Картун Дерек.

Летучая мышь

ГЛАВА 1

В Париже на пересечении улиц Лафайет и Каде есть одна boulangerie-patisserie, то есть булочная-кондитерская — каждый, кто знает толк в таких делах, скажет, что торговый оборот заведения составляет за год немалую сумму, если считать в долларах, то миллионов триста. И отнюдь не благодаря круассанам и кофе со сливками, которые подает посетителям неизменно одетая в черное хозяйка — дама неопределенного возраста с резкими чертами лица. В конце концов, что в этом особенного? Их подают в любой парижской кондитерской. Все дело в клиентах. По вечерам за круглыми мраморными столиками здесь собираются по-двое, по-трое занятные господа в темных костюмах. Большей частью евреи, а кто не еврей, тот на него похож и, скорее всего, армянин. Зимой и летом они носят жилеты, а в подкладке этих жилетов есть потайные карманы и в них помещаются конверты из плотной бумаги размером в двадцать квадратных сантиметров: в таких носят драгоценные камни, главным образом бриллианты. Адрес boulangerie не менялся с 1911 года — улица Лафайет 51, расположена она как раз напротив клуба, который называется "Дайамонд", то есть "Бриллиант" и повидала на своем веку побольше торговых сделок, чем сам клуб.

— Артуняна ты непременно встретишь в этой кондитерской, он бывает по утрам с десяти до двенадцати, — заверил меня Эндрью Пабджой, — и это единственное место, где его можно отыскать, потому что у него, как у большинства courtiers — торговцев бриллиантами, своей конторы нет. Он здорово разбирается в камнях, И отлично информирован о разных других вещах, хотя уже лет десять как перестал работать на ДСТ[1]. Но контакты со старыми друзьями поддерживает.

— Он знал Маршана?

— Должен знать. Когда Артунян ходил в платных сотрудниках контрразведки, Маршан как раз был министром внутренних дел. А ДСТ внимательно присматривает за своим непосредственным начальством.

— Но захочет ли он со мной говорить?

— Захочет. Он мне кое-чем обязан.

— А что, собственно, мне надо разузнать?

— Этого никогда не поймешь, пока не начнешь работать. Поговори со стариком Арти. Он тебя снабдит ворохом сведений, а ты тяни за разные ниточки, ищи, двигайся в разных направлениях. Перед тобой будут открываться все новые горизонты, Кэри… Черт возьми, откуда мне знать, что ты там нароешь?

Вот это Пабджой умеет — дистанцироваться от проекта, едва заметно, но ловко. Что-то там состряпает, втянет собеседника в свой проект, будто повар, который сбивает яйца с молоком, — тут уж не вырвешься. А сам чуть в сторону: это уж не моя проблема, приятель, а твоя. Всегда останется чистеньким в случае провала. Провалы, правда, редки — он их искусно отводит от нашего отдела. Поэтому и являет собой образец выживаемости в такой должности, с которой вылететь ничего не стоит. Благодаря его собственной выживаемости и отдел-то пока жив.

— Давай прикинем сценарий, — предложил Пабджой. Он любит заимствовать речевые обороты из языка американских бизнесменов. В то время они как раз постоянно разрабатывали сценарии.

Для Пабджоя, впрочем, эти словеса вовсе не означают то, что подразумевают их авторы, он вкладывает в них совсем иной смысл.

— Что мы имеем? — Пабджой подтянул к себе один из своих желтых блокнотов и достал из специального стаканчика остро заточенный карандаш их в стаканчике всегда не меньше дюжины, за этим следит Пенни. Блокноты Пабджой пачками привозит из Штатов всякий раз, как ему случается туда съездить: ярко желтые страницы разлинованы в бледнозеленую полоску, к тому же формат такой, что ни в один европейский конверт не влезает. На его безупречно чистом столе аккуратной стопкой лежат четыре блокнота — не пять и не три, а именно четыре.

— Так что мы имеем? — он начал перечислять, а жесткий грифель тем временем рисовал на желтой странице квадратики, которым с помощью соединительных линий предстояло превратиться в кубы, в пустые коробочки с распахнутыми крышками.

— Мы имеем самоубийство, которое не внушает доверия, а Вавр, между тем, настаивает, что это sans signification — то есть, значения не имеет.

Первая коробочка дорисована. Французские слова произнесены с парижским прононсом: Пабджой гордится своим французским.

— Странность самоубийства в том, что Маршан вне всякого сомнения принял смертельную дозу снотворного, не находясь при этом в депрессии, как обычно бывает. И у него не было неприятностей, с которыми он бы не мог справиться, — по крайней мере явных. Если, конечно, не считать поводом к самоубийству аграрную политику Европейского сообщества. И вообще я, признаться, не верю, что член правительства способен покончить с собой они и с должности-то никогда не уходят, если нет для этого настоящей причины.

Второй кубик — побольше — заключил в себя первый.

— Стало быть, неприятности у него были, только о них никто не догадывался. И если уж у человека, который в правительственных кругах ошивался почти тридцать лет, неприятности такие, что ему приходится заглатывать двадцать таблеток нембутала, то мы имеем, я бы сказал, ситуацию.

Третья коробочка готова. Для Пабджоя жизнь делится на "ситуации" и "пустышки". "Ситуация" — это то, в чем следует разобраться. "Пустышка" фальшивая ситуация, которая только запутывает дело и толкает опрометчивого человека на пустую трату сил и казенных денег. От природы бережливый, Пабджой терпеть не может пустых трат.

Мне-то казалось, будто есть дела поважнее, чем доказывать, был или не был у покойного французского министра скелет в шкафу. Ни для кого не секрет, что в шкафах французского правительства полным-полно черепов и берцовых костей. Только французам до этого и дела нет. Докапываться до истины, отметил один выдающийся представитель этой страны, не в привычках его соотечественников.

Пабджой тщательно дорабатывал четвертый кубик.

— Еще мы имеем необычайный прямо-таки исключительный интерес к этому делу со стороны нашего министерства иностранных дел. Конечно, кому такое понравится? На втором этаже отеля "Кларидж" окоченевший высокопоставленный труп, пустой флакон из-под таблеток и невразумительная записка — все это как раз в тот момент, когда парламент заседает во всю, а правительство Ее величества переживает очередной спазм по поводу проблем Общего рынка. Никому не понравится, уверяю тебя. И уж меньше всего министру иностранных дел. Но, Кэри, ответь, — в этом месте Пабджой резкими линиями перечеркнул все кубики, — может ли подобное событие побудить нашего коротышку из Уэльса звонить ко мне домой черт-те когда — в восемь утра, представляешь? — и требовать, чтобы я предстал перед ним в восемь сорок пять?

— Нет, не может.

— Ты чертовски прав — не может. Тем не менее, он это сделал. При том, что Сюрте и Скотланд-Ярд сообща пыхтят над этой загадкой, но к нам ни за помощью, ни за советом не обращаются — не нужны мы им.

— Что он вам сказал? — не выдержал я.

— А вот это уж не твое дело, — радостно заявил Пабджой. — Совершенно не твое дело, но, так и быть скажу. У него сидел Мэтьюс из военного министерства и этот подонок Киллигрю из спецподразделения. И ещё один тип из его собственной охраны, я его не знаю. Малый с искалеченной рукой, с виду глухой как пень. О чем это тебе говорит, Кэри?

— О межведомственном сотрудничестве. Только я в такие вещи не верю.

— И я не верю. Зато вижу в эдакой безумной всеобщей заинтересованности признак паники — крупная ситуация, а?

В некоторые вполне обычные слова Пабджой вкладывает не свойственный им смысл, как бы выделяя их курсивом. На желтой страничке появились новые квадратики, он отложил затупившийся карандаш и принялся подыскивать в стаканчике новый. Мне пришло в голову, что все эти забавы — кубики, коробочки, квадратики — что-то означают и могли бы заинтересовать психоаналитика. Надо при случае спросить Отто Фельда.

— Министр назначил мне ещё одну встречу, в четыре, — продолжал Пабджой. — Пойдешь со мной. Он желает лично познакомиться с сотрудником, которому предстоит разматывать этот клубок с французской стороны.

Собравшись в одной из комнат министерства иностранных дел, мы уселись полукругом за большим столом. Со стены на нас равнодушно взирали Керзон и Сальсбери, не больше интереса выказывал и субъект без подбородка в темно-сером в полоску костюме, стоявший за пустым креслом своего босса. Всем своим видом он показывал, что ждет единственно достойного человека.

— Господа, прошу прощения, — несколько раз повторил он нервно, господин министр задерживается, но скоро будет.

— А что говорят сотрудники коммутатора в "Кларидже"? — спросил Пабджой, ни к кому не обращаясь. Ответа не последовало. — Слушайте, Киллигрю, вы-то уж наверно навели справки, а?

Человек по имени Киллигрю медленно повернул голову и взглянул на Пабджоя так, будто видел его впервые в жизни. Он был тощий, весь какой-то напряженный и прямо-таки излучал недоброжелательность.

— Ничего, — буркнул он и отвернулся, устремив взор прямо перед собой.

— Черт возьми, неужели ему никто не звонил? — не унимался Пабджой.

На сей раз Киллигрю не удостоил его и поворота головы. Если и были у него радости в жизни, то уж отнюдь не дружеская беседа.

— Но хоть какие-то версии у вас есть? — Пабджой действовал по принципу "Капля камень точит", однако результат был нулевой, поскольку камень есть камень.

— Никаких, насколько мне известно.

— А у французов?

Киллигрю снова решился на некоторый расход жизненных сил и чуть повернул голову:

— У французов что?

— Ну — как они это восприняли? В посольстве, в госбезопасности, на набережной д'Орсей[2]?

Голова вернулась на место ещё до того, как с тонких губ слетел скупой ответ:

— Нормально. Как и следовало ожидать. Истерика.

— Господин министр иностранных дел не задержится надолго, провозгласил полосатый костюм. — Его вызвал к себе господин премьер-министр… — Нервы секретаря явно не выдерживали столь унылой атмосферы. Никто не обратил внимания на его слова.

— А в комнате что-нибудь интересное нашли? — продолжал Пабджой с таким видом, будто твердо рассчитывал получить обстоятельный ответ. Киллигрю едва заметно покачал головой: нет.

— А записка? Может, она дала какую-то ниточку?

— Нет.

— Где она?

У французов.

— Стало быть, у вас в спецподразделении ничего нет и начинать-то не с чего.

— Посмотрим, — отозвался Киллигрю. — Еще мало времени прошло. — Для него это была уже целая речь.

— Вот это правда, — подхватил пухлый розовощекий господин, сидевший по другую сторону от Киллигрю. Он был в штатском, но все равно выглядел так, будто на нем военная форма.

— А у вас что-нибудь есть, Алан? — спросил Пабджой.

— Ничегошеньки, старина. По правде сказать, я не совсем понимаю, зачем меня сюда позвали. Такие дела не по нашей части. Я своему шефу это говорил, но он сказал, что министр иностранных дел настаивает на нашем участии. Не удивлюсь, если идея исходит от самого премьера. Он же, если его зубная щетка не на месте, звонит в разведку. Обычная паника, как вы находите?

— Я тоже так считаю, — согласился Пабджой. — А вы, Киллигрю?

Киллигрю решил, видимо, что если уж поворачивать голову, то в сторону военного соседа:

— Сомневаюсь. — Его взор снова устремился вперед.

— И я сомневаюсь, — произнес сморщенный маленький человечек, который до этого рта не раскрывал. Никто не потрудился его представить, и я решил что либо он из КГБ, либо тот самый глухой пень из охраны отдела безопасности министерства, о котором упоминал Пабджой. Его левая рука бессильно висела вдоль туловища и на ней была белая нитяная перчатка. Все повернулись к нему, но промолчали, и сам он явно ничего не собирался добавлять к вялому разговору.

— О Господи! — сказал неожиданно Пабджой, — Ну и весельчаки тут собрались. — Он повернулся к секретарю, который все ещё стоял навытяжку за креслом отсутствующего патрона. — Хорошо бы чаю, а?

— Думаю, следует подождать господина министра, — последовал ответ.

— Вовсе не обязательно, — возразил Пабджой. — Впрочем, как хотите…

Тут дверь распахнулась и появилась знакомая коренастая фигура государственного секретаря по внешней политике Великобритании и по делам Европейского сообщества в правительстве Ее величества. Его-то мы и ждали он прямо-таки влетел в комнату, пронесся к своему столу, на ходу пожимая всем руки, и приземлился в слишком большом для него кресле, внеся с собой в общество безумный энтузиазм и суетливость. После предыдущей скуки это было даже приятно.

— Джентельмены, — заговорил он нараспев, как все его земляки, — рад вас видеть. Очень мило с вашей стороны, что пришли. Вивиан, почему вы не угостили наших гостей чаем? Правда, чай у нас ужасный…

Костюм в полоску пробормотал что мол, вас ждали, сэр, и поспешно скрылся за дверью.

— Без чаю невозможно, ни о чем не договоришься, — возвестил хозяин. По опыту знаю. Но скоро его принесут, так что все будет в порядке. Ну как вам это грустное дело? — слова "грустное дело" он повторил дважды. Похоже, он искренне расстроился из-за того, что его французский коллега добровольно лишил себя жизни.

— Премьер-министра, как и меня, впрочем, — продолжал он, больше всего беспокоит, что господину Маршану пришлось пойти на столь решительный шаг в виду некоей, видимо, невыносимой ситуации. Поступив так, он поставил нас в сложное положение — но уж не будем об этом. Однако знать причину подобного поступка, а также почему он совершен именно сейчас и именно в Лондоне, просто необходимо. Согласитесь, господа, невозможно закрыть глаза на то, что высокопоставленный гость из другой страны, которого специально пригласили на совет НАТО, посвященный весьма важным проблемам — важным, должен заметить, не столько для Франции, сколько для нас, в понедельник на заседании Совета благополучно присутствует, а во вторник ни с того, ни с сего совершает самоубийство. Причина, конечно, была, только нам она пока неизвестна, и премьер-министр полагает, что во имя безопасности нашей страны надлежит её узнать. Видимо, на покойного было оказано давление…

Эту пылкую речь прервало появление в дверях секретаря, за которым следовала чопорная с виду особа с подносом, уставленным чашками.

— Ага, — возликовал министр, — Вот и чай! Отлично! А где печенье?

Перед началом чайной церемонии хозяин кабинета сделал следующее резюме:

— Мы утрясли кое-как эту проблему с оппозицией, и это дало мне повод сказать несколько соответствующих слов относительно господина Маршана: глубокие сожаления, нам будет так его не хватать и прочее. При этом французский посол дал понять, что в Париже хотят, чтобы шума было поменьше, и тут я их вполне понимаю. Оппозиция тоже согласилась проявить максимум спокойствия. Но тут этот старый дурень Дарби-Виллс встает и вопрошает: мол, понимает ли министр иностранных дел, то есть я, что некоторые из сегодняшних французских газет непременно забьют тревогу по поводу этого самоубийства и готов ли я предпринять какие-либо шаги в отношении государственной безопасности — ну и так далее. Я бы, честно говоря, на его слова наплевал, но беда в том, что старый осел абсолютно прав. Мы просто обязаны предпринять определенные шаги — именно в интересах государственной безопасности.

Он перевел дыхание и отхлебнул чаю.

— И ещё я должен передать вам то, что сказал посол. Он все это завуалировал на свой французский дипломатический манер, но смысл ясен как день. Если перевести это на нормальный язык, он имел в виду, что его правительству не понравилось бы, если бы мы начали докапываться до причин самоубийства Маршана. Держитесь, дескать, подальше от этого и не вздумайте совать нос в наши дела — вот как это прозвучало. Из чего я делаю вывод, что французы сильно нервничают. Боятся, видимо, черт знает до чего докопаться когда займутся подноготной Маршана. И я делаю ещё один вывод: не станут они этим вообще заниматься.

Он снова отхлебнул из чашки, сделав при этом властный жест рукой, как полицейский на улице, останавливающий поток машин, в знак того, что он не закончил.

— Мы с премьер-министром пришли к заключению, что не можем оставить это дело. У французов есть давняя традиция прятать концы в воду и не сообщать своим союзникам то, что, по их мнению, союзникам знать не следует. А мы должны использовать собственные возможности. — Он повернулся к Пабджою и спросил, указывая на меня:

— Это и есть ваш человек, Эндрью?

— Да, господин министр. Чарльз Кэри. Очень опытный сотрудник.

Министр устремил свое очарование непосредственно на меня.

— Вы получаете чертовски важное задание, молодой человек, — заявил он, — чертовски трудное. Чертовски срочное. Как уж вы его выполните под носом у французов — не моя, слава Богу, проблема. — Он прямо-таки просиял от удовольствия, что это не его проблема. — Но о чем я должен предупредить на чем я настаиваю: полная секретность, старина, абсолютно полная. Я бы не хотел никаких проколов, понятно? Чтобы, не приведи Господь, их посол не прискакал к нам. Ясно?

— Ясно, господин министр.

— Ладно. Теперь вы, Киллигрю. Что делается здесь, в Лондоне по этому поводу?

— Ведется расследование, господин министр. — Злоба, скопившаяся в душе Киллигрю, обратилась на министра, он даже не попытался смягчить или замаскировать её. Была в этом человеке какая-то извращенная честность.

— Можете что-нибудь сообщить нам, Киллигрю?

— Нет, сэр.

Потерпев таким образом полное поражение, министр обратился к остальным:

— Что слышно у вас, Алан?

— Ничего, господин министр, пока ничего, но мы работаем вместе с Эндрью Пабджоем и его людьми. Как только им понадобится помощь военного министерства, мы сделаем все, что сможем.

— Отлично. Это как раз то, чего бы мне хотелось, — чтобы ваши службы объединили усилия. — При этих словах министр взглянул на Киллигрю, но тот отнюдь не смутился и ответил столь же прямым взглядом. — Мой опыт подсказывает, что для служб безопасности взаимное сотрудничество трудно и непривычно. Вероятно, есть тому причины и Господу Богу они несомненно известны, но он как-то не удосужился растолковать их мне и я не раз испытывал жестокие разочарования по этому поводу. Однако надежда, как вы знаете, умирает последней, и я снова надеюсь, как и премьер-министр, что сотрудничество будет в известной мере достигнуто и никто из вас не подведет остальных. Приступайте к работе, господа.

Он обежал вокруг стола, пожал всем руки. Когда подошла моя очередь, он глянул на меня испытующе:

— Будьте осторожны, молодой человек, я в вашей профессии не разбираюсь, зато я политик, как вам известно. У меня нюх на неприятности. Французы милейшие люди, готовят отлично, умные, остроумные и все такое прочее, но тягаться с ними не дай Бог. Я уж нахлебался. Постарайтесь не заварить кашу.

— От спецподразделения помощи ждать нечего, — сказал Пабджой, когда мы поворачивали на Хорсферри-род, возвращаясь к себе на Смит-сквер, — А Киллигрю в отличной форме. Сто лет не видел его таким общительным и дружелюбным. Даже попрощался. Но сотрудничать с нами он не станет. Его людишкам тут делать нечего. Так что, Кэри, придется тебе полагаться только на себя.

— Как настроены французы? Действительно, так плохо?

— Хуже некуда. Вавр сказал по сути следующее: не лезьте не в свое дело.

— В конторе у тебя документы? — спросил Пабджой. — Ты кто?

— Пэнмур. Джордж Ричард. Европейский корреспондент телевизионного агентства "Транстел фичерс", Флит-стрит.

— Неплохо придумано, — одобрил Пабджой.

ГЛАВА 2

— Je prendrai un cafe et un sable, s'il vous plait!

— Noir?

— Да, черный кофе. И бисквит.

В boulangerie были заняты всего три столика. За двумя — по двое мужчин, а за третьим старик лет семидесяти в черной широкополой шляпе. У девушки, которая принесла мне кофе и бисквит, я спросил, не знает ли она месье Артуняна.

Откуда мне знать посетителей — их тут сотни ходят, — и, прежде, чем я успел продолжить дружескую беседу, она исчезла. Зато ко мне повернулся старик:

— Простите, я слышал, вы интересуетесь Артуняном. Он в последнее время здесь не бывает. После инфаркта из дому не выходит.

— А как бы это с ним связаться?

— У вас дело к нему? Насчет камней?

— Да нет, совсем другое.

Лицо соседа выразило разочарование: а он-то уже радовался сделке, которую бы заключил вместо сраженного болезнью коллеги. Что же, дело житейское.

— Дам вам его телефон, — он порылся в ветхой записной книжке, — Вот, записывайте. Арам Артунян…

Я поблагодарил и старик, отвернувшись, взялся за свой кофе. А за одним из двух занятых столиков между тем разгорался жаркий торг:

— Тридцать две тысячи — так я говорю.

— А я говорю — двадцать пять тысяч!

Первый сардонически расхохотался, вложив в свой гортанный смех хитрость и коварство всех на свете греков, левантинцев, финикийцев и прочих средиземноморских жителей, которые от века занимаются куплей-продажей драгоценных камней.

— Пять тысяч за карат? Смех да и только!

— Так ведь камни отборнейшие! Посмотри, какой оттенок!

— Шутишь ты, что ли?

— Я на них ни гроша не наживаю…

— Да брось!

— Ну и покупай в другом месте.

— С какой стати, если я с тобой торгуюсь?

— Тридцать две. Дешевле не найдешь.

— Мое последнее слово — двадцать пять!

— Ха!

— Ха!

Тут в дверях появился низенький толстяк в сером плаще и видавшей виды мягкой шляпе и сделал вид, будто интересуется сладостями, выставленными на стеклянной стойке. Наконец, он грузно опустился на стул за столиком напротив, попросил принести кофе со сливками, достал из кармана газету и принялся за чтение. Его появление возымело странно успокаивающее действие на спорщиков. В кондитерской воцарилась торжественная тишина: никаких деловых разговоров, там, где бизнес, — там ведь и налоги надо платить… Вновь прибывшего явно приняли за сыщика из налогового управления. Мне захотелось сказать им: "Ребята, можете продолжать, это не по вашей части, а по моей". Дело в том, что толстяка я приметил полчаса назад на углу бульвара Осман, когда расплачивался с таксистом.

Приготовив деньги за кофе, я встал стремительно, кинул монеты на стойку и оказался на улице раньше, чем тот успел сложить свою газету. Когда он выскочил на тротуар, я уже отъезжал в такси. Доехав до Северного вокзала, протиснулся сквозь толпу в билетный зал, вышел через другие двери и из ближайшей лавчонки с вывеской "Табак" позвонил Артуняну. Трубку сняла женщина.

— Bonjour, Madame! Нельзя ли побеседовать с месье Артуняном? Я только что узнал, что он нездоров. Как он себя чувствует?

— Благодарю вас, лучше. Но было очень плохо, доктор говорит, что ему необходим полный покой.

— Он не может подойти к телефону?

— Пойду узнаю. Как ваше имя?

— Скажите просто, что я из Лондона, приятель Эндрью. — Пауза, удаляющиеся шаги, потом снова её голос:

— Арам просит вас зайти сегодня в половине четвертого. Мы живем на набережной Вольтера, шестнадцать, второй этаж.

— Спасибо, я буду.

Когда я вышел на улицу, молодой человек, на котором было прямо-таки написано "сыщик", внимательно изучал витрину соседнего магазина. Действуют, стало быть, командой. Придется предпринять более энергичные меры, но только после завтрака.

Я вернулся на вокзал, заказал в буфете дюжину belons, choucroute garnie[3] и полбутылки красного вина. Юноша слонялся за окном. Скучная это работа, мне даже жалко его стало. Попросил газету и скоротал время, знакомясь с новостями. Коммунисты обвиняют президента в том, что проводимая им политика ведет к обнищанию рабочих масс. О президенте сообщается, что он вместе с королем Испании охотится на кабанов. Назревает небольшой скандал перерасходована смета при сооружении шоссе между Лиллем и Булонью. Шарль Азнавур выступает в Олимпии, а в Гранд-Опера забастовали рабочие сцены. Агентство ЮПИ сообщает из Вашингтона, что там попросил политического убежища некий Леонид Серов — третий секретарь советского посольства. Баски убили ещё нескольких полицейских. Когда я допил кофе и вышел, наконец, на улицу, мой юный приятель стоял у выхода, как бы тоже читая газету. Я медленно направился к стоянке такси и взял машину до магазина "Галери Лафайет". Молодой человек успел сесть в следующее такси и в тот же момент двинулась с места машина, простоявшая все время, пока я завтракал, в зоне, запрещенной для парковки. Раз меня сопровождает целый конвой, я в безопасности.

В "Галери Лафайет" я тем не менее постарался избавиться от докучливых конвоиров: потолкался в нескольких отделах, прошел здание насквозь и по переходу попал в соседнее, из которого есть выход на улицу Шарра. Они меня потеряли, так я решил.

— К вашим услугам, месье Пэнмур.

Арам Артунян оказался маленьким аккуратным человечком с темными живыми глазами, вежливым, но весьма себе на уме. Жесткие седые волосы, густые усы, небольшие выразительные руки. На нем был длинный, пурпурного цвета халат и сидел он в кресле, с виду неудобном, — как впрочем, и вся мебель в стиле Людовика Пятнадцатого, украшавшая гостиную. За высокими окнами виднелся Лувр — гигантская серая глыба, протянувшаяся вдоль правого берега Сены. Мадам Артунян подала слабенький китайский чай в тонких чашках севрского фарфора и удалилась.

— Эндрью Пабджой просил передать вам привет, — начал я. — И рекомендовал мне посоветоваться с вами.

Артунян повел в воздухе тонкой рукой, будто отстраняясь:

— Я безнадежно устарел, месье Пэнмур. Мне семьдесят один год, я полный инвалид — по крайней мере, так уверяет мой врач. Последнее время я мало кого вижу, да и память уже не та.

— И все же мы рассчитываем на вашу помощь.

— Я вас слушаю.

Я изложил британскую точку зрения на самоубийство Маршана, упомянул о непонятном безразличии, проявленном французской контрразведкой, и о том, что в Лондоне выказали больше интереса к этому событию, чем в Париже. Мой собеседник слушал молча, с восточным бесстрастием и чуть иронической усмешкой.

— Итак…

— Итак, мы хотим узнать, почему французский министр иностранных дел решил умереть ровно через двадцать четыре часа после того, как принял участие в важнейшем совещании стран НАТО — и так при этом спешил, что даже не успел вернуться к себе в Париж. Версия душевного кризиса, связанного с личными неприятностями, отпадает начисто.

— Но мне-то откуда знать? — под густыми усами мелькнула улыбка. — Для самоубийства есть множество поводов — женщина, деньги, бремя ответственности…

Изящные руки вспорхнули, будто крылья бабочки. Шум уличного транспорта пробивался сквозь узкие, высокие окна, в комнате сгущались ноябрьские сумерки, но света не зажигали.

— Вы можете рассказать о покойном? Все, что припомните — ваши впечатления, сомнения, может быть…

— Сомнения… Да, случаются времена, когда доверять нельзя никому. После войны, к примеру, когда вышли из подполья участники Сопротивления, было такое братание с Москвой… — он помедлил, глядя мне в лицо:

— Что я знаю об Андре Маршане? Много всякого — и в то же время почти ничего. Вот что я вам посоветую: просмотрите досье вырезок в архивах газет "Юманите" и "Монд". Встретите много одних и тех же статей, однако вооруженный ножницами и тюбиком клея коммунист вырежет из газеты и кое-что из того, что пропустит его коллега антикоммунист.

— Прямо от вас иду в "Юманите", — заверил я.

— Отлично. Не мешало бы ещё поговорить с Вавром — шефом французской контрразведки.

— Это входит в мои планы, хотя скорее всего толку не будет: он дал это понять моему шефу.

— Будьте добры, налейте мне ещё чаю.

Отчаянно хотелось курить, но я не решался попросить разрешения у хозяина. Он внушал почтение: настоящий гуру, с восточной внешностью, властными манерами… Непредсказуемый человек — мог и отказать. Лучше уж послушать, как он тихим голосом, в котором слышатся гортанные переливы, рассуждает об Андре Маршане:

— …Во многих отношениях человек замечательный. Не самого крупного масштаба, пожалуй, но вполне способный сделать карьеру в правительстве или руководить крупным предприятием. Ничего удивительного, что он стал именно министром — он ведь из того сугубо политизированного поколения, которое после войны вышло на политическую сцену из Сопротивления.

— Я его хорошо помню в начале шестидесятых — он тогда работал в министерстве внутренних дел, контрразведка подчинялась ему непосредственно. Он был хорош в этой должности: отличные мозги, потрясающая работоспособность. Мгновенно улавливал самую суть проблемы. Медлительность, тупость, тугоумие приводили его в бешенство. Я встречался с ним тогда довольно часто.

Во время долгой паузы, последовавшей после этой тирады, в комнате почти совсем стемнело. Робко постучав в застекленную дверь, вошла мадам Артунян, зажгла тусклую лампочку в торшере и унесла поднос с чайными принадлежностями.

— Я его не любил, — произнес мой собеседник спокойно и даже чуть удивленно, будто впервые осознал для себя этот факт.

— А почему?

— Люди, которым приходилось заниматься поисками шпионов, весьма чувствительны, — издалека начал Артунян. Мой вопрос, видимо, показался ему чересчур прямолинейным, — Интуиция у нас профессиональное качество, мы развивали её в себе ради собственной безопасности. Ну так вот — Маршана я не любил.

— Чувствовали, что он что-то скрывает?

— Отнюдь. О нем все было известно — уж своих-то мы проверяли досконально. Безупречная биография. Член Национального совета Сопротивления с сорок второго года до того дня в сорок третьем, когда Совет был разгромлен гестаповцами. Позже участвовал в битве за Париж. Проявил себя наилучшим образом. Действительно, с чего бы мне его не любить? Хотя я и де Голля терпеть не мог — а кому он нравился, скажите на милость?

Легкое пожатие плеч было ответом на собственный вопрос. Едва заметная улыбка при lese-majesty — оскорблении монарха, то бишь де Голля.

— Прочтите газетные вырезки повнимательней, — ищите малейшие несоответствия слов Маршана его политическим взглядам. Постарайтесь воссоздать образ этого человека и потом спросите себя: такой-то поступок в его характере или противоречит ему? Можно ли объяснить его логически или надо искать каких-то исключительных резонов? Я назову вам несколько имен для возможных бесед, а эти люди назовут ещё и других. В особенности рекомендую Альфреда Баума — он дольше всех служит в контрразведке и, стало быть, больше других знает. Или наоборот: раз он так много знает, то и служит так долго — выгнать его нельзя.

Артунян умолк, я собрался было поблагодарить его за беседу, но обнаружил, что темные веки сомкнуты, и подумал, что он забылся сном мрачная комната и впрямь располагала ко сну.

— Приходите завтра в семь, — произнес он, не открывая глаз, Расскажете мне, что удалось узнать. А я к тому времени постараюсь добыть для вас кое-какую информацию. Увижусь с одним человеком, который с вами говорить не станет, а мне что-нибудь да расскажет.

— Если мне следует искать нечто подозрительное в прошлом Маршана какого характера могут быть результаты поиска, как вы думаете?

Артунян не отвечал долго, внимательно разглядывая свои тонкие сцепленные пальцы. Потом откинул голову и уставился на Лувр, черневший за окном. Прогулочный катер на близкой Сене дал гудок, приближаясь к мосту Карусель.

— Если бы мне довелось собирать компрометирующий материал на Маршана, — эти слова прозвучали столь тихо, что мне пришлось напрячь слух, — то в конце концов я задал бы некорректный вопрос, который мы никогда не задавали друг другу в контрразведке: как тебе удалось пережить войну, приятель?

Я ещё подождал, но за этой фразой ничего не последовало.

— Значит, завтра в семь, — только и сказал мой хозяин. — Надеюсь, вы меня извините, дорогой мистер Пэнмур, что не могу вас проводить.

На всякий случай я дал ему свою визитную карточку с адресом отеля. И откланялся.

Противная черная морось валилась в черную воду реки, букинисты на набережной уже закрывали свои лавки. Час пик ещё не наступил, но уличное движение набирало силу, будто стремясь сделать гигантский город необитаемым: только дома и мчащиеся машины. Минут десять я ловил такси, ещё четверть часа добирался до редакции "Юманите" на улице Фобур-Пуассоньер. Редакционное удостоверение открыло мне двери архива — там стояли стальные шкафы, в которых хранятся картотеки. Некрасивая девица в сером поставила передо мной два здоровенных ящика с наклейками "Маршан Андре".

Следующие три часа я провел за чтением вырезок, а где-то внизу, в типографии грохотали ротационные машины, печатая самые ранние выпуски коммунистической газеты, предназначенные для отсылки в провинцию. Шаг за шагом я знакомился с Маршаном. Выпускник престижного военного училища Сен-Сир, младший офицер сорок третьего кавалерийского полка. Один из лидеров Сопротивления во время войны. Депутат от избирательного округа Авейрон, начиная с сорок шестого года, и мэр городка Родез. Был членом Национального совета Сопротивления, заместителем военного советника в первом послевоенном правительстве де Голля, потом — министр колоний, дважды — министр почты и телеграфа, министр внутренних дел, военный министр. Кавалер ордена Почетного легиона, военных орденов Croix de Guerre и Croix de la Liberation.

Три темы в картотеках привлекли мое внимание, и я занес их в блокнот. Первая — в газете "La Parisien Libere" за 14 марта 1953 года был помещен краткий пересказ речи Маршана, где он говорил о лучших людях Сопротивления, уничтоженных немецкими захватчиками, о невосполнимых кадрах, без которых так трудно залечивать раны, нанесенные войной. Безобидный образчик послевоенной риторики, пустые словеса. Однако кто-то обвел этот пассаж чернилами и нацарапал сбоку: "Лицемер!".

Второе, что показалось мне весьма любопытным, — вендетта, которую затеяла против Маршана газета "Либерасьон". Она тянулась с сорок пятого года, а в пятидесятом неожиданно оборвалась. Большинство статей было подписано "М. Сегюр". Я отметил обороты типа: "Этот человек проводит политику, которая не согласуется с его политической репутацией", "ранее связанный с весьма сомнительными кругами", "претендующий на принадлежность к руководству Сопротивления" — типичные для французской прессы выражения: не обвиняют напрямую, но содержат намеки на какие-то тайны, неприятные совпадения и все такое прочее.

Кто этот М. Сегюр? Чего ради он преследовал беднягу Маршана в течение нескольких лет? И почему вдруг потерял к нему интерес?

Больше всего меня заинтересовал тот факт, что дважды Маршану предоставлялась возможность сформировать правительство и стать премьер-министром Франции, и оба раза он этого не сделал. Первый раз в пятьдесят третьем: тогда газеты писали, что у него был неплохой шанс, но он завалил переговоры с социалистами и будто нарочно испортил отношения с их руководством. Примерно то же произошло в 1964 году, когда он попытался договориться с радикалами. Похоже, этот господин просто не хотел становиться премьер-министром. А я был совершенно согласен с мнением Пабджоя: каждый политик рвется в премьер-министры.

Почему же Маршан дважды упустил свой шанс? Может, М. Сегюр знает?

Я поблагодарил за помощь девицу в сером, она отозвалась кратким "rien" — ничего, мол. И отправился к себе в отель на улицу Кастеллане — это позади церкви Мадлен. Ночной портье, даже не взглянув на меня, протянул ключ. Такое безразличие показалось мне несколько наигранным — даже для португальца, работающего посменно. Но тут я вспомнил припаркованный напротив входа в отель странного вида грузовичок: на нем значилось "Посуда", а посудного магазина поблизости, как на грех, нет. Полицию, видно, это обстоятельство не смутило: работать-то надо.

Моя комната с виду была в порядке, но только с виду, поскольку волосок, который я заложил в последний роман Ле Карре, оставленный на полке в шкафу, исчез, а французские горничные пыль внутри шкафов не стирают. И бритву мою в футляр положили не так, как кладу я.

Выдрав из блокнота исписанные странички, я сунул их в карман пиджака, заново заложил волос в книгу и пошел ужинать. Портье посмотрел на меня опасливо, фургон оказался на месте — без сомнения, в борту есть дырочка и оттуда, прильнув глазом, кто-то следит за мной. Я не мог отказать себе в удовольствии приветливо помахать рукой невидимому наблюдателю и свернул на улицу Тронше в надежде съесть омлет и запить его добрым красным вином.

ГЛАВА 3

Разговор с Вавром не дал ровным счетом ничего. Меня провели на второй этаж штаб-квартиры ДСТ на улице Соссе, 13. Миновав несколько длинных унылых, с серыми стенами, коридоров, я оказался в кабинете человека, входящего, по мнению многих, в пятерку самых могущественных людей страны. Кабинет был скучный и безликий, вполне подходящий, впрочем, для суперсыщика. На стене позади стола, за которым восседал хозяин, все ещё красовался портрет генерала де Голля, хотя ему недавно пришлось подвинуться, чтобы освободить место для изображения Миттерана. Остальные стены были голы. Мебель — типичная для французских правительственных помещений: будто предназначенная для совсем другого времени и места. Разукрашенная и претенциозная, она совершенно не соответствовала неприглядному сараю, в который её поместили.

Вавр с ходу приступил к делу:

— Я согласился принять вас, господин Кэри, только для того, чтобы предупредить.

Я промолчал, разглядывая физиономию Миттерана.

— Вы понапрасну тратите свое время и деньги вашего правительства. Наши службы провели подробное расследование и убедились в том, что смерть министра ни с какими секретами не связана. Я лично тоже убедился. Какие бы то ни было политические предположения на этот счет весьма нежелательны: люди в правительстве, сами знаете, разные и по-разному отнеслись бы к подобным слухам. Словом, советую вам вернуться в Лондон, месье, и доложить моему другу Пабджою, что за самоубийством Маршана ничего подозрительного не кроется.

Шеф контрразведки явно пребывал в отличном настроении: бледное пухлое лицо так и сияет доброжелательной улыбкой, по глазам ничего не угадать.

— Все не так просто, Monsieur le Directeur. У меня инструкции, и я ведь не нарушаю французских законов…

— Жаль будет, если вы их нарушите — пришлось бы принять меры…

— Не извольте беспокоиться, господин Вавр, за мной следят днем и ночью — не то ваши люди, не то полиция, точно не скажу.

Вавр пожал плечами:

— Я могу вас выдворить из Франции — по какому-нибудь поводу или даже без.

— Знаю, — сказал я, — Только, надеюсь, вы этого не сделаете, потому что из Лондона тоже кого-нибудь выдворят. Труайе, к примеру…

Вавр будто не расслышал: поднявшись, он протянул мне руку. Манеры его были безупречны, но в словах таилась угроза:

— Я сказал все, что намеревался, господин Кэри, а теперь прошу меня извинить…

Я пока не придумал способа, как связаться с Альфредом Баумом. Не мог же я справиться о нем прямо здесь, в штаб-квартире ДСТ. Если бы его начальство узнало, что я им интересуюсь, оно бы этому контакту помешало, да и сам он не захотел бы рисковать.

Отложив Баума на потом, я прошел несколько кварталов по улице Фобур-Сент-Оноре, направляясь в английское консульство. Мне нужна была Изабелл.

При моем появлении она закрыла ящик стола и улыбнулась:

— Ты по делу или просто так, моя радость?

— И то, и другое, Изабел. Давай послушаем музыку, хорошо? А то в этих стенах микрофоны — сколько от них не избавляйся, они все тут.

Она включила стоявший на столе транзистор, и дальнейшая наша беседа протекала на фоне Гайдна. Нарушив правила, я рассказал Изабел о том, что привело меня в Париж и что я успел сделать. Она слушала, вытянув и скрестив длинные ноги, сложив неподвижно руки. Зеленоватые холодные глаза смотрели мне в лицо, не мигая. Принимать красивые и ленивые позы Изабел научилась то ли в музее Родена, то ли в поместье своих родителей в Шропшире. Приобретение подобных навыков — удовольствие дорогое.

— Положи это к себе в сумочку, — я протянул записку на имя Пабджоя, предназначенную к посылке дипломатической почтой и зашифрованную так, что если кто её и прочтет, то решит, что автор просто спятил.

— Могу я ещё как-нибудь тебе помочь? — осведомилась Изабел.

— Можешь. Поужинай со мной. Заеду в девять. Если запоздаю — подожди. В семь у меня назначена деловая встреча, вдруг она затянется.

Следующих несколько часов я провел в архиве газеты "Монд", затем долго пытался найти домашний телефон Альфреда Баума, но в телефонной книге значилась целая дюжина А. Баумов, и я не знал, которого выбрать. В папке Маршана обнаружились две статьи Сегюра, которых не было в архиве "Юманите", и биографический очерк, опубликованный в свое время в "Монд", из него я узнал о ранних годах Маршана.

Попросив досье Марка Сегюра, журналиста, я получил ещё одну папку вырезок — в основном, это были сообщения о его смерти, последовавшей 3 июня 1950 года, и полицейские отчеты.

"Либерасьон", 4 июня 1950 г.

"Марк Сегюр, наш выдающийся и уважаемый автор погиб вчера утром, когда его автомобиль потерпел аварию на шоссе между Бурже и Леве. Бывшая с ним жена тяжело пострадала и доставлена в Бурже, в больницу "Шарите". Повидимому, машина на большой скорости потеряла управление и врезалась в дерево у обочины. Мадам Сегюр пока не пришла в сознание и не в состоянии рассказать, как произошло несчастье.

Марк Сегюр работал по редакционному заданию, готовил серию материалов о Сопротивлении, в частности о некоторых его аспектах, оказавшихся после войны — эта тема была предметом его внимания все последние годы…". Далее шла речь о журналистском таланте М. Сегюра и прочих вещах, меня не интересовавших.

"Либерасьон", 7 июня 1950 г.

"Вчера впервые Ариана Сегюр смогла побеседовать с инспектором полиции города Бурже по поводу автомобильной аварии, в которой погиб её муж, наш давний талантливый автор Марк Сегюр. К сожалению, её показания мало добавили к картине случившегося. По словам мадам Сегюр, она в пути задремала и не поняла, что произошло. Расследование показало, что к потере управления привела поломка шестерни руля. Деталь выглядит так, будто её подпилили, что и привело к неизбежной поломке. Проводить сдедствие назначен судья Альфред Андре".

Вполне в духе французской прессы — начать о чем-то интересном и бросить все на полпути. Меня начало всерьез увлекать это дело.

"Либерасьон" 28 июля 1950 года.

"Судья А. Андре, ведущий следствие по делу Марка Сегюра, сообщил вчера, что дело попадает в раздел нераскрытых преступлений. Судебное расследование и интенсивный поиск, проведенный полицией, ни к чему не привели. Подозреваемых нет. Можно предположить, что кому-то хотелось, чтобы репортаж, над которым работал покойный, не появился на свет, однако сотрудники нашей газеты не знают, чему именно он был посвящен, и потому не могут помочь следствию".

Еще одна загадка. Полицейские, побывавшие в квартире Сегюра через два дня после аварии, не нашли (во всяком случае, заявили, будто не нашли) никаких блокнотов или бумаг, касающихся его последнего задания. В машине, если верить полиции, тоже ничего не обнаружено. Не странно ли это? В чьих интересах было спрятать или уничтожить материалы?

Трудно поверить, что редакция газеты, публиковавшая статьи Сегюра, так-таки и не знала, чем он занимался. Конечно же, последняя его поездка была связана с каким-то исследованием из той же серии. Кто должен был стать персонажем новой статьи? И куда подевались его записки? Журналист без блокнота — что за чушь! Однако все мои доводы повисли в воздухе — события произошли четверть века назад. Разве что попытаться отыскать Ариану Сегюр вдруг она что-нибудь вспомнит? Да, но как её найти? Может, её и в живых-то давно нет. Я терялся в догадках — помочь мог хорошо осведомленный человек. Кто-нибудь вроде Альфреда Баума.

