Ласки Кэтрин

Наследник

Наследник

Общая карта[1]

Карта Северных царств[2]

Пролог

«Это настоящий наследник!» — восхищенно ахнул кто-то в группе молодых воинов. Все завороженно наблюдали, как Нирок, единственный сын великого Клудда, камнем падает с высоты. Не долетев совсем чуть-чуть до земли, Нирок подхватил клювом обугленную ветку и, не испачкав ни единого перышка, мощным взмахом крыльев взмыл вверх. Все было выполнено безукоризненно и с огромным изяществом.

Стремительный нырок вниз во время первого полета всегда бывает крайне труден и опасен, но сын Клудда выполнил его безупречно. Вот он описал великолепную восьмерку над двумя высокими горными пиками, образовывавшими рога Филиновых ворот. Затем последовал виртуозный спиральный спуск с точным приземлением на узкий каменный выступ, где сидели старейшины.

Даже опытных сов поразил рискованный угол, под которым снижался молодой Нирок.

Затем, на глазах у матери и ее верных лейтенантов, наследник поднял правое крыло и пронзительно завизжал: «Да здравствует Клудд! Да здравствует верховный главнокомандующий Титонического Союза Чистых! Да здравствует Ее Чистейшество Нира, мать-генеральша, возлюбленная подруга и соратница великого Клудда!»

Безупречный сын

— Великолепно! — воскликнула старая сова.

— Просто не верится, что он всего пару ночей, как научился летать! — прошептала вторая сипуха.

— Мать-генеральша, вы должны гордиться своим сыном. Ни одна чистая сипуха не сравниться с Нироком! Очень скоро он сможет служить в элитном подразделении вооруженных сил Титонического Союза.

— Да, — тихо ответила Нира. Она почти выдохнула это слово. Наследник оправдал самые смелые ожидания матери. Какие жестокие потери она понесла за последнее время! Подлые войска Ночных Стражей разгромили армию Чистых, убили ее великого супруга. Правда, через две ночи после гибели Клудда Нира была вознаграждена за свои страдания, когда на свет появился Нирок, дитя их союза.

Птенец появился на свет в Великую ночь лунного затмения, когда тень земли скрывает лик луны. Точно в такую же ночь родилась она сама, его мать Нира. Она очень рано рассказала сыну о том, что сова, рожденная в ночь лунного затмения, получает великое могущество.

Нирок отлично запомнил эти слова. В ту ночь Нира приблизила к нему свое большое белоснежное лицо, невероятно крупное даже для сипухи. Тогда оно показалось Нироку огромным, как сама луна. На какой-то миг он даже подумал, будто это луна упала с небес, чтобы поговорить с ним.

Нирок отлично помнил первые слова, с которыми обратилась к нему мать, хотя в тот час и не был способен понять их до конца:

— Я назову тебя Нироком, мой наследник. — Затем мать кивнула на закопченные металлические когти, висевшие на стене их дупла. — Скоро ты вырастешь, и эти когти станут тебе впору. Знай, что это священная реликвия Чистых. Ты рожден, чтобы носить их в бою. Посмотри на них хорошенько, мой птенчик.

С тех пор каждую ночь, когда мать рассказывала Нироку о великих подвигах отца, малыш не сводил глаз с огромных боевых когтей. Ему казалось, будто их свирепый блеск затмевает сияние полной луны. И каждую ночь Нира заканчивала свои истории такими словами: «Ты прославишь эти когти, мой наследник. Ты вырастешь таким же сильным и неукротимым, как твой великий отец».

С каждым днем становилось ясно, что будущий наследник обещает превзойти самые смелые материнские мечтания. Некоторые прямо говорили, что со временем он затмит самого Клудда.

Титонический Союз переживал тяжкие времена, от былой армии остались одни воспоминания. Поражение в битве с Ночными Стражами было сокрушительным, унизительным, полным и беспощадным. Так думали не только в Титоническом Союзе, так считали во всем совином мире.

Но молодой наследник по имени Нирок был надеждой, величайшей надеждой Чистых. Могущество, сила, мастерство, отвага и совершенство этого вчерашнего птенца должны были вдохнуть новые силы в Титонический Союз, воскресить и упрочить его потускневшую славу.

Молодые совы, недавно завербованные в Союз, с тревогой и завистью следили за невероятным полетом Нирока. Им было слегка не по себе. Как они смогут жить и сражаться в блеске такой невыносимой славы? Они бы возмутились, если бы, конечно, могли позволить себе столь опасные чувства. Но поскольку об этом нельзя было даже помыслить, вместе с другими совами юнцы громко щелкали клювами, и вскоре их аплодисменты переросли в истеричную овацию. Что и говорить, Нирок был поистине безупречен!

— У него движения Глаукса! У него полет Глаукса! Великий Глаукс в сверкающей Глауморе, что за стальная хватка! Без сомнения, этому юнцу суждено великое будущее! — прокричал старый лейтенант Жуткоклюв.

Кто-кто, а уж Жуткоклюв знал толк в огненном оружии. Они со Зверобоем были одними из немногих оставшихся в живых воинов, которым пришлось встретиться с Жар-бригадой Ночных Стражей в открытом бою.

Чистые не привыкли обращаться с огненным оружием. Им приходилось заставлять себя учиться этой опасной тактике. Зато воины Га'Хуула были мастерами в обращении с огнем. Они не только ковали оружие и разные инструменты и использовали огонь для освещения своего Великого Древа, у них был даже специальный отряд угленосов, которые, не боясь лесных пожаров, спускались в самое их пекло за горящими углями. И никто не умел обращаться с огненным оружием лучше, чем Ночной Страж по имени Сорен — родной брат и убийца Клудда.

Разумеется, все разговоры о Великом Древе в Титоническом Союзе были строго-настрого запрещены. Под страхом самого жестокого наказания Чистым совам запрещалось упоминать о Ночных Стражах и легендах Великого Древа. Любые разговоры об этом были «под скрытнем» — так называли запрет на совином языке.

Со смешанным чувством Нира следила за воздушным выступлением своего сына. Теперь она не сомневалась в том, что он вырастет настоящим избавителем и отомстит Сорену за смерть своего отца. Разве она не твердит ему об этом с самого рождения?

«Мне остается лишь пожелать, чтобы желудок моего сына всегда следовал за его разумом».

В полумраке, когда последние серые клочья тьмы растворялись в бледно-розовой дымке рассвета, а совы заканчивали свои ночные дела и готовились отойти ко сну, мамочка рассказывала своему птенчику о его великом отце Клудде, павшем от свирепых когтей своего родного брата Сорена.

Это был их ритуал, своего рода молитва, которую они произносили вместе, ибо Нирок давным-давно выучил наизусть каждое слово материнского рассказа.

Как известно, жизнь каждой совы состоит из церемоний, отмечающих все важные события ее жизни, от появления на свет до смерти и Последней церемонии. Подобно всем совам, Нирок последовательно проходил через череду своих первых ритуалов. За церемонией Первого мяса, отмечающей ночь, когда молодой совенок впервые берет в клюв кусочек посущественней жуков и червей, последовала церемония Мяса на Шкурке, когда Нирок отведал настоящую, только что убитую дичь. Затем состоялась церемония Первой Косточки, после чего пришло время торжества Первой погадки.

Отлично работавший желудок птенца спрессовал шерсть и кости съеденной дичи в аккуратный шарик, который Нирок отрыгнул через клюв. Из-за этого чистого способа очищения организма от остатков переработанной пищи совы считают себя самыми благородными представителями птичьего царства, а прочих птиц презрительно именуют «мокрогузками».

Как вы уже, наверное, догадались, в ночь, с которой мы начинаем наш рассказ, состоялась церемония Первого Полета, которую Нирок выдержал с настоящим триумфом. Впереди его ждала волнующая церемония Первой Дичи, за которой следовал самый таинственный ритуал, который Чистые называли Особой церемонией или непонятным словом ТРОЗ.

Воздух гремел от криков «Превосходно! Великолепно! Восхитительно!».

— В жизни не видел лучшего Первого Полета! — проухал один из стариков. — Все молодые совы должны брать пример с нашего наследника!

Молодые совы еще сильнее приуныли, но не посмели подать виду. И только один из них, маленькая пепельная сова, ничуть не унывала, испытывая совершенно противоположные чувства! Совенок весь распушился и выглядел таким счастливым, словно сам кружил в воздухе. Его звали Пыльнобровка. В жесткой иерархии общества Чистых пепельные совы занимали одну из самых последних веток.

Несмотря на то, что Титонический Союз провозглашал себя объединением самых чистых сов во всем совином мире, вскоре после вступления в это великое общество новички с удивлением узнавали, что хотя все сипухи чисты, некоторые из них, оказывается, чище прочих.

Из всех многочисленных амбарных сов самыми чистыми считались сипухи Тито Альба, счастливые обладатели белоснежных лицевых дисков сердечком. Именно к ним принадлежали погибший Клудд, Нира с Нироком, Жуткоклюв и Зверобой. Чуть ниже располагались масковые сипухи, у которых лицевые диски хоть и имели благородную сердцевидную форму, но не отличались благородной кипенной белизной. Затем шли травяные совы: их лицевые диски были еще темнее. Последние ветки иерархического дерева занимали пепельные совы, к которым принадлежал Пыльнобровка, а ниже всех стояли малые пепельные совы.

Как и у остальных пепельных сов, крылья Пыльнобровки были словно слегка припорошены золой, и только несколько белых крапинок выделялись на фоне темных верхних перьев. Лицевой диск Пыльнобровки тоже был далеко от совершенства: вместо идеальной сердцевидной формы он был слегка сплюснут.

Что и говорить, Пыльнобровке очень не повезло с происхождением. До появления на свет Нирока он считал себя самым несчастным созданием во всем подлунном мире. Он не собирался вступать в Титонический Союз, но разве кто-нибудь спрашивал его об этом? Так решил его отец. После страшного пожара в Серебристой Мгле, в котором погибла большая часть их семьи, отец Пыльнобровки слегка повредился в рассудке и решил, что только принадлежность к великим и таинственным Чистым может спасти сына от превратностей судьбы. Сам он погиб в первой ничтожной пограничной схватке с Ночными Стражами.

Вскоре после смерти отца Пыльнобровка начал понимать, сколь печальна судьба пепельной совы среди Чистых сипух. Его формальная принадлежность к этому виду не имела никакого значения.

У него не было отца, который мог бы его защитить, по рождению он стоял ниже благородных сипух, а потому вынужден был выполнять самую грязную работу. У него даже отняли настоящее имя, и совенок забыл его, хотя понимал, что этого нельзя было делать.

Чистые назвали его Пыльнобровкой. Все пепельные совы носили такие же обидные имена, обычно их называли не иначе как Грязнокрылками, Темнушками или Пепельницами. Незадолго до Первого Полета Нирока малую пепельную сову по имени Копчушка заточили в тюрьму, обвинив в позорной трусости перед лицом врага. Что и говорить, его положение было незавидным. Пыльнобровка мог тысячу раз вздыхать про себя, повторяя «это же несправедливо», да что толку?

Но с появлением на свет наследника все переменилось. Пыльнобровка до сих пор не мог поверить своему счастью. Его пригласили присутствовать при рождении наследника!

В тот самый миг, когда земля прошла между луной и солнцем, какая-то непонятная сила вдруг перенесла Пыльнобровку на новую, более благородную орбиту в солнечной системе под названием Титонический Союз Чистых.

Судьба его разительным образом переменилась. С тех пор его приглашали на все церемонии молодого наследника. Разумеется, Пыльнобровка с Нироком очень скоро стали самыми лучшими друзьями.

Вот почему, когда молодые совы с завистью следили за безупречным полетом Нирока и думали только о том, что им нужно сделать, чтобы показать себя еще более бесстрашными и достойными членами Титонического Союза, Пыльнобровка искренне наслаждался триумфом своего друга.

Он знал, что никогда не сможет проявить себя подобным образом. Пепельной сове нельзя было и мечтать о том, чтобы вступить в ряды элитного подразделения разведчиков, носившего гордое имя Огненные Когти! Пыльнобровке никогда не получить боевые когти, выкованные настоящим кузнецом. Ну и пусть. Все это было неважно.

Пыльнобровка был лучшим другом Нирока, будущего предводителя Чистых и наследника самого грозного титула во всем совином мире — титула Верховного Тито.

Строгий выговор

— Что? — взвизгнула Нира.

«Ой-ой-ой!» — подумал про себя Нирок.

— Да как ты смеешь спрашивать, почему я заточила в тюрьму эту малую пепельную дрянь?

— Простите, мать-генеральша… я просто подумал…

— Ты не подумал. Если я называю кого-то трусом, значит — он трус. Что же касается этого Копчушки, он и есть настоящий трус. Кроме того, он нарушил скрытень.

— Ты хочешь сказать, что он говорил о Великом Древе Га'Хуула?

При этих словах Нира дернулась, как от боли.

— Да, — прошипела она.

— Но это ужасно, мама!

Нирок прекрасно знал, что всякое упоминание о Великом Древе, за исключением оскорбительных замечаний и проклятий, было строго-настрого запрещено. Мать с самого младенчества вколотила это правило ему в голову. Поэтому стоило молодому Нироку услышать «Га'Хуул», как его ушные щели моментально закрывались.

Эта размолвка случилась через несколько минут после того, как Нирок закончил свой безупречный Первый Полет, и они с матерью остались наедине в своей каменной пещерке на вершине высокого утеса. Разумеется, ему не надо было спрашивать об этом. Разве ему не известно, что мама ненавидит любые расспросы?

Нироку было всего два месяца от роду, но он уже отлично знал, что настроения матери непредсказуемы. Только что он купался в лучах ее материнской гордости, и вот уже она обжигает его своим гневом.

Пыльнобровка много раз твердил другу: «Это потому, что она очень тебя любит. И еще ей больно вспоминать о твоем отце. Неужели ты не понимаешь? Она возлагает на тебя огромные ожидания, хотя, конечно… порой делает это слишком напористо».

— Что значит «напористо»? — спросил однажды Нирок. Пыльнобровка был старше его и уже очень много знал, поэтому Нирок любил его расспрашивать.

— Это значит, она перегибает ветку, делает все с большим жаром. Она очень гордится тобой, Нирок. Честное слово, это так.

Пыльнобровка всегда умел найти слова, чтобы успокоить друга. Нирок просто не представлял, как бы он без него обходился. Честно говоря, наследник был очень одинок, потому что молодые сипухи, завербованные в Титонический Союз, недолюбливали и избегали его.

Нирок чувствовал, что он их раздражает, но старался не обращать на это внимания. Какое ему дело до чужого отношения, он просто хотел стать самым лучшим, только и всего! Таким же, как его отец.

Клудд погиб до рождения сына, однако мать так часто рассказывала ему о подвигах отца, что Нироку казалось, будто он всю жизнь его знал. У Нирока была одна мечта и цель в жизни — стать таким же великим вождем, каким был Клудд. Он видел в этом свое предназначение, хотя не совсем понимал, что означает это странное слово.

Для своего юного возраста Нирок умел очень много. Он не только лучше других летал, но и был настоящим специалистом еще в одном важном деле: он умел виртуозно выбрасывать из головы неприятные мысли. Это качество тоже могло бы сделать наследника Клудда примером для подражания всех юных сов в немногочисленном, но постепенно растущем Титоническом Союзе, призванном возродить былую славу Чистых.

Неудивительно, что Нирок снова прибег к своему дару и быстро забыл о гневе Ниры, погрузившись в воспоминания о своем недавнем триумфе.

Его мать была крайне суровым и жестким летным инструктором, но сейчас Нирок был благодарен ей за это. Он тихонько заухал, вспомнив один из своих первых уроков.

После знаменитой битвы с Ночными Стражами в каньонах не осталось главного условия Первого Полета — деревьев. Молодые совы, даже появившиеся на свет в пустыне, учатся летать, прыгая с ветки на ветку. Но после того сражения от и без того редких деревьев в каньонах торчали только обугленные пеньки. Поэтому, учась летать, Нироку приходилось перепархивать не с ветки на ветку, а с камня на камень, или с одного скалистого выступа на другой.

Это оказалось не совсем просто. Хотя уже на следующий день с начала обучения он прекрасно освоил короткие перелеты между скалами. Но мама постоянно требовала, чтобы Нирок летал быстрее, и сурово критиковала сына, называя его повороты неуклюжими и похожими на «полет пьяного голубя».

Нирок рассмеялся, припомнив эти слова. Он и сам был не прочь летать быстрее, но на больших скоростях его полет становился очень шумным. Мягкое опахало из мелких пушинок позволяло совам бесшумно летать только на относительно малой скорости, однако мама продолжала требовать, чтобы Нирок летал и тихо, и стремительно.

Сама Нира летала ужасно шумно, но пребывала в счастливом неведении относительно своих реальных возможностей. Нирок всегда издалека узнавал о ее приближении, поскольку мать хлопала крыльями, как утка. Но сам он не желал так летать. Постепенно наследник все-таки выучился летать тихо и быстро. Во время его Первого Полета старейшины сразу это заметили, и их похвалам не было конца.

— Он быстр, как орел, — говорили старшие воины, — и бесшумен как сова! Это просто великолепно! Ему нет равных, скоро наш наследник превзойдет талантами отца. С таким предводителем мы сумеем восстановить свою империю!

Нира, слышавшая эту похвалу, просто расцвела от гордости. Особенно ей понравилось последнее замечание относительно империи. Не считая необученных новобранцев, в войске Чистых насчитывалось от силы двадцать сов — это было все, что осталось от огромной армии после кошмарного поражения в сражении с Ночными Стражами и их приспешниками.

Прошлые победы Чистых были грандиозны. Они разгромили Сант-Эголиус, где хранился гигантский запас крупинок, с помощью которых можно было подчинять разум и желудки других сов. Правда, во время последней битвы с Ночными Стражами величайшие в мире запасы крупинок утратили свою силу в огне пожара…

Строго отчитав Нирока, Нира вылетела размять крылья, но позже вернулась в пещеру. Она уже успела забыть о дерзких вопросах сына и с удовольствием пересказывала ему то, что сказали старейшины о его Первом Полете.

— Они просто не могут поверить, что молодой птенец может быть столь стремителен и бесшумен в полете. Ты — само совершенство, ни один из новобранцев не может сравниться с тобой, мой сын.

— Правда? — прошептал Нирок.

— Да, мой сын. Ты должен гордиться собой.

Нирок на мгновение задумался. Потом кивнул и ответил:

— Если я достоин тебя и отца, то мне есть чем гордиться.

Это был превосходный ответ. Нира распушила перья и просияла.

«Интересно, все мамы маленьких совят ведут себя так, как моя мама? — подумал про себя Нирок. — Может, и не все. Но ведь и не всем совятам предназначено стать Верховными Тито!»

— Но запомни мои слова, сынок, — продолжала Нира. — Ты должен в точности исполнять все, что я тебе скажу, потому что приближается время твоей Особой церемонии. Скоро придет пора твоего ТРОЗа.

Нирок не понимал, что означает это слово. Ему почему-то казалось, что оно имеет какое-то отношение к пленнику Копчушке, хотя после недавней выволочки не решался больше заговаривать о малой пепельной сове.

— Мама, а что такое Особая церемония? И почему она называется «ТРОЗ»?

— Я отвечу на твой вопрос, когда сочту, что ты готов выслушать ответ, — отчеканила Нира. — Пока ты должен знать только то, что после нее ты станешь полноправным офицером армии Чистых. Ах, дитя мое, твой отец так гордился бы тобой! — Она вздохнула. — Но сначала мы должны провести Последнюю церемонию твоего отца.

— А когда это будет?

— После того, как Жуткоклюв и Зверобой найдут одинокого кузнеца.

— Зачем нам кузнец? Чтобы развести огонь? — торопливо спросил Нирок.

— Да, дорогой. От твоего отца остались одни лишь кости, которые мы должны предать огню во время Последней церемонии. Все великие вожди удостаиваются погребального костра. Мы называем такую церемонию Клеймением.

Нирок почувствовал в желудке странную дрожь. Чистые не умели разводить огонь и полностью зависели от молний и одиноких кузнецов. Кузнецы умели не только разводить огонь, но и управлять им, а еще они раздували такой жар, в котором можно было ковать боевые когти.

Страна, в которой родился Нирок, была выжжена и обезображена огнем дотла, но почему-то мысль о совах, умеющих разводить пламя, странно волновала его. Нирок уже знал, что отвратительные Ночные Стражи умеют превращать огонь в боевое оружие.

Сам он никогда не видел живого огня, зато с детства был знаком с видом пепелища.

Нирок страстно хотел собственными глазами увидеть пламя, но еще сильнее он мечтал хоть одним глазком взглянуть на дерево, настоящее живое дерево, а не на обугленный ствол.

Он слышал разговоры о лиственных деревьях и о глубоких дуплах, выстланных мягким мхом. После Пожара в каньонах не осталось и следов мха. Пыльнобровка не раз пытался рассказать Нироку, как выглядит этот мох, какой он мягкий и зеленый, но разве словами это опишешь? И еще говорили, что существует какой-то особо мягкий сорт мха под названием «кроличьи ушки»… Но Нирок даже не представлял, что такое зеленый цвет!

В жизни было столько всего, чего он не знал — зеленый цвет, огонь, шелест листвы, мягкость мха и смысл непонятного слова «предназначение».

Клеймение

Двадцать сов спустились в тесный каньон. Впереди летела Нира с Нироком, сразу за ними следовал Жуткоклюв.

Пыльнобровка, как всегда, летел рядом с другом. Снова, в который раз, он ломал голову над причиной своего возвышения. Вместе с командирами главных элитных подразделений ему позволили принять участие в торжественном ритуале Клеймения, последней церемонии, которой удостаиваются павшие в бою военачальники.

«Разумеется, только те из них, чьи тела сохранились для погребения, — подумал про себя Пыльнобровка. — Слишком часто первыми добираются до мертвецов стервятники, а тела воинов, смертельно раненных над морем Хуулмере, навеки пожирает пучина».

Но Клудду в этом смысле повезло: он погиб во время битвы в пещере. Его тело, от которого теперь остались одни лишь кости, день и ночь охраняла стража, дожидаясь, пока посланцы принесут огонь, необходимый для проведения священной церемонии Клеймения.

Нирок никогда раньше не бывал в этой пещере и был ужасно взволнован. Сегодня он впервые увидел кости своего отца — великого Клудда, за крыльями которого он поклялся следовать; величайшего предводителя Титонического Союза, чьи отвага и боевая ярость вселяли ужас в желудки врагов. Его отец погиб от когтей своего брата Сорена во время кровавой битвы Огня и Льда.

Нирок очень волновался, видимо, поэтому Нира и разрешила Пыльнобровке лететь с ним рядом. Даже когда процессия влетела под своды мрачной пещеры, и тьма готова была поглотить их, Нира проследила за тем, чтобы Пыльнобровка оставался подле наследника.

«Как изменилась моя жизнь! — в который раз подумал про себя Пыльнобровка. Я так привык быть совой, с которой не считаются, и вот теперь лечу среди самых важных Тито!»

Они направились в заднюю часть пещеры и расселись на широком карнизе. Внизу, на каменном полу, были разложены какие-то белые палочки, а возле стены стояла металлическая маска.

Мама рассказывала Нироку, что его отец всегда носил эту маску, чтобы скрыть свой изуродованный в битвах лицевой диск. Еще мама говорила, что из-за маски отца часто называли Металлический Клюв. Это была одна из первых сказок, которые она рассказала ему на ночь…

Мама часто рассказывала Нироку о храбрости и подвигах его отца, о том, каким он был смелым и неукротимым бойцом. Нирок любил слушать эти истории, но эта ему не нравилась. Он ее боялся. Ему не нравилось, что никто никогда не видел лица его отца.

— Значит, мой отец всегда разговаривал через свой металлический клюв? — спросил он однажды.

— Разумеется, как же иначе? Этот клюв придавал его голосу восхитительную глубину, — отвечала мать. — Такой глубокий резонанс…

Нирок не знал, что такое резонанс, но спрашивать не решился.

Мама вытянула крыло и похлопала Нирока по плечу.

— Лети за мной, Нирок, — приказала она. — Мы должны поклювиться останкам твоего отца.

— Как это — «поклювиться»? — не понял Нирок.

— Отдать последний долг, склонить клюв над его прахом.

— Попрощаться? — уточнил Нирок.

— Да! — рявкнула мать. — Прекрати задавать вопросы!

«Глаукс, она опять разозлилась, — робко подумал Нирок. — Пожалуй, мне лучше заткнуться».

Но он должен был задать еще один вопросик, самый последний…

— Мам, а можно Пыльнобровка полетит со мной?

— Разумеется, дитя мое. Пыльнобровка тоже может полететь.

Пыльнобровка изумленно мигнул. «А вот это уже настоящее чудо!» — подумал он, гордо распушив грудку.

— Спасибо, мама, — вежливо поблагодарил Нирок, благоразумно проглотив вопрос: «А чему мы должны будем поклювиться?»

И очень скоро увидел ответ на него. Белые, похожие на палки, штуки, валявшиеся на полу пещеры, оказались костями отца. Над ними стояла огромная лохматая масковая сипуха. На полу возле ее лап Нирок увидел небольшое металлическое ведерко. Пыльнобровка рассказывал ему, что в таких ведерках кузнецы переносят горящие угли.

Нирок с любопытством заглянул в ведерко и увидел внутри ослепительно оранжевое свечение. Незнакомая дрожь сотрясла его желудок. В следующий миг кто-то больно клюнул его в спину, и Нирок услышал над самым ухом свирепый голос Ниры:

— Внимательнее! Перед тобой кости твоего отца! — Помолчав, она добавила: — Видишь ту, большую, кость, что лежит посередине кучи?

— Да, — тихо ответил Нирок.

— Видишь, она расколота надвое?

— Да, — снова повторил он.

— Это позвоночник. Сорен, ужасный брат твоего отца, нанес такой страшный удар, что спина Клудда сломалась пополам. Я хочу, чтобы ты запомнил это, мой сын. Никогда не забывай об этом.

— Да, мама.

— Обещай! — с неожиданной яростью потребовала Нира.

— Обещаю, мама. Я никогда об этом не забуду.

Пыльнобровка знал, что такое кости. Он знал, что такое смерть и как совы погибают в бою. Но сейчас он думал не о смерти, а о том, почему ему разрешили присутствовать на священной церемонии. Эта честь выходила за пределы той странной благосклонности, которую Нира оказывала ему со дня появления на свет Нирока.

Пыльнобровка отлично помнил, как Нира обвинила его и всех пепельных сов в позорном поражении Чистых. Одна малая пепельная сова до сих пор томилась в тюрьме по обвинению в измене и трусости. Можно подумать, что огромная армия Чистых была разгромлена исключительно по вине пепельных сов! На самом деле этот вид сов занимал такое низкое положение, что им вообще не поручали ничего сколько-нибудь важного. Просто Нире нужно было кого-то обвинить в поражении, вот она и нашла, на ком сорвать свою ярость…

Но уже через два дня после битвы, когда Нирок появился на свет, Нира вдруг пригласила Пыльнобровку в свою пещеру в расщелине скалы, и попросила посторожить птенца, пока она слетает на охоту. Это была высочайшая честь, тем более для презренной пепельной совы.

Пыльнобровка полюбил Нирока с первого взгляда. Именно с этого дня началась их дружба, которую Нира всячески поощряла.

Пыльнобровка настолько сблизился с наследником, что однажды открыл ему свою самую большую тайну. Он признался, что ненавидит имя, которое дали ему Чистые, и что когда-то его звали по-другому. Ему казалось, что раньше у него было какое-то более благозвучное имя… например, Эдгар или Филипп.

Нирок тогда серьезно выслушал его и вдруг спросил, каким именем ему хотелось бы называться. Никто никогда не задавал Пыльнобровке подобного вопроса. Он задумался на минуту, а потом сказал: «Филипп. Да — Филипп».

С тех пор, когда они оставались одни, Нирок называл Пыльнобровку Филиппом. Это была единственная трещинка в безупречном облике Нирока, но Пыльнобровка еще сильнее полюбил своего друга за этот изъян. Он чувствовал, что ему оказана настоящая честь, которая не имела ничего общего с непонятной благосклонностью Ниры.

Пыльнобровка не раз предупреждал Нирока, что тот подвергает себя опасности, нарушая закон. Но Нирок только пожимал плечами и просил его не беспокоиться. «Я буду называть тебя Филиппом и заглажу этот проступок особыми успехами в чем-нибудь другом», — говорил он. Пыльнобровка не сомневался в том, что Нирок сдержит свое обещание.

И вот теперь Пыльнобровка стоял рядом с Нироком и смотрел на кости совы, которую когда-то звали Клуддом, Верховным Тито. Он видел, что несмотря на замечание матери, Нирок то и дело украдкой поглядывает на кузнеца и ведерко с углями. Казалось, огонь интересует наследника куда сильнее, чем прах его отца. Пыльнобровка мысленно усмехнулся: «Может быть, Нирок менее безупречен, чем я думаю?»

Пыльнобровка никогда не видел, чтобы Нирок проявлял такое непослушание, как сегодня. К счастью, Нира ничего не замечала. Она не сводила глаз с костей.

— Пришло время отдать последние почести нашему предводителю, Верховному Тито Клудду, который погиб в бою, как подобает настоящему солдату… — начал Жуткоклюв.

Нира знаком велела Нироку отойти к стене пещеры. Жуткоклюв продолжал свою речь, а в этом время кузнец по имени Гвиндор приблизился к кучке костей и торжественно бросил на них сверху охапку сухого хвороста. Затем вытащил из ведерка уголь и возложил его на хворост. В тот же миг над костями вспыхнуло яркое пламя. Тьма пещеры озарилась трепещущим светом, тени заметались по стенам.

Нирок моргнул. Никогда в жизни он не видел таких теней. Они были огромные. Они колыхались и танцевали на стенах пещеры какой-то странный танец. Неожиданная мысль молнией пронеслась в его:

«Свет рождает тени! Смотри на огонь! Смотри на огонь! — Он перевел глаза на пламя. Желудок его задрожал. — Я пришел сюда, чтобы увидеть, как кости моего отца превращаются в пламя. Но увидел нечто иное!»

Нирок видел перед собой незнакомую страну. По ней бродили неведомые четырехлапые существа с глазами странного цвета. Костер разгорелся, но сквозь громкий треск и шипение огня до Нирока доносилось низкое угрожающее рычание чудесных зверей. В воздухе над странными существами проплывали серые клубящиеся тени.

А потом Нирок увидел что-то еще. Желудок у него вздрогнул и рухнул в когти. Наследник впился глазами в пламя. Сначала ему показалось, будто он видит язык огня. Оранжевый, с синей сердцевиной цвета ясного летнего дня. Но по мере того как Нирок продолжал смотреть, он разглядел вокруг голубого лепестка ободок какого-то другого цвета… Точно такого же, как глаза странных животных.

«Может быть, это и есть зеленый цвет?» Значит, это листья? Может быть, именно об этом цвете пытался рассказать ему Пыльнобровка, когда говорил о деревьях?

Нирок инстинктивно подался вперед, поближе к огню. Какая-то неведомая сила притягивала его, словно хотела втащить в самый центр погребального костра.

Нира пела старинную погребальную песнь, которую всегда поют на тризне по погибшему воину, и все воины смотрели на нее — все, кроме кузнеца Гвиндора. Он не сводил глаз с Нирока.

Молодой наследник что-то увидел, в этом не было сомнений! Старый кузнец понял это по немигающему взгляду Нирока, неподвижно устремленному в пылающий огонь костра.

Гвиндор всмотрелся в отражение пламени в черных глазах Нирока, и у него похолодело в желудке. Ему показалось, будто в глазах юнца он увидел отражение Угля Хуула…

Как и все кузнецы, Гвиндор знал, что огонь живой и что устройство его не слишком отличается от устройства совы. Есть у огня и сердце, и, разумеется, желудок. Лишь немногие совы обладают даром заглянуть в душу огня и увидеть этот желудок.

Не только Гвиндор, но даже Бубо, знаменитый кузнец Великого Древа, и тот не видел души огня. Говорят, из всех живущих сов таким даром обладал лишь старый Орф, кузнец из Северных царств, с острова Черной Гагары, который ковал лучшие боевые когти во всем совином мире.

Даже в давние времена на свете было всего несколько сов, умевших видеть желудок огня. Но никто из них не сумел отыскать легендарный Уголь Хуула.

Много легенд сложено об этом Угле, много сказаний сказывают о страшных силах, которые таятся в его глубокой синеве. Говорят, синева его похожа на цвет самых горячих углей, которые так ценят кузнецы. Но Уголь Хуула был не просто горячим угольком, совсем не просто…

Гвиндор никогда еще не видел, чтобы сова так пристально смотрела в огонь, как этот юнец. Глаукс, да он же совсем птенец! Что он там увидел? Кузнец покачал головой. Не зря он не хотел лететь в каньоны, ох, не зря! Он не желал иметь ничего общего с Чистыми.

После последней битвы Гвиндор решил держаться подальше от этих безумных сов с их завиральными идеями о какой-то особой чистоте сипух. Кстати, о чистоте… Почему эта пепельная сова стоит так близко к наследнику великого Клудда? Это противоречит всем обычаям Чистых!

Почему же Гвиндор все-таки отправился сюда из самого царства Амбалы? Он отлично помнил ту ночь, когда принял решение лететь. Рано вечером к нему прилетела странная пятнистая сова по имени Мгла, которая жила с орлами. Поговаривали, будто бы под именем Мглы на самом деле скрывается легендарная Гортензия, героиня Амбалы, которая когда-то была лазутчицей в каньоне Сант-Эголиус.

Героические подвиги Гортензии давным-давно вошли в историю и предания Амбалы; с тех пор там всех сов называли Гортензиями, независимо, будь то самец или самка. Гвиндор не знал, правдивы ли слухи по поводу Мглы. Он просто любил поболтать с ней, когда она прилетала. Мгла была совсем старой, и так выцвела с годами, что стала еще больше напоминать туман, чем живую сову.

Гвиндор давно заметил, что после встречи с Мглой ему снятся странные сны, которые он плохо помнил после пробуждения…

То же случилось и в ту ночь. Накануне Жуткоклюв и Зверобой, два лейтенанта Ниры, просили его прилететь на церемонию Клеймения в каньоны. Гвиндор поначалу отказался, как отказались и другие кузнецы, к которым обращались посланцы. Но в ночь после визиты Мглы он вдруг проснулся от странного сна и решил — без всякой видимой причины — что должен лететь и оказать Чистым эту небольшую услугу, хотя терпеть не мог ни Ниру, ни ее приспешников. Стершийся из памяти сон каким-то непонятным образом поселился у него в желудке и гнал в дорогу.

И вот теперь, глядя на молодого совенка, не сводившего немигающих глаз с сердца огня, Гвиндор снова подумал о том, что же призвало его сюда. Да-да, он был призван. Он с самого начала чувствовал, что его влечет какое-то важное дело, не имеющее ничего общего с церемонией Клеймения.

«И дело совсем не в мертвых костях!» — внезапно понял Гвиндор.

Он снова взглянул на Нирока, на его огромное белое лицо, столь напоминавшее лицо его матери, лунным диском светившееся в оранжевом сумраке пещеры.

«Все дело в нем. Но что я должен делать?»

«Время подскажет, — услышал Гвиндор голос из своего полузабытого сна. — Время подскажет».