Вернувшись в половине седьмого в отель, я проверил, на месте ли волосок, заложенный в роман Ле Карре, и заложил ещё один в стопку белья и рубашек, сложенных в шкафу. Потом запер комнату, спустился вниз и, оставляя ключ у портье, спросил его, как пройти к авеню Вильер (место не хуже всякого другого, если надо сбить со следа шпиков). Дошел до кинотеатра на площади Мадлен, купил билет, расположился в зале поближе к двери с надписью "Выход" — и улизнул через неё тут же, бросив прощальный взгляд на знакомого юнца, того, что следил за мной на Северном вокзале, а теперь как раз уселся на два ряда позади меня. Через боковой выход я попал на улицу Виньон и сразу поймал такси. Весь путь от отеля занял семь минут.

Такси я отпустил на правом берегу и перешел Сену по мосту Карусель. Было темно, холодно, под ногами хлюпало. Работающий люд разъезжался по домам; по мосту и по набережным несся густой поток машин.

Перед подъездом дома номер 16 стоял полицейский. А у обочины тротуара красовался "ситроен" с номером парижской префектуры. Пройдя мимо, я зашел в ближайшее кафе и набрал номер Артуняна. Тут же ответил незнакомый бас с явно южным выговором.

— Месье Артуняна, будьте добры, — я постарался, чтобы эта короткая фраза прозвучала с итальянским акцентом.

— Кто спрашивает?

— Месье Франкони, его знакомый.

— Он не может подойти.

— Случилось что-нибудь? Ему хуже?

— Не могу сказать.

— А вы кто?

— Полиция.

— Не могу ли я поговорить с мадам Артунян?

— Не можете, — и трубку положили.

Перейдя через дорогу, из другого кафе я позвонил в агентство "Рейтер" и попросил к телефону Артура Уэддерборна.

— Приветствиями обменяемся потом, Артур. А сейчас скажи, есть свежая сводка об убийствах в Париже?

— Где именно? — вопрос прозвучал обыденно, будто Артур разговаривал с приятелем, с которым всего полчаса назад расстался.

— Набережная Вольтер. Имя — Артунян.

— Не вешай трубку, сейчас посмотрю. Ага, вот он. Арам Артунян, торговец драгоценными камнями, найден сегодня утром убитым в своей квартире на набережной Вольтер, шестнадцать. Выстрел в голову. Жены не было дома, полицию она вызвала, как только вернулась. Подозревается, что убийство совершено вором, хотя дверь оказалась запертой изнутри. Это все.

— Спасибо, Артур, я ещё тебе позвоню.

— Постой, а как…, — я невежливо повесил трубку.

Изабел Рейд-Нортер, когда я заявился в маленькую квартирку, которую она снимала на улице Конвенсьон, сразу успокоила меня, плеснув в бокал шотландского виски и добавив пару кусочков льда. Пока она принимала ванну, я пил и размышлял о том, что произошло. Интригующие всплески воды в ванной и музыка группы "Пинк Флойд", хозяйка поставила пластинку, чтобы я не скучал в одиночестве — мне не мешали.

Изабел вышла из ванной, завернувшись в полотенце, и принялась собираться, болтая при этом обо всяких пустяках. Супруге посла досталось от неё по первое число.

— Знаешь, такая маленькая, хитрая всезнайка, — заключила она разгром репутации этой особы и повернулась ко мне спиной, чтобы я застегнул ей лифчик, однако ловко вывернулась, когда я захотел поправить кое-что спереди, — Вечно каркает, предвещает всем неприятности. Сэр Рой, конечно, полное ничтожество, но даже он не заслуживает такой дурищи. Живи она в Индии, её бы там принимали за священную корову.

Она подняла с полу какую-то мятую серую тряпку, влезла в неё — и оказалось, что это вовсе не тряпка, а изумительное платье от Миссони, красиво обтянувшее её плечи и бедра. Два мазка светлой помадой, две капли хороших духов и резкое движение головой, которое в миг привело в порядок растрепавшиеся волосы.

— Allons — идем же! — воскликнула она, — Меня пора покормить!

Мы отправились в хорошо знакомое и любимое кафе на улице Вожирар. За ужином я выложил свои профессиональные заботы вместе с только что родившимися теориями. Изабел слушала, не отрывая красивых глаз от моего лица. Поела немного, аккуратно вытерла салфеткой уголки довольно большого рта и отвела узкой рукой белокурый завиток со лба.

— Придется признать, — сказала она, — что бедняга Артунян лишился жизни из-за тебя. Случайный грабитель и к тому же убийца, явившийся сразу после твоего к нему визита, — совпадение немыслимое.

— Сам знаю. И сожалею.

— Пока вижу четыре варианта. Выпью кофе — может, и ещё что-нибудь на ум придет… Иностранная разведка, контрразведка, полиция или кем-то из них нанятый убийца. Кто бы это ни был — с тобой-то уж он церемониться не станет.

— Это точно.

— Врагов у тебя уже предостаточно, дорогой. По-моему, пора смываться.

Я засмеялся:

— Как говорил в древности один неустрашимый китайский воин, из тридцати шести приемов борьбы самый лучший — быстро убежать. Жаль, в моем контракте этого пункта нет.

— Ну будь хотя бы поосторожней, Кэри, я ведь тебя люблю, — усмехнулась Изабел, это была наша с ней привычная шутка. — До меня ехать недалеко, скажи официанту, пусть поторопится со сдачей.

ГЛАВА 4

Портье вместе с ключом подал мне записку: месье Шаван просит месье Пэнмура позвонить ему, как только вернется. И номер телефона. В моей комнате все было в порядке: видно, те, кто за мной следил, отвязались. Я собрался было выйти на улицу и позвонить из автомата, но передумал: по правде сказать, к этому часу я здорово устал. И позвонил прямо из номера.

Подслушивающая аппаратура во Франции износилась и устарела. Если понимающий человек вслушается в тихие шорохи и позвякивания в трубке и заметит при этом неправильные интервалы между гудками и эхо в тот момент, когда снимается трубка, он без труда сообразит, что данный аппарат прослушивается. Мой, к примеру, прослушивался.

— Да? — ответил скрипучий и при этом властный голос.

— Это Пэнмур, но я из отеля. — Это "но" кое-что скажет человеку, если он неглуп.

— Отлично. Через полчаса будьте возле той конторы, в которую отправились вчера, выйдя от Артуняна. — И трубку положили.

Я не стал тратить время на то, чтобы избавиться от следившего за мной полицейского, — пусть его следит, и ровно без десяти одиннадцать стоял на тротуаре напротив входа в редакцию "Юманите" в ожидании, пока кто-нибудь проявит ко мне интерес. Минут через пять из черного "Рено", припаркованного сразу за фургоном с надписью "Юманите" на борту, вылез человек и медленно пересек улицу, направляясь ко мне.

— Месье Пэнмур?

— Да. Месье Шаван?

Мне не ответили. В свете, падавшем из окон редакции, лицо подошедшего казалось неестественно бледным и пятнистым, будто простокваша. Черные сальные волосы прилипли к черепу, одежда сидит нескладно — дефективный переросток, на редкость непривлекательный молодой человек.

— Ступайте за мной, — он насилу выговорил эту фразу.

Я пошел за ним к "Рено", юнец распахнул заднюю дверь, я сел в машину и обнаружил, что там уже поместился второй, точно такой же — этот вообще не глянул в мою сторону. Почему я не позвонил Изабел? Мог дать ей номер телефона Шавана, посвятил бы в свой план… Впрочем — какой там мой план? Похоже, тут все решено без меня. Машина тронулась.

— Куда мы едем?

— К месье Шавану, — ответил синевато-бледный, что сидел за рулем. Машину он вел профессионально — левый локоть высунут в окно, пальцы на руле, ноги — от каблука до пальцев — в действии. Машина легко прокладывала путь в потоке любителей поздней езды, маневрировал он отлично. Красивая езда, ничего не скажешь. Я пытался собраться с мыслями. На площади Репюблик свернули к северу, от Барбес-Рошешуар направились влево, к бульвару Клиши. Здесь, в районе ночных клубов, театров-кабаре, стриптизных и прочих сомнительных заведений на тротуарах толпились проститутки, многие стояли неподвижно, будто манекены, выставленные из витрин за ненадобностью. Все как одна в мини-юбках, хотя остальным женщинам уже давным-давно надоело выставлять на всеобщее обозрение голые ляжки. Вероятно, мини и придуманы-то были для профессиональных целей. Девицы тут были любых мастей и размеров и атаковали все, что движется.

С площади Пигаль мы свернули влево, потом ещё раз влево, на улицу Виктора Массе и уткнулись носом в площадку для паркинга. Отсюда всего несколько шагов оказалось до помещения, которое, вероятно, некогда служило магазином. Теперь же окна были зашторены, и голубая неоновая вывеска возвещала: "Sexy-Bizarre" — "Диковинки секса". Следующая дверь вела в заведение "La poule" — "Курочка", а напротив помещался "Дансинг Пигаль". Возле "Диковинок" на тротуаре стоял страж — унылого вида негр в ливрее со множеством пуговиц. Он распахнул перед нами двери и мы вошли. Сначала бледный, за ним я и замыкающим молчун. В таком порядке.

В зале было битком, — табачный дым плавал над головами. Кто-то, невидимый в дыму и в толчее, наигрывал на фортепиано "Блюз на Бейзин-стрит", мелодию поддерживал ударник, у дальней стены располагалась маленькая сцена с отдернутым занавесом — предполагалось какое-то шоу. Поперек занавеса шла надпись "Миранда — истинное чудо!". Если уж все эти люди ради Миранды добровольно дали себя затолкать в подобную дыру, где глоток воздуха — подарок, а шампанское — турецкого происхождения, то на ней лежит поистине гигантская ответственность. Не успел я прикинуть, что бы это такое она могла показать почтеннейшей публике, как мой юный вожатый буркнул "сюда", и мы продрались сквозь толпу к незаметной двери сбоку от сцены. За ней оказался короткий коридор, в конце его — ещё дверь, которая вела в комнату с большим зеркалом, раскрытым шкафом и тремя креслами. В одном сидела девица с туго завитыми белесыми волосами и примеряла черный парик. Кимоно её при этом спустилось до пояса. В зеркале я увидел её лицо напряженное, жесткое, довольно красивое, очень парижское. Лицо профессионалки. Плечи были хороши, обнаженные груди казались твердыми, соски торчали — сквозь каждый продернуто тонкое золотое кольцо не меньше дюйма диаметром. Кольца соединялись золотой цепочкой. Вот за какое зрелище платят свои денежки гости.

Комната оказалась проходной. Бледнолицый постучал в следующую дверь и, услышав ответное "entrez!" — "войдите", отворил её, пропустил меня, а сам остался за дверью. Наконец-то я избавился от мерзкого юнца — хоть это приятно. Альбер Шаван сидел за хлипким столиком — две пластиковые тумбочки и поверх них черный плексиглас. А сам он оказался гигантом — одновременно лысеет и седеет, крупное лицо будто побито временем и носит следы продолжительного и сильного пьянства. Маленькие глазки пристально смотрят из-под тяжелых век. Руки огромные и, похоже, умелые. Сигарета свисает из левого угла рта, дым от неё застит ему глаза, а он и внимания не обращает. Подметив где-то в складках его выразительного рта ироническую усмешку, я вдруг успокоился. Да Бог с ними, с этими подозрительными провожатыми, с Мирандой и со всеми "сексуальными диковинками" — не так уж они страшны. Рукопожатие Шавана оказалось твердым и дружеским. Я опустился на стул и закурил.

— Должен перед вами извиниться, господин Пэнмур, — начал Шаван, Молодые люди, которые вас сюда доставили, — они несимпатичны, я знаю. Это просто маленькое предупреждение.

— Они меня и пальцем не тронули, — сказал я.

— Но могли бы, если им приказать. По правде сказать, они ребята злобные и опасные. Но в моем бизнесе и таким место находится. Они ещё молоды…

Может, ему и правда неудобно за таких подручных — трудно понять.

Не спрашивая моего согласия, Шаван плеснул мне в рюмку коньяку из бутылки, стоявшей на столе. Арманьяк.

— Слышали, что случилось с Арамом?

— Слышал.

— Я был у него сегодня в два, ушел около трех. Говорили о вас.

— Он произвел на меня большое впечатление, — заметил я.

— Он был человек замечательный. Не будь он армянином, наверняка занял бы пост заместителя начальника контрразведки — никак не меньше. Работалось с ним приятно…

Он вздохнул, помолчал, потом продолжил:

— Арам рассказал, зачем вы приехали в Париж. Вы, конечно, сами понимаете: как только начнете действовать, сразу вызовете огонь на себя. Перекрестный огонь. А я, хоть и не учился военному делу, знаю: это неблагоразумно. Ни один нормальный человек так не поступает.

— Я не совсем нормален. У меня задание, я его собираюсь выполнить что же тут нормального?

Шаван позволил себе улыбнуться, но тут же посуровел. Из-за двери донесся женский визг, потом сердитый мужской голос, и все стихло: скандал подавлен в зародыше.

— Официально я ни с кем сотрудничать не собираюсь, — сказал я, — Вас это, конечно, не удивит, но ситуация складывается щекотливая. Наши люди не хотят ссориться с ДСТ, однако считают необходимым получить достоверные ответы на кое-какие вопросы. Я могу рассчитывать на сотрудничество только таких людей, которые пойдут мне навстречу вопреки желанию ДСТ. Вы — один из них, не так ли?

— Сделаю все, что смогу, — отозвался Шаван, — но ведь я не слишком хорошо знал Маршана, тем более его прошлое. Вам придется поточнее объяснить мне, что именно вы хотите узнать, и тогда я, если сам не смогу ответить, постараюсь свести вас с теми, кто знает.

— У меня возникли кое-какие предположения, — сказал я, — Первое Маршан был чьим-то агентом. Второе — завербовать его могли в любое время, начиная с войны. И третье — французские службы безопасности, в том числе контрразведка, об этом ни сном, ни духом. Допустим, в его досье, хранящимся в штаб-квартире ДСТ, не содержится ничего подозрительного. Однако если прочесть материалы не как таковые, а вкупе с тем, что мы сейчас знаем о Маршане, картина может показаться другой. Я хочу сказать, что это досье могло бы подсказать, с чего начинать поиск…

— Весьма разумный подход, — одобрительно произнес Шаван.

— Мне не терпится взглянуть на это досье…

Шаван поскреб в затылке и сказал задумчиво:

— Если кто и мог бы помочь — это Альфред Баум.

— Так и Артунян считал.

— Попробую вас и ним связать. Хотя мое личное мнение — все это пустая трата времени, — он откинулся на стуле и уставился на меня сквозь сизый дым. — Ваши люди полагают, будто Маршана шантажировали или, может, требовали от него какую-то информацию, а у него нервы не выдержали. Будто он предавал свою страну, потому что в прошлом его было нечто постыдное и кто-то об этом знал. Вполне возможно. Но что из этого следует? Думаете, французская служба безопасности вам спасибо скажет, если вы сейчас обнаружите то, что она сама должна была обнаружить лет двадцать назад? Вам что, медаль дадут за разоблачение шпиона в кабинете министров — да ещё перед самыми выборами? Не забудьте ещё тех, кто манипулировал Маршаном, если они, конечно, существуют. Вряд ли они пожмут плечами и скажут: ну и черт с ним, с этим Маршаном, умер — и ладно. Скорее испугаются, что разоблачение одного агента поведет к раскрытию других — вполне живых и вполне полезных. Друг дорогой, да кто же вам позволит ворошить это осиное гнездо, сами подумайте!

Он снова наклонился вперед, бесшумно и мягко опустил здоровенный кулак на хрупкую поверхность стола. — Никто не позволит!

— А Марк Сегюр из газеты "Либерасьон", похоже, знал секрет Маршана…

— Он давным-давно умер, ваш Сегюр! С чего вы взяли, будто он что-то знал?

Я рассказал ему о том, что прочитал в архивах "Юманите" и "Монда" и поинтересовался, можно ли отыскать вдову Сегюра.

— Подумаю, — пообещал Шаван.

— Прежде чем продолжить нашу беседу, — сказал я, — мне бы хотелось понять, что делает такой человек, как вы, в этой грязной дыре в окружении сомнительных личностей. Хочу знать, с кем, собственно, имею дело.

Альбер Шаван выплюнул окурок, зажег об него новую сигарету и поместил на прежнее место. Потянулся за бутылкой "арманьяка", и мне подумалось, что сейчас он запустит ею в мою голову. Но он просто налил нам обоим по рюмке и уселся прочнее на стуле.

— Вопрос естественный, — заговорил он, — А ответ несложен. Я родом с Корсики. Корсиканцы, когда приезжают во Францию, выбирают одну из двух дорог: в преступный мир или в полицию. Трое моих братьев тоже эмигрировали. Двое служат в полиции в Тулоне, а третий здесь, в Париже, занимается Бог весть чем. В войну я участвовал в Сопротивлении. Когда немцев прогнали и наша контрразведка из Лондона перебралась обратно в Париж, ей понадобились парни вроде меня, я и поступил на службу. Хотя мог бы заняться рэкетом. Прослужил шесть лет, поддерживал через брата связь с парижским так называемым "дном". И видел, как братец мой с приятелями попивают шампанское, когда мне и на простое вино не хватает. И отпуск проводят в Шамони — на самом модном курорте, а мы с женой и детишками путешествуем на старой машине, ночуем в кемпингах. И я решил все переиграть. Решение принимал трезво, как и подобает семейному человеку. Все сделал законно. Пошел к шефу, сказал, что ухожу. В последний день угостил своих сотрудников, выпили на славу. Ребята скинулись и подарили мне часы. До сих пор ходят отлично. — Он помолчал, отпил коньяку. — Ну, а теперь денег мне хватает, и на приданое дочкам есть. Живем в хорошем районе — Отей, знаете? Купили симпатичный летний домик в Иере. Дела идут неплохо. Это вот заведение, и ещё одно, в этом роде: девочки, игра… Ну и всякое такое, он неопределенно помахал рукой, — С прежними друзьями поддерживаю контакты — оказываю им иногда кое-какие услуги. Своего рода страховка.

Я, видно, не сумел скрыть своих чувств, потому что он добавил:

— Ничего тут нет странного, месье Пэнмур. Я же корсиканец. Мы люди без предрассудков и отлично знаем, что не бывает полиции без преступников, а преступников без полиции. Им друг без друга не жить. А разделительный рубеж тонок — ой как тонок!

— В полиции у вас друзья есть? В префектуре, к примеру…

— Такой бизнес, как мой, без друзей в полиции не пойдет, сами знаете…

— Устройте, чтобы за мной больше не следили, — попросил я, — А то черт знает сколько времени уходит на стряхивание "хвостов".

— Если префектура слежку установила, то нет проблем, — сказал Шаван, Только это может быть и кто другой. ДСТ, например. Приходите завтра вечером к одиннадцати, я наведу справки. Постараюсь сделать все, что смогу. А дальше действуйте на свой страх и риск.

Когда я уходил, то сквозь дым разглядел на сцене Миранду. На ней была только прозрачная юбочка из дешевых черных кружев, и она пританцовывала под вялую версию песенки "Adios, Muchachos", барабанщик в углу кое-как отбивал ритм. Но публику этот доморощенный танец мало интересовал: она глаз не сводила с колец, продетых сквозь нежные соски танцовщицы, завсегдатаи заведения внимательно наблюдали, как дергаются соски, когда Миранда встряхивает руками, золотые цепочки соединяли эти кольца с браслетами.

Были и недовольные. Проходя мимо одного из столиков, я поймал фразу, произнесенную толстяком в отлично сшитом костюме:

— Evidemment — очевидно, чтобы посмотреть настоящий садомазохизм, надо ехать в Гамбург. На Рипербан девушки и не на таких местах кольца носят.

Что ответил сосед по столу, я не расслышал.

ГЛАВА 5

На следующее утро я купил все газеты и пару блокнотов и провел почти весь день за чтением, делая выписки. В "Фигаро" сообщалось, что Арам Артунян погиб от руки взломщика, которого спугнули прежде, чем он успел обчистить квартиру. "Паризьен Либере" привела другую версию: по мнению полиции, Артунян имел связи в преступном мире и с ним свели счеты. Однако "Монд" утверждал, что полиция пока мнения по этому поводу не имеет.

В четыре я позвонил Изабел:

— Чаем угостишь, если забегу?

Через десять минут мы пили чай под музыку Листа и я рассказывал ей о вчерашних приключениях.

— Возьми меня сегодня вечером с собой! — загорелась Изабел.

— Это Миранда вызвала такой энтузиазм или Шаван?

— Миранда, конечно!

Я сказал, что охотно пригласил бы её в "Сексуальные диковинки", только как на это посмотрит министерство иностранных дел? Если она встрянет в какую-нибудь историю, французы потребуют её высылки. Начальство взбесится.

— Конечно, взбесится, — согласилась она, — И хорошо. Я бы тогда обратилась к кузену Сирилу. А то какой смысл иметь высокопоставленного родственника? Пусть хоть заступится в случае чего.

С Артуром Веддерберном из агентства "Рейтер" я встретился в баре "Скриб", где он обычно назначал встречи, когда не хотел, чтобы его гостей видели в офисе. Артур вечно взлохмачен, угрюм, речь его и движения замедленны. Но ум у него на редкость быстрый. Работа за границей и общение с собратьями из журналистского корпуса вытравили из него всякую идеологию. Коммуниста с приятными манерами он предпочтет дурно воспитанному чемпиону от демократии. Хотя, конечно, если бы ему пришлось выбирать, он бы никогда не отказался от западного образа жизни со всеми его несправедливостями и прочими недостатками. Зато терпимость и прагматический подход к людям обеспечили ему множество знакомств, большей частью ненужных и как-то плохо рассортированных. Пару раз он выполнял для нашего департамента кое-какие поручения, хотя ему такая работа не нравится. Что поделаешь — мне тоже не нравится.

Я позвонил ему, потому что мне снова понадобилась его помощь.

— Надо найти вдову некоего Марка Сегюра. Он работал в "Либерасьон" и погиб в пятьдесятом при загадочных обстоятельствах. Это срочно.

— Ладно, — согласился Артур без энтузиазма, — Рассказывай поподробней.

Я выложил все, что знал, и он так же вяло пообещал позвонить в отель, если что узнает.

— А ещё мне нужен полный перечень лиц, работавших с Маршаном. Сколько найдешь. По идее хотелось бы получить телефоны его секретарш и начальников канцелярии за весь период службы.

— Что ты собираешься с этим делать?

— Буду звонить, пока не наткнусь на кого-то, кто согласится со мной побеседовать. Представлюсь корреспондентом агентства "Рейтер" — собираю, дескать, материал для статьи.

— Наше лондонское начальство этого не любит.

— А им и знать незачем.

Артур покачал головой:

— Вам только время дай — вы бы всех нас к рукам прибрали.

Однако от поручения он, слава Богу, не отказался.

— Спасибо, Артур.

— Мне не "спасибо" твое нужно, а материал для статьи.

Но этого я ему не пообещал и ушел, а Артур остался за стойкой бара со своей рюмкой — хитрый паук, поджидающий беспечную муху.

Все произошло секунд за пятнадцать — не больше. Выйдя из такси возле "Sexy-Bizarre", я протянул водителю деньги, сдачу велел оставить себе, открыл дверцу, чтобы помочь выйти Изабел, — и тут с обеих сторон меня стиснули полицейские в штатском. Они предъявили удостоверения. Вид у них был решительный.

— Господин Пэнмур?

— Да. В чем дело?

— Мы из министерства внутренних дел. Вы должны поехать с нами.

— Плевал я на ваше министерство! Никуда не поеду!

К этому моменту меня уже держали за оба локтя, заводя их за спину.

— Руки уберите, — рявкнул я, но это была чистая бравада. Меня буквально сорвали с места, подтащили к стоявшей у обочины машине и втолкнули на заднее сиденье. Я успел только заметить номер — наверняка фальшивый, хотя и полицейский. Локтем я ударился о дверцу и взвыл от боли. Это оказалось лишь началом. Тот, что влез следом за мной, пнул ботинком мою не успевшую подтянуться ногу и врезал кулаком по физиономии. Я сразу почувствовал вкус крови на губах. Следующий удар пришелся по ребрам и у меня перехватило дыхание. Пока я судорожно пытался вдохнуть, что-то тяжелое обрушилось на затылок и я полностью отключился.

Когда сознание вернулось ко мне, мир вокруг оказался изломанным и туманным. Первым делом я ощутил терпкий табачный дым, смешанный с парами бензина. Потом понял, что вокруг темно и только где-то позади светит слабая электрическая лампочка. Рядом кто-то разговаривал. Постепенно память возвращалась. Изабел! Что с ней? В полицейской машине её, слава Богу, нет. Почему меня били? Куда везут? Что собираются сделать? Но я тут же перестал задавать сам себе дурацкие вопросы: времени нет, надо оценить свое положение.

Итак, я все ещё в машине, на заднем сиденье, и оба моих мучителя по бокам. Машина стоит, уличного шума не слыхать. Это гараж — очень плохо освещенный. Мои спутники переговариваются, но слов не разобрать, в черепе будто молот стучит. Шевельнувшись, я не смог удержаться от стона.

— Оклемался, — сказал чей-то голос, и меня грубо встряхнули, — Давай выходи!

Я застонал громче и почувствовал, что меня тащат из машины, волокут по бетонному полу. Голова кружилась, меня тошнило, ногами я не владел. Мы очутились в лифте — я на полу, скорчившись. Но сознание уже включилось, и я заметил, когда лифт остановился, как над дверью зажглась цифра "семь". Седьмой этаж. Меня рывком подняли на ноги и поволокли по коридору знакомое место, точно таким же коридором, только подлиннее, я шел недавно, направляясь в кабинет шефа контрразведки Вавра. Грязно-серые стены, одинаковые фанерованные двери с обеих сторон, неопрятный дешевый линолеум на полу. Вот куда меня доставили — в штаб-квартиру ДСТ на улице Соссе!

Момент, когда из коридора я попал в комнату, где меня долго и старательно избивали, выпал из памяти. Помню только редкие вспышки сознания, когда я видел вдруг тяжелые черные ботинки, над ними темно-синие брюки, ещё выше чей-то мощный торс в рубашке с закатанными рукавами и совсем под потолком — голову. Я лежал на полу и, должно быть, стоило мне прийти в себя хоть чуть-чуть, они снова принимались за дело. Болело все голова, ребра, ноги. Кажется, меня вырвало прямо на черный ботинок. Я и сам пытался драться, но это было просто смешно. Я ведь не супермен из кино, а рядовой обыватель, которого истязают специально тренированные гориллы, получившие инструкцию научить этого дурня уму-разуму. Если профессионал нападает первым, то практически нет шансов ему противостоять. А уж если тебя бьют просто ради того, чтобы бить, не пытаясь вырвать какое-нибудь признание, то остается только надеяться, что эти ребята устанут или побоятся забить клиента насмерть. Если бы я не терял то и дело сознания, мне досталось бы ещё больше. Стоило чуть оклематься — они воспринимали это, как приглашение к дальнейшим действиям.

Не берусь судить, как долго все это продолжалось, но в какой-то момент я пришел в себя и не получил оплеухи по физиономии и пинка в бок. Наверно, у них перерыв на обед, решил я. С трудом дополз до ближайшей стены, кое-как сел, прислонясь к ней спиной, и огляделся. Типичный министерский кабинет дешевая копия начальственного. В данный момент тут царил жуткий беспорядок. И все по моей вине — на полу кровь смешалась с прочими выделениями человеческого тела. Меня все ещё тянуло блевать, но я не мог, холодный пот ручьями катился по лицу, по животу и спине.

Я подвигал ногами — переломов вроде бы нет. Судя по свету из окна и по доносившемуся с улицы шуму, было раннее утро. На минуту пришла в голову безумная идея — взять да и выйти отсюда. Дверь, коридор, лифт, улица… Рукой подать до посольства Великобритании. Дежурному у входа махнуть рукой небрежно: я, мол, весь в крови и передвигаюсь на четвереньках, но не обращайте внимания, мне так нравится… А, может, воспользоваться тем ходом, которым меня сюда притащили, через подземный гараж. Это, пожалуй, лучше, если, конечно, в лифте никого не окажется.

Я с трудом добрался до двери, будучи в душе уверен, что она окажется запертой. И не ошибся. Зато окно расположено удобно, выходит на крышу, причем крыша эта сначала плоская, потом отлогая: типичная парижская мансарда, в таких обычно размещаются комнаты для прислуги. Широкий карниз и надежный парапет…

Вылезти наружу стоило немалого труда, но я одолел препятствие в виде подоконника и очутился на карнизе. Первое окно слева заперто изнутри. Второе открыто, кабинет пуст, даже стул заботливо оставлен под окном, чтобы мне было удобнее перевалиться на пол. Помещение — точная копия того, откуда я смылся: мерзкие серые стены, обшарпанный письменный стол, пара стульев, металлический шкаф с полками и сейф в углу.

Надо спешить — с минуты на минуту появятся сотрудники, работать здесь начинают между восемью и девятью. Я отворил дверь — в коридоре никого. Нет, не бывает таких удач! Металлическими цифрами на дверной панели обозначено: 719. А пониже в рамке карточка: "Начальник службы документации А. Баум".

Плотно прикрыв за собой дверь, я вернулся в комнату. Подождать здесь? Меня могут обнаружить до того, как появится хозяин кабинета. Попробовать все же уйти через гараж? Допустим, Баум придет и увидит меня — как он отнесется к появлению в его кабинете постороннего? Захочет ли помочь? Мои сомнения разрешились сами собой: здание ожило. Заработал лифт, раздались шаги и голоса в коридоре. Стало быть, ничего не остается, как дожидаться Баума. Я уселся за стол и сидел так, прислушиваясь к шуму в коридоре, минут пятнадцать. Вот лифт остановился на седьмом этаже, шаги, ручка двери поворачивается. И входит человек в желтовато-коричневом плаще. С виду лет шестидесяти, лицо худое, острое, волосы редкие… При виде жалкого калеки, устроившегося в его кресле, он остался невозмутим, только одна бровь поднялась в знак некоторого интереса. Он поставил на стол свой кейс и задал вопрос:

— Как это понимать?

— Меня прислал Арам Артунян.

— В такое время, без предварительного звонка и в таком виде? — в голосе Баума прозвучало вполне понятное сомнение.

— Нет-нет, — заспешил я, — Двое ваших соседей по коридору отделали меня ночью… — Когда я закончил свои объяснения, Баум только плечами пожал:

— Догадываюсь, о ком вы говорите. Опасная парочка. Вам ещё повезло вы все же двигаетесь.

— Двигаюсь. И хочу немедленно этим преимуществом воспользоваться. Сыт по горло общением с вашими молодцами и вовсе не жажду его возобновить. А они того и гляди меня хватятся.

— Ждите здесь, — велел Баум, как будто у меня были другие возможности. Он вышел — я услышал, как повернулся ключ в замке, и удаляющиеся шаги. Минут пять все было тихо, потом снова шаги — и вот он, тут как тут.

— Ваши приятели вернуться минут через двадцать, не раньше, — сообщил он, — это дает вам шанс, но следуйте точно моим указаниям. В случае чего версия такая: вы попали в эту комнату, нашли её пустой и по коридору добрались до лифта. По пути в гараж вас никто не видел. А на самом деле я вас провожу до своей машины. Спрячетесь на пару часов в багажнике, а потом я вас вывезу. Теперь пошли. Наденьте-ка вот это, — он протянул мне свой плащ, я с трудом влез в него и застегнулся на все пуговицы. Его шляпа, низко надвинутая, кое-как прикрыла мою разбитую физиономию

— Сами дойдете?

— Если недалеко — дойду.

— Пойду вызову лифт и вернусь за вами.

Две минуты спустя мы тронулись в путь. Я едва ковылял, но мы все же успели войти в лифт в тот самый миг, как открылась дверь в дальнем конце коридора. Пока все шло неплохо. Баум не отрывал палец от кнопки лифта, не позволяя ему остановиться где-нибудь на этаже. Подземный гараж был безлюден, и я, кряхтя и постанывая от боли, втиснулся в багажник. Надо мной опустилась крышка.

На исходе двух часов ожидания я, видимо, задремал и очнулся от того, что в крышку постучали — деликатно, по-дружески. Машина тронулась с места и ещё около часа мы куда-то ехали. Наконец, остановились, Баум помог мне вылезти на свет Божий. Мы находились во дворе дома, похожего на все парижские дома сразу.

— Пошли. Нас никто не должен видеть, — заторопился мой спутник.

Я повиновался, насколько позволяли ноги. На третьем этаже Баум, отперев своим ключом дверь одной из квартир, препроводил меня в гостиную, начисто лишенную вкуса, комфорта и отпечатка личности хозяина. Мы уселись на стульях друг напротив друга.

— Как вы попали в эдакую переделку? — спросил он. — Хотите помыться, почиститься? Здесь есть лейкопластырь. У вас на лице кровь…

— Да Бог с ней, — отмахнулся я, — Сначала поговорим.

— Слушаю, — с готовностью отозвался Баум

Я рассказал ему подробнейшим образом все, что произошло, вплоть до нашей встречи. Он слушал внимательно, не выражая никаких чувств. Когда я закончил, он поднялся, вышел в соседнюю комнату и принес оттуда полстакана виски "Блэк лейбл". Мой отбитый желудок с трудом принял огненную жидкость. Дыхание перехватило, в голове застучало назойливо, будто метроном, и я почувствовал, что никак не могу собраться с мыслями. Отчаянно захотелось спать.

Не к добру такая сонливость, — промелькнуло в голове, — Похоже на сотрясение мозга. Только не это! — я испугался по-настоящему.

— Не следует вам здесь оставаться, — услышал я слова Баума, — Да и мне пора в контору. Посажу вас в такси — адрес водителю назовете сами. Обдумаю ваши проблемы, встретимся завтра в шесть тридцать, договорились? — Он нацарапал адрес на бумажке и сунул её в мой нагрудный карман. — Ни при каких обстоятельствах не звоните мне на улицу Соссе, — предупредил он, — И здешний номер вам знать не следует, пользоваться им небезопасно.

Спустившись во двор, мы сели в его машину и выехали на улицу. На углу я заметил название: "Этьен Марсель". Так мы в центре! Осторожный человек этот Баум — столько времени крутил по Парижу, чтобы добраться сюда с улицы Соссе, здесь же рукой подать. Минуту спустя я пересел в такси и велел отвезти себя в агентство "Рейтер".

— Ну и вид у тебя, Боже правый! — только и сказал Артур. Он протер мое лицо куском влажной ваты, которую принесла послушная секретарша. Она захватила с собой также аспирин, липкий пластырь, нитку с иголкой, чтобы хоть как-то заделать дыры на моем пиджаке, и кружку крепкого чаю.

— Пусть кто-то побегает за меня, — попросил я, — Принесет одежду из отеля. И вызовет сюда Изабел — но только пусть она сначала уверится, что за ней не следят.

— Все устрою, — пообещал Артур, — Скажи, что именно тебе принести.

Часом позже, уже переодетый, я сидел рядом с Изабел на потрепанном диване в комнате Артура. Она медленно пила джин, и её безукоризненно правильное и отлично ухоженное лицо выражало крайнюю степень неодобрения.

— Выглядишь ты глупо, — произнесла она наконец, — Давай рассказывай!

Я рассказал, потом спросил, что случилось вчера с нею.

— А ничего, — ответила она, — Когда они тебя уволокли, я велела таксисту ехать дальше, убедилась, что за мной никто не увязался, и отправилась домой. Там я села за телефон. В "Сюрте" мне сказали, что ты не у них. Звонить в ДСТ смысла не было: эти никогда ни в чем не признаются. Позвонила к тебе в отель, оставила свой номер, чтобы ты мне перезвонил, когда вернешься. Никакого результата, как ты уже догадался. Тогда я связалась через одного приятеля из нашего министерства с твоим начальником. Так что Пабджой в курсе. А больше никто.

Мне почудилось участие в холодном взгляде Изабел — неужели? Это мимолетное впечатление как-то утешило меня, хотя не было времени проверить его правильность: зазвонил телефон, и Артур подозвал Изабел:

— Это тебя со службы.

Она взял трубку, сказала "Да" и "Спасибо". Потом положила трубку и повернулась ко мне:

— Пришел телекс из Лондона: "Пусть Джордж приедет, надо поговорить". Это Пабджой тебя вызывает. Ты уезжаешь, понял?

Я понял и немедленно занялся своим отъездом. Написал записку хозяину отеля, чтобы он отдал мои вещи Артуру после того, как тот оплатит счет. Позвонил Шавану, извинился, что никак не мог повидаться с ним вчера и пообещал вскоре перезвонить. Сказал Артуру о предстоящем свидании с Баумом и попросил связаться с ним и перенести свидание на неделю. Секретарша Артура заказала мне билет на ближайший рейс в Лондон, место у окна, так что через пару часов я сидел в самолете. Никогда ещё я не покидал Париж так охотно.

ГЛАВА 6

Помаргивающие светлые глазки Пабджоя сочувствия не выражали. Время от времени он тыкал в один из своих желтых блокнотов острым жестким карандашом или сдувал с рукава невидимые пылинки: никаких тебе коробочек с крышечками. Мой рассказ ему явно не нравился. Как только я закончил, он испустил глубочайший вздох, будто сбросил тяжкое бремя, и поправил и без того аккуратную стопку блокнотов.

— Ты свалял дурака, Кэри, — сказал он напрямик, — И вся твоя поездка оказалась пустышкой. Что прикажешь доложить министру? Что мой человек, заявившись в Париж, спровоцировал убийство агента, был предупрежден лично Вавром, чтобы убирался к черту и в конце концов дал себя поколотить молодчикам из контрразведки… А после этого, извольте радоваться, он тут, в Лондоне, и весь в синяках… Это уж, Кэри, просто из рук вон!

Я был близок к тому, чтобы затолкать изысканные выражения шефа назад, в его паршивую глотку. Кулаком. Но тут как раз вошла Пенни с чаем и бисквитами и у меня оказалось несколько минут, чтобы взять себя в руки. Она выглядела такой свеженькой и спокойной в своей белоснежной блузке. Я попросил у неё аспирину.

Пока Пенни разводила аспирин в стакане с водой, мы не проронили ни слова. Потом Пабджой осведомился, что я намереваюсь делать дальше.

— Во-первых, приведу себя в порядок, на это уйдет несколько дней. Во-вторых, вернусь в Париж — не надо было оттуда уезжать. В-третьих, свяжусь с Баумом и Шаваном. В-четвертых, отыщу Ариану Сегюр. В-пятых, покопаюсь ещё в прошлом Маршана.

— А если они тебя опять поймают и отметелят? — в голосе Пабджоя уже слышалась привычная ирония, и он изобразил в блокноте первый квадратик, которому надлежало превратиться в кубик.

— Придумаю себе новую легенду, бегать постараюсь попроворнее.

Пабджой смерил меня задумчивым взглядом и отхлебнул чаю. Потом нажал кнопку внутреннего телефона и попросил Пенни связать его с Вавром.

— Mon cher ami, — начал он сладко, — c'est un plaisir de vous parler. Как приятно говорить с вами, дорогой друг! — И вслед за тем поведал Вавру, что несколько огорчен: один из его людей был… как бы это сказать… допрошен в ДСТ. И довольно жестко — так не принято между двумя дружественными службами. Скорее всего, произошло недоразумение, не так ли? Он помолчал, выслушивая объяснения Вавра, и вид у него был при этом смущенный. Затем продолжил:

— Между собой мы можем говорить прямо, правда ведь? Так вот, была применена… мм, грубая сила. Это достойно сожаления. — Он снова помолчал и послушал, и, наконец, с выражением самого сердечного дружелюбия положил трубку.

— Так дело не пойдет! — заявил он тут же, — Этот тип утверждает, будто ничего не знает. Говорит, что беседовал с тобой один раз и больше ты у них не был. Настаивает на том, что это ошибка, и по-прежнему требует, чтобы мы не лезли не в свое дело.

— А чего ещё вы ждали от Вавра? Французы — самые наглые и беспринципные лгуны, это всем известно.

— От Вавра я такого не ждал, — возразил Пабджой. — Если тебя поколотили с его подачи — это, кстати, вполне возможно, — то он бы мне тут же сказал. И добавил бы, что если ты не уймешься, тебя ещё сильней отделают. Ты уверен, что это была его команда?

— Еще как уверен! — сказал я злобно, — Могу предъявить синяки.

— Как-то не вяжется, — усомнился Пабджой, — Не похоже это на Вавра, хоть убей. Вероятно, дело далеко зашло и его министр на него наседает. Но, черт возьми, я никому не позволю так со мной поступать!

— С вами? — мне показалось, будто я ослышался.

— Конечно, со мной, а то с кем же? Он посмел тронуть моего подчиненного! Это личное оскорбление для меня как для начальника департамента, я такого не потерплю, И вот что я намерен предпринять…

Негодование Пабджоя было, конечно, наигранным, но мне ничего не оставалось, как включиться в игру.

— Что вы намерены предпринять?

— Пошлю тебя обратно в Париж! — заявил он торжественно, будто я сам только что не сказал ему, что готов вернуться. — Ты уж извини, Кэри, понимаю, что тебе туда вовсе не хочется, но у меня выбора нет. Если бы я отправил вместо тебя Джока или Стивена Водди, это бы означало, что Вавру удалось повлиять на нас. Такого допустить нельзя.

Я промолчал в ожидании, пока начальник договорит.

— Кстати, в деле появился новый аспект, — произнес он, — Американский. Мне сообщили кое-что из Ленгли…

Всякий раз, когда речь заходит о ЦРУ, Пабджой упоминает, что ему сообщили кое-что из Ленгли, как бы намекая, что он свой человек в штаб-квартире ЦРУ, хотя мудрецы из этой замечательной организации, пребывающей в Ленгли, штат Вирджиния, если им случается передать что-то Пабджою, делают это через своего резидента в Лондоне.

— Они заинтересовались делом Маршана, — объявил Пабджой. — И хотят участвовать в расследовании. Завтра встретимся с Хенком Мантом.

— С этим…

— Могло быть и хуже, — утешил меня Пабджой. — Соединенные Штаты тоже хотят знать, что толкнуло Маршана на самоубийство.

— Поздно спохватились.

— Как-то ты неуважительно отзываешься о госдепартаменте, — заметил Пабджой.

— Придешь завтра в десять. На совещание с нашим американским другом. Будь с ним на равных, Кэри, не унижай его. Министр полагает так: что хорошо для Соединенных Штатов, то хорошо и для Соединенного королевства.

— Такая точка зрения делает ему честь, — сказал я, но шеф моей иронии не понял.

Когда на следующее утро ровно в десять я вошел в кабинет Пабджоя, Хенк Мант уже сидел там в одном из обтянутых дермантином кресел. Его крупное лицо с младенчески голубыми глазами выглядело, как обычно, загорелым, на квадратной нижней челюсти золотилась щетина. Изо рта вечно торчит трубка, табак он курит вонючий. Кудлатая грива так и просит расчески.

Мант с усилием вылез из слишком маленького для него кресла мне навстречу и продемонстрировал свой нескладный пиджак цвета овсяной каши с помятыми донельзя лацканами, мешковатые, сроду неглаженые и к тому же явно тесные брюки. Зато рубашка, хотя рукава её были коротки и не видны по этой причине, носила следы утюга: воротничок заглажен криво — без сомнения, волшебными ручками той леди, которую Хенк неизменно называл своей "прелестной женушкой". Другими словами, он, как всегда, выглядел пугалом.

— Привет, Чарли, — адресовался он ко мне, — Рад тебя видеть.

С Хенком Мантом мне не раз приходилось общаться за последние десять лет. Он руководит небольшим отделом в ЦРУ — настолько небольшим, что его не встретишь ни в перечне отделов, ни в графике работы ЦРУ — эти документы постоянно совершенствуются в соответствии с требованиями дня, на предмет чего в ЦРУ держат двух старых опытных юристов, проверяющих, обновляющих и вносящих поправки. Излишне говорить, что само совершенство этих списков и графиков превращает их в пустые бумажки, и оперативные работники тратят уйму времени, чтобы увильнуть от их предписаний и действовать по собственному усмотрению. Хенку-то вообще ничего не стоит обманывать администрацию: начальство как бы не знает о его существовании, раз его отдел нигде не числится. Так уж сложилось с самого его появления в ЦРУ поручения, которые ему давали, были необходимы, но носили такой характер, что обычные оперативники, народ не особо брезгливый, от них нос воротили. С самого начала он достиг почти невозможного: стал единственным человеком, который вхож и в ФБР, и в ЦРУ. Служить связующим звеном между этими двумя конторами, испытывающими друг к другу патологическую ненависть, — задача потруднее, чем вырваться из лап венгерской тайной полиции. Во времена маккартизма он выполнял самую грязную работу для Федерального бюро расследований и с тех давних времен сохранил неприязнь ко всем этим коммунистам, социалистам, либералам и прочим левым — все они ему на одно лицо. Однако было бы ошибкой относиться к Хенку Манту однозначно: ну мол, ещё один оголтелый антикоммунист. Он не так прост, умеет рядиться в личину утомленного, далекого от житейской суеты академика, а на самом деле чрезвычайно опасен постоянной готовностью разрушить все на свете во имя своей жестокой и непримиримой идеологии. Считая, что все люди во всякое время имеют право на собственный политический выбор, он способен учинить погром, чтобы обрушить на нас свободу, как он её понимает.

А я в то утро сидел напротив него в кабинете своего начальника, пытаясь поудобнее расположить ноющее от побоев бедро, и Пабджой сладко пел, будто мы, мол, счастливы, что наши американские друзья проявляют интерес к нашему делу. И заверял Хенка, что тот немедленно получит от меня самую полную информацию. При этом Пабджой упорно рисовал что-то в своем желтом блокноте, а Хенк ерошил волосы. Рассказывая о том, что, по моему мнению, следовало знать Хенку, я, сам не зная почему, умолчал о Марке Сегюре. Выслушав все внимательно, Хенк тяжко заворочался в кресле и приступил к сложному ритуалу вытряхивания и набивания трубки.

— Хотел бы узнать, Чарли, как ты сам оцениваешь ситуацию.

— Если верить косвенным уликам — и только косвенным, других у нас нет, — Маршан был чьим-то агентом. Допустим, работал на КГБ, или на разведку другой восточноевропейской страны. При этом условии я вижу три версии. Его одолели муки совести, он отказался от дальнейшего сотрудничества, ему пригрозили разоблачением. или от него потребовали такого, чего он, при всей гибкости своей морали, сделать не мог. Наконец, какая-то из западных служб безопасности, возможно даже, просто сотрудник, частное лицо, поймал его за руку и опять же пригрозил вывести на чистую воду. Эдак дружески, по соседcки шантажировал — дело житейское.

— Логично, — одобрил Хенк, — А какая версия более вероятна?

— Первые две уязвимы, — ответил я, — Что-то не верится в приступ совести у человека, который торговал своей страной два десятка лет. Не взбунтовался, когда русские задушили Венгрию, спокойно перенес "пражскую весну", а вторжения в Афганистан, видите ли, не вынес.

— Согласен — это маловероятно.

— Как если бы французы ни с того ни с сего отказались давать деньги из государственного бюджета на игры НАТО.

— Понял, — сказал Хенк, — И вполне согласен.

— Стало быть, остается шантаж, — заключил я.

— А вот этого быть не может, — вмешался Пабджой. — И никто меня не убедит, будто бы искушенный, высшего ранга агент с огромными связями испугался придурка, сказавшего: "эй, а ты ведь, братец, шпион!" Насчет Филби годами разные люди твердили, что он шпион, да кто их слушал? В конце концов, он преспокойно смылся.

— Значит, вариант шантажа не отвергаете? — уточнил Хенк.

— Начисто отвергаю. Как и муки совести. Что-то тут другое — посложнее. Чувствую, но сформулировать пока не могу, фактов маловато, одни рассуждения. Нужны конкретные данные. Поезжай-ка обратно в Париж, Кэри.

— Через пару дней, — сказал я. — Мне тут предстоит кое с кем повидаться. С Отто Фельдом, в частности. Заодно надо как следует прийти в себя и проскользнуть обратно незаметно, чтобы Вавр меня опять не достал.

— А я поболтаюсь тут в Лондоне в ожидании новых сведений, — заявил Хенк, — Рассчитываю на вас, джентельмены. Наши хотят докопаться до сути этого дела, так что держите меня в курсе. В случае надобности поможем, идет?

Мы распрощались дружески, но когда за американцем закрылась дверь, я сказал шефу:

— Ей-Богу, сняли бы вы с меня этот крест, а?

В то же утро я позвонил Отто, и мы позавтракали вместе в итальянском ресторанчике возле Стренда. Мне хотелось разузнать у него насчет квадратиков, которые рисует Пабджой. И ещё — насчет самоубийств. Отто общителен на свой gemutlich[4] венский манер.

— Эндрью Пабджой — классический анальный тип, так сказано у Зигмунта Фрейда, — провозгласил он, — Его статья "Характер и анальный эротизм", написанная в 1908 году, является заметным вкладом в теорию и практику психоанализа. Фрейд учит, что если в человеке с самого раннего детства — с предгенитальной фазы анальные и садистские компоненты сохраняются как предпочтительные, то у такого человека по мере взросления складывается то, что мы называем анальным эротическим характером. Отсылаю тебя к таким специалистам как Сэджер, Карл Абрахам и особенно Эрнст Джонс, который посвятил этому предмету лучшие свои работы. Ты меня понял?

На этой стадии я ещё понимал Отто, но чувствовал, что скоро мне за его мыслью не угнаться.

— Так вот, продолжал он, — Фрейд и Абрахам выделяют три характерные черты анального типа: аккуратность на грани педантизма, скупость на грани скаредности и упрямство, которое часто становится вызывающим. Сэджер утверждает, что человек с таким характером убежден, будто все делает лучше других, это приводит к трениям на службе. Джонс обращает внимание на его чрезмерную любовь к порядку, системе, точности, опрятности und so weiter и так далее. Абрахам подчеркивает его придирчивость к сотрудникам.

— Это он и есть, — сказал я, — Как живой.

— А дальше больше, — сообщил Отто, — Ты только слушай. Джонс развил идеи других авторов и пришел к выводу, что анальный характер одержим желанием знать оборотную сторону вещей. Если его дом стоит по эту сторону холма, то ему вечно кажется, что, живи он с другой стороны, ему было бы лучше. Читает он газету — его одолевает нетерпение поскорей узнать, что написано на обороте. Само собой разумеется, идеальная служба для такого типа — разведка. Потому что мы, разведчики, только тем и заняты день и ночь, что пытаемся узнать подоплеку всего на свете. Так ведь?

— Именно так, — согласился я, — Теперь я понимаю, почему Эндрью Пабджой пошел сюда работать. Теперь объясни, зачем он рисует эти чертовы коробочки.

Круглое лицо Отто так и просияло, очень уж я ему угодил своим вопросом:

— А они в точности соответствуют анальному характеру. Ровные, чистенькие, аккуратные, симметричные. И, заметь, всегда открытые. Подсознательно он мечтает, — символически, конечно, — складывать в них деньги, хотел бы тщательно закрывать крышечки, так надежнее. Но настоящий анальный тип все же оставляет коробочки открытыми, доступными. Он закроет их только в тот момент, когда сам решит, что настала пора. И подсознательно прячет в них знаешь что? Собственные экскременты. Так ему хотелось поступать в младенчестве, но появлялась злая мама и убирала из-под него.

— Твой анализ, Отто, представил младенца Пабджоя довольно противным, заметил я. Отто ответил мне улыбкой:

— Ты спросил — я сказал.

Мы перешли к сыру, и я задал ещё один вопрос:

— Теперь о самоубийствах. Кто они — самоубийцы?

— Пабджой доложил министру версию самоубийства Маршана с моей подачи, — признался Отто, — Это довольно просто. Самоубийство обычно свидетельствует о душевной депрессии. То есть: этот мир для меня недостаточно хорош. Альтернатива: я недостаточно хорош для этого мира. И то и другое — явления нездоровые. Душевная болезнь — понимаешь? Поэтому логика самоубийцы не поддается никаким резонам и аргументам. Докажи человеку, решившему покончить с собой, что он достаточно хорош для этого мира, заставь его жену, детей, мать, делового партнера твердить ему денно и нощно, что он прекрасный малый — и что из этого выйдет? Он-то лучше знает, как обстоит дело, и лезет в петлю! Отчаяние буквально затопляет его, депрессия оборачивается злостью против всех и вся, а смерть — наказанием для них: пусть чувствуют свою вину. Как правило — самоубийцы — больные люди, это видно. Грустные, отрешенные, беспокойные…

— У Маршана этих признаков не было? Ты уверен?

— Уверен. Это моя работа — знать такие вещи. Маршан — самоубийца единственного известного нам противоположного типа. Здоровый человек, доведенный до отчаяния внешними обстоятельствами. Эти обстоятельства спровоцировали внутренний конфликт, которого он не вынес. Возможно, он был храбрым человеком, но не видел достойного выхода из положения, в которое попал. Как, к примеру, шпион, который предпочитает умереть и унести в могилу свой секрет, потому что знает, что иначе его вынудят сознаться. Или отец семейства, смерть которого избавит его близких от бесчестья.

— А в случае с Маршаном…

— А в случае с Маршаном… — круглое, розовое лицо Отто приблизилось к моему, насколько позволяли размеры стола, пухлый палец постучал о белую скатерть, — Скорее всего, он был чьим-то агентом и зашел в тупик. Голову готов прозакладывать.

Возразить мне было нечего.

ГЛАВА 7

Три дня спустя я забрал в отделе паспорт и прочие бумаги на имя Джорджа Пэррота — сотрудника агентства "Рейтер" и взял билет на самолет в Лилль: там проще пройти пограничный контроль, чем в забитом иммигрантами парижском аэропорту Шарль де Голль. Из Лилля в Париж я отправился поездом. К вечеру прибыл на Северный вокзал и снял номер в отеле под названием "Отель Рояль-дю-Нор", благо он рядом. Улегся в постель и проспал до самого утра. А в десять уже сидел с Артуром в соседнем бистро. Ариана Сегюр нашлась, — обрадовал меня Артур. Он вытащил из кармана листок и прочел вслух:

— "Родилась восьмого августа двадцать третьего года. Вышла за Марка Сегюра в марте сорок шестого. С 1953 года замужем вторично, за Даниэлем Бонтаном, художником. Ныне проживает в Шмен де-ля-Фосс, в пяти километрах от Шартра. Номера дома нет. Видимо, это сельский дом. И сама Ариана, и её муж состояли в коммунистической партии, но вышли из неё в пятьдесят шестом. Детей нет. Он выставляет свои картины в местной галерее, но были выставки в Париже, Цюрихе и Милане". Она сотрудничает в местной газетенке.

Прочтя, он отдал мне аккуратно исписанный листок и продолжал:

— Я поговорил с твоим господином Баумом. Он, по-моему, обиделся. Но все же назначил тебе встречу сегодня в час в известном тебе месте.

— С Артуняном что-нибудь прояснилось?

— Полиция утверждает, что ничего не знает. Газеты врут, как обычно. Общее мнение: темное дело с этим Артуняном. Похороны на русском православном кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа завтра в десять.

— Как со списком связей Маршана?

— Вот, держи, — Артур протянул мне лист бумаги, — Шестнадцать имен с краткими комментариями, телефонные номера.

— Спасибо, друг, — сказал я, — И последняя просьба: свяжись с Изабел, попроси её прийти ко мне в отель к шести.

— Сделаю, — пообещал Артур, — Когда ты, наконец, расскажешь, чем занят?

— А никогда, — сказал я, — Тебе этого знать не надо.

Я не был знаком с Маршаном, — сказал Баум, — Но убежден, что человек он был незаурядный.

Мы сидели за обедом и ели нечто безвкусное, предназначенное для кормежки иностранных туристов.

— У вас есть версия о причинах самоубийства? Вы допускаете возможность шантажа? — спросил я.

— Не думаю, чтобы его шантажировали, потому что не допускаю мысли, что Маршан был чьим-то агентом. Человек столь высокого ранга, постоянно на виду, постоянно подвергавшийся нападкам недоброжелателей, которые не упустили бы ни малейшего его промаха — у всех политиков есть враги, — разве мог бы такой тридцать лет быть агентом иностранной разведки и не провалиться?

— Вы назвали срок — тридцать лет. Почему именно тридцать?

Баум тонко улыбнулся:

— Простая дедукция. Этого человека могли без нашего ведома завербовать только во время войны, в сумятице, в оккупации. В любое другое время мы бы вычислили его связь с коммунистами, заметили бы любой подозрительный контакт.

— Выходит, я зря трачу время?

— Выходит, так. — Бледное лицо моего собеседника не изменило выражения.

— Можете показать мне досье Маршана из вашего архива?

— Вы понимаете, о чем просите? Чего ради я пошел бы на такой риск?

— Артунян сказал, что вы могли бы помочь, а я нуждаюсь в помощи. Ведь вы имеете доступ к такого рода документам?

— Ничего подобного, — возразил он — Досье на министерских начальников хранятся у шефа.

— Значит, вы не сможете достать досье Маршана? — мне казалось, будто он просто не хочет сделать то, о чем я прошу, но я старался его понять. Этот человек просто боится.

— Я же не сказал, что не смогу. Нужен убедительный повод, чтобы запросить досье из архива. Не так все просто.

— Но вы готовы на это? — я уже терял терпение: вот бюрократ чертов. Он, конечно, спас мне жизнь, но любить его я не обязан.

— Попробую, — протянул Баум, — Только я почти уверен, что ничего заслуживающего внимания в этой папке нет. Лучше вам самому поискать поговорить с коллегами Маршана, с друзьями, с теми, кто знал его во время войны, если их найдете.

— Это я и собираюсь сделать, — сказал я, — Съезжу туда, где действовал руководимый им отряд Сопротивления.

— Как вы туда доберетесь?

— Возьму напрокат машину.

— Не советую, — сказал Баум, — Как только вы это сделаете — вы на крючке. Через несколько дней вас вычислят непременно. Свяжутся с местной полицией, прикажут следить за всеми машинами с парижскими номерами. Рано или поздно вас найдут.

— Что же предлагаете?

— Добуду вам в Париже машину со съемными номерами. У нас есть договор с одной фирмой, которая дает машины напрокат, через неё вас никто искать не станет. И сотрудники там никому никаких сведений не дадут. Автошкола Марсо, адрес — улица Бассано, четыре. Сегодня же поговорю с ними, скажу, что позвонит господин Пэнмур.

— Не Пэнмур. Джордж Пэррот, журналист.

Я расплатился по счету и ушел из ресторана раньше, чем он.

— Дорогой, я охотно поехала бы с тобой, — Изабел раскинулась на кровати, туфли её валялись на полу, а она, задрав ноги, двигала пальцами по какой-то хитроумной системе, которой, как она объяснила, обучают в классе йоги на Фулхем-род. Она внимательно наблюдала, как её пальцы двигаются вверх-вниз, и я тоже не отрывал от них глаз.

— Невозможно, — ответил я, — Ты же знаешь правила нашего отдела и своего министерства.

— Это я помечтала, — произнесла она, — А куда ты едешь?

— Сначала к Ариане Сегюр. Потом в Авейрон. Там Маршан находился во время войны — о его замечательной деятельности написано во всех архивных бумагах.

— Кто-то все же должен знать, где ты будешь.

— ДСТ только об этом и мечтает. Боюсь, они прослушивают теперь и домашний твой телефон, не только служебный.

Изабел скроила гримаску и аккуратно составила вместе узкие ступни.

— Буду ждать твоего звонка в холле гостиницы "Бристоль" каждый день с часу до двух. Вызывай мисс Браун.

— Отлично придумано, — сказал я, — А чего все же ты добиваешься, когда шевелишь вот эдак пальцами?

— Эти упражнения позволяют с комфортом сосуществовать двадцати шести костям и девятнадцати мышцам, которые имеются в стопе, — с достоинством объяснила Изабел. Тут же вскочила, сунула ноги в туфли, чмокнула меня в щеку и исчезла, оставив легкий аромат дорогих духов.

Я занялся списком Артура, в нем было шестнадцать имен. Четверо обозначены как заведующие канцелярией, четверо — личные секретари, двое депутатов, два заместителя мэра в городишке Родез департамента Авейрон, три заместителя министра, в разное время служившие в подчинении Маршана. Не так плохо. Я уселся на кровати поудобнее и принялся звонить всем подряд.

— С вами говорят из парижского отделения агентства "Рейтер". — Так я представлялся. — Мы готовим материал о покойном Андре Маршане. Вы когда-то с ним работали — не могли бы вы ответить на несколько вопросов? Это нужно для статьи. Результаты, которые я получил через час, оказались неутешительными. Восемь отказов — господа не желают иметь дело с прессой. Три номера вообще не ответили. Еще пятерых не оказалось на месте: уехали, ушли, когда будут — неизвестно. Восемь решительных отказов навели меня на мысль, что кто-то предостерег бывших сослуживцев Маршана, может, даже пригрозил.

В списке осталось всего восемь имен. Следующим утром, возобновив свои попытки, я схлопотал ещё два отказа. Третий звонок — господину Алену де Монтан, который заведовал канцелярией Маршана сначала в министерстве колоний, а затем в министерстве внутренних дел, прервал цепочку неудач. Накануне его не было дома, а утром он сам подошел к телефону и выслушал мою речь, которая самому мне уже казалась затасканной.

— Агентство "Рейтер", вы сказали? — спросил господин де Монтан. — А кто назвал вам мое имя, господин Пэррот? Целых пятнадцать лет прошло с тех пор, как я работал с Маршаном.

— У нас неплохие картотеки, господин де Монтан.

— Ну хорошо, — произнес он после небольшой паузы, — Если вы обещаете не вести записей и не вносить никаких добавлений от себя, то можете сегодня навестить меня. Скажем, в два?

— Спасибо, — обрадовался я, — Это просто замечательно.

— Бульвар Мальзерб, 78, — и он положил трубку.

В списке осталось ещё три имени. Два звонка оказались напрасными, никто не ответил, зато третий — и последний — принес неожиданную удачу. Некая мадемуазель Анни Дюпюи, личный секретарь Андре Маршана с 1953 по 1962 год. Выходит, она переходила вместе с ним из одного министерства в другое. И, стало быть, ладила с ним.

Голос у неё оказался хрипловатый. Пока я излагал свою просьбу, она подгоняла меня нетерпеливым "да, да".

— Могли бы вы уделить мне полчаса, мадемуазель? — закончил я.

— A quoi bon — зачем?

Этот простой вопрос обескуражил меня.

— В интересах истины, — нашелся я, — Если честно — я ищу кого — то, чье мнение о господине Маршане уравновесило бы неприязненные высказывания тех, с кем я беседовал до сих пор.

Она не проявила на сей раз нетерпения, дослушала до конца. Может, я угадал, сказал именно то, что нужно, пробудил в ней какие-то чувства, которые пробьются сквозь её глухую самозащиту?

— Ладно. Куда мне прийти?

Я предложил встретиться на верхнем этаже ресторана "Колизей" в половине четвертого.

— Я буду в красном пальто, и зонтик у меня тоже красный, — сказала она.

— А у меня на физиономии здоровенный синяк, — признался я.

Это был шаг вперед, но на уютный чай для двоих рассчитывать явно не приходилось.

Таксист долго плутал в поисках городка Сен-Женевьев-де-Буа, где находится русское православное кладбище, так что попал я туда только в половине одиннадцатого. Порывистый ветер гнал по низкому небу грязные, коричнево-серые тучи. Я договорился с водителем, чтобы он меня подождал сколько именно, я не мог сказать. Пока обстоятельства не убедят меня, что вся эта долгая поездка ни на черта не нужна была с самого начала.

Привратник спросил меня, куда я направляюсь. "Les obseques Artunian, oui! Dans l eglise. Vous etes en retard" — Все уже в церкви. Вы опоздали, месье. — У него был странный, должно быть, русский акцент, раскатистое "р" как бы подчеркивало его неудовольствие по поводу моего опоздания.

Я вошел в церковь — маленькую, в византийском стиле, разукрашенную изнутри — золото, мозаика. Видно, богатые эмигранты из России не оставляют своим вниманием этот скромный с виду храм. Тяжелый запах ладана, сквозь разноцветные стекла с трудом пробивается тусклый дневной свет, единственный светильник над алтарем добавляет к серому желтые блики. В храме собралось десятка два провожающих, у каждого — свеча в руках. От свечей почти не становится светлее, зато они придают зрелищу театральность. Актер на главную роль — священник в богато расшитом одеянии, склонивший красивую голову и неподвижно застывший перед алтарем. Голоса молящихся сливаются в торжественном песнопении, руководит хором маленький человек в черном, у него звучный голос, левой рукой он отбивает такт и все время ходит туда-сюда: то зажжет погасшую свечку перед иконой, то поправит молитвенник — и при этом не перестает петь и править хором, который трепетно следит за каждым его движением. Видимо, здесь это привычный ритуал, — для всех, кроме меня.

Я тоже держал зажженную свечу — мне её дали на входе, и вздрогнул, когда на пальцы мне потек раскаленный воск. На мой неискушенный слух пение казалось однообразным. Минут через двадцать хор, наконец, умолк, люди вокруг гроба задвигались — это предвещало конец церемонии. Я избавился от своей свечи, выскользнул наружу и примостился у входа так, чтобы видеть скорбящих, когда они потянутся за гробом.

Траурная процессия оказалась совсем небольшой. Мадам Артунян, вся в черном, её поддерживают под руки молодой человек и девушка. Человек десять других родственников держатся группой. Еще столько же провожающих — по одному или парами. Я узнал старика из boulangerie с улицы Лафайет — он шел один, держась как бы в тени, торжественная черная фигура — должно быть, завсегдатай на похоронах. В двух провожающих я без труда опознал полицейских инспекторов. Отдельно от всех шествовал коротышка а темном плаще — кто бы это мог быть? Во всяком случае, его облику явно не доставало почтительной скорби. Он не смотрел ни под ноги, ни вперед, а то и дело осторожно озирался — привык, видно, наблюдать за тем, что происходит вокруг. Едва упали первые капли дождя, он водрузил на голову мягкую серую шляпу, которую до того нес в руке. Остальные не привлекли моего внимания за исключением того, кто шагал позади всех. Альбер Шаван, собственной персоной. Пришел отдать старику последний долг, и его грубое, покрасневшее на резком ветру лицо хранит печать неподдельной скорби. Проходя мимо, он глянул в мою сторону, но ни единым жестом не показал, что мы знакомы. Альфреда Баума среди собравшихся не было.

Неподалеку от церкви за процессией внимательно наблюдали двое молодых людей. Когда маленькая группа, предводительствуемая несущими гроб, свернула с аллеи к подготовленной могиле, они как по команде развернулись и тронулись в сторону кладбищенских ворот. Я поспешил следом и успел заметить, как со стоянки выезжает, разворачиваясь, черный "Рено". Пассажиры как будто бы не обратили на меня внимания.

Однако, когда я отыскал свое такси и мы направились обратно, в Париж, этот же черный "Рено" на ближайшем перекрестке выскользнул из-за стоявшего возле тротуара грузовика и пристроился нам в хвост. Пришлось затратить не меньше часа, дважды пересаживаясь из одного такси в другое и петляя в переходах метро. Но даже когда удалось избавиться от соглядатаев, положение мое не улучшилось. ДСТ и Бог весть кто ещё знает теперь, что я вернулся во Францию. Не стоило ездить на похороны — ничего это не дало. А теперь, даже если сыщики и правда меня потеряли, то ненадолго. Затеряться в большом городе труднее, чем принято думать

ГЛАВА 8

Ровно в два я был на бульваре Мальзерб. Меня встретил высокий седовласый господин с изысканными манерами — прямо посол в отставке.

— К вашим услугам, месье Пэррот, — приветствовал он меня. — Напомню: к тому, что будет мною сказано, прошу ничего не добавлять от себя.

Он указал мне на стул в маленьком кабинете и сам уселся за изящный, украшенный золоченой бронзой письменный стол: спина прямая, руки покоятся на столе, взгляд устремлен в лицо собеседнику. Впечатляющая фигура.

— Вы ведь работали с Андре Маршаном в течение четырех лет, в министерстве колоний и позже, когда он стал министром внутренних дел…

— Верно. Но знал его много раньше, примерно с сорок пятого года когда оба мы оказались в политических кругах.

— Он, видимо, был незаурядным человеком.

— Конечно. Блестящий ум, невероятная работоспособность.

— Работать с такими людьми обычно нелегко.

— С ним было трудно.

Я помедлил с дальнейшими расспросами в надежде, что де Монтан сам расскажет что-нибудь, но он хранил молчание.

— В каком смысле трудно?

— Он был очень требователен. Ждал безоговорочной преданности, ему принадлежало все ваше время, все ваши силы. Не прощал ошибок, считал, что его помощники обязаны схватывать все с полуслова. А сам часто не утруждал себя объяснениями, никогда не пытался растолковать задачу.

— И все же вы питали к нему все эти годы сердечную привязанность…

— Наши отношения всегда были корректными, — ответил он холодно, не отводя глаз от моего лица. Похоже, он ненавидел Маршана.

— Господин Маршан отдал многие годы служению Франции, — рискнул я, Его трагический уход — большой удар для всех, кто с ним работал.

Господин де Монтан тщательно обдумал ответ:

— Вероятно, найдутся такие, кому будет его не хватать. Кроме того, эта смерть создала немало проблем для правительства.

— Что вы думаете о его политической карьере?

Тонкая улыбка тронула уголки губ, плечи чуть приподнялись как бы в легком недоумении:

— В ней немало загадок. Каждому известно, что, дважды получив возможность стать премьер-министром Франции, оба раза он её упустил. Становился вдруг несообразительным — на мой взгляд, вполне сознательно.

— Но зачем?

— Чего не знаю, того не знаю. Признаться, я сам не раз искал ответа на этот вопрос. Но ни один ответ не кажется достаточно убедительным.

Я зашел с другой стороны:

— А вам лично Маршан нравился?

После недолгого колебания он ответил:

— Нет. Я всегда не любил людей себе на уме. Их можно уважать, сотрудничать с ними. Но любить человека, душа которого отгорожена от тебя колючей проволокой или, скорее, каменной стеной… Сквозь колючую проволоку хоть что-то видно. Нет уж, увольте.

— Расскажите о его привычках.

— Работал, как машина. На службе проводил семь дней в неделю часов по двенадцать, а то и все четырнадцать, и от персонала требовал того же. Много времени тратил на выслушивание докладов и отчетов. Записывал мало, а то и вовсе ничего, но помнил все. Мог даже в момент острого политического кризиса бросить все и уехать на уик-энд в свой избирательный округ — в Авейрон. Занимался там местными проблемами с той же одержимостью, с какой здесь, в Париже, решал куда более серьезные вопросы.

— Вы находите это странным — что член правительства так предан своим избирателям и заботится об их интересах?

— В нашей стране многие заметные деятели состоят в мэриях небольших городов, однако непосредственную работу за них выполняют местные депутаты. Андре Маршан был исключением — в напряженный политический момент мало кто из политиков решится покинуть Париж. Он же этого не боялся. И, заметьте, ему вовсе не надо было завоевывать голоса в своем округе, народ там и так стоял за него горой.

— Вы находите этому какое-то объяснение?

— Никакого! Разве что стремление к совершенству.

— Вам случалось ездить с ним в Авейрон?

— Весьма часто.

— Что он там делал такого, о чем стоило бы написать?

— Целиком погружался в дела мэрии Родеза, возводил на необыкновенную высоту все эти мелкие проблемы.

— И вы все время проводили с ним?

— На встречи с сельскими избирателями он ездил один, сам садился за руль. Обожал быструю езду.

— Без охраны?

— Охранники раздражали его, как и все остальные сотрудники.

— Что все-таки побудило его к самоубийству?

Снова на тонких губах мелькнула ироническая улыбка, чуть поднялась бровь.

— Может, эмоциональный кризис?

Это был не ответ на мой вопрос, а предложение. Я попробовал проявить настойчивость:

— Но все же есть у вас какое-то мнение, господин де Монтан?

— Не считаю нужным делиться своим мнением даже с представителем столь уважаемого агентства, как "Рейтер".

— Это невеликодушно, — упрекнул я его.

— Возможно. Но не хотелось бы делать достоянием публики то, чего не могу подтвердить фактами. Если Андре Маршан покончил с собой, стало быть, были серьезные причины. Он никогда не делал ничего без достаточных к тому оснований, действовать вслепую или сгоряча было ему несвойственно.

— Охотно верю, — согласился я. — Но какие это причины?

Вместо ответа мой собеседник поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.

— Я вдвойне благодарен вам за эту беседу, господин де Монтан, — сказал я, тоже вставая. — Вас наверняка предостерегали от подобных встреч с журналистами.

— Я сам распоряжаюсь собой, — ответил хозяин, не отрицая моей догадки и не подтверждая её. Мы направились к выходу, но он внезапно остановился.

— Когда Андре Маршан был жив, я не мог понять, что им движет, произнес он, — Когда умер — тоже. Я достаточно стар, чтобы разбираться в людях и осмысливать их поведение. Так вот — Маршан, как политик, не руководствовался ни одним из обычных мотивов: ни амбициями, ни жадностью, ни альтруизмом, ни патриотизмом. Даже особого стремления к власти у него не было. Другое что-то им управляло, — он помолчал, слегка покачивая головой. И вежливо проводил меня до самой двери.

По дороге от дома Монтана к Елисейским полям, где предстояла следующая встреча, я купил маленький атлас и, раскрыв его на карте округа Авейрон, погрузился в её изучение.

…Она, должно быть, только что пришла в "Колизей" — чуть раньше назначенного срока. И сидела в своем красном пальто за угловым столиком, лицом к двери. Очень прямая, тонкое лицо, впалые щеки, черные волосы подобраны в узел. Все соответствовало хрипловатому голосу в телефонной трубке. Пока я шел к ней, она пристально смотрела на меня и ни тени одобрения не прочел я в её взгляде. Женщина за пятьдесят, для которой общение с людьми — проблема.

— Я Джордж Пэррот. Спасибо, что пришли. Простите, что заставил вас ждать. Недолго, надеюсь?

— Ничего страшного, — её рукопожатие было вялым, глаза на миг встретились с моими, и тут же взгляд ускользнул. Она успела заказать рюмку анисовой водки и уже выпила. Я сел за столик, попросил принести чаю для себя и ещё одну рюмку для дамы и послал ей неотразимую, как я надеялся, улыбку. Анни Дюпюи не улыбнулась в ответ. Вытряхнула из пачки сигарету жестом заядлого курильщика, для которого норма — три пачки в день и закурила. Нервная кошка, видавшая на своем веку много зла от людей.

— Уверен, что вас предостерегали от встречи со мной, — я взял быка за рога.

— А вы как думали?

— Почему власти не хотят обсуждать самоубийство Маршана?

В душе сидевшей напротив женщины бушевали страсти — я сразу это почувствовал. Она была накалена до предела, слова вырывались у неё с трудом, будто под давлением в дюжину атмосфер, в голосе клокотали боль и ярость.

— Им правда не нужна, они её боятся, — слово "они" она будто выплюнула. Чистая истерика — неужели эта женщина живет в таком напряжении постоянно?

— Какая правда?

— Такая правда, что министр был после войны самой яркой политической фигурой. Ему следовало стать премьер-министром или даже президентом республики. Но им не нужен был честный человек, не запятнанный коррупцией, который никогда не стал бы заигрывать с левыми.

Она придавила в пепельнице едва начатую сигарету и тут же закурила следующую.

— "Они" — это кто?

— Вся эта банда. Голлисты, конечно. И коммунисты тоже. Министр часто мне повторял: "Морис Торез и мафия объявили мне войну, они меня когда-нибудь прикончат". И прикончили — сами видите.

— Но он совершил самоубийство, мадемуазель, разве это не так?

— А! Самоубийство самоубийству рознь. Допустим даже, что он это сделал — так спросите себя, почему столь блестящий, столь удачливый человек пошел на такое? Вы задавали себе этот вопрос?

Она допила вторую рюмку. Я выбрал из скупой закуски, которую поставил передо мной официант, маслину и предложил ей закусить, но она отказалась.

— Может, сердечные неурядицы? — сделал я ход конем.

— Ну уж нет! — почти выкрикнула она.

— Откуда такая уверенность?

— Знаю — и все!

Я спросил, когда она в последний раз видела министра, но вопрос как бы не был услышан. Однако я не сдался:

— Вы встречались с ним после 1962 года, когда перестали работать у него?

— Конечно, — сказала она, в голосе мне почудилось легкое колебание.

— Позвольте вас спросить — почему после девяти лет работы с ним вы уволились?

— У нас были… другие отношения.

— Тем более вы могли бы знать причину, побудившую его свести счеты с жизнью.

— Никто не знает её лучше меня. Ни один человек!

Я старался разговаривать с ней как можно мягче, хотя понимал, что это дикое существо вряд ли можно подкупить лаской или подачками. Она находилась в состоянии ожесточенной войны со всем миром и готова была расцарапать каждого, не разбирая, друг это или враг — лишь бы оказался в пределах досягаемости её когтистых лап.

— Так скажите, мадемуазель, почему умер Андре Маршан?

Еще одна сигарета судорожно потушена, ещё одна закурена. Руки её тряслись, она никак не могла поднести спичку к концу сигареты.

— Возьмите мне, пожалуйста, ещё рюмку, — не попросила, а скорее потребовала она. Заказав выпивку, я помолчал, не решаясь повторить свой вопрос.

— Откуда мне знать — может, вы собираетесь написать о нем очередной пасквиль, облить его грязью?

— Поверьте, это не так, — сказал я. — Меня самого страшно удивила та недоброжелательность, которую высказали по отношению к министру все, с кем мне довелось говорить. Хотелось бы услышать непредвзятое мнение. Я собираюсь рассказать людям правду.

Но и после этих слов Анни Дюпюи продолжала смотреть на меня с подозрением. Вероятно, она больше не верила никому. Скинув пальто с плеч, она повесила его на спинку стула. Ее можно ещё было счесть привлекательной, хотя наверняка она изменилась с тех пор, как министр обратил внимание на эту женщину с огромными голубыми глазами и колючим, непримиримым нравом.

Еще и сейчас его можно было понять.

— Они его довели, — в голосе её прозвучала даже радость какая-то, будто она тысячи раз пыталась про себя решить эту загадку и пришла, наконец, к окончательному выводу.

— Кто довел?

— Коммунисты. Их дружки. У них же всюду дружки, даже в министерстве иностранных дел. Да-да, — кивнула она убежденно, — Министр сам мне говорил.

— А зачем им это было надо?

— Потому что им претит честность и порядочность. Потому что он был для них первейшим врагом.

— Но как им это удалось? Что такого они могли сделать, чтобы заставить его… — я оборвал фразу, опасаясь какой-нибудь вспышки. Она единым глотком осушила рюмку:

— Они распускали о нем всякие слухи. Мерзкие, грязные. — Слезы выступили у неё на глазах, покатились по щекам. Она будто и не заметила этого, замолчала, ушла в себя. Напрасно я ждал продолжения.

— Что они о нем говорили?

— Будто он был коллаборационистом и тайным агентом гестапо. — Эти слова дались ей с немалым трудом.

— Я слышал об этом и ни на минуту не поверил, — сказал я. — Не могу понять, откуда пошла такая молва?

— Да от коммунистов же!

— Но когда газета "Либерасьон" затеяла кампанию против Маршана, "Юманите" её не поддержала. А что им стоило, если они имели против него зуб?

Но таким пустяком, как факт, её нельзя было сбить с придуманной ею версии:

— Они не дураки, эти коммунисты, они предоставили гробокопателям из "Либерасьон" проделать всю грязную работу, а сами вышли чистенькими.

— Слышали вы о Марке Сегюре?

— Еще бы! Кому-то он здорово насолил. Все знали, что его убили. Туда ему и дорога, каналье, избавились, слава Богу.

Не терпящим возражения тоном она потребовала ещё рюмку, и я заказал. Постепенно, с неимоверным трудом, по капле я вытянул из этой издерганной алкоголички все, что она знала или полагала, что знает об Андре Маршане ослепительном герое, который ворвался в жизнь обыкновенной хорошенькой девочки, осветил её на миг своими лучами и оставил во тьме и в руинах.

Она повстречала его впервые, когда работала в министерстве транспорта и это было в пятьдесят третьем, он заметил её, назначил своим личным секретарем. Вот тогда и настал час её славы, её преданного служения хозяину: она угадывала его желания, защищала от ненужных людей, постепенно стала его доверенным лицом, опорой, и в конце концов любовницей. Ему, несомненно, их связь принесла кое-какой комфорт, для неё же была равноценна самой жизни. Теперь уже не узнать, когда Маршан начал уставать от нее. Вероятно, когда она стала слишком требовательной. Неуравновешенность и истеричность, должно быть, проявлялись и в те времена, когда они были вместе, но нетрудно представить, как подобная женщина восприняла первые признаки охлаждения. Наверняка устраивала бурные сцены в кафе или в квартире, где происходили их тайные встречи. Случилось в конце концов неизбежное — Маршан от неё избавился. Безжалостно — это уж точно. Но не так уж грубо, раз она не утратила своей преданности, веры в него, обожания. Их встречи после того, как её в 1968 году уволили — явный вымысел — они наверняка не виделись с тех пор. Возможно, впрочем, что и всю историю она выдумала. Этого я тоже не исключал.

Рассказывая, она пила. Алкоголь замедлял её речь, но без него она и вовсе не стала бы говорить.

— Эти сплетни, которые о нем ходили, — рассказывала она, — Нет, ей не известно, что служило поводом, но распространяли их коммунисты, это точно. Нет, конкретно министра ни в чем не обвиняли — говорили что-то о его дружеских отношениях во время войны с одним человеком, который потом оказался предателем. Кто был этот человек и где это все происходило, она не знает. Но она этому не верит, потому что министр сам поклялся ей, что ничего такого не было. Нет, ей он не лгал — такого просто быть не могло. Последнее было сказано с гневом, и я осторожно ретировался с минного поля, на которое чуть было не ступил. Больше всего её воспоминания касались его работы. Бесконечной работы. И были краткие мгновения радости, разделенного счастья — когда она утешала его, успокаивала, снимала напряжение. Да, в Авейрон он иногда брал её с собой, это были их лучшие дни. Ночью они могли спать вместе в отеле, у него в номере или у нее, там тебе не Париж, никакого риска. Потому что на горизонте вечно маячила его жена. Она умерла три года назад, — сказала Анни Дюпюи. — Но и раньше жена ничего не значила.

— Для него существовала только одна женщина — всего одна! — первый и единственный раз я увидел, как улыбка тронула её губы, сузила глаза красивая, нежная улыбка. И тонкая рука оттянула шифоновый шарфик, повязанный на шее — это был трогательный и будто призывный жест.

Во время этих поездок ей приходилось много работать, поэтому она не могла повсюду сопровождать его. В мэрии Родеза у неё был кабинет там она разбирала почту, договаривалась о встречах, сортировала посетителей — пока он разъезжал по всей округе, произносил речи на митингах. А где он бывал? Да повсюду, это большой округ. И повсюду его обожали, просто боготворили. Неужели он заезжал и в такие крохотные поселки как, скажем, Вильфранш или Мило? — я припомнил карту. Ну, конечно, заезжал, он любил деревни, старые церкви. Великолепно разбирался в архитектуре. А куда он ездил чаще всего?

Наша беседа становилась чересчур похожей на допрос, моя собеседница ничего не замечала: воспоминания о счастливом прошлом окутали её как туман, она смягчилась, спрятала когти.

— Да повсюду, — сказал она задумчиво, — в Корд, в Северак, в Конш чаще всего в Конш, пожалуй.

— А почему?

— Там такое красивое аббатство, он часто ездил туда посмотреть, как движутся реставрационные работы.

— Вы тоже ездили с ним?

— Нет, мне приходилось работать

Ее эмоции достигали меня как волны, стаккато, я чувствовал себя исповедником — однако информации во всем этом было немного, лишь воспевание покойного и горький плач по невозвратимому прошлому, которое отнюдь не было столь уж прекрасным, как ей теперь представлялось.

— Мадемуазель, вы так добры, вы очень мне помогли. Могу я вам позвонить в случае надобности?

— Да.

Я оплатил всю её выпивку и проводил до метро. Глядя ей вслед, я подумал, что знаю теперь Андре Маршана немного больше, чем до этого свидания, а нравится он мне значительно меньше.

ГЛАВА 9

Городок Вер-ле-Шартр и дорогу в Фоссе я отыскал не без труда. Дорога эта оказалась, можно сказать, проселочной, с одной её стороны тянулись возделанные поля, а с другой густой лес — сплошь каштаны и березы. В просветах между деревьями мелькали скромные домики под красными черепичными крышами. Таким оказался и тот, который я искал, он стоял метрах в двадцати от дороги. Ближайшие соседи жили в сотне метров, отгороженные зарослями кустов.

Я прибыл на место к восьми вечера. Из предосторожности выехал из Парижа через Шарантон и обогнул город с запада по улочкам окраин Иври и Вильжуиф. Возле Орли выехал на большую магистраль. Я был уверен, что никто меня не преследует, зато посылал проклятья тем, кто подсунул мне эту машину. До чего недобросовестные люди: пепельница полна окурков, отопление не работает, а застежка ремня безопасности, предназначенного для водителя, неисправна — на черта он, такой ремень?

Я свернул к югу, на шоссе, ведущее в Орлеан, и по пути прикинул, как обстоят дела.

Первое. Баум практически ничем пока не помог в розысках, если не считать той записки, которую он оставил мне в гостинице: он ещё не ознакомился с интересующими меня документами, но попытается.

Второе. Что сказать Ариане Сегюр-Бонтан? Она, возможно, и рада будет снять покров тайны с той давней трагедии. Однако, как жена Бонтана, может сделать противоположный выбор: оставить все, как есть, не ворошить прошлое. Бывшая коммунистка, если действительно она вышла из партии, возможно, захочет помочь расследованию, лишний раз уличить КГБ. Но есть и такие бывшие коммунисты, что сохраняют лояльность по отношению к партии и вспоминают свое пребывание в ней как лучшие годы своей жизни. Что, если она из таких?

Третье. Кто все же убил Артуняна — КГБ, французская контрразведка, или ещё какая-то секретная служба? И когда они меня поймают на мушку, смогу ли я хоть узнать врага, если вообще его увижу? А если я пришью его первым как тогда выкрутиться, ведь скандал неизбежен. Одно дело пристрелить человека где-нибудь в Магребе или на сирийской границе, и совсем другое во Франции. Да вообще — сколько времени удастся продержаться, пока мои дружки из ДСТ не наложат на меня лапы?

— Итак, мадам, наше агентство полагает, что эта давняя история сейчас весьма актуальна, что у неё есть политическая подоплека. Вряд ли Андре Маршан совершил самоубийство в состоянии депрессии. Скорее, его к этому принудили. Как я уже сказал, из всех тех, кто имел касательство к Маршану, только ваш покойный муж мог бы согласиться со мной, он ведь знал что-то такое о Маршане…

Пока я излагал свою легенду — мол, журналист, работаю над материалом, представляющим международный интерес и всякое такое — Ариана Сегюр пристально изучала меня. Я не Бог весть какой актер, но тут старался вовсю.

Хозяйка пригласила меня поужинать — отлично приготовленная телятина, на десерт шоколадный крем, — и теперь мы сидели втроем в довольно обшарпанной, но по-своему уютной гостиной. Сам господин Бонтан оказался на редкость молчаливым: бессловесный, бородатый гигант. Разговаривать он, видимо, всегда предоставлял жене.

— Вы же прочли эти вырезки, — сказала она, — и знаете, что полицейское расследование ни к чему не привело. Вас, должно быть, это не слишком удивило. Что мне вам рассказать? Вы и так все уже знаете.

— Это правда, что Марк Сегюр не оставил никаких записей?

— Если и оставил, их украли, пока я лежала в больнице.