Первая добыча

Нирок не мог забыть огонь. Никогда в жизни он не видел ничего подобного. Ему казалось, будто пламя хотело рассказать ему какую-то историю, но он не понял, какую. Что это была за страна? Что за странные существа? И какого цвета была сердцевина огня? Неужели, в самом деле, зеленого?

Но всё это были мелкие вопросы. Нирок же чувствовал, что самое главное заключалось совсем в другом. Он увидел в огне что-то еще, правда, так и не успел рассмотреть хорошенько… Это «что-то» пугало его. Наводило ужас. Нирок чувствовал, что оно как-то связано с убийцей отца, ужасным Сореном.

— Нирок! — вывел его из задумчивости пронзительный крик матери. — Будь внимательнее! Что с тобой происходит в последнее время? Ты стал рассеянным, как чайка. Я тебя не узнаю, сын. Совершенно не узнаю. Если ты не можешь выследить бурундука, то как ты собираешься охотиться на мышей, которые куда меньше размером? Или Всещедрый Глаукс напрасно подарил тебе слух?

И Нира склонила голову сначала в одну сторону, потом в другую, демонстрируя сыну, как нужно слушать дичь.

— Ты права, мать-генеральша, — виновато ответил Нирок. — Я отвлекся. Прости меня.

Он приносил свои извинения именно таким тоном, которого ждала его мать. Он давно научился демонстрировать полную покорность.

— Знаешь, я до сих пор не могу успокоиться после церемонии погребения отца.

Тут он три раза моргнул. Материнские слова снова зазвучали у него в голове.

«Скоро ты вырастешь, и отцовские когти станут тебе впору. Знай, что это священная реликвия Чистых. Ты единственный, кто достоин носить их в бою. Посмотри на них хорошенько, мой наследник!»

Нирок затаил дыхание. Он представил, как боевые когти отца вонзаются в плоть врага. Сегодня — сейчас! — пришло время его первой битвы, церемонии Первой Добычи!

Нирок повертел головой, как только что сделала его мать, наводя слух. Через несколько секунд он различил внизу тихий шорох, доносившийся с подветренной стороны. Ага, левое ухо получило сигнал чуть раньше правого! Нирок изогнул хвост и полетел в ту сторону, откуда доносился шорох.

Это был бурундук, теперь он точно знал это. Нирок услышал топот бурундучьих лапок, а потом быстрое дыхание зверька, которое на этот раз почти одновременно достигло обоих его ушей. Нет, разница, пожалуй, все-таки была — на долю секунды.

Еще через три секунды Нирок смертоносной спиралью начал спускаться вниз. Всё это время он продолжал ощущать безмолвную связь со своей добычей. Даже когда земля стремительно ринулась навстречу, Нирок ни на миг не отвел глаз от полосатой спинки бурундука.

Зверек до самого последнего момента не замечал опасности. Только когда острые когти Нирока впились в его пушистые бока, он еле слышно взвизгнул, но скорее от изумления, чем от боли. Бурундук был совсем маленький, непонятно даже, откуда в нем взялось столько крови?

Нирок услышал над головой радостные крики. Он и не знал, что на его церемонии Первой Добычи присутствуют другие совы. Жуткоклюв, Зверобой, Пыльнобровка и даже кузнец Гвиндор кружились над ним и громко прославляли нового охотника.

— Ура! Ура! Ты добыл свою первую дичь! — разносились в ночной тиши гулкие крики сов. А потом Нира взяла убитого бурундука и выдавила его кровь на голову Нироку…

Когда они вернулись в свою скальную пещеру, белое лицо Нирока стало красным от крови. Его слегка подташнивало, и его желудок как-то странно сжимался. Засохшая кровь липкой маской стягивала его лицевые перья.

Этой же ночью на каменном выступе Филиновых ворот состоялся большой праздник в честь нового охотника.

Нира беседовала с кузнецом Гвиндором, когда вдруг заметила Нирока, который одиноко сидел на краю каменного выступа, глубоко погруженный в свои мысли. Она подлетела к сыну и слегка шлепнула его крылом. Совы его возраста весело кружили в теплых воздушных потоках между рогами Филина, но ни один из них почему-то не пригласил Нирока в свой круг.

— Не будь букой, сынок, — упрекнула сына Нира. — Сегодня твой праздник. Почему ты не выглядишь счастливым? О чем ты все время думаешь?

Нирок слегка замешкался и приказал себе подумать о чем-нибудь другом, чтобы не признаваться маме в том, что у него на уме. Он понимал, что это все очень похоже на ложь. А он до сих пор никогда никому не лгал и даже подумать не мог о том, чтобы обмануть свою маму.

— Ты правда хочешь знать, мама?

— Ну конечно. Я хочу узнать, о чем думает мой сын.

— Я думал о зелени, — тихо сказал Нирок.

Нира моргнула, а потом задумчиво сощурила глаза. Порой поведение сына приводило ее в замешательство. Было в нем что-то такое, от чего ей становилось не по себе. Он всегда такой дисциплинированный! Нира приложила столько усилий, чтобы воспитать в нем эту дисциплину рассудка, и вот теперь он сообщает, что думал о какой-то чепухе!

— Зелень? При чем тут зелень? — взвизгнула она.

— Зелень, в смысле зеленый цвет. Я хочу узнать, что такое зелень.

— Это цвет листьев, — с нарастающим раздражением ответила Нира.

— Я никогда в жизни не видел листьев. Здесь вообще ничего не растет, все сожжено пожаром.

— Ну, этому горю легко помочь! — натянуто рассмеялась Нира. — Сразу после твоей Особой церемонии — если, конечно, ты сумеешь показать себя храбрым мальчиком! — я возьму тебя туда, где ты сможешь вдоволь налюбоваться листьями и зеленью.

— Правда, мамочка? Нет, ты не шутишь? Знаешь, я так тебя люблю, ну просто ужасно!

Нира как-то странно посмотрела на сына. Откуда он понабрался этих глупостей? Что это за слова такие — «люблю»?

Чуть позже, когда праздник был в самом разгаре и Нирок с Пыльнобровкой вместе со всеми кружились в теплых воздушных потоках, молодой наследник снова увидел, как его мама о чем-то разговаривает с кузнецом.

— Как ты думаешь, Пыльнобровка, о чем моя мама говорит с Гвиндором? И вообще, почему он до сих пор здесь? Я думал, он прилетел только для проведения церемонии погребения моего отца…

— Я точно не знаю, — ответил Пыльнобровка. — Говорят, твоя мама хочет уговорить его выковать для нас огненные когти.

— Огненные когти? А что это такое? — заинтересовался Нирок.

— Самые смертоносные боевые когти на свете. В кончик каждого коготка каким-то образом вкладывают горящий уголь: обладатель таких когтей может жечь врага в ближнем бою.

— Глаукс Великий, вот здорово! Ты когда-нибудь сражался в таких когтях?

Пыльнобровка смущенно моргнул и потупился.

— Нет, конечно. Думаешь, кто-нибудь доверит такое бесценное оружие презренной пепельной сове?

— Прости меня, Филипп, — виновато сказал Нирок. — Я непременно поговорю с мамой и попрошу ее, чтобы тебя повысили в должности.

— Ты очень добр ко мне, Нирок, но вряд ли мама тебя послушает.

— Почему? Она ведь разрешила тебе стать моим лучшим другом!

— Да, разрешила, — ответил Пыльнобровка, стараясь, чтобы Нирок не заметил его беспокойства. С каждым днем его все больше и больше мучил вопрос об истинной причине своего возвышения. Почему Чистейшая Нира выбрала на роль лучшего друга своего сына безвестную пепельную сову?

Что увидел наследник?

Утро выдалось холодным. Обычно мама в такую погоду оставалась в гнезде… Она такая пушистая, такая теплая, так приятно прижаться к ней и немножко погреться! Куда же она подевалась?

Нирок вытянул шею и насторожился. Потом склонил голову к одному плечу, к другому: так оно и есть, с каменного выступа под пещерой доносились чьи-то приглушенные голоса. Кто-то разговаривал возле каменного колодца, на дне которого валялись ветки и кусочки сухой коры.

— Смотрите, Гвиндор, — услышал Нирок голос матери. — Разве это не прекрасное место для кузницы? Я велела своим подчиненным натаскать сюда побольше веток и другой растопки. Думаю, ее хватит, чтобы развести хороший огонь, достаточный для ковки огненных когтей.

— Вы ошибаетесь, мадам.

— В чем же?

— Поверьте, это трудно объяснить. Мне не очень хочется браться за это дело.

— Ну, это все пустяки. Когти есть когти, огненные или нет, они все равно созданы для убийства!

— Это так, но эти огненные когти калечат обычные, Глауксом данные совиные когти. Ваши воины будут инвалидами, мадам.

— Зато эти когти вернее убивают! — хрипло ухнула Нира и посмотрела на Гвиндора с таким презрением, словно он был самым тупым созданием во всем мире.

— Да, мадам, в этом вы правы.

— Привет, мама! — крикнул Нирок, опускаясь на камень рядом с Нирой и Гвиндором.

— Что тебе нужно? Что ты тут делаешь? — резко оборвала его мать.

Гвиндор быстро взглянул на Нирока и отвернулся, делая вид, будто роется в своем кузнечном мешке.

— Я просто хотел задать тебе один вопрос, мамочка.

— Что еще за вопрос? — рявкнула Нира, и взгляд ее не предвещал ничего хорошего.

«Еще один вопрос! У него одни вопросы на уме! Вообще, он слишком много спрашивает».

В последнее время сын все больше и больше тревожил ее.

— Это даже не вопрос, а просьба… Я просто хотел попросить… ты не могла бы повысить Пыльнобровку? Ну, хоть немножечко? Может, сделаешь его хотя бы сержантом?

На какой-то миг Нира смешалась. Потом ее черные глаза стали еще темнее и в них зажегся какой-то хитрый огонек.

— Хорошо, милый. Я как раз сама об этом подумывала. Я собиралась приурочить это повышение к твоей Особой церемонии, поэтому не хотела говорить тебе об этом раньше срока.

— Правда? Какая ты умная, мамочка! Я прямо сейчас полечу и обрадую Пыльнобровку!

— Ни в коем случае! — оборвала его мать. — Пусть это будет сюрприз. Никто не должен знать об этом до самого последнего момента. Держи клюв на замке, мой мальчик.

— Хорошо, мамочка, как скажешь.

— Я говорю серьезно, Нирок. Если ты проговоришься, я отменю твою церемонию.

— Мадам, — подал голос молчавший до сих пор Гвиндор. — Простите, что прерываю вашу беседу с сыном, но я хочу сказать, что передумал.

— Передумали? Что вы такое передумали?

— Я решил принять ваше предложение и начать ковать огненные когти, — ответил Гвиндор.

— Вот это правильно! Мы глубоко признательны вам, — просияла Нира. — Могу ли я спросить, что заставило вас изменить свое решение?

— Пока я сам не знаю, мадам, — уклончиво ответил Гвиндор. — Бывают моменты, когда сова просто чувствует, что должна поступить именно так, и никак иначе.

— Вы лукавите, Гвиндор! Хотите, я скажу вам, почему вы передумали? Потому что поняли, что это правильно, вот и все.

Гвиндор моргнул, а потом медленно произнес:

— Вероятно, вы правы, мадам. Я решил, что так правильно.

При этих словах кузнец поднял голову, но посмотрел не на Ниру, а на Нирока. Гвиндор чувствовал, что остается здесь ради этого юнца, вот только пока не понимал, почему.

— Но хочу сразу предупредить вас, мадам. Прежде чем приступить к работе, я должен буду ненадолго покинуть вас. Мне нужно взять металлы и угли для предстоящей работы. Ведь такая работа требует особых материалов, — сказал он, и при слове «особых» вдруг почувствовал странную дрожь в желудке.

Это была ложь, ложь от первого до последнего слова. Все нужные материалы были у Гвиндора при себе. Он просто хотел встретиться с ближайшим дозорщиком и разузнать у него, что это за Особая церемония такая.

Дозорщиками называли лазутчиков Великого Древа, которые сообщали Ночным Стражам обо всем, что творится в других царствах. Очень часто такими дозорщиками становились кузнецы.

Вообще кузнецы в совином мире считались странными птицами. Они странствовали по разным царствам, не были склонны обзаводиться семьей и не принадлежали ни к каким союзам или обществам. Одиночки, одно слово!

Гвиндор вырос в очень традиционной семье, поэтому был знаком с обычаями и церемониями всех известных совиных сообществ. За свою долгую жизнь он узнал множество сов и выслушал тысячи самых разных рассказов. Но ни разу и ни от кого ему не доводилось слышать об Особой церемонии со странным названием ТРОЗ.

Это очень тревожило Гвиндора, и он хотел как можно скорее разузнать, что за испытание предстоит молодому Нироку, и почему Чистые держат этот ритуал в такой страшной тайне. Поэтому он решил слетать к ближайшему дозорщику.

Говорят, где-то между Пустошами и Серебристой Мглой поселился какой-то новый кузнец, вот к нему-то и надо было Гвиндору. Может этот кузнец окажется дозорщиком… А уж дозорщики знают обо всем на свете, такая у них работа.

Когда серые вечерние сумерки поползли из глубины каньона, Нирок заметил, что Гвиндор собирает свой мешок в дорогу.

— Я думал, ты уже улетел, — крикнул Нирок, опускаясь на скалу рядом с кузнецом.

— До темноты вылетать нельзя, днем в небе слишком много ворон, — ответил Гвиндор.

— Я слышал про ворон! — похвастался Нирок.

— Готов поклясться, все что ты о них слышал чистая правда! — проворчал кузнец. — Мерзкий крылатый сброд, не советую тебе встречаться с ними при свете дня. Мигом налетят, окружат и тогда — поминай, как звали!

Нирок внимательно рассматривал кузнечные инструменты. Словно какая-то сила притягивала его к этой странной масковой сипухе, которая носит в ведерке живой огонь и при помощи своих клещей и молоточков умеет придавать металлу самые различные формы.

— Вижу, тебе по душе мои маленькие помощники? — усмехнулся Гвиндор.

— Кажется, да, — признался Нирок.

Даже сейчас, когда угли были погашены, они казались Нироку живыми. Ему чудилось, будто они дышат, как совы, и хранят в себе таинственные истории, которые можно увидеть, если хорошенько всмотреться.

Когда Нирок сказал матери, будто думает о зеленом цвете, он сказал неправду. На самом деле он думал о непонятных картинах, которые увидел в пламени погребального костра, и о той истории, которую этот огонь хотел рассказать ему, если бы Нирок позволил…

В тот раз он не позволил, но с каждым днем наследник стал ощущать все возрастающее мучительное желание ее узнать. Узнать правду! Нирок чувствовал, что эта правда имеет какое-то отношение к ужасному Сорену, но до конца не был уверен в этом.

Что может быть хуже и страшнее того, о чем рассказал ему сломанный позвоночник отца? Неужели есть на свете вещи ужаснее безумной злобы, с которой Сорен убил Клудда, своего родного брата?

А Гвиндор, не отрываясь, смотрел на наследника. Странное чувство шевельнулось в его желудке.

«Неужели молодой наследник что-то видит даже сейчас, когда угли не разгорелись в яркое пламя?»

Звонкое имя для убийства

Гвиндор взлетел над выжженной землей и начал спиралью набирать высоту.

Когда-то давным-давно в Серебристой Мгле жила полярная сова, которая считалась лучшей дозорщицей всего совиного мира. Она тоже была кузнецом и даже выковала боевые когти для Чистых, но поговаривали, будто один из лейтенантов Клудда жестоко избил ее, и тогда дозорщица покинула свое место и подалась куда-то в Пустоши.

«Где-то она теперь?» — покачал головой Гвиндор. Что ж, придется положиться на свой желудок. У всех кузнецов существует особое чутье, позволяющее им разыскивать собратьев по ремеслу. Дело в том, что для кузницы подходит не всякое место, так что его искать нужно с умом.

Кузнецы любят селиться в пещерах и предпочтительно в таких местах, где старый лес граничит с молодым подлеском. Молодой лес дает кузнецам хворост для растопки, а старые заросли с их редкими деревьями позволяют быстрее выветриваться дыму.

Еще кузнецы любят устраивать кузницы в развалинах старых замков или церквей, оставшихся от времен Других. Та полярная сова из Серебристой Мглы жила именно в таком месте.

«Интересно, — подумал Гвиндор, — кто-нибудь уже успел занять ее прежнее жилище? Может, сделать небольшой крюк и поглядеть, как там дела?»

Глаукс! Если никто не поселился в этих руинах, тогда, пожалуй, он сам переберется туда, когда подобру-поздорову унесет крылья от Чистых.

Чем выше и дальше улетал Гвиндор, тем лучше он себя чувствовал. Только одна забота продолжала тяготить его — Нирок.

Гвиндор знал, что должен вернуться назад до начала Особой церемонии. Но что толку, если придется вернуться, ничего не разузнав? Да поможет ему Глаукс! Может, не тратить время на поиски дозорщика, а слетать в Амбалу, потолковать с Мглой? Она-то должна знать об этой церемонии! Жаль, что ветры в это время года не слишком благоприятствуют полетам в Амбалу. Пожалуй, он не успеет обернуться туда и обратно к сроку…

Когда на востоке поднялось созвездие Золотых Когтей, Гвиндор уже летел над Серебристой Мглой, держа курс на древние руины, где когда-то жила белая полярная сова.

— Великий Глаукс! — пробормотал кузнец, увидев дымок, тонкой струйкой поднимавшийся из каменных развалин в ночное небо. — Кажется, там кто-то уже поселился.

В следующий миг, словно в подтверждение этой догадки, до него донесся стук кузнечного молотка.

Гвиндор начал разворачиваться, чтобы опуститься возле кузницы. Он уже понял, что работа там шла полным ходом, и даже видел сову, ловко орудовавшую клещами и молотом.

Гвиндор отлично знал, что во время работы кузнецов беспокоить нельзя. Это не только невежливо, но иногда даже опасно. Поэтому он опустился на каменную стену, некогда окружавшую розарий замка, и стал терпеливо ждать, когда сова закончит свой труд.

Кузнец работал над каким-то сложным изделием, но, сколько Гвиндор ни ломал голову, он так и не смог догадаться, что бы это могло быть. После разгрома Чистых потребность в оружии заметно сократилась, и кузнецы редко ковали боевые когти…

Интересно, над чем работает эта сова? Вот она опустила раскаленное докрасна изделие в каменную кадку с водой — и вдруг обернулась прямо на Гвиндора. Тот даже ахнул от изумления. Перед ним была та самая полярная сова из Серебристой Мглы!

— То-то я чувствую, что за мной кто-то наблюдает! — проворчала она.

— Ты вернулась! — невольно воскликнул Гвиндор.

— Как видишь, — буркнула отшельница. — Лучшего места для кузнеца из Южных царств не найти. С какой стати я должна ютиться в какой-то дыре? Эти паразиты из разбойничьей стаи разгромлены, а жалкие остатки их армии поселились в каньоне и боятся оттуда клюв высунуть.

— Так оно и есть, — кивнул Гвиндор.

— Судя по всему, ты знаешь, о чем говоришь, — фыркнула сова.

— Угадала. Я только что из тех мест.

— И зачем ты сюда прилетел? Сразу предупреждаю, не вздумай расспрашивать меня об этих негодяях, я не желаю о них ничего слышать! Война закончена. Я тоже с ней покончила и больше никогда не буду делать оружие. Отныне я посвятила себя, — сова выдержала театральную паузу и подняла к небу клещи, с зажатой в них непонятной загогулиной, — искусству!

Гвиндор присмотрелся. Больше всего эта странная штуковина напоминала странно изогнутый прут.

— Что это такое? — осторожно спросил он.

— Произвольная форма, невежда! Абстракция. Я ведь происхожу из очень художественно одаренной семьи. Моя сестра — знаменитая певица Великого Древа, слышал про такую?

Гвиндор кивнул.

— А для чего эта… абстракция нужна?

— Мне приятно на нее смотреть, — просто ответила полярная сова.

— Приятно смотреть?

— Да, и этого достаточно! Она не приносит пользы, это тебе не чайник! — рассердилась полярная сова. — И вообще, не все на свете должно быть полезным!

— Кажется, я понимаю, — пробормотал Гвиндор, хотя на самом деле ничего не понял. Но сейчас было не время для пространных лекций о природе чистого искусства. — Вообще-то, у меня к тебе есть небольшое дело. Понимаешь, это трудно объяснить в двух словах…

— Начни с первого, и не ходи кругами! — оборвала его сова. — Выкладывай, как тебя угораздило связаться с этой вонючей падалью из каньона!

Гвиндор приободрился. Теперь перед ним была та самая сова, которую он хорошо знал, и которая славилась талантом ввернуть крепкое словцо. Слово за слово, он рассказал ей всю историю, начав от своего странного сна и закончив необъяснимым поведением Нирока.

Когда он замолк, полярная сова несколько секунд смотрела на него, а потом сказала:

— Давай-ка разложим все по веточкам. Ты отправился туда, потому что тебе показалось, будто тебя послала Мгла? — Гвиндор кивнул, и полярная сова продолжила: — Она умеет проделывать такие фокусы, это мне известно. Вроде бы и слова не скажет, а ты уже понимаешь, что нужно делать. Так, что у нас дальше? Тебе показалось, будто молодой наследник обладает даром видеть сердце огня… Думаешь, он может быть огнечеем? — Гвиндор снова кивнул. — Ты не забыл, друг мой, что до сих пор читать огонь мог только старый Орф с острова Черной Гагары? А до него у нас почти сто лет не было ни одного огнечея. Это редкий дар, очень редкий… Но идем дальше. Ты еще не задал мне свой очень важный вопрос. Я жду.

— Ты права, — вздохнул Гвиндор. — Понимаешь, этот малец… Кстати, его зовут Нирок.

— Ясно, — скривилась полярная сова. — В честь мамаши назвали? Ее, кажется, зовут Нира?

— Да. Что-то подсказывает мне, что малыш пошел ни в мать, ни в отца… Только сейчас дело не в этом. Этот Нирок с блеском проходит все свои церемонии. Вот недавно у него была церемония Первой Добычи. Он поймал сочного маленького бурундучка, да так ловко…

— Лично я терпеть не могу бурундуков, — перебила его полярная сова. — Меня от них пучит.

— Так вот, а теперь Нироку предстоит еще одна церемония, о которой я раньше и слыхом не слыхивал.

— Как это — не слыхивал? Да тебе, никак, память отшибло на старости лет! За Первой Добычей идет церемония Первого Мха. Препотешный ритуал, надо сказать! Птенец должен найти самый мягкий комочек мха в гнездышке…

— В каньонах нет мха, — тихо ответил Гвиндор. — Впрочем, может быть, они заменяют его чем-нибудь другим, я не знаю…

— Да, это проблема, — ненадолго задумалась полярная сова. — Тебе хоть что-нибудь известно об этой церемонии?

— Только то, что она называется Особая.

Не успел он произнести эти слова, как полярная сова издала дикий визг, распушилась, сразу став вдвое больше ростом, и выронила клещи — изогнутый прут со звоном упал на камни двора.

— Нет!

Прошло несколько мгновений, прежде чем сова пришла в себя и пригладила взъерошенные перья. Потом глухо сказала:

— Пойдем в мою кузницу. У меня есть полевка и глоток доброго старого меда. Ночь холодная, нечего торчать на морозе.

Следом за хозяйкой Гвиндор прошел под каменные своды развалин и спустился в подвал.

— Тут очень мило, — вежливо заметил он, глядя по сторонам.

— Мне кажется, когда-то здесь был винный погреб. Я устроила себе в пустой бочке гнездо. Пахнет там отменно, просто голова идет кругом, — похвасталась сова. — Не откажешься от кусочка полевки со стаканчиком меда?

— Ни в коем случае!

Когда с едой было покончено, полярная сова хмуро взглянула на Гвиндора и сказала:

— Об этой церемонии ходят нехорошие слухи. Страшное о ней говорят. Я своими ушами слыхала, будто бы для того, чтобы стать настоящим офицером Чистых, сова должна кого-то убить, причем не в бою. У Гвиндора задрожало в желудке.

— Убить не для пропитания? Без причины?

— Я говорю не об охоте, простофиля. Я говорю об убийстве.

— Убийство… — эхом повторил Гвиндор. — Значит, они убивают своих собратьев?

— Хуже. Говорят, много лет тому назад Клудд пытался убить Сорена. Он так хотел стать Чистым, что выбросил Сорена из дупла, надеясь, что того сожрут дикие звери. Он не знал, что патрульные Сант-Эголиуса подберут его брата.

— Ты хочешь сказать, что он хотел убить своего родного брата?

— Об этом я тебе и толкую! Только Чистые не считают такое убийство убийством. Они называют его ТРОЗ.

— ТРОЗ?! Глаукс Милосердный, что это значит?

— Погоди, дай вспомнить… Титонический Ритуал Особого Значения, вот что. Сокращенно — ТРОЗ. Убийство со звонким названием.

— Но это ужасно! Я должен немедленно предупредить малыша! — воскликнул Гвиндор и торопливо отодвинул от себя металлический кубок с душистым медом.

— Не думаю, что это хорошая мысль, — скептически фыркнула полярная сова.

— Это еще почему? Что ты предлагаешь мне делать? Сидеть и смотреть, как шайка маньяков превращает славного юнца в убийцу, под стать его папаше?

— Думаю, такие уроки каждый должен усвоить самостоятельно.

Гвиндор моргнул.

— Я не понимаю…

Полярная сова таинственно понизила голос и проговорила:

— Пусть он сам откроет правду, а не услышит о ней с чужого голоса.

«Старая сова совсем спятила! — подумал Гвиндор. — Слава Глауксу, не она будет решать, что мне делать!»

Он должен немедленно вернуться в каньон, чтобы открыть Нироку страшную правду о церемонии под названием ТРОЗ.

Молот и клещи

«Убийство со звонким названием! Как ни называй убийство, оно всё равно останется убийством. Надо же такое придумать — ТРОЗ!»

Весь обратный путь в каньоны Гвиндор только и думал о том, что рассказала ему полярная сова.

Обычно ему нравилось летать в такие холодные снежные ночи в одиночестве. Новорожденная луна ярким перышком сияла в высоте. Пушистые снежинки медленно падали с иссиня-черного неба. Гвиндор любил, когда снег падал медленно, словно пританцовывал под неслышную музыку небес.

Но сейчас кузнец не слышал музыки ночи и почти не замечал снега. Он думал только об одном: нужно как можно скорее вернуться в каньоны и во что бы то ни стало спасти Нирока от ужасного ритуала. И еще он вспомнил о малой пепельной сове, которую Нира велела заточить в каменную тюрьму каньона. Кажется, ее обвинили в трусости. Впрочем, многие поговаривали, что дело совсем не в этом.

Когда в Титоническом Союзе случались какие-либо неприятности, в них прежде всего спешили обвинить самых низших сов, а именно малых пепельных сипух. Неужели бедному Копчушке уготована роль невинной жертвы на празднике Особой церемонии? Неужели они и в самом деле решили превратить Нирока, этого замечательного наследника, который так безупречно выполнял все поставленные перед ним задачи, в убийцу маленькой совы по имени Копчушка? И неужели Нирок станет убийцей? Превосходным убийцей, безупречным палачом?

Если глаза не обманули Гвиндора, и малыш действительно увидел душу огня в погребальном костре отца, то жестокая воля убийцы в сочетании его с редким даром может стать настоящим проклятием для всего совиного мира. Гвиндор содрогнулся. Великий Глаукс!

«Да он будет во сто крат опаснее своего ужасного папаши!»

Но что он, Гвиндор, может сделать, чтобы предотвратить беду? Может, слетать в Амбалу, разыскать сову по имени Мгла и попросить ее дать ему совет? Но нет, эта Мгла — очень странная птица. Всем известно, что она никогда не дает советов.

Восточный ветер внезапно сменился южным, а затем юго-западным.

«Глаукс Милосердный! Что это он такое вытворяет?»

Гвиндор почувствовал, что теряет скорость. С таким сильным встречным ветром он ни за что не поспеет в каньоны до рассвета! Но ему во что бы то ни стало нужно туда успеть вовремя!

Если Нирок и в самом деле обладает даром огненного зрения, если он родился огнечеем и увидел отсветы Угля Хуула в голубом сердце огня, то его ни в коем случае нельзя отдавать Чистым! Он не должен пройти ужасный обряд ТРОЗ и превратиться в убийцу!

Гвиндор не хотел даже думать о том, что может произойти, если прирожденный огнечей станет убийцей. Если вдруг подобное могущество будет обращено во зло, всему совиному миру наступит конец. Нужно во что бы то ни стало сорвать церемонию. Но что, если самому Гвиндору придется совершить убийство, чтобы предотвратить катастрофу? От одной мысли об этом у него чуть не парализовало крылья.

Гвиндор сделал глубокий вздох и собрался с силами. Он развернулся и, преодолевая усилившийся ветер, полетел на юго-запад, в сторону Филиновых ворот. Кузнец летел очень медленно, а ночная тьма неумолимо перетекала в рассвет. Очень скоро из-за горизонта покажется солнце. Одинокой сове было опасно продолжать путешествие.

Гвиндор постепенно выбивался из сил, но в глубине желудка он уже знал, что рискнет и продолжит полет. У него не было выбора. Он был обязан лететь.

Утренняя звезда повисла над самым горизонтом, когда кузнец услышал за своей спиной зловещее хлопанье крыльев.

«Вороны! — Желудок Гвиндора окаменел от страха. — Я сейчас упаду!»

Гвиндор начал стремительно снижаться. Но тут произошло нечто странное. Желудок его будто взорвался бешеной яростью. Кузнец прекратил падать и стремительно развернулся в воздухе. Потом повернул голову и посмотрел, далеко ли преследователи.

Оказалось, что время у него еще есть. И расклад выходил не такой уж плохой — трое ворон на одну сову. Что ж, летает он гораздо лучше! Гвиндор забыл об усталости. В его крылья хлынула новая сила, каждая клеточка тела совы наполнилась бурлящей энергией.

Вот только мешок сильно замедлял полет. Может быть, бросить его? Но тогда Гвиндор потеряет угли, прекрасные живые угли, которые подарила ему полярная сова из Серебристой Мглы. Нет, так не годиться. Времени почти не оставалось, но решение пришло само собой, словно кто-то ему его подсказал. Если совы могут сражаться горящими ветками, то почему бы кузнецу не выйти на бой с молотом и клещами?

Гвиндор заметил впереди каменный выступ скалы. Быстро приземлившись, он аккуратно поставил рядом с собой драгоценное ведерко с углями и вытащил из мешка инструменты. Когда три вороны атаковали его сверху, он вылетел им навстречу в полной боевой готовности.

В одной лапе кузнец стискивал молот, в другой — клещи с зажатым в них раскаленным углем. Меткий удар — и маховые крылья первой нападавшей вороны задымились. Птица оглушительно закаркала, в воздухе запахло паленым.

Но остальные две вороны продолжали атаковать. Гвиндор зашатался, почувствовав сильный удар в хвост, и чуть не потерял равновесие. С поврежденными хвостовыми перьями птица не может лететь ровно. Это было плохо. Очень плохо… Посмотрев вниз, кузнец заметил падающие капли крови. Значит, он серьезно ранен? Но думать об этом было некогда.

Гвиндор развернулся, продолжая крепко сжимать в лапах молот и клещи с пылающим углем. Ворона с подпаленными перьями вернулась и снова настигала его.

«Но этого не может быть!»

Невесть откуда взявшийся нисходящий воздушный поток всосал в себя всех трех ворон сразу. Прямо под собой Гвиндор увидел черную воронью спину, блестевшую, будто отполированное дерево. Не долго думая, он ударил по ней молотком.

Ворона каркнула и сломалась пополам, как сухая ветка. Оставшиеся две разинули клювы и их отвратительные сиплые крики разорвали утреннюю тишину.

В следующий миг вороны исчезли, так же стремительно, как появились. Гвиндор почувствовал, как силы покидают его. Он начал падать.

«Я должен лететь… Я должен лететь! Я должен, пока не поздно, предупредить Нирока».

Рассвет сменился днем, день перешел в ночь, сотканную из снов и теней. Вороны превратились в призраков, и в ночи закружились зловещие черные тени. Гвиндор беспомощно застонал от страха и боли.

Вопрос жизни и смерти

— Ты знаешь, что такое скрумы, мой птенчик? — спросила Нира.

— Ну, немножко… Мам, я отлично летаю и уже убил свою первую дичь. Когда ты перестанешь называть меня птенчиком? У меня же скоро Особая церемония!

— Да, сынок, ты прав. Но пока ты ее еще не прошел, верно? Кроме того, позволь мне подольше называть тебя птенчиком, — тихонько проворковала Нира. — После Особой церемонии я уже никогда не смогу назвать тебя так… Ты перестанешь быть совенком и станешь совой. И не просто совой! Ты будешь солдатом. Сова может стать настоящим солдатом только в том случае, если храбро пройдет Особую церемонию, которую мы называем ТРОЗ.

— ТРОЗ? Кажется, я уже где-то слышал это слово, — пробормотал Нирок.

— Это означает Титонический Ритуал Особого Значения.

— Но в чем состоит этот особый ритуал? Когда ты мне про него расскажешь? Что я должен буду сделать?

— Сегодня я расскажу тебе кое-что. Но сначала ты должен выслушать историю о скрумах и о своем происхождении.

И Нира начала свой рассказ.

— Скрумы, мой дорогой, это души умерших сов, которые не могут обрести покой, потому что на земле у них остались незаконченные дела. — Нира моргнула. Ее черные глаза, похожие на блестящие камушки на речном берегу, устремились куда-то вдаль, словно заглянули в иное место, в иное время, в иную ночь.

Нирок невольно подумал, что в его маме есть что-то страшное. Сейчас он боялся ее, но не так, как всегда. Обычно он боялся, что сделал или сказал что-то не то, или задал вопрос, которого не следовало задавать. Новый страх был совсем другим. Его мать впала в какое-то забытье и странным, тягучим голосом запела:

Три скрума ко мне явились днем —

Пророчество принесли.

Сказали — быть Нироку королем

Всей совиной земли.

Если же Нирок себя победит,

Слава о нем на весь мир прогремит.

Глаза Нирока радостно сверкнули.

— Я буду королем, да? Что это значит? Я стану главнокомандующим, как мой отец?

— Да, птенчик. Но только после того, как пройдешь Особую церемонию. Ты слышал, что сказано в пророчестве. Тебе придется нелегко, но ты будешь обязан победить самого себя!

— Скажи же, наконец, что мне нужно будет сделать?

— Особая церемония, это своего рода жертвоприношение. Но не только. Ты должен будешь совершить очень смелый — и очень кровавый — поступок.

— Кровавый поступок? Жертвоприношение? Что это значит?

— Совершить жертвоприношение означает принести жертву. Ты должен отдать то, что очень дорого для тебя. Показать, что ты можешь быть выше своих привязанностей.

— Я понял! Нужно будет убить какую-нибудь вкусную дичь, но не съесть ее, да?

Глаза Ниры заблестели от сдерживаемого смеха.

— Почти угадал! Но полностью я объясню тебе все позже, перед самой церемонией.

Интересно, чем он должен будет пожертвовать? Может быть, сороконожками? Нирок обожал сороконожек. Но что-то подсказывало ему, что сороконожками тут не обойтись. Уж больно они мелкие, а потом, в них совсем нет крови. Наверное, нужно будет убить лису… или кого-нибудь еще крупнее.

«Что если меня попросят убить пленника?» — Нирок зажмурился. Он не хотел — не собирался! — даже думать об этом.

Что-то подсказывало ему, что предстоящая церемония имеет какое-то отношение к отцовским боевым когтям. Он был почти в этом уверен. Ну конечно, от него потребуется убить кого-нибудь этим когтями! Не зря же мама хранит для него отцовское наследство.

Это особенные когти, как и маска, которая до сих пор висит у них в гнезде. Честно говоря, Нирока тошнило от этой маски. Каждый раз при взгляде на нее у него комок подступал к горлу.

Зато на боевые когти он готов был смотреть с заката до рассвета. Они притягивали его, они его воодушевляли. Нирок учился и старался только ради этих когтей. Они воспламеняли его честолюбие, побуждали его к новым и новым достижениями.

«Скоро ты вырастешь, и отцовские когти станут тебе впору…Ты рожден, чтобы носить их в бою. Посмотри на них хорошенько, мой наследник!»

Никто не знал, как хорошо он изучил эти когти, и как страстно мечтал обладать ими!

— Но сначала, — продолжала Нира, — ты должен научиться ненавидеть.

При этих словах она так и впилась глазами в лицо сына.

— Ненавидеть? Почему ненавидеть?

— Ненависть дает силу, дитя мое. Огромную силу.

— Но я… я до сих пор никого никогда не ненавидел.

— Всему свое время, мой птенчик, — усмехнулась мать. — Я помогу тебе в этом деле. Это вопрос жизни и смерти, мой бесценный.

Непонятный ужас всколыхнулся в желудке Нирока. Он боялся показаться матери трусом. Он постарается быть храбрым. И, как всегда в трудный момент, Нирок стал призывать на помощь свои воспоминания о боевых когтях отца.

— Ты… ты поможешь мне?

— Разумеется, детка. Я ведь твоя мать. Все матери учат своих птенчиков.

— Учат ненавидеть? Нира кивнула.

— И вот тебе первый урок. Ты знаешь, кто такой Сорен?

— Мой дядя, — немедленно ответил Нирок. — Тот, кто убил моего отца.

— Вот видишь, как все просто. Глаза Нирока радостно вспыхнули.

— Я понял! Ты хочешь, чтобы я ненавидел его? — уточнил он.

— Конечно.

— Это совсем не трудно! Я уже его ненавижу, — ответил Нирок и, зажмурившись, представил, как отцовские боевые когти на его лапах ломают позвоночник Сорену.

Он уже слышал хруст костей, видел хлещущую кровь. Нира с обожанием смотрела на сына. От нее не укрылось, что его черные глаза стали еще чернее и загорелись неистовым пламенем. Она видела перед собой глаза убийцы, глаза погибшего Клудда.

Сейчас Нирок был так похож на отца, что у Ниры на миг перехватило дыхание.

— Вот видишь, — тихо проговорила она, — ненависть приходит очень просто. Но есть уроки посложнее.

Но теперь трудности не страшили Нирока.

Первый урок оказался совсем простым. Что может быть естественнее ненависти к убийце отца? Незнакомый жар охватил желудок Нирока.

«Теперь я знаю, что значит ненависть!» — подумал он.

— Никогда не забывай того, что только что узнал, — продолжала мать. — Каждый раз, когда услышишь имя Сорена, ты должен думать о сломанном позвоночнике своего отца. Думай об этом неотступно, думай все время, всякий раз, когда услышишь о Ночных Стражах или Великом Древе Га'Хуула.

— Хорошо. Я буду помнить и ненавидеть, обещаю.

— Поклянись на боевых когтях отца! — прошептала Нира.

Нирок послушно подскочил к когтям, висевшим на стене пещеры, и поднял коготь.

— На когтях своего великого отца я клянусь всегда хранить ненависть.

— И убивать, — негромко подсказала мать.

— И убивать, — повторил Нирок, и глаза его снова стали черными и страшными. Теперь они напоминали черные алмазы с яростными искорками в центре.

Выглянув из пещеры, Нира увидела, как последние клочья ночи тают в сером сумраке нового дня.

— А теперь ложись спать, мой птенчик, — ласково прошептала она. — И знай, что я горжусь тобой.

Но где-то в глубине желудка Ее Чистейшество чувствовала трепет сомнения. Она сама не знала, откуда взялось это чувство. Нира только что видела черные глаза сына, так похожие на свирепые глаза Клудда. Ее сын был совершенством, и все это знали. Так почему ее желудок сжимается от какой-то непонятной тревоги?

«Я чувствую, что желудок у него чересчур мягкий, непростительно мягкий! Если бы мне только удалось истребить эту мягкость, заменив ее свирепостью его отца! Но ведь глаза Нирока меня не обманывают? У него глаза убийцы, я сама видела! Неужели я ошибаюсь?»

Пещерные совы спешат на помощь

Семейство пещерных молча разглядывало кузнеца, который только что свалился с неба вместе со своим ведерком, углями, молотом и клещами.

Вскоре в пещеру вернулась молодая Кало, дочка пещерных сов.

— Ты нашла последний уголь? — спросил ее отец.

— Да, пап. Он закатился под валун. Пещерные совы умеют ходить ничуть не хуже, чем летать. Ноги у них длинные, голые, с необычайно длинными когтями. Этими когтями пещерные совы выкапывают себе уютные глубокие норы, ведь жить под землей нравится им гораздо больше, чем в дуплах деревьев.

— Очень хорошо, он обрадуется, когда очнется, — кивнул отец.

— Скорее бы! — жалостливо вздохнула Кало. — Стонет он так, словно ему снится ужасный кошмар.

— Да, все бредит о скрумах и воронах, — подхватила ее мать. — Думаю, это вороны его так отделали. Эти твари всегда нападают сзади.

— Подумать только, вороны напали на него прямо над нами, а мы и не заметили, — в который раз сокрушенно вздохнул отец.

— Не терзай себя, Гарри, — ласково сказала его жена Мимоза. — Мы даже не знаем, сколько их было. Вполне возможно, нам все равно не удалось бы с ними справиться.

— А может быть, удалось бы! — огрызнулся Гарри. — Видишь, что бывает, когда живешь под землей и не видишь белого света!

Отец семейства, которого звали Гарри, отличался несколько эксцентричным характером. Он уже давно пытался уговорить свою семью восстать против обычаев прошлого и, хотя бы на летний сезон, переселиться на какое-нибудь соседнее деревце.

— Гарри, мы уже тысячу раз об этом говорили! — напомнила ему супруга.

— Мимоза… — начал Гарри, и Мимоза сразу поняла, что за этим последует.

Она угадала.

— Хочу напомнить, что тебя зовут Мимоза, моя дорогая. Но мимоза растет на кусте, то есть дереве, разве не так? Значит, и для тебя естественно жить на дереве. Все так просто, если хорошенько подумать.

Мимоза мигнула. Этот разговор они вели уже не первый раз.

— Неплохо бы и тебе кое о чем подумать, дорогой. Я знаю одну сипуху, которую зовут Земляника. Земляника — это все равно, что земля. Как ты полагаешь, ее муж тоже пытается заставить свою женушку покинуть дупло и поселиться в уютной норе?

— И вообще! — вмешалась в спор Кало. — Я не хочу быть пещерной совой, которая живет на дереве! Что скажут мои подруги? Надо мной все будут смеяться!

Неизвестно, сколько продолжался бы этот спор, если бы в своем гнезде не пошевелился раненый кузнец.

— Где я? — слабо простонал Гвиндор.

— Глаукс Великий! Он очнулся! — ахнула Мимоза.

— Поздравляю вас с пробуждением, сударь, — галантно расшаркался Гарри. — Вы находитесь в норе у гостеприимных пещерных сов. Похоже, вы упали с небес.

— Мои угли! Угли! — прохрипел Гвиндор.

— Не тревожьтесь, сударь, — склонилась над ним Мимоза. — Наша дочь Кало подобрала все ваши угольки… по крайней мере, мы думаем, что все.

— Сколько… их?

— Девять, сударь, — ответила Кало, выглядывая из-за крыла матери. — И еще я нашла корзинку, молоток и щипцы.

Гвиндор в изнеможении откинулся на мягкую кроличью шерсть, выстилавшую внутренность гнезда.

— Спасибо вам, — еле слышно выдохнул он.

— Вас атаковали вороны, сударь? — спросил Гарри.

— Да, — выдавил Гвиндор. — Их было трое.

— Трое против одного! — благоговейно пролепетала Мимоза. — Вы просто герой, сударь. Как же вам удалось выжить?

— Я выжил только благодаря вам.

— Раны у вас неопасные, беспокоиться особо не о чем, — заверил его Гарри. — Сейчас мы пошлем дочурку за свежими червяками, и все прекрасно заживет. Видите ли, — с печальной усмешкой проговорил он, — домашние змеи не любят селиться в норах. Они предпочитают деревья, как это ни странно, — закончил он и выразительно посмотрел на свою жену.

— Оставь эти глупости, Гарри! Наша дочь может накопать червяков не хуже любой домашней змеи.

— Я должен… должен лететь… — простонал Гвиндор, пытаясь подняться с мехового ложа. Только теперь он вспомнил, что пещерные совы очень ловко охотятся на кроликов, и любят выстилать свои гнезда мягким кроличьим мехом.

«Весьма приятный обычай!» — отметил про себя Гвиндор.

— Вы хотите встать? — с ужасом всплеснула крыльями Мимоза. — Да вы с ума сошли!

— Я понимаю… но мне придется. Если можно, принесите мои пожитки.

Всё семейство добрых пещерных сов с недоумением смотрело, как раненая сова, пошатываясь, вылезает из гнезда и бредет к своему мешку.

— Просто не знаю, как мне вас благодарить, — слабо пробормотал Гвиндор. — Я никогда не забуду вашей доброты.

— Но, сударь!.. — начал было Гарри.

— Простите, но я должен лететь… Не могу медлить ни минуты. Прощайте, и да хранит вас Глаукс.

Миг спустя он расправил крылья и одним мощным взмахом поднялся в воздух.

Взмах за Взмахом

Встречный ветер стих, так что лететь стало намного легче. Только когда впереди показались рога Филиновых ворот, Гвиндор впервые признался себе, как же он устал.

«Наконец-то!» — Он еще раз мысленно повторил свой план. Значит, сначала нужно остаться с Нироком с глазу на глаз. Возможно, надо будет попросить Ниру, чтобы она позволила наследнику помочь ему развести огонь в кузнице.

Лучше всего сказать ей, что ему кажется, будто у молодого птенчика особый талант к кузнечному делу. Против такого искушения Нира ни за что не устоит. Если Чистые заполучат собственного кузнеца, у них никогда не будет недостатка в оружии! «А что потом?»

Как рассказать юному птенцу, что очень скоро ему предложат хладнокровно убить ни в чем не повинную сову? Ладно, об этом он подумает позже. Гвиндор и сам понимал, что в плане множество изъянов. Но мама не зря учила его, что летать нужно взмах за взмахом, не торопить события.

Кузнецу на память пришли слова старой полярной совы: «Такие уроки каждый должен усвоить самостоятельно».

«Чепуха!» — буркнул Гвиндор. Не стоит забивать себе голову такими глупостями. Значит так, сначала он должен найти подходящее место для кузницы. Вся эта затея с боевыми когтями была не более, чем уловкой, поэтому совершенно неважно, где он обоснуется… Так, теперь все становится яснее. Как только он откроет Нироку правду об этой Особой церемонии, Гвиндору нужно будет немедленно уносить крылья из каньона. Если Нирок захочет улететь с ним, они исчезнут вместе.

Гвиндор не слишком любил компанию, но должен же кто-то показать юнцу куда лететь, и где можно найти подходящее место, чтобы зажить в безопасности… Впрочем, с этим у него, кажется, будут проблемы. Молодой Нирок так похож на свою мать, что вряд ли ему где-нибудь будут рады!

Гвиндор так глубоко задумался, что невольно вздрогнул от неожиданности, когда над каньоном раздался оглушительный крик дозорного:

— Ура! Кузнец вернулся!

Гвиндор встряхнул головой, отгоняя ненужные мысли, и начал спиралью опускаться на дно каньона.

Приземлившись на каменный выступ, он сразу поискал глазами Нирока. Неужели он опоздал? Неужели страшная церемония уже состоялась?

В следующий миг, увидев птенца на другой стороне скалы, Гвиндор с облегчением перевел дух. Наследник без единой ошибки выполнял очередное задание.

— Добро пожаловать, сударь, — приветливо кивнула кузнецу Нира. — Надеюсь, вы принесли все необходимое для создания огненных когтей?

— Да, мадам. Теперь мне нужно лишь найти подходящее место для устройства кузницы, — ответил Гвиндор и украдкой взглянул на Нирока. — Могу я попросить вас об одном одолжении, мадам?

— Слушаю вас, — любезно повернула голову Нира.

— Чтобы устроить кузницу, мне нужен помощник…

— Разумеется, о чем речь! — закивала Нира и посмотрела на своего первого лейтенанта. — Жуткоклюв вам подойдет?

— Ах, мадам, вы так любезны! — воскликнул Гвиндор, не сводя глаз с Ниры. — Но, если позволите…

— Что еще? — рявкнула Ее Чистейшество. Она не привыкла, чтобы совы оспаривали ее решения.

— Я хотел бы попросить вас дать мне в помощь вашего сына, молодого Нирока.

— Нирока? — прищурила глаза Нира. — Зачем вам Нирок?

— Затем, мадам, что у него врожденный дар к обращению с огнем, — честно ответил Гвиндор. Это была чистая правда, хотя не вся. Если малыш действительно родился огнечеем, его способности простираются намного дальше обычного кузнечного дела!

Глаза Ниры возбужденно заблестели.

— Вы полагаете, он может стать кузнецом?

— Я совершенно уверен в этом, мадам. Он может стать не просто кузнецом, а лучшим кузнецом в наших царствах! Пусть он рожден быть командиром, но что плохого в том, если он научится и кузнечному делу? Дополнительное знание не повредит такому молодцу.

Собравшиеся на выступе совы взволнованно зашумели.

— Это неожиданное, но очень приятное предложение! — восторженно воскликнула Нира. — Честно говоря, это настоящее чудо! Если это окажется правдой, то это будет знак, посланный нам самим Глауксом.

— Я редко ошибаюсь в таких вещах, мадам. У вашего сына настоящий дар. Я сумею обучить его, а он, в свою очередь, научит кузнечному ремеслу других сов из числа Чистых. Тогда у вас всегда будет столько боевых когтей, сколько нужно.

Глаза Ниры засверкали от восторга, а перья так распушились, что она сразу стала казаться чуть ли не втрое больше.

— Подойди ко мне, Нирок! — Все собравшиеся на каменном выступе совы почтительно расступились, пропуская наследника к матери. — Ты слышал, что сказал кузнец?

— Да, мать-генеральша, — ответил Нирок.

— Сразу же после Особой церемонии ты начнешь обучение кузнечному делу.

— После церемонии? — переспросил Гвиндор, изо всех сил пытаясь скрыть свою тревогу. — Когда же она состоится?

— Завтра вечером.

— Это не годится, — покачал головой Гвиндор.

— В чем дело? — насторожилась Нира.

— Видите ли, как только я найду место для кузницы, нужно немедленно развести в ней огонь. Я принес с собой особые угли. Молодой ученик кузнеца должен своими глазами увидеть, какое место лучше всего подходит для кузницы и как развести в ней правильный огонь.

— Я поняла вас. В таком случае, Нирок немедленно поступает в ваше распоряжение.

— Отлично, — кивнул Гвиндор, стараясь не показывать своей радости. Он добился своего и теперь сумеет поговорить с Нироком наедине. Ради этого стоило вытерпеть и встречный ветер и нападение ворон, и ранение.

«Взмах за взмахом, взмах за взмахом — и доберешься до цели». Что и говорить, его мама всегда была мудрой совой!

Свобода воли

Нирок был до глубины души потрясен словами кузнеца.

«Неужели это правда, и Гвиндор предложил мне стать его учеником? Он сказал маме, что у меня дар к огню. Если честно, я не совсем понимаю, что это означает…»

Трепеща от волнения, Нирок летел следом за кузнецом в дальнюю часть каньона, за Филиновы ворота. Они летели уже долго, но вот, наконец, кузнец начал снижаться.

Нирок удивленно покрутил головой. Они опускались на каменный выступ, расположенный довольно высоко над землей. Никаких пещер поблизости не было видно.

— Странное место для кузницы, — робко сказал Нирок.

Гвиндор едва подавил желание немедленно выложить юнцу всю правду. Он уже открыл клюв, чтобы сказать: «Нирок, я привел тебя сюда не для того, чтобы устраивать кузницу. Честно говоря, мы вообще не будем заниматься кузнечным делом», но внезапно осекся. У него в голове снова зазвучали слова полярной совы: «Пусть сам откроет правду, а не услышит о ней с чужого голоса».

Может быть, стоит развести огонь и посмотреть, что увидит в нем этот странный птенец? Если полярная сова права, то, может быть, в пламени огня правда откроется Нироку сама? И такая правда проймет его глубже, дойдет до самого желудка…

— Ты прав, — осторожно ответил Гвиндор. — Это неподходящее место для кузницы. Но я устал и мне нужно немного передохнуть. Полет оказался тяжелее, чем я думал. Встречный ветер, это тебе не шутки.

Нирок внимательно посмотрел на кузнеца. Что-то тут было не так…

Он пока не понимал, зачем они остановились на этой каменной площадке. Сначала ему показалось, будто кузнец хочет сказать ему что-то очень важное.

Нирок снова взглянул на Гвиндора. Странный он какой-то, даже забавный немножко. Как у всех представителей сипух, лицевой диск Гвиндора по форме напоминал сердечко, вот только перья на нем были не белые, как у Нирока, а словно бы прикрытые пыльной серой маской.

От постоянного обращения с огнем клюв кузнеца был закопчен, а перья на лапах обгорели дочиста, так что его голые узловатые коленки сиротливо торчали из редких клочков ножного пуха. Когти Гвиндора тоже были черными и грубыми от постоянной работы с молотком и щипцами.

Передохнув, Гвиндор молча расправил крылья и пустился в путь, а Нирок послушно последовал за ним.

Вскоре они нашли превосходное место для кузницы. Это была небольшая пещерка у подножия скалы, с низкими сводами и сухим земляным полом. Гвиндор принялся расшвыривать когтями землю, и вскоре в центре пещеры появилась неглубокая ямка. Кузнец достал из мешка несколько веток для розжига, затем высыпал на них ярко-красные живые угли. Когда первые языки огня заплясали над ветками, Нирок почувствовал в желудке уже знакомую дрожь.

— Подойди ближе, — приказал наследнику Гвиндор.

Нирок повиновался.

Он стоял очень тихо. Он не чувствовал жара. Он смотрел в самую глубину огня.

Вот вновь из языков пламени стали возникать образы — живые, говорящие образы, которые показались Нироку странно знакомыми.

Гвиндор не сводил с него глаз. Он видел, что глаза наследника будто остекленели.

«Смотри, малыш, смотри хорошенько. Ты должен быть храбрым. Не отвергай того, что рассказывает огонь!»

Гвиндору хотелось выкрикнуть эти слова Нироку, но он хранил молчание. Кузнец очень хотел рассказать Нироку об ожидающем его кошмаре, но каким-то потаенным уголком желудка понимал, что полярная сова из Серебристой Мглы права. Нирок должен был сам усвоить этот урок.

Мир перевернулся в глазах Нирока. Его затошнило, и он отрыгнул погадку. Потом еще одну. И еще. Наследник безостановочно рыгал и никак не мог остановиться.

— Спокойнее, малыш. Спокойнее, — мягко сказал Гвиндор и дотронулся крылом до его плеча.

— Зачем ты привел меня сюда? Что все это значит? — срывающимся голосом спросил Нирок.

— Я не могу сказать тебе.

— Почему?

— Смотри в огонь, и ты всё узнаешь. Нирок подавил дрожь и заставил себя вновь сосредоточить взгляд на пылающих углях. Гвиндор с трудом удержался от советов. Он хотел попросить его смотреть внимательнее. Не бояться. Слушаться своего желудка. Но к чему все эти советы, если Гвиндор сам смертельно боялся за Нирока!

Наконец, Нирок отвел взгляд от огня. Гвиндору показалось, что молодой птенец постарел у него на глазах. Он холодно взглянул на Гвиндора, и в его взоре не было и тени страха.

— Я кое-что увидел, — прошептал Нирок. — Я видел вещи, которых не понимаю. Я видел то, во что не могу поверить. Это касалось моих родителей… и всех Чистых.

Гвиндор хотел спросить, узнал ли Нирок что-нибудь о предстоящей ему церемонии, но не посмел.

— Почему я увидел все это? — резко спросил Нирок.

— Не знаю.

— Но это правда?

— Я не могу ответить на этот вопрос.

— Не можешь или не хочешь?

— Не хочу, — признался Гвиндор. — Пойми, Нирок, если я скажу тебе, ты не сможешь мне поверить до конца. Поверить можно лишь в то, что открыл сам — своим желудком, своим сердцем, своим разумом. Все остальное не имеет никакой ценности. Нирок заморгал.

— Зачем Чистые делали то, что я видел в пламени?

— Трудный вопрос. Я так тебе скажу: они верили в очень странные вещи, — еле слышно ответил кузнец. — Эта вера заставляла их идти на все.

— Вера во что? Я не понимаю!

— У Чистых очень странные представления о храбрости и власти, — пробормотал Гвиндор. — Понимаешь, я не могу тебе этого объяснить! Я и сам-то с трудом понимаю…

Воцарилось молчание, обе совы — старая и молодая, молча смотрели на мечущиеся по стенам пещеры тени. Внезапно Гвиндора осенило. Есть то, что он может рассказать Нироку! То, что поможет бедному малышу самому додуматься до правды. — Ты когда-нибудь слышал о Сант-Эголиусе?

— Конечно! Чистые разгромили тамошних сов задолго до моего рождения. В этих каньонах было полным-полно крупинок, но они утратили свою силу в огне, — ответил Нирок. — Почему ты спросил об этом?

— Видишь ли, ты знаешь не все, — ответил Гвиндор. — Ты знаешь, что такое лунное ослепление?

— Лунное ослепление? — непонимающе захлопал глазами Нирок. — Что это значит?

И Гвиндор рассказал ему правду о Сант-Эголиусе, жестокой тюрьме, которая называлась Академией для осиротевших совят.

— Видишь ли, у этих сов тоже были очень странные порядки. В особом каньоне у них было такое место, оно называлось Глуацидиум, куда каждое полнолуние сгоняли маленьких совят. Там их заставляли маршировать при свете полной луны. Это ломало их волю, делало их послушными орудиями в лапах руководителей Сант-Эголиуса. После лунного ослепления совята уже не могли думать, не могли самостоятельно принимать решения. У них больше не было воли — свободы воли.

— Свободы воли? — задумчиво повторил Нирок.

«Какое отношение все это имеет ко мне? — подумал он. — Или к Чистым? Или к моим родителям? Это все происходило давным-давно, когда Сант-Эголиус еще не был побежден Чистыми. И закончилось после того, как мы их завоевали».

Гвиндор ближе придвинулся к наследнику. Вечерние тени упали на его лицевой диск, смешались с серыми пятнами на перьях. Клюв у кузнеца был чернее, чем думал Нирок, и немного кривой.

— Ты даже не представляешь, насколько это важно для тебя, Нирок. Пойми, у тебя есть свобода воли! Ты можешь думать, о чем хочешь, можешь слушаться своего желудка, жить своим умом и делать то, что считаешь правильным. Ты можешь стать таким, каким хочешь!

«Таким, каким хочу?» — в смятении подумал Нирок. Почему эти слова прозвучали в его ушах так зловеще? Почему ему вдруг стало страшно?

— Но все, чего я хочу — это стать самым лучшим, самым безупречным Чистым, — медленно произнес он. — Я должен вырасти достойным боевых когтей своего отца. И покрыть эти когти новой славой.

Слова его гулким эхом прозвучали в тесном пространстве пещеры. Нирок зажмурился, пытаясь представить себе боевые когти — но не смог. Они словно растаяли, превратились в зыбкий туман. Нирок снова повернулся к огню и долго смотрел в него. Потом по его телу пробежала дрожь, и он обмяк, словно сломанная ветка.

— Что с тобой? — бросился к нему Гвиндор. — Что ты там увидел?

— Ничего, — глухо ответил Нирок. Гвиндор знал, что юнец сказал неправду.

Молодой наследник увидел в огне нечто ужасное, такое, что не может в это поверить. Он отказывается верить пламени. Гвиндор почувствовал отчаяние.

— Нирок! — взмолился кузнец. — Времени почти не осталось!

Но наследник повернулся к нему спиной, подошел к выходу из пещеры, расправил крылья и взмыл в небо. Гвиндор молча наблюдал, как Нирок медленно развернулся в воздухе и направился в сторону каменной пещеры, где жил со своей матерью Нирой.

Нира и Нирок совершали свой обычный вечерний полет над каньоном. Нира сразу заметила, что ее сын чем-то опечален и как будто встревожен.

— Тебя что-то беспокоит, мой птенчик?

— Нет, мамочка. Ничего.

Они пролетали над зазубренными вершинами скал, где когда-то располагалась Академия Сант-Эголиус. Нирок долго смотрел вниз, а потом неожиданно спросил:

— Мам, а что такое Глуацидиум?

— Почему ты спрашиваешь об этом?

— Просто так. Услышал где-то незнакомое слово, вот и решил узнать у тебя.

Нира почувствовала тревожную дрожь в желудке. Что-то тут было не так!

— Что именно ты слышал о Глауцидиуме?

— Я и сам не понял. Что-то про лунное ослепление, после которого маленькие совята теряли способность думать своей головой.

— Большая часть этих сирот с детства была лишена возможности думать, — презрительно бросила Нира. — В основном, это был всякий сброд, сипух среди них было очень мало.

— Вот как? — с деланым равнодушием переспросил Нирок.

Нира недоверчиво посмотрела на сына.

— Мам, расскажи мне еще разок про битву, в которой погиб мой отец, — попросил Нирок.

— С удовольствием, дитя мое. Это было в ночь Пожара. Ночные Стражи без объявления войны вероломно напали на нас. Их было гораздо больше, у них было больше оружия, а на нашей стороне была лишь храбрость наших воинов.

Твой отец сражался, как сам Глаукс. С горсткой верных бойцов он бросился преследовать самых свирепых Ночных Стражей, но внезапно сильная тяга, созданная пожаром, втянула их всех в пещеру. Твой отец и его верные воины не подозревали, что это была ловушка, ведь в пещере прятался целый отряд вооруженных Ночных Стражей. В дикой ярости Сорен подлетел к твоему отцу и одним ударом ледяного меча проломил ему спину. Это произошло так быстро, что никто из Чистых не смог…не успел даже… — Она замялась, подыскивая нужное слово.

— Подумать? — подсказал Нирок.

Нира подозрительно посмотрела на сына. Ей совершенно не нравилось направление, которое принимал их разговор.

— Не успел получить приказ и исполнить его, — холодно закончила она.

«Разве солдаты должны действовать только тогда, когда им приказано? Значит, они никогда не думают и не могут поступать по-своему?» — подумал Нирок.

Он знал, что спрашивать об этом бесполезно. Честно говоря, ему уже и не нужно было ни о чем спрашивать. То, что он увидел сегодня в огне, не имело ничего общего с материнским рассказом. Кто-то из них двоих лгал — либо огонь, либо мать. И он, Нирок, должен был обязательно доискаться до правды.

Кровь в пламени

Ночь медленно перетекала в рассвет. Туман серебристым пологом укутал мелькавшие под крыльями Нирока выжженные земли. Наследник возвращался в свою пещеру, расположенную в расщелине скалы.

Он задумчиво опустился на каменный выступ. То, что он увидел в огне, было невероятно, настолько невероятно, что просто не имело смысла. Значит, ему придется самому во всем разобраться. Другого пути не было, в этом Гвиндор был прав.

Нирок молча вошел в пещеру и посмотрел на свое гнездышко. Мама заботливо взбила лишайники, которые в каньонах приходилось использовать вместо мха, и выстлала гнездо свежим пухом, нащипанным из собственной грудки. Сама она тихо спала в своем гнезде.

Нирок посмотрел на клочья пуха, потом на мать. Он вспомнил, как впервые увидел, как мама пучок за пучком вырывает пух у себя из-под грудных перьев. Тогда это поразило его.

— Разве тебе не больно? — спросил он.

— Мать не чувствует боли, когда делает что-то для своего любимого птенчика, — ответила Нира.

Нирок знал, что матери приходилось выщипывать из грудки вдвое больше пуха, чем обычной сове, ведь у ее птенчика не было отца, а после страшного пожара в каньонах совсем не осталось мягкого мха, которым можно было выстлать гнездо…

Нирок задумался. Смог бы он пойти на такую жертву? Он боялся боли и не понимал, почему она должна стать меньше, если ты делаешь что-то для того, кого любишь. Нирок отлично помнил, как хныкал и жаловался, когда у него стали расти маховые перья! Ему было так больно, когда острые кончики перьев прокалывали нежную кожу!

Ему захотелось подойти к маме и прошептать: «Я не верю тому, что увидел сегодня в пещере!»

Когда на церемонии погребения своего отца Нирок впервые посмотрел в огонь, он увидел незнакомое место и загадочных четверолапых существ с глазами неизвестного цвета. Непонятные звери прыгали в клубящихся вихрях тумана и густого пара. А потом он различил странную вещь, больше всего походившую на сделанный из камня огонь. Огонь этот был оранжевый, с голубой сердцевиной, а между оранжевым и голубым светился ободок незнакомого цвета, который Нирок принял за зеленый.

При воспоминании об этом у Нирока болью свело желудок. Он вспомнил, что после Особой церемонии мама обещала взять его в лес. Нирок пошатнулся. Каждый раз, когда он вспоминал об этой церемонии, у него темнело в глазах. Нет, нужно перестать думать об этом, иначе его снова начнет тошнить!

Нирок вспомнил, как странно мама посмотрела на него, когда он сказал, как сильно ее любит.

«Знаешь, я так тебя люблю, ну просто ужасно!» — воскликнул он тогда, а она уставилась на него так, словно не поняла, что значит слово «люблю».

Желудок его сжался от страха, когда другие материнские слова зловещим эхом зазвучали в его ушах: «Ты должен научиться ненавидеть! Я научу тебя ненавидеть!»

Гвиндор был прав. Он сам должен узнать правду. В пылающих углях ему открылась странная и кровавая история, которая началась в те далекие времена, когда отец Нирока, Клудд, был птенцом, чуть помладше самого Нирока. Тогда Клудд выбросил из гнезда своего родного брата Сорена…

Потом Нирок увидел, как его мать пыталась убить другую сову, очень похожую на Сорена. Может быть, это была его тетя, сестра Клудда? Дальше сцены убийств и расправ следовали одна за другой, пока Нирок не очутился в незнакомой пещере, о которой рассказывала ему мать.

Только в ней не Сорен пытался убить его отца, Клудд сам заманил Сорена в эту пещеру, чтобы убить. Потом в пещеру влетела другая сова, похожая на крупную бородатую неясыть. Это она нанесла тот смертельный удар, от которого позвоночник Клудда раскололся пополам. Огонь гудел и метался, он был весь полон крови и убийств.

Нирок знал, что нужно сделать. Ему надо улететь подальше от Чистых, в первую очередь, от своей мамы, чтобы хорошенько все обдумать. И выяснить, правду ли сказал огонь.

Но в поисках правды Нирок не мог лететь один, ведь ему придется отправиться в далекие совиные царства… И тут он вспомнил о Пыльнобровке. Они полетят вместе!

Пыльнобровка был намного старше и опытнее Нирока. Он знал, как улететь из каньонов и какие земли лежат за пределами этого выжженного огнем мира. Он умел ориентироваться по звездам и разбирался в погоде. И тут Нирок сделал еще одно открытие. Чистые высокомерно пренебрегали знаниями и опытом Пыльнобровки, он оказался им не нужен только потому, что родился пепельной совой, а не сипухой Тито Альба.

Пыльнобровке всегда поручали самую скучную и грязную работу, а ведь он столько всего умел! Ему удалось выжить в лесном пожаре, когда вместе со своим отцом он пробился сквозь густой дым и нашел дорогу к спасению. Но все здесь относятся к нему, как бесполезному, ни на что не годному бездельнику.

Но почему? Неужели только из-за того, что лицевой диск Пыльнобровки чуть темнее, чем у Тито Альба? Это же глупо! Но Нирок не собирался быть таким же глупцом. Он возьмет Пыльнобровку с собой.

«Нет! — одернул себя Нирок. — Никогда больше я не буду звать его Пыльнобровкой. Его зовут Филипп. На поиски правды я отправлюсь с Филиппом!»

Нужно поскорее разбудить Филиппа, ведь они должны улететь прямо сейчас, и ничего, что солнце уже вовсю сияет над горизонтом. Пусть в небе их поджидают вороны. Пусть они могут заблудиться в лабиринте каньонов. Пусть их ждет ужасный гнев мамы… Они должны улететь отсюда!

Прежде чем навсегда покинуть гнездо, Нирок долго смотрел в спящее лицо своей матери. Она была очень красива, Нирок никогда в жизни не видел более прекрасной совы. Даже шрам, пересекавший лицевой диск Ниры, ничуть ее не портил.

«Я улетаю, — подумал Нирок. — Покидаю свою пещеру, свое гнездо, выстланное пухом матери. Я оставляю скалы, которые дают прохладную тень знойным летом и укрывают от свирепых ветров зимой. Я прощаюсь с алыми отсветами на горных пиках, с закатами и рассветами. Покидаю жирных крыс, на которых так ловко охотится моя мама, и лисиц — я никогда сам их не ловил, но они очень вкусные. Я покидаю свою маму — охотницу. Я покидаю свою мать — убийцу».

Он расправил крылья и поднялся в небо.

Договор с воронами

— Проснись! — Нирок грубо потряс за крыло Пыльнобровку, спавшего на каменном насесте в самой тесной и грязной, продуваемой всеми ветрами каньонов пещере. — Проснись, Филипп!

— А? Что? — немедленно открыл глаза Филипп. — Это ты, Нирок? Послушай, сейчас только утро! Что ты тут делаешь? Ты же должен еще спать.

— Нет. Мы должны лететь, Филипп. И именно сейчас, пока все спят. Я потом тебе все объясню.

— Что?!

— Я же говорю, я все объясню тебе потом. Нирок пока не мог рассказать Филиппу о том, что увидел в огне. Он сделает это позже, когда они будут далеко-далеко от каньонов и от Ниры. Ему нужно было хорошенько все обдумать, а потом задать Филиппу кучу вопросов, на которые тот вряд ли захочет отвечать в присутствии других Чистых.

— Понимаешь, это поиск… Поиск правды, — торжественно объявил Нирок. — Мне нужна твоя помощь.

Филипп в недоумении захлопал глазами. До сих пор он просто молча сопровождал царственного наследника на всех церемониях. А сейчас Нирок обращался к нему как к равному и просил отправиться с ним в далекое путешествие, благородное путешествие на поиски правды. Что и говорить, это было намного почетнее!

— Но как мы можем улететь прямо сейчас? Скоро наступит день… Ты подумал о воронах?

— У нас нет другого выхода, — просто ответил Нирок.