— Он вам не сказал, куда направлялся в тот день?

Она чуть помедлила с ответом:

— Н-нет. Сказал только, что, наконец, прищучил Маршана. Знаете, как талмуд учит: "У твоего друга есть друг, а у того тоже есть друг…" Мы старались соблюдать правила конспирации.

— Ваш покойный муж состоял в коммунистической партии?

— Нет. У него было тому философское объяснение. Хотя он и считал себя убежденным революционером, ему не хотелось связывать себя с реальной политикой — а все партии именно тем и заняты. Его больше интересовали моральные аспекты революции — добро и зло, справедливость и несправедливость, правда и ложь. И он не склонен был толковать эти понятия однозначно.

— А вы?

— А я — да.

Она добавила кофе в мою чашку — кофе был отличный.

— Ночуйте здесь, — предложил Бонтан, — У нас есть свободная комната.

— Большое спасибо, — обрадовался я, — Мне бы не хотелось ехать ночью.

Я объяснил им обоим, что намерен поискать какую-нибудь информацию о Маршане в окрестностях Авейрона, там, где он действовал во время войны. Потом повернулся к Ариане:

— Чего я не могу понять: почему в свое время левые — я имею в виду коммунистов — сами не занялись расследованием смерти Сегюра? Для них-то это был подарок судьбы, лакомый кусок. Темные силы реакции подсылают наемных убийц, чтобы заставить замолчать благородного журналиста, который может доказать, что один из ведущих министров в правительстве во время войны предал участников Сопротивления. Заодно и о насквозь коррумпированной полиции представлялся случай сказать… В пятидесятые годы это бы прозвучало. Коммунисты должны были ухватиться за эту смерть — однако, судя по газетным вырезкам, она была забыта всеми очень скоро.

Карие глаза Арианы уставились на меня, она молчала долго, зябко кутаясь в черную большую шаль. И вздохнула наконец так тяжело, будто на плечи ей легла усталость, накопившаяся за все прошедшие годы.

— Партия приняла решение не заниматься этим. В тот момент смерть Сегюра не была делом первостепенной важности. Мне дали понять, что никто не собирается скрещивать мечи по этому поводу. Никто к тому же не верил, что правительство позволит довести дело до суда. Так что компартию эта смерть особо не тронула.

— А вы сами что-нибудь предпринимали?

— Когда я вышла из больницы, то добилась приема у одного крупного партийца. он занимался вопросами агитации и пропаганды, а заодно играл какую-то роль в системе безопасности. Этот визит ничего не дал, все тогда были в тисках сталинизма. Морис Торез все ещё был генсеком. Начни я возражать — вылетела бы из партии через десять минут. Наших лидеров вовсе не интересовал тот факт, что мой муж убит, их занимали дела куда более крупного масштаба. А он даже коммунистом не был. "Сейчас не то время" — вот что мне сказали.

— А могли быть и другие причины, чтобы уклониться от расследования?

Улыбка Арианы была бледной:

— Вполне. Возможно, они и не хотели, чтобы открылась недостойное прошлое Маршана. Или уже знали все то, что собирался обнародовать мой муж.

— Как вы тогда ко всему этому отнеслись?

— Постарайтесь меня понять. Во время войны я была в отряде маки, которым руководили коммунисты. И видела настоящий героизм, самопожертвование, безусловное подчинение старшим. Мне это нравилось — как я могла позволить себе сомневаться в правоте лидеров?

— Но погиб ваш муж…

— Это был лишь эпизод в борьбе за жизнь и счастье миллионов людей, Ариана засмеялась невесело, — Теперь я думаю иначе, но тогда я вовсе не была так глупа и жестока, как это выглядит сейчас. Я ведь выросла в Европе, которую сотрясал нацизм. От детей нельзя требовать, чтобы они сами по себе росли мудрыми и здравомыслящими. Вот, гляньте.

Она протянула ко мне руки ладонями вниз. Я нагнулся поближе: пальцы заканчивались мягкими подушечками, у неё не было ногтей.

— Это сделал француз, и не только это. В полицейском участке в Руане. Радио специально включил, чтобы не слышны были с улицы мои вопли, — она уронила руки на колени. — Если я никого не выдала тогда в Руане — это только потому, что была коммунисткой. Не просто французской патриоткой, а именно коммунисткой. И мои товарищи остались живы. Вот почему, когда семь лет спустя партия сказала мне, что не следует ничего предпринимать по поводу смерти Марка, я подчинилась. Ведь это была та самая партия, в правоте которой я никогда прежде не сомневалась.

— А теперь?

— О, теперь! — протянула она с улыбкой, — Теперь я уже большая девочка…

Бонтан к тому времени вышел куда-то, мы сидели у камина вдвоем, тлеющие поленья бросали перед собой слабый свет да тусклая настольная лампа едва освещала лицо собеседницы.

— Но сейчас — почему вы молчите сейчас?

Она сделала вид, будто не поняла вопроса, хотя, я уверен, это было не так.

— Потому что не видите в этом деле никаких следов, не знаете, как к нему приступить?

— Нет. Просто вас интересует, почему покончил с собой Маршан. А меня кто убил Марка.

— Но ведь одно с другим связано, разве нет?

Ариана не ответила, лишь покачала головой, не отрывая глаз от потухающего огня. Потом, бросив на меня странно прямой, озадачивший меня взгляд, встала и направилась в кухню. Вернувшись, она протянула мне сверток в целлофановом пакете, с которого сыпалось что-то белое.

— Мука, — объяснила она, — осторожно, не запачкайтесь. Тут то, что вы ищите — записи Марка, их тогда так и не нашли. Только на одну эту ночь утром вернете.

…Я читал при неверном свете ночника до двух. Кое-что выписывал. Далеко не все в этих бумагах можно было разобрать. Наспех написанные слова, сокращения, понятные лишь автору. Там было три вида документов: записи самого Сегюра, газетные вырезки разных лет, некоторые с комментариями и датами. И, наконец, документы, относящиеся к подпольной деятельности Сопротивления, большей частью на оберточной бумаге, машинописные тексты едва читаются, некоторые написаны от руки карандашом или выцветшими уже чернилами, с неправильной орфографией. Там, где листки были скреплены, под скрепками остались ржавые полоски, кое-где красуются пятна от какой-то пролитой жидкости. Вот такие мелочи и свидетельствуют о подлинности документов.

Среди них я нашел большой, свернутый вчетверо лист, заполненный машинописным текстом и озаглавленный: Астурия, коммюнике. К нему прилагалась записка: "Перечень лиц, представляющих опасность; сведения собраны отрядом N14 в июне-июле 1943 года". И затем около двадцати имен с краткими сведениями. Судя по адресам, большинство из этих людей были жителями Лиона и Авейрона. Против одного имени жирная галочка. "Бракони Рауль Фернан. Родился в 1915 году в Боллене. Проживает на улице Аламбар в Лионе. Плотник и кровельщик. Активно действовал в нескольких отрядах, в том числе в отряде "Комба", начиная с 1942 года. Есть мнение, что является двойным агентом в Лионском отделении СД[5]. Работает под другими именами: Беранже, Бракант, Беллис. Женат, имеет любовницу по имени Сюзанна Венан. Муж Венан отправлен в Германию как военнопленный. Возможно, оккупационные власти именно через него вышли на его жену. В 1943 г. Бракони был схвачен германской разведкой, но пробыл в тюрьме недолго. Как он объяснил, его быстро отпустили, так как не сумели опознать. Этого человека следует отстранить от всякой подпольной работы".

Сегюр приколол эту записку к большому листу. И сделал приписку: "Бракони после войны куда-то уехал. Найти адрес." И снова это имя, написанное рукой Марка Сегюра на вырванном из блокнота листке: "Рауль Бракони, член группы Маршана в 1942-43 годы. Верна ли запись в астурийском отчете? Кто знал о его контактах с СД?"

Еще один листок из блокнота, сверху всего два слова: "Летучая мышь". Затем: "Эта кличка фигурирует в архивах СД. Кажется, принадлежала кому-то из отряда "Комба". К этому листку Сегюр прикрепил скрепкой газетную вырезку из немецкой "Baden Tageblatt" от 4 марта 1947 года:

"Бывший сотрудник СД получил срок 20 лет".

Иоханнес Мюллер, сорока двух лет, уроженец Кельна, признан в Баден-Бадене виновным в преступлениях против человечности, совершенных во Франции в период 1942-44 гг. Французский военный трибунал вынес приговор: двадцать лет каторги. Мюллер служил в отделе допросов абвера в отеле "Лютеция" в Париже, затем в Лионе под руководством Клауса Барбье, которого до сих пор не удалось арестовать. По многочисленным свидетельствам бывших заключенных, Мюллер проявлял исключительную жестокость на допросах, избивал пленников, подвергал их "baignoire", то есть топил в ванне, добиваясь показаний. многие из его жертв умирали под пытками. Виновным себя не признал, утверждая, будто бы противостоял Клаусу Барбье, который требовал применять на допросах самые жесткие приемы. Его собственные функции, настаивает Мюллер, были чисто административными. Он признал, что пользовался доверием Барбье и вел секретный архив. Но отрицал, что применял к допрашиваемым меры физического воздействия.

В зале суда произошла драматическая сцена. Свидетельница Жанна Валлон заявила, что её в течение трех дней избивали вдвоем Мюллер и Барбье, причинив множество увечий, в том числе она лишилась глаза. Мюллер заявил, что никогда прежде не видел эту женщину и позволил себе усмехнуться во время её выступления. Свидетельница бросилась на него и, прежде чем её успели остановить, расцарапала ему все лицо. После заседания суда адвокат обвиняемого подал жалобу по этому поводу."

Четвертая страница оказалась самой интересной, я её переписал.

"Почему издатель столь прохладно отнесся к этой истории? Каким образом и куда исчез архив лионского отделения СД? В какой тюрьме содержится Иоханнес Мюллер? Кто эта "Летучая мышь"? Говорят, Бракони живет в Конше, близ Авейрона. Проверить." После этих вопросов Сегюр записал следующее:

"Дело Андре Маршана. Теория".

М. действительно участвовал в Сопротивлении. Был схвачен в Лионе и перевербован Барбье. Барбье — мастак по таким делам. Кому-то в конце войны это стало известным. Кому? Кто руководит им сейчас? Как ему платят за услуги? И кто платит? Политическая нравственность!"

В папке я нашел ещё несколько газетных вырезок, в большинстве уже знакомых; две, которые я увидел впервые, дополняли какими-то деталями прошлое Маршана. Когда я захлопнул папку и выключил свет, было уже около двух ночи.

ГЛАВА 10

Ночь была ветреная. За окном шелестели ветви деревьев, поскрипывала рама, и за всем этим шумом я не сразу различил звук подъезжающей машины она появилась с той же стороны, с которой приехал я сам. Машина затормозила как раз перед домом. Странно — кому вздумалось здесь останавливаться? С полминуты я лежал в постели, настороженно прислушиваясь. Никто не следил за мной по дороге, в этом я был уверен. Но все же встал и достал из портфеля пистолет.

Сквозь стоны и посвисты ветра за стеной я уловил, как треснула под чьей-то ногой сухая ветка. Зашуршал гравий — будто сыпались в чашку кукурузные хлопья. К дому подкрадывались по меньшей мере двое. Будь это случайные люди, они бы уже позвонили в дверь. Я пошарил по полу ногой, нашел туфли и надел их, накинул халат. Пистолет с взведенным курком сунул в карман халата. Наощупь отыскал дверь и вышел в коридор как раз в ту минуту, когда Бонтан щелкнул выключателем и зажег свет — у него на плечах был красный плед.

— Хорошо, что я ещё не успел заснуть, — сказал он, — Вы тоже слышали?

— Да.

— Оружие у вас есть?

Я похлопал себя по карману. У него оказался маузер старого образца.

— Ариана считает, что кто-то вас выследил. Обычным грабителям здесь делать нечего.

— Я бы заметил, — возразил я. — Я был очень осторожен…

Бонтан усмехнулся:

— Даже во Франции за журналистами не гоняются по всей стране и не навещают ночью. — Он сделал ударение на слове "журналистами", но я притворился, будто не заметил, спросил только:

— Что делать будем с этими шутниками?

Мы уже спускались по лестнице к дверям.

— Они наверняка заметили свет, — сказал Бонтан. — Если их это не остановило, значит, настроены ребята серьезно. Дадим-ка парочку предупредительных выстрелов…

Застекленная дверь выходила как раз на дорожку, с которой слышались шаги. Бонтан знаками показал, что мне следует прижаться к стене, и стал открывать. Он только ещё собирался откинуть крючок, как посыпались стекла, раздалось негромкое "пффф" — выстрел был сделан из пистолета с глушителем, пуля попала в стену справа от меня. Бонтан выстрелил сквозь образовавшуюся дыру, грохот потонул в шуме ветра.

— Машина подъехала всего одна, — произнес он, — Стало быть, их не более четверых. Ну, может, пятеро…

— Я слышал шаги двоих.

— Минимум двое, максимум пятеро.

Свет на верхнем этаже погас, послышались шаги босых ног, к нам спускалась Ариана. — Обойдемся без света, — сказала она спокойно, будто не происходило ничего необычного.

— Ты револьвер взяла? — спросил Бонтан.

— Взяла.

Тут снаружи выстрелили снова, и пуля, пробив дверь, опять угодила в стену, на этот раз посыпалась штукатурка.

— В кустах прячутся, — определил Бонтан. — Метрах в четырех отсюда. Сделаем вылазку, а то они достанут нас с другой стороны. Вы оба оставайтесь здесь, а я вылезу в окно гостиной и зайду со стороны сада. Авось это их озадачит.

Через несколько минут в саду прогремело сразу три выстрела. Из кустов просвистели в ответ три пули — стрелявшие били в направлении, где находился Бонтан.

— Не беспокойтесь за него, — сказала Ариана, — Он не пропадет.

— Я отвлеку их на другую сторону дома, а вы постреливайте время от времени отсюда, — предложил я.

— Идет, — согласилась она.

Очутившись в столовой на другом конце коридора, я, несмотря на тьму кромешную, почувствовал, что в комнате кто-то есть: тянуло холодным воздухом сквозь открытое окно.

— Они уже здесь, — крикнул я Ариане и мгновенно упал ничком. Выстрел пуля просвистела слева. Я выстрелил на звук — кто-то невидимый вскрикнул, простонал коротко, под упавшим телом тяжко затрещали половицы.

— Попал! — крикнул я снова, — оставайтесь на месте, может, он только ранен.

Как я ни прислушивался — в комнате ни звука. То ли тот, кто вторгся сюда, убит, то ли просто выжидает. Пошарив руками в темноте, я обнаружил ножку стола и по ней дотянулся доверху, нашел пепельницу. Что было сил запустил ею в стену, она ударилась, отскочила с металлическим лязгом. Если бы лежавший только притворялся убитым, он не упустил бы такой шанс… Но в комнате снова воцарилась тишина. Я поднялся, отыскал выключатель и зажег свет.

Он лежал ко мне ногами, упираясь головой в стену. Мой выстрел швырнул его навзничь и, похоже, падая, он сломал себе шею: так неестественно повернута голова. Над левым глазом чернеет аккуратная дырочка. Тонкая струйка крови успела заполнить глазную впадину и стекает по щеке на борт черной кожаной куртки. Другой глаз уставился на меня, рот широко открыт. Крови не так уж много, но пульс можно и не проверять. Совсем молодой парень, не больше двадцати двух. Смуглый, худой — скорее всего, араб. Садовая жирная земля прилипла к подошвам тонких туфель. Кто бы он ни был но уж не полицейский, это точно.

Выстрелив пару раз в окно, чтобы напомнить о себе нападавшим, я ухватил его за лодыжки и выволок в коридор. Голова глухо стукнулась о порог. Поспешно обшарил его карманы. Удостоверение личности: Махмуд Бен Баллем. Алжирец. Парижский адрес — Менильмонтан. Может, документ и настоящий. Больше ничего интересного: стофранковая банкнота, связка ключей, несколько листков, на которых нацарапано нечто неразборчивое, огрызок карандаша, фото улыбающейся женщины — блондинка, простоватая.

Из зала снова донеслась стрельба, в ответ — едва слышные выстрелы из пистолета с глушителем, стрелял тот, кто засел в кустах возле входа. Но я уловил и другой звук: кто-то находился с моей стороны дома — видно, нас пытаются окружить.

— Вы в порядке? — крикнул я Ариане.

— Вполне, — громко ответила та, чем спровоцировала новый залп. Бонтан тут же пальнул из глубины сада. Я рассчитывал, что наших визитеров смутит столь мощная оборона. Выстрелив пару раз в сад из гостиной, я на цыпочках взбежал наверх и учинил пальбу из окна спальни — пусть думают, что нас тут целый взвод. Вроде как в старых фильмах, когда единственный из осажденных, оставшийся в живых, ползет от одной амбразуры к другой, паля из ружей, принадлежавших мертвецам. Бонтан подхватил мою идею — его выстрелы раздавались то с одной стороны сада, то с другой.

Я снова спустился и присоединился к Ариане, — она стояла, прижавшись к стене возле двери, из которой вылетели стекла.

— Сюда они больше не сунутся, — шепнул я ей, — Может, встретив такое сопротивление, они уберутся?

В тот же миг со стороны столовой послышался глухой удар и громкие проклятья. Это оказался Бонтан, влезший в разбитое окно. Я проводил его в гостиную и показал труп. Он только и сказал:

— Пусть забирают это добро с собой, нам оно ни к чему. — После чего без видимых усилий наклонился и взвалил убитого на плечо, — Доставлю прямо к машине.

Он взял со стола карманный фонарик и шагнул в окно, бросив на ходу:

— Продолжайте стрелять!

Мы в Арианой ещё постреляли в разные стороны, но нам никто не ответил, и я начал опасаться за Бонтана: что, если его обнаружили? Мы мучительно прислушивались к звукам, доносящимся снаружи, пока, наконец, сквозь завывания ветра услышали, как отъехала машина. И тут же раздались шаги по гравию и перед нами предстал Бонтан. Вид у него был довольный.

— Сорок восемь девятнадцать пэ-пэ семьдесят пять, — сообщил он, Успел заметить, когда они повернули на шоссе.

Я записал номер машины.

— Они разговаривали между собой?

— Еще как. По-арабски. Похоже, поссорились.

— Махмуда куда дели?

— Усадили за руль. Только вряд ли он повел машину.

До самого утра мы убирали стекла, грязь и осыпавшуюся штукатурку. Потом Ариана приготовила чай. Когда мы уселись за стол, она глянула мне в глаза:

— Ну, в чем дело?

— Понятия не имею. Может, они приходили по ваши души?

— Исключено, — ответил Бонтан, — Мы никого не интересуем.

— Насколько мне известно, я тоже, — сказал я, — И уж точно никто не знал, куда я поехал.

— Стало быть, за вами следили. Надо поискать в вашей машине передатчик.

— Я проверил перед отъездом. Но, может, прозевал, хотя не думаю. Если охотились именно за мной, тогда простите, что причинил столько хлопот. И спасибо за помощь.

Бонтан пожал плечами:

— Они не так уж старались. Видно, наемники. И заплатили им не больно много. Тот, кто их нанял, пожадничал. Вот они и отступились.

— Попробуем все же поспать, — предложила Ариана.

Утром мы с Бонтаном дюйм за дюймом обследовали мою машину. Прибор обнаружил он — квадратная металлическая коробочка была подпаяна под заднее левое шасси и выглядела как элемент конструкции. Точно такую же с виду, но пустую подпаяли с правой стороны. Расчет верный — если ищут единичный предмет, то не обратят внимание на парные. Передатчик действовал от автономной кадмиевой батарейки, рассчитанной, по моему предположению, часов на сто. Вполне достаточно, чтобы держать меня под контролем, пока можно будет перейти к другому способу общения.

Так кто же мною интересовался: французская контрразведка или автошкола Марсо? Черт её знает, чем она занимается, эта школа. Или ещё кто-нибудь со стороны? А месье Баум? Нет, этого быть не может — тогда следовало бы считать дураком или плутом покойного Артуняна и, стало быть, моего шефа Эндрью Пабджоя. В это я поверить не мог — тем более, что беднягу-то и убили за то, что взялся мне помочь.

— Профессионалы работали, — сказал тем временем Бонтан, — Что будем делать с этой штукой? Заткнем ей глотку?

— Наоборот, — возразил я, — Можно снять её, не повредив?

— Это нетрудно.

Но возились мы не меньше часа — дело было деликатное.

— А теперь что? — спросил он, держа миниатюрный радиопередатчик на вытянутой ладони.

— С собой его возьму, — я положил приборчик на переднее сиденье и пошел в дом. Ариана писала что-то за столом в гостиной.

— Вот бумаги Сегюра, — я протянул ей папку, — Они мне очень помогли. Спасибо.

— Забудьте, что видели их. Мы сейчас живем спокойно. Нынешняя ночь будто из прошлого, которое я стараюсь не вспоминать. Не хочу, чтобы такое повторилось.

— Вы оба так добры ко мне. Постараюсь пролить свет на судьбу вашего бывшего мужа — это единственное, чем могу вам отплатить.

Ариана улыбнулась:

— Не знаю, кто вы и в чем ваши истинные цели, но желаю удачи. Будьте осторожны — те, кто за вами охотятся, в покое вас не оставят.

Она поднялась и троекратно поцеловала меня на французский манер: в левую щеку, в правую, опять в левую.

ГЛАВА 11

Я выехал на шоссе с перекрестка в южном предместье Шартра и двинулся дальше, высматривая автостоянку. Через полчаса попалась одна бензоколонка, туалет и кафетерий. Я вылез, прошелся вдоль стоявших машин, держа в кармане радиопередатчик, и вскоре выбрал подходящий объект: "седан", у которого на крыше был багаж, накрытый брезентом. Я откинул брезент, сунул прибор между двумя чемоданами и снова прикрыл. На следующем же перекрестке я покинул шоссе, свернув к югу.

Возле Орлеана мне долго пришлось разбираться по карте в лабиринте окружных и радиальных дорог, пока нашел, наконец, нужную, проходящую через приютившийся в излучине реки городок Гиен. В Невере я перекусил — взял тарелку супа и немного сыру в закусочной напротив герцогского дворца. Было около часу дня — и, закончив обед, я позвонил в Париж, в отель "Бристоль", попросил к телефону мисс Браун. Ленивый голос Изабел осведомился, как мои дела.

— В порядке, — сообщил я, — но не это главное. Записывай.

Я сообщил ей имя и адрес убитого, номер машины преследователей. Велел передать Артуру, чтобы он разузнал все, что сможет, об этом человеке и о машине. Когда вернусь, не знаю, — добавил я, — но попробую послезавтра снова позвонить. Если меня за это время задавит, к примеру, автобус, то сведения, которые ей даны, помогут отыскать человека, толкнувшего меня под этот автобус.

— Ясно, — сказала Изабел, — Переходи улицу осторожнее.

— Еще запиши, это важно. Я еду в Конш, округ Авейрон, в надежде встретить там некоего Бракони. Сдается мне, он может внести ясность в интересующее меня дело. Об этом знаешь ты одна и не говори никому, разве что Пабджою, да и то если только меня переедут.

Из Невера я отправился в Мулен, а потом ещё дальше к югу, по дороге, что шла вдоль подножья Центрального массива. К тому времени полил дождь, дорога стала скользкой и отсутствие ремня безопасности отнюдь меня не радовало. Почему все-таки застежка его оказалась сломанной? Во Франции пользоваться ремнем безопасности обязательно — как же в таком случае не проверили исправность ремня в сдаваемой напрокат машине? И ведь не в заштатной конторе, а в центре Парижа. Автомобиль новый, год назад выпущен должен быть в полной исправности. А почему, собственно, я так решил? Если уж ремень безопасности непригоден, то могут обнаружиться и другие дефекты, посерьезнее. Кто-то мог нарочно позаботиться о том, чтобы я получил ненадежную, способную погубить меня машину. От этой мысли я даже застонал ну и осел же я! Не потрудился проверить! Посмотрел бы хоть переднюю ось, рулевое устройство; тормоза, в конце концов, — их-то вполне можно так "подрегулировать", что через определенное время или после определенной пробежки они полностью выйдут из строя. И тогда со мной случится то, что случилось, по всей вероятности, с Марком Сегюром много лет назад. Самый простой способ со мной разделаться. Правда, мы с Бонтаном ничего такого не заметили — никаких подозрительных следов напильника или пайки. Но искали-то мы совсем другое…

Дорога, длинной в пятнадцать миль, ведущая из Веркора в Кюссе, круто взбиралась вверх, дождь усиливался — но надо было что-то решать. Я остановился у обочины и минут десять изучал карту. После Кюссе, если двигаться дальше на юг, река Аллье, обогнув частично город Виши, течет параллельно автомобильной дороге. На карте значились два переезда — около Абреста и около Сент-Иорра. Я выбрал Абрест — он ближе, а я совсем перестал доверять машине. Течение реки в этом месте оказалось бурным — вода так и кипела в узком скалистом русле, которое она пробила себе за миллионы лет. Перед въездом на мост был крутой поворот — если тормаза откажут, то нет ничего проще, как вылететь на повороте за низкий парапет и свалиться в реку с тридцатиметрового обрыва. Что мне было нужно — это немножко удачи. Чтобы не оказалось свидетелей, чтобы машина набрала нужную скорость и чтобы обнаружили утопленницу не сразу — а, скажем, суток через двое. Авось тот, кто займется расследованием, не сразу установит, что в машине в момент аварии никого не было. И у меня окажется в запасе ещё день-другой. Потом-то уж наверняка мои преследователи сообразят, что к чему, и снова сядут мне на хвост.

Дорога к мосту шла по наклонной, это позволяло устроить аварию с выключенным мотором. Чтобы не было взрыва и огня, которые неизбежно кто-нибудь да заметил бы. Не доехав немного до моста, я вышел, спустился к парапету и обследовал его. Он отнюдь не выглядел прочным. Машина, идущая даже с небольшой скоростью, опрокинет его и благополучно свалится. Возвращаясь, я обломал две крепкие ветки придорожного ясеня и ободрал листву. Потом сел за руль и задним ходом двинулся в гору.

Снова я вылез метрах в ста от моста. Отнес рюкзак под дерево, поменял пластинки с номерами в расчете на то, что номера, зарегистрированные в городе Пюи-де-Дом, собьют с толку полицию и дадут мне ещё выигрыш во времени. Пластинки с парижскими номерами полетели в кусты. Усевшись снова в машину, я занялся деревяшками — им надо было придать нужные размеры. Потом начал экспериментировать. Сначала укрепил обе палки так, чтобы они ограничивали подвижность руля, уперев их в сиденье и в верхний край лобового стекла. Попробовал двинуться с места — неподвижный руль не годится, машина поедет только по прямой, а ей надо завернуть по шоссе. Одну из палок я убрал и закрепил ею открытую дверь со стороны пассажира — так, чтобы она не закрывалась. И, наконец, включил вторую скорость и двинулся к мосту. Разогнавшись на спуске, я выключил мотор, перебрался на соседнее сиденье — палка удерживала руль в прежнем положении — и вывалился в открытую дверь на обочину, поросшую некошеной травой и крапивой.

Приземление прошло успешно, я поднялся на ноги и успел увидеть, как мой экипаж, не вписавшись в изгиб дороги, сшиб парапет и, взяв небольшой подъем, — инерция не дала ему скатиться обратно на шоссе, — перевалился через край обрыва и скрылся из виду. Я услышал только громкий металлический лязг.

До воды, как выяснилось, машина не долетела, упокоилась среди прибрежных камней и поверженных кустов. Увидеть её можно было только низко перегнувшись через парапет. Ну и Бог с ней! Я надеялся, что мои палки вылетели, пока машина кувыркалась по обрыву.

Подобрав рюкзак, я направился к шоссе, с которого недавно съехал. Вечерело, было холодно и сыро, я промок и умирал с голоду. На попутном грузовичке добрался до Виши. Насколько я мог судить, ни один человек на свете не знал, где я.

Конш оказался деревушкой, которая располагалась на высоком скалистом берегу реки Уш так естественно, будто выросла на скалах. В наши дни она в запустении, но некогда — между одиннадцатым и тринадцатым веками — играла важную роль. Здесь останавливались процессии пилигримов с севера Франции, стремившиеся в Галисию, к гробнице святого Якова Компостеллы.

Я приехал сюда из Виши: самым ранним поездом добрался с двумя пересадками до городишка Перигю и там в самой маленькой и незаметной прокатной конторе взял напрокат "фиат 127". В Конше я остановился на самом въезде, возле кладбища. Погуляв минут двадцать среди каменных плит и искусственных венков, я нашел то, что искал. Над сравнительно свежей могилой начертано было, что здесь покоится Мария-Луиза любимая супруга Рауля Браканте, почившая в Бозе 14 сентября 1972 года и ныне пребывающая в раю. Рядом с плитой, укрывшей прах Марии-Луизы, лежала другая, пока пустая, в ожидании, очевидно, любящего супруга.

Стало быть, Бракони, он же Браканте либо жив, либо похоронен в другом месте, что маловероятно. И живет под одним из своих псевдонимов — это весьма легкомысленно с его стороны. Должно быть, он считает, что бояться уже нечего. Возможно, после войны получил фальшивые документы от своих хозяев на это имя, и невдомек ему, что члены группы "Астурия" его разоблачили. Пристрастие к именам, начинающимся с одной и той же буквы, подтвердили мою давнюю догадку, что люди не любят полностью и навсегда расставаться со своим прошлым, бессознательно стремятся сохранить хоть что-то — хотя бы начальную букву имени.

Возле кладбища находилась лавочка, где продавалась разная похоронная и церковная утварь. Я купил пару открыток, изображающих деву Марию с младенцем, и две почтовые марки.

— Давно я не был в ваших краях, — сказал я, покуда угрюмая хозяйка складывала мои покупки в конвертик, — Знавал я тут одного человека — Рауля Браканте.

— Connais pas — не знаю, — ответила она, смерив меня взглядом. Я расплатился, забрал конвертик и вышел. Звяканье дверного колокольчика долго ещё отзывалось в моих ушах.

В ближайшем бистро повезло больше. Я сел за стойку и попросил вина. Кроме меня, посетителей не было, и хозяин расположен был поболтать.

— Турист? Приехали монастырь Сен-Фуа посмотреть?

— Ну да! Красота!

— Сколько денег на реставрацию потратили — жуть. Понаехали из Парижа архитекторы, скульпторы, всякие там специалисты. Даже один такой был подкрашивал новые камни под цвет старых, краской специально, теперь не отличишь. Денег не жалели.

— Стоило того, — сказал я.

— Еще бы. Теперь от туристов отбоя нет. Только они в нашей деревне не задерживаются. Вы первый раз здесь?

— Заезжал в прошлые годы. Познакомился с одним малым — хорошо бы его повидать. Рауль Браканте — знаете, может?

— А как же, он здесь по-прежнему. Только каждый день уезжает в Энтрейгю и возвращается к вечеру. Там ферму одну перестраивают, так он подрядился на весь сезон.

— А живет он где? — спросил я как бы без всякого интереса.

— Поедете прямо отсюда на Родез и через два километра свернете направо, перед самым поворотом часовня. По проселочной ещё с километр — и его дом. Один всего — соседей поблизости нет.

— Спасибо. Заеду, может, попозже.

— Не очень-то он компанейский человек, — заметил хозяин, — Мы его тут у нас не видим, разве что на рождество заглядывает.

— Один живет, вы сказали?

— Да, с тех пор, как жена его померла. Он и раньше мало с кем знался. Даже выпить — и то редко. Сидит себе дома. Я слыхал, к нему какие-то люди заезжают из Родеза. наверно, насчет работы. Лучше его крышу черепицей в наших краях никто не покроет.

— Интересно вас послушать. А ветчина у вас найдется? Я бы взял пару бутербродов с собой.

С этими бутербродами я вышел на улицу, мощеную крупным булыжником, уселся на выщербленный парапет — глубоко внизу ревела река Уш, и, жуя ветчину, написал на одной из открыток, изображающих деву Марию, несколько слов: "Я в красивом местечке, которое называется Конш, и жалею, что ты не со мной". Подписал своими инициалами и нацарапал адрес Пенни в Лондоне. Опустив открытку в желтый почтовый ящик на площади, я вернулся к машине и отправился в гости к Раулю Бракони, он же Браканте. Добрался до его дома, когда было уже около двух, развернул машину так, чтобы сразу можно было выехать.

Дом представлял собой типичную для здешних мест постройку, сложенную из крупных блоков местного камня. Снаружи к входной двери вели каменные ступени, по ним можно было попасть сразу на второй этаж, жилой. А нижний служил для хозяйственных надобностей. В одном углу дома стояла большая бочка для дождевой воды. Напротив, через двор, виднелось ещё одно строение, небольшое, похожее на сушилку для каштанов, — в свое время, когда каштаны составляли немалую часть доходов местных крестьян, такие каменные сарайчики с печью ставились при каждом деревенском доме. Двор выглядел запущенным, никакой скотины хозяин явно не содержал. Сколько я не колотил в дверь, никто не отозвался. Поэтому я влез в дом через окно второго этажа, которое было лишь слегка прикрыто. Лестницу я нашел под крыльцом, и, забравшись в дом, сразу втащил её за собой. Я оказался в просторной гостиной. Толстый ковер на полу, удобные кресла. Вдоль стен книжные полки, огромная изразцовая печь, два стола — один круглый, обеденный, со стульями, второй низкий, длинный, заваленный книгами и журналами.

Рауль Бракони явно интересовался новостями и особенно финансовыми. Он получал главный французский финансовый еженедельник. Последний номер был ещё в конверте — прислан он был на почту в Родез на имя господина Р. Брансона. Далась ему эта буква Б!

Я решил посвятить изучению дома два часа, чтобы оказаться на шоссе раньше, чем зимние сумерки положат конец рабочему дню, и Бракони прервет свою кровельную работу на ферме. Я могу вернуться и завтра. Работать надо аккуратно, сохраняя порядок, пока я не обрету уверенность, что в доме есть что-то интересное для меня.

Я приступил к тщательному осмотру гостиной.

При обысках такого рода необходимо сохранять ясность ума. Если вы зациклились на поиске каких-то, скажем,, технических документов, то легко можете прозевать документы не менее важные, если они выглядят не так, как вы ожидали. В помещении может вовсе не оказаться стандартного шпионского набора, известного каждому по книгам и кино: ни тебе радиопередатчика, ни фотопринадлежностей, ни списка шифров, даже оборудования для микросъемки и того нет. А найдется всего-навсего листок бумаги в ящике комода, на самом дне — и больше ничего не надо. Если, конечно, он исписан невидимыми чернилами.

Но я и того не обнаружил. Гостиная Бракони оказалась абсолютно чистой. И это само по себе было странно. Во-первых, с чего бы этому человеку с таким прошлым интересоваться биржевыми сделками? Никто меня не убедит, что это самое обычное дело, если речь идет о сельском ремесленнике. Может, эти люди и не держат больше деньги в чулке под матрасом, но уж понесут их только в местный банк. А на бирже играть не станут. Во-вторых, Бракони оказался большим энтузиастом по части аппаратуры "хайфай". Я нашел дорогой магнитофон "Сони" и целый ящик кассет, в большинстве своем не надписанных и вроде даже новых. Поставил наугад две из них — одна пустая, на второй записана оперетта Оффенбаха. Криминала в этом нет, но как-то не вяжется с характером Бракони. И у меня постепенно усиливалось чувство, что дом полон тайн и если проявить терпение и настойчивость, то обязательно что-то найдется. Эта уютная комната — всего-навсего камуфляж, она скрывает подлинную суть своего хозяина. У меня руки зачесались от желания приступить к настоящей работе: пооткрывать все ящики, вытряхнуть на пол содержимое, разодрать книги, переломать мебель — это единственная возможность отыскать то, что запрятано шпионом-профессионалом. Но пришлось ограничиться обычным обыском.

К четырем я обшарил все жилые помещения: обе спальни, ванную, кухню и все ту же гостиную. И все впустую, хотя убеждение, что Рауль Бракони отнюдь не только мастер по части кровельных работ, меня не оставляло. Дорого бы я дал, чтобы найти тому доказательства. Однако, не найдя ничего, я постарался, чтобы все выглядело так, как было, и уехал в надежде вернуться на следующий день.

В Родезе я снял комнату, поужинал в ресторане при гостинице — он оказался недорогим, уютным, и готовили там неплохо. Потом улегся в постель с книгой. Это был труд Анри Френе, посвященный Сопротивлению, — читался он неплохо, лучше, чем остальные книги этого же толка. Но одолеть целых шестьсот страниц было нереально, так что пришлось его просто полистать. У меня есть привычка листать с конца, и на странице 582 я обнаружил главу "Подпольная армия французов. Ее связь с немцами в 1943 году". Там говорилось, будто после войны в архивах гитлеровского министерства иностранных дел был обнаружен документ на двадцати восьми страницах, озаглавленный "Подполье во Франции", подписанный заместителем Гиммлера Кальтенбруннером и утвержденный самим Гитлером, — такое, стало быть, большое значение ему придавалось. Обратившись к указателю имен, я нашел фамилию "Кальтенбруннер" на странице 323. Там Френе подробно описывал, как попал к нему в руки в самом конце войны этот документ и цитировал его:

"Все данные тщательно проанализированы сотрудниками гестапо и абвера. Обе эти организации утверждают, что большая часть информации исходила от некоего "доверенного лица" ("Vertrauensmann") — бывшего французского офицера, занимавшего видное положение в подпольной организации. Я задал себе вопрос тогда и сейчас спрашиваю себя: кто же этот предатель, продолжает автор, — ответа до сих пор не знаю."

Я читал до часу ночи, оставляя на полях свои замечания и вопросы. Заснул я в ту ночь с трудом.

ГЛАВ 12

Туманным ранним утром на горной дороге, ведущей из Родеза в Конш, я прикидывал, стоит ли сегодня довести до конца обыск у Бракони или отложить до более благоприятного случая. И решил не откладывать: будущее ничего особенно благоприятного не сулило.

Свернув, как и накануне, на проселочную дорогу, я доехал до дома. Было десять утра — весь день впереди. Прежде всего я решил осмотреть кладовки в нижнем помещении, цистерну и сушилку для каштанов. Первые два объекта не содержали ничего интересного, и я занялся сушилкой — низеньким квадратным строением без окон, сложенным из местного камня. Низкая дверь была укреплена двумя железными брусьями, массивные засовы, два огромных амбарных замка. Замки эти выглядели новыми, ни пылинки на них не было. Бракони явно хранил в сарайчике нечто ценное. Любопытно, что именно. Нужен ключ или хотя бы лом. Так что начинать придется все равно с дома.

Я повернулся и зашагал по двору, намереваясь проделать то же, что и вчера: достать лестницу из-под крыльца и влезть в окно второго этажа. Я был уже у самого крыльца, когда откуда-то сверху донесся слабый звук — вроде бы скрипнула половица в гостиной. Я остановился и прислушался: полная тишина. Тут до меня дошло, что я веду себя как полный идиот: не осмотрелся кругом, пребывая в святой уверенности, что Бракони сидит на крыше где-то далеко отсюда и укладывает себе черепицу.

С некоторым опозданием я обошел дом. Мои шаги гулко отдавались по двору, а дыхание оставляло клубы пара в стылом осеннем воздухе. Заметил за домом тропу, уходящую в поле, и на ней — не видимый со двора серый "ситроен" с надписью на борту: "Р. Бракони. Кровельные и плиточные работы". Подняв капот, я вынул распределители зажигания и капот снова закрыл.

Итак, Бракони ждал меня, и я тут как тут — явился! Выбор был проще некуда: каким-то образом его обезвредить и обыскать все же дом. Или прыгнуть в свой "фиат" и улизнуть, поджав хвост, без всякой надежды вернуться. Здравый смысл подсказывал: беги! Но я был убежден, что именно здесь кроется ответ задачи, которую мне велено решить. И потому я вместо того, чтобы сесть в машину, протиснулся сквозь дыру в живой изгороди, очутился на вспаханном поле и под прикрытием густых зарослей обогнул дом. Тут, обнаружив в изгороди ещё один просвет, я не без труда процарапался сквозь неё и угодил во двор как раз позади сушилки. Теперь я надежно укрыт от того, кто в доме, зато, вздумай сделать хоть шаг, тотчас окажусь на виду: оба верхних окна выходят как раз на этот сарайчик. Однако Бракони не видно было ни у одного из окон. Стоило, пожалуй, рискнуть. Я вышел из-за укрытия и протопав по двору к крыльцу, поднялся по лестнице. Ни звонка, ни дверного молотка. Я забарабанил по двери кулаком — гулкое эхо отозвалось где-то в доме. Бракони, видно, решил поиграть со мной, заманить в ловушку. Если я проникну в дом, со мной нетрудно будет справиться. Наверняка он вооружен — но и я, кстати, тоже.

Для приличия я все же крикнул:

— Эй, есть тут кто?

Не дождавшись ответа, повернулся и начал спускаться по каменным ступенькам. Нижняя подалась у меня под ногой и на миг я потерял равновесие. Как открылась позади дверь, я не слышал, но отчетливо разобрал свист пули над головой. Я успел прыгнуть вперед и скрыться за углом дома прежде, чем прозвучал второй выстрел. В своем временном убежище я перевел дух, достал свой револьвер 38-го калибра и снял предохранитель.

Первое и самое срочное: не дать Бракони вызвать по телефону помощь если, конечно, он до сих пор этого не сделал. Телефонные провода тянулись как раз над моей головой — от придорожного столба к маленькому отверстию в раме нижнего окна. Пусть себе Бракони сидит в доме, раз ему так нравится зато я могу установить лестницу и перерезать провод: выстрелом он меня с этой стороны не достанет. Так я поступил, сунув предварительно в карман большие садовые ножницы, которые отыскались в груде инструмента. Вся процедура заняла минут пять.

Теперь Бракони отрезан от внешнего мира, и ему поневоле придется что-либо предпринять. Меня не волновало, как именно он себя проявит — лишь бы не бездействие: время работало не на меня. Я призадумался над тем, что произошло. Он метил мне в голову — значит, стрелок опытный, другой бы стрелял просто в спину — больше шансов попасть. Но он собирался меня прикончить сразу — меня спасло то, что я споткнулся. Попытка сразу убить незнакомца свидетельствовала об очень важном. К вам, допустим, является некий субъект — не разумнее ли, если вы вооружены, попытаться схватить его, обезопасить, на худой конец просто ранить — тогда можно узнать — кто он и зачем явился. А если вас это не интересует, стало быть, вы много чего и сами натворили. Или — ещё вернее — вам известно, кто этот гость. Бракони действует как человек, знающий, кто и почему за ним следит и решивший убить незнакомца, т. е. меня без всякого допроса. Никакими словами я свою участь изменить бы уже не мог.

Вот к такому выводу я пришел. В отличие от меня Бракони знает, за чем я охочусь. Возможно, его предупредили. Или интуиция сработала: раз чужак появился в доме, обшарил комнаты и ничего не взял, то это особый случай. Он решил подождать, пока я себя не обнаружу. И дождался — но ему не повезло. Второй раз он не может позволить себе промахнуться — первый выстрел и так сказал слишком много. А именно — что в доме спрятано нечто важное, подлежащее защите.

Как же его спровоцировать на какое-нибудь действие? Ясно: только обнаружив себя. Скажем, я вламываюсь в дом или, наоборот, пытаюсь скрыться. Конечно, нужно подождать, пока стемнеет, но Бракони не хуже меня понимает: не в моих интересах слоняться весь день вокруг его обиталища. Вывод: необходимо попасть в дом. Минут пятнадцать я прикидывал так и эдак и, наконец, составил план.