— Во время последней битвы с Ночными Стражами меня послали в дальнюю часть каньонов. Я хорошо знаю эту территорию. Если мы вылетим из Филиновых ворот, они легко нас выследят. Кроме того, там всегда стоят Стражи. А вот на дальней стороне каньонов никогда не выставляют охрану… Но Нирок, неужели ты так ничего мне и не скажешь? Что за правду мы ищем, и где ты хочешь ее найти?

Нирок пропустил мимо ушей первую часть вопроса и ответил на вторую.

— Я и сам пока не знаю. Возможно, в Пустошах, а может быть в царстве Амбала. — Наследник набрал в легкие побольше воздуха и выпалил: — Или на Великом Древе Га'Хуула.

Он несколько раз моргнул и повертел головой. Неужели он, в самом деле, только что произнес вслух Великое Древо Га'Хуула?

Филипп онемел от изумления.

Великое Древо? Нирок сошел с ума! Правда, Филипп не сказал другу, что считает эту мысль безумной. Он пытался рассуждать логически.

— Опомнись, Нирок! Наверное, ты забыл, что у нас запрещено говорить о Великом Древе. Ты же знаешь, какое это ужасное место.

— Нет, не знаю. И хочу сам узнать правду.

— Сам? — с огромным уважением повторил Филипп.

По мнению пепельной совы это звучало очень странно, если не сказать — опасно.

— Почему бы и нет?

— Во-первых, самый прямой путь до острова Хуула пролегает через очень опасное воздушное течение. Ты когда-нибудь слышал про ветра, которые называют Крушильни? Только Ночные Стражи могут летать сквозь этот воздушный кошмар. Они вообще умеют летать в любую погоду.

— А другого пути на остров нет? Филипп снова мигнул.

«Нет, он все-таки спятил! Неужели Нирок думает, что может просто прилететь на остров Хуула, где живут Ночные Стражи? Да его даже близко туда не подпустят! Он ведь, как два пера, похож на свою мать. Нет, мы для них враги и всегда будем врагами!»

Но Филипп не хотел огорчать Нирока. Он не мог сказать другу, что ему будет не так-то просто обосноваться в совином мире. Нирок был слишком похож на своих родителей, которых боялись и ненавидели во всех царствах. Да еще эти странные разговоры о жутком скруме Клудда…

Филипп поежился, вспомнив, как Жуткоклюв со Зверобоем однажды шептались об этих ужасах.

— Хорошо, Нирок. Давай подумаем об этом позже. Когда мы выберемся из этих каньонов, ты своими глазами увидишь правду.

— Этого я и хочу! Мы должны улететь отсюда как можно скорее.

«И, может быть, навсегда», — молча прибавил про себя Нирок.

Пока все Чистые безмятежно спали в своих каменных пещерах, две совы бесшумно вылетели из каньона в разгорающееся утреннее небо. Поймав теплое воздушное течение, они направились на север, в сторону Клювов.

— Как здорово лететь при попутном ветре! — воскликнул Нирок.

— Так-то оно так, да вот только возвращаться будет куда как сложно, — пробормотал Филипп. — Поэтому-то в прошлый раз мы и проворонили нападение Ночных Стражей. Никто и подумать не мог, что они прилетят против ветра, да еще со стороны Пиков.

— Что такое Пики?

— Скоро сам увидишь. Там начинаются Крушильни. Но заруби себе на клюве — мы не собираемся туда соваться!

— Хорошо, поищем другой путь на Великое Древо.

Филипп промолчал.

«Чем меньше мы будем обсуждать его безумные планы, тем лучше!» — решил он.

Очень скоро Нирок различил впереди острые красные пики, пронзавшие серое небо на горизонте. Они с Филиппом повернули на восток и направлялись вдоль длинной стены каньона, как вдруг, откуда ни возьмись, из-за каменного гребня выпорхнула огромная черная туча. Нирок разинул клюв и удивленно моргнул, но Филипп сразу все понял. — Вороны!

Нирок почувствовал, как крылья его оцепенели, словно парализованные. «Сейчас я упаду!» — подумал он, начиная стремительно терять высоту.

И тут он кое-что вспомнил. Однажды, когда он опять сделал что-то не так, мама пришла в ярость и в сердцах крикнула: «Да ты просто бесхребетный шмякотень, а не сипуха! Ты хуже совиной погадки, ты… Тебе нужно было родиться мокрогузкой!» Сравнение с мокрогузкой было худшим оскорблением для любой совы, но каково выслушать его от родной матери? «Я не шмякотень!» — в отчаянии крикнул про себя Нирок.

Эти слова произвели на него какое-то магическое действие. Падение замедлилось, совенок почувствовал, что крылья снова повинуются ему, и в следующий миг увидел, как далеко внизу по земле пробегает крыса.

Не раздумывая ни секунды, Нирок смертоносной спиралью начал спускаться вниз, словно ведомый какой-то могучей, но незримой силой. Та же сила приказала ему камнем рухнуть на спину крысе и ударить ее клювом в основание шеи. Нирок был намного легче крысы, но удар его оказался смертельным. Не раздумывая ни секунды, он схватил свою добычу в когти и попытался подняться.

— Что ты делаешь, Нирок? — закричал подлетевший Филипп.

— Помоги мне отнести эту крысу наверх. Она тяжелая, одному мне не справиться.

Филипп молча подлетел к другу и подхватил крысу за хвост.

— Что мы будем делать? Вороны уже настигают нас.

В следующий миг Филипп с ужасом увидел, что Нирок разворачивается навстречу воронам. Из сломанной крысиной шеи брызнула кровь, покрыв алыми пятнами белоснежный лицевой диск Нирока. Вороны закаркали, слегка опешив.

— Хотите получить эту крысу? — крикнул Нирок. — Я отдам ее вам. — Взъерошенный, забрызганный кровью, в этот миг он был поистине ужасен. — Летите за нами! — приказал Нирок и повернул к ближайшей скале. Подлетев к ней, он швырнул крысу на камни. Вороны жадной стаей закружились над дичью.

— Что ты задумал, Нирок? — дрожащим голосом прошептал Филипп.

— Сейчас все узнаешь. Просто молчи и слушай.

«Я и так весь обратился в слух!» — подумал Филипп, изумленно глядя на друга.

Нирок совершенно переменился. Он взъерошил перья и распушил бахромку на крыльях, сразу став казаться почти вдвое больше.

— Эта крыса гораздо вкуснее, чем две совы, — очень спокойно произнес наследник. — В нас много перьев и полых костей, а она почти целиком состоит из мяса. Сочного, красного мяса! Смотрите, какая она здоровенная, хватит на всех!

Нирок наклонил голову и раскинул крылья, слегка повернув их внешней стороной к воронам. Потом из стороны в сторону покачал головой, зашипел и прищелкнул клювом. Так требовала церемония заключения договора, и Нирок исполнил все безупречно.

«Он просто гений!» — восхищенно подумал Филипп. Все птицы знают, что вороны хорошие задиры, но очень плохие охотники. Свежее мясо с еще теплой кровью выпадает им очень редко: обычно вороны довольствуются падалью или доедают объедки за другими.

Прежде чем приступить к следующей части договора, Нирок низко поклонился — но так, чтобы его поклон нельзя было принять за признак почтения или раболепства — и затряс головой.

— Я отдам вам крысу в обмен на право свободного пролета! — прокричал он.

Предводитель вороньей шайки внимательно посмотрел на молодую сипуху. Нирок почти не сомневался в том, о чем тот думает. По жадному блеску вороньих глаз было видно, что тот сравнивает сочное дымящееся мясо с двумя совиными тушками. Судя по всему, ворон склонялся к крысе.

— Ее кровь еще не остыла! — крикнул Нирок. — Решайте скорее, пока мясо не зачерствело!

Вороны встрепенулись и придвинулись к крысе.

— Не так быстро! — прогудел Нирок.

«Глаукс! — невольно подумал он. — Я говорю как настоящая взрослая сова. Что со мной происходит?»

Он заметил, что и Филипп как-то странно смотрит на него.

— Не вздумайте меня обмануть! Вы не получите ни кусочка, пока не пошлете одну из ворон предупредить остальных о том, что нам даровано право свободного пролета в дневное время!

«Как он умен! — в полном восторге подумал Филипп. — Но ведь он всего лишь птенец, как он мог додуматься до такой хитрости?»

Нирок почувствовал ликующую дрожь в желудке: «Получилось! У меня получилось!»

Да, всё получилось именно так, как он задумал. Но вороны были не единственной угрозой, подстерегавшей Нирока и Филиппа.

Когда солнце начало клониться к закату, в пещерах каньона пробудилась ото сна самая страшная опасность.

Погоня

Нира проснулась в своей уютной каменной пещере. Поморгав глазами, она с удивлением посмотрела на кучку пуха и лишайника, где обычно спал ее единственный сын.

— Странно, очень странно, — пробормотала Ее Чистейшество. — Куда это он подевался?

«Неужели полетел разыскать что-нибудь на завтрак? Славный малыш, это было бы очень кстати».

После рождения Нирока Нира каждый вечер вылетала из гнезда на поиски сочной крысы или мыши.

«Наконец-то он догадался взять на себя часть домашних обязанностей!»

Честно говоря, для Ниры эти обязанности были самой отвратительной частью материнства. Птенца постоянно надо было кормить, выполнять работу по гнезду, заботиться… Что и говорить, ей приходилось работать за двоих, ведь она была вдовой.

Нира взглянула на свою безобразную, ощипанную до голой кожи грудку. «Ах, Клудд, как же мне тебя не хватает!» — в который раз подумала она.

Нира вылетела из пещеры и уселась на каменный выступ скалы. Пролетавший мимо лейтенант Зверобой почтительно развернулся и опустился рядом с ней.

— Сегодня у нас особенная ночь? — проухал он.

— Да, настало время Особой церемонии моего Нирока, — проворковала Нира. — Мой прекрасный птенчик, кажется, решил поохотиться для меня.

— Славный малыш, перо от пера своего старика, — проухал Зверобой. Он еще успел договорить последнего слова, когда понял, что промахнулся.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что старуха не имеет к этому птенцу никакого отношения? — угрожающе прошипела Нира.

— Что вы, мадам! — испуганно пролепетал Зверобой и развернулся в воздухе, чтобы принести свои извинения.

— Вот то-то! И прошу тебя, называй меня — генеральша. Можешь звать мать-генеральша, если хочешь. Но обязательно — генеральша. Не забудешь?

— Никак нет, мать-генеральша! Есть не забывать!

— Ладно уж, лети, — милостиво кивнула Нира.

Одноглазый сержант Бларрик плюхнулся на край каменного выступа между гнездом Ниры и пещерой ее лейтенанта Жуткоклюва.

— Кто-нибудь видел Пыльнобровку? — пропыхтел он.

Нира почувствовала предательскую тошноту в желудке. Что-то было не так.

«Пыльнобровка пропал? И Нирока тоже нет на месте…»

— Вы искали его в пещере для грязных копченых сов? — зычно рявкнула она.

— Да, мадам… То есть, я хотел сказать — да, мать-генеральша! — отрапортовал Бларрик, слышавший, как Нира только что распекала Зверобоя.

Жуткоклюв обернулся к Нире.

— Ваше Чистейшество изволили сказать, что ваш сын отправился на охоту? — почтительно спросил он.

— Я думаю, да, — очень тихо ответила Нира.

Она уже не была в этом уверена. Тошнота в желудке сменилась страхом, а потом гневом. Нира вспомнила странное поведение Нирока накануне, его непонятную задумчивость и нелепые вопросы. Неужели он что-то узнал об Особой церемонии? Но она же строго-настрого запретила всем даже намекать Нироку о том, что его ждет! Но если он все-таки каким-то чудом узнал правду и сбежал, значит, худшие ее опасения оправдались.

Ее сын был слишком мягкотелым, из него вырос шмякотень, а не воин! Нира вспомнила, как молодые воины часто шептались о том, что Нирок слишком безупречен, чтобы оказаться настоящим. Она привыкла считать эту болтовню обычным проявлением ревности, но сейчас ее сердце стиснули холодные когти страха. Неужели это правда? Неужели ее сын слишком хорош, чтобы быть настоящим Чистым?

А потом страх сменился безумной яростью. Желудок Ниры бешено содрогнулся.

— Как он посмел решиться на такое? — завизжала она так громко, что всем показалось, будто от ее крика сейчас расколются каменные утесы. — Презренный шмякотень, поганая слизь мокрогузок! Кровь от моей крови, плоть от моей плоти — как смеет он быть таким слабым?!

Нира в ярости взвилась в вечернее небо, где солнце кровавым желтком висело над горизонтом.

Чистым не потребовалось много времени для того, чтобы организовать погоню. Зверобоя, лучшего следопыта войска, выслали на поиски любых следов беглецов, в том числе и брошенных погадок.

«Вот бы нам обзавестись хотя бы парочкой следопытов с острова Хуула!» — мрачно подумала Нира.

Жуткоклюв как будто прочитал мысли своей генеральши, потому что подлетел ближе и негромко сказал:

— Я бы посоветовал послать за более опытным следопытом.

— Ты говоришь о Доке Яроклюве? — прищурилась Нира.

— Да, ваше Чистешество.

— Разыщи его, Жуткоклюв. Если мы отыщем наследника, я произведу тебя в полковники.

Нирок и Филипп отдыхали на зубчатых пиках скал, когда заметили посланных по их следу разведчиков.

— За нами выслали перехватчиков, — прошептал Филипп.

— Что? Кто такие перехватчики?

— Их обычно ведет Зверобой, — пояснил Филипп. — Перехватчики выслеживают и хватают, такая у них работа. Нужно немедленно улетать отсюда!

Но оба смертельно устали. Они летели весь день, а ночь только-только началась.

— Но как они нас нашли? — растерянно пробормотал Нирок. Он не знал, что еще не раз будет задавать себе этот вопрос.

— Надо было закапывать свои погадки. Всё, с сегодняшнего дня никаких погадок по время полета! А теперь слушайся меня. Полетели!

— Но куда, Филипп?

— Вниз!

На дне каньона уже собрались густые тени.

— Зачем нам туда?

— Я все объясню потом. Когда спустимся, остерегайся гремучих змей.

— Гремучих змей? — пролепетал Нирок. Он слышал про гремучих змей. Эти твари часто нападают на птиц, которые спускаются на землю за дичью.

Стоит только сове упасть на свою добычу и нанести удар, как гремучая змея выскакивает из своего укрытия и набрасывается на нее.

Чаще всего змея обвивается вокруг лап и когтей совы так, что несчастная не может пошевелиться, а потом с шипением вонзает зубы в грудь своей жертвы и впрыскивает ей в кровь смертоносный яд.

Говорят, смерть от укуса бывает ужасна… «Лучше быть растерзанным воронами, чем попасться на зуб гремучнику!» — подумал Нирок.

Друзья осторожно приземлились на дно каньона.

— Держись поближе к стене, — прошептал Филипп. — Не вздумай отрыгивать погадки или хлопать крыльями.

— Что дальше делать? — еле слышно спросил Нирок.

— Ищи пустую нору.

Нирок уже знал, что разные наземные животные — как маленькие, так и покрупнее — любят селиться в норах у подножия скал.

Идти пришлось совсем недолго, и вскоре друзья услышали странный звук, походивший на шелест песка по земле.

«Стомри!» — мгновенно скомандовали себе оба. На языке сов это слово означало «стой и замри».

Совы оцепенели, даже желудки их превратились в камень. Нироку никогда еще не доводилось слышать тихого шипения гремучей змеи, но он сразу узнал его. Змея была где-то совсем близко.

Перья сов приклеились к телу, пушинки по краям их крыльев слиплись так, что Нирок с Филиппом заметно уменьшились в размере. Оба закрыли глаза и обратились в слух, держа в то же время глаза полуоткрытыми, чтобы вовремя заметить опасность.

Да, это была гремучая змея. Она проползала в каких-нибудь двух шагах от них. Взлететь означало выдать себя, причем без всякой надежды на спасение. Оставалось надеяться, что змея их не заметит.

Друзей никто этому не учил, правильное решение им подсказал инстинкт. Пестрое оперение сипух — бурые и черные крапинки на перьях Нирока, серые и коричневые у Филиппа — стало их единственной надеждой на спасение. Окраска позволяла им раствориться на фоне стен каньона.

Нирок слышал над головой шум погони и шелест земли под лапами. Он знал, что они не смогут шелохнуться до тех пор, пока змея не проползет мимо. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем совы, наконец, смогли полностью открыть глаза и продолжить поиски подходящей норы или пещеры.

Друзья старались держаться поближе к темной стене каньона и не решались даже смотреть в сторону центральной части ущелья, залитой ослепительным светом почти полной луны. Прошел целый час, и в воздухе заметно похолодало, когда они нашли то, что искали.

— Это лисья нора, — пояснил Филипп, входя в пещеру под скалой. Друзья неподвижно замерли на пороге, ожидая, пока глаза привыкнут к кромешной темноте.

— Кажется, тут жила рыжая лиса, — продолжал Филипп, указывая когтем на приставший к стене клочок рыжей шерсти. — Думаю, это родильная нора.

— Какая?

— Лисы странные существа, — пояснил Филипп. — Они обзаводятся разными норами для разных дел. Для рождения и выращивания лисят они переселяются в отдельную нору и живут в ней, пока детки не подрастут.

— А сейчас, случайно, не сезон размножения или выкармливания? — настороженно спросил Нирок.

— К счастью, нет, — ответил Филипп. — Не волнуйся, нора совершенно пустая. Я знаю, можешь мне поверить.

Нирок с восхищением посмотрел на старшего друга.

— Ты такой умный, Филипп! Я так счастлив, что ты согласился полететь со мной.

— Я просто старше тебя и больше знаю, — честно ответил Филипп. — Вот кто по-настоящему умен, так это ты. Ты когда-нибудь раньше имел дело с воронами?

Нирок удивленно захлопал глазами.

— Нет, — признался он.

— Ты до сегодняшнего дня видел хоть одну ворону?

— Нет.

— Вот видишь! И, тем не менее, ты знал, как следует говорить с ними. Как это ты догадался предложить им крысу в обмен на право пролета в дневное время?

— Я… я не знаю. Просто подумал и придумал.

— Вот это и называется ум, понял? А все остальное — просто опыт и знания.

Но Нирока сейчас совсем не интересовали рассуждения об уме, он чувствовал, что ему не хватает именно знаний и опыта, и горел желанием поскорее получить их.

— Расскажи мне о том, что ты знаешь и умеешь, Филипп! Я тоже хочу все знать. Я ведь до сих пор не видел ничего, кроме выжженных каньонов. Никогда не видел живого, растущего дерева. Расскажи мне, что представляет из себя остальной мир, пожалуйста!

Филипп поморгал, подумал, а потом медленно заговорил:

— Я видел рыжую лису ясным зимним утром и никогда не забуду огненного цвета ее шерсти. Еще я видел, как орел поймал волка. — Нирок изумленно вытаращил глаза и разинул клюв. — Я видел, как медвежонок утонул в быстром ручье, а его мать в ярости ревела, плакала и проклинала воду, которая сначала утолила ее жажду, а потом забрала детеныша. Я видел, как мать-лисица вместе со своими лисятами выходила из норы, очень похожей на эту. А еще… — Филипп на миг заколебался, но потом продолжил: —…я видел, как мой отец схватил одного из ее лисят, когда мать отвернулась. И я тоже ел этого лисенка, потому что в то время мы умирали с голоду.

— Ты… голодал? — Да.

Только теперь Нирок понял, что хотя он и знает Филиппа с момента своего появления на свет, на самом деле ему ничего не известно о жизни друга.

— Как ты очутился среди Чистых, Филипп? И почему? У тебя была мама? Ты всегда говорил только об отце, но я никогда не слышал про твою маму. Кто она?

— Это очень долгая история, Нирок. Я устал и хочу есть.

— Но мы не можем выбраться из этой норы. Как же мы будем добывать пищу?

— Лисьи норы обычно очень глубокие, и в них устроено несколько отнорков. Думаю, тут должны водиться мыши. Давай сначала поедим, а потом ты расскажешь мне свою историю.

— Мою историю? — непонимающе захлопал глазами Нирок.

— Почему мы улетели из каньона, Нирок? Ты обещал рассказать. Куда мы направляемся? Какую правду мы ищем, рискуя жизнью? Ты видел, твоя мама выслала за нами в погоню своих перехватчиков.

— Филипп, — очень медленно и очень осторожно проговорил Нирок. Это было очень трудно объяснить. — Ты когда-нибудь видел картины в огне?

— Нет! Я никогда не видел ничего такого, — ответил Филипп и даже покачал головой, словно пытался представить себе подобное чудо.

— А я вот вижу. Гвиндор сказал, что у меня огненное зрение.

— Огненное зрение! — ахнул Филипп. — Я слышал о таком чуде. Но… это же огромная редкость! Неужели ты обладаешь этим даром?

— Да. И вчера я увидел в огне нечто ужасное.

— Что же?

— Я увидел смерть своего отца, Филипп.

— Не говори этого! Не говори, заклинаю тебя! — взвизгнул Филипп, инстинктивно пряча голову под крыло. — Если ты скажешь, я умру!

— Ты умрешь, если я скажу, что моего отца убил не Сорен, а большая бородатая неясыть? — в недоумении переспросил Нирок. — Почему? Я не понимаю…

Прошло несколько мгновений, прежде чем Филипп решился вытащить голову из-под крыла и испуганно посмотрел на своего друга. От страха перья так плотно облепили тело Филиппа, что он стал размером не больше птенца.

— Нирок, когда ты появился на свет, твоя мама строго-настрого запретила всем говорить о гибели твоего отца. Того, кто нарушал этот запрет, убивали на месте.

— Значит, это правда, — еле слышно прошептал Нирок. — И все об этом знали, все, кроме меня.

— Да, все слышали о том, что на самом деле произошло в ночь битвы с Ночными Стражами Га'Хуула.

— Значит, не было никакой воздушной тяги, которая втащила моего отца и его отряд в пещеру?

— Не было. Было совсем наоборот. Чистые заманили Ночных Стражей в пещеру. Это была ловушка. Чистым удалось взять в заложники одного из Ночных Стражей, близкого друга твоего дяди Сорена. Если я ничего не путаю, это была пещерная сова по имени Копуша.

— Расскажи мне, что произошло в пещере на самом деле.

— Сорен и твой отец сошлись в смертельной схватке. Они метались из стороны сторону и кружили по пещере. Сорен сражался ледяным мечом, у твоего отца были огненные когти. Говорят, в последний момент Сорен дрогнул. Он вдруг замер, не в силах убить родного брата. Но в следующий миг в пещеру ворвался серебристый вихрь. Это была огромная бородатая неясыть…

Нирок слушал молча. Филипп рассказывал именно ту историю, которую он вчера увидел в огне. Когда друг закончил свой рассказ, в темной пещере повисло тяжелое молчание. Наконец Нирок глухо проговорил:

— Огонь показал мне много и других страшных картин, Филипп. Я видел свою мать в кровавом исступлении. Я видел ее перепачканной кровью от клюва до когтей. Я видел, как она убивала — и не только в бою… Она убивала одиноких сов, без всякой причины, для забавы. И еще я увидел, как она пыталась убить совсем молодую сипуху, очень похожую на моего дядю Сорена.

— Должно быть, это была его сестра Эглантина!

— Значит, у меня есть тетя? И моя мама пыталась убить ее?

— Так говорят… Знаешь, большинство слухов разносят кузнецы, им известно обо всем на свете. Я не знаю, правда это или вымысел. Но говорят, будто Эглантина разбила яйцо, которое снесла твоя мать до твоего рождения. Понимаешь, Нирок, я был совсем еще птенцом, когда отец привел меня к Чистым. Многие события, которые ты увидел в огне, могли произойти, когда я был слишком мал, чтобы понимать их значение… Я не знаю, как все было на самом деле. Может быть, это всего лишь сплетни.

— А что тебе известно о Га'Хууле? Расскажи мне!

Филипп закрыл глаза и очень долго не открывал их. Потом очень тихо пробормотал:

— Если я расскажу тебе об этом, то уже никогда не смогу вернуться к Чистым.

— Ты хочешь вернуться?

— Хороший вопрос, — вздохнул Филипп. — А ты?

— Нет, до тех пор, пока не узнаю правду.

— Ладно, расскажу тебе всё, что знаю. Но повторяю, я ничего не видел своими глазами и просто повторяю чужие слова. Может быть, это только слухи…

— Рассказывай!

— Великое Древо Га'Хуула это особое место, его окружают легенды и предания. Я думаю, именно из-за этого Нира не разрешает нам говорить о нем. Говорят, что на этом Древе совы думают своей головой. Они сами принимают решения… по крайней мере, так говорят. Они умеют не только читать и писать, но и знают толк в разных тайнах.

— Каких тайнах?

— Тайнах науки, звезд и ветров. Они знают, как звезды движутся по небу, разбираются в воздушных течениях и погоде, им открыта природа огня и льда. Они умеют ковать железо и делают из него не только оружие, но и кучу полезных вещей. Говорят, будто у них на острове все совы живут вместе. Сипух не считают лучше других, там все равны. Я слышал, будто бы там высокие должности занимают и полярные совы, и неясыти, и пещерные совы и даже сычики-эльфы и воробьиные сычики.

— Сычики-эльфы и воробьиные сычики? — вытаращил глаза Нирок.

— Еще говорят, что правил у них совсем немного. Там, вроде бы, ничего не запрещается.

— Не может быть! Значит, там нет скрытия?

— Нет. Мне кто-то рассказывал, что однажды одна старая пещерная сова объявила скрытнем какую-то книгу из тамошней библиотеки, так ее за это строго наказали!

Нирок широко разинул клюв. У него просто не было слов.

— Но, говорю тебе, я не знаю, правда это или вымысел. Нам запрещено даже упоминать о Великом Древе, говорить о нем можно только разные страшные небылицы.

— Вроде того, что Ночные Стражи едят совиные яйца для храбрости? — хихикнул Нирок.

— Угу. Только я не верю, что они их едят.

— Просто не знаю, чему верить, — жалобно вздохнул Нирок. — Может быть, огонь все-таки обманул меня? Может быть, все, что ты слышал о моих маме с папой — неправда? — Он с надеждой посмотрел на Филиппа.

— Ты сам должен найти ответ, — просто ответил Филипп.

— Я знаю, — вздохнул Нирок. — Но ты обещал рассказать мне свою историю.

Филипп привык думать, что он самая несчастная сова на свете. Но теперь он впервые понял, что если Нирок продолжит поиски правды о своих родителях, история его жизни может оказаться гораздо печальнее истории пепельной совы по имени Пыльнобровка.

История Филиппа

— Я родом из Серебристой Мглы, самого прекрасного и таинственного места во всем совином мире…

— Оттуда, где растут деревья с зелеными листьями? — перебил Нирок.

— И с зелеными иголками тоже, — мечтательно кивнул Филипп. — Сосны, ели, пихты. Там столько деревьев, сколько ты за всю свою жизнь не видел!

— Я никогда не видел ни одного дерева, — вздохнул Нирок.

— Я знаю… Но слушай дальше. Серебристая Мгла прекрасна, но этот край очень часто опустошают гибельные лесные пожары.

— Это ужасно, — воскликнул Нирок, вспомнив голые, выжженные пожарищем каньоны.

— Это ты так думаешь. Но пожары помогают лесу расти. Понимаешь, они уничтожают старые деревья. Взять, к примеру, сосны. В обычных условиях проходит несколько лет, прежде чем сосновые шишки раскроются, из них выпадут семена, и потом из этих семян вырастут новые деревья. Но во время пожара шишки просто взрываются, и семена разлетаются по всему лесу.

— Разве они не сгорают? — недоверчиво переспросил Нирок.

— Нет, как ни странно. Вот так уничтожение дает начало новой жизни. — Филипп помолчал и задумчиво добавил: — Но не для всех.

Нирок склонил голову набок и непонимающе моргнул.

— Не для всех?

— Для моей семьи смерть стала концом. В огне пожара я потерял свою мать, сестер, братьев и, в конечном итоге, отца.

— Но ведь твой отец выжил! Разве это не он привел тебя к Чистым?

— Лучше бы ему погибнуть, — с горечью прошептал Филипп.

— Как ты можешь говорить такое? Я не понимаю!

— Видишь ли, мои родители были очень не похожи друг на друга. У моей мамы были стремления…

— Стремления? Что это означает?

— Мечты, надежды. Она была родом из очень старинной семьи, одной из старейших в нашем лесу. В давние времена ее родственники правили Серебристой Мглой, и родись мама раньше, она была бы принцессой… Папа иногда даже в шутку называл ее так, и ей это нравилось… — Глаза Филиппа затуманились, словно он смотрел в далекое-далекое прошлое.

— А отец был простой совой, его интересовала только добыча. Он любил повторять, что не надо ничего усложнять. Вылетаешь на охоту. Добываешь мышь, полевку, иногда — очень редко! — маленькую лису. Мой отец ненавидел охотиться на лисят. Понимаешь, у него были свои принципы.

— Что такое принципы? — переспросил Нирок.

— Ну, это такие правила, который каждый сам устанавливает для себя. То, что помогает решить, что правильно, а что неправильно, что хорошо, а что плохо.

Нирок даже распушился от любопытства.

— И зачем они нужны?

— Зачем? — растерялся Филипп. — Как бы это получше объяснить? Он понимал, что принципы вряд ли можно было назвать полезным свойством. Они не имели практической пользы. — Понимаешь, принципы совсем не похожи на правила, которые есть у Чистых. У нас ведь как заведено? Если ты находишься на определенной должности, ты имеешь право носить определенное оружие, и никакого другого. Или, если ты пепельная сова, вообще не имеешь никаких прав. А принципы, про которые я говорю, они существуют только для тебя и помогают тебе становиться лучше, чем ты сейчас есть.

Внезапно Филипп понял, в чем заключалась главная трагедия его отца. Когда-то он был хорошей совой, по-настоящему хорошей и честной совой. Но потом он примкнул к Чистым…

— А что было дальше? — вывел его из задумчивости Нирок. — Что было после пожара? Ты сказал, что потерял отца, но ведь он выжил?

— Сейчас я объясню, что имел в виду. Пожар начался днем. Он был настолько силен, что перекинулся на другой берег Серебряной реки. Повалил густой дым. Вокруг ничего не было видно, дым разъедал глаза, в горле першило, я почувствовал, что задыхаюсь…

Мы вместе все вылетели из своего дупла. Мы жили в самой красивой части Серебристой Мглы, она называлась Ручейки.

Уже не помню, как случилось, что мы с отцом отбились от остальной семьи. Я плакал и просил отца вернуться, но он отказался. Он отвечал, что это уже бессмысленно. Наверное, он был прав. Но очень скоро горько пожалел о своем решении. Когда огонь успокоился, от наших Ручейков не осталось и следа. Мы вернулись на пепелище и, разумеется, не нашли никаких следов мамы и остальных. Мы искали везде, облетели весь лес, но их нигде не было.

С каждым днем отец все сильнее и сильнее винил себя в том, что не попытался спасти свою семью. Он перестал охотиться и ночи напролет бездумно кружил над лесом. Он помешался, а я умирал с голоду. Понимаешь, я ведь в то время был намного младше тебя и еще не умел сам добывать себе еду. Наверное, я бы так и умер с голоду, если бы не Чистые.

С отцом начало твориться что-то страшное. Он не просто тосковал, у него начались приступы ярости. Он ни с того ни с сего стал набрасывался на меня. У него что-то помутилось в голове, в желудке.

Вскоре наступила самая ужасная зима в моей жизни. Мы голодали. Дичи стало совсем мало. Однажды мы нашли лисью нору, и мой отец убил лисенка. Он всегда говорил, что нельзя убивать детенышей, потому что тогда малыши не смогут вырасти и дать потомство, и нам не на кого будет охотиться. Я понял, что отец нарушил одно из своих главных правил. Но ведь мы голодали…

Вскоре после убийства лисенка я стал замечать, что с отцом происходят и другие перемены. Сначала они были почти незаметны. Отцу все стало безразлично. Он стал ругаться, не стесняясь меня, хотя раньше никогда этого не делал.

«Никогда?» — подумал Нирок. Его мама всегда ругалась в его присутствии, да еще как!

— Примерно в это время к нам прилетел отряд рекрутов во главе с Жуткоклювом и Зверобоем. Чистые часто посылают своих офицеров в места, уничтоженные лесными пожарами. Они знали, что осиротевшие, лишившиеся крова и семьи совы преисполнены отчаяния и умирают с голоду. Их прежняя жизнь закончилась, а начать новую порой не хватает сил. Чистые разыскивали таких бедняг и предлагали им сухие дупла, гнезда из мягкого мха, вдоволь сочных полевок, крыс и мышей. Новичкам обещали, что они станут начальниками и полководцами будущей империи.

— Но ведь Чистым нужны только сипухи? — уточнил Нирок.

— Да. Жуткоклюв и Зверобой сразу сказали отцу, что только сипухи имеют право служить в элитных войсках. Они сказали еще, что элитные подразделения должны быть чище снега, и для них годятся только сипухи Тито Альба.

— Я знаю! Мама всегда говорит, что Тито Альба — любимцы Глаукса.

— Ну да. Вот только они умолчали о том, что одни сипухи всегда будут чище других. Мой отец рассчитывал, что станет большим начальником, командиром эскадрона. Он очень ожесточился. Мне кажется что, потеряв семью, он готов был стать убийцей.

— А что с ним стало потом?

— Потом? Потом его убили.

— Убили?

— В первой же битве. Клудд похитил одного из предводителей Великого Древа и держал его в ловушке, но Лучшая в мире стая сумела разыскать своего наставника и прилетела ему на помощь…

— Я слышал про эту стаю! Говорят, ею командует мой дядя Сорен! Это он убил твоего отца?

— Нет, это сделала совсем крошечная короткоухая сова, я забыл ее имя. Говорят, она летает лучше всех в совином мире.

— А это точно она? Не бородатая неясыть, которая убила моего отца?

— Нет, Сумрак тут ни при чем…

— Сумрак? Значит, его зовут Сумрак?

— Да.

Теперь Нирок знал имя убийцы своего отца.

В норе воцарилось долгое молчание. Было слышно, как снаружи в ущельях каньона свирепо завывает ветер. Наконец, Нирок снова заговорил:

— А что было с тобой после смерти отца?

— Ничего хорошего. Я был всего-навсего лишним клювом, который нужно было кормить. Я был пепельной совой, и когда подрос, мне стали поручать всякую грязную работу. Меня никогда ничему не учили. Моя жизнь была сплошным несчастьем, пока не появился ты. Тогда все переменилось. — Филипп удивленно покачал головой. — Твоя мать каким-то чудом назначила меня тебе в друзья, и я привязался к тебе так, как никогда ни к кому не привязывался. Ты принес мне счастье, Нирок. Моя жизнь совершенно переменилась. Я стал получать лучшие кусочки полевки. Мне разрешили вылететь из каньона и набрать сверчков для твоей церемонии Первого насекомого. Во время всех твоих церемоний я занимал почетное место рядом с твоей мамой. Я так и не сумел привязаться к Нире, но тебя я полюбил сразу, и с каждым днем любил все сильнее…

Снова в воздухе повисла тишина. Нирок осторожно высунул клюв из пещеры и прошептал:

— Там уже совсем темно.

— Да, — кивнул Филипп. — Но было бы глупо покидать наше убежище. Давай останемся тут до рассвета. Как ни странно, путешествовать днем для нас безопаснее, чем ночью. Не думаю, что преследователи решать разыскивать нас при свете дня. — Филипп лукаво подмигнул Нироку и добавил: — К счастью, следопыты твоей матери не заключали сделки с воронами, а значит, не обладают правом беспрепятственного пролета!

— Об этом я и не подумал! — просиял Нирок.

— Значит, будем ждать утра.

Друзья забились в самый уютный уголок пещеры и попытались уснуть. Но сон не шел к Нироку. Слишком много мыслей теснились в его голове, слишком много событий произошло в последнее время. Желудок у него трепетал и щебетал, как безумный.

— Филипп! — тихонько толкнул друга Нирок. — Ты еще не спишь?

— Нет, — сонно ответил Филипп.

— Слушай, я вот что подумал. Тебя в самом деле звали Филиппом, когда ты жил в Серебристой Мгле со своими родителями?

— Я точно не помню, но мне кажется, что мое имя начиналось с буквы «Ф».

— Что такое буква? И что такое «Эф»? — немедленно спросил Филипп.

— Буква, это такой значок для чтения или письма. Моя мама умела писать и читать, она и меня научила.

— Значит, не только Ночные Стражи знают эту премудрость?

— Нет, не только. Просто Ночные Стражи знают и умеют больше, чем другие совы. Некоторые совы тоже умеют разбирать буквы.

— И ты тоже умеешь?

— Я же сказал, немножко умею.

— Как бы я хотел уметь читать, — с завистью прошептал Нирок.

— Я могу научить тебя нескольким буквам, чтобы ты мог составить свое имя. Но за настоящими знаниями надо лететь на Великое Древо Га'Хуула.

— Филипп… — после недолгого молчания снова прошипел Нирок.

— Я устал, Нирок! — взмолился тот. — Завтра нам предстоит тяжелый перелет, нужно набраться сил.

— Только один вопросик, совсем маленький!

— Ну?

— Разве не странно, что мы с тобой так похожи? Наших отцов убили Ночные Стражи, и мы оба потеряли матерей…

На этот раз Филипп открыл глаза и внимательно посмотрел на Нирока.

— Ты ничего не путаешь, Нирок? Мать потерял я, а не ты. Это твоя мама тебя потеряла. Так что между нами есть существенная разница.

— Ты хочешь сказать, что я сбежал от нее?

— Ну да. И правильно сделал.

— Правда? Почему ты так думаешь?

— Ну… — замялся Филипп. — Ты полетел на поиски правды и…

— Что?

— Нирок, я скажу тебе то, что думаю, а ты постарайся на меня не обижаться. Ты слишком хорош для своей матери. Слишком хорош. У тебя есть принципы, понимаешь?

«Принципы?» — с удивлением подумал Нирок.

«Но с принципами далеко не улетишь, — вздохнул про себя Филипп, — принципами сыт не будешь. И выжить с ними куда труднее, чем без них».

Но вслух он ничего не сказал.

Вскоре Нирок, наконец, уснул.

Пятнышко в небе

Тонкий луч света упал на лицо спящего Филиппа. Он моргнул и открыл глаза.

«Утро! — недовольно подумал он. Совы предпочитают спать днем и летать по ночам. — Все-то у нас не как у сов!» — проворчал про себя Филипп, поглядев на мирно спавшего в углу Нирока.

Стараясь не разбудить друга, он проскакал к выходу из пещеры и выглянул наружу.

«У-ху!» — ухнул он и даже зажмурился. Солнце ослепительно сверкало на свежем покрывале белого снега.

Филипп осторожно приоткрыл глаза и покрутил головой, выискивая следы погони. Несколько минут он пристально разглядывал небо, осторожно поворачивая голову в разные стороны. Вроде всё было спокойно. Славный денек — для дневных пташек, разумеется. Ветерок слабый, небо чистое и ослепительно-синее, перехватчиков не видно. Значит, надо будить Нирока и отправляться в путь…

— Нирок, вставай! Пора лететь! — тряхнул он друга за крыло. — Вставай, сегодня нужно пролететь как можно больше, чтобы оказаться подальше от каньона.

Но когда они высунули клювы из пещеры, Филипп вдруг насторожился.

— Стой! — крикнул он и с силой отпихнул Нирока, уже готовившегося выйти на свежий снег.

— В чем дело?

— Не нужно оставлять на снегу отпечатки своих когтей. Зверобой сразу их заметит, у него глаз наметанный. Придется осуществлять сухой взлет.

— Как это? — не понял Нирок.

— Не волнуйся, у тебя все получится. Сейчас потренируемся, а потом полетим. Сухой взлет осуществляется там, где нет подходящего возвышения вроде камня, ветки или скалы, или слишком тесно, чтобы как следует расправить крылья. Смотри на меня, — скомандовал Филипп. Он с силой поднял крылья над головой, почти соединив кончики первостепенных перьев, а потом с силой обрушил оба крыла вниз. В следующий миг он был уже в воздухе. — Видишь, это просто. Главное, вложи всю силу во взмах, понял?

И в самом деле, у Нирока все получилось с первого раза. Филипп с нескрываемым восхищением посмотрел на своего ученика, а потом сказал:

— Так, а теперь нужно сделать еще кое-что.

— Что еще? У меня все отлично получилось, полетели!

— Посмотри под ноги. Видишь, весь пол покрыт следами наших когтей. Если Зверобой сюда заглянет, он сразу поймет, что мы тут были. Видишь вон ту бороду лишайников наверху? Давай оторвем пару клочков и хорошенько за собой подметем.

Когда все было готово, друзья весело взмыли в безоблачное голубое небо и стали все выше и выше подниматься над каньоном.

День и в самом деле выдался отличный, даже для ночных птиц. Впереди друзей ждала еще одна радость. Когда они пролетали над зубчатой стеной каньонов, где сидела целая стая черных ворон, те лишь молча покивали им головами.

— Вот это да! — заухал Филипп, догоняя Нирока. — Давай крыло! — крикнул он, и друзья с размаху хлопнули друг друга кончиками крыльев.

Они пролетели еще какое-то время, когда вдруг начали собираться облака, постепенно скрывшие веселую голубизну. Только впереди небо пока оставалось ясным.

Друзья держали курс на север, собираясь облететь Темный Лес с его смертоносными Крушильнями. Дальше начиналась Серебристая Мгла, но сначала нужно было преодолеть Пустоши.

После рассказа Филиппа Нирок страстно мечтал поскорее добраться до Серебристой Мглы и своими глазами увидеть самые прекрасные в мире деревья. Филипп с восторгом встретил план Нирока. Ему тоже хотелось взглянуть на родные места и поглядеть, как Ручейки оправились после пожара.

Однако друзья не забывали об опасности и время от времени оглядывались по сторонам, присматриваясь, не летят ли за ними следопыты Ниры. Несколько раз они останавливались поохотиться, но также старались не оставлять следов, в особенности погадок и отпечатков когтей.

Сытые и довольные, они продолжали свой путь.

Нирок повернул голову за спину и посмотрел на сгущающиеся тучи. Погода портилась на глазах, вот-вот должен был начаться снег или дождь. Внезапно Нироку показалось, будто в сером облаке мелькнуло что-то темное. Дождь? Нирок хотел было отвернуться, но почувствовал, будто его что-то кольнуло в желудок. Он еще сильнее развернул голову и настроил мышцы лицевого диска так, чтобы уловить малейший звук. Так оно и есть! Теперь он ясно слышал ритмичный свист воздуха, рассекаемого мягкими совиными крыльями.

— Филипп! Нас настигают!

— Не может быть! — ахнул Филипп, оборачиваясь назад. — Глаукс! Ты прав. Что будем делать?

— Разделимся, — мгновенно сообразил Нирок и сам поразился своей уверенности. — Так им будет тяжелее нас догнать.

— Но где же мы встретимся? Я-то хоть немного знаю эти места, а ты тут впервые.

Нирок ненадолго задумался, а потом радостно воскликнул:

— Мы вернемся назад и встретимся в лисьей норе, где ночевали сегодня. Они ни за что не догадаются, что мы можем выкинуть такой номер.

Филипп снова с восхищением посмотрел на юного друга. Что и говорить, мысль была отличная. Каменные уступы каньонов превосходно скрывали их от взоров погони. И вообще, кому придет в голову, что беглецы решатся спрятаться в каменном каньоне, кишащем змеями и крысами?

— Договорились. Полетели!

Друзья стремительно развернулись и помчались в разные стороны.

Я распадаюсь!

Нирок выглянул из лисьей норы и взглядом поискал в небе Филиппа. Пора было ему вернуться! Совенок уже давно сидел в пещере и начал серьезно тревожиться за друга. Но в пустом небе не было никаких следов Филиппа. Впрочем, следов погони тоже не было.

Что если погоне все-таки удалось схватить Филиппа? Нирок отогнал от себя эту ужасную мысль. Он отошел от входа и поплелся вглубь пещеры. Отрыгнув погадку, Нирок подхватил ее в когти и зашел поглубже, чтобы закопать.

Он как раз энергично разбрасывал когтями землю, когда почувствовал, как будто что-то выпало у него из хвоста. Нирок стремительно обернулся и увидел перышко, сиротливо лежавшее на песчаном полу.

— Великий Глаукс! Что это со мной? — пролепетал он, в страхе глядя на свое перо. В следующий миг еще одно маленькое перышко медленно выпало из его крыла. Нирок затрясся от страха и едва сдержал крик. Желудок у него содрогнулся от ужаса.

— Глаукс Всесильный, что ты тут делаешь? — раздался у него за спиной удивленный голос Филиппа.

— Филипп! — бросился к нему Нирок. — Ты вернулся! Я так рад… так рад…

— Да что с тобой?

Нирок выпрямился и постарался держаться молодцом. Он судорожно сглотнул и несколько раз с силой зажмурился.

— Филипп… Мне неприятно говорить тебе об этом, но… Кажется, я умираю.

— Что? О чем ты болтаешь, дуралей? Выглядишь ты совершенно здоровым.

Вместо ответа Нирок мрачно кивнул себе под лапы и подцепил когтем выпавшее перо.

— Что ты скажешь об этом, Филипп?

— О чем? Что тут говорить? Ты линяешь, только и всего.

— Линяю?

Филипп глубоко вздохнул, а про себя подумал: «Неужели его сумасшедшая мать не объяснила ему, что такое линька?»

— Успокойся, это совершенно естественно. Все совы линяют.

— Ты хочешь сказать, что я не болен? И я не умру?

— Умрешь, но не от линьки. Прости, если разочаровал тебя. Линька — это признак взросления, только и всего. Когда ты был крошечным птенцом, ты точно так же потерял весь свой пушок. Помнишь, тебе устраивали церемонию Первой Линьки?

— Кажется, что-то припоминаю… Так значит, это то же самое? — недоверчиво пробормотал Нирок, пододвигая к Филиппу свое выпавшее перо. — Это же не пух! Это очень важное перо. Кроющее хвостовое, между прочим. Как я смогу летать, если у меня выпадут из хвоста все перья?

— Перья не выпадают все сразу, дурачина. Ты потерял старое перо, на его месте скоро вырастет новое, только и всего.

— Когда оно вырастет?

— Наберись терпения.

— Хорошо тебе говорить! Как я могу набраться терпения, когда за нами гонятся перехватчики, да еще во главе с самим Зверобоем? В такой ситуации нельзя разбрасываться перьями!

— Успокойся, они вырастут через несколько дней, — сказал Филипп и встревоженно повертел головой.

— В чем дело? — немедленно всполошился Нирок, всегда чувствовавший малейшие перемены в настроении друга.

— Нужно закопать эти перья, так же, как мы закапываем погадки. Они могут выдать нас.

— Глаукс! Как же я сам об этом не подумал! — содрогнулся Нирок.

— Давай посмотрим, сколько еще перьев вот-вот выпадут.

Приблизившись к Нироку, Филипп принялся осторожно перебирать когтем его перья. Пока он внимательно осматривал каждое перо, Нирок мелко трясся от страха и мешал работе.

— Нашел? Нашел что-нибудь? — поминутно спрашивал он.

— Да успокойся ты, ради Глаукса! Ничего не нашел и не найду, если будешь мне мешать.

— Тебе легко говорить — успокойся! Ты-то не распадаешься на кусочки. Подумать только, части моего тела разбросаны по всем каньонам, как метки, указывающие, куда мы полетели!

— Возьми себя в когти, Нирок! — рявкнул на него Филипп. — Ты вытащил меня из каньонов и позвал на поиски правды о Чистых и Га'Хууле. Не забыл? Но чтобы найти твою правду, нам нужно сначала улететь подальше от Чистых. Наберись мужества. Ты — это не только твои перья. Не твои перья придумали заключить сделку с воронами. Не перья подсказали тебе, как получить право дневного пролета! Ты — это твои мозги и твой желудок. Потеря пары перьев это пустяки, по сравнению с потерей мужества. И не смей больше говорить, что ты распадаешься!

Нирок кивнул. Ему было ужасно стыдно. Филипп был совершенно прав. Стыдно устраивать истерику по поводу обыкновенной линьки. Филипп сказал, что это естественно, значит, так оно и есть. Сейчас нужно думать о том, как выбраться из каньонов.

Они должны спастись, ведь впереди Нирока ждет столько дел! Он должен найти правду, увидеть дерево, узнать, что такое зеленый цвет… Может быть, когда-нибудь, встретиться со своим дядей Сореном. Чем больше Нирок думал об этом Сорене, тем больше ему хотелось поближе узнать его. Если верить тому, что он увидел в пламени, Сорен должен быть очень необычной совой.

Они приготовились подкрепиться полевкой, пойманной в дальнем конце норы. Нирок прыгнул на мышку и уже занес свой смертоносный клюв, чтобы прикончить ее одним ударом…

— Отпусти ее! — внезапно взвизгнул Филипп.

— Отпустить? Ты спятил? — удивился Нирок, чувствуя, как пленница бьется в его когтях.

— Отпусти ее. Они вернулись. Кровь подскажет им, где нас искать.

Нирок немедленно разжал когти, и мышка с писком бросилась прочь. Нирок осторожно подкрался к Филиппу и выглянул в отверстие выхода.

— Великий Глаукс, они спускаются на дно каньона! Как же они нас нашли?

— Не знаю, — мрачно ответил Филипп.

— Мы в западне.

— Это как сказать…

— Что ты имеешь в виду?

— Помнишь, я рассказывал тебе, что лисьи пещеры обычно бывают очень глубокими и разветвленными? Давай пойдем вглубь, может быть, там есть другой выход. — С этими словами Филипп повернул голову в сторону черной пасти туннеля, видневшейся в задней части норы. — Только прошу, подбирай все перья, которые потеряешь.

Они шли очень долго, и с каждым шагом коридор становился все уже. Нирок шагал впереди. Посовещавшись, друзья решили, что Филиппу будет проще заметить выпавшие перья. Филипп разворошил старую лисью подстилку и тащил за собой кусок свалявшегося мха, чтобы заметать следы. Он знал, что Зверобой очень опытный следопыт и умеет находить даже самые неприметные из них. Но неужели он настолько умен, что смог отыскать их в старой лисьей норе, после того, как Нирок с Филиппом разделились и вернулись обратно?

— Становится посвободнее, — еле слышно прошептал Нирок. — Я уже могу расправить крылья.

— Это здорово, — выдохнул его друг. Он до смерти устал протискиваться в узкие лазы, да еще тащить за собой лисий мусор. Коридоры были сырые, насквозь провонявшие падалью и пометом. Нет, это место было совершенно не предназначено для птиц, тут можно было задохнуться от тесноты и духоты!

— Я лечу! — донесся до него счастливый голос Нирока.

Филипп с наслаждением расправил крылья, и вскоре оба друга уже летели по широкому извивающемуся проходу, спиралью поднимавшемуся вверх.

Они слышали шорох крыс в темноте, видели горящие красные точки их глаз. Но сейчас друзьям было не до охоты, несмотря на то, что в желудках у них было совсем пусто. Сейчас у них была одна задача — спастись.

— Я вижу впереди свет, — крикнул Нирок. Откуда тут взяться свету, сейчас же ночь? — удивился Филипп. В следующий миг он узнал ответ на свой вопрос.

— Это звезда! — проухал Нирок.

Они вырвались из тесной, душной пещеры в бархатную свежесть ночного неба. Огромная яркая звезда сверкала прямо над их головами.

— Все ясно, это Неподвижная Звезда, — пояснил Филипп. — Она всегда висит в одном и том же месте и никогда не двигается. Нам нужно лететь прямо на нее, и мы не собьемся с курса.

— А разве там не север? — встревоженно спросил Нирок. — Там же дуют свирепые Крушильни?

— Не волнуйся, мы изменим курс, не долетая до них. Свернем и полетим в Пустоши. Там живут пещерные совы, а значит, должно быть много разных нор и пещер…

— Опять норы! — проворчал Нирок. Но он понимал, что выбирать не приходилось. Нирок в последний раз обернулся, чтобы посмотреть, не оставил ли сзади еще одно перо, как вдруг…

— Глаукс! Перехватичики! Они нас догоняют!

— Но как они нас нашли? — ошеломленно пробормотал Филипп. — Ладно, это потом. Спиралью вниз, живо!

— Вниз?

Прямо под ними были грозные Пики, пронзавшие ночное небо своими вершинами. Можно ли там летать? Пики торчали так тесно, что казалось, будто между ними невозможно протиснуться. Нет, туда нельзя!

— Тебе понравится, вот увидишь! — крикнул Филипп.

Совы обычно пролетали над Пиками сверху, никому и в голову не приходило петлять в узких проходах между скалами. Значит, погоня тоже будет искать их над горами! Быстро работая крыльями, Филипп с Нироком начали кружить среди острых скалистых вершин.

Легко затеряться в запутанном лабиринте скал, но еще легче лишиться мягкого опахала на внешней кромке крыла, протискиваясь в узкие щели! От напряжения болели мышцы, крылья отказывались повиноваться. Нирок заметил, что Филипп то и дело теряет высоту.

Впервые в жизни Нирок чувствовал каждое свое перышко, каждый очин. Он и представить себе не мог, как тяжело обходится этот еле заметный изгиб первичных маховых перьев, кроющих перьев на крыльях и хвостового оперения! Нирок изнемогал от усталости, но продолжал лететь.

«Глаукс, у меня даже когти разболелись! Что это там впереди? — моргнул он. — Глаукс Милосердный, да это же узкая площадка на вершине пика! Наконец-то!»

Не говоря ни слова, Нирок опустился на скалу, Филипп устроился рядом с другом.

— Кажется, я не могу больше лететь, — прошептал он.

— Думаешь, мы оторвались от них?

— Не знаю. Может быть. Прижмись ко мне поближе. Сейчас почти полнолуние, я не хочу, чтобы они заметили наши тени.

— Смотри-ка, опять пошел снег, — пробормотал Нирок, кивая на снежные вихри.

— Угу. Ты показываешь на Крушильни. Это они закручивают снег в такие красивые спирали.

Нирок замер. Зрелище было устрашающее. Он никогда еще не видел таких ветров. Они закручивали не только снег. Казалось, само черное небо и свет луны бешено вращаются в центре стремительной воронки.

Филипп поднял голову и посмотрел куда-то за спину Нироку.

— Они нашли нас, — очень спокойно сказал он.

Нироку показалось, будто его желудок выпал в когти.

— Нет!

— Пока нет, но они уже знают, где нас искать.

— И скоро они нас обнаружат?

— Это вопрос времени. Думаю, скоро.

— Почему ты так уверен?

— Потому что их возглавляет единственная сова, которая могла разыскать нас здесь. Их ведет Док Яроклюв. Посмотри, вон он летит.

Нирок поднял голову и увидел огромную полярную сову, медленно кружившую над скалистыми пиками. Между ее белоснежных крыльев темнело длинное черное перо.

— Что это у него на спине? — спросил Нирок.

— Воронье перо, — ответил Филипп. — Опознавательный знак, по которому его узнают во всех царствах. Вороны обожают Яроклюва и охотно пропускают куда угодно. Они его боятся и превозносят, как героя.

— Иными словами, у него тоже есть право дневного пролета, — мрачно заключил Нирок.

— Да, только его право гораздо больше нашего. Он может летать, где захочет и когда захочет. — Филипп помолчал. — Скоро он нас найдет. Мне кажется, это произойдет раньше, чем вон то облако скроет луну.

— Что же нам делать?

— Выбор невелик, — усмехнулся Филипп. — Или ждать, пока нас сцапают или рискнуть пробиться через Крушильни.

Друзья переглянулись. Потом дружно выкрикнули:

— Через Крушильни!

Вихрем сорвавшись со скалы, они помчались навстречу грозным снежным вихрям.

Крушильни

Нира молча смотрела на полярную сову. Увидев, как Нирок с Пыльнобровкой скрылись в Крушильнях, Чистые покинули горные пики. Нечего было даже думать о том, чтобы последовать за беглецами в смертоносные вихри.

— Ситуация складывается весьма необычная, — заявил Док Яроклюв, покосившись в сторону Крушилен. — Только Ночные Стражи умеют летать в таких ветрах. Не припомню, чтобы даже орлы когда-нибудь по своей воле залетали в них. Так что дело плохо. Даже если наши беглецы каким-то чудом выживут, то будут сильно оглушены постоянным верчением и вращением.

— Но как мы узнаем, выжили они или нет? — резко спросила Нира.

Док Яроклюв с любопытством посмотрел на мать-генеральшу. Странно, очень странно. Кажется, в этих вихрях сейчас кружится ее единственный сын? Почему же она не выказывает ни печали, ни страха? Неужели хочет только убедиться в том, что он умер?

Нира бросила быстрый взгляд на разведчика и мгновенно поняла, о чем тот думает.

— Я не знаю, что толкнуло моего сына на такой мятежный поступок, но не потерплю мятежа! — отчеканила она. — И не прощу бунта.

— Вполне вас понимаю, — кивнул Док Яроклюв. На самом деле он ничего не понимал, но это было неважно.

Док Яроклюв был родом из страны Далеко-Далеко. Большая часть наемников и солдат, готовых выполнять любую работу за соответствующее вознаграждение, происходила именно из этого сурового края. Наемникам было все равно, что делать, лишь бы за это платили. Плата могла быть самой разной — от права охоты на той или иной территории, до живых угольков из кузницы или даже крупинок, которые до последних событий имели большую цену в совином мире.

В настоящее время Чистые мало что могли предложить такому первоклассному разведчику, как Док Яроклюв, и все-таки он решил оказать им эту небольшую услугу. Кто знает, возможно, когда-нибудь Чистые оправятся от поражения и снова заставят весь совиный мир содрогнуться от страха? Будет разумно сделать Ниру своей должницей. Док Яроклюв уважал Ниру, она была сильной совой с хорошей хваткой.

— Как мы узнаем, живы они или нет? — снова спросила Нира.

— Мне известен один безопасный путь в обход Крушилен, — ответил Док Яроклюв. — О нем мало кто знает, — подчеркнул он, пристально глядя прямо в глаза Нире. Он хотел, чтобы она поняла, что он оказывает ей огромную услугу. — Мы облетим опасный участок и окажемся на другой его стороне. Там есть несколько выходов, я знаю их все. Там мы и разыщем беглецов — живых или мертвых.

Жуткоклюв выступил вперед и поднял коготь.

— Сколько там этих выходов, Док?

— Два или три, не больше. Я легко найду тот, из которого их выбросит. Не забывайте, беглецы будут без сознания, так что поймать их не составит труда.

«Как все просто!» — подумал про себя Жуткоклюв. Уже не в первый раз его посещали сомнения по поводу Чистых, их целей и, особенно, методов.

Еще до Пожара он стал задумываться над тем, правильно ли Чистые готовят свои армии. Если быть совсем точным, то он начал думать об этом еще раньше, после небольшой стычки в Клювах. В тот раз Чистые располагали огромным численным преимуществом. Они были лучше вооружены. Лучше дисциплинированы. Они покорили огромные территории, и только совы из Северных царств могли сравниться с ними!

Но, несмотря на все это, они были разгромлены жалкой стайкой Ночных Стражей, которые не имели никакого представления о дисциплине. Вот тогда-то Жуткоклюв впервые задумался над тем, почему свободный союз сов обладает лучшей армией, чем грозный союз Чистых. Ему было совершенно очевидно, что битву в Клювах выиграли мозги, а не дисциплина.

С тех пор, как на свет появился Нирок, крамольные мысли все чаще и чаще тревожили Жуткоклюва. Он привязался к юному наследнику. И содрогался при мысли о том, чего ждет от него Нира. Ему было тошно смотреть, как она воспитывает своего сына.

Жуткоклюв часто думал о том, как было бы хорошо, если бы этот славный малыш родился в обычной совиной семье… или даже на Великом Древе Га'Хуула. Но еще больше терзали Жуткоклюва мысли о его собственном будущем. Внешне у него все шло прекрасно, Нира обещала произвести его в полковники, но с каждым днем Жуткоклюва все сильнее тошнило от самой Ниры и от ее дел.

Но куда ему было деваться? Кому нужна старая сова, прославившаяся многочисленными битвами на стороне Чистых, ненавидимых во всем совином мире? Жуткоклюва терзала не горечь поражения, а тяжесть дальнейшего пребывания в Титоническом Союзе.

Он все чаще и чаще думал о Нироке и боялся за него. Когда в ночь лунного затмения малыш появился на свет, Жуткоклюв испытал странное чувство, которое точнее всего можно было бы назвать печальной радостью. Он знал, что совы, рожденные в ночь затмения, наделяются невиданными силами. Значит, этот птенец тоже наделен могуществом, вот только что оно ему даст?

Док сказал, что поймать беглецов будет просто. Может быть, гибель в Крушильнях будет лучшим концом для Нирока? Ведь если он выживет, его ожидает встреча с матерью… и ужасная Особая церемония, после которой Нирок никогда не сможет стать прежним.

«Но сам-то я прошел через эту церемонию! — невесело подумал Жуткоклюв. — Прошел, хладнокровно убив своего любимого двоюродного брата. Тогда я обожествлял старого Верховного Тито, я готов был умереть за него и сделать все, что он прикажет! Откуда мне было знать, что пролитая кровь навсегда останется в моем желудке?»

Тогда он думал, что поступает правильно. Испытание казалось мелочью по сравнению с правом вступить в элитные войска Тито Альба, которые со временем должны были править всем миром.

Он был молодым, сильным и храбрым, чистым Тито Альба от клюва до кончиков когтей, не то, что эти презренные масковые или пепельные сипухи… Но теперь Жуткоклюв не был уверен в том, что поступил правильно. Теперь у него появились вопросы.

— Жуткоклюв! — вывел его из задумчивости резкий голос Ниры. — Ты понял, что сказал Док Яроклюв?

Он едва не ответил: «Нет, мать-генеральша!» Но Жуткоклюв был уже немолод. Он был зрелой совой, и ему некуда было лететь. Ни одно совиное общество не примет его, он сам сделал себя отверженным. Поэтому он ответил:

— Да, мать-генеральша. Я все понял.

— Мы полетим на другую сторону Крушилен, чтобы посмотреть, что сталось… — Нира на секунду запнулась, но тут же нашлась: — Что сталось с наследником.

«Что сталось! — с непонятной злобой подумал Жуткоклюв. — Она хочет убедиться, что ее сын мертв! Но что, если он выживет?»

Жуткоклюв не хотел произносить этого вслух, но вопрос сам собой сорвался с его клюва:

— Что если Нирок жив, ваше Чистейшество?

Нира ни на секунду не замешкалась с ответом.

— Он мятежник, и будет наказан, как мятежник. Будь он взрослой совой, приговором ему стала бы смерть. Но он молод, и поэтому я дам ему еще один шанс.

«Вот этого-то я и боюсь», — мрачно подумал Жуткоклюв.

Нирок нырнул в вихрящуюся воронку. Сначала он еще пытался не упускать из виду Филиппа, но потом его подхватило, перевернуло вниз головой, подбросило, завертело, и ему показалось, будто обе половины его желудка ударились друг о друга.

Нирок уже не понимал, где верх, а где низ, где право и где лево. Жадные ветра рвали его друг у друга, словно он был куском дичи. Несколько раз он видел собственные перья, уносившиеся в вихре. Неужели он потеряет все свое оперение? Но имеет ли это какое-нибудь значение? Имеет ли какое-нибудь значение, выживет он или погибнет?

Внезапно Нирок понял, что ему уже все равно. Он устал, смертельно устал. Устал не только от погони, но и от жизни со своей странной и страшной матерью. Если жизнь среди Чистых была его единственным спасением, то может, ему лучше умереть в этих свирепых ветрах?

Это была последняя мысль Нирока. В следующий миг крылья его бессильно упали, и наследник почувствовал, как какая-то страшная сила вышибла из его легких воздух. Рев Крушилен стал слабеть и отдаляться. Вскоре Нирок уже ничего не слышал.

Боль

Когда Филиппа выбросило из Крушилен прямо в поджидавшие когти Чистых, он понял, что его собственный поиск правды закончен. Ему стал ясен чудовищный смысл его непонятного возвышения и особого отношения Ниры.

Кто был в числе первых сов, присутствовавших при появлении на свет птенца? Он, Пыльнобровка. Кого назначили лучшим другом наследника? Его, Пыльнобровку. Нира, которая всегда относилась к нему с откровенной брезгливостью, сама сделала его главным другом своего бесценного сына! Все это было неспроста, совсем неспроста…

Теперь Пыльнобровка знал, что его приблизили к Нироку только для того, чтобы юный наследник мог показать себя достойным высокого звания офицера элитного подразделения Чистых.

«Что со мной?» — подумал Нирок, пытаясь подняться с земли. Каждая косточка его тела разрывалась от боли. Он покачнулся и бессильно повалился набок. Потом попытался расправить крылья, но понял, что не чувствует их.

— Где я? — вслух спросил он, и каждое слово гулким эхом отдалось у него в голове.

— Со своей матерью!

Он резко обернулся. Этого не может быть! Как она попала сюда? Может быть, он бредит и видит сон? Нира смотрела на него холодным оценивающим взглядом.

— Мы думали, ты никогда не очнешься. Но ты очнулся. Ты потерял много перьев, но все твои кости целы. Поздравляю, мой птенчик. Ты в хорошей форме и вполне в силах, — Нира помолчала, а потом закончила: — в силах совершить убийство.

— Ч-что?

— Не притворяйся, будто не знаешь, о чем я говорю! Пришло время твоей Особой церемонии, дитя мое. Скажи спасибо, что я простила тебе возмутительное поведение и дала шанс оправдать себя!

Но Нирок был настолько ошеломлен, что ничего не понимал.

— Ну? — пронзительно взвизгнула Нира. — Разве ты не хочешь поблагодарить мамочку за доброту?!

Нирок молча смотрел на мать. Языки пламени бешено плясали перед его внутренним взором. Жуткие картины сменяли одна другую, когтями рвали желудок, надрывали сердце.

— Я жду, — повторила Нира.

— Мама, мы можем поговорить наедине до начала церемонии? — собрав последние силы прошептал Нирок. — Я хочу кое-что спросить у тебя.

Несколько мгновений мать молча смотрела на него, потом медленно кивнула.

— Хорошо, мой сладкий.

Она отлетела на несколько шагов от остальных Чистых и уселась на камень.

Нирок взмахнул крыльями. Каждое движение причиняло ему невыносимую боль, ведь он потерял и сломал столько перьев… Позорно болтаясь из стороны в сторону, Нирок кое-как подлетел к матери.

Когда он опустился рядом с ней, Нира привычным жестом опустила клюв и пригладила редкие перья на своей грудке. Каждый раз, когда она делала это, у Нирока виновато сжимался желудок.

— Ну и страшилище же я! — тихонько засмеялась Нира. Ее смех каким-то чудом снял с него напряжение, и Нирок слегка приободрился.

— Я скучала по тебе, Нирок. Ты — все, что у меня есть.

— Но, мама…

— Ты — мой мир.

«Ее мир? Что это значит? — растерялся Нирок. — Что значит — быть чьим-то миром? Это и есть любовь?»

— Ты — мой союз, моя империя.

— Ты меня любишь? — спросил Нирок. Нира почувствовала, что сейчас срыгнет. Гнев и смятение промелькнули в ее черных глазах. Шрам, пересекавший лицо Ее Чистейшества, угрожающе задергался. Она попыталась произнести вслух это глупое слово — «люблю». Даже открыла клюв и выдавила из себя какой-то нечленораздельный звук, но Нирок ничего не понял.

Тогда Нира снова уткнулась клювом в перья на своей грудке. И Нирок вновь почувствовал себя виноватым.

— Любишь! Я знаю, мама, ты любишь меня.

— Ты должен стать великим, Нирок. Ты будешь не просто генералом, а королем, императором. В этом твое предназначение. Ты появился на свет в ночь лунного затмения. Со времен рождения короля Хуула на свет не появлялось более могущественной совы, чем ты, мой сын. Тебя ждет великая судьба. Я знаю это, чувствую желудком!

— Король Хуул? — переспросил Нирок. — Кто это?

— Помолчи, — перебила его мать. — Ты готов к Особой церемонии, мой… мой любимый?

«Она любит меня! — растроганно подумал Нирок. — Любит!»

— Да, мама. Да, я готов.

В тот же миг огненные картины начали бледнеть, а потом и вовсе растаяли в воздухе.

«Моя мама меня любит! — думал Нирок. — Наверное, у нее были свои причины солгать мне о смерти отца. Просто она хотела, чтобы я еще крепче любил его и еще сильнее ненавидел его врагов! Ну конечно, так оно и было».

Они вместе вернулись в кольцо деревьев, на которых уже сидели Зверобой, Жуткоклюв и другие старшие офицеры Чистых.

Нирок был так взволнован словами матери, что не сразу заметил, что очутился среди деревьев — настоящих, зеленых деревьев, которые когда-то пообещала ему мама.

— Мама, это деревья?

— Разве мама не обещала, что ты увидишь деревья в ночь своей Особой церемонии?

— Да, мать-генеральша, — радостно вскричал Нирок, вскидывая коготь в бодром Титоническом салюте.

Желудок Ниры затрепетал от гордости. Теперь она видела перед собой настоящего наследника.

— Приведите пленника! — зычно крикнула Нира. Сержант Бларик и еще одна сипуха вихрем метнулись в кусты, и вытащили оттуда пепельную сову, туго связанную плющом. Потом деловито привязали жертву к стволу дерева и отступили в сторону.

Нирок замер и вытаращил глаза.

— Филипп?

— Что еще за Филипп такой? — взвизгнула Нира.

— Нирок, лети! Улетай! — в отчаянии прокричал Филипп.

Нирок быстро-быстро заморгал, пытаясь понять, что происходит. Мир перед его глазами вдруг начал приобретать резкость — страшную, мучительную резкость.

— А я и не знала, что ты назвал Пыльнобровку Филиппом! — насмешливо процедила Нира. — Но очень скоро ты сможешь называть его по-другому. Мертвец. Просто мертвец, и все.

Нирок в недоумении обернулся к матери.

— Но я думал, это будет какое-то животное, вроде лисицы или… или…

Он не хотел произносить этих подлых слов. Только теперь весь ужас того, что называлось Особой церемонией, дошел до его сознания. И все-таки он произнес эти ужасные слова:

— … или пленник Копчушка.

Он ненавидел себя всем желудком.

Он этого не сделает. Ни за что не сделает. Это не поединок, не бой и не сражение. Это убийство. И все-таки он позволил этим словам сорваться со своего клюва, потому что не хотел думать о другом, еще более ужасном.