С южной стороны дома есть два окна: в спальне и в ванной. расстояние между ними футов шесть. Лестница достанет фута на два выше подоконников. Прижимаясь к стенам, я отволок её на ту сторону и поставил между окнами, но ближе к ванной. Прокрался на прежнее место и подобрал в груде мусора длинную деревяшку и старое колесо от тачки. Насадил колесо на деревяшку, укрепив с помощью обрывка веревки. Среди сваленного в кучу инструмента нашелся тяжелый молоток, а в мусоре кусок дерюги и банка с чем-то вроде тавота — им я густо заляпал мешковину. И со всем этим адским снаряжением отправился к лестнице. Из дому не доносилось ни звука. Бракони все ещё караулил меня в надежде, что я первым сделаю шаг. Весьма разумно с его стороны — так я и поступлю.

Пока я карабкался наверх с занятыми руками, позиция моя была весьма шаткой. Если бы Бракони со своим ружьем вышел в тот момент из дому, тут бы мне и конец. Но он упустил свой шанс, не вышел. И я приступил к делу. Молоток и тряпку осторожно пристроил справа от себя, на ступеньке поближе к окну ванной. А по левому окну изо всех сил ударил колесом на палке. Посыпалось с громким звоном стекло, колесо, сорвавшись, влетело в комнату и брякнулось на пол — шум получился изрядный, что было мне на руку.

Я, между тем, повернувшись к другому окну, плотно прижал к стеклу смазанную тавотом тряпку и тихонько постукал по ней молотком. Стекло раскололось почти беззвучно, кусок его остался на тряпке. Я осторожно убрал тряпку вместе со стеклом и, просунув руку в образовавшуюся дыру, открыл задвижку. Через минуту я уже был в ванной. Теперь наступил главный момент. С револьвером в руке я распахнул дверь в коридор: по моему расчету, Бракони, заслышав грохот в спальне, кинется туда и займет позицию перед дверью — в комнату ему входить незачем, достаточно подождать в коридоре. Я появляюсь на пороге — и он всаживает в меня пулю. Конечно, если я просчитался и он остановился не у двери в спальню, а в начале коридора, то окажется у меня за спиной, когда я выскочу из ванной. Такое вполне могло случиться — но не случилось. Звук открываемой двери заставил его обернуться и мы оказались лицом к лицу. Я дважды спустил курок. Расстояние между нами было не больше четырех футов, две выпущенные подряд пули опрокинули его на каменный пол, ружье вылетело из рук и, ударившись сначала о стену, свалилось на него сверху. Крупный мужчина с копной седых кудрей и коричневым крестьянским загаром, в старых застиранных джинсах. Одна пуля вошла в левый глаз и, видимо, застряла в мозгу, вторая прошила навылет левую челюсть, выбив несколько зубов. Он умер мгновенно.

К концу обыска гостиная выглядела так, будто через неё промчался кавалерийский полк. Я действовал в полном соответствии с правилами, которым меня обучили в полицейском колледже в Хендоне. Класс новичков вроде меня вели утомленные жизнью полицейские, которым все это до смерти надоело: "прошу не задавать никаких вопросов, господа"…

Особенно запомнился инспектор уголовного розыска по фамилии Полфримен. "Если кому-то надо что-то спрятать, — учил он, — то не думайте, что он спрячет это обязательно в своем доме. Ну, где он выберет подходящее место?" И мы, напрягая свои неразвитые мозги, изобретали самые невероятные тайники, а Полфримен отметал гипотезы одну за другой, пока один курсант по фамилии Смит не предположил: "А, может, в камере хранения?"

— Отлично, парень, — просиял Полфримен, — И что из этого следует?

— Что в доме надо искать квитанцию.

— Молодец! — вскричал Полфримен, — Ну, а как отыскать эту малюсенькую бумажонку, спрятанную — спрятанную, заметьте, в чужом доме? — И сам ответил на свой вопрос, поскольку к нам обращаться было бесполезно: — Способ один, парни: разобрать этот сраный дом на мелкие кусочки.

Речь Полфримена представляла собой компромисс между тем, как ему свойственно было говорить, и тем, как он считал нужным изъясняться, щадя наши нежные уши. Милый, старомодный инспектор, мы его прямо обожали.

— Вам, стало быть, надо заняться всеми сраными книгами, которые окажутся в этом сраном доме. Каждой из них и каждой сраной страницей. Прочь их с полок, теребите, рвите, если понадобится, срывайте переплеты и обложки, валите в кучу на пол! Тяжеленькое дельце, если ваш клиент большой любитель чтения, да к тому же собирает старые книги. — Полфримен сделал специальную паузу для того, чтобы столь ужасная перспектива проникла глубже в наши глупые головы. — А потом опустошайте все ящики и подробно обследуйте их содержимое. Не забудьте заглянуть в те места, где раньше находились ящики, понятно? Самая главная беда — никогда не знаешь точно, чего именно ищешь, пока эту самую сраную штуку не найдешь. Что это за штука, знаете?

— Не знаем, — за всех признался Смит, который ранее сподобился похвалы учителя.

— Правильно! — одобрительно отозвался тот, — Потому что это может быть что угодно. Квитанция, к примеру, или клочок бумаги с телефонным номером. Чернила для невидимого письма в пузырьке, на котором написано "Уксус" или что-нибудь еще. Ключ на дне баночки с французской горчицей. А может, приметы того, что клиент запрятал в доме оружие, взрывчатку, передатчик, шифровальную книгу, фотопринадлежности — что-нибудь одно или все вместе. В тайнике, если вы его найдете, могут оказаться всего-навсего негативы порноснимков — и то хлеб, они тоже могут что-то подсказать.

Нам оставалось только кивать с понимающим видом.

— По каким приметам можно найти тайник? Непрочная половица, выемка в задней стене комода, потертость на ковре, который то и дело поднимают…

Но даже держа в уме наставления Полфримена, я ничего не нашел в гостиной. Как ни странно, ни одна вещь здесь не внушала подозрений. Конечно, плохо сочетались с характером покойного владельца финансовые журналы и дорогая радиоаппаратура — но сами по себе они ничего не доказывали. Ванна, туалет — все в полном порядке, даже в бачке над унитазом пусто — только вода. Спальня — я попал в нее, перешагнув через труп — тоже не выдала никаких тайн. За одним малым исключением: в ящике прикроватной тумбочки я наткнулся на клочок бумаги, на котором сокращенно, как на таблице из финансового журнала, были перечислены какие-то непонятные вещи:

Согинтер 439 фр. 40

Паркор 1200 10

Транс. и инд. 108 50 и т. д.

А сверху было написано: "Жюль Робертон 261 9898". Сунув бумажонку в карман, я вышел в коридор. Теперь настала очередь самого Бракони. В рабочей одежде карманов не так уж много, да и в тех не нашлось ничего интересного. Немного мелочи, ключ — он оказался от входной двери, ключи от машины…

Оставалась сушилка во дворе, и если уж у Бракони было что скрывать, то это скрыто там. Не зря такие замки и болты… А ключи от них находятся где-то в доме. И я, выходит, их прозевал. Старина Полфримен разочаровался бы во мне. А отличник Смит непременно нашел бы эти ключи.

ГЛАВА 13

Сушилка для каштанов оказалась что твоя крепость. Петли замков накрепко заделаны в бетон, дверь обшита металлическим листом: тот, кто прилаживал все эти болты, запоры и засовы, дело свое знал. Я отыскал во дворе толстый железный прут в расчете использовать его как рычаг, просунул в зазор между дверью и одним из болтов и приналег всем телом, однако ровно ничего не изменилось. Лом нужен был подлиннее. И такой нашелся. Метров трех длиной. Должно быть, деталь от старых железных ворот. Я его еле дотащил. Несмотря на холодный ветер, с меня пот лил градом. Кое-как удалось концом здоровенной железяки поддеть один из замков. Там я его и оставил — пошел за "подкреплением". Сел за руль "фиата" и заехал во двор. Здесь намотал на бампер все тряпки, какие нашлись, а свободный конец прута "подстраховал": засунул в пустую железную банку из-под машинного масла — чтобы он не погнулся, когда я наеду на него машиной: тогда бы он не смог служить рычагом. На самом же деле произошел некий компромисс: под тяжестью машины прут-таки начал гнуться, и конец его, подсунутый под замок, сдвинулся, однако болт все же сломался с громким лязгом. Я вылез и обследовал дело своих рук: неплохо. Предстояло разделаться со вторым болтом. Онемевшими от усталости руками я заново состроил всю конструкцию. Снова лязгнуло железо и верхний болт благополучно отлетел. Но это даже не полдела: я прошел только внешнюю линию обороны, сами же замки не тронуты. Солидные, увесистые замки, такие не откроешь шпилькой для волос или уголком пластмассовой кредитной карточки. И все мои манипуляции длинным и коротким ломом не сдвинули их ни на миллиметр. Похоже, без взрывчатки или бульдозера не обойтись. Но вольный стрелок вроде меня не берет с собой в дорогу такие вещи. Как быть? Не в Лондон же обращаться за помощью, черт возьми!

Когда полностью заходишь в тупик, самое лучшее — выкинуть из головы проблему, которая завела тебя в этот тупик, подышать свежим воздухом и заняться чем-нибудь другим. Но никто почему-то так не поступает. Наоборот, вечно мы зацикливаемся на чертовой проблеме, обсуждаем её, катаем в голове до полного озверения. Возимся над шкатулкой со сломанным замком, все норовим подобрать ключ, а на самом-то деле давно пора пойти в ближайший магазин и купить молоток потяжелее. Так и я — как идиот, толокся возле неприступной двери, совал палец в замочные скважины, заглядывал в них будто что-то можно увидеть, если нет света — и дотошно изучал строение дверной рамы. Все эти абсолютно бесполезные действия привели к тому, что я наконец-то обратил внимание на то, что следовало увидеть с самого начала: поверхность земли перед дверью сильно отличалась от поверхности остального двора, неровной и каменистой. Метра два квадратных перед дверью были тщательно выровнены и залиты цементом, на нем явственно проступали две колеи — какой-то тяжелый предмет регулярно вывозили из сушилки и завозили обратно. Но недалеко — за пределами зацементированной площадки следов колес не было видно, хотя там была мягкая земля. Цемент от времени растрескался потому я и не обратил на него внимания. Все это только подтверждало мою первоначальную мысль: в сушилке хозяин хранил нечто весьма ценное.

Тем более следовало открыть дверь. Ключи? Их нет. Лом? Уже пробовал. Подкоп? Исключено, цемент не раскопаешь. Выстрелами замки тоже не победишь: пули отскочат от металла, еще, пожалуй, под них угодишь. Динамиту бы — да где его взять? А что можно использовать взамен? О, Господи — есть же патроны…

Я чертыхнулся и ринулся в дом. Еще раньше я приметил место, где Бракони хранил свои боеприпасы — в гостиной, в ящике комода. Минут десять я припоминал, что может понадобиться — мне уже приходилось открывать двери этим способом. Тряпка — можно разорвать на лоскуты рубашку. Бечевка, кусок фольги или пустая консервная банка. Патроны. И спички.

Слава Богу, я уже знал, где что в доме лежит, и найти все это не составило труда. Как из всего этого изготовить примитивное взрывное устройство, я представлял — целых два жарких летних дня в разведшколе мы изображали из себя солдат ирландской республиканской армии, орудующих в Дерри.

Я принес свое опасное оружие к сараю, рассчитывая с его помощью сорвать дверь с петель: это наверняка проще, чем разрушить запоры. Зазор между дверью и стеной с той стороны, где были петли, оказался довольно широким, так что я сумел заложить патроны в щель выше и ниже нижней петли. Припомнив, как это выглядело в учебнике, я поджег бечевку и ретировался подальше, за угол сарая. Следовало бы произнести молитву — но я неверующий. Тем не менее, все прошло удачно. Взрыв прогремел оглушительно.

То, что я разглядел сквозь удушливый дым, сильно меня ободрило. Нижняя петля выскочила из гнезда в стене, и дверь, в полном соответствии с законами физики, которые для меня темный лес, изрядно перекосило. Она ещё держалась — но только на верхней петле.

В состоянии радостного возбуждения я повторил процедуру и был вознагражден тем же оглушительным грохотом. На сей раз цель была достигнута: в рассеивающемся дыму стало видно, что дверь отвалилась и лежит на земле. Сушилка для каштанов готова открыть мне свои тайны.

Честно говоря, я представления не имел, что найду внутри. Столь сильно было желание проникнуть в загадочный сарай, что не осталось места для прочих мыслей. Тот факт, что я шагнул в темноту, держа перед собой револьвер, вовсе не означал, что я ожидал встретить там живое существо это профессиональная привычка. Находись я ещё в той школе и попроси меня преподаватель высказать какие-то предположения по поводу того, что могло храниться в сарае, я наверняка перечислил бы все знакомое мне шпионское оборудование. К тому времени в моей голове созрело убеждение, что Бракони, независимо от его контактов с Маршаном, чей-то агент.

Но то, что я обнаружил в сарае, повергло меня в полное изумление. Очень уж не вязалась находка с убогим двором, здоровенными примитивными запорами, с этой затерянной в горах фермой: посверкивающий, таинственно подмигивающий прибор — представитель почти нездешней цивилизации, такой сверхпередовой, что я не сразу догадался о его назначении. Металлические части тускло мерцали в слабом свете, проникшем со двора… Инопланетянин!

Я нашарил на стене выключатель, и стоваттная лампочка озарила странный предмет, стоявший в самом центре тесного помещения на тележке. Главная его часть представляла собой нечто вроде серебряного подноса, зеркально отполированного, узкого, поставленного вертикально с помощью каких-то растяжек и распорок. Под ними располагался металлический ящик, слева открытый. Заглянув, я увидел переплетение проводов. Моих знаний хватило только на то, чтобы сообразить: передо мной неведомый радиопередатчик. По сравнению с обычным шпионским коротковолновиком, который умещается в обычном кейсе, этот выглядел настоящим чудищем. Вероятно, с его помощью можно посылать сигналы Бог весть куда — но тут уж пусть судят специалисты, придется вызвать кого-то из Лондона.

Пусть мне ещё хоть немного повезет. Чтобы никто не явился на ферму, не заметил развороченный вход в сарай. А уж если заметит, то пусть не обратит внимания на выбитые окна. И, Боже сохрани, не сунется в дом, где лежит труп. Мои преследователи наверняка ещё блуждают по холмам и долинам. Мне нужны ещё сутки — иначе мне нипочем не управиться.

Фургон, принадлежавший покойному Бракони, я подогнал к сараю и поставил так, чтобы загородить вход. Потом на "фиате" добрался до первой телефонной будки. Звонить пришлось прямо в посольство — свой условленный с Изабелл час я пропустил. И разговаривать надо было как можно короче, а то ДСТ засечет мой звонок: всего за три-четыре минуты нетрудно установить, откуда звонят. Значит, я должен уложиться в две.

— Ambassade Britannique, — отозвалась телефонная барышня.

— Слушай внимательно, дорогая. Передай мисс Рейд-Портер из отдела информации: мистер Бристоль позвонит ей в пять, пусть будет на месте. Поняла?

— Мистер Бристоль в пять.

— Пока, — я повесил трубку, надеясь, что ДСТ не умнее, чем я их считаю.

Ровно в пять я позвонил в отель "Бристоль" и попросил мисс Браун. Невозмутимый голос Изабел — наконец-то…

— Привет, Брауни, — сказал я. — Авторучка у тебя есть?

— Записываю.

— Первое — для моего шефа. Пусть немедленно пришлет сюда Гарри Сатклиффа — первым же рейсом в Тулузу или Марсель, куда быстрее. Встречу его в аэропорту. Полная секретность — ясно? Второе — уточни маршрут и перезвони мне из автомата через час. — Я продиктовал ей номер телефона в отеле. — Третье — пусть Артур займется неким Жюлем Робертоном — 288 261-98-98. Похоже, телефон парижский, но не мешает проверить и в других городах, где семизначные номера. Цюрих, Женева, Марсель, даже Лондон.

— Я все поняла.

— Умница, мисс Браун.

— Благодарю. есть кое-что для тебя от Артура. насчет этого твоего араба.

— Сейчас у меня нет времени. Потом расскажешь.

Я едва успел доехать до отеля в Родезе, как раздался звонок.

— Пабджой просто вне себя от злости, — сообщила Изабел, — Сказал, что Гарри занят. Но я на него нажала, и он обещал его прислать. Велел передать, что всего на один день и уж не думаешь ли ты, что бюджет вашего отдела безграничен?

— Ладно, — ответил я. — ничего другого я и не ждал.

— С самолетами складывается удачно: Гарри сегодня вылетает в Париж, а утром оттуда в Тулузу. Прибытие в девять. Подходит?

— Более или менее. Будь там, где всегда, завтра в одиннадцать. Я позвоню.

— Кэри, солнышко мое, я о-очень о тебе беспокоюсь, — протянула она шутливо.

На следующее утро я меньше чем за два часа добрался до Тулузы. На въезде в город мой "фиат" попал в пробку, так что Гарри уже ждал меня. Гарри — лучший наш специалист по радиоэлектронике, а выглядит в своей дешевой куртке и вельветовых штанах как сантехник.

— Привет, сквайр. — сказал он на жаргоне завсегдатая пивных, — Зря я приехал, а?

— Здравствуй, Гарри. Почему это зря?

— Так твой начальник говорит. Рожа у него была кислая. Похоже, не любит он тебя. а?

— А чего ему меня любить? — сказал я резонно. — Пошли.

На обратном пути я подготовил Гарри к тому, что его ждет.

— Надо разобраться. что это за штука, кто её сделал и где, какие у неё возможности, почему её использовали вместо обычных передатчиков, как она работает, какое приемное устройство ей соответствует. И конечно, параметры — частоты и всякое такое.

— Думаешь, небось, где-нибудь в Сибири эту бандуру состряпали, а?

— Вот именно, — подтвердил я, — Самый главный вопрос.

Я высматривал впереди телефонную будку.

Изабел была точна и немногословна, как всегда.

— Биржевой маклер Робертон Жюль значится в парижской телефонной книге. Дом 48, на Итальянском бульваре.

— Благодарю, — сказал я, — Гарри уже тут, все нормально.

К дому Бракони мы подъехали около полудня. Удача не покинула меня: все здесь оставалось по-прежнему. Я заехал во двор и показал Гарри сарай:

— Ступай вон туда, сам увидишь.

Гарри вылез из "фиата", обошел фургон и скрылся за дверью. Вскоре оттуда послышался протяжный свист.

— Не мое, конечно, дело, — заявил он озадаченно, выйдя во двор. — Но кому эта штука понадобилась именно здесь?

— Жду ответа от тебя, Гарри, — сказал я.

— Убери этот фургон, давай её сюда выкатим. Час-другой придется повозиться.

— Час гарантирую, — пообещал я. — Поторопись.

Вдвоем мы выкатили тележку с передатчиком под серое небо.

— Ишь, красотка, — залюбовался Гарри, — Сейчас мы твои маленькие секреты разнюхаем.

Он вытащил из кармана блокнот и принялся вышагивать вокруг передатчика, записывая что-то время от времени, кивая и насвистывая. Наконец, произнес, не отрывая глаз от "бандуры":

— Это знаешь что? Это ультракоротковолновый передатчик с антенной-тарелкой, на батареях. Абсолютно автономное устройство.

— А что оно делает?

— Посылает радиосигналы — чего еще-то? На очень большие расстояния и очень узким пучком. Сквайр, обрати на это внимание.

— Ну и что?

— Сам соображай. Такая мощная штуковина — не для обычных передач. Ее хозяин хочет передавать свои сигналы и не бояться, что их перехватят. Для этого есть только один способ…

— Давай, Гарри, не тяни, — не удержался я.

— Через спутник связи, — объяснил он, — полная секретность обеспечена, пока никто о существовании этого передатчика не знает, понятно? Узкий пучок — его не выловишь и помехи ему не страшны.

Гарри ещё долго что-то записывал, согнувшись, заглядывая под самое дно, списал все цифры и буквы, набросал схему. Наконец, выпрямился.

— Все вроде, — заключил он, — Все, что можно определить на месте. остальное потом, прикинем с ребятами, почитаем кое-что. Такое чудо не каждый день встретишь.

— Ладно, — согласился я. — Ну а где оно сделано, это чудо?

— Сам бы хотел знать, — усмехнулся Гарри, — Что бы им оставить автограф? Так нет — не оставили! Больше того — отовсюду серийные номера стерли, с каждой детали. Придется подумать.

Из своей сумки он извлек фотоаппарат "Никон" и минут десять щелкал затвором, чуть ли не ползая вокруг загадочного передатчика.

— Авось что-нибудь да проявится, — сказал он. — Какие-нибудь обозначения. Совпадут, допустим, с теми, что есть на русском оружии, которое израильтяне захватили у сирийцев.

— Может, германское производство?

— Вряд ли, — ответил Гарри, — Германская продукция — она вся у африканцев.

— А если это наше собственное? — предположил я, — Всяко бывает.

— Нет, сквайр, не похоже. Но мы и об этом подумаем, — пообещал Гарри. — Не возражаешь, если я парочку деталей себе на память возьму?

Он открутил какие-то гайки и рукоятки, кинул в сумку.

— Пивка выпьем, а? Работа окончена.

Мы закатили тележку обратно и прислонили дверь так, чтобы сарай выглядел закрытым.

Отъехав с милю от дома — двигались мы по шоссе на полной скорости — мы увидели, что навстречу тоже стремглав катит "мерседес 230". За ту малую часть секунды, когда мы поравнялись, я успел заметить, что в машине четверо и передний пассажир, обернувшись, говорит с теми, что были сзади. Он был черноволос, остальных я не видел.

— Кого-нибудь рассмотрел, Гарри?

— Только водителя. Молодой, похож на иностранца. Хотя тут все иностранцы.

— Верно. Жалко, номер заметить не удалось.

— Где уж там! На туристов ребята не похожи. Может, просто едут себе транзитом.

— А куда? Там же тупик.

— Похоже, мы вовремя ноги унесли, а? — усмехнулся Гарри.

ГЛАВА 14

Из Тулузы прямо в Лондон улететь невозможно. Париж исключается. Следующий международный рейс из Тулузы — в Барселону, самолетом "Иберии". Оттуда доберемся до Лондона. Я взял билет в кассе, а Гарри заказал по телефону. Наемный "фиат" пришлось бросить — пусть сам о себе позаботится. Мы с Гарри держались как незнакомые и, когда объявили рейс, я только кивнул ему издали и поспешил на выход. До Барселоны лететь сорок пять минут. Я попросил у стюардессы расписание всех рейсов, подобрал удачный вариант самолет на Лондон отправлялся через сорок минут после нашего прибытия в Барселону, и попросил её заказать места на этот рейс по радио.

На следующее утро уже из Лондона я позвонил Изабел в Париж. Относительно автомобиля, принадлежавшего алжирцам, она дала мне полный отчет. Он числился за неким акционерным обществом "Луна", на бульваре Клиши, дом 288. Отправившись по этому адресу на такси, Изабел обнаружила запертую дверь с проржавевшей табличкой — и все, никаких признаков жизни. В местной мэрии сообщили, что "Луна" учреждена в 1952 году четырьмя владельцами. Изабел сказала, что Артур пытается что-нибудь о них разузнать. Деятельность фирмы обозначена невнятно: распространение и презентации. Насчет Жюля Робертона, биржевого маклера, пока ничего не известно, добавила Изабел.

— Ну и Бог с ним. Он пока не нужен.

В самолете я с помощью биржевых сводок в газете успел сделать подсчет: по текущим ценам у Брокани было ценных бумаг примерно на шестьдесят тысяч фунтов стерлингов. Недурно для того, кто зарабатывает на жизнь кровельными работами.

Эндрью Пабджой в тот день пребывал в особо мерзком настроении. Другими словами, кривил физиономию и возражал на каждое слово. Как только я вошел, он перебросил мне через стол номер "Стандарта". На первой странице красовалась одна из иносказательных статей, понятных десятку посвященных и ещё двум десяткам, которые что-то подозревают: после чтения подобной статьи их подозрения переходят в уверенность. для всех остальных эдакие материалы — сущая тарабарщина. Посвящалась статья возможному кризису в англо-советских отношениях вследствие усиления деятельности английских служб безопасности. Упоминался недавний визит советского посла в министерство иностранных дел и в шестом абзаце как бы случайно промелькнула многозначительная фраза о некоем нарушении правил, а вслед за тем намек на вероятный отзыв советских дипломатов.

На той же странице внизу подверстана фотография: независимый член парламента Энтони Сэвидж в аэропорту Хитроу на пути домой из Югославии. Вышеупомянутый десяток проницательных читателей мог бы, пожалуй, связать одно с другим, остальным это и в голову не пришло. Я перехватил взгляд Пабджоя:

— Этот подонок Киллигрю опять ввязался, — сказал он. Я помолчал, подождал, что последует дальше.

— Паршивая ищейка, — продолжал шеф. — Рыщет повсюду, и чего он наскреб, скажи на милость? Никчемный член парламента, который всерьез полагает, будто Андропов так прямо и позакрывает психушки, если ему о них скажут. Совершает, видите ли, большой восточно-европейский вояж, не различая оттенков красного цвета, присущих тамошним странам. Заглядывает к товарищам из Варшавы, оттуда в Москву, распространяется там насчет английской выжидательной политики, покуда его водкой не накачали и так далее. Черт бы с ним, но Киллигрю весь последний год его пас, а этот недоумок установил контакты с парой-другой третьих секретарей посольств и передавал им копии протоколов заседаний парламентских комитетов. Ничего в этом особенного нет, — разве что передавал он их через дупло в третьем от входа дубе в Ричмонд-парк или где там ещё эти русские умельцы придумали.

— Вообще-то, — сказал я, — Киллигрю этим и обязан заниматься.

— Вообще-то, — повторил Пабджой с кислой миной, — Киллигрю превышает свои полномочия и действует через наши головы.

— Да кому это повредило, кроме самого Сэвиджа?

— Беда в том, что правительство теперь просто обязано принять меры, раз уж пресса сочла своим долгом оповестить всю страну. А русские отплатят нам той же монетой. И парочка лучших моих сотрудников вылетит из Москвы, получив под зад коленом. А где мне взять им замену, а, Кэри? Когда работать никто не хочет и не умеет?

Я изобразил лицом нечто вроде сочувствия.

— Какого черта, — продолжал Пабджой, — нам не дают действовать спокойно, как подобает цивилизованным разведчикам? Зачем подымать трезвон по поводу каждого третьестепенного шпиона?

— Действительно — зачем?

— Поговорю-ка я с кем-нибудь из русских, — задумчиво сказал Пабджой. С Геннадием, скорее всего. Может, уладим как-нибудь. Но Киллигрю такую кучу расшевелил, черт бы его побрал…

На том я и ушел, а когда полчаса спустя он меня снова вызвал, в его кабинете восседал Хенк Мант — раскинулся в кресле с блаженным видом.

Минут двадцать я отчитывался — пришлось ввести американца в курс дела, ничего не скрывая: изложить историю Марка Сегюра и объяснить, как я вышел на Бракони. Пока я говорил, Эндрью Пабджой помалкивал, вертя в пальцах карандаш и только потом задал вопрос:

— А к Маршану имеют отношение все эти дела?

— Маршана подозревали в предательстве. Маршан часто бывал в Конше заметьте, столь занятой человек находил время для визитов в такую дыру. В Конше жил Бракони — человек, располагавший не соответствующими его статусу коммуникациями. Во время войны он был знаком с Маршаном. То есть, мы установили, что министр был связан с заведомым шпионом.

— Мое мнение, Чарли, — попыхивая трубкой, произнес Хенк, — что такая связь неспроста. Хотя у нас и нет пока доказательств, что они лично встречались.

— Людей вешали и с меньшими уликами, — возразил я.

— Ну уж нет, — сказал Пабджой, — Только не у нас в Британии.

Я почувствовал раздражение:

— Вы хотите сказать, что не верите, будто Маршан был связан с Бракони?

— Я хочу сказать, что мой отчет министру не прозвучит достаточно убедительно.

— Согласен с Эндрью, — поддакнул гость. — Нужны дополнительные данные.

— Конечно, нужны. Я и собираюсь их добыть, — сказал я.

— Каким образом?

— Просмотрю документы гестапо и военной разведки — куда, кстати, ваши военные подевали их, когда забрали из Лиона?

— Они в Берлине. В Целендорфе — там находится специальный центр. Только, знаешь, у Барбье мало нашлось интересного.

— Не очень я этому верю, но неважно. Могу я познакомиться с тем, что хранится в Целендорфе?

— Рад буду помочь. Я свяжусь с нашим представителем.

— Кто там у вас, все ещё Уолтер Бейли?

— Он самый.

— Я его знаю, разыщу на месте.

— Он мог бы тебя встретить в аэропорту.

— Вот еще! Каждая собака в Берлине знает, чем занимается старина Уолтер. На публике с ним лучше не появляться.

— О кей, — сказал Хенк, — Было бы неплохо посмотреть эту штуку в Конше. У нас есть люди, которые в этом здорово разбираются.

— Подождем, что Гарри скажет. Пусть будет первооткрывателем.

Пабджой по внутреннему телефону попросил Пенни, чтобы она пригласила Гарри. И первым делом, когда тот пришел, спросил, нужна ли помощь.

— Спасибо, нет.

— Уверен?

— Вполне.

— А то наши американские друзья готовы…

— Не надо, спасибо.

Получилось несколько неловко, и Гарри попытался смягчить свой отказ:

— Я знаю ребят из американского спецподразделения. Если что — я с ними свяжусь. Но у нас и свои специалисты неплохие.

— Когда будет готов полный отчет?

— Денька через три-четыре.

— Отлично, — сказал Хенк, Но мои люди всегда рады оказать услугу, не стесняйтесь к ним обратиться.

— Спасибо, — повторил Гарри уже в дверях, — ничего нам не надо.

Когда ушел и Хенк, Пабджой сказал:

— Надо бы Вавра попросить послать кого-нибудь в этот Конш.

— Если он этого не сделал до сих пор, то теперь уже там делать нечего, — я вспомнил "мерседес" на дороге. — Разве что мы выразим таким образом готовность к сотрудничеству.

— Ладно, я с ним поговорю потом, — сказал Пабджой.

В тот же вечер я позвонил Отто Фельду.

— Возвращаюсь завтра в Париж, — сказал я ему, — Надо бы повидаться. Может, позавтракаем вместе?

— Дурацкая американская привычка — деловой завтрак. Что, плохи твои дела?

— Хуже некуда. Но, может, мне это только кажется.

— Ладно, приду. Закажи мне овсяные хлопья.

За едой — у него хлопья, у меня яичница — я объяснил ситуацию.

— Понимаешь, это задание не хуже всякого другого, но никогда ещё я не ощущал себя в таком проигрыше. А тут ещё Хенк Мант норовит стать хозяином положения.

— Чем я могу помочь?

— Ты не находишь, что все эти копания в прошлом Маршана — дурацкая затея?

— Конечно, нахожу. В том смысле, что расследования такого рода никогда не приносят того результата, который с самого начала ожидается. Какой-нибудь результат да будет, только не тот, на который рассчитываешь.

— Тогда на кой черт я время теряю?

— Это ведь твоя профессия, не так ли? Кто ты такой, приятель, чтобы получать радость от работы, чем ты лучше остальных?

— Звучит хорошо, только я не о том. Вот уже три человека умерли — и ещё кто-то умрет. Может, я сам. А чего я, собственно, добиваюсь?

— Чтобы премьер-министр получил ответ на свой вопрос — неважно, правдивый или нет. А тебе, если уцелеешь, дадут новое задание — столь же идиотское. — Произнося это, Отто с наслаждением уплетал свои хлопья и попросил ещё кофе.

— Отто, знаешь, я иногда думаю, что с работой надо завязывать. Не то, чтобы нервы не выдерживают — нервы у меня в порядке, — но просто хочется делать что-то, что имеет значение и смысл.

— А контрразведка, ты считаешь, не имеет ни значения, ни смысла?

— Другому бы не сказал, а тебе скажу: не имеет.

— Другой бы тебя и не понял, а я пойму. Может, Кэри, ты не в достаточной степени неврастеник. У неврастеников, как ни странно, большое преимущество. Когда они подключают к работе эту свою неврастению, то вся их энергия, все чувства идут в дело. И не мучаются они сомнениями, заботами всякими. Неврастеничный кэгэбэшник исступленно ненавидит американцев — и этой ненавистью жив, она ему помогает. Другой какой-нибудь псих одержим интригами, заговорами, конспирацией — весь мир против него, чистая паранойя. Зато она делает его прекрасным агентом. А ты, Кэри, слишком здоровый малый, чтобы играть в такие игры. Ты ведь любишь женщин, правда?

— Люблю.

— А хорошо приготовленного цыпленка под соусом?

— Ну да.

— А когда кого-нибудь приходится пристрелить в интересах дела расстраиваешься…

— Это точно.

Отто утерся салфеткой и погладил себя по животу.

— Будь поосторожнее, мой мальчик. Твоим занятиям столь простые вещи не приносят пользы. Возвращайся в Париж и выкинь из головы мою болтовню.

ГЛАВА 15

Возвращение во Францию оказалось довольно утомительным. Я выбрал маршрут через Базель — аэропорт там находится как раз на швейцарско-французской границе, есть возможность пройти таможенный и иммиграционный досмотр на швейцарской стороне. В Базеле взял напрокат машину и пересек границу по шоссе N 69 — пропускной пункт там известен своей либеральностью. Добравшись на машине до Бельфура, сел в поезд, идущий в Париж.

Изабел встречала меня на платформе Восточного вокзала — табачного цвета замшевое пальто, мягкие сапожки в тон, бархатный берет. Надменное выражение лица смягчилось, когда она увидела меня. В знак приветствия она взмахнула рукой и улыбнулась своей особенной, медленной улыбкой. Мы поцеловались.

— Добро пожаловать в Париж, здесь тебя ждут новые приключения!

— Как мило с твоей стороны встретить меня. Да ещё в такой холод.

Декабрь действительно стоял морозный. Пронизывающий ветер так и свистел по вокзалу.

— Где мне лучше остановиться?

— У меня хочешь?

— Еще бы.

Мы отыскали её машину и полчаса спустя были в её однокомнатной квартирке. Мне всегда нравилось бывать у Изабел — обстановка там странным образом противоречила холодноватым, чисто английским манерам хозяйки. Удобное, обтянутое розовым репсом кресло; широченный диван со множеством подушек, на светлом лакированном паркете белый ковер с длинным ворсом. Весь стол — единственная, кажется, в квартире дорогая вещь — занят фотографиями в красивых рамках: породистые физиономии родственников Изабел вперемежку с изображениями её беспородных друзей, даже какая-то третьестепенная певичка затесалась. Гордость экспозиции — группа, где дед и бабка Изабел с материнской стороны запечатлены в компании с Ллойд-Джорджем и Габи Деслис. "Дедушка был любовником Деслис, это все знали, — объясняла гостям Изабел, Он питал пристрастие к француженкам, особенно музыкантшам. Что-то такое говорил насчет их тонких лодыжек — в те годы этому придавалось большое значение. Все семейство жутко этой связью гордилось, одна только бабушка была недовольна, отзывалась о своей сопернице как об особе, не умеющей вести себя за столом. Но все равно приходилось её принимать в Кумберлендском поместье, хотя семейная легенда гласит, будто бы гостья завела интрижку с молодым лакеем. И с Ллойд-Джорджем тоже — как раз к тому времени относится фото…".

Пока Изабел готовила кофе, я раскинулся в кресле.

— Скажи… — мы произнесли это одновременно, вдохнув дивный аромат кофе. Наши привычно близкие и добрые отношения всякий раз восстанавливались мгновенно после любой разлуки. Вот и в тот раз мы долго разговаривали, задавая вопросы и отвечая на них, пока не выложили друг другу все, что узнали о Маршане.

Ночь, проведенная вместе, была прекрасна.

На следующий день за завтраком я держал военный совет с Изабел и Артуром. У Артура были для меня новости, касающиеся общества "Луна":

— Это какая-то арабская фирма, все они там "Али" или "Бен" и дальше как-то. Я попросил одного приятеля из "Сюрте" проверить их имена на компьютере. Все четверо на учете, оказывается: за ними числится разбой, вымогательство — вот такие люди. Подонки, словом. Думаю, "Луна" — просто ширма. Кто-то за ними стоит. Иначе в толк не возьму, на кой черт они её зарегистрировали.

— Фирма понесла убытки — их последняя акция провалилась, — заметила Изабел.

— Боюсь, наоборот, — возразил я, — Раз уж они получили заказ на мою жизнь, то выполнят его. Это только вопрос времени — когда они меня разыщут. И на сей раз поработают не только за денежки — после того, как я плохо обошелся с их дружком.

— Есть ещё кое-что для тебя, — сказал Артур. Он только что набил свою трубку и теперь усердно её раскуривал. Наконец, ему это удалось, и лицо его скрылось в табачном дыму:

— Один французский коммунист с тобой хочет встретиться.

— О Господи! Откуда эти-то про меня узнали?

— Понятия не имею. Но Робер Таллар — так его зовут — дал мне понять, что разговор будет дружеский.

— Он, стало быть, знает, по какому делу я здесь? …

— Если это так — он знает больше, чем я, — резонно заметил Артур, Что ему сказать?

— Да кто он такой?

— Молодой человек, лет двадцати восьми. Но уже член их центрального комитета и кандидат в политбюро. Восходящая звезда на коммунистическом небосводе.

— Только на явочной квартире, — сказал я. — Прежде всего меня интересует, что и откуда им известно обо мне и о моей миссии. Место встречи предложу я сам.

— Так и передам, — сказал Артур.

— Мне ещё надо повидаться с вдовой Артуняна. И с кем-то из акционерного общества "Луна". Хотя бы просто знать, где их можно найти в случае чего.

— С этими людьми неприятностей наживешь, — забеспокоилась Изабел.

— Дама совершенно права, — заметил Артур.

— И тем не менее…

Мы договорились все втроем поужинать в ресторане "Дом" на Монпарнасе.

Отпустив такси на площади Сен-Мишель, я пошел пешком по набережной. Закатное солнце пылало на бледном зимнем небе, ледяной ветер гнал вдоль тротуара мертвые листья. Лавки букинистов все до одной были закрыты. Я прошел мимо старого дома на набережной Вольтер — поблизости не оказалось ничего подозрительного: ни стоящего автомобиля с седоком, ни праздного бродяги. Похоже, за домом никто не наблюдает. Я пошел обратно. В подъезде мне удалось не привлечь внимания консьержки. Мадам Артунян открыла мне сама и сразу узнала. Она была в черном.

— Входите, месье, — сказала она так, будто ждала меня. В холле горела всего одна тусклая лампа.

Следом за хозяйкой я прошел в памятную мне гостиную, где беседовал с её мужем — так давно это было, лет сто назад… Она опустилась в кресло с высокой спинкой и предложила мне сесть напротив. Снова я увидел сквозь мутноватые оконные стекла серую глыбу Лувра за серыми волнами реки.

— Мадам, я пришел, чтобы выразить вам соболезнование, — начал я, — Мне искренне жаль…

С людьми, у которых горе, я не очень умею говорить. Да и никто не умеет. К тому же её муж погиб по моей вине, и она, возможно, знала об этом. Но если и так, мадам Артунян никак себя не выдала.

— Благодарю, — произнесла она, — Для меня это горькая утрата. Мы прожили вместе почти пятьдесят лет. Он был прекрасный человек, настоящий джентельмен, — она употребила английское слово, поскольку по-французски нет эквивалента.

— Простите, что пришел без звонка, — сказал я, — Но тому есть причина. Скажите, полиция не…

Угадав мой вопрос, она покачала головой:

— Только первые дни. Потом меня оставили в покое. И пресса тоже. Я больше никого не вижу — только горничная приходит. Говорят, к этому привыкают…

Пронзительный гудок речного парохода прервал нашу беседу — совсем как в тот день, когда Арам Артунян своим мягким, гортанным голосом рассказывал мне об Андре Маршане.

— Я даже не успел поблагодарить вашего мужа за помощь в том деле, по которому приходил, вы помните?

— Конечно. Я уверена, что Арам помог бы вам с большой охотой — ведь он собирался познакомить вас с нашим добрым приятелем Альфредом Баумом. Он так сказал.

— Некоторым образом он это и сделал. Я действительно познакомился с господином Баумом.

— Вот как! А с его женой Эстеллой вы тоже встречались? Она моя близкая подруга.

— Нет, к сожалению. Ее не было дома, когда я заходил.

— Они оба уговаривали меня перебраться к ним после того, как случилось несчастье. Пожить у них, пока я не оправлюсь. Но я отказалась — мне кажется, будто здесь я ближе к Араму, вы меня понимаете? В Версале я бы чувствовала себя ещё более угнетенно. Поездом туда добираться так неудобно, правда? Или вы на машине?

— На машине, — ответил я, пытаясь привести в порядок смятенные мысли, — Вероятно, Бауму изрядно надоело ездить каждый день…

— Не скажите! — возразила мадам Артунян, — Ему все нипочем. Такой крепыш, воплощенное спокойствие и здоровье…

— Так оно и есть, — я старался поддержать разговор, не обнаруживая особого интереса к затронутой теме, — Между прочим, я куда-то задевал их телефон. Вас не затруднит…

— Нет, конечно, — она взяла со стола телефонную книжку, — Вот, записывайте.

— И адрес, пожалуйста.

— Версаль, Сите Пастер, шестьдесят семь.

— А они никогда раньше не жили на улице Этьен Марсель?

— Первый раз слышу. Нет, никогда.

— Что-то я перепутал.

Мадам Артунян предложила мне чаю, но я отказался и откланялся.

Пешком по озаренной бледным светом набережной, мимо дворца Бурбонов я дошел по левому берегу до Марсова поля. Оттуда до квартиры Изабел рукой подать. По дороге я пытался свести воедино противоречивый образ господина Баума — тощий и высокий, как запомнилось мне, и одновременно маленький крепыш, со слов мадам Артунян. Живет на улице Этьен Марсель и одновременно в Версале. Два разных человека?

Ветер был так резок, что пришлось поднять воротник. Шагая по улице Конвенсьон, я с неудовольствием признался себе, что выбора нет, придется-таки ехать в Версаль. По поводу неудобств этого путешествия я был полностью согласен с мадам Артунян.

В квартире Изабел я принял душ и переоделся. Когда вернулась хозяйка, мы с ней выпили виски с содовой, обсудили события дня. И отправились на Монпарнас, где — невероятная удача — нашлось место для парковки прямо напротив ресторана "Дом". Артур ждал нас в зале, допивая порцию виски и попыхивая трубкой. Столик он выбрал так, что ему виден был вход и тротуар снаружи. А позади — зеркальная стена. Изабел села напротив зеркала, спиной к залу. А мы с Артуром рядышком на банкетке, напротив нее. Ужин и вино заказали, не особо затрудняя себя выбором.

— Я прямо от Таллара, — сообщил Артур, — Передал ему твои условия. От себя ещё добавил, что если ему вздумается припрятать на себе магнитофон, то разговора не будет. Он понимает, как ты рискуешь, согласившись встретиться с коммунистом.

— Кем он все же меня считает?

— Представь себе — сотрудником британской разведки, который расследует обстоятельства смерти Андре Маршана, поскольку тот подозревается в шпионаже. Глупость, правда?

Разубеждать Артура я не стал, вопрос его повис в воздухе. Глупо или нет — это как посмотреть.

— А ещё что думает этот Таллар?

— Что коммунисты заинтересованны открыть миру правду о Маршане. И пусть ему воздадут по заслугам.

— А твое мнение?

— Подтвердится версия о шпионаже или нет — коммунисты все равно в выигрыше. Англо-французские конфликты им всегда на руку, а к идеологии это отношения не имеет.

Изабел кивнула в знак согласия. Глядя будто бы на нас, она то и дело скользила взглядом по зеркалу, незаметно оглядывая ресторанную публику.

— Я хотел бы воспользоваться явочной квартирой на улице Дебрус. Пусть присутствует кто-нибудь из нашей службы безопасности. Когда Таллар собирается со мной встретиться?

— Завтра в десять.

— Передай ему, что я готов — встречу его на мосту Альма, на правом берегу. Опиши меня ему — пусть сам подойдет.