— Это было бы слишком просто, — спокойно пояснила Нира. — Ты почти не знаешь Копчушку, он тебе никто. Помнишь, я говорила, что первый урок ненависти дается очень просто? Тогда я научила тебя ненавидеть убийцу твоего отца, Сорена. Это оказалось просто, не так ли? Но второй урок должен быть сложнее.

Языки пламени вспыхнули в мозгу Нирока. Желудок его содрогнулся, и он услышал собственный крик:

— Но Сорен не убивал моего отца! Это сделала бородатая неясыть! Ты с самого начала лгала мне. Все это ложь, ложь…

— Кто ему сказал? — завизжала Нира и в бешенстве обернулась к своим лейтенантам.

— Никто мне не говорил. Я увидел это в огне, — проухал Нирок. — И я никогда не убью Копчушку… или Филиппа. Никогда.

— Но ты должен! — завизжала мать. — Ты должен доказать, что достоин Титанического Союза. Достоин быть сыном империи! Для этого ты должен убить кого-то, кто тебе близок. Ты обязан принести жертву!

Новая картина вспыхнула перед глазами Нирока. Он увидел дупло высокой ели в незнакомом зеленом лесу. Он увидел дух птенцов, один из которых еще не умел летать. Старший птенец подкрался к младшему и выпихнул его из дупла. Этим птенцом был его отец, Клудд. И это была его Особая церемония.

А потом Нирок увидел огромный белый лицевой диск, такой белый, что он затмевал своим светом луну. Это была его мать, Нира.

«Ты сделал это, Клудд. Ты сделал это! Ты еще так молод, но ты справился. Теперь ты можешь лететь с нами».

Это случилось много лет назад. Отец Нирока показал себя достойным, потому что попытался убить родного брата.

Нирок повернул голову и устремил на мать пылающий взгляд своих черных глаз.

— Мама, я никогда этого не сделаю. Никогда.

— Никогда? — вскрикнула Нира. Она распростерла крылья, низко наклонила голову и холодно отчеканила: — А если я убью тебя?

— Лети! — отчаянно закричал Филипп. — Спасайся! Брось меня, я этого не стою!

— Он прав, — засмеялась Нира. — Эта вонючая копчушка не стоит того, чтобы мы с тобой поссорились.

— Каждый стоит того, чтобы жить, — ответил Нирок и сам удивился своим словам. Он говорил устало и спокойно, как взрослый.

Нира, казалось, тоже заметила произошедшую с сыном перемену. Жуткоклюв повернулся к ней и осторожно сказал:

— Мать-генеральша, возможно, есть другой выход…

Нира стремительно обернулась к свите.

— Пошли вон, все! Прочь! Я должна поговорить с сыном наедине.

Жуткоклюв взмахнул крыльями и поднялся в воздух. Зверобой, Док Яроклюв и другие офицеры молча последовали за ним.

Когда свита Ниры начала таять на фоне облаков, мать устало повернулась к Нироку.

— Ты подумал о своем отце? Разве ты не любишь его?

— Я никогда его не видел. Я его не знаю.

— Зато он очень хорошо знает своего птенчика. И ты тоже его узнаешь, — еще как узнаешь! — если посмеешь не пройти Особую церемонию. Скрум твоего отца будет вечно преследовать тебя, куда бы ты ни полетел. До конца дней тебе не будет покоя!

Нирок почувствовал, что сейчас упадет. Он посмотрел на мать, потом на Филиппа, потом снова на мать. И ответил твердо:

— Нет!

Это короткое слово разъярило Ниру сильнее, чем самый дерзкий ответ. Не помня себя, она ринулась на сына. Нирок попытался увернуться, но острый коготь матери полоснул его по лицу.

— Лети, Нирок, лети! — кричал Филипп, и голос его был полон боли.

Но Нира уже опомнилась и с ужасом смотрела на то, что натворила.

— Что я наделала? Что я наделала?

Нирок опустил глаза. Кровь быстрыми каплями падала на его когти. И тут Нира заговорила снова, но теперь голос ее срывался от страха и боли:

— Мое дорогое дитя, этого никогда не должно было произойти! Твоя кровь не должна была пролиться! Только не твоя… Не твоя.

Внезапно она распушилась, глаза ее бешено сверкнули. Миг спустя она уже летела к Филиппу. Нирок, не в силах шевельнуть крыльями, словно оцепенел. В любом случае, он ничего не смог бы сделать. Не успел бы.

Нира была стремительна, как молния, и с Филиппом было покончено.

— Что ты наделала? Что ты наделала! Нирок бросился к другу. Тот был еще жив, но глаза его уже заволокло предсмертной мутью, а на груди зияла глубокая рана. Судорожно хватая клювом воздух, Филипп хрипло прошептал:

— Лети… Нирок… Лети…

Но вдруг Нира вонзила в грудь Филиппа когти и вырвала его сердце.

— Ненавижу тебя! — завизжал Нирок. Больше всего на свете ему хотелось бы, чтобы все это оказалось сном, кошмарным сном.

— Нет, миленький, это тебе только кажется. Ты передумаешь, — задыхающимся голосом заговорила Нира. — Это будет наша маленькая тайна, твоя и моя. Мы расскажем всем, что ты выдержал Особую церемонию, никто никогда не узнает, кто на самом деле убил твоего лучшего друга Пыльнобровку.

Нирок смотрел на мать, и под этим взглядом она впервые в жизни отпрянула назад.

Он должен улететь отсюда. Улететь прямо сейчас, несмотря на то, что потерял половину хвостовых перьев и все еще истекал кровью.

— Это будет наш секрет, — повторила Нира, и в голосе ее зазвучало незнакомое отчаяние. — Ты прошел Особую церемонию, милый. Разве это не прекрасно? Небольшой обман никому не навредит. Я знаю, ты бы сам это сделал, просто тебе нужно было время.

— Ты… ты…Ты ничего не понимаешь! — очень медленно проговорил Нирок.

— Ты — мой мир, Нирок. Весь мой мир!

— Если это так, то я не хочу жить в этом мире!

Нирок расправил свои изуродованные крылья, поднялся в воздух и крепко стиснул клюв, чтобы не закричать от боли. Что-то гнало его вперед. «Значит, это и есть свобода воли? — подумал он. — Я не знал, что это так больно».

Прочь!

Нирок был совершенно и бесповоротно одинок. Один-одинешенек на целом свете. Он не знал, куда ему лететь, зато хорошо знал, откуда: прочь из выжженных солнцем каньонов, прочь от Чистых, прочь от матери и от ужасной сцены, которая неотступно терзала его рассудок.

Сквозь шелковистую прохладу тьмы Нирок летел в черную ночную пустоту. Он был слаб, очень слаб, и знал, что не сможет далеко добраться на своих искалеченных крыльях. Но особенно далеко ему было и не надо. Он хотел просто улететь прочь от Чистых.

Нирок посмотрел вниз.

«Вот и деревья, — бесстрастно подумал он. — И если бы не ночь, я бы понял, что такое зелень».

Но сейчас ветви высоких елей, пронзавших ночное небо, были покрыты черной бахромой.

«Это называется иголки, — вспомнил Нирок. — Сейчас зима, поэтому лиственные деревья полиняли. Филипп говорил, что они всегда линяют зимой».

«Филипп!» Ему показалось, будто желудок его взорвался от боли. Он запретил себе думать о друге, чтобы не сойти с ума.

«Буду думать только о том, как убраться подальше. Наверное, сейчас я пролетаю над Темным Лесом. Это вряд ли Пустоши, в Пустошах почти нет деревьев. Филипп говорил…» — тут он снова оборвал себя.

Внезапно Нирок почувствовал, что больше не может лететь. Нужно было найти место для отдыха. Он начал кругами спускаться вниз. Это оказалось непросто, ведь он потерял почти все рулевые перья. Хвост его совсем не слушался.

Деревья стояли плотной стеной. Нирок слышал, что в деревьях часто бывают дупла. Может, ему повезет отыскать одно такое? Нет, лучше отложить поиски до лучших времен. Сейчас ему нужно просто найти какое-нибудь укрытие. Через несколько минут Нирок увидел яркую полосу, серебряным лезвием прорезавшую темную землю.

«Луна упала на землю! Нет, такого не бывает. Это не луна, а ее отражение. Наверное, здесь есть река или озеро».

Он осторожно опустился на каменистый берег. На воде блестела тонкая корочка льда. Нирок подошел к самому краю берега и посмотрел вниз.

В незамерзшей полоске воды у самого его края он увидел свое отражение, и еле слышно вскрикнул от страха.

Длинный шрам пересекал левой диск Нирока, делая его как две капли воды похожим на мать. Только у нее шрам шел справа налево, а у него наоборот…

Шрам был уродливый, красный от запекшейся крови. У Нирока снова задрожало в желудке.

«Теперь я точь-в-точь моя мать!»

А потом произошло сразу два события. Во-первых, со дна ручья начал подниматься густой туман.

На глазах у Нирока он соткался в странную фигуру…

«Маска! Металлическая маска!»

В следующий миг Нирок словно бы вышел за пределы своего тела и повис над озером, но при этом, глядя вниз, отчетливо видел собственные когти, твердо стоявшие на каменистом берегу.

«Разве можно быть в двух местах одновременно? Так не бывает!»

Но вот в его голове зазвучал незнакомый голос: «Иди сюда, сынок. Сюда, ближе. Поклонись мне».

Нирок увидел, как его собственная тень покорно двинулась на голос и приблизилась к сверкающей призрачной фигуре.

«Я иду к скруму своего отца…» — бесстрастно подумал Нирок.

«Да, сынок, так оно и есть. Твоя мать сказала тебе правду. Возвращайся к ней, Нирок. Никто не может избежать своего предназначения. Ты должен вернуться».

«У тебя на земле осталось незаконченное дело?» — мысленно спросил Нирок.

«Его закончишь ты, Нирок».

«Что это за дело?»

Но маска только злобно уставилась на него и не ответила.

«Я пришел в этот мир не для того, чтобы заканчивать твои дела! У меня будет своя жизнь. И у меня есть свобода воли».

«Ха-ха-ха!» — гулко расхохоталась маска, и смех ее был настолько жутким, что у Нирока перья прилипли к телу.

Значит, в этом мать не солгала ему. Отцовский скрум будет до конца жизни преследовать его. Что же теперь делать? Нирок был слишком слаб и измучен, чтобы думать. Ему хотелось просто лечь на землю и заплакать.

«Как ты посмел улететь? — Голос скрума грозно гремел в мозгу Нирока, клацал в его желудке. — Как ты посмел сделать что-то по-своему?»

«Я не понимаю!»

«Быть сипухой, значит быть самой благородной совой во всем мире! Но посмотри на себя, Нирок. Ты лишился почти всех перьев, ты перемазан кровью, ты трясешься от страха. Ты не похож на сову, и ты не благороден».

«Значит, мне следует вернуться…» — промелькнуло в измученном мозгу Нирока, и скрум немедленно услышал эту мысль.

«Разумеется, и как можно скорее!»

«Нет, никогда! Как я мог даже подумать об этом?» — Нирок в отчаянии затряс головой. Это не он говорил. Это голос скрума вероломно прокрался в его голову.

«Вернуться или нет? — вот в чем вопрос. Отвечай, сынок».

«Нет!» — крикнул Нирок.

«Да. Быть сипухой почетно, но гораздо почетнее — быть Чистой сипухой».

И тут Нирок внезапно вспомнил, что говорил ему Филипп в заброшенной лисьей норе.

«Ты — это не только твои перья», — произнес его друг.

Нирок сразу почувствовал прилив сил и понял, что сможет говорить со скрумом своего отца. Стоило ему набраться храбрости, как он понял и еще кое-что.

Сверкающие металлические когти отца больше не воодушевляли его, они потеряли свою власть над его желудком. А потом перед внутренним взором Нирока возникла странная, никогда не виданная прежде картина. Он увидел смутный силуэт огромного раскидистого дерева на острове посреди огромного моря.

Но на этом острове было не только дерево. Здесь жила правда и настоящее благородство. Гвиндор был прав, когда сказал: «Поверить можно лишь в то, что открыл сам — своим желудком, своим сердцем, своим разумом».

Нирок повернулся к скалящейся маске и громко крикнул:

— Я — это не только перья. У меня есть мозги и желудок. Не перья помогли мне договориться с воронами. Не перья научили предложить обмен на право свободного пролета.

«О чем ты щебечешь, мальчишка? Можно быть благородным и без перьев, согласен. Ты обретешь благородство, если будешь вести себя, как преданный сын и станешь верой и правдой служить великому и прекрасному Титоническому Союзу Чистых! А сейчас ты просто жалок. Ты — презренный шмякотень».

В ушах у Нирока зашумело. Желудок его судорожно сжался от страха и отчаяния. Но он заставил себя собрать последние силы и крикнуть:

— Я не жалок, и я не шмякотень! Моя мать у меня на глазах убила моего лучшего друга и вырвала его сердце. Кровь Филиппа легла между мною и Чистыми. Я никогда не вернусь обратно. Возможно, я обрету достоинство, когда надену боевые когти и полечу сражаться против Чистых!

В следующий миг Нирок почувствовал, что вновь очутился в своем теле, а призрачная маска растаяла в воздухе. Он посмотрел вниз: он по-прежнему стоял на берегу озера, только лапы его слегка тряслись от волнения.

Нирок решил осмотреть себя и трезво оценить свое состояние.

Он снова уставился на свое отражение в черном зеркале озера. На его лицевом диске горела кровавая отметина материнских когтей.

Нирок вздохнул. Несколько мелких темных перышек, окружавших лицевой диск, выпали при линьке. Так, теперь другие потери. Нирок начал медленно поворачиваться кругом, чтобы ничего не упустить.

«Так, опахала больше нет, о нем лучше забыть…как и о бесшумном полете. Теперь я, наверное, летаю громче вороны… Великий Глаукс, а где же левые кроющие хвостовые перья? Неудивительно, что я с трудом приземлился… Слава Глауксу, первичные маховые на месте… Ой, а где же одиннадцатое второстепенное?»

Филипп успел научить его очень многому, в том числе, счету. И еще он показал Нироку несколько букв, просто начертив их на песке когтем.

Филипп умел считать только до девятнадцати, потому что у сипух на каждом крыле по девятнадцать перьев. Первые десять, сидящие на кисти, называются первичными. Перья с одиннадцатого по девятнадцатое считаются вторичными. Все, что начиналось после цифры девятнадцать, Филипп называл высшей математикой.

Он рассказал Нироку, что Ночные Стражи Га'Хуула отлично разбираются в этой науке и не зря считаются самыми умными совами во всем совином мире.

«Итак, все первичные перья у меня целы, — подытожил осмотр Нирок, — так на что же я жалуюсь?»

Первичные перья важнее прочих, именно они позволяют птице лететь вперед.

«И лицевые почти все на месте, я потерял только одно вторичное и несколько кроющих, но это совсем не страшно. Главное, крылья целы. Я остался совой, я могу летать, а остальное — пустяки».

Нирок тут же пообещал себе, что не станет хныкать и не будет твердить «это несправедливо», как делают маленькие птенцы. Он понял одну очень важную вещь. Пусть он еще не до конца оперился, это ничего не значит. За несколько часов с того момента как они с Филиппом бросились в Крушильни, он стал взрослым.

Ему еще не исполнилось шести месяцев от роду, но его детство кончилось. Он больше не был птенцом. Он стал взрослым, и навсегда порвал со своим прошлым, в котором остались отец и мать. С перьями или без, он все равно станет членом благородного совиного братства, что бы ни думали об этом его родители.

Нирок знал, что не сможет хорошо летать, пока у него не отрастут новые перья. Наверное, в этом краю живут какие-то совы, и им может не понравиться вторжение чужака.

Нироку очень хотелось бы поселиться в каком-нибудь уютном дупле, похожем на те, о которых рассказывал Филипп, но, видимо, придется с этим повременить. Лучше пока подыскать себе местечко на земле.

Здесь, на галечном берегу, он легко различит шорох мышей или полевок, а когда придет зима, и зверьки попрячутся в свои норы, можно будет разыскать каких-нибудь насекомых.

На высоком берегу пруда темнело сломанное ураганом высокое дерево. Его с корнями вывернуло из земли так, что внизу образовалось нечто вроде пещеры.

«Надо бы взглянуть, нет ли там подходящего убежища для усталой и искалеченной совы», — подумал Нирок, с трудом заковыляв в ту сторону.

Поваленное дерево

В дереве оказалось сразу несколько удобных для жилья мест. В корнях дерева Нирок отыскал неглубокие ямы, забитые комьями земли и закрытые свисающими корнями. В стволе оказалось несколько дупел и более мелких трещин, причем, все они пустовали.

Нирок опасался только того, что в одной из этих огромных нор могла жить лисица, с ней ему было никак не справиться. Он бы предпочел кого-нибудь поменьше — бурундука, небольшую крысу или и того, и другого вместе, потому что просто умирал от голода.

Но усталость была сильнее голода. Когда первые лучи солнца принялись прорывать ночную тьму, Нирок забрался в дупло, расположенное посередине ствола. Он так устал, что даже не заметил, как уснул на мягкой подушке из мха — того самого мха, о котором столько рассказывал ему Филипп, самого мягкого на свете под названием «кроличьи ушки».

Когда на следующий вечер он проснулся, то увидел, что весь мир стал белым, скрывшись под густым белым покрывалом. Нирок испугался. Он умирал от голода. Снег заглушил все уютные звуки, под которые он заснул накануне. Не было слышно ни скрипа ветвей на ветру, ни шелеста травы, ни шороха крошечных лапок по галечному берегу озера. Как же он будет охотиться в такой тишине? Как расслышит мышиную возню или шуршание полевки?

Нирок осторожно выбрался из дупла и моргнул. Мороз щипал его голое тело, но голод был страшнее холода. Внезапно прямо из-под дерева до него донесся тихий звук. Нирок быстро вернулся в дупло и прислушался. Звук повторился. Звук был очень знакомый, будто кто-то шуршал и копошился под корой. Может быть, тут водятся насекомые? Но разве жуки могут жить в таком холоде?

Нирок немного подумал, и решил, что внутри дерева совсем не холодно. Даже он, потерявший чуть ли не половину своих перьев, спокойно проспал здесь целый день, и нисколько не замерз. Стоило ему подумать об этом, какое то мелкое, незнакомое существо проползло над самым его клювом. Нирок, не задумываясь клюнул.

Ух! Весьма неплохо, снаружи хрустящее, внутри мягкое… Нирок проглотил пищу и сразу почувствовал, что голод немного уменьшился. Из дерева выползла еще одна букашка. Нирок склевал и ее, а потом расковырял когтем дырочку, из которой она появилась. Дерево совсем прогнило, и внутри было изъедено ходами и туннелями.

Кажется, Жуткоклюв когда-то говорил, что в старых гнилых деревьях можно найти самые большие запасы еды. Так оно и оказалось. В сгнившем стволе дерева обитала целая куча самых разнообразных червей и ползучих многоножек, которых Нирок раньше никогда в глаза не видел. Впрочем, на вкус все они оказались весьма недурны.

После еды жизнь перестала казаться ему мрачной. Гнилое дерево было настоящим подарком Глаукса. В нем можно было жить, оно защищало от холода и кормило в голодные дни. Конечно, жуки и червяки не могут сравниться с сочным красным мясом, но зато ими можно подкрепиться без всяких усилий, не выходя из дому. А там, глядишь, и снег растает.

Нирок снова поел, а потом уснул. Впервые за долгое время он чувствовал себя в безопасности.

С каждым днем совенок все больше набирался сил. Большую часть времени он сидел в дупле и думал. Гнилое дерево оказалось отличным убежищем, в нем Нироку было тепло, уютно и сытно, но этого оказалось мало.

Он был совсем один на всем белом свете. Нирок постоянно думал об этом. Его единственный друг погиб. Филипп редко говорил красивые слова, но он любил его, Нирока, и готов был умереть ради него. Нира убила Филиппа, но ведь и Нира тоже говорила, что любит Нирока… Неужели любовь может быть такой разной? Неужели Нира, в самом деле, любит его?

Что* же тогда сказать о Сорене? Разве Сорен мог любить своего брата, который в раннем детстве выбросил его из родительского дупла? Но ведь Сорен заколебался в последний момент, во время кровавой битвы в пещере?

Что же это такое — любовь? Может быть, любить — значит понимать кого-то и доверять ему? Если это так, то любовь похожа на веру. Не на ту веру, когда ты слепо доверяешь всему, что тебе сказали, а на ту, которую ты обрел своим желудком, разумом и сердцем.

«Вера и любовь, это два крыла одной совы», — решил Нирок. Он сделал и другое открытие. Он понял, что любовь сильнее, чем ненависть. Любовь Филиппа заставила его восстать против своей матери. Любовь к Филиппу никогда не позволит ему вернуться к Чистым. Может быть, именно любовь или обещание любви, позвало его на поиски правды. Возможно, Нирок еще не все знал о любви, но он понял, что ее могущество огромно.

Он почти не покидал своего дупла и питался исключительно насекомыми. Нирок боялся, что Нира послала за ним погоню, поэтому остерегался шпионов, которые могли доложить Чистым о том, где он скрывается. Страх заставлял его спать по ночам и охотиться днем.

День за днем совенок сидел в своем дупле, дожидаясь наступления рассвета, когда можно будет выбраться на охоту. Каждое утро он слышал, как другие совы возвращаются с ночного промысла. Нирок любил это время суток, ему нравилось слушать, как совиные семьи ужинают, кормят детей и укладываются спать. Иногда он осторожно выбирался из дупла, подкрадывался поближе к дереву, где жило совиное семейство, прятался в кустах и навострял уши.

Ему нравилось слушать писк маленьких совят, которым родители обещали рассказать интересную сказку, если они без капризов съедят кусочек мыши или полевки, но больше всего он любил слушать сами истории.

Именно в это краткое время между последними минутами ночи и первыми проблесками рассвета Нирок впервые услышал легенды о Га'Хууле. Это были отрывочные рассказы, часто без конца и без начала. Нироку мучительно хотелось узнать их целиком, но как? Больше всего его интересовали истории о короле Хууле. Впервые услышав это имя, Нирок ужасно разволновался. Он помнил, как мама сказала, что со времен короля Хуула на свет еще не рождалось такой удивительной совы, как он, Нирок.

Имя Хуула пугало и притягивало Нирока. К сожалению, в ту ночь разыгрался сильный ветер, деревья оглушительно раскачивались и скрипели, и слова легенды о Хууле уносились прочь, словно сухие листья, сорванные с ветвей.

Буря бушевала несколько дней, но вот, наконец, наступила тихая ночь, и сгоравший от нетерпения Нирок услышал кусок истории из Огненного Цикла.

«То было время бесконечных извержений вулканов. На протяжении многих лет в краю под названием Далеко-Далеко бушевал огонь, языки пламени днем и ночью лизали небо, окрашивая тучи цветом пылающих углей. Вулканы очнулись от векового сна и стали извергаться. Пепел и зола тучами носились по земле. Многие думали, что Великий Глаукс в гневе проклял землю, но это было не так. Однажды появился на свет Гранк, первый угленос. Незадолго до его рождения несколько мудрых сов впервые догадались о том, как можно приручить огонь…»

Дальше в легенде рассказывалось, как пятнистая совка по имени Гранк научился делать оружие и разные инструменты, используя различные, изрыгаемые вулканами угли. Гранк узнал все об огне, пламени, углях и раскаленной золе. Он изучил все пылающие уголки вулканов, он знал обо всех горячих воздушных течениях, которые кружатся над кратерами, а также о скоплениях ядовитых газов, способных в мгновение ока убить птицу или случайно оказавшееся рядом животное.

Долгое время угольщик Гранк полагал, будто знает язык любого пламени, каждый уголь и каждую искорку золы, вырывающуюся из жерла вулкана, но однажды ночью, в свирепый зимний буран, его глазам открылось поразительное зрелище. Густой покров снега скрывал землю. Рядом бушевал небольшой и не слишком мощный вулкан. Угли, фонтаном вылетавшие из его жерла, падали в снег и немедленно гасли. Все — кроме одного. Это был необычный уголь.

В этом месте мама-сова, рассказывавшая своим птенцам историю об угольщике Гранке, заговорила тише, голос ее зазвучал торжественно и немного таинственно. Нироку пришлось вытянуть шею, чтобы не пропустить ни единого слова.

«Сам уголь, как и все другие его собратья, был оранжевый, однако в самом его центре сверкала сердцевина ослепительного голубого цвета. Но это было еще не все. Гранк внимательно рассмотрел странный уголь и обнаружил, что его синяя сердцевина окружена мерцающим ободком зеленого цвета. Гранк назвал этот огненный самородок Углем Хуула».

Нирок вытаращил глаза. Желудок его вздрогнул и замер. Мама-сова говорила о том самом угле, который он увидел в погребальном костре своего отца во время церемонии Клеймения!

Из задумчивости его вывел писк расшалившегося совенка. Послышалось громкое хлопанье крыльев и сердитый крик: «Он убегает!» В следующий миг мама-сова сердито прикрикнула на своего птенца:

— Я тебе тысячу раз говорила, не играй с жуком, перед тем, как его склевать! Больше не получишь перед сном никакого лакомства. Совы не играют с едой, это мерзкая, отвратительная привычка! Это жестоко. Только Чистые играют с дичью, ясно? Ты ведь не хочешь быть Чистым?

Нирок съежился от стыда. Это была правда. Он сотни раз видел, как его мама или ее лейтенанты гоняли когтями умирающую крысу, разбрызгивая ее кровь во все стороны. Сам Нирок не находил удовольствия в такой забаве, но ему и в голову не приходило, что это жестоко.

— Мамочка! — запищал другой птенец. — Расскажи, что было дальше, пожалуйста!

«Пожалуйста! — мысленно взмолился Нирок. — Прошу тебя, расскажи, что было дальше».

— Это долгая история, дети мои. Мне потребуется не один день, чтобы ее закончить. А теперь — марш в постель. Завтра нашему Эдди предстоит церемония Первого Снега. Ему нужно как следует отдохнуть и набраться сил.

— Да, я пошел спать. Говорят, охотиться на снегу очень трудно.

«Я не знаю, трудно это или нет, — печально подумал Нирок. — И никто мне об этом не расскажет, никто не научит, как следует охотиться зимой».

Никогда еще он так остро не чувствовал своего одиночества. Нирок мучительно тосковал по Филиппу. Очень часто, когда одиночество становилось совсем невыносимым, он видел своего друга во сне. Это были ужасные сны, в них Нира снова и снова бросалась на Филиппа, а Нирок не мог сдвинуться с места, чтобы ему помочь, его крылья словно каменели… Во сне все было так, как и на самом деле…

Накануне ночью Нироку вновь приснился этот кошмар, и он проснулся совершенно разбитым, но сейчас утро было в самом разгаре, а значит, ему нужно было торопиться на охоту, пока все совы мирно спят в своих дуплах. Так проходила его скрытная жизнь в прекрасном лесу.

Но этим утром Нирок широко зевнул и мгновенно провалился в глубокий сон. Ночь побледнела и перетекла в утро, яркие солнечные лучи пробились сквозь щели и трещины в гнилом стволе поваленного дерева, а Нирок все спал и спал. Ему снова снился сон, но на этот раз не про Филиппа.

Ему снилась сова, которую он никогда в жизни не видел. Это была пятнистая сова, и она жила на огромном дереве. Нирок сразу понял, что это было Великое Древо Га'Хуула, потому что второго такого нет во всем свете.

Нирок не видел моря, но соленый и свежий ветер говорил о том, что оно где-то рядом. Вот только пятнистая сова не была счастлива. Она плакала. Нироку показалось, что она была почти так же одинока, как он сам, и не спала в дупле, а о чем-то тревожилась. Вокруг нее клубилась какая-то туманная фигура. Нирок пригляделся. Это был призрак другой пятнистой совы, только старой. Да-да, это был скрум!

Нирок слышал, как скрум тихо звал: «Отулисса! Отулисса!» — но молодая сова ничего не слышала. Скрум был в отчаянии, он хотел сообщить Отулиссе нечто важное, но никак не мог ее дозваться. «Отулисса! Отулисса!»

«Что за странное имя!» — подумал Нирок, но тут две фигуры слились в одно призрачное облако, а потом и само дерево растаяло в тумане.

Нирока разбудило солнце. Все вокруг текло и таяло, повсюду сверкали капли. Снег растаял!

Нирок широко раскрыл глаза. Его дупло в стволе поваленного дерева было залито солнцем. Он высунул голову наружу. Зимние дни коротки, а совенок проспал так долго, что солнце уже начало опускаться за горизонт. У Нирока остался всего час на то, чтобы поохотиться, пока ночные звери и птицы не отправятся на поиски подходящего ужина.

Нирок задумчиво покачал головой. Кажется, ему приснился какой-то странный сон. Проснувшись, он почти сразу забыл его. Кажется, там было какое-то необычное имя? Нирок ясно его слышал, но почему-то никак не мог вспомнить. Кажется, его произносил скрум? При мысли о скруме, Нирок вздрогнул и поежился. Хватит с него скрумов! Он вылез из дупла и прислушался к шорохам лесных зверьков, копошащихся под снежным покровом.

Но даже во время охоты Нирок постоянно думал о странном совином имени, приснившемся ему во сне. Нирок был почти уверен в том, что оно начиналось на букву О. Несколько раз ему казалось, будто он поймал ускользающее имя за хвост, но в самый последний момент оно улетало у него из-под самого клюва.

За время своей жизни в лесу Нирок услышал много легенд о Га'Хууле. Он узнал предания Огненного и Ратного Циклов, услышал даже одну историю из Звездного собрания. Но больше всего его интересовали легенды про первые пожары и первых угленосов.

Ему не терпелось узнать, какое отношение имеет к огню король Хуул. И почему волшебный уголь называется Углем Хуула? Какая жалость, что он пропустил большую часть легенды! Нирока ужасно раздражало, когда мама-сова начинала свой рассказ с привычных слов:

— Ну, дорогие мои, мы с вами прекрасно знаем, что случилось в ту снежную ночь, когда на свет появился Хуул…

В такие моменты Нироку хотелось выскочить из своего дупла и громко закричать: «Нет! Мы не знаем! Пожалуйста, расскажи всю историю с самого начала!» Но, разумеется, он ни разу этого не крикнул.

А в это же самое время, далеко-далеко от леса и поваленного дерева, пятнистая сова по имени Отулисса тоже видела сон. Когда она проснулась, она сразу же забыла его, хотя это был очень необычный сон. Больше всего он походил на реальность.

Отулисса чувствовала горячее дыхание огромных волков, которых называли страховолками, слышала их угрожающе рычание и видела широко разинутые клыкастые пасти. Страховолки сторожили кратер вулкана, потому что там хранилось сокровище, ценнее которого не было во всем совином мире. Оно было драгоценнее золота и могущественнее крупинок и называлось Углем Хуула.

«Это глупо и нелогично!» — услышала Отулисса собственный голос. Во сне она разговаривала с предводителем страховолков.

«Ни одна сова не полезет за Углем Хуула в вулкан. Никто не может выжить в кипящей лаве и пламени. Зачем же вы охраняете кратер?».

Но волки только рычали и скалили огромные пасти. Их длинные клыки сверкали в свете луны, а лай напоминал зловещий хохот.

«Они смеются надо мной! — поняла Отулисса. — Но разве я сказала что-то смешное?» — Она отлетела подальше и опустилась на склон вулкана. Земля под ее лапами вздрагивала и содрогалась. Искры фонтаном летели из кратера.

«Надо поскорее убраться отсюда, иначе я сгорю».

Из вулкана вылетел уголь и шлепнулся на кроющие перья Отулиссы. Она раздраженно стряхнула его прочь, но вдруг почувствовала запах паленого пера. Что за ерунда? Она летала в сотни лесных пожаров, носила в клюве самые разные угли, и ни разу не обожгла ни перышка. Что тут такое творится?

А потом Отулисса увидела нечто ужасное. Ей приснилась ночь гибели Стрикс Струмы. Ее любимая наставница потеряла крыло и камнем падала в море Хуулмере. Уцелевшее крыло ее пылало, как факел.

Отулисса, оцепенев, смотрела на гибель Стрикс Струмы.

«Это по-настоящему… Совсем по-настоящему…» — бессмысленно шептала она, глядя как жадные волны сомкнулись над телом любимой наставницы. Потом из воды вдруг вылетели перья, но это не были перья Стрикс Струмы. Это были желтоватые перья с темными крапинками, как у сипух. В следующий миг Отулисса увидела эту сипуху, и сердце ее едва не разорвалось от жалости. Она хотела немедленно броситься к ней, спасти ее и утешить, но во сне крылья Отулиссы бессильно упали, и она не могла пошевелить ими.

«Этого не может быть! — жалобно закричала во сне Отулисса. — У меня никогда в жизни не парализовывало крылья! Никогда!»

Вечером, когда Отулисса проснулась, она не помнила своего сна, и только в ее ушах почему-то шумел морской прибой. Отулисса нахмурилась, но вспомнила, что в это время года над морем Хуулмере бушуют зимние шторма. Эзилриб говорил, что буря движется к ним из Темного леса. Возможно, ее просто растревожил ветер.

Отулисса была благоразумной совой. Она не верила снам. Она верила в науку. Но сегодня она чувствовала себя усталой и разбитой, несмотря на долгий сон. Отулисса была чрезвычайно чувствительна к малейшим изменениям погоды, поэтому решила списать свое самочувствие на воздействие надвигающегося фронта низкого атмосферного давления.

Она взяла с полки свою любимую книгу под названием «Атмосферное давление и турбулентность: вводный курс». Эту книгу написала дальняя родственница Отулиссы, знаменитая всепогодница и предсказательница погоды Стрикс Эмеральда, жившая в прошлом столетии.

А что же Нирок, живший на другом берегу моря Хуулмере? В лесу дни постепенно удлинялись, а ночи становились короче. Зимние ветра, бушевавшие над лесом, выворачивая с корнем самые старые деревья, постепенно слабели. Зима отступала, снег начал таять. Солнце, которое до сих пор едва показывалось над горизонтом, теперь смело карабкалось выше, показывая, что весна уже не за горами.

Перья у Нирока уже отросли, но он никак не мог решиться посмотреть на свое отражение в зеркальной глади пруда. Он боялся, что туман над озером вновь примет форму металлической маски и ужасный скрум вновь будет преследовать его…

Поэтому приходилось поворачивать голову под самыми фантастическими углами, пытаясь разглядеть свое новое оперение. Большая часть опахала на крыльях уже отросла, хвостовые перья тоже почти все были на месте. Но настоящим праздником стал тот день, когда у Нирока заново выросло одиннадцатое второстепенное перо. Он тогда едва сдержался, чтобы не заухать на радостях.

Но ему нельзя было шуметь, чтобы не выдать своего присутствия в старом гнилом дереве, которое Нирок уже успел полюбить. Кто знает, может быть, разведчики Ниры все еще разыскивают его по лесам. Поэтому ухать Нирок не стал, а тихонько спел себе песенку, глупую детскую песенку. Филипп рассказал ему, что мамы-совы часто поют такие песни своим детям. Нира никогда ничего не пела Нироку. Но с наступлением весны ему вдруг захотелось петь. Когда-нибудь, когда он станет большим и у него будут собственные дети, он обязательно будет петь им песни.