— Ладно. Он, как я уже сказал, молод. Высокий, волосы рыжеватые. В общем, красивый парень. И с ним будет ещё один.

Я спустился на первый этаж, где стояла телефонная будка, и за две минуты договорился насчет квартиры. Пока меня не было, нам принесли заказанные блюда.

Разрезая копченую сосиску, я заметил, что Изабел чем-то обеспокоена. Она чаще поглядывала в зеркало, всматриваясь пристально в зал, один раз чуть нахмурилась.

— Ну что там? — спросил я.

— Мы ведь были осторожны, да? Когда заезжали, никто за нами не следил. А теперь я в этом не уверена. Справа от тебя столик у входа, за ним сидит парень к нам боком. С темными волосами.

— Вижу. Когда мы от тебя выезжали, я его не видел.

— Тогда и я не видела. Но сегодня утром он околачивался возле посольства — могу поклясться, это он. Только выглядит по-другому…

— Как это — по-другому?

— Ну, он был в плаще, стоял, облокотясь на капот машины. Увидел меня и пригнулся. Но я успела его разглядеть — волосы курчавые, висячие усы. Лицо такое нездоровое… Это он, точно.

Человек, о котором мы говорили, был занят едой. Перед ним на столе лежала развернутая газета и он читал, двигая шеей.

— Ты бы принял его за араба? — спросил я Артура.

— Пожалуй, да. Пойду взгляну, что там за газета у него.

Артур поднялся и проследовал в туалет, по пути ему пришлось пройти мимо читавшего, и он заглянул в газету. Тот не обратил на него ни малейшего внимания.

— Араб, — сообщил Артур, вернувшись, — Похоже, тебе не придется искать учредителей "Луны" — они сами за тобой охотятся.

Возникшая проблема лишила ужин всякого удовольствия.

— Пожалуй, не стоит тебе возвращаться ко мне, — сказала Изабел.

— Стоит или нет — а я вернусь. Я умею за себя постоять, не так ли? Хочу перемолвиться с этим юнцом парой слов — я ведь собирался.

— Ты так и нарываешься на неприятности — а зачем?

— Затем! — ответил я резко, — А вот кому грозит опасность, так это тебе. Тебе нельзя встревать ни в какие истории — в посольстве это не понравится.

— Переночую, пожалуй, у подруги.

Расплатившись за ужин, мы получили свои пальто и зонты и остановились в дверях. Наш преследователь тоже заплатил по счету, но продолжал сидеть, будто бы дочитывал газету. Как только мы вышли, тут же поднялся и он. Мы ещё постояли на улице, прощаясь с Артуром. Когда Изабел села в машину, а следом за ней я, парень выскочил из ресторана и поспешил к стоявшему неподалеку "Рено".

— Поехала на вокзал Монпарнас, — сказал я, — Надо быть поосторожней.

По дороге я инструктировал Изабел насчет дальнейших действий. До вокзала доехали спокойно, никто вроде за нами не следил.

— Вернусь из Версаля сегодня же, переночую в твоей квартире. Звони мне от подруги, начиная с часу, каждые полчаса, пока не застанешь. Хорошо? А завтра увидимся в посольстве, — я поцеловал Изабел на прощание: — Пока, дорогая, будь осторожна.

Мы ещё раз поцеловались, я вышел из машины и направился в огромное помещение вокзала, нащупывая в кармане мелочь на билет.

ГЛАВА 16

Он открыл дверь сам — и я тотчас узнал его: коротышка в сером, которого я видел на кладбище, когда хоронили Артуняна, — он ещё так осторожно оглядывался.

— Господин Баум?

— Он самый. А вы кто?

— Меня зовут Джордж Пэнмур, — я назвал то имя, под которым представился в свое время Артуняну, — Вам обо мне говорили…

— Входите. Я вас видел на русском кладбище.

Квартира выглядела скромно — небольшие комнаты, мебель будто перевезена из фамильного поместья — больно уж громоздкая. Эстелла Баум оказалась уютной маленькой женщиной, хлопотливой, как курица. Баум познакомил нас и предложил мне пройти в кухню — там можно поговорить спокойно. Она затрясла головой, выражая высшую степень неодобрения, и немедленно удалилась из гостиной, оставив нас в обществе двух сонных кошек и неоконченного вязания. Баум выключил телевизор и предложил мне рюмку коньяку. Налил и себе, и мы расположились друг против друга в тяжелых креслах.

— Я вас давно жду, — сказал Баум, — Арам меня предупредил. Я не знал, как с вами связаться, — он не успел сказать, — во второй раз мы уже не встретились.

Баум понимающе кивнул, — Но я вас все-таки отыскал. Вернее, кого-то, кто выдал себя за вас. В вашем кабинете на улице Соссе.

Баум высоко вскинул кустистые брови и стал похож на симпатичного удивленного хомяка:

— Pa possible — невозможно!

— Тем не менее это произошло.

— Как он выглядел, этот тип?

Я постарался описать предыдущего Баума как можно подробнее, но нынешний только головой покачал:

— У нас такого нет.

— Более того, он отвез меня к себе, на улицу Этьен Марсель.

— Адрес мне ничего не говорит. Вы уверены, что встреча произошла именно в моем кабинете?

— Уверен. Снаружи висела табличка: "Начальник отдела документации". И ваше имя.

— Я начальник отдела исследований. На моей двери должность не обозначена — просто имя и фамилия.

— А номер комнаты какой?

— Триста шестнадцать. Третий этаж.

— А я был в семьсот девятнадцатой, на седьмом.

— Господин Пэнмур, — Баум говорил со мной терпеливо и мягко, как с душевнобольным, — в нашем управлении комнаты семьсот девятнадцатой нет, потому что нет седьмого этажа. Последний — шестой, там расположены технические службы.

— Но в лифте была кнопка с цифрой "семь"!

— Значит, вы были не у нас.

— Вот это да! — я залпом выпил рюмку.

— Расскажите все с самого начала, — предложил Баум, протягивая мне бутылку с коньяком. Я налил себе еще. Кошки во сне зашевелились, одна даже попыталась встать, но, разморенная теплом, снова улеглась на ковер. Баум ногой в домашней туфле ласково потрогал её.

Я начал свой рассказ с моих встреч — с Артуняном, с Альбером Шаваном, с того, как я был "арестован" возле "Sexy-Bizzare". Поведал, как били меня в контрразведке, как я улизнул от своих мучителей и встретился с Баумом, как он мне помог. И дальше — как взял напрокат машину и какая это оказалась машина. Потом о сражении в доме Бонтанов. О дальнейшем путешествии. Закончил на том, как симулировал автокатастрофу. Кое о чем я счел за лучшее умолчать: об убитом арабе, о бумагах Сегюра, о Бракони и находке в его доме. Когда я закончил, Баум спросил, не запомнил ли я номера машины, на которой меня увезли от дверей ночного клуба.

— Запомнил. У меня память на такие вещи. 5502 75. Или 5592.

— Министерский номер. Установить нетрудно, — он потянулся за лежащим на столике блокнотом, записал. — А номер дома на улице Этьен Марсель?

— Не заметил. Но могу специально сходить и посмотреть.

— Завтра же и сходите, ладно? И опишите людей, которые вас били.

Я описал, как мог, он сделал пометки в блокноте.

— А как они были одеты?

В моем описании первое место занимала обувь — её я разглядел лучше всего.

— Они обращались друг к другу по имени?

— Не слышал. По-моему, это профессионалы. Знают, как бить, куда ударить, чтобы побольней. И при этом никаких эмоций — скучное занятие, тысячу раз это проделывали.

— А как выглядит квартира на улице Этьен Марсель?

Пришлось напрячь память — я ведь был ещё не в себе, когда туда приехал. Но кое-что все же вспомнилось.

— Пьет хозяин шотландские виски "Блэк Лейбл" — дорогое удовольствие во Франции. А квартира безликая. Знаете, он не чувствовал себя дома — даже входную дверь открыл как-то неуверенно. Может, я и ошибаюсь…

— Он говорил, что это его квартира?

— Сказал, что отвезет меня "к себе". И дал лейкопластырь, чтобы залепить порезы. В ванной он, стало быть, ориентируется.

— Как вам показалось — квартира вообще обитаема? Живут в ней?

— Думаю, да. Или специально для меня ей придали жилой вид. На столике в прихожей были письма, а на вешалке — мужская шляпа и плащ.

— Давайте вернемся к той комнате, которую вы приняли за мой кабинет. Когда вы вылезли в окно, то обратили внимание на соседние здания?

— Помню крышу дома напротив. Но особо ничего не разглядел — там парапет высокий.

— Что-нибудь все-таки разглядели? Какие-нибудь дома? Может, что-то необычное?

— Дом напротив — кирпичный. И выше того, в котором я находился. Иначе бы я просто его не увидел — я ведь прятался за парапетом, полз, согнувшись.

— Стало быть, этажей восемь?

— Не меньше.

— А на улице Соссэ все дома на противоположной от нас стороне — из серого камня, а не кирпичные.

— Вот как!

— Излишне и говорить, что мы никогда не пользуемся услугами автошколы Марсо. Припомните ещё что-нибудь…

— Да, я же видел Эйфелеву башню! Довольно близко — может, в километре. Или ближе. Тогда я на это внимания не обратил, но теперь понимаю, что от улицы Соссэ она гораздо дальше.

— Вы её видели прямо за кирпичным зданием?

— Да. Прямо перед собой.

— Значит, улица, на которой вы были, проходит перпендикулярно прямой линии, если её начертить от Эйфелевой башни к этому дому?

— Что-то в этом роде.

— На ваше суждение, что до башни около километра, к сожалению, полагаться нельзя. Знаете, расстояние — вещь обманчивая…

— Пожалуй.

— Что ещё вспомните?

Я подумал. Ага, вот. Где-то поблизости проходит метро: пока я ждал своего спасителя в гараже, явственно чувствовал, что пол вибрирует. Я даже, от нечего делать, фиксировал в голове, насколько часто проходят поезда. Примерно каждые семьдесят секунд.

— На разных линиях метро в Париже поезда ходят с разной частотой, одобрительно сказал Баум, — Это ваше наблюдение может оказаться полезным.

— И вот ещё что. Насчет маршрута. Трудно, конечно, его определить, находясь в багажнике, однако я чувствовал, как меня прижимает к стенке на поворотах. По-моему, мы поднялись по спиральному пандусу, развернулись круто и сразу же оказались на улице с большим движением: я слышал уличный шум. Потом остановились, ткнулись во что-то, в тротуар, видимо. Повернули направо и ещё раз направо… — я прикинул в уме и спохватился: — Господи, я видно, совсем одурел в этом багажнике, мог бы и сам сообразить, что с улицы Соссэ направо не повернешь. Там же одностороннее движение.

— Во именно, — отозвался Баум, записывая что-то, — А с какой стороны было солнце, вы не заметили?

— Солнца не было — туман. Или утренняя дымка.

— Может, необычные звуки или запахи?

— Нет. Просто уличный шум.

Баум оторвался от блокнота, посмотрел на меня:

— Раннее утро — какой уж такой особый шум?

— Машин было уже много.

— Из этого следует, что вас везли по оживленной магистрали. Потому и машин много. Движение одностороннее?

— Не могу сказать.

— Жаль, это сократило бы круг поисков. Но, по крайней мере, нам известно, что здание, в котором вы побывали, находится на оживленной улице, примерно в километре от Эйфелевой башни, поблизости проходит линия метро, по которой поезда идут каждые семьдесят секунд, а напротив стоит кирпичный восьмиэтажный дом. Кроме того, в здании, которое нам предстоит отыскать, имеется подземный гараж. Можете что-нибудь добавить?

— Пожалуй нет.

— Попробуем обойтись тем, что есть, — он поднялся, — Предлагаю выпить кофе. Эстелла уже легла, но она обычно оставляет кофейник на плите, чтобы не остыл.

В кухне, за накрытым красной скатертью столом, мы не спеша выпили по чашке крепкого кофе. Я рассказал Бауму о своих отношениях с акционерным обществом "Луна", не упомянув при этом, что убил одного из их людей. О Бракони и его космическом передатчике тоже умолчал: будет ещё время для исповеди. О предстоящей встрече с коммунистом — ни слова. Однако попросил Баума узнать, если возможно, сколько некий Р. Брансон платит биржевому маклеру Жюлю Робертону, чья контора находится на Итальянском бульваре в доме N 48. Кустистые брови снова взметнулись, но их обладатель ни о чем не спросил, только записал данные в блокнот.

— Знаете, что самое странное? — сказал он, — Зачем им столько хлопот? Использовали министерскую машину — или, может, просто министерские номера. Оборудовали какое-то помещение, чтобы было похоже на нашу контору. Придумали, как организовать бегство — точно рассчитав, что такой человек, как вы, не упустит представившейся возможности. Кто-то взялся изобразить меня. Потом вся эта авантюра с неисправным наемным автомобилем — это и хлопотно, и дорого. Вас сначала запугали, потом мистифицировали и в конце концов попытались уничтожить. К чему такие сложности? Прямо-таки готический роман.

— Действительно, — согласился я, — Чего бы им меня не прикончить сразу? Я же был у них в руках.

— Похоже, будто после вашего так называемого бегства произошло что-то важное, что заставило их переменить первоначальный план. Решили: хватит его запугивать, пора убить.

— Есть у вас какие-нибудь догадки?

— Терпеть не могу догадок. Но все это не по-французски. Сложно, да и стиль не тот. Больше смахивает на советскую разведку. Эти норовят использовать побольше народу. Но у КГБ денег мало. Как и у нас, впрочем.

Он хихикнул и, снова став серьезным, постучал пальцем по блокноту:

— Попробую определить, куда вас привозили. И разузнать насчет этой самой "Луны".

— А могли бы вы показать мне досье Маршана из вашего архива?

Баум только присвистнул:

— Интересно, а ваши люди сделали бы такое для меня, случись мне попросить?

— Сделали бы, — солгал я.

Прежде чем ответить, он встал и, сняв с плиты красный эмалированный кофейник, снова наполнил наши чашки.

— Нет, этого я делать не стану. Странно даже, что вы о таком просите. Но я сам займусь этим досье и, если замечу что-то интересное, сообщу вам. Это самое большое, что я могу.

— Что вы сами думаете о Маршане? — спросил я.

— Видел его всего несколько раз, когда он заглядывал в наше управление по официальным поводам. Из всех министров, в подчинении которых мы бывали, он интересовался контрразведкой больше всех. Часто запрашивал весьма секретные сведения. Даже когда возглавлял уже другие ведомства.

— И вы ему давали?

— По минимуму. Если досье, которые он требовал, были очень уж секретными, отправляли подчищенные дубликаты. Политикам, сами знаете, доверять не следует.

— Вы ему не доверяли?

— Доказательств против него не было. И слава Богу — а то пришлось бы допрашивать его, а наше руководство никогда бы на это не пошло.

— Что, по-вашему, он делал?

— Изо всех сил разваливал нашу контору. Пытался, во всяком случае. У вас столько лет действовал Ким Филби, советский шпион — думаете, у нас ничего такого нет? И наши в средствах точно так же неразборчивы. Сам факт, что управление контрразведки подчинено политическому ведомству, делает нас весьма доступными, позволяет манипулировать контрразведкой. Я бы вывел её из-под такого начальства, но меня не спрашивают, стараюсь хотя бы её сохранить — это главное.

— И чтобы контрразведка не пострадала, готовы терпеть шпиона в кабинете министров?

Баум пристально посмотрел на меня, отхлебнул коньяку:

— Да ведь это самое простое уравнение. Предположим, в правительстве другой страны сидит ваш агент и передает вам секретную информацию, нанося вред своей стране. В основном — политического свойства информацию. Иной раз и техническую, и даже военную — о типах и численности вооружения, размещении войск и прочем. Но ведь министрам такие материалы не всегда доступны, их возможности раздобыть и скопировать секретные документы не столь уж велики. В основном они имеют дело все-таки с политикой, и документы, которыми они располагают, касаются политики. Вот эти тайны они и выдают врагу. Конечно, это плохо, но тут ничего не поделаешь. Однако это всего одна часть уравнения. Вторая его часть — разведка и контрразведка, подлинные инструменты государственной власти. Если какие-то силы из-за рубежа способны разрушить службы безопасности вашей страны, они, считайте, разрушают её государственную мощь. И открывается поистине бездна, куда лучше не заглядывать. Потому вы, британцы, и шли на такой риск, терпя у себя Филби — разведчика-предателя, а мы у себя и того пуще — видного политика Андре Маршана.

— Значит, вы уверены, что Маршан был шпионом?

— Нет. В его поведении всегда чувствовалась нерешительность, колебания какие-то. Потому он и не стал премьер-министром. Его шпионская деятельность — если он был шпионом — выполнялась под каким-то давлением, а вовсе не из политических убеждений. Может, он старался удержаться в каких-то пределах. Отнюдь не герой, конечно, — самый рядовой шпион, которого завербовали с помощью шантажа, смертельно уставший от постоянного риска и моральной нечистоплотности. В каком-то смысле он был антиподом вашему Филби — тот ведь действовал из идейных побуждений.

— Да, конечно.

— Поверьте моему опыту — если против такого человека, как Маршан, нет очевидных доказательств, то лучше оставить все, как есть, и только постараться защитить от него свои службы безопасности.

Слушая с увлечением этот урок реальной политики, я вдруг спохватился, что опаздываю на последний поезд. Мы поспешно договорились о новой встрече, и я стремглав ринулся на вокзал — едва успел. Было уже около часу ночи, когда поезд пришел на вокзал Монпарнас.

В двадцать минут второго я высадился из такси напротив дома, где жила Изабел. Улица была пустынна. Открыв ключом тяжелую входную дверь, я наощупь, не зажигая света, двинулся вверх по лестнице. От лифта к квартире Изабел ведет короткий коридор, её дверь последняя из четырех. Нашарив её в кромешной тьме, я пальцами осторожно провел по раме сверху донизу. Возле дверной петли обнаружил спичку, которую Изабел сунула в щель, уходя вместе со мной из дому. Этому научил её я, а ей никогда ничего не приходилось повторять дважды. Простой старый прием — даже если спичку обнаружат, её ведь ещё надо поместить на прежнее место, не всякий это сообразит.

Ключ легко повернулся в замке. Я прижался спиной к стене и вытянутую руку просунул в дверь, чуть-чуть приоткрыв её. Честно говоря, не знаю, чего я боялся.

Взрыв швырнул меня на пол — пластиковая бомба, должно быть, была прикреплена к стене у самой двери. За первым ужасающим грохотом последовали новые звуки — зазвенели разбитые стекла, посыпалась кусками штукатурка. Мутный белый дым пополз из квартиры, заполнил коридор. Я закашлялся и с трудом поднялся — взрыв опрокинул меня на пол. Я был оглушен, в мозгу вертелось всего одно слово: "пластик". Ну да, пластиковая бомба — их использовали сасовцы в борьбе с французскими правительственными войсками сначала в Северной Африке, потом и в самой Франции. Наверняка и здесь действовали североафриканцы — арабы…

До меня донесся слабый телефонный звонок — ах да, Изабел звонит мне в свою квартиру, как мы условились. Я перешагнул через лежавшую дверь и сквозь дым, спотыкаясь о мебель, пробрался к тому месту, где стоял телефон. Клубы холодного воздуха валили сквозь разбитое окно, мешались с дымом. Телефон оказался цел, я снял трубку. Это была она, Изабел.

— Слушай внимательно. Приезжай прямо сейчас, в твоей квартире произошел взрыв. Я смываюсь. Если, конечно, меня не задержат.

Собственный голос казался мне чужим и звучал будто издалека. Я положил трубку и выбрался в коридор. На мою удачу, там пока никого не было, но внизу уже слышались встревоженные голоса. Кто-то включил свет в подъезде. Я выскочил на площадку и стремглав кинулся вверх. В тот самый миг, когда я оказался этажом выше, одна из дверей открылась, на лестничной площадке появилась супружеская пара — оба в халатах.

— Что происходит? — этот вопрос задал я.

— Похоже на взрыв, — отозвался мужчина, — Где-то под нами.

Втроем мы спустились вниз — к тому времени вышли и соседи Изабел. К счастью, среди полуодетых людей оказались двое, одетые нормально — это делало меня менее заметным.

— Чья это квартира? — раздался голос.

— Здесь живет одна англичанка, — объяснил другой.

Сосед принес ручной фонарик, вошел сквозь проем и сразу же крикнул успокаивающе остальным:

— Тут нет никого!

Народу, между тем, прибывало.

— Что случилось? — прямо в ухо мне прокричала какая-то старуха.

— Что-то взорвалось. Газ, наверное, — постарался я её успокоить.

— Это газ взорвался, — тут же сообщила она во всеуслышание. И пошло-поехало. Двери соседних квартир были распахнуты настерж, и я услышал, как кто-то звонит в газовую инспекцию. Я вызвал лифт, спустился и увидел, как потягиваясь, из своей каморки выходит заспанная консьержка. Эти южанки готовы в любую минуту закатить хорошую, полноценную истерику.

— Che cosa succede — что случилось? — завопила она по-итальянски, почуяв неладное, и ухватила меня за рукав. При этом мужское пальто, накинутое поверх ночной рубашки, с неё сползло и обнажило пышную грудь, не лишенную привлекательности.

— Бегу за полицией, — крикнул я, вырываясь, — La polizia!

— Мадонна миа! — завопила она ещё громче, бросаясь к лифту и волоча за собой пальто.

Улица показалась мне абсолютно пустой, но, свернув налево, я увидел, как от тротуара поспешно отъезжает машина с выключенными фарами. Было темно и я не сумел разглядеть ни номера, ни водителя. Заметил ли он меня и узнал ли — Бог весть.

ГЛАВА 17

У реки было особенно ветрено, мела поземка. За ночь заметно похолодало, снег не таял. Неподалеку маячила Эйфелева башня — нечто устойчивое, успокаивающее в круговерти белых хлопьев. Сейчас башня была в точности похожа на одну из собственных бесчисленных копий, заключенных в пластмассовый прозрачный шар — потрясешь, а внутри начинается метель. Под серым низким небом угрюмо катила серо-стальные волны Сена.

Своих двух коммунистов я заметил, как только они вышли из метро и через площадь Альма двинулись к мосту. Тот, что помоложе, — по моим признакам сам Таллар — был высок, худ. Резкие черты лица, густые рыжеватые волосы. Его компаньон — лет пятидесяти, краснолицый, плотный, почти седой. Оба в кожаных куртках. Пытаясь укрыться от непогоды, они спешили, отворачиваясь от ветра, сутулились. Поблизости никого подходящего не оказалось, и высокий со словами — "Я — Робер Таллар," — без колебаний протянул мне руку. Я в ответ назвал себя: "Пэррот".

— А это товарищ Этьен Рейналь.

Рукопожатие Таллара было крепким, у меня даже рука занемела.

— Есть место, где можно поговорить спокойно. Тут рядом, — сказал я.

Пять минут скорым шагом — и мы пришли на квартиру на улице Дебрус, как и было условлено. Я приметил в углу гостиной радиоприемник — вмонтированный в него микрофон наверняка соединен с записывающим устройством, припрятанным где-нибудь в шкафу, в одном из ящиков. Гости оглядывались — их, видимо, тоже интересовало, где спрятан микрофон. Я предложил им снять пальто в передней — мой придирчивый взгляд не обнаружил под полами их дешевых пиджаков никаких подозрительных выпуклостей.

Бок о бок они расположились на длинной софе, я сел напротив, в кресле, и Таллар тотчас приступил к делу. По его жесткому выражению я догадался, что он с севера, из рабочих.

— Партия уполномочила нас на этот разговор. Я член центрального комитета, Этьен возглавляет региональный отдел Генеральной конфедерации труда[6].

Рейналь коротко кивнул. С помощью специальной машинки он скручивал сигарету, насыпая из ветхого кисета табак в клочок тонкой желтоватой бумаги.

— Объясню, почему мы искали встречи с вами, — продолжал Таллар, Насколько нам известно, вы прибыли, чтобы установить, поддерживал ли покойный Маршан тайные, недозволенные контакты с иностранными разведками. Мы знаем, что французские власти вам поддержки не оказали. Как можно было ожидать, чтобы эти люди признали, что в их среде столь долго действовал предатель и шпион? У нашей партии нет причин скрывать этот скандальный факт, мы даже заинтересованны в публичном разоблачении бывшего министра, особенно в том, что касается его деятельности во время войны.

После небольшой паузы — я счел за лучшее промолчать, — Таллар заговорил снова:

— После войны не удалось вывести на чистую воду всех предателей и коллаборационистов. Многих спасли от справедливого суда деньги, влияние родственников и прочие привилегии. К тому же власти не были по-настоящему заинтересованы в разоблачении этих негодяев. В течение тридцати лет мы, располагая убедительными данными о предательстве целого ряда общественных деятелей, не можем воспользоваться ими. Однако время от времени правда все же всплывает наружу. В силу некоторых обстоятельств.

И, — подумал я про себя, — в силу некоторого политического шантажа. Но вслух этого не произнес.

— Мы могли бы рассказать о том, что делал Маршан во время войны и после, — заявил Таллар, — Наши сведения точные…

— Я хотел бы задать вопрос: почему вы сами даже не пытались в свое время разоблачить Маршана, имея эти, как вы утверждаете, точные данные? А только теперь, через столько лет да ещё с чужой помощью…

— Ответ прост, — ответил Таллар, — Вам отлично известно, что недостаточно обвинить человека и даже предъявить доказательства его вины, чтобы его осудили. В случаях, как этот, надлежит прежде всего думать о расстановке политических сил, о соблюдении баланса — это касается и партий, и правоохранительных органов, и прессы. Сам факт коллаборационизма и шпионажа — подтвержденного или нет — не может быть рассмотрен изолированно, сам по себе. С точки зрения нашей партии, случай с Маршаном в то время не подлежал разглашению, этого не позволял политический климат тех лет.

Пытается повесить мне лапшу на уши — как будто я не понимаю, что коммунисты по своей природе вовсе не заинтересованы в разоблачении шпионов, даже если КГБ получил их по наследству от гестапо. Только по этой причине они и молчали все эти годы. Но возражать собеседнику я не стал. И он продолжал все так же негромко и рассудительно:

— В нынешней изменившейся ситуации мы готовы сделать эту историю всеобщим достоянием. Партия решила, что вам следует услышать её от непосредственного участника. От товарища Этьена.

Меня поразило, насколько легко этот безусловно неглупый молодой человек обращается с абстрактным термином "партия", наделяя это слово волей, разумом, властью и даже отождествляя с собственной личностью.

А ведь это опасно, — подумалось мне, — Вместо "Господь Бог повелевает…" — "Партия велит…". Звучит почти одинаково, но…

Я повернулся к Рейналю — он все это время просидел молча, скрестив на животе тяжелые рабочие руки. Голос у него оказался скрипучий, гортанный похоже, он из Оверни. Говорить он был явно не мастер.

Да, он знал Маршана по работе в сопротивлении, в Лионе. Познакомились в конце сорок второго. Маршан руководил связями, документацией, жил в Лионе. Часто бывал в Авейроне — там и вступил в отряд. Настоящий вояка так определил его Рейналь. Храбрый, энергичный. Видно, армия его приучила к дисциплине и порядку. И подпольщик отличный. Политические взгляды антикоммунист, религия — католик.

В их отряде тогда был некий Рауль Бракони. Вечером 28 декабря сорок второго года он пошел к доктору Жане — тоже члену группы, чтобы встретиться кое с кем из товарищей. Бракони находился в приемной среди пациентов, ждущих своей очереди, когда дом окружили немцы из СД — военной контрразведки и французские полицейские. Раньше чем они ворвались, Бракони успел проглотить список, который был у него с собой, — этот список мог погубить многих. Всех, кто находился в квартире, забрали в штаб-квартиру СД — самого доктора, его семью, ассистентку, пациентов. В том числе и Бракони. И сразу начали допрашивать. Бракони не повезло: первый же из допрашиваемых в страхе за себя заявил, что видел, как Бракони что-то проглотил. Немцы тут же вызвали начальство — пришел майор по имени Клаус Барбье.

У Бракони вызвали рвоту, запихнув ложку ему в глотку. Слова на клочке бумаги были неразличимы. Но мучители поняли, что человек, который находится перед ними, может поведать немало интересного.

— Они даже пытать его не стали, — сказал Рейналь, — Просто объяснили, как это делается. А может, показали кого-нибудь из товарищей, кого схватили раньше. Этого оказалось достаточно — он заговорил. Выдал всех и вся назвал адреса, имена, кто чем занимался…

Знаете, если уж кто попадался им в лапы — старался говорить как можно меньше, только то, что они все равно уже знали. Люди ведь слабые, не всякий может выдержать боль. Но Бракони — он согласился с ними сотрудничать. Переметнулся. И мы об этом узнали — он сам водил полицейских по адресам. Но это потом — а тогда его через пару дней выпустили, нам он сказал, будто одурачил тех, кто его допрашивал, сошел за пациента…

Голос Рейналя звучал глухо, монотонно:

— Наш товарищ доктор Жане умер в тюрьме — его забили досмерти. Жену доктора отправили в Равенсбрюк — оттуда она не вернулась. До сих пор простить себе не могу — как мы сразу не разобрались с этим Бракони, просто тогда были в шоке, а ведь все было с ним ясно. Он и вел себя как… Словом, всю сеть в Лионе провалил. Пятнадцать человек арестовали. Среди них и Андре Маршан. К нему пришли на квартиру — а он оказался в отъезде. Так он сказал. На самом-то деле его тогда взяли.

СД и гестапо всегда действовали одинаково, если им удавалось кого-то перевербовать. Либо этот человек возвращался из застенков избитый до полусмерти, с какой-нибудь версией своего счастливого избавления. Либо его отпускали тут же, так, чтобы товарищи не успели заметить его отсутствия. Вот так и было с Маршаном. Кто мог заподозрить, что человек так быстро может стать предателем?

— Но как Барбье это удалось?

— Через одну женщину.

— Откуда это известно?

Я его предостерегал — она не интересовалась нашим делом и слишком уж была красива, все на неё заглядывались. Она тоже в него влюбилась. Я ему говорил, чтобы он был осторожней, но он не слушал. Ничего не мог с собой поделать. Бракони тоже знал — все знали. И он подсказал Барбье, как заполучить Маршана. Они схватили девушку и устроили им очную ставку в кабинете Барбье.

— Откуда это известно?

— Она сама рассказала. Барбье был хитер, как бес: он приказал увести её, и только потом поставил Маршану свои условия. Она так и не догадалась, на что пошел её любовник ради её спасения. Хотя, кто знает… У женщин такая интуиция. Ей он сказал, будто сумел отмазаться, обвел немцев вокруг пальца. А она поверила… Не знаю… Должно быть, Барбье объяснил Маршану, какая участь её постигнет в случае отказа. К ним попадали иной раз молодые женщины — сами понимаете… Маршан не выдержал — я же говорю, он её любил. Не стоит судить его так уж строго — за то, как он поступил в тот миг.

— В тот миг? А потом?

— Потом он мог бы сбежать, исчезнуть. У нас такие случаи бывали. Если бы он сразу признался, товарищи нашли бы для него новые документы, спрятали бы его. Но он и не пытался. Он вернулся и продолжал работать с удвоенной энергией — вот в чем я его виню. Немцы не использовали его для своих мелких поручений, как Бракони, — это была птица другого полета. Их агент в самом сердце Сопротивления! Он снабжал их информацией и внедрял дезинформацию в наши умы. Гестапо и СД даже поссорились из-за него. Гестапо одержало победу.

…Мне припомнился документ сорок третьего года за подписью Кальтенбруннера, процитированный в книге Анри Френе — о тайном агенте в руководстве Сопротивлением.

— Вы, вероятно, знаете — с сорок третьего года Андре Маршан стал играть большую роль в нашем движении, — это произнес Таллар, будто прочитав мои мысли.

— Почему вы оставили на свободе Бракони — заведомого предателя?

— Он внезапно исчез. Его долго искали, но так и не нашли.

— А Маршан?

— Он вершил крупные операции в качестве одного из вождей Сопротивления. Об этом знали все. О его сотрудничестве с гестапо немногие.

— Чем вы можете подтвердить свой рассказ?

— Мне сама эта девушка рассказала — о том, как встретила Маршана у Барбье.

— Где она сейчас? Жива? Как её звали?

— Анни Лекур. Жива ли — не знаю. После войны она работала у Маршана секретаршей.

— Как она выглядела?

— Я уже говорил — красотка. Волосы черные, стройненькая такая. Классная девчонка, одним словом.

— Какие-нибудь особые приметы не вспомните?

— Глаза необыкновенные — прямо как фиалки. Синие. Да, и на шее родимое пятно. Она его прятала — носила всегда шарфик или воротник высокий.

…Анни Лекур. Анни Дюпюи. Темные волосы. Поразительно красивые голубые глаза. Секретарша Маршана после войны. Она — но моим собеседникам знать об этом не следует.

— Еще у нас есть показания человека по имени Иоханнес Мюллер. Он был помощником Клауса Барбье. И он присутствовал в тот день в кабинете.

— Показания бывшего палача ничего не стоят.

— Вы сами решите — мы устроим вам встречу. Он живет в Кельне. Он вам все расскажет — у него есть на то причины. Во-первых, он боится Божьего суда. А во-вторых, считает, что его несправедливо осудили — он двадцать лет отсидел, — Таллар извлек из кармана какие-то бумаги, — Вот фотокопии. Можете взять их себе.

Я взял не глядя и вернулся к существу дела:

— Почему вы считаете, что после войны Маршан стал шпионом?

Робер Таллар взъерошил кудри, задвигался, вытягивая длинные ноги.

— Тому много доказательств, — сказал он. — Исчезли же списки агентов СД в Лионе. И только там — повсюду-то они остались.

— Где же эти списки?

— У американцев. Их специалисты занялись архивами раньше, чем это могли сделать бойцы Сопротивления. Нам достались пустые шкафы. Барбье, как известно, пригодился американцам. С его-то осведомленностью… Бракони судили заочно. По указанию судьи из следственных документов были убраны все упоминания о Маршане — в то время, в сорок шестом, это было необычно.

— Ничего это не доказывает, — возразил я.

— Да, улики косвенные, — неожиданно согласился Таллар, — Но мы твердо уверены, что Маршан работал на американцев.

— А если Маршан служил Советам?

— Раз уж вы пришли к столь неправильному выводу, то не стоит вам и заявлять об этом открыто. Ради сохранения добрых отношений Франции с Англией и Россией. Имейте в виду: особого эффекта все равно не добьетесь… Если же разоблачите Маршана как советского шпиона, то урон потерпит его партия, а вовсе не наша. Нам-то какой вред от того, что министр был коммунистическим агентом? — он даже улыбнулся, пожав плечами, — На самом деле он работал на американскую разведку…

— Что ж, с этим не поспоришь.

— Тогда все, — Таллар поднялся, за ним и Рейналь.

Проводив их до дверей, я позвонил оператору:

— Пленку скопируйте и зарегистрируйте. В конце недели зайду за ней.

ГЛАВА 18

Спеша на свидание с Альфредом Баумом, я специально прошел по улице Этьен Марсель, чтобы посмотреть на дом, куда меня привез лже-Баум. И… Ничего похожего! Мне казалось, этот дом находится между улицами Монторгюэль и Тюрбиго, но, видимо, в тот день я совершенно утратил способность ориентироваться: не запомнил ни одной вывески, ни одного подъезда. Да и к чему тогда было запоминать?

Подлинный Баум поджидал меня в бистро возле Шатле — он сам назначил место встречи. Он заказал для нас обоих boudin aux pommes de reinette кровяную колбасу с жаренными яблоками и в ожидании, пока её принесут, извлек из кармана блокнот.

— Вы должны были отыскать дом на улице Этьен Марсель…

— Пробовал — ничего не вышло.

— Ладно, мы к этому вернемся. А пока вашим делом занимаются два моих сотрудника.

— Что-нибудь прояснилось?

— Давайте по порядку, — он засунул за ворот клетчатую салфетку и приступил к еде. Пил большими глотками вино, отламывал здоровенные ломти хлеба — словом, ел, как подобает французу.

— Кое-что у нас есть, — сказал он с набитым ртом, — Насчет автошколы этой, Марсо, — Он прожевал и заговорил более внятно: Полиция о ней знает. Хозяин — корсиканец, зовут Панелли. За ним много чего числится — разные сомнительные делишки, вымогательство, связи с преступным миром. Boudin хороша, правда? Я здесь часто обедаю. Жорж! Он у нас раньше работал, этот Жорж. Мы бы ещё выпили.

Жорж, в длинном фартуке и шапочке с козырьком, принес бутылку, сам откупорил. Его толстая, туго затянутая в черное шелковое платье жена сидела за кассой как черная курица.

— Знакомитесь. Господин Пэнмур, мой приятель. А это Жорж, превосходный повар, в прошлом — неплохой сыщик, ха-ха!

Жорж протянул мне пухлую лапу:

— Англичанин, да? Я англичан повидал. Дважды в Лондоне был. Один раз с Большим Шарло6, другой раз с Помпиду. А когда ваш Черчилль приезжал, я был в группе охраны.

— Великий был человек! — жуя, заметил Баум.

— Вокруг него всю дорогу такая суета была, как он только выдержал. Великий человек — это точно, — Жорж ухмыльнулся и отправился на кухню.

— Мы тут прощупали этого Робертона, — сказал Баум, — Как бы от налоговой полиции. Проверили, как Брансон платит налоги. Его биржевой маклер дал нам перечень поручений, — Баум протянул мне листок, — Брансон покупает ценные бумаги, хорошо в них разбирается, ошибается редко. Вы это хотели узнать?

— Именно это, — подтвердил я, — Большое спасибо.

— Сегодня целый час читал досье Маршана. Возьмите себе еще, — он сам положил мне на тарелку кусок колбасы с кружками поджаренных яблок, взял и себе, крикнув в сторону кухни:

— Жорж, ты настоящий мастер!

Жорж немедленно возник у нашего столика и пообещал угостить в следующий раз этим же блюдом, приготовленным на фламандский манер, с добавлением изюма и корицы.

— Так вот, досье Маршана, — продолжал Баум, когда тот ушел, — Сколько я над ним бился в прежние годы! Но, знаете, кто-то над ним поработал исчезли четыре важных документа. Я знаю точно, потому что все документы нумеруются, а на обложке папки помещается их полный список. Брали эту папку двое — один из них мой шеф, Вавр. Кто вынул документы? Вавр брал папку не для себя, а для начальства. Любой мог это сделать. Что за документы, сказать не могу. Не помню. относились они к разным годам — сорок девятому, пятьдесят первому, пятьдесят восьмому и шестьдесят третьему… Вынули их в прошлом месяце, не раньше. Вы, похоже, расшевелили осиное гнездо…

— И потому нам пытаются помешать… И вам, и мне.

— Этого следовало ожидать, — ответствовал Баум, — Как я уже говорил, политикам доверять нельзя. А нашему отделу волей-неволей приходится им служить. Я принял кое-какие меры предосторожности, — разговор явно мешал ему обедать, — Сегодня же проверю некоторые детали… Сообщу завтра… но не ждите сенсаций… — он хлебом подобрал остатки соуса с тарелки, — Больше всего меня интересует это здание, похожее на наше, но с видом на Эйфелеву башню. Мои люди его ищут. Надеюсь, к завтрашнему дню найдут. Тогда вы понадобитесь — для опознания, — он усмехнулся и спросил неожиданно:

— Хотите что-то сказать?

Его проницательный взгляд меня смутил. То ли этот хитрец пытается что-то у меня выведать, то ли уже знает о событиях прошлой ночи. Я решил довериться ему и рассказал о том, как накануне в ресторане за нами следил какой-то алжирец, о взрыве в квартире Изабел и о машине, поспешно отъехавшей от тротуара при моем приближении.

— Вы бы узнали этого человека из ресторана? — спросил Баум.

— Пожалуй, да. Если не сбреет усы и не изменит прическу.

— Покажу вам снимки, сделанные нашими сыщиками. Может, опознаете кого-нибудь, — прикрыв деликатно рот ладонью, Баум поковырял в зубах зубочисткой, — Хорошо бы установить связь автошколы Марсо с "Луной" и выйти на того, кто стоит за их спинами. Плясать мы должны от этой печки…

— Мне придется слетать на денек в Германию и на денек в Лондон, сказал я.

— Ничего не имею против, мы пока постараемся отыскать дом. И наведем справки в алжирском землячестве.

Принесли великолепный рокфор — он мгновенно исчез.

— Только не возвращайтесь самолетом — в аэропорту жесткий контроль, посоветовал Баум, доедая сыр, — Лучше всего через Бельгию по шоссе. Номер 365, пропускной пункт в Эргюлине. Там у вас проблем не будет, — он записал что-то в блокнот.

— Может оказаться полезным Шаван? — спросил я, — Как вы думаете? Ведь он был связан с Артуняном.

— Этот тип всегда полезен, когда нужно связаться с преступным миром. Но у вас другой случай. Знаете, в вашем деле я бы и родной бабушке не доверился.

— Так вы ему не доверяете?

— Никому я не доверяю, в том числе и вам. Профессиональная привычка. А что касается Альбера Шавана — и в полиции у него немало друзей, и в преступном мире. И те, и другие с ним считаются, даже уважают. Такие посредники существуют повсюду. Но есть одна тонкость — его собственный бизнес не совсем легален. Он сам из мафии и, стало быть, уязвим. И управляем. Неспроста вас взяли в оборот у самого его порога. Откуда узнали, что вы к нему собрались?

Я припомнил чернокожего охранника у входа в заведение Шавана — как он приплясывал от холода в своем длинном не по росту плаще. И двух молчаливых подручных с напомаженными волосами. Та ещё публика…

— Кстати, — прервал мои воспоминания Баум, — Кто такой Брансон?

— Расскажу, когда вернусь, — пообещал я.

— Мы заодно проверили и Робертона, — сказал Баум, — Таков порядок. Может, вам это интересно — он состоял в "Союзе молодых коммунистов", когда учился в лицее в Гренобле. Был членом троцкистской ячейки в Сорбонне. Теперь подвизается в крайне правой экстремистской националистической группе "Аксьон де ля Франс". Странные политические метания и довольно проворные для человека его лет — ему под сорок. Так не забудьте мне рассказать о Брансоне…

Сообщение о взрыве появилось в первых выпусках "Франс Суар" и "Монд" хорошо хоть, не на первых полосах. Я и так причинил Изабел множество хлопот — не хватало еще, чтобы газеты подняли шумиху. К счастью, репортеры пока не связали событие с английским посольством: просто взрыв в квартире по неизвестной причине, пострадавших нет.

— Тебе обязательно писать об этом? — спросил я Артура, когда мы встретились в его любимом баре.

— Конечно. "Рейтер" не может обойти этот случай, ведь Изабел английская подданная. Полиция утверждает, что была использована пластиковая бомба и, стало быть, это попытка убийства. Изабел все утро допрашивал полицейский инспектор. Такого не скроешь.

— Ну хоть смягчи как-нибудь, Артур, — попросил я.

— Попробую. Но боюсь оказаться в дураках: если не будет других новостей, то все газеты по обе стороны Ламанша распишут этот взрыв.

— О Господи, этого только не хватало!

Артур решил переменить тему:

— Как тебе Таллар? Какие у него были мотивы для встречи?

— Встреча прошла с пользой для меня, — сказал я, — Получил от него координаты одного любопытного парня в Кельне…

— Поедешь в Кельн?

— Завтра же. Оттуда в Лондон. Вернусь через пару дней. А насчет мотивов Таллара — у него их попросту нет. Мотивы есть у "нашей партии". У этой дамы все есть — мнения, познания и прочее. Таллар сам по себе не существует, он просто инструмент для исполнения пожеланий "нашей партии".

Вечером того же дня Изабел принесла то, что осталось от моих пожитков, в грязноватую гостиницу на Левом берегу. Бритвенный прибор уцелел, но весь оказался забит пылью.

— Остаться не могу, — сказала Изабел, — Меня ждет подруга. Поживу у нее, пока не уладится с моим жильем. Береги себя, милый.

Мы поцеловались, как всегда, нежно и она ушла.

Я достал из кармана бумаги, которые получил от Таллара. На одной странице — биография Иоханнеса Мюллера, на трех — материалы суда, в том числе множество подробностей о том, как жестоко он обращался с заключенными. И, наконец, указания, как обращаться с ним самим. Если попробует уклониться от беседы, проявить жестокость — это помогает. Он зациклен на двух вещах: страшится Божьего суда и уверен, будто стал жертвой судебной ошибки. Можно сказать, что меня прислал Рейналь. Можно предложить похлопотать за него — за Мюллера, то есть — перед международным судом. Естественно, на самом деле этого делать не следует.

Я обдумал прочитанное и позвонил Артуру. Позже он перезвонил мне и сообщил то, о чем я его просил: имена всех членов Международного суда в Гааге.

ГЛАВА 19

Из отеля в Кельне я позвонил нашему сотруднику в Берлин и попросил перезвонить мне по спецлинии. Спустя полчаса он уже знал, что именно интересует меня в Целендорфе. Кельн был весь укутан снегом, шпили знаменитого собора вонзались в серое декабрьское небо, будто два черных пальца. Мимо с грохотом и звоном проносились трамваи, пешеходы осторожно двигались по скользкому тротуару. Таксисты заламывали несусветные цены, так что портье никак не мог с ними договориться. Какой-то коротышка с военной выправкой вышел из отеля следом за мной и тоже остановился на тротуаре. Его появление сильно меня озадачило — я приметил этого человека ещё в самолете, он сидел тремя рядами позади меня. Я кивнул ему, но он никак не отозвался. Тут как раз два такси остановились одновременно, и портье распахнул дверцу первого, приглашая меня.

— Куда вам ехать? — спросил он. Я назвал адрес.

— Леопольдштрассе тридцать четыре, шнелль! — громко повторил он, обращаясь к водителю. Коротышка остался на тротуаре — второе такси было наготове. Отъезжая, я услышал, как позади хлопнула дверца.

Решившись проверить мой убогий немецкий, я спросил:

— Что это за район, куда мы едем?

К моему удивлению, таксист понял вопрос.

— Поганое место. Худшее в Кельне. Преступлений много, не всякий возьмется туда пассажира везти. Вам-то туда зачем?

— Одного человека надо повидать.

Мы миновали грандиозное здание выставочного центра "Мессе Халле" и теперь двигались вдоль бесконечной фабричной стены. Вбок уходили ряды однообразных жилых домов, кое-где мелькали желтые огни дешевых забегаловок. Номер тридцать четыре по Леопольдштрассе оказался как все — из красного кирпича, с квадратными окнами и ступенчатой крышей. Снег кое-как припорошил мусорные баки вдоль тротуара, кучу какого-то тряпья и старое велосипедное колесо. Двое парней в клетчатых куртках стояли на ступеньках подъезда физиономии у них были неприветливые. Я спросил того, который показался посимпатичнее:

— Иоханнес Мюллер здесь живет?

— Ich weisse nicht — не знаю, — процедил он сквозь зубы.

— Может вы знаете? — повернулся я к его приятелю.

— Der Alte im dritten Stock hinten — старик с третьего этажа. — Оба снова уставились на унылый пейзаж.

Шагнув в подъезд, я очутился во мраке. Воняло мочой, кошками, дезинфекцией, из-под каждой двери тянуло вареной капустой — безошибочная примета нищеты в Германии, в каждой стране она своя. Правда, ступеньки вымыты чисто. На третьем этаже из четырех дверей — ни одной дверной таблички — я выбрал первую попавшуюся и, за неимением звонка, постучал. Из квартиры донеслось какое-то шарканье и затихло. Кто-то притаился за дверью, не решаясь отворить. Я постучал посильнее — кулаком. На сей раз ответом был металлический лязг — отложили крюк, дверь приоткрылась чуть-чуть, меня обдало запахом пота и несвежего белья. Я разглядел седую голову не выше четырех футов от пола — неведомое существо молча уставилось на меня.

— Господин Мюллер здесь живет?

— Neben an — рядом! — Дверь захлопнулась, слышно было, как крюк водрузили на место. Я тут же постучался в соседнюю дверь и услышал шаги.

— Wer ist da — кто там? — голос старческий, хриплый и слабый.

— Я к вам, господин Мюллер.

— Зачем?

— По вашему делу. Рейналь меня прислал.

Дверь отворилась, меня впустили в полутемную прихожую. Мюллер пригласил: "Kommen Sie herein" — и сам прошел вперед.

Комната была почти пустая и очень чистая. В углу топилась изразцовая печь, но тепла почти не давала. Возле печи стояла узкая кровать, напротив кухонный шкаф, газовая плита, на ней — кастрюли. Большой квадратный стол, занимавший всю середину комнаты, завален какими-то папками, связками бумаг — только небольшая территория свободна: здесь, очевидно, Мюллер писал. Я увидел исписанный мелким почерком лист и толстый справочник — он был раскрыт, страницы придавлены тяжелым распятием. Хозяин кивком указал мне на стул, сам сел на другой.

— Слушаю вас, — глубоко сидящие бледно-голубые глаза смотрели на меня недоверчиво, сухая кожа обтягивала почти лысый череп. Старый серый кардиган с кожаными заплатами на локтях, а под ним такая же серая, застиранная, непонятного цвета рубашка…

— Рейналь дал мне ваш адрес, потому что я тоже интересуюсь делом Барбье, — начал я.

— В писании сказано: "Око за око" — я добиваюсь справедливости. Пусть все узнают правду, — был ответ.

— Я и хочу знать правду.

— На суде правду скрыли. Барбье имел высокопоставленных дружков, а из меня сделали козла отпущения.

— Рейналь так и сказал. Он дал мне прочесть ваши показания насчет Маршана.

— Как это, скажите на милость, Барбье удалось улизнуть? — скрипучий голос тянул свое, Мюллер не слушал меня, весь во власти своей навязчивой идеи.

— Никто не мог тогда скрыться без помощи друзей и сообщников. Это я вам точно говорю, я был там, когда пришли американцы…

— Я с вами согласен.

Старческий голос окреп, теперь старик произносил давно отрепетированную речь. Он сжился с собственной версией событий тридцатилетней давности и не ведал сомнений:

— Барбье знал, как деньги делать, а когда у человека куча денег, так ему никакой закон не страшен. А ведь Господь наш изгнал торгашей из храма вот что надо помнить…

Он даже отбивал ритм ладонью по груде папок, сваленных на столе. Я оторвал взгляд от его руки, чтобы заглянуть в слезящиеся глаза: рука палача может быть похожа на руку хирурга. Или поэта. Но глаза совсем другие…

— Андре Маршана вы помните?

Однако перебить его было невозможно.

— …Я сидел двадцать лет. За что? Я выполнял приказы. Как и ваши "томми" в Ирландии, как "джи-ай" во Вьетнаме. Разве есть разница? Я отсидел двадцать лет, потому что они упустили Барбье. Нарочно упустили. Я отсидел его срок. Суд неправомочен, нарушена женевская конвенция. Приговор, который мне вынесли, — это преступление против человечности.

Я все смотрел на тонкую, почти бестелесную руку, хлопающую по бумагам.

— Мне бы хотелось поговорить о Маршане и Бракони.

Рука сделала нетерпеливый жест:

— Я старик, мне скоро восемьдесят. Двадцать лет я провел в невыносимых тюремных условиях. Только вера поддерживала меня. С марта прошлого года мое заявление лежит в Международном суде в Гааге, у меня есть подтверждение…

Он вытащил из кипы тоненькую папку — доказательство того, что внешний мир официально признает существование некоего Иоханнеса Мюллера, палача, чьи жертвы — некоторые из них — как не странно, выжили. Юристы и чиновники изучают его дело, сверяют цитаты из протокола, подыскивают прецеденты чтобы разобраться, не обошлась ли Европа малость несправедливо с этим самым Иоханнесом Мюллером.

— Я знаком с вице-президентом Международного суда.

— С Деесманом?

— Вот именно. С Хьюго Деесманом. Но и вы должны мне помочь.

Его глаза впервые сосредоточились на моей персоне.

— Какие у вас отношения с Деесманом?

— Несколько лет назад он выносил судебное решение по одному делу, с которым я тоже был связан. Я собирал доказательства и свидетельские показания.

— Дело касалось прав человека?

— Нет, чисто этические вопросы отношений между правительствами. Мы тогда неплохо поладили, я и Деесман.

В его выцветших глазах вспыхнула было надежда, но тут же сменилась прежним выражением недоверия:

— Откуда мне знать, что вы говорите правду?

— Придется поверить. Иначе не договоримся.

Он долго молчал, потом задал вопрос:

— Давно вы знаете Рейналя?

— Недавно. А вы?

— Он меня разыскал в ноябре прошлого года. Не знаю, каким образом.

— Ладно, Мюллер, — сказал я, — Мы сторговались или нет?

Старик пожал плечами.

— Мне терять нечего. Что вы хотите узнать?

— Я читал ваши показания в суде насчет Маршана. Вы их помните?

— Конечно. У Барбье была такая слава, будто бы он ничего на свете не забывает. То-то он был грозен на допросах. А на самом деле у него память никудышная, это я все помнил, а он пользовался. Потому мне и приходилось присутствовать на допросах. Вам следует знать: в отличие от гестапо, служба безопасности абвера пыток не применяла.

Старик ловко воспользовался общеизвестными сведениями, но также общеизвестно было и то, что именно Лионский отдел службы безопасности являл собой исключение. Было и ещё несколько подобных исключений. Но я не стал ввязываться в спор.

— Вы клятвенно подтвердили, что Маршан находился под контролем СД с того момента, когда в сорок третьем его арестовали. Но если его завербовал абвер, каким образом в его судьбу вмешалось гестапо?

— Постарайтесь понять. Офицеры абвера гестаповцев за людей не считали, для нас это были отбросы общества. Однако Барбье был убежденным национал-социалистом, в партию вступил одним из первых, для него партийные интересы все заслоняли. И он не разделял нашего отношения к гестапо, особенно после ареста шефа абвера, адмирала. Вот поэтому, когда в парижской штаб-квартире гестапо прослышали об аресте Маршана и затребовали его, то Барбье возражать не стал. Если вы помните, к сорок третьему году гестапо уже почти полностью присвоило наши функции.

— Как это было — с Маршаном?

— Приехал из Парижа эсэсовский генерал Оберг, состоялась их встреча. На ней присутствовал также доктор Кохен — шеф гестапо во Франции.

— Вы видели отчет Кальтенбруннера за май сорок третьего?

— Видел — Барбье мне показывал. Не весь, только часть.

— Там упоминался осведомитель, принадлежавший к руководству подполья.

— Да. Имя не было названо, но все догадывались, что это Маршан. Среди завербованных не было другого человека такого ранга.

— Какая у него была кличка?

— Fledermaus — летучая мышь. Это мы с Барбье придумали. Барбье обожал Штрауса, Легара — вообще оперетту. Маршану эта кличка подходила — летучая мышь охотится в потемках, — в хриплом голосе послышалась усмешка, но лицо осталось неподвижным.

— В Лионском архиве все это отразилось?

— А как же? Я сам все записал — это была моя работа. Я вел картотеки очень аккуратно, — сказано было с гордостью.

— А где теперь архивы?

— Откуда мне знать? Исчезли…

— А вы случаем не сохранили кое-каких копий — ну, допустим, чтобы подстраховаться?

Старик задышал тяжело, заерзал на стуле:

— Я-то нет, а вот Барбье наверняка сохранил, может, потому и сумел скрыться, да так, что никак его не найдут.

— Теперь поговорим о Бракони. Вы показывали, что его завербовал Барбье…

— Никакой не Барбье, а я сам. И притом пальцем его не тронул, — старик будто гордился: вот, мол, какое достижение…

— Вы идиот, Мюллер! — сказал я, и даже ухитрился, тряхнув своим запасом немецких слов, повторить по-немецки:

— Sie sind ein Vollidiot!

Старик аж поперхнулся и начал было подниматься со стула:

— Сидеть! — рявкнул я.

— Что такое? Почему вы так со мной обращаетесь?

— Хочет, чтобы я хлопотал за него в Гааге, а сам комедию ломает! Не знает, видите ли, где архивы. Не знает, что сделал с ними Барбье. Вы что, за дурака меня держите, Мюллер? Думаете, мне не известно, что всякая нацистская свинья вроде вас, ссылается на пропавшие архивы?

Он сидел молча, только левое веко дергалось. Я продолжил атаку:

— Вы лжец! Вас за это Бог накажет. Ждете от человека помощи, а сами норовите его вокруг пальца обвести, преподносите всякую чепуху, которую я и без вас знаю, — я поднялся и принялся застегивать плащ.

— Стойте, — поспешно заговорил Мюллер, — Зачем так сердиться? Я стар, память уже не та. Сядьте-ка. О чем вы спрашивали? Давайте вдвоем разберемся…

— С такими как вы, Мюллер, невозможно вести дела. Ничему вы не научились!

— Может, и так. Все мы грешники. Я каждый день молюсь, но все равно грешен, — голос у него задрожал.

— Какое мне дело до ваших грехов, мне факты нужны, — я грохнул по столу кулаком. Веко старика задергалось ещё заметней, водянистые глазки помаргивали и уклонялись от моего взгляда.

— Прошу вас, не кричите, — произнес он жалобно, — Я столько лет провел в тюрьме… Не могу, когда кричат…

— Меня от вас тошнит, — сказал я.

Мы оба замолчали. Он заговорил первый:

— Мне нужна ваша помощь. Из Гааги на мои письма давно не отвечают уже четыре месяца. Я все сделаю, чего вы хотите. Раз вас прислал Рейналь, я вам верю.

— Ладно, — согласился я, — Начнем сначала. Что вы там прихватили из архивов?

— Совсем немного. Почти ничего… Я…

— На вопрос отвечайте, черт бы вас побрал! Если солжете — имейте в виду, я все здесь вверх дном переверну, а бумаги найду!

— Я переснял кое-что на пленку. Это против правил, я знаю. Не следовало мне…

— Какие документы вы пересняли?

— Согласие Маршана на сотрудничество. Им собственноручно подписанное. То же — от Бракони. Эти двое были у нас на крючке.

— Что еще?

Заметное замешательство, легкое движение морщинистой рукой, будто он пытается отмахнуться. Но я этого не позволил.

— Говорите!

— Я как раз собрался сказать, а вы кричите. Один маленький документик в последние дни перед капитуляцией. Записка Маршана, от руки: о том, как и где Лондон готовит атаку на Париж.

— Еще что?

— Это все. Клянусь.

— Почему вы этими документами не воспользовались?

— Я хотел. Но во время суда мне дали понять, что прокурор потребует смертной казни, если я кого-нибудь впутаю.

— Давайте сюда эти фотопленки.

Мюллер с усилием встал и вышел из комнаты. Я поворошил бумаги на столе — все они имели отношение к суду над Мюллером и к его попыткам оправдаться. Вернулся он минут через пять — видимо, копался в своем архиве, я не сомневаюсь, что там ещё много чего было. Вывез тайком из Франции, ухитрился сохранить… Мне он протянул три отрезка 35-миллиметровой фотопленки.

— Если вы меня обманули, я вернусь и суну вашу голову вот в эту плиту, — пообещал я. Старик захныкал:

— Как вы со мной разговариваете? Угрожаете. Вы же собираетесь мне помочь…

— Дурак ты старый, — сказал я. — Не за тем я приехал, чтобы тебе помогать. Мы заключили сделку — ты мне документы, я взамен замолвлю за тебя слово в Гааге. И все — хоть задавись совсем, от меня сочувствия не жди.

— Понял, — веко перестало дергаться, старик уселся на место и деловито выудил из кипы бумаг нужную папку, — Вот копия моего заявления. Прочтите, пожалуйста, прежде чем встретитесь с Деесманом. Сами увидите — ничего плохого я не делал. Тут все в этой папке…

Я поднялся — он протянул мне бесплотную руку, но у меня не было желания прикасаться к ней. Я спустился по лестнице, выбросил папку в первый же мусорный ящик и поспешил на звон проходящего трамвая. Снег так и валил густыми хлопьями. Трамвайная остановка оказалась совсем близко. Когда я заворачивал за угол, в дверях скобяной лавки напротив мне померещился низкорослый человечек с военной выправкой, но я не был уверен, видел ли я его на самом деле.

Мой берлинский коллега позвонил в восемь, как обещал.

— Я тут провентилировал, — сказал он туманно, — Дело не выгорело. Джонни дежурит, я ему верю как себе, но на нет и суда нет…

— Ничего нет из того, что меня интересует?

— Ничего. Нуль. Все забрали, приятель.

— Джонни сказал, когда забрали?

— На той неделе. Во вторник, если уж точно, в одиннадцать часов. Странные делишки происходят, а?

— Кому эти документы выдали?

— Некоему Уолтеру Бейли, адрес он указал знаешь какой? Штаб-квартира армии Соединенных Штатов Америки. А что это были за бумаги?

— Да так, ничего особенного, — сказал я.

— Что-то тут не так. Мало того, что бумаги ушли на прошлой неделе. В таких случаях по правилам из архива выдают только копии, а тут ушли оригиналы, Джонни говорит. Эти американцы подпишут, где надо, запрос и забирают, что хотят.

— Уолтер Бейли такой запрос предъявил?

— А как же! В этом заведении ни одной бумажонки не раздобудешь, если нет должным образом оформленного запроса.

— Не знаешь, от чьего имени был запрос?

— Я так и подумал, что тебе это будет интересно, и спросил у Джонни но тот, кто дежурил во вторник, в журнале эту фамилию не записал. Видно, ни к чему было.

— Ладно, приятель, спасибо.

— Рад бы помочь… Но ты звони, если что.

Похоже Хенк Мант или кто там ещё затеял свою игру — иначе зачем понадобились американцам досье Барбье и Иоханнеса Мюллера, да ещё в оригиналах?

Немного погодя я спустился в бар и по пути заметил в холле отеля знакомого коротышку — он изучал обложки журналов, разложенных на столике у стены. На меня он внимания не обратил, но через несколько минут тоже появился в баре, уселся с номером "Пари Мач" и погрузился в чтение.

На следующее утро, когда я ехал в аэропорт, его нигде не было видно.

ГЛАВА 20

Я сидел в комнатушке Гарри, которая находится в самом конце коридора, и разглядывал приколотые к стенам снимки. Закурил, подождал пока хозяин соизволит приступить к делу: Гарри любит поморочить клиентам голову.

— Что мы тут имеем, — начал он, нарочито растягивая слова и подчеркивая свой простонародный акцент, — Это дело о-очень даже любопытное. Мне такое раньше не встречалось, а уж я много чего повидал.

Он вытащил из кучи на столе снимки, сделанные в Конше, и раскидал их веером: увеличенные изображения каких-то железяк, некоторые обведены красным фломастером. Сбоку на том же столе рассортированы на две кучки детали, которые Гарри отвинтил и привез с собой.

— Вот что мы имеем, — Гарри поместил поверх них снимок, изображающий загадочный агрегат в целом, — Переносной радиопередатчик с антенной-тарелкой полутора метров в диаметре, предназначенный для передачи сигналов на дальние расстояния через спутник.

— Ты это сразу определил. Еще в Конше.

— Чтобы ты знал — он работает в диапазоне С, то есть на сверхвысоких частотах. В районе от четырех до шести гигагерц.

— Мне не обязательно вникать в технические тонкости.

— Обязательно, если хочешь разобраться, для чего эту штуку придумали, а также кто и где её соорудил. Технические особенности диктуются назначением, ясно? Первое — Гарри начал загибать пальцы — такая большая антенна позволяет сфокусировать пучок сигналов, сделать его очень узким: его практически невозможно перехватить. Стало быть антена обеспечивает секретность передачи.

— Понял.

— Второе — в диапазоне С сигналы, посылаемые на дальние расстояния, почти не встречают помех. Качество передачи обеспечено. Учти оба фактора: секретность и качество. И спроси себя, куда направлены сигналы. Ответ один: на спутник связи, как я сразу предположил.

— И был прав, — подтвердил я льстиво.

— Третье — такое оборудование не для обычных "садовых" спутников, которых черт-те сколько развелось, летают себе на низких орбитах. Тут годится исключительно спутник, облетающий Землю на высоте примерно двадцать две тысячи миль. Такие тоже есть.

— Ну допустим.

— Теперь представь общую картину, — предложил Гарри, — он подвинул ко мне через стол что-то вроде магнитофона, встроенного прямо в передатчик, Что это, по-твоему?

— Записывающее устройство, — догадался я.

— Молодец! — одобрил меня Гарри, он наслаждался беседой, Разбираешься мало-мальски. И это позволяет нам перейти к пункту четвертому, — наш незнакомец способен принимать сигналы звуковых частот — записывать, скажем, голос на магнитофонную ленту. А наличие разных других деталей, которые ты здесь видишь, подсказывает, что эти сигналы преобразуются в радиосигналы обычным образом. И тогда их можно передавать.

Он сунул мне под нос снимок, на котором был изображен высокочастотный тюнер-усилитель без футляра.

— Вот, примерно, как он действует, смотри. Лента с записью проходит вот здесь с высокой скоростью — экономится время передачи и мощность, ты находишься в эфире очень короткое время, перехватить тебя трудно: передатчик будто выстреливает сигналы узким пучком прямо на спутник.

— Ладно, — согласился я, — А что скажешь насчет самого спутника и как он связан с этой штуковиной?

— Сделаем пару допущений, — Гарри просто сиял, — Предположим сначала, что высокая надежность системы позволяет вести передачу en clair — открытым текстом. И не тратить кучу времени на расшифровку и прочую белиберду. Теперь представим, что спутник сам способен кодировать и расшифровывать сигналы, и тогда что он проделывает с информацией, переданной открытым текстом? Во-первых, переводит её в цифровой или любой другой, по твоему выбору, код. Во-вторых, отправляет информацию в запоминающее устройство. То есть, не передает её кому-то, а отправляет на хранение.

— Готов согласиться, — сказал я, — Если ты докажешь, что тот спутник, о котором идет речь, способен на такие штуки.

— Почему бы и нет? — усмехнулся Гарри, — Звучит заумно, но технически вполне достижимо. Теперь я объясняю, почему ты захочешь закодировать свою информацию и отправить её на склад, — Гарри сделал долгую паузу, по прежнему наслаждаясь ролью учителя, который одну за другой открывает ученику тайны Земли.

— Давай, Гарри, — я и впрямь сгорал от нетерпения.

— Направляясь на спутник, твои сигналы идут узким пучком, и это обеспечивает им секретность. Но на обратном пути этот номер не проходит по крайней мере, в наши дни — тут ты уж поверь мне на слово. И это означает что вся твоя секретная информация, как только уйдет со спутника, может стать всеобщим достоянием. Стало быть ради безопасности придется её зашифровать. А второй уровень безопасности понадобится тебе, когда ты вздумаешь добыть нужную информацию из запоминающего устройства. Для этого ведь придется потревожить этого дурня, скомандовать ему, чтобы он выдал то, что нужно, да ещё чтобы никто другой этой команды не понял. Если кому вздумалось подслушивать, то ему надо знать сигнал этот командный и код, чтобы расшифровать данные. А это очень даже непросто, я тебе доложу.

— Где сделан этот передатчик, можешь сказать?

— Тут-то и зарыта собака. Никаких обозначений на нем я не обнаружил. Ладно. Тогда беру все детали, осматриваю и нахожу добрых три десятка серийных номеров. Только все они стесаны. Ничего, есть такое специальное электронное оборудование, любой след отыщет.

— Что дальше?

— А дальше я показал номера, снимки и детали кое-кому из своих ребят. Спросил, кто бы это мог соорудить такой передатчик. Может, кто чего видел похожее в журналах или ещё где — в военных инструкциях, в отчетах НАСА, в бюллетенях для производственников. А то и в разведданных.

— Твои друзья, видно, здорово в этих делах разбираются.

— Да уж разбираются. Один умник есть в RSRE6, он помог установить, что эту штуку сделали на одной фирме — называется "Marcony Space and Defence Systems". У меня и там нашелся знакомец. Потом я закинул пару удочек в одну канадскую фирму — NORAD7 — "Spase Detection and Tracking Systems". Там у меня толковый парень. И ещё американец один, здорово засекреченный, может добыть любые сведения о любой аппаратуре, для меня он все сделает. Люди надежные, ты понял?

— И что они говорят?

— Все в один голос сказали: изделие американское. Способ сборки деталей — это как почерк, его не изменишь. Стандарт схем, мелкие технические подробности — у русских все по-другому.

Гарри умолк, наблюдая произведенный эффект. Я тоже молчал.

— А общая сборка, футляр и прочее — это сделано там, где тот умник работает, про которого я тебе говорил. Он утверждает, что у них любой рядовой сотрудник с парой подручных за полгода доведет такую штуку до ума. Без проблем. Тут американцы руку приложили, начальник, сам видишь.

— Может, оборудование у них украдено?

— Спереть-то можно что угодно, но мы бы об этом услышали.

— Продают они свое оборудование другим странам, не знаешь?

— Может, и продают.

— Немцы могут иметь к этому отношение?

— Они только ракетами занимаются, это всем известно. Как бы сбыть их главарям из третьего мира, у которых денег полно, а мозгов нету. Никогда не слышал, чтобы немцы интересовались электроникой и телеметрией.

— Как по-твоему, этот передатчик связан с одним из спутников, которые запущены разными странами в военных или мирных целях, или у него собственный спутник?

Из кучи бумаг на столе Гарри ловко выудил рисунок, изображающий что-то вроде глобуса, опоясанного эллипсом. На линии эллипса проставлены были кружочки, каждый под своим названием: "Марисат 3", "Интельсат 4", "Космос 775", "Ф I", "Аник 1, 2 и 3", "Молния 1" и прочие — я насчитал их тридцать девять.

— Этот рисунок дает представление о ситуации в космосе, но если что-то там летает выше двадцати двух миль — здесь этого нету. Кружочек — это спутник, догадался? Чтобы сигналы, идущие к ним и от них, не сталкивались, они разнесены по разным частотам. Позиция каждого зависит от его происхождения и назначения. Сейчас в космосе летает двадцать девять американских шариков, двадцать пять русских и пара немецких. На диаграмму все не поместились. Если ты задумал вклиниться между ними, запустить собственный спутник где-то, скажем, между Вашингтоном и Оттавой, то ничего у тебя не выйдет. Разве что выкроишь немного свободного пространства где-нибудь над Атлантикой или Тихим океаном.

— И с каждым спутником поддерживается связь?

— Безусловно. Американцы приглядывают за своими с горы Шейен в штате Колорадо — этим занимаются специалисты NORAD. А у другой стороны свои центры наблюдения.

— Значит, об этих спутниках все известно?

— В основном, да.

— Если радиопередатчик из Конше связан с собственным спутником, значит, он на этой диаграмме не обозначен. Принадлежать он может как русским, так и американцам. Но вторая сторона обязательно бы об этом знала. Если его хозяева — американцы, то они в этом ни за что не признаются. То же самое относится к русским.

— Русские-то не признаются, но американцы бы их обязательно уличили и подняли шум. Это уже бывало.

— В общем, чей бы он не был, другая сторона пребывает в неведении, чем он там занимается.

— Конечно. Можно с помощью разведданных вычислить его вес, орбиту. Но главное не узнаешь.

— Наше министерство обороны могло бы этим заняться?

— В принципе да, но НАТО тут же вмешается, не позволит дублировать работу американцев, мы всегда полагаемся на их данные.

— А нужен ли этому передатчику собственный спутник?

— Не забывай про секретность, начальник. Если бы они пользовались каким-нибудь известным спутником, то при получении информации её можно было бы без труда перехватывать. Тогда какой смысл устанавливать эту чертову бандуру в глуши, где-то во Франции?

— Ты такой умный — объясни мне тогда, с кем беседовал этот Бракони?

Гарри нахмурился:

— Ты имеешь в виду — кто получал информацию и следил за спутником? Это не ко мне вопрос.

— Тебя устроит, если Джордж Роберто с тобой поработает?

— Пусть, — согласился Гарри с глубоким вздохом.

Я уже собрался уходить, когда Гарри вдруг спохватился:

— Постой, чуть не забыл, — он поворошил кучу снимков и вытащил один, Записывающее устройство передатчика — его кто-то модифицировал. Видишь эти два шпинделя? На них лента наматывается, когда идет передача. А теперь сюда смотри. Еще одна пара шпинделей. Для второй кассеты. Выходит, передавая информацию, кто-то делал ещё и копию. Для своей частной коллекции оригиналы-то приходилось возвращать…

— В доме у Бракони никаких магнитофонных записей не обнаружилось.

— Это уж твоя проблема, начальник, — ухмыльнулся Гарри, — Мое дело предупреждение.

Пабджой был в отъезде. И это сразу было заметно: сотрудники повеселели, обеденный перерыв малость затянулся.

— Куда он делся? — спросил я у Пенни.

— Билет я ему заказывала в Стокгольм, но это не значит, что он именно там.

— Когда вернется?

— Не сказал. По всем приметам, отправился в одно из своих таинственных путешествий.

— То есть?

— Ну знаешь… Когда он забирает из сейфа все свои паспорта, часами над ними колдует, выбирает, который взять. Потом суетится, делает вид, будто уезжает дня на три, но отменяет все планы на две предстоящих недели. Придумывает кучу объяснений на случай, если его начнут разыскивать, — что я должна всем врать. А месяца через два я все равно узнаю, где он побывал: кредитные карточки выдают все его секреты. Ему-то самому кажется, будто никто ни о чем не догадывается…

— Ладно, если он в обозримом будущем все же вернется, дай мне знать. Я тут побеседовал с Гарри — мы кое о чем договорились.

— Все сделаю.

В тот же день я улетел в Брюссель.

ГЛАВА 21

Из Брюсселя я, взяв напрокат машину, отправился в долгое путешествие на юг. В Нивелле остановился, чтобы выпить кофе, и двинулся дальше в направлении Шарлеруа. Границу я решил пересечь в том месте, которое назначил мне Баум, из-за этого пришлось колесить по скверным, заледенелым дорогам, которые в конце концов привели к пропускному пункту Мерб-де-Шато. Других желающих пересекать границу именно там не нашлось, поэтому бледный юнец в помятой униформе прямо-таки обрадовался мне. Он не спеша вышел из будки на французской стороне и протянул руку за документами. На меня он и не взглянул, пока, листая паспорт, не наткнулся на иракскую визу. Лучше бы её там не было — ни к чему эта экзотика, загадочная арабская вязь неизменно вызывает любопытство. Юнец бросил на меня проницательный взгляд — в точности, как пограничник из американского кино обошел вокруг машины и склонился к моему окну:

— Иностранная валюта имеется?

— Около четырехсот бельгийских франков.

— Куда направляетесь?

— В Париж.

— Цель поездки, — этот тон в обычаях французской полиции, они не спрашивают, а утверждают. Видимо, задавать вопросы им представляется слабостью: спрашивающий будто о чем-то просит. Зато, утверждая нечто, он заодно самоутверждается: а ну, давай выкладывай, что ты там скрываешь. Учти — меня не проведешь… Эта нехитрая философия пришла мне на ум, пока я дожидался, не призовет ли юнец охрану. Если Баум именно это называет "пересечь границу, не привлекая к себе внимания", то, ей-Богу, лучше было лететь из Лондона прямо в Париж.

— Еду по делам, — сказал я.

Жестом, заимствованным тоже из американского фильма он показал:

— Passez! — проезжайте, мол.

В Париж я приехал едва живой от усталости, снял комнату в том же отеле, что и в прошлый раз: на улице Флерюс, недалеко от Люксембургского сада. Позвонил Изабел из лавчонки внизу. Договорился поужинать вместе. В киоске я купил все газеты, которые там нашлись, и, вернувшись в номер, принялся за чтение.

Газетчики-таки порезвились по поводу взрыва в квартире Изабел. Как и предполагал Артур, значительных новостей в тот день не оказалось, и прелестное личико Изабел красовалось на первых полосах почти всех газет. Она сама по поводу происшедшего не распространялась. Нет, у неё нет ни малейшего представления о том, кому принадлежит эта дурацкая затея. Нет, врагов у неё нет — ни одного. Любовника тоже нет, можете не верить, но это правда.

Я лег и проспал около часу, а когда проснулся, пора было идти на свидание. За ужином я рассказал Изабел о Мюллере.

— Микрофильм должен все объяснить, — предположил я, — Он содержит ключ к этой загадке. Не думаю, что Таллар задумал обвести меня вокруг пальца.

Когда принесли кофе, Изабел сказала:

— Хорошо бы зайти к тебе в отель и заняться любовью.

— Нравится воображать себя шлюхой?

— Вот именно. Чулки снимать не буду.

Так мы и поступили, убежав хоть не надолго от всех забот.

На следующее утро в десять ко мне в отель явился Баум. И привел с собой румяного молодого человека.

— Это Жан — мой помощник.

Жан принес большой портфель. Они уселись в кресла, я расположился на кровати, больше негде было. Баум жестом велел своему помощнику открыть портфель, и тот явил на свет объемистый конверт, из которого Баум вытряхнул пачку фотографий и протянул мне.

Все как один арабы — сильно обросшие и вовсе без волос. Снимки размыты — их делали прямо на улице во время уличных беспорядков: иные корчат гримасы в объектив.

Я внимательно рассмотрел снимки и вернул Бауму: никого не узнал.

— Ничего не поделаешь, — вздохнул он, — На удачу я особо и не рассчитывал. На машине, в которой вас увезли силком, номер министерской серии, но такого именно не существует. Выходит, номера поменяли, и тот, кто это сделал, не новичок в подобных делах.

— Два прокола за одно утро — не очень-то удачное начало.

— Не расстраивайтесь, — сказал Баум, — Может, нам ещё повезет сегодня.

Жан снова открыл портфель. И на сей раз извлек сложенную карту Парижа и какую-то папку. Расстелил карту на столе и вытащил из папки лист бумаги. Затем принялся объяснять:

— Я раздобыл график движения поездов метро — к этому мы ещё вернемся, — сказал он. — Приняв во внимание ваше суждение о расстоянии до Эйфелевой башни и сделав к нему определенную поправку, я наметил круг радиусом полтора километра, а не километр, как мы считали раньше. Интерес для нас представляют те отрезки линий метро, которые находятся внутри круга, но не ближе, скажем, восьмисот метров к Эйфелевой башне. Итак, я вычерчиваю второй круг внутри первого — и вот это пространство между ними надлежит обследовать.

Он разгладил карту рукой и продолжал:

— Шум проходящих поездов доходил до вас с расстояния двадцати пяти ну, допустим, тридцати метров, так что нас может интересовать только шестидесятиметровая полоса вдоль линий метро в пространстве между этими двумя кругами.

— Каких именно линий? — задал вопрос Баум.

— В управлении метро помогли установить эти линии. Мы исключили из списка линию шесть — "Этуаль — Насьон"; на данном участке в это время дня поезда ходят редко. И та линия, где на этом отрезке поезда выныривают на поверхность, нам тоже не подходит. Стало быть, остались линии восемь, девять и десять: "Севр — Монтре", "Балар — Кретей" и "Отей — вокзал Аустерлиц". Я заштриховал на карте шестидесятиметровую полосу вдоль этих линий. Вы, вероятно, знаете, месье, что в Париже линии метро проложены параллельно крупным наземным магистралям. Таким образом, мы наметили несколько мест в седьмом, восьмом, девятом, пятнадцатом и шестнадцатом округах — общей площадью четыре с половиной километра. Не так уж много.

Я внимательно посмотрел на карту — заштрихованные участки находились главным образом на Левом берегу. Даже урезанное до такого состояния пространство выглядело обескураживающе: сколько же времени уйдет на поиски проклятого дома!

Однако Жан ещё не закончил:

— Я выделил те улицы, которые ведут к Эйфелевой башне. Они отмечены красным. На этих четырех километрах их сорок девять. Вы слышали шум проезжающих машин в восемь утра — стало быть, те улицы, по которым нет сквозного движения, исключаем.

— Один из моих сотрудников начал обход этих улиц рано утром. Пешком это единственная возможность. Жан сейчас составит ему компанию.

— За сегодняшний и завтрашний день все обойдем, — пообещал Жан, складывая карту.

— Действуй! — подбодрил его Баум. Когда за Жаном закрылась дверь, Баум повернулся ко мне:

— Ну, как там в Кельне?

Когда я говорил ему, что собираюсь в Германию, то Кельн не упоминал.

— Это вам майор доложил, что я был в Кельне?

Баум взглянул на меня с изумлением, но тут же рассмеялся:

— Он и правда похож на военного. Только вовсе он не майор.

— Зачем вы за мной следите, да ещё в открытую?

— Просто приглядываю за вами. Вам ведь угрожает опасность, а сами вы не склонны беречься. Ну и мне интересно стало, что это вас потянуло в Кельн, когда у нас с вами и в Париже дел полно. Чей это, к примеру, адрес Леопольдштрассе, 34?

— Одного субъекта по имени Мюллер.

— Мюллеров в Германии пруд пруди.

— Иоханнес Мюллер, из Лионского департамента СД, служил при Барбье.

— Я думал, он умер давно…

— А он жив себе. Я его повидал, и теперь у меня есть одна микропленка, которую я бы охотно посмотрел вместе с вами.

— Тогда едем в Archves Nationales — Национальный архив, — поспешно сказал Баум, — Моя машина внизу. По пути расскажете, кто такой Р. Брансон…

Пока мы по мосту Понт-неф пересекали Сену, я успел рассказать ему о Брансоне, изменив все факты, кроме адреса "Родез, до востребования", поскольку Бауму все равно он был известен от биржевого маклера.

— Имя "Брансон" я узнал от Пабджоя, — сказал я, — и он же назвал мне биржевого маклера — Робертон. Понятия не имею, откуда ему известны эти люди. Я даже не предполагал, что они связаны с делом Маршана. С Пабджоем вечные проблемы, — пожаловался я, — Скрытен до абсурда. На уровне психоза.

Баум внимательно следил за уличным движением и заговорил только, когда мы добрались до места:

— Надеюсь, между нами установилось взаимное доверие, — казалось, он целиком занят выбором места для парковки.

— Разумеется, — бодро подтвердил я.

В архиве он заказал микрофильм лекций по Римскому праву. Заодно нам дали проектор. Я достал из кармана три отрезка пленки и первый из них, помеченный как J-1, заправил в проектор. На экране появилось изображение плотно исписанной страницы. Баум навел изображение на фокус, и слова стали различимы. Сверху стояло: "Служба безопасности Абвера, Лион".

"Я, Андре Маршан, настоящим подтверждаю факт моего сотрудничества со службами Третьего Рейха в установлении законности и порядка на оккупированной территории Франции и в выявлении и предании суду засланных из Лондона агентов-голлистов и членов прочих нелегальных террористических организаций.

Подписано без всякого принуждения по собственной воле 19 января 1943 года в 16. 00 в помещении Абвера,

Андре Маршан".

— Почерк Маршана — похоже, это не подделка, — возбужденно сказал Баум, — Посмотрим дальше.

Второй просмотренный нами отрезок пленки явил собой точную копию предыдущего, но фамилия была другая — Бракони Рауль. Третий оказался памяткой, выпущенной штаб-квартирой Парижского гестапо — это был секретный в свое время документ, призывавший французских военных и союзников организовывать отряды сопротивления на местах. Под документом стояла дата 2 июля 1944 г. и назывался источник: "Летучая мышь".

— Подпольная кличка Маршана, — объяснил я, — Ее придумали вместе Мюллер и Барбье. Если верить Маршану, сам генерал Оберг знал Маршана под этим именем. Маршан был не просто тайным информатором — он поставлял информацию Кальтенбруннеру, который на её основании составлял отчеты для фюрера.

Пока мы не вышли из архива, Баум молчал.

— Значит, Маршан был агентом гестапо, — сказал он наконец, — Наше досье, даже если бы все страницы были целы, гроша ломаного не стоит по сравнению с тем, что мы сейчас видели. Подделка исключена: множество косвенных улик говорят о том же самом. Однако, друг мой, не доказано, что Маршан оставался агентом иностранных разведок и после войны. Мы-то с вами, конечно, в этом уверены, но кому интересно наше мнение? Документы, которые вы добыли, конечно, представляют интерес, однако принадлежат истории. Если бы мы отыскали людей, которые столь настойчиво преследуют вас, то они бы дали нам ключ к загадке.

Вероятно, читателя интересует, почему в тот момент я не посвятил Баума в историю Бракони — другими словами, почему скрыл от него важнейшее звено в цепи, доказательство того, что и после войны Маршан продолжал свою агентурную деятельность. Иначе чего ради он постоянно наведывался в Конш, поддерживал контакты с Бракони? Дело в том, что если бы я рассказал Бауму о Бракони и о том, что обнаружилось у него в сарае, то неизбежно всплыла бы моя роль: охотник за шпионами на французской территории. Несомненно, Баум, будучи высокого ранга сотрудником контрразведки, обязан был мне противодействовать. Как минимум, сообщить обо всем Вавру. И тут начался бы грандиозный скандал на уровне министерств. Я едва не попался, когда речь зашла о Р. Брансоне, и он, конечно, не поверил моей выдумке. Так что о Бракони я счел за лучшее вообще умолчать — по крайней мере, до поры до времени.

После обеда я позвонил Анни Дюпюи по тому номеру, что она мне дала. Никто не ответил. В тот день я звонил ещё несколько раз — последний раз в девять вечера. Наутро проверил номер по справочно-телефонной книге — он оказался правильным. Проверил, исправна ли линия. Телефон упорно не отвечал и я понял, что зря трачу время. Найдя на карте улицу Безу — недалеко от Порт-д-Орлеан — я отправился туда. Вышел из такси за квартал, метров двести шел пешком. Дом под номером шесть оказался скромным, старомодным. Квартир в нем немного — я решил не беспокоить консьержку.

На каждом этаже две квартиры. Стало быть, всего двенадцать. Почти на всех дверях таблички, но фамилии Дюпюи нет. Из-за безымянной двери на втором этаже явственно доносились звуки семейной ссоры: не то. Следующая дверь без таблички — этажом выше. Я позвонил. Раздались шаги, скрипнула отодвигаемая задвижка. Выглянул пожилой негр в халате. За его спиной смутно маячила темнокожая женщина.

— Прошу прощения, — сказал я, — Мне нужен господин Янсон.

— Вы ошиблись. Наша фамилия Оби, никакого Янсона здесь нет.

Пришлось подняться на пятый — тут находилась последняя из безымянных дверей. На звонок никто не вышел. Я осмотрел замок — краска вокруг него явно повреждена, оголившаяся деревянная поверхность свежая. Тут орудовал эксперт — и совсем недавно. Я попытался открыть дверь — не тут то было. На полу лежал коврик, я приподнял его в слабой надежде, что под ним может оказаться ключ. Ключа не было — но, когда я нагнулся, из-под двери на меня пахнуло знакомым сладковато-удушливым запахом. Нагнулся ещё раз — сомнений не было…

Все попытки открыть дверь были тщетны — она не поддавалась. Придется побеспокоить соседей, если они есть. Я отошел подальше и со всего маху ударил плечом. Предыдущие старания все же сделали свое дело — раздался громкий треск, дверь распахнулась. За ней царила тьма, я пошарил по стене, нашел выключатель. Лампа осветила тесный пустой холл. На полу под вешалкой валялось упавшее пальто. Запах смерти был невыносим, пришлось вернуться на лестничную клетку. Здесь я перевел дух и снова ринулся в квартиру. Поспешно миновал холл. Отворил окно, подышал. Вернулся в холл — сюда выходили ещё три двери, две из них стояли открытыми: за одной маленькая кухня, за второй ванная. Включив повсюду свет, я обнаружил полный хаос. В гостиной подушки и вся мягкая мебель буквально растерзаны, все, что могло упасть, повалено, даже тяжелый с виду шкаф опрокинут. На полу в кухне пакеты с продуктами, холодильник настежь, из крана капает вода.