И Нирок тихо запел себе под нос:

Хороши все перышки у амбарной совушки,

Без пера, как без крыла

Жизнь моя невесела!

С возвращеньем, дорогое,

Мое перышко родное!

Пусть второстепенное,

Но вполне отменное!

Милое, отличное,

Перышко вторичное!

Нирок даже немножко попрыгал в такт веселой песенки. Мягкий мох сорта кроличьи ушки давным-давно истрепался. Нирок заменил его другим мхом, который нашел поблизости, но тот оказался намного жестче.

Нирок знал, что рано или поздно ему придется покинуть свое безопасное дупло. Он пока не думал о том, куда полетит, но оставаться в такой близости от каньона было опасно. Свирепые зимние ветра отступали, погода с каждым днем улучшалась, а значит, возрастала и опасность.

Со дня на день разведчики Ниры могут возобновить поиски беглого наследника. Кроме того, Нирока приводила в ужас мысль об отцовском скруме, поджидавшем его на берегу озера. Нет-нет, он должен оставить Темный лес. Нирок пообещал себе, что улетит весной. Ему страстно хотелось увидеть родные края Филиппа, загадочные и прекрасные леса Серебристой Мглы.

С каждым днем солнце припекало все сильнее, и вот уже из земли показались первые зеленые побеги. Деревья вокруг озера оделись нежной зеленой листвой. Теперь Нирок знал, что такое зелень. Он был очарован. Заворожен.

Весна расцвела и сменилась летом, но он все никак не мог заставить себя улететь. На глади озера расцвели роскошные розовые цветы на круглых плоских листьях, и Нирок никак не мог налюбоваться этим водным садом.

За время жизни в своем дупле он узнал больше, чем за всю свою предыдущую жизнь. Он впервые услышал легенды о Хууле. Он узнал, как живут обычные совиные семьи. Он слышал, как отцы ласково бранят своих непослушных птенцов и учат их хорошим манерам. Он слышал, как матери поют детям на ночь нежные колыбельные песни и рассказывают сказки.

«Почему мама никогда не рассказывала мне сказок и не пела колыбельных?» — думал Нирок.

Вот и сейчас, когда первый лучик рассвета окрасил небо розовым, мохноногий сыч, живший на соседнем дереве, начал рассказывать легенду, которую Нирок готов был слушать бесконечно.

«Когда-то давным-давно, когда совиных царств еще в помине не было, а на земле кипели бесконечные войны, в краю Великих Северных Вод появилась на свет сова по имени Хуул. Говорят, что с самого рождения этой сове были дарованы чудесные способности и неслыханные силы. Так или иначе, Хуул прославился в веках тем, что побуждал других сов на великие и славные дела, и хотя он никогда не носил золотой короны, совы признали его своим царем; милосердие и добродетель помазали его на царство, и благородство было его короной.

В лесу высоких деревьев появился он на свет в тот мерцающий час, когда секунды медленно перебегают из последней минуты старого года в первую минуту нового, а лес закован в лед…»

К тому времени, когда сыч закончит рассказывать, его дети будут крепко спать… Все совята и все совы в лесу погрузятся в сладкий сон, а для Нирока наступит время покинуть дупло и отправиться на охоту.

Он мечтал, что когда-нибудь будет жить в таком месте, где ему не нужно будет прятаться. Но не сегодня, не сейчас. Он хотел как можно дольше пожить в дупле гнилого дерева, потому что никогда в жизни у него не было такого уютного и спокойного дома, выстланного мягким мхом и полного вкусных насекомых.

«Чуть попозже! — сказал себе Нирок. — Еще не сейчас…»

Все перья у него отросли, он давно окреп и набрался сил для нового путешествия, но никак не мог заставить себя отправиться в путь.

«Еще один денек! — решил он. — Еще одну ночку…»

Лесная загадка

Дневной лес совершенно не похож на ночной — особенно летом, когда стоит жара, все затихает, а воздух густеет от зноя и покоя. Днем лес замирает в томной тишине. Только ленивое жужжание пчелы или редкий плеск рыбы, серебряной дугой мелькнувшей над водой, нарушают тишину жарких послеполуденных часов.

Зато ночью в сумерках и прохладе лес оживает. На охоту вылетают совы, выходят из своих нор рыси, лисы и еноты. На озере кипит жизнь, ондатры и бобры покидают свои жилища и прочесывают воду в поисках добычи. В густой траве, растущей по берегам озера, мерцают огоньки светлячков. Ночью в лесу наступает другая жизнь, и Нирок страстно хотел стать ее частью, но что-то останавливало его. Он боялся.

А еще в ночи заключалась загадка, которую Нирок никак не мог разгадать. Каждую ночь, как только солнце закатывалось за горизонт, перед гнилым деревом появлялся толстый кролик. Иногда он устраивался возле ближайшего пенька, иногда прятался за соседним деревом, но всегда подолгу сидел неподвижно, уставившись в одну точку.

Часто он не трогался с места до наступления темноты, когда луна поднималась высоко в небо. Нирок никак не мог понять, почему этого кролика никто не съест. Совы очень любят свежую крольчатину. Почему же они не сцапают этого жирного увальня, который каждую ночь истуканом сидит в кустах? Это было невероятно, Нирок просто глазам своим не мог поверить.

Каждый вечер Нирок голодными глазами следил за сумасшедшим зверьком, и желудок у него начинал сжиматься при мысли о свежем кроличьем мясе. А странный кролик вел себя все более и более странно. Нирок несколько раз видел, как тот вставал на задние лапы и замирал, словно завороженный.

Однажды утром, после того, как на соседнем дереве отзвучала красивая колыбельная, и совята бородатой неясыти принялись выпрашивать «еще одну сказочку, самую последнюю», Нирок высунул голову из дупла и даже моргнул от удивления.

Странный кролик стоял на задних лапах прямо перед его деревом. Казалось, он внимательно рассматривает одну из веток поваленного дерева и не замечает ничего вокруг. На этот раз искушение было слишком сильно. Нирок бесшумно выбрался из дупла. Кролик был теперь в каком-нибудь когте от него. Нирок прыгнул — и схватил зверька.

И тут случилось нечто невероятное. Кролик повернул голову, посмотрел на своего погубителя и сердито крикнул:

— Эй ты, не вздумай этого делать! Вспомни полевку!

— Ч-что? — пролепетал Нирок. До сих пор дичь никогда не разговаривала с ним. Обычно он стремительно убивал ее одним ударом клюва, так что она и пискнуть не успевала. В редких случаях, когда дичь успевала тихонько вскрикнуть от боли. Но чтобы она говорила?!

— Я говорю о полевке, которую ты отпустил.

Нирок так удивился, что разжал когти. Откуда этот кролик мог узнать про полевку, которую он выпустил в тесной лисьей норе в самом сердце каньона?

Кролик тем временем отряхнулся и заявил:

— Не волнуйся, ты меня не поранил. Так, поцарапал чуток.

От удивления Нирок потерял дар речи. У него даже голова слегка закружилась.

— Да перестань ты так таращиться на меня, глаза лопнут! — фыркнул кролик и, протянув лапу, подержал Нирока за крыло. — Осторожно, не падай. Я не хочу, чтобы ты порвал мою паутину. Кстати, она довольно интересная. Я бы даже сказал, информативная.

Нирок несколько раз моргнул, не сводя с него глаз. На вид это был обычный светло-бурый зверек с белоснежными лапами и небольшим белым пятнышком в виде полумесяца на лбу.

— Да настоящий я, настоящий. Но я не твой завтрак, обед или ужин, понял? Честно сказать я непростой кролик, хотя повадки у меня самые что ни на есть кроличьи. Хочешь, носом подергаю? — спросил кролик и потешно сморщил свой маленький розовый носик. — Могу еще хвостом покрутить или пошевелить ушами. Ну, чего ты еще хочешь? Может, мне попрыгать? — Он снова помолчал, с раздражением разглядывая Нирока. — Ну, что ты стоишь, как пень? Скажи что-нибудь, ради Круля!

Но Нирок словно онемел. Прошло несколько минут, прежде чем он собрался с силами и сипло выдавил:

— К-кто такой Круль?

— Большой Кролик, — ответил кролик и выразительно закатил свои красные глазки в небеса. — У вас — Глаукс, у нас — Круль. Все по справедливости.

— Я п-понял, — кивнул Нирок. — Откуда ты узнал про полевку?

— Ага! Хороший вопрос, — кивнул кролик и придвинулся ближе к Нироку. — Пришел в себя немножко?

— К-кажется, да.

— Тогда пошли, я тебе кое-что покажу, — сказал кролик и побежал в сторону паутины, натянутой между стволом поваленного дерева и торчащей веткой. Это была огромная сложная сеть, усеянная сверкающими алмазами утренней росы.

— Красивая, правда?

— Да, — согласился Нирок, который до сих пор никогда не обращал внимания на паутины. Подул легкий ветерок, и сеть плавно заколыхалась. Кролик немедленно замер, впившись в нее взглядом.

— Не отвлекай меня, — бросил он, не сводя глаз с нитей. Но Нирок и не думал его тревожить. Несколько минут кролик молча рассматривал паутину, а потом повернулся к нему.

— Так я и думал, — бросил он.

— Что думал? И как? — пролепетал Нирок.

Вместо ответа кролик возмущенно фыркнул и ударил себя лапкой по пухлой щеке.

— Ох, какой же я болван! Я ведь ничего тебе не объяснил!

— Нет, не объяснил, — пробормотал Нирок. — Кто ты? И почему ты такой?

— Видишь ли, я немного необычный кролик. Я вижу вещи, которых другие не видят.

— В паутине? — неуверенно переспросил Нирок.

— Точно. Я паутинный прорицатель. Читаю паутины, понял? — Кролик наклонил голову и похлопал лапкой себя по лбу, где виднелся знак в виде белого полумесяца. — Видишь этот знак? Это отметина паутинных прорицателей. Только кролики с такой отметиной обладают даром читать паутину. А ты думаешь, почему меня еще не слопали?

— Потому что ты прорицатель? — предположил Нирок.

— Точно!

— А что ты видишь в паутине?

— Всякое разное, — неопределенно ответил кролик.

— Это паутина тебе показала, как я отпустил полевку?

— Ну да. И еще всякое другое.

— Что?

— Это трудно объяснить, — ответил кролик. — Понимаешь, в паутине никогда не видно всю картину целиком. Иногда поймаешь кусочек прошлого, порой ухватишь клочок будущего.

— Послушай, а ты можешь увидеть мое будущее? — с неожиданным жаром воскликнул Нирок. — Куда мне идти? Что делать? Кем мне стать? Увижу ли я когда-нибудь Ночных Стражей и своего дядю Сорена? Оставит ли меня когда-нибудь скрум моего отца? — вопросы градом посыпались из клюва Нирока. Теперь он был ужасно рад, что не съел такого удивительного кролика.

— Полегче, дружок, — остановил его кролик. — Я же сказал, что не вижу полной картины, а только фрагменты прошлого, будущего и настоящего. Порой я и сам не понимаю, что вижу. Каждый раз это загадка, и ее нужно разгадать.

— Но скажи мне хоть что-нибудь, может быть, это поможет мне! — взмолился Нирок.

— Я видел, как ты прятался в лисьей норе. Видел, как ты отпустил полевку. Это все правда, но я увидел ее вот в этой паутине, а она довольно простая. Чтобы увидеть больше, нужно отыскать колесовую паутину или кругопрядку. Нужно будет непременно сделать это.

— Кругопрядку? Колесовую паутину? Что это такое?

— Разные пауки плетут разные паутины. Бывают паутины в форме купола, в виде туннеля, спирали или колеса, — перечислил кролик, и добавил: — Колесовидные паутины особенно хорошо ловят картины прошлого. А какие они красивые! О, великий Круль, на свете нет ничего прекраснее, клянусь тебе! Но знание прошлого или будущего мало помогает в настоящем, можешь мне поверить.

— Правда? Но когда ты сказал «помнишь полевку», я сразу же разжал когти и выпустил тебя. Выходит, тебе это помогло.

— Тогда я об этом не подумал, — ответил кролик и ненадолго замолчал. — Если честно, мне просто показалось, что ты довольно жалостливый тип. Иначе ты бы не отпустил эту полевку, верно?

— Но я сделал это вовсе не по доброте! — воскликнул Нирок. — Я отпустил полевку, потому что за нами гнались перехватчики, и Филипп приказал мне отпустить мышь…

— Ага, вот оно как, — кивнул кролик. — Я же говорю, что вижу только фрагменты прошлого, настоящего или будущего. Значит, мое логическое построение базировалось на ложной посылке.

— Ч-что ты сейчас сказал? Кто кого построил и послал?

— Брось, не забивай себе голову. Я хотел сказать, что сделал неправильное предположение, только и всего. Однако моя ошибка все равно привела к нужному результату. Выходит, мне повезло. Дуракам счастье.

Нирок в полном смятении захлопал глазами. Кролик ответил на его вопросы, но Нирока не покидало ощущение, что этот таинственный зверек знает гораздо больше, чем говорит.

Зачем он рисковал, подходя так близко к дуплу, где жила единственная во всем лесу сова, никогда не слышавшая про паутинных прорицателей? И почему он собирается специально разыскивать круговую паутину, чтобы увидеть в ней будущее Нирока?

«Что ему до меня? Разве я какой-то особенный?» — подумал Нирок.

— Почему именно я? — вслух спросил он.

— Что — ты? — переспросил кролик.

— Почему паутина рассказывает про меня, а не про других?

Кролик моргнул, и его красные глазки почему-то погрустнели. Нирок заметил, что он слегка дернул носом, как будто всхлипнул. У Нирока задрожало в желудке.

— Потому что твоя история очень важна для всех. И она еще не закончена.

— Как мне ее закончить?

— Не знаю. Я бы хотел рассказать тебе побольше, но и сам ничего не понимаю… А потом, это все равно было бы бесполезно.

— Я так не думаю.

— Но это так. Повторяю тебе, я вижу только фрагменты, причем иногда понимаю их неправильно, как в давешней истории с полевкой. Я не знал, что ты отпустил от страха, а не из милосердия. Поэтому я боюсь сказать тебе что-нибудь не то. А еще… — начал было он, но вдруг резко замолчал, не закончив фразы.

— Что еще?

— У тебя есть свобода воли, Нирок. То, как закончится твоя история, зависит от тех решений, которые ты захочешь принять. Впрочем, ты и сам знаешь, что тебе делать. Ты знаешь это с тех пор, как растаял снег.

Нирок задумался. Кролик был прав, и он понимал это.

— Я должен уйти, да? — Кролик молча кивнул. Несколько мгновений Нирок молчал, а потом сказал. — Я собирался полететь в Серебристую Мглу. Говорят, это самое красивое место во всем мире…

— Говорят, — неопределенно подтвердил кролик.

Нирок почувствовал, что он не одобряет его выбора. Они снова помолчали, а потом Нирок неожиданно спросил:

— Как ты узнал мое имя? Кролик пожал плечами.

— Читать имена проще всего. Чего-чего, а имен в паутине больше, чем достаточно. Правда, иногда я вижу имя, но не знаю, кому оно принадлежит.

— Тебе когда-нибудь попадалось имя Сорен?

— Нет, — быстро ответил кролик. Нирок вздохнул. Он был слегка разочарован.

— А дядя Сорен?

— Нет. Зато сегодня утром я увидел там другое имя, пока не знаю, кому оно принадлежит. — Кролик склонил голову набок и поглядел на сверкающие паутинные нити.

— Что за имя? — насторожился Нирок.

— Фенго.

— Фенго? Это сова? Кролик пожал плечами.

— Откуда я знаю? Может быть сова, а может, и нет. Да ты и сам должен понимать.

— Я? — непонимающе захлопал глазами Нирок.

— Ты же видишь картины в огне? — это был скорее не вопрос, а утверждение.

— Откуда ты знаешь? Никто на свете об этом не знает!

— Думаю, на этот счет ты заблуждаешься. Кто-нибудь, да знает… Короче, твой дар чем-то похож на мой. Ты видишь в огне некие картины, зачастую незаконченные. Разве это не похоже на фрагменты в моей паутине?

— Похоже, — еле слышно прошептал Нирок.

Да, это было очень похоже. Он вспомнил, как впервые заглянул в огонь на погребальной церемонии. За шипением и гулом огня он услышал низкое рычание, а потом увидел странные тени и непонятных существ, рыщущих по незнакомой земле. И еще он увидел странное пламя с ярко-синей сердцевиной, окруженной кольцом глубокого мерцающего цвета. Тогда Нирок еще не знал, что этот цвет называется зеленым. Из задумчивости его вывел вопрос кролика.

— Ты когда-нибудь видел в огне Серебристую Мглу?

— Кажется… нет, — пробормотал Нирок. — А ты видел ее в своей паутине?

— Никогда. Ни единого листочка! — горячо заверил кролик. Нирок не решился спросить, доводилось ли кролику видеть странное место, где бегают незнакомые существа на четырех лапах. Даже если кролик что-то знал об этом, Нирок не желал этого слышать.

— Знаешь, что я тебе скажу, Нирок? Я не сразу научился читать паутину. Я долго учился, читал самые разные паутинки и паутинищи. — Тут кролик отбарабанил названия еще дюжины паучьих сетей. — Во всяком деле нужна практика. Думаю, огней и углей на свете не меньше, чем паутин. Тебе нужно искать огонь и оттачивать свои умения. Только тогда твои способности смогут превратиться во что-нибудь стоящее. Кто знает, может быть, так ты сможешь узнать свое будущее…

— Но как мне это сделать? Где я возьму огонь или горящие угли? Я не знаю ни одного кузнеца!

— Зачем тебе кузнец? Пусть тебя научит огонь. Ищи пожар, костер или россыпи углей. Кстати, в краю Далеко-Далеко всегда что-нибудь горит.

Нирок замер. Слова кролика каким-то странным эхом отозвались в его желудке.

— Ты уже слышал об этом местечке? — спросил кролик.

— Да… Оно часто упоминается в сказках, которые здешние совы рассказывают своим птенцам на ночь.

— Вот оно что! Ясно… Ты говоришь о преданиях Огненного Цикла?

— Это ведь всего-навсего сказки, да? — спросил Нирок. — Это выдуманное место, на самом деле его не существует!

— С чего ты взял? Далеко-Далеко есть на самом деле.

— Ты думаешь, я должен туда лететь?

— Я не могу думать за тебя, Нирок. Это тебе решать. Я знаю только то, что в том краю полно огня. Там вечно полыхают пожары. Все знаменитые кузнецы вышли из Далеко-Далеко. Если хочешь научиться читать огонь, тебе самая дорога туда.

— Думаю, ты прав. Когда-нибудь, я туда слетаю… Но не сейчас, — ответил Нирок.

Кролик с насмешкой посмотрел на него.

— Когда-нибудь! — передразнил он, и Нироку показалось, будто кролик не верит, что он когда-нибудь отправится в эти края.

— Но, в любом случае, мне пора улетать отсюда…

— Ну да, ведь скоро наступит вечер. Нирок вздрогнул. Только теперь он понял, что они проговорили много часов подряд, и солнце уже завершило свой ежедневный путь по небу.

Длинные его лучи пробивались сквозь листву самых нижних ветвей деревьев. Озеро горело золотом заката, по нему протянулись алые полосы садящегося солнца.

«Да, — неожиданно понял Нирок. — Мне пора».

Кролик молча сидел в лиловых закатных сумерках. Когда тени стали еще гуще, Нирок вспрыгнул на ветку поваленного дерева, так долго служившего ему домом. Он хотел попрощаться и расправить крылья, но вдруг остановился.

— Кролик, я даже не знаю, как тебя зовут. У тебя есть имя?

— Зови меня просто Кролик, — ответил кролик.

— Но должно же у тебя быть имя!

— Оно у меня есть. Но я не могу открыть его тебе.

— Почему?

— Если я назову свое имя, то потеряю силу.

— Но ты же сказал, что имена — это очень просто.

— Чужие. Но не свое. Может быть, когда-нибудь ты прочтешь мое имя в сердце огня.

Нирок моргнул.

— До свидания, Нирок.

— До свидания, Кролик.

Новый мир

Дупло Нирока находилось в самой южной части Темного леса. Взлетев, он покачал правым крылом, прощаясь со своим домом.

Чтобы добраться до Серебристой Мглы, нужно было лететь на северо-запад и миновать Пустоши, где не росло ни единого деревца.

Нирок уже долго летел в черном небе. Ветер был встречный, и за несколько часов Нирок совершенно выбился из сил. До рассвета было далеко, поэтому Нирок решил ненадолго спуститься на землю, чтобы отдохнуть и подкрепиться.

Он еще не начал снижаться, когда снизу донесся шорох дичи, больше всего напоминавший суетливую возню каких-то грызунов. После недавней встречи Нирок и думать не мог о том, чтобы охотиться на кроликов. Нет, сейчас его больше бы устроила мышка или даже костлявый бурундук.

Нирок начал снижаться. Какое счастье, что рулевые перья хвоста снова беспрекословно ему повинуются! Он грациозно опустился на камень и стал терпеливо ждать, когда кто-нибудь попадет в поле его слуха.

И вскоре дождался, только совсем не того, на что надеялся. Из своей норы выскочила молоденькая пещерная сова, которую Нирок не сразу заметил. Он так давно не разговаривал с совами, что от растерянности оцепенел, будто хотел слиться с камнем. Но это оказалось ненужным.

При виде Нирока молодая пещерная сова тоже застыла на месте и даже выронила из клюва какой-то сверток. Это была Кало, дочь Гарри и Мимозы. Дело в том, что Гарри все-таки удалось уговорить семейство провести лето в дупле дерева, поэтому сейчас вся семья деятельно готовилась к переезду.

Заметив Нирока, Кало вытаращила глаза.

«Неужели это она?!» — в ужасе подумала Кало, не сводя глаз с белого лица Нирока.

Во всем совином мире не было уголка, в котором известие о разгроме Чистых не было бы встречено с ликованием. Все знали, что Металлический Клюв убит в бою, но его подруга Нира осталась жива.

Кало никогда в жизни не видела Ниру, но с детства слышала страшные истории о смертоносной подруге убитого Клудда. И вот теперь перед ней сидела сова, как две капли воды похожая на Ниру! У нее было необычайно огромное и белое лицо, по форме больше похожее на луну, чем на обычное для сипух сердечко. И даже уродливый шрам был на месте!

Кало так перепугалась, что даже не заметила, что перед ней самец, а не самка и не сомневалась, что видит перед собой смертоносную Ниру.

Собрав всю свою храбрость, Кало спросила:

— Ч-что вы з-здесь делаете?

— Просто отдыхаю. Я лечу в Серебристую Мглу, — вежливо ответил Нирок.

— В Серебристую Мглу! — донесся приглушенный крик из норы. Мимоза выглянула из норы и едва не рухнула, увидев перед собой Ниру.

Нирок не заметил ее смятения. Стараясь быть любезным, он сделал небольшой шажок вперед и начал:

— Меня зовут Ни…

Он не успел закончить, потому что слова его утонули в отчаянном визге. Мимоза развернулась и вихрем бросилась обратно в нору.

— Ты слышал, Гарри? Нира здесь! Она летит в Серебристую Мглу. Значит, мы остаемся дома. Крыла моего не будет в Серебристой Мгле, ясно тебе? Я с самого начала говорила, что это идиотская затея!

Нирок молча слушал доносящиеся из норы крики. Желудок его окаменел от горечи, в глазах потемнело.

«Они принимают меня за мать. Они думают, что я прилетел похитить или убить их».

Не говоря ни слова, он взмахнул крыльями и поднялся в небо. Он плакал и бессвязно бормотал какие-то жалкие оправдания, которых уже никто не слышал.

— Я просто присел отдохнуть! Я не собирался оставаться. Меня зовут Нирок, а не Нира! Я совсем не похож на свою мать и отца, я другой, совсем другой…

И вдруг в голове его сами собой зазвучали чьи-то жестокие голоса:

«Ты ее сын, Нирок! Тебе нет места среди сов! Никому нет дела до того, кого ты любишь и кого ненавидишь! Возвращайся к Чистым. Возвращайся туда, где твое место. Там твоя судьба. Ты — их наследник, их вождь, их король!»

Над землей стояла глухая темная ночь, тучи скрыли луну и звезды. Серые тени хороводом закружились вокруг Нирока, но это не был скрум его отца. Это были три совы, сотканные из тумана, три старые совы с горящими пустыми глазами. Они полетели за Нироком, две мчались по обеим сторонам от его крыльев, третья преследовала сзади.

Они были похожи на порождение хагсмира, на жуткие создания, сотканные из ветров преисподней.

Серые тени кружились вокруг Нирока и распевали пронзительными, жуткими голосами:

Мы — голоса мертвецов,

Мы — призраки мертвых сов.

Ты еще не знал, что такое страх, —

Впереди тебя поджидает крах.

Бедный принц, у тебя не хватает сил,

Не много ли ты о себе возомнил?

Знай, что тебе возвращаться пора, —

Ты будешь нашим еще до утра,

Ни бегство, ни плач, ни мольбы

Тебя не спасут от судьбы.

Смирись, покорись,

Домой возвратись!

Прими свою участь, дерзкий юнец,

Тебя ожидает царский венец.

Странные слова песни заставили Нирока задрожать от страха. Больше всего его пугала строчка «ты будешь нашим еще до утра».

Нирок заметил, что как ни беснуются вокруг него скрумы, они не создают ни малейшего ветерка. В то же время мучительный встречный ветер тоже стих, и лететь стало гораздо легче.

Нирок взмахнул сначала левым крылом, потом правым, затем изогнул хвост, наклонил голову и очень спокойно сказал:

— Вы — никто. Вы даже не ветер.

С этими словами он промчался прямо сквозь призрачные фигуры, которые тут же растаяли в воздухе.

Скрумы исчезли, но желудок у Нирока продолжал трепетать от страха. Зачем они преследовали его? Что им от него нужно? Почему их заунывные голоса продолжают гудеть у него в голове?

Больше всего на свете ему хотелось поскорее очутиться в Серебристой Мгле.

Страшная красота

Нирок увидел впереди низкую цепь холмов, и желудок его радостно затрепетал. Значит, он уже добрался до северной границы Пустоши. Филипп рассказывал ему об этих горах. Прямо за ними начинается самая красивая часть Серебристой Мглы, территория под названием Синекрай. Там живут самые разные совы, включая сипух всех видов и окрасов. Может быть, там он найдет место, где ему будут рады? При одной мысли об этом Нирок быстрее заработал крыльями.

Вскоре на небо взошла луна и залила серебристым светом все лежащие внизу земли. Теперь Нирок знал, что такое зелень, но никогда в жизни он не видел такой зелени!

Он слышал мелодичный лепет ручьев, и шорох густой травы на их берегах. Он видел деревья. Их тут были тысячи, самых разных. Деревья с широкими листьями шелестели на ветру. Впервые в жизни Нирок видел деревья с желтыми и красными листьями. На некоторых деревьях вообще не было листьев, зато их длинные тонкие ветви золотыми струями склонялись до самой земли. Такие деревья росли по берегам многочисленных озер, и золотые ветви, касаясь поверхности воды, издавали негромкие певучие звуки.

Нирок сразу решил, что останется здесь навсегда. Здесь будет его новый дом. Он объяснит здешним совам, кто он такой. Они поймут его, они поверят, что он не имеет ничего общего со своими родителями и со всеми другими Чистыми.

Нирок чувствовал, что стоит на пороге нового мира и новой жизни. Он больше не будет жить днем и прятаться по ночам. Он вступит в чудесный ночной мир, и будет жить, как подобает всякой сове. Он подружится со здешними совами, будет летать, охотиться и жить вместе с ними.

Но сейчас было уже поздно, и ночь постепенно сменялась рассветом. Лучше ему передохнуть до Первой Тьмы. Нирок просто не мог дождаться наступления новой ночи — и новой жизни.

Он решил отложить до вечера поиски подходящего дупла в одном из этих прекрасных высоких деревьев. Ему не хотелось совать клюв в уже обжитые гнезда, где матери поют колыбельные песни своим птенцам. Нужно было набраться терпения и подыскать себе на первое время жилище поближе к земле. И сделать это лучше поскорее.

Ночь выдалась невыносимо душная, в воздухе полыхали зарницы, предвещая скорую грозу. Воздух загустел от предчувствия надвигающегося ливня. Необходимо было как можно скорее найти убежище от непогоды. Нироку не пришлось долго искать, на первой же поляне он увидел сразу несколько громадных пней с прогнившей сердцевиной. Что ж, лучшего убежища на один день ему было не найти.

Нирок облюбовал себе отличный старый пень, укутанный толстым слоем мха и папоротников. Забравшись внутрь, он услышал, как высоко над его головой, мама-сипуха рассказывает своим птенцам легенду Огненного цикла. Нирок начал клевать клювом, но вдруг встрепенулся.

— …вот так первый угольщик по имени Гранк стал наставником короля Хуула.

Нирок мгновенно стряхнул с себя сон. Он с самого начала знал, что между Гранком и Хуулом существовала какая-то связь!

— Вы, мои хорошие, прекрасно знаете, как начинается история про нашего короля Хуула, — певуче проговорила мама-сипуха. Нирок приободрился. Он уже знал, что сейчас скажет рассказчица. Ему очень нравились начальные слова этой прекрасной легенды:

«Когда-то давным-давно, когда совиных царств еще в помине не было, а на земле кипели бесконечные войны, в краю Великих Северных Вод появилась на свет сова по имени Хуул…»

Но сейчас мама-сипуха рассказывала детям историю, которую Нирок никогда раньше не слышал. Он даже не знал, из какого она цикла — Огненного или Ратного. Голос совы прекрасной музыкой звучал в ночи:

— Вы знаете, что очень многие боялись появления Хуула и стремились не допустить его рождения. Один из демонов хагсмира был послан на землю, чтобы уничтожить яйцо, из которого должен был появиться царственный птенец. Отец Хуула был убит за несколько дней до того, как малыш вылупился из яйца. Умирая, он успел сказать: «Разыщите моего старого наставника по имени Гранк, он знает, что нужно делать. Отдайте яйцо Гранку. Пусть он позаботится о нем и вырастит моего птенца, как своего собственного. Тяжелые времена наступают…» И мать Хуула поняла, что ее супруг был прав. Матери легче умереть, чем расстаться со своим птенцом до его рождения, но…

— Мама! — перебил маму-сипуху писклявый голосок одного из совят. — Ты ведь так никогда не сделаешь?

— Как так? Если бы я знала, что вам грозит смертельная опасность, я бы нашла в себе силы отдать вас.

Нирок просто ушам своим не верил. До сих пор он даже не знал о существовании этой части цикла и впервые слышал, что Хуул был отнят у матери и выращен Гранком.

— А дальше, что было дальше? — проухал совенок постарше. — Птенец стал угленосом, как Гранк?

— А Сорен тоже угленос, да? — снова пропищал самый маленький совенок.

И снова Нирок вздрогнул от неожиданности. «Сорен — угленос?! Мой дядя угленос?»

— Теперь расскажи, как Хуул нашел Уголь Хуула! — потребовали сразу двое совят.

— Это долгая история, уже поздно, — запротестовала мать.

— Ну, мамочка, ну, пожалуйста! — запищали птенцы, и Нирок крепко стиснул клюв, чтобы не присоединиться к их просьбам.

За время жизни в Темном лесу он успел узнать, что маленькие совята никогда подолгу не думают об одном и том же, поэтому завтра они могут попросить рассказать им совсем другую сказку. Тогда Нироку придется ждать целую вечность, прежде чем мама-сипуха вспомнит об Угле Хуула. Но Нироку нужно было во что бы то ни стало узнать эту легенду.

Он чувствовал, что история об Угле Хуула имеет какое-то отношение к его собственной жизни, вот только какое? К сожалению, в эту ночь ему снова не повезло. Время сказок закончилось, и мама-сипуха пожелала птенцам спокойного сна. Что ж, значит, ему придется остаться в этом пне еще на один день, чтобы услышать продолжение легенды.

Нирок устало закрыл глаза и приготовился уснуть. Серая рассветная мгла уже начала просачиваться сквозь трещины пня.

«Уголь Хуула был спрятан в давние-стародавние времена, и спрятал его угленос по имени Гранк. Но Сорен-то и сейчас живет на свете, значит, угленосы есть и в наши дни, — сонно подумал Нирок. — Когда-нибудь я отправлюсь на Великое Древо, разыщу своего дядю Сорена и тоже стану носить в клюве угли…»

«Никогда ты им не станешь!» — громко крикнул чей-то голос в его голове.

Нирок испуганно открыл глаза и увидел серую тень, скрывшую лучи просыпающегося солнца. Рассветный ветерок всколыхнул клочья тумана, они расплелись длинными сизыми нитями, а потом снова соткались воедино.

Желудок у Нирока превратился в кусок льда, когда тень стала принимать уже знакомые очертания металлической маски. Сначала появился хищно изогнутый клюв, потом — пустые провалы глазниц. В тот миг, когда солнце показалось над горизонтом, и рассвет кровавым желтком растекся по небу, маска засияла огненно-красным, свирепым светом. Металлический клюв зашевелился, цедя жестокие слова:

«Не станешь!»

Никогда в жизни Нирок не испытывал такого ужаса. Он словно оцепенел, чувствуя, как земля уходит из-под его лап.

Внезапно небо над его головой раскололось грохотом, и молния озарила лес. В следующий миг послышался страшный треск, и Нирок услышал отчаянный совиный крик, доносившийся с того самого дерева, где мама-сипуха совсем недавно рассказывала своим птенцам легенду о пришествии Хуула.

Лес наполнился хлопаньем крыльев, это перепуганные птицы спешили покинуть опасное место. Даже пень, в котором устроился Нирок, казалось, пришел в движение. Крысы, змеи, белки, мыши и насекомые в панике мчались прочь в поисках спасения. Повсюду слышался оглушительный треск и шипение пожираемой огнем сухой древесины. Лес заполыхал. И только Нирок оставался неподвижен посреди всей этой паники.

Едва увидев огонь, он замер, словно загипнотизированный и уже не отрывал глаз от танцующих языков пламени.

Странные тени колыхались в огне. Уже знакомые Нироку четырехлапые существа выскочили из густого тумана, клубившегося в самом его сердце. Они прыгали в дыму и пламени, и глаза их горели неистовым зеленым светом.

Температура стремительно нарастала, но Нирок не чувствовал жара. С ним случилось самое страшное, что бывает с молодыми неопытными угленосами, очарованными жуткой красотой пламени. Старики называют такое состояние огненным ослеплением.

Крылья Нирока бессильно повисли, но он забыл о них. Он больше не думал о полете. Он смотрел в огонь и читал пламя. Он любил огонь. Он слышал песню пламени. Он сам был огнем, и огонь был Нироком.

Легенда об углях

— Гранк, первый угленос, был не просто угольщиком, — говорила Отулисса, медленно расхаживая по библиотеке Великого Древа. Ученики, затаив дыхание, слушали каждое ее слово. — Он был наставником нашего первого короля Хуула. Вы помните легенду об Угле Хуула? — Совята дружно закивали.

Несмотря на то, что Отулисса считалась строгой и очень требовательной наставницей, умевшей навести трепет на своих учеников, совята очень любили слушать ее рассказы о былых временах. Только одна маленькая сова нисколько не робела в присутствии Отулиссы. Это была очень любопытная сова из рода воробьиных сычиков, которая постоянно засыпала преподавателей самыми разными вопросами. — Что ты хочешь спросить, Фритта?

— А правда, что король Хуул… что короля Хуула признали королем, потому что он разыскал Уголь Хуула и смог удержать его в клюве?

— Так говориться в легенде, — кивнула Отулисса. — До того, как король Хуул нашел этот уголь, он назывался Углем Глаукса. Первым этот уголь обнаружил Гранк. Он знал, что Уголь обладает особым могуществом и может принести много бедствий, если попадет в злые лапы. Поэтому он бросил Уголь в кратер вулкана, чтобы сохранить его. Первые угленосы умели невредимыми спускаться в жерло вулканов, но Гранк знал, что только самой доблестной и достойной сове под силу почувствовать зов Угля и освободить его из заточения.

— А сейчас угленосы умеют нырять в вулканы? Хотя бы те, кто живёт в стране Далеко-Далеко? — спросил кто-то из учеников.

— Что вы, нет, конечно! Это искусство утрачено много столетий тому назад. Ни одна сова не может спуститься в кратер вулкана.

— Даже Руби? — спросила маленькая ученица по имени Фритта.

Казалось, она вся обратилась в слух. Белые пучки перьев, изгибавшиеся над ее ярко-желтыми глазами, придавали Фритте чрезвычайно серьезный и глубокомысленный вид. Все маленькие совята боготворили Руби, которая летала лучше всех на Великом Древе.

— Даже Руби, — терпеливо ответила Отулисса.

— А в чем заключалась сила Угля Хуула?

— Трудно ответить на этот вопрос… — помолчав, начала Отулисса. — Согласно одним легендам, Уголь Хуула горячее всех углей на свете. Многие считают, что после смерти Хуула Уголь умер вместе с ним, хотя другие утверждают, что он до сих пор спрятан где-то в краю Далеко-Далеко.

— А я слышал… — подал голос большой серый совенок по имени Бак.

— Прежде чем начать говорить, нужно поднять коготь, — напомнила Отулисса.

Бак послушно поднял коготь и выпалил:

— Я слышал, что это тайное место расположено где-то неподалеку от вулкана, и его днем и ночью охраняют страховолки.

— Страховолки? — засмеялась Фритта. — Глупости какие!

— Спокойнее, — нахмурилась Отулисса. — Учимся вести цивилизованную дискуссию.

Совята дружно вытаращили глаза. Никто из них не понимал, что значит «цивилизованная дискуссия», однако они догадались, что Отулисса недовольна грубостью Фритты.

— Я хотела сказать, — поправилась Фритта, — что страховолков не существует. Они давным-давно вымерли.

— Ученые считают, что это исчезнувший вид, — рассеянно кивнула Отулисса.

Когда малыш Бак упомянул о страховолках, она почувствовала какой-то странный укол в желудке. Кажется, совсем недавно она уже слышала о страховолках или даже видела их где-то, но… Нет, это глупости!

Страховолки давно вымерли, но даже при жизни они никогда не появлялись вблизи острова Хуула. Во всех книгах указывается, что следы пребывания этого вида волков найдены исключительно в краю Далеко-Далеко. Даже в Северных царствах, где жили и живут самые разные разновидности волков, никогда не было страховолков.

Аккуратный амбарный совенок поднял коготь и спросил:

— Как вы думаете, это может быть правдой? Я имею в виду не сказки про волков, а легенду об Угле Хуула? — Глаза сипухи сияли такой надеждой и восторгом, что Отулиссе ужасно не хотелось его разочаровывать.

Однако она не могла лгать, поэтому честно ответила:

— Это может оказаться правдой, Венцель. Никто не знает этого наверняка, но это вполне возможно.

— Возможно? — разочарованно протянул Венцель. — Всего лишь возможно?

Отулисса кивнула. Ей самой хотелось бы прибавить что-нибудь более обнадеживающее. Последнее время с ней творилось что-то странное. С тех пор, как они начали проходить легенды Огненного цикла, Отулисса постоянно страдала от расстройства мускульного желудка. И еще ей снились странные сны.

К счастью, Отулисса была слишком благоразумна, чтобы предавать значение снам. Разумеется, она знала, что некоторые совы, подобно Сорену, видят вещие сны. Но для себя Отулисса полностью исключала такую возможность. Это было ненаучно, а Отулисса страстно верила в науку. Во всяком деле ей нужны были факты, доказательства и проверенные практикой свидетельства.

Но в последнее время сны совсем измучили её. Ей всё чаще казалось, будто бы во сне ее посещает скрум ее великой и обожаемой наставницы Стрикс Струмы! Это было просто возмутительно. Отулисса никогда не верила в скрумов. Ее неверие было принципиальным и окончательным. Она считала скрумы оптической иллюзией, вызванной специфическим преломлением света, или плодом воспалённого воображения не в меру впечатлительных сов.

Однако Отулисса никогда не страдала излишней мнительностью. Она никогда не бредила, даже в ту страшную ночь, когда ее ранило во время битвы в ходе осады острова.

И вообще, с какой стати Стрикс Струме превращаться в скрума и преследовать ее, Отулиссу? Великая наставница закончила все свои дела на земле и погибла в бою, как подобает настоящей воительнице. Она прожила прекрасную, достойную жизнь, и не заслужила жалкую участь призрака!

Но сомнения продолжали терзать Отулиссу. Почему в последнее время ее так волнуют легенды, связанные с огнем и угленосами? Почему истории Огненного цикла вызывают у нее странный трепет?

Отулиссе всё чаще казалось, что эти легенды имеют какое-то особое отношение к ней самой. Может быть, их следует читать между строк? Что если в этих преданиях зашифровано некое послание? Каждый раз, когда Отулисса перечитывала легенды Огненного цикла, она чувствовала напряжение и отчаяние.

Ей казалось, будто она должна немедленно что-то сделать, вот только что? Почему? Что? Зачем? И еще эти легенды вызывали у нее смутное ощущение давно забытого сна. Но этого не могло быть! Она никогда не видела таких снов!

Приближался рассвет. Пора было лететь в столовую на сумерничание, а потом отправляться спать в свое дупло. Отулисса покачала головой. Есть ей не хотелось, да и болтать с друзьями в столовой тоже не было никакого настроения. Она отпустила учеников и отправилась прямо в свое дупло, но по пути столкнулась с миссис Плитивер.

— Ты с-сегодня не с-сумерничаеш-шшь, Отулис-сса? — участливо прошипела слепая змея.

— Нет, миссис Плитивер, что-то нет аппетита.

Миссис Плитивер сокрушенно покачала головкой и поползла следом за Отулиссой. Все слепые домашние змеи отличаются особой чувствительностью, однако миссис Горация Плитивер была наделена абсолютно и исключительно тонкой душевной организацией.

Она уже давно заметила, что Отулисса пребывает в необычайном смятении, и не будь миссис Плитивер слепой змеей, у которых никогда не бывает скрумов, она сказала бы, что чувствует вокруг Отулиссы какие-то странные призрачные вибрации.

Когда утренний свет заглянул в дупло, Отулисса беспокойно заметалась в своем гнезде. Ей снова снился сон, и она снова ничего не могла с этим поделать. Она видела огонь. Легенды Огненного цикла гулко звучали в ее мозгу, желудок бешено содрогался. Но даже во сне Отулисса старалась сохранить трезвость рассудка.

«Это просто дурной сон, — строго сказала она себе. — Скорее всего, во всём виноваты проблемы с пищеварением. Наверное, это всё от белки-летяги. И напрасно я съела столько жареных крылышек летучих мышек! Я ведь прекрасно знаю, что от них у меня всё время бывает изжога. Ты ведешь себя непростительно глупо, Отулисса! — сурово отчитала себя спящая Отулисса. — С завтрашнего дня больше никаких летяг и крылышек! Только нужно обязательно поговорить с кухаркой, чтобы она не подумала, будто мне не нравится ее стряпня. Я вовсе не хочу ее обижать, тем более, что готовит она просто превосходно! Особенно ей удается соус барбекю, объедение!»

Только Отулисса могла размышлять о кухарке во время ночного кошмара.

Когда он, наконец, закончился, Отулисса на несколько часов погрузилась в беспокойный сон. Проснулась она разбитая и усталая, будто и не спала вовсе.

Но в этот вечер Отулисса впервые смогла вспомнить часть привидевшегося кошмара. Она нахмурилась и уставилась в отверстие дупла.

— Великий Глаукс, кажется, мне было настоящее видение, — пробормотала она.

Может быть, после завтрака она почувствует себя лучше? Благодарение Глауксу, что она заранее подготовилась к предстоящим занятиям! Кстати, что там сегодня по программе? Огненный цикл, часть вторая, — услужливо подсказала память.

— Енотий помет! — процедила Отулисса. Вообще-то, она почти никогда не ругалась, но сегодня ей меньше всего хотелось вспоминать про Огненный цикл. Хватит с нее ночного кошмара!

Лес скрумов

— Отулисса! Я вспомнил, как её звали! Отулисса!

С этими словами Нирок вылетел из пня и помчался сквозь затянутый дымом лес. Ничего не замечая, он летел сквозь столбы огня, инстинктивно находя безопасные воздушные течения и избегая огненных ям. Никто никогда не учил его летать в лесном пожаре, он просто родился с этим даром.

Нирок уверенно мчался на горячих потоках воздуха, острыми ножами пронзавших ночь.

Он инстинктивно чувствовал близость пазух холодного воздуха, которые опытные угленосы называют «мертвыми ямами», потому что в них может в мгновение ока затянуть зазевавшуюся сову и сбросить ее на объятую пламенем землю.

Но у Нирока было врожденное чувство огня и воздуха, а летал он, как сам Глаукс, поэтому не только не боялся, но испытывал настоящее счастье посреди бушующего пожара. Если бы какой-нибудь опытный угленос мог увидеть его сейчас, он непременно воскликнул бы: «Великий Глаукс! Можно подумать, будто его обучал сам Гранк!»

Нирок, сам того не замечая, летел «стилем Гранка», разрезая воздух слегка изогнутыми назад крыльями. Такое положение крыла называют «обратной кривизной Гранка», оно помогает отважным угленосам подбирать лучшие угли, избегая восходящего жара.

Нирок никогда этому не учился, он родился с этим знанием. Он не знал, как называются маневры, которые позволяли ему мчаться сквозь огонь, он просто летел, и все.

Он не задумывался над тем, что делает. Нирок просто смотрел на огонь и думал о пятнистой сове по имени Отулисса. Это имя вдруг выплыло из его сна, вспыхнуло, как капля росы на утреннем солнце. Раньше он видел ее только во сне, но вот сейчас она вдруг возникла перед ним наяву. Она прилетела за ним, она зовет его!

Нирок помчался на зов, но через какое-то время он вдруг понял, что видит перед собой совсем другую пятнистую сову. Это была не Отулисса! Эта сова была гораздо старше, и выглядела как-то странно… Может быть, она тоже скрум?

Нирок никогда не слышал о добрых скрумах, но эта сова почему-то сразу ему понравилась. Ей можно было доверять, он почувствовал это желудком. Нирок видел ее в пламени. Он прочел ее. Она не была порождением хагсмира и не хотела причинить ему вреда. Нет, это был добрый скрум, посланница глауморы.

«Иди за мной! Иди за мной!»— звала его призрачная сова.

Нирок посмотрел вниз. Огонь остался позади, но голос продолжал вести его. Куда они летят? Он заметил, что они покинули Серебристую Мглу и приближаются к морю Хуулмере. Может быть, скрум хочет отвести его на остров Хуула, на Великое Древо?

«Нет», — тихо прозвучал в его голове голос.

Нирок снова посмотрел вниз. Они летели над полуостровом и приближались к какому-то странному лесу. За свою короткую жизнь Нирок успел увидеть немного деревьев, но эти сразу показались ему необычными. Они все были голые, без единого листочка, с белоснежной гладкой корой. Казалось, стволы их святятся в темноте.

Потом в этом белом сиянии появились сверкающие силуэты, которые быстро сложились в фигуру пятнистой совы, от которой исходило неземное сияние. Нирок присмотрелся и понял, что перед ним та самая сова, что явилась ему в пламени и привела в это странное место. Только теперь она была соткана не из тумана, а из чистого света.

Медленно и легко, будто облако, сова опустилась на невидимую ветку призрачного белого дерева.

«Что это за место?» — спросил Нирок.

«Лес скрумов», — последовал беззвучный ответ, и Нирок задрожал от страха.

«Целый лес скрумов?»

«Не бойся, это не те скрумы, что преследуют тебя. Злым скрумам нет доступа в этот лес. Это единственное место, куда они не могут проникнуть».

«Почему ты здесь? И почему я здесь?» — спросил Нирок.

«Мы должны ждать».

«Кого?» — спросил Нирок.

«Я думаю, ты знаешь ответ». «я?»

«Подумай, Нирок, подумай хорошенько». «Отулиссу?»

Сияющая сова утвердительно кивнула.

«Ты видел ее в огне, верно? Она поможет тебе завершить путешествие».

«Путешествие? Разве я отправляюсь в путь? Но куда?»

«Я не могу сказать тебе этого. Ты сам поймешь и сам все узнаешь в свой срок».

«Но что я должен сделать? И почему Отулисса должна мне помогать?»

«Так суждено», — загадочно ответила сияющая сова, и пятнышки на ее перьях вспыхнули так ярко, что Нирок невольно зажмурил глаза. На миг ему показалось, будто он взглянул на само солнце.

«Пожалуйста, скажи, что я должен сделать?» — взмолился он.

Призрачная сова долго молчала, а потом ответила:

«Ты знаешь, что должен сделать. Я надеюсь, что Отулисса придет сюда и поможет тебе найти то, что ты ищешь. Но она очень упрямая особа, и голова у нее частенько идет впереди желудка. Она никогда не верила в то, что нельзя увидеть или потрогать!»

«Это как-то связано со страховолками?» — неожиданно выпалил Нирок.

«Конечно! Вот видишь, ты уже знаешь об этом. Ты видел их в огне, я угадала?»

Нирок кивнул. Только теперь он понял, что странные существа на четырех лапах с пронзительными зелеными глазами, которых он столько раз видел в огне, были страховолками.

«Но Отулисса не верит ни в староховолков, ни в скрумов!»

Сияющая сова тихонько рассмеялась и ласково посмотрела на Нирока.

«Но ты-то знаешь, что скрумы существуют, правда?»

Нирок кивнул. Еще бы ему не знать, если металлическая маска отца преследует его повсюду!

«Мое путешествие имеет какое-то отношение к Углю Хуула? Я правильно понял?»

Но не успел он закончить свой вопрос, как сияющая сова начала таять, растворяясь в утреннем воздухе. Ослепительные пятнышки на ее перьях несколько секунд мерцали в воздухе, а потом тоже исчезли.

«Жди ее! — донесся из ниоткуда шелестящий голос. — Жди Отулиссу».

Густой туман поднялся над морем Хуулмере, и больше Нирок ничего не видел. Призрачная сова ушла.

Нирок прислушался к своему желудку и почувствовал странные перемены. Ему показалось, будто в нем что-то соединилось, и он стал целым. Странное чувство…

Нирок посмотрел на затянутый туманом берег, обрывавшийся в море Хуулмере. Чей-то незнакомый голос еле слышно прошептал в его голове: «Глаукс Быстрокрылый…»

Страховолки

День был в самом разгаре, когда Отулисса вошла в библиотеку. Она специально выбрала такое время, когда все обитатели Великого Древа мирно спят в своих дуплах, а значит, не смогут совать любопытные клювы в ее дела.

Отулисса твердо решила раз и навсегда прояснить вопрос о страховолках. Существовали ли они когда-либо или же это мифологические существа из преданий?

Отулисса решительно направилась к полкам. Ее сразу насторожило, что научные трактаты о страховолках стояли на одной полке с легендами. Отулисса нахмурилась. В ее строго рациональном мозгу мифология и наука находились на совершенно разных полках и не имели ничего общего друг с другом.

Наука подвластна проверке и подчинена логике, легенды и предания — нет. Отулисса готова была признать, что мифология и наука имеют одинаковую ценность для развития разума и желудка. Только цели у них разные. Наука обогащает нас знаниями о естественной истории земли и населяющих ее созданий, а легенды и предания воздействуют на воображение и позволяют развить чувствительность желудка.

Отулисса неторопливо отобрала стопку книг и уселась за стол. Первым делом она открыла справочник под названием «Четырехлапые: Древние и существующие», составленный почтенной пещерной совой, жившей в прошлом веке. Отулисса начала было читать, но тут внимание ее привлек рисунок с изображением огромного клыка.

«Вот это клычище! — ухнула про себя Отулисса. — Да он длиной с мою лапу».

«Клык страховолка, — гласила надпись под рисунком, — который отличался более крупными размерами, чем волк обыкновенный».

— Совершенно с вами согласна, — хмыкнула Отулисса. — Я сразу поняла, что он чуточку покрупнее!

«Страховолки в целом были похожи на обыкновенного волка, но отличались более крупными размерами и более тяжелой и широкой головой. Самое главное отличие вымерших страховолков от их ныне здравствующих родственников в более массивных и крепких лапах. Такие мощные лапы в сочетании с огромными клыками, позволявшими легко перегрызать кости крупных животных, делали старховолков исключительно опасными хищниками. Некоторые ученые выдвигают гипотезу о том, что более крупная голова вымерших волков свидетельствует о наличии у них более развитого мозга.

По неподтвержденным гипотезам, отдельные экземпляры страховолков могли сохраниться на неизученных территориях Далеко-Далеко, куда последние страховолки мигрировали вследствие великого оледенения. Но большинство ученых сомневается в том, что страховолки могли выжить в новых условиях, и полагают, что эти исполинские животные вымерли одновременно с другими доисторическими существами…»

— Вот и я считаю, что они все вымерли! — удовлетворенно произнесла Отулисса.

— Но есть и другое мнение, — раздался знакомый скрипучий голос из-за груды книг.

— Эзилриб! — взвизгнула Отулисса, застигнутая врасплох. Старый наставник, как всегда, сидел за своим столом в углу.

— Что вы тут делаете? — спросила Отулисса.

— То же, что и ты.

— Я просто решила прочитать про страховолков. Это такие вымершие исполинские животные, вы знаете…

— Многие считают, что они не вымерли.

— Но этого не может быть! — крикнула Отулисса, сама не понимая, отчего она так злится.

— Страховолки вымерли в научных трактатах, однако продолжают здравствовать в легендах и преданиях. Разве назначение преданий не заключается в том, чтобы преодолевать тесные пределы обыденной жизни, взламывать узкие границы, удерживающие нас в русле настоящего, открывая перед нами величественный и бескрайний мир познания? Я бы посоветовал тебе перечитать третью песнь второй книги Огненного цикла, часть 47–99. — С этими словами старый наставник указал когтем на нужную книгу.

За последние годы он так поседел от старости, что стал похож на полярную сову. Отулисса, словно завороженная, проследила за направлением его искалеченной лапы.

— У меня в дупле есть копия Огненного цикла, — ответила она. — Я непременно перечитаю эти стихи.

Слова Эзилриба взбудоражили ее до глубины души. Эзилриб был настоящим ученым, так почему же он советует ей читать какие-то старинные легенды, как будто они могут доказать или опровергнуть современное существование страховолков?

Возможно, он просто почувствовал, что она чем-то взволнованна, и решил посоветовать ей умиротворяющее чтение на сон грядущий? Что ж, Отулисса последует совету мудрого наставника. Она полетит в свое дупло, уляжется в гнездо и почитает Огненный цикл!

Поднявшись к себе, Отулисса поежилась от холода и недовольно поворошила погасшие угли в жаровне. Она только недавно стала наставницей, поэтому ей разрешалось иметь в дупле угольную жаровню, очень выручавшую ее в студеные дни.

Отулисса заметила, что на решетку осела легкая угольная пыль. Она была ужасной чистюлей и не выносила малейшего проявления беспорядка. Вызывать домашнюю змею из-за такой мелочи было неудобно, поэтому Отулиса сама принялась за уборку.

Сама того не замечая, она находила себе одно занятие за другим, оттягивая момент, когда придется направиться к книжной полке. Но откладывать чтение до бесконечности было невозможно.

Отулисса всегда считала поиск и накопление знаний самой благородной и возвышенной задачей каждого мыслящего существа. Только трусы и глупцы бегут от этой обязанности! Она решительно направилась к полке и осторожно вытащила потрепанную копию Огненного цикла.

Найдя нужную песнь, Отулисса погрузилась в чтение:

В самый мрачный час безлунный,

Когда звезды в небе тают,

Страховолк отважный Фенго

Перешел границу ночи.

Вслед за ним другой и третий,

А затем вся стая волчья

Понеслась через равнины,

Через снег и лед смертельный

В долгий путь к теплу и жизни.

У них не было надежды,

Изнурил их страшный голод,

Но они бежали дальше, оставляя за собою

Скованные льдом просторы,

Где гулял свирепый ветер.

Бывший дом для них стал адом,

Страшным хагсмиром пустынным.

И когда, изнемогая, волки спрашивали Фенго:

«Где же путь мы свой закончим?

Далеко ль еще бежать нам?»

Отвечал им мудрый Фенго,

Предводитель страховолков:

«Только начали мы путь свой

И не скоро ждет нас отдых.

Видите цепь гор высоких,

Чьи вершины скрыты в тучах?

Видите там за горами

Отсвет дальнего пожара?

Там бушует вечно пламя,

Там клокочет жаром бездна,

Там угли горят так ярко,

Что бледнеет ночи сумрак,

И луна встает багрова,

Будто бы умыта кровью.

Это место станет домом

Для усталых страховолков,

Там закончим путь свой дальний,

Там оставим все тревоги!»

Даже воздух содрогнулся

От рычанья страховолка,

Даже звезды в черном небе

Зазвенели, как сосульки,

Но измученная стая

Уж не верила в спасенье…

Но всему конец приходит,

И закончилось скитанье,

Страховолк великий Фенго

Со своей могучей стаей

Навсегда обосновался

В самой дальней части света,

В землях Далеко-Далёко.

Там, под склонами вулканов

Поселились страховолки.

В глубине пещер бескрайних,

Средь бушующих пожарищ,

Средь золы, огня и дыма,

Где никто не смог бы выжить,

Обрели они отчизну.

Отулисса не могла оторваться от книги.

Она знала о времени великого похолодания, ставшего причиной гибели многих крупных животных. Мелкие существа сумели приспособиться к новым условиям и выжить, а многие большие животные, подобно легендарным страховолкам, начали великое переселение на юг. Часть из них добрались до Далеко-Далеко и сумела прижиться в этом негостеприимном краю вулканов.

Отулисса знала, что жизнь там очень трудна, не случайно именно из страны Далеко-Далеко выходило больше всего наемников.

Следующая песнь была одной из самых красивых во всем цикле, и Отулисса с удовольствием ее перечитала. В ней описывалось, как угольщик Гранк спрятал Уголь Хуула. Особенно нравились Отулиссе следующие строки, посвященные тому, как Гранк спас от смерти птенца Хуула:

Через тьму чернее ночи

Начался полет смертельный,

Для спасенья принца Хуула,

Что пришел на эту землю

Прекратить кровопролитье

Положить конец сраженьям.

Затем следовала песнь, по поводу которой ученые до сих пор вели жаркие споры. Отулисса сосредоточилась и очень внимательно прочитала:

Так направьте его крылья

К золотым огням пожара.

Пусть летит в тот край далекий,

Где бушует жарко пламя.

Потому что он читает

В языках огня, как в книге,

Потому что его воля

И дела угодны Хуулу.

Ждет его полет далекий,

Путь его тяжелым будет,

Но пускай ничто на свете

Странника не остановит.

Потому что он — изгнанник,

Он изгой в совином мире.

Но правдив его желудок,

Разум смел, могучи крылья,

И исполнено отваги

Его сердце молодое.

Он придет с уходом лета,

Будет в клюве его уголь,

И достоинство во взоре.

Он — Король обетованный,

Мудрый в годы мирной жизни

И суровый в пору битвы.

Отулисса оторвалась от книги.

«Как такое может быть?» Она снова перечитала последнюю песнь.

Существовало мнение, что в Огненном цикле отсутствует несколько заключительных песен. Это чувствовалось по некоторым неясностям в конце. Некоторые ученые выдвигали предположение о том, что последняя песнь является пророчеством, к которому относились и утраченные строки.

Отулисса всегда скептически относилась к этой гипотезе, но сегодня, когда она пречитала последнюю песнь, ей впервые пришло в голову, что в ней говориться не о Хууле, а о какой-то другой сове.

«Здесь же ясно говориться: его воля и дела угодны Хуулу!» — Значит, это сам Хуул говорит о какой-то другой сове. Выходит, это все-таки пророчество Хуула?

Дрожь пробежала по телу Отулиссы. В дупле было сумрачно, несмотря на то, что в смотровых отверстиях весело сияло утреннее солнце. Отулисса всю ночь читала при свече, и не заметила, как наступило утро. Она пропустила ночной полет!

Отулисса хотела задуть свечку и немного вздремнуть, но почему-то замешкалась, сонно глядя на пляшущий язычок пламени. Она слышала, что на свете есть совы, которых называют огнечеями. Может быть, именно о такой сове говорится в пророчестве? Может быть, Хуул пророчествует о пришествии огнечея?

«Ну конечно!» — прозвучал в ее голове знакомый голос.

Отулисса моргнула.

«Стрикс Струма?»

Пламя свечи отбрасывало огромную тень на стену пещеры. Отулисса заворожено смотрела, как она медленно принимает очертания знакомой фигуры.

«Но я не верю в скрумов!» — беззвучно пискнула Отулисса, и тут же услышала насмешливый клекот, который мог принадлежать только одной сове на свете. Это была Стрикс Струма!

«Я заметила, что ты не очень жалуешь нас, оптические иллюзии, результат преломления света?» — тихонько засмеялась ее наставница.

Впервые в жизни Отулисса не знала, что сказать. Она просто замолчала и превратилась в слух. Потом в голову ей пришла ужасная мысль, но призрачная сова прочла ее прежде чем Отулисса успела как следует испугаться.

«Не думай, что я недовольна прожитой жизнью. Я завершила все свои земные дела и избавлена от тоскливой участи скрумов, — прозвучал тихий голос в голове Отулиссы. — Меня привело к тебе другое дело, очень важное дело, которое должно быть исполнено».

«Что это за дело?»

«Я пока точно не знаю…»

«Не знаете? Вы всегда все знали!»

«Это так, но ты тоже всегда знала, что скрумов не существует!»

«Ну, пожалуйста, не смейтесь надо мной! Неужели вы не знаете, что мне нужно сделать?»

«А что ты скажешь по поводу пророчеств? Ты всегда считала, что это чушь и выдумки!»

Отулисса немедленно вспомнила последний стих, предвещающий появление совы из породы чтецов огня. Ей показалось, будто желудок у нее скрутило в тугой узел.

«Этой сове нужна моя помощь, да? Стрикс Струма, скажите, это так? Сова, которую я видела во сне…»

Призрачная сова молча кивнула головой.

«Но что это за сова? Прошу вас, скажите мне. Кто это?»

Но призрак Стрикс Струмы начал таять, и внезапно дупло Отулиссы наполнилось ослепительным светом. Послышалось негромкое шипение, и свеча погасла.

Но Отулисса уже знала, что ей нужно делать. Сова, о которой говорится в Огненном цикле, нуждалась в ее помощи. Она ждала ее… в краю Далеко-Далеко!

Отулисса не вычитала эту мысль из научных трактатов, не проверяла на практике и не располагала никакими доказательствами. Она узнала об этом из сна, который снился ей каждую ночь. Это был сон о несчастной и очень молодой сипухе, совсем недавно появившейся на свет из яйца.

«Я видела вещие сны, — поняла Отулисса. — Настоящие вещие сны!»

И Отулисса погрузилась в долгий и крепкий, без единого сновидения, сон и проспала до самой Первой Тьмы, а когда проснулась, то не сразу поверила самой себе.

— Это какая-то чепуха! Это просто сон, только и всего. Скрумов не бывает.

Но она уже понимала, что слова ее звучат жалко.

Отулисса встала и подошла к неглубокой нише под книжными полками, где у нее хранились карты всех совиных царств с подробным описанием ветров, дувших над ними в разное время года. Она знала, что должна делать, хотя и не понимала — зачем.

— Так, карта номер тридцать семь, это как раз то, что мне нужно, — прошептала Отулисса, разворачивая на полу свиток толстого пергамента. — Непредсказуемые термальные возмущения, отлично, — бормотала она, разглядывая карту. — Преобладание юго-западных ветров, за исключением периода извержений, когда обстановка становится непредсказуемой… Очень хорошо. Периоды извержений предсказать невозможно — еще лучше!

Отулисса запомнила все, что ей было нужно, а потом осторожно скатала карту и убрала ее на место.

Она полетит налегке, возьмет с собой только несколько навигационных приборов. Боевые когти тоже оставит дома, против страховолков они все равно бессильны.

«Так, а теперь подумаем серьезно. Как я объясню, куда и зачем отправляюсь?»

Что она скажет Сорену, Сумраку и Копуше? Если рассказать им, как после чтения Огненного цикла ей явился скрум Стрикс Струмы и посоветовал отправляться в Далеко-Далеко, друзья подумают, что она повредилась рассудком. Они ей не поверят или решат, будто она решила податься в наемники!

Отулисса невесело рассмеялась. Да разве наемники смогли бы справиться с такой задачей?

«Стоп, — оборвала себя Отулисса. — О какой задаче я говорю? Я же даже не знаю, что предстоит сделать!»

Впервые она не могла рассуждать логически. Она просто знала, что ей нужно немедленно лететь в Далеко-Далеко, вот и все. Это не поддавалось рациональному объяснению. Это было безумием!

«Да, — призналась себе Отулисса. — Я видела вещие сны. Я разговаривала со скрумом. Я в отчаянии. Я — чокнутая!»

А в это же самое время, далеко от острова Хуула, другая сова сидела в дупле сырого пня и дрожала от страха. Холодная тень металлической маски снова упала ей на лицо.

Нирок съежился, желудок его сжался от страха.

«Нет, нет, этого не может быть!» «Да!»

Когда это закончится? Он и так вынес так много. Он видел гибель своего лучшего друга и безумие своей матери. Он жил изгоем и охотился при свете дня, чтобы другие совы не увидели его ночью.

«Хватит!» — в отчаянии крикнул Нирок.

Он вылетел из дупла и помчался навстречу металлической маске, колыхавшейся в серых вечерних сумерках.

— Ты всего-навсего маска, тебя нет! — кричал он. — За этой маской нет ничего, совсем ничего! Я буду летать ночью! Я буду охотиться на полевок, на мышей и даже на лис при свете луны. Я стану частью совиного мира, чего бы мне это ни стоило. Я всё преодолею, но стану обычной совой. Я никогда не вернусь к Чистым! Я ненавижу тебя. Я не боюсь тебя. У меня есть свобода воли!

Совы и другие герои серии

«НОЧНЫЕ СТРАЖИ»

НАСЛЕДНИК

Стая Сорена

Сорен — сипуха, или амбарная сова (Tyto alba). Родом из лесного царства Тито; Ночной Страж Великого Древа Га'Хуула.

Гильфи — сычик-эльф (Micrathene whitney), родом из пустынного королевства Кунир. Лучшая подруга Сорена; Ночной Страж Великого Древа Га'Хуула.

Сумрак — бородатая неясыть, или большая серая сова (Strix nebulosa), сова-одиночка. Осиротел через несколько часов после появления на свет; Ночной Страж Великого Древа Га'Хуула.

Копуша — пещерная сова (Speotyto cunicu-larius), родом из пустынного королевства Кунир. Заблудился в пустыне после того, как патрульные Сант-Эголиуса убили и съели его младшего брата; Ночной Страж Великого Древа Га'Хуула.

Предводители Великого Древа Га'Хуула

Борон — белая сова (Nyctea scandiaca), король Хуула.

Баран — белая сова (Nyctea scandiaca), королева Хуула.

Эзилриб — пятнистая совка, или совка с бакенбардами (Otus trichopsis). Мудрый наставник Клюва всепогодников и угленосов, учитель Сорена (также известен под именем Лизэ из Киля).

Стрикс Струма — пятнистая сова (Strix occidentails), наставница Клюва навигаторов. Погибла во время осады Великого Древа.

Вислошейка — пещерная сова (Speotyto cunicularius), преподавательница Гахуулогии. Предала Великое Древо во время осады.

Сильвана — пещерная сова (Speotyto cunicularius), молодая наставница Клюва следопытов.

Остальные обитатели Великого Древа Га'Хуула

Отулисса — пятнистая сова (Strix occidentails), сова из хорошей семьи и очень благородного происхождения; Ночной Страж Великого Древа Га'Хуула.

Мартин — новошотландский мохноногий сыч (Aegolius acadicus), соратник Сорена по Клюву угленосов; Ночной Страж Великого Древа Га'Хуула.

Руби — болотная, или короткоухая сова (Asio flammeus); также летает в одном Клюве с Сореном; Ночной Страж Великого Древа Га'Хуула.

Эглантина — сипуха, или амбарная сова (Tyto alba), младшая сестра Сорена.

Бубо — виргинийский филин (Bubo virgi-nianus), кузнец Великого Древа Га'Хуула.

Мадам Плонк — белая сова (Nyctea scandiaca), красавица-певица Великого Древа Га'Хуула.

Миссис Плитивер — слепая змея, бывшая домашняя прислуга родителей Сорена; ныне член гильдии арфисток на Великом Древе Га'Хуула.

Октавия — слепая змея, домашняя прислуга мадам Плонк и Эзилриба.

Чистые

Клудд — сипуха, или амбарная сова (Tyto alba), старший брат Сорена; предводитель Чистых (также известен под именами Металлический Клюв или Верховный Тито). Погиб во время Вторжения.

Нира — сипуха, или амбарная сова (Tyto alba). Супруга Клудда, стала предводительницей Чистых после его гибели.

Нирок — сипуха, или амбарная сова (Tyto alba). Молодой совенок, который должен стать новым Верховным Тито, предводителем Чистых.

Пыльнобровка — пепельная сова (Tyto tenebricosa), занимает самое низшее положение в иерархии Чистых. Лучший друг Нирока. Также известен под именем Филипп.

Зверобой — сипуха, или амбарная сова (Tyto alba), заместитель Клудда.

Жуткоклюв — сипуха, или амбарная сова (Tyto alba), первый заместитель Ниры.

Остальные персонажи

Одинокий кузнец из Серебристой Мглы — белая сова (Nyctea scandiac), не принадлежит ни к одному из существующих царств совиного мира.

Гвиндор — масковая сипуха (Tyto novaehol-landiae), одинокий кузнец, приглашенный Чистыми для проведения церемонии погребения Клудда

Примечания

1

1

2

2

Content

Ласки Кэтрин Наследник

Наследник

Пролог

Безупречный сын

Строгий выговор

Клеймение

Первая добыча

Что увидел наследник?

Звонкое имя для убийства

Молот и клещи

Вопрос жизни и смерти

Пещерные совы спешат на помощь

Взмах за Взмахом

Свобода воли

Кровь в пламени

Договор с воронами

Погоня

История Филиппа

Пятнышко в небе

Я распадаюсь!

Крушильни

Боль

Прочь!

Поваленное дерево

Лесная загадка

Новый мир

Страшная красота

Легенда об углях

Лес скрумов

Страховолки

Совы и другие герои серии «НОЧНЫЕ СТРАЖИ» НАСЛЕДНИК

Примечания