Открывая кухонное окно, я поймал себя на мысли, что оттягиваю момент, когда придется-таки войти в спальню и увидеть то, что мне меньше всего хотелось бы видеть. В ванной я намочил под краном носовой платок и плотно закрыл им нос и рот. Здесь тоже все было свалено, по полу рассыпались какие-то таблетки. Обнаружив флакон с одеколоном, я побрызгал на платок, и, наконец, шагнул в спальню и зажег свет.

Анни Дюпюи лежала на полу, одетая. Одна нога неловко подвернута. Рот заткнут полотенцем — ей, должно быть, впихнули его прямо в глотку, о причине смерти гадать не приходилось. Лицо неузнаваемо: вспухшее, в пятнах, и только блестящие черные волосы свидетельствовали, что эта та самая женщина, с которой я беседовал за столиком в "Колизее". Тогда она неумеренно пила, сердилась и готова была вцепиться в меня ногтями. Тот, кто убил её недели две назад, знал, что она готова рассказать мне нечто опасное для него, для убийцы.

Я заставил себя подойти ближе и, нагнувшись, взглянул на её шею. Слева было родимое пятно размером с пятак — при встрече я его не заметил. Вот для чего был предназначен шифоновый шарфик.

В спальне царил все тот же беспорядок. Ящики из шкафа вывернуты на пол, постельное белье сброшено, матрас располосован. Хлопья пыли поползли по полу: сквозняк. Отравленный воздух квартиры уже не столь неподвижен. Если Анни Дюпюи и утаила от меня что-то — никогда я об этом не узнаю. Если что-то тайное хранила в своем доме — этого тоже теперь не найти.

Подобрав с пола какую-то тряпку, я старательно протер все, к чему прикасался. Закрыл двери и окна, выключил повсюду свет. Входная дверь плотно не прикрывалась, пришлось заткнуть между створками сложенный в несколько раз клок газеты. Покинув этот жуткий дом, я выпил коньяку в соседнем баре — чтобы прийти в себя и убедиться, что за мной не следят. Одеколон помог лишь отчасти — вся моя одежда пропиталась страшным запахом смерти…

Утром я позвонил в префектуру четвертого округа и, представившись месье Дюпоном из дома номер шесть по улице Безу, сообщил, что дама с пятого этажа давно не показывается, а из её квартиры по всему зданию распространяется странный запах. В ту самую минуту, когда я положил трубку, отворилась дверь и вошла Изабел.

— Боюсь, я тебя не обрадую, — сказала она, — Скучное сообщение: Эндрью просил передать, что сегодня в Париж прибывает Хенк, твоя встреча с ним назначена на пять. В баре отеля "Континенталь".

— Ладно, буду, — сказал я.

Когда я пришел в "Континенталь", Хенк Мант уже восседал в глубоком кресле с бокалом какого-то зелья в руках.

— Приятно повидать тебя, Чарли, — приветствовал он меня. — Я тут по делам, решил заодно узнать, как там продвигается дело Маршана.

— Медленно, — я заказал шотландский виски с водой, — Продвигалось бы быстрее, если бы не помешал ряд странных происшествий.

— Да ну! Каких, например?

Внимание Хенка делилось поровну между мной и остальными посетителями бара. Я давно заметил, что в общественных местах он настораживается, будто опасаясь внезапного нападения.

— Исчезло несколько важных документов как раз тогда, когда мне понадобились.

Хенк уставился на двух мужчин, которые заглянули было в бар, но тут же ушли. Один из них — коротышка с военной выправкой — был мне знаком.

— Продолжай, — бросил Хенк небрежно.

— Документы. Исчезли. Внезапно.

— А к чему они относились? Где это случилось?

— В Целендорфе. А кое-что исчезло в ДСТ. Но больше в Целендорфе.

— Любопытно, — произнес он медленно, — Что за бумаги?

Я объяснил и добавил, что только на прошлой неделе они понадобились зачем-то Уолту Вейли.

— А я-то полагал, что занимаюсь делом Маршана в одиночку.

— Конечно, Чарли, ты прав, в толк не возьму, зачем этот сукин сын Уолт забрал документы.

— Зато я знаю. Хенк допил свое зелье и подозвал официанта. Я дал ему время поразмыслить над моими словами.

— От меня Уолт никаких инструкций не получал, поверь, старина, — Хенк дружески похлопал по руке, однако глаза отвел, — Из Берлина даже не сочли нужным поставить меня в известность. Нам с тобой обоим просто плюнули в рожу, — это прозвучало убедительно, но меня отнюдь не убедило.

— Чепуха, Хенк. Придумай что-нибудь еще.

— Факт тот, Чарли, что местные резиденты часто вмешиваются не в свое дело, — начал он, не отрывая глаз от вновь вошедшей компании, усаживающейся за соседний столик, — Их не удержишь, если прослышат, что запахло жареным. Лондон и Париж своих предупредили во время, а вот из Ленгли в Берлин указание могло и не дойти, — он норовил представить произошедшее, как малозначительный административный просчет.

— Хенк, ты мошенник, — сказал я, — Не лишенный обаяния, признаю, — но все же мошенник. Брось ты ходить за мной по пятам, а то перестану отчитываться перед своим начальством и ты же окажешься в дураках: где ты получишь информацию? Пожалеешь: я уверен, что дело Маршана — как раз то, что наш общий приятель Пабджой назвал бы "ситуацией".

Впервые он посмотрел мне прямо в глаза:

— Ты уверен? Серьезно? Тогда объясни.

— Нет, Хенк, не сейчас.

— Понятно, — он залпом допил шерри, закапав им свой галстук, — Когда же?

— Когда сам буду к этому готов. Сначала все досконально проверю. А ты призови к порядку этих твоих проклятых резидентов — пусть не путаются больше у меня под ногами.

— Понял тебя, Чарли, и сегодня же приму меры.

— Видишь, какой ты сообразительный. Только, ради Бога, поосторожней. И так вся информация по этому делу хлещет как из сита. ни к чему нам лишняя утечка.

— Разумеется, Чарли, — он все время пытался меня умаслить, — Все будет выполнено деликатно. Ну, а теперь ты куда?

— Не знаю пока, но на следующей неделе рассчитываю вернуться в Лондон.

— Отлично, тогда и поговорим.

Выходя из отеля, я заметил в холле старого знакомца — коротышку, он медленно прохаживался со своим напарником, как бы беседуя. оглянувшись, я увидел, что Хенк шарит по карманам в поисках авторучки — должно быть, не понравился счет, который подал ему официант.

ГЛАВА 22

— В первую очередь я хотел бы послушать о вчерашнем американце, произнес Баум. Мы снова сидели в моем тесном номере. Ждали Жана с его картами.

— Я заметил ваших людей, — сказал я.

— Они следили за этим американцем после того, как вы ушли. По собственной инициативе. Так кто он такой, вы сказали?

— Пока не сказал, но горю желанием сообщить вам, что это Хенк Мант из ЦРУ. Вы его наверняка знаете.

— Я-то знаю, а мои люди нет. Он остановился в "Континентале" под именем Хорейса Кроссли. Зачем он к нам заявился?

— Чтобы быть в курсе дела, которым занимаюсь я. Не могу сказать, получил ли он директиву сверху или это его личный энтузиазм.

Баум нахмурился.

— У наших американских друзей энергии хоть отбавляй, и ресурсы есть. Но вот тонкости не хватает. Да и чего ожидать от фермерских сынков из Канзаса?

— Хенк — из Техаса.

— Это не лучше. ЦРУ сознательно набирает людей из провинции — только там ещё водится политическая наивность и вытекающая из неё верность простым принципам. Ну, а получает при этом сотрудников с весьма ограниченным кругозором. Менталитет у этих ребят в точности как у какого-нибудь страхового агента из Галвестона или Канзас-сити.

— Хенк опасен тем, что некомпетентен, — сказал я, — К несчастью, он убежден, будто ЦРУ все дозволено. Это самый беспринципный и бессовестный человек из всех, кого я знаю. Даже не понимаю, что его удерживает от сотрудничества с КГБ.

— Мне не нравится, как он ведет себя в Париже.

— А поподробнее?

— К сожалению, картина неполная. Вчера после вашей встречи он взял такси и по мосту Гренель пересек Сену. Там наблюдатели его потеряли чертов этот парижский транспорт. Однако номер такси известен, сегодня побеседуем с водителем.

— Да что тут такого? — удивился я, — Мало ли что может понадобиться человеку на Левом берегу.

— Имейте терпение, — возразил Баум, — Мои люди знали, что он остановился в "Континентале", они вернулись и подождали его возле отеля. Он появился через час, но около полуночи вышел снова. На сей раз ребятам повезло больше.

— Куда же он отправился?

— В знакомое вам заведение "Секси-бизар" — провел там примерно час, Альбер Шаван принимал его в своем кабинете.

— И это после того, как я попросил его не вмешиваться!

— Просить ЦРУ не вмешиваться бессмысленно. Лучше попытаться отвлечь их внимание.

Тут как раз появился Жан, вид у него был озябший и несчастный.

— Ну, что хорошего, юноша? — спросил Баум.

— Ничего хорошего. Мы с Люком прочесали все пространство, которое наметили. Пешком. И все в пустую. Нашли несколько каменных домов с подземными гаражами. И несколько восьмиэтажных кирпичных — но нигде они не расположены напротив друг друга, если учитывать и дополнительные приметы.

— Проверь по карте — ничего вы не упустили?

— Дважды уже проверил. С самого рассвета сегодня хожу. Если бы условия были заданы правильно, я бы этот дом нашел.

Баум повернулся ко мне:

— Попробуйте сами поискать — вам легче.

— Я подготовил список улиц, по которым есть смысл походить. Из сорока девяти, которые в нем значились первоначально, одиннадцать смело можно исключить. Вот новая карта — здесь отмечены красным боковые переулки осмотреть стоит только метров тридцать каждого из них, сразу за поворотом…

— Отправлюсь прямо сейчас, — согласился я, — Я же не бредил — он где-то стоит, чертов этот дом.

— Еще я отметил все здания с подземными гаражами. Мы даже дворы осмотрели — на тот случай, если вы ошиблись, считая, будто из гаража выехали прямо на улицу. Где звездочка — значит, туда мы не попали, там охрана.

Они ушли вдвоем, оставив мне карту с пометками.

Вторую половину того дня я провел, бродя по улицам. Дул пронизывающий ветер. Начал я с Левого берега, двигался последовательно, следуя карте, — и не обнаружил ничего, хоть отдаленно напоминающего то, что искал. Единственное, в чем я убедился — расстояние до Эйфелевой башни я определил точно.

На такси я доехал до авеню Эмиль Золя, это уже на Правом берегу, и снова двинулся в обход. Возле каждого дома, где, согласно отметке Жана, был подземный гараж или хотя бы ворота, за которыми такой гараж мог оказаться, останавливался и подолгу рассматривал здание напротив. Ни одно из них не оказалось кирпичным, вот невезение, я облазил все окрестные закоулки — и вышел, наконец, на улицу Коммерс как раз к тому времени как начало смеркаться. Здесь тоже ничего подходящего. Я поужинал в одиночестве — сидя в маленьком кафе возле Люксембургского сада, я так и так прикидывал, в чем могла быть ошибка, вспоминал в деталях ту бредовую поездку вдоль реки в рассветных сумерках — и ничего нового добавить к этим воспоминаниям не сумел.

На следующее утро я продолжал поиски. Пришлось продираться сквозь людской поток, вышел я рано, когда все спешат на работу. Взял старт с перекрестка возле здания ЮНЕСКО и двинулся к северу по авеню Суффрен. Жан проставил здесь четыре отметки — я проверил их все: безрезультатно. Оставалось авеню Мотт-Пикю — длиной около километра, на карте целых семь отметок. Ветер свистел вдоль улиц ещё злее, чем накануне, я поднял воротник и пожалел, что не захватил перчаток. Все семь отметок Жана — пустые номера. Я продрог до костей. Усевшись в блаженном тепле кондитерской, заказал кофе со сливками и в который уж раз принялся искать ошибку в наших действиях. В чем неправ Жан, в чем я? Что если мы ошибаемся оба и только мешаем друг другу? Но ведь есть определенная логика в его построениях. Может, слишком много логики? Что-то в этой программе следует изменить… Я внезапно почувствовал потребность в Изабел, в её парадоксальном уме и незаурядном воображении. И поэтому прямо из кафе, вопреки своим правилам, позвонил к ней на службу:

— Поужинаем вместе? Ты мне позарез нужна. Если согласна, заеду за тобой в восемь.

Она была согласна. Выйдя из кафе, я снова зашагал вдоль улицы, заворачивая на пересекающие её бульвары, и в конце концов остановил проезжающее такси. Добравшись до своего отеля, я позвонил Бауму.

— Результат нулевой.

— Чем собираетесь заняться дальше?

— Завтра с утра ещё раз, метр за метром, обойду эти улицы, в том числе и те, что вычеркнуты из списка.

— Кстати, — сказал мой собеседник ничего не значащим тоном, — Вы помните, мы разыскивали водителя такси?

— Разумеется, помню.

— Вчера вечером нашли. Он вспомнил этого пассажира. Доставил его на бульвар Тур-Мобур — знаете, это рядом с Дворцом инвалидов. Пассажир вышел возле музея. Кто его знает, может, вы с ним идете по одному и тому же адресу?

— Не понимаю, он-то чего там ищет?

— И я не понимаю, но обращаю ваше внимание на то, что он вышел из такси в районе ваших поисков.

— Не вижу связи, — возразил я, но это была лишь полуправда.

Место для ужина я выбрал поблизости от английского посольства. В ожидании заказа растолковал Изабел свою проблему. Она, слушая, не проронила ни слова и продолжала молчать, пока нас обслуживали.

— Беда в том, — произнесла она наконец, — что вы все твердо уверены в собственной правоте. Люди Баума — в правильности своего метода, а ты — в точности своих впечатлений. Хочешь, чтобы я, как третья, незаинтересованная сторона с этим разобралась?

— Вот именно.

— Ладно, не стану говорить банальные вещи о том, что любой способен ошибиться. Допустим, ты прав и эти ребята тоже. Но что-то могло произойти в период между твоей поездкой и началом поисков.

— Хочешь сказать, что дом за это время снесли?

— Хотя бы.

— Или метро сдвинули чуть левей.

— А Эйфелеву башню правей.

— Ха-ха!

— Я серьезно. Подумай сам, что могло измениться за эти три недели. Расписание поездов, к примеру.

— Проверили. Оно осталось прежним.

— Тогда не знаю. А идея все же неплоха.

Заканчивая ужин в сумрачном настроении, мы все же обменялись ещё какими-то предположениями, одно глупее другого.

Утром я поехал на перекресток, о котором накануне говорил Баум. Постоял там, где, по словам Баума, Хенк вышел из такси. И двинулся к перекрестку. По дороге пришлось обойти ограждение: здесь велись какие-то подземные работы, проезжая часть из-за этого сузилась, машины направлялись в боковые улицы. Обходя кучи мокрой глины, выброшенной на асфальт, я вернулся к словам Изабел. Что тут могло измениться за три недели? Ни метро, ни башня, ни дом, который я ищу, не сдвинулись с места. Уличный транспорт? Вполне возможно. Раньше, до начала работ, потоки машин двигались иначе. Надо повнимательнее осмотреть обе стороны авеню Мотт-Пикю.

Ясно, что из-за недавно вырытых глубоких ям движение транспорта через перекресток претерпело изменения. Водителю, который собирается свернуть с авеню на бульвар, приходится следовать по одной из боковых улиц с односторонним движением. Туда и направляется весь поток машин. Таких улиц три, в списке Жана их не оказалось. Осмотр двух первых ничего не дал. Зато третья… Она называется улица Дювивье — короткая, обычно тихая. Как раз перед поворотом на авеню Мотт-Пикю я увидел сложенное из камня здание, построенное Бог весть в какие времена и занятое сплошь конторами. Выезд из двора загорожен металлическими воротами, тротуар возле них понижается до уровня проезжей части, чтобы машины проезжали беспрепятственно. Выглядит это подходяще, однако здание напротив тоже сложено из серого камня. По логике вещей мне следовало удалиться, пожав плечами в знак разочарования. Однако вся эта моя странная одиссея больше не располагала к логике. Я несколько раз переходил с одной стороны улицы на другую, пристально разглядывая заинтриговавшие меня дома. Не знаю, что мною двигало: скорее всего, до смерти надоело болтаться по холодным ветреным улицам в соответствии с указаниями юного сподвижника месье Баума. У входа в официального вида здание красовалась большая металлическая плита. Первые два этажа, как следовало из того, что было на ней выгравировано, занимали отделы министерства общественных работ, далее значилось:

"Общество Софранал. Галленбург, Хант инк., Хьюстон. Торговые брокеры, нефтяные продукты, нефтехимикаты".

Стоя у входа, я изучал дом напротив: обтесанные каменные блоки. Сверху донизу? Я вгляделся повнимательнее — вот оно, то, что я ищу: здание надстроено, два верхних этажа после шестого — желтый кирпич!

Войдя, я обратился к охраннику:

— Меня ждут в Ассоциации страховых обществ. Это на седьмом этаже.

— Здесь нет такой организации. На седьмом — "Софранал", это общество занимает целиком три верхних этажа.

— Это номер шесть по улице Дювивье?

— Номер четыре.

— Простите, ошибся…

Я повернул было к выходу, но, будто вспомнив что-то, снова обратился к вахтеру:

— А подземный гараж здесь есть?

— Почему вас это интересует? — удивился тот.

— Видите ли, я подыскиваю помещение для офиса. Может быть, как раз "Софранал" сдаст мне — у них много места. Но не хотелось бы держать машину на улице.

— Есть у нас гараж, — обрадовал меня мой собеседник. — Им пользуются все, кто работает в здании.

— Спасибо, — сказал я. — Пожалуй, поднимусь и поговорю с администрацией.

— Это на пятом, — сообщил бдительный страж.

В лифте я нажал кнопку "7" — и сразу вспомнил, как той жуткой ночью двое бандитов затаскивали меня в тесную кабину. Тот самый лифт, в этом я уверен. Дверь отворилась, коридор был пуст и едва освещен — похоже, на этом этаже никто не работает, но света достаточно, чтобы рассмотреть серые стены, убогие фанерные двери. Вот куда меня привозили. Я сделал несколько шагов по коридору. Табличка с двери, за которой находился кабинет Баума, снята, но комнату я узнал — в ней ничего не изменилось. Я поспешил обратно к лифту.

На первом этаже вахтер дожидался меня с нетерпением.

— Куда это вы пропали? В "Софранале" говорят, что к ним никто не заходил.

— Решил сначала осмотреть подземный гараж. Надо бы ещё подумать. Спасибо за помощь, — я ринулся к выходу, услышав позади:

— Эй, постойте-ка!

Но я был уже на улице. И вскоре звонил Бауму из соседнего кафе, подробно описывая свое приключение, не забыв упомянуть и общество "Софранал".

— Надо встретиться, — предложил Баум. — Завтра утром, идет? К тому времени разузнаю, что это за общество такое. Что-то я о нем слышал. Вроде бы.

Баум ввалился в мой номер с утра пораньше, принеся на своем пальто уличную сырость. Расположился в кресле, извлек из кармана свернутые в пачку бумаги.

— Сначала — насчет общества "Софранал". Хант инкорпорейтед, вы сказали, Хьюстон, Техас. Что-то мне вчера смутно припомнилось, а теперь уж, когда я навел справки и порылся в картотеке, подозрение перешло в уверенность.

— Так чем они занимаются?

— Всякими хитроумными бартерными сделками, трехсторонними торговыми переговорами, короче, посредничают между странами коммунистического блока и Западом. Потому они нам известны — вечно нарушают эмбарго, устанавливаемое госдепартаментом Соединенных Штатов.

— Вы имеете в виду перечень запрещенных к продаже стратегических изделий и материалов?

— Вот именно. Если, к примеру, Польше понадобились запчасти для радарных установок, то "Софранал" найдет в Италии подставную фирму, которая закажет их в Штатах. Привезут товар в Геную, а потом уж в ход пойдут поддельные сертификаты. Переадресуют изделия в Польшу — и они прибудут туда под видом каких-нибудь там автоматических выключателей итальянского производства. Это только один способ обойти закон, есть и другие.

— Кто, интересно, управляет этой лавочкой?

— Скользкий субъект, Ион Радеску, он же Рамон Лупеску, он же Борис Симянский. В качестве Симянского в военное время сотрудничал с немцами и занимался экспроприацией собственности евреев. Вам наверняка знаком этот тип — без гражданства, говорит на шести языках — бегло, но с ошибками, зато одинаково ловко, обманет вас на любом из них. Таких подонков много развелось в Европе во время войны и после.

— Он на самом деле руководит фирмой или сама фирма — чье-то прикрытие?

— Мы считаем, прикрытие. Их главный учредитель — швейцарская холдинговая компания, которая носит название "Софранал". Американская фирма "Галленбург Хант" имеет сорок процентов акций французской компании. Последний раз "Софранал" проверяло ЦРУ — через "Галленбург". Ничего не нашли — частная компания, торгует с большой выгодой для себя, бухгалтерия в порядке, сто тридцать семь служащих, четыре директора. Словом, составили банковский отчет, а не доклад о безопасности страны. И выходит, об американском отделении мы практически ничего не знаем.

— А о швейцарском?

— Выглядит, как обычная холдинговая компания, офис в Цюрихе, респектабельные партнеры, банковский счет в "Швейцарском кредите" окутан тайной, как положено в швейцарских банках.

— Кто за этой фирмой стоит, как вы полагаете?

— Не могу сказать. Коммунистов они снабжают стратегическими товарами, но ведь и кому-то из американцев это весьма выгодно. Не секрет стратегических перечень только для того и составлен, чтобы заткнуть рот русофобам в Конгрессе. К национальной безопасности и тем более к подлинным задачам западной политики он отношения не имеет.

— А может, под личиной "Софранала" скрывается КГБ?

— Может быть. Но тогда надо разогнать всю французскую контрразведку мы до этого не докопались.

— Они, похоже, действуют на свой страх и риск…

— Кто их знает… — Баум помолчал, почесал в затылке. — Надо бы пригласить кое-кого на допрос, но сначала следует решить, кого именно. Я установлю за служащими "Софранала" наблюдение — вы наверняка опознаете кого-нибудь по фотографии. Заодно проверим автошколу Марсо и общество "Луна".

— Вавра не боитесь?

— Патрон на следующей неделе отправляется с официальным визитом в Габон, — ухмыльнулся мой собеседник. — А я остаюсь на хозяйстве. Стало быть, можно уладить наше маленькое дельце к всеобщему удовольствию. Узнай Вавр о нашем расследовании, немедленно бы его запретил, однако результатами он останется доволен. Надеюсь — а то мне не сдобровать.

ГЛАВА 23

В понедельник, явившись на Смит-стрит, я встретился с Гарри, который пребывал в наилучшем настроении.

— Ну мы и попотели! — заявил он, — Джордж хоть и неприятный тип, но дело знает туго. Крутой профессионал.

— Поговорим после обеда, ладно? — сказал я. — А пока я растолкую шефу то, что сам искал.

Этим я и занялся в кабинете Пабджоя, пока он пил кофе, приготовленный Пенни, и ел булочку с сыром. Шеф не комментировал мой рассказ, однако, выслушав до конца, сообщил:

— Сегодня к шести нас с тобой вызывают в министерство иностранных дел.

Джордж прямо презентацию устраивает, — сказал я, когда мы после обеда собрались в конференц-зале. Здесь не продохнуть было от застарелого табачного дыма. Не знаю уж, кому там платят деньги за то, чтобы уносили чашки из-под кофе, но никто их не унес. Документ, на котором значилось крупными буквами: "Строго секретно", валялся тут же на длинном столе, покрытым зеленым сукном. Пепельницы были полным-полны.

Пришлось немало повозиться со всеми этими чашками, стульями и электрическими пробками, пока, наконец, удалось установить на столе проектор. Пабджою предоставили единственное кресло и самое удобное место как раз напротив экрана.

— Начинайте, — распорядился он.

Джордж Робертс — проворный малый с соломенными волосами и мозгами, вгрызающимися в дело, будто круглая пила. Там, где он учился — в Бирмингаме, кажется, — Джордж считался первым по статистике. Он просто гений количественных исследований и анализа. О такой штуке, как интуиция, он и не слыхал никогда. Может, поэтому — и не располагает к себе.

— Показывать данные на экране буду, когда сочту нужным. Если мистер Сатклифф добавит что-то по ходу моего рассказа, возражать не буду.

— Идет, — согласился добродушный Гарри.

— Сначала определим предмет исследования. Перед нами поставлена задача — установить наличие на околоземной орбите спутника, запущенного с целью трансляции и ретрансляции сигналов передатчика, установленного на юго-востоке Франции, в Конше. Так?

— Ну так, — буркнул Пабджой. — Это всем известно.

— Сначала рассмотрим общую картину, — Джордж нажал кнопку, на экране возникла схема, озаглавленная "Объекты в космосе — июль 1981".

— Данная таблица показывает что на тот момент в космосе по различным орбитам передвигались 4887 различных тел, из которых 988 несли эффективную полезную нагрузку — я исхожу из данных НОРАД. Кроме искусственных спутников здесь фигурируют остатки ракет-носителей, кабелей-привязок, куски металла все это выявлено и заложено в память компьютеров. Другими словами, вокруг Земли вращается множество предметов. Полной картиной располагают только Соединенные Штаты и Советский Союз.

На экране появилась новая схема — перечень спутников: их названия, принадлежность, назначение и прочие сведения.

— Данная схема постоянно обновляется американским космическим центром, который расположен, как вам известно, на горе Шейен. Возьмем к примеру, вот этот спутник — "Космос 21", запущенный русскими 11 ноября 1967 года, указка Джорджа ткнула в какую-то точку.

— Мы видим его орбитальные данные: период обращения вокруг Земли, перигей, апогей, отклонение. А вот его дальнейшая судьба: распался 14 ноября того же года.

— Лопнул, как мыльный пузырь, — хихикнул Гарри. Джордж Робертс игнорировал это высказывание.

— Или вот, — продолжал он, снова тыкая указкой в схему, — "Реле — 2", выведен на орбиту НАСА 24 января 1968 года с помощью ракеты-носителя "Дельта", сто семьдесят два килограмма, орбитальные данные указаны вот тут, эксперимент продолжался до сентября шестьдесят восьмого. Теперь это мертвое оборудование, которому суждено сгореть при возвращении в атмосферу. Если этого до сих пор ещё не произошло.

— Многовато подробностей, — проворчал Пабджой.

— При всем моем уважении, сэр, вы неправы, — возразил Джордж. — Я считаю необходимым доказать, что американцы и русские располагают точными данными о том, что творится в космосе.

— Неужели они не могут чего-нибудь там не заметить?

— И те, и другие утверждают, что это исключено. Не могу судить, скажу только, что технология слежения отработана отлично.

— Могут американцы что-нибудь запустить на орбиту и никому об этом не сообщить? — спросил я. Мой вопрос поверг Джорджа в полное изумление. Он из тех людей, для которых действия армии США — почти что божественный промысел.

— Такого быть не может! — воскликнул он. — Это полностью вывело бы из строя всю систему.

— Продолжайте, — велел Пабджой. — Я склонен с вами согласиться.

— Благодарю, сэр, — ответил Джордж. — В своем расследовании мы исходим из данных американского космического центра, и я всего-навсего остановился на аномалиях, которым впоследствии было придано немалое значение.

— Кто именно придал им немаловажное значение?

— Разведывательные службы, сэр, — невозмутимо ответил докладчик.

— Продолжайте!

— Я хотел бы обратить ваше внимание вот на этот спутник. Дата его запуска 14 февраля 1968 года. — Он провел указкой по цифрам. — А вот графа "Название" пуста. Это случается крайне редко, тем более, что, как видите, в графе "руководство проектом" значится "НАСА". Заметьте: всем спутникам, запускаемым этой американской ассоциацией с коммерческими или научными целями, присваиваются названия: "Рейнджер", "Бикон", "Эксплорер", "Тайрос" и так далее. Естественно, данная аномалия привлекла наше внимание. А теперь приглядитесь к техническим параметрам этого безымянного спутника, — указка снова прошлась по экрану. — Ракета-носитель "Атлас-Аджена-В", которая, как вам известно, способна поднять весьма значительный груз на большую высоту.

Мы покивали головами, как будто нам и в самом деле известно.

— Вес, который здесь обозначен, — сто двадцать килограммов характерен для спутников связи. Однако следующая графа, где следует быть описанию орбиты, снова пуста. Объяснение этому, сэр, находим в следующей, последней графе: "Недостаточная скорость на третьей стадии". Напрашивается вывод, что аппарат распался на части или сгорел, — мы бы так и решили, если бы не показалось подозрительным отсутствие названия.

— Вы что-нибудь предприняли?

— Да. НАСА ведет специальную картотеку аварий. Мы её просмотрели этот случай отражения не имел. Более того — в НАСА вообще нет сведений о запуске спутника в феврале того года. — Джордж доложил об этом с безразличным выражением, будто сообщил, что дважды два — четыре. Ему интересно было само по себе расследование, смысл происходящего его не волновал.

— Установив этот факт, мы обратились в управление военно-воздушных сил и управление военно-морского флота — поскольку они тоже являются спонсорами космических исследований. — Он сделал паузу, но не ради драматического эффекта, а чтобы высморкаться.

— И что там ответили? — рявкнул Пабджой.

— Что никаких спутников в тот день не запускали. Эти сведения абсолютно точны.

— Стало быть, никакого запуска и не было?

— Совершенно верно, сэр, это первое, что приходит на ум. Однако у мистера Сатклиффа есть близкий приятель, который занимает значительный пост в организации "Западные и Восточные испытательные полигоны". От него мы узнали, что в тот день все же имел место запуск. Известно, кто из сотрудников этим занимался и какие были использованы средства. Следовательно, мы должны признать, что запуск состоялся.

— Но три организации, которые обладают правом на подобные акции и ведут контроль за космическим пространством, этот факт отрицают, не так ли?

— На данной стадии исследований все выглядит именно так, сэр. Однако нашему информатору в Вашингтоне известен случай, когда ВВС передали один из своих проектов другому ведомству.

— Какому ещё ведомству?

— Оно называется ЭСА — "Западное космическое агентство". В списках организаций, связанных с космическими полетами, его нет. В НАСА о нем не знают. В правительственных каталогах оно не упоминается. Мы даже проверяли в космических центрах Маршалла и Годдарда и в Линкольновской лаборатории в Массачусетсе — там и слыхом не слыхали о таком агентстве.

— Объясните, — перебил его Пабджой, — зачем могли понадобиться такие сложности? Почему тот, кто запустил этот спутник, не поступил проще? Можно же сделать это под прикрытием ВВС или флота, обычным образом поставить в известность центр наблюдения — ведь не обязательно сообщать, чем они там собираются заниматься.

— Именно этого следовало ожидать, — подтвердил докладчик. — Тот факт, что этого не было сделано, особенно настораживает. Система обнаружения спутников и слежения за ними охватывает весь земной шар, включает множество радаров, камер, радиоприемников, сосредоточенных в самых разных точках — в Гренландии, к примеру, на острове Асенсион, в Новой Зеландии, на Британских островах, не говоря уже о территории Соединенных Штатов. В компьютер центра наблюдения поступает ежедневно около двадцати тысяч показателей. Пришлось бы модифицировать всю программу, чтобы исключить из общей картины данные, поступающие от объекта, о котором идет речь. Это большие хлопоты, если это сделано, стало быть, кому-то очень важно сохранить в тайне само существование данных.

Джордж Робертс снова высморкался — простудился, должно быть.

— С вашего позволения, сэр, вернусь к "Западному космическому агентству". По нашим ощущениям именно здесь кроется разгадка, поэтому мы поставили перед собой цель установить его местонахождение и принадлежность, соблюдая при этом, естественно, правила, регулирующие деятельность иностранных разведок на территории Соединенных Штатов.

— Вы что, орудуете тайными методами за моей спиной? Тоже мне рыцари плаща и шпаги! — возмутился неожиданно шеф.

Гарри неловко задвигался на стуле, а Джордж Робертс изобразил на физиономии легкое удивление:

— Я полагал, сэр, что мистер Сатклифф уполномочен проводить расследование.

— Не совсем так, радость моя, — с деланным смешком промолвил Гарри. Ничего я не расследовал, просто у меня есть приятели, я задал им пару вопросов. А уж их дело отвечать или нет. Никаких мы правил не нарушаем, иной раз и они меня могут спросить, а я отвечу, что тут такого?

— Ответишь, значит? Ну-ну! — многозначительно сказал Пабджой. Наступило тяжкое молчание, никто не решался его нарушить. Наконец Пабджой велел Джорджу продолжать.

— Как я уже сказал, мы установили, что спутник принадлежит ЭСА Западному космическому агентству. Самое забавное — его существование зафиксировано в печатных источниках. Это такой легкий путь — слишком легкий, мы даже готовы были его отвергнуть: не поверили, что так бывает. Дело в том, что в Соединенных Штатах публикуются сведения абсолютно обо всех новых разработках.

— Покажите результаты — я уж сам как-нибудь решу, насколько они достоверны.

Джордж нажал кнопку, на экране появилось изображение зала контроля. Справа треть картинки занимал пульт с телевизионными дисплеями, слева видна была часть стены, на которой висели таблицы. Под картинкой надпись: "Вид центрального зала контроля. Центр космических полетов Годдарда". Еще ниже две колонки типографским шрифтом набранного текста. "Это страница информационного листка "Спейс", выпущенного в центре Годдарда. Я хотел бы обратить ваше внимание, что центр находится в Гринбелте, штат Мериленд всего в тридцати милях от Вашингтона. Это важно, сейчас объясню, почему.

Он перевел изображение, и перед ними предстала в увеличенном виде та самая часть стены: почти во весь экран таблица озаглавленная: "Контакты". Графы под заголовком смазались и читались с трудом. Одна строка была подчеркнута красным.

— Это перечень лиц, с которыми надлежит связаться в случае, если возникнут вопросы касательно космических программ. Вы видите в графе "НАСА" три имени и три телефонных номера, а также названия: "Комсат", "Марисат" и "Интелсат". Это три спутника, запущенные центром под эгидой НАСА. А следующая графа — я выделил её красным — ЭСА. Сейчас рассмотрим эту строку.

Картинка сменилась, теперь перед нашими глазами оказалась одна-единственная машинописная строка. Во много раз увеличенные буквы кое-где расплывались и были аккуратно обведены красными чернилами. Одна или две полностью выпали, но прочесть можно было: "Р. Кокер-младший, 703-51-110. 1461".

Я узнал первый номер и тронул Пабджоя за локоть:

— Это коммутатор Ленгли. Они что там, с ума посходили?

Я имел в виду ЦРУ, а не Гарри с Джорджем, но не уверен, что Пабджой понял меня именно так.

— Это телефонный номер ЦРУ, — объявил между тем Джордж своим насморочным голосом. — Боюсь, стремление американцев к гласности идет на вред секретности. Здесь уместна параллель с русскими — фотография, опубликованная ТАСС в 1974 году, выдала нам их сеть слежения за спутниками[7].

— Есть подтверждающие факторы? — ледяным голосом осведомился Пабджой.

— Целый ряд подтверждающих факторов, сэр. Представляют интерес также некоторые данные о программах ЭСА. Но прежде всего прошу вас обратить внимание вот на что. Мы имеем дело с Центром Годдарда, расположенным в нескольких милях от Ленгли, штат Вирджиния. Между тем, спутником такого рода — я имею в виду характер его запуска и объявленые задачи — должен был бы заниматься Центр Маршалла, который находится в Хантсвилле, штат Алабама.

Джордж вывел на экран новое изображение: отрывок печатного текста с заголовком: "То появляется, то исчезает".

— Вырезка из американского журнала "Авиэйшн Уик и Спейс Текнолоджи" за 10 мая 1968 года. Позволю себе прочитать начало данной статьи. "Директор штаб-квартиры НАСА отказался прокомментировать таинственное исчезновение спутника, запущенного 14 февраля и адресовал репортера к сотрудникам станции на горе Шейен. А там ему объяснили, будто спутник сразу же потерпел аварию, поскольку больше о нем сведений не поступало. И, стало быть, слежение за ним не ведется. Репортер попросил представителя НАСА прокомментировать данный факт. И получил исчерпывающий ответ: никаких комментариев. То же самое — в космических центрах Маршалла и Годдарда. Спутник запущен — и концы в воду".

— Остальное в статье нас не касается, — продолжал Джордж, — Я прочел автор критикует космические ведомства за неразбериху в отчетах.

— Все это неубедительно, — произнес Пабджой кисло, — Нет связующих звеньев между этим запуском и самоубийством Маршана. Даже если все, что мы тут услышали, полностью соответствует действительности, то мы имеем дело с попыткой укрыть от посторонних глаз запуск спутника-шпиона. Я видывал уловки и похлеще, но нам-то что до этого?

Однако Джордж Робертс снова проявил невосприимчивость к ледяному душу, которым то и дело окатывал его Пабджой. Он только высморкался и сказал невозмутимо:

— А мы и не рассчитывали вас убедить. Нам нужно ваше разрешение, чтобы продолжить расследование. Технические данные передатчика, обнаруженного во Франции, позволяют точно определить, какие устройства и приборы установлены на спутнике, с которым он связан. Тогда останется только выяснить, было ли подобное оборудование на спутнике, запущенном в феврале.

— И есть способ это выяснить?

— Есть способ, — вмешался Гарри.

— Я о нем знать не желаю, только смотрите чтобы ваши делишки против нас не обернулись!

— Ни в коем случае, начальник, — успокоил его Гарри.

Пабджой уставился на него испытующе:

— Сколько ещё времени понадобится?

— Пару дней.

— Ладно, действуй.

Все поднялись, потягиваясь, и направились к дверям. Гарри подмигнул мне — ему явно доставляли удовольствие шпионские игры. Я его чувства не разделял.

В коридоре по пути к себе Пабджой сказал:

— Пока нет никакого смысла просвещать на этот счет нашего американского друга Хенка. Не стоит его огорчать. А этот Робертс мне не нравится. Нет в нем никакого уважения к начальству.

Джентельмены, могу я предложить вам шерри? — спросил министр иностранных дел. — У меня есть очень неплохой подарок испанской делегации, они тут вчера скандалили из-за Гиблартара. Как будто мне под силу сдвинуть эдакую глыбу, — он засмеялся над собственной шуткой и вообще явно был доволен жизнью. Вивиан по-прежнему в полосатом костюме обошел присутствующих с бутылкой и бокалами.

— Благодарю, не надо, — отказался Киллигрю.

— Сегодня у меня куча неприятностей, — сообщил министр, — Третий мир, сами понимаете… Мы все поддерживаем идею, что этим странам нужна постоянная помощь. Но лучше бы отправлять её почтой, честное слово. Итак, обратимся к проблемам собственного континента — надеюсь, вы не увеличите бремя моих сегодняшних неприятностей. — Он отпил шерри и бодро огляделся, Ну, Эндрью, чем порадуете?

— Пока особо нечем, господин министр. Есть кое-какие нити, но нужно время, чтобы их раскрутить.

— Как долго?

— Еще с неделю, скажем.

Киллигрю дернулся, будто желал высказаться, но передумал.

— Досадно, Эндрью, — произнес министр, — Знаете, премьер меня просто затрахал. Не могу отрицать, что у нашего премьера множество достоинств, но терпение — не в их числе. Напористость, сила убеждения — это да. Но он нетерпелив. Никак в толк не возьмет, почему наши спецслужбы так долго не могут дать простой ответ на простой вопрос. Необходима секретность — я это понимаю, а он нет. Да и ни к чему ему это — у него своих забот полно. Так что, судите сами, джентельмены, какое на меня оказывается давление, министр отхлебнул из бокала, никто не решился вставит слово. Он медленно обвел взглядом присутствующих.

— Что, Денверс? — обратился он к тому, кого Пабджой счел кэгэбэшником. — У вас есть соображения по этому поводу?

— Нет, господин министр, — Денверс не проявил волнения, но постарался спрятать глаза за своим бокалом с шерри.

— А у вас?

— Ничего, сэр, — браво отрапортовал Киллигрю.

— Требуется моя помощь, джентельмены? — ядовито спросил министр.

— Позвольте мне, — решился я. Киллигрю глянул на меня с изумлением, будто впервые обнаружив мое присутствие.

— Пожалуйста, Кэри, — пригласил министр, — Что там у вас?

— Я думаю, нам было бы полезно ознакомиться с протоколами встреч, которые состоялись у Маршана здесь, в Лондоне.

Министр почесал в затылке.

— Гм, это не так-то просто. Это ваш департамент, Денверс. Можно получить протоколы?

— Только заключительные выводы, — Денверс предвидел международные осложнения, он их вовсе не жаждал.

— Мне тоже так кажется. Но постарайтесь сделать все, что можно. Проясните вопрос в службе безопасности НАТО, не ставя их в известность, зачем нам понадобились протоколы.

Денверс не ответил. То ли он собирается выполнить просьбу министра, то ли готов убить его на месте — по виду не скажешь.

— Что еще, джентельмены? — даже природную живость нашего хозяина заморозили, наконец, мрачные, непроницаемые гости-жрецы госбезопасности, Вы считаете, что расследование приведет нас к большому скандалу? — его глаза смотрели на Пабджоя умоляюще.

— Вам не о чем беспокоиться, господин министр.

— Вот и отлично. Я доложу премьеру, что вы пока ещё не пришли к окончательным выводам, но ничего ужасного не предвидится. Такова ваша точка зрения, не правда ли?

— Именно так, сэр, — ответствовал Пабджой.

— Вивиан свяжется с вами, как только мы получим протоколы из НАТО.

Когда мы с шефом вышли на Уайт-холл, я спросил, зачем ему понадобилось заранее представлять результаты расследования как вовсе безобидные, когда уже совершенно ясно, что они прозвучат подобно взрыву бомбы.

— А я ничем не рискую, Кэри, — усмехнулся он, — Результаты расследования — это одно, а доклад о них — совсем другое. Между ними пропасть. Мы, разумеется, обязаны знать, что произошло на самом деле, а министр иностранных дел вовсе не обязан. Господи, да он сегодня только и делал, что пытался внушить нам: не сообщайте ничего, что могло бы меня огорчить.

— Почему бы тогда просто не сказать ему, что все, мол, в порядке?

— Это было бы слишком просто, Кэри. Пусть как следует попотеет — а то не почувствует облегчения, когда мы снимем с него груз. Пусть ещё недельку поволнуется.

Я счел за лучшее не углубляться в тему. В конце концов, политика — это не мое.

Я как раз был в кабинете Пабджоя во вторник, когда Гарри объявил, что готов доложить о результатах.

— Давай прямо сейчас, — велел Пабджой. В ожидании Гарри мы сидели молча. Я курил, шеф рисовал что-то в своем желтом блокноте. Гарри явился и начал с места в карьер:

— Все полностью соответствует!

Он проворно разложил на столе листки с машинописным текстом.

— Вот рабочие параметры передатчика, обнаруженного во Франции: длина волн, частота, мощность на выходе и, что особенно важно — корреляты для поиска приемника сигналов, то есть спутника.

Мы с Пабджоем тупо смотрели на цифры, которые для Гарри означали так много, а для нас так мало.

— А вот здесь — все об этом спутнике: период обращения, перигей, апогей, — снова цифры и малопонятные слова, из чего я смутно понял, что не всякий спутник может принимать сигналы с определенного передатчика и наоборот. Пабджой глубокомысленно покивал.

— Мой американский приятель раздобыл-таки данные якобы исчезнувшего спутника, запущенного в феврале шестьдесят восьмого — вот они. Теперь вы и сами видите — спутник может принимать сигналы передатчика, который я своими глазами видел во Франции. Другими словами, как я уже сказал, они друг другу соответствуют.

Эндрью Пабджой помолчал несколько минут, продолжая чертить линии в блокноте. Я, наконец, сформулировал свой вопрос:

— Допустим, русские захотели бы втереться в систему связи между Францией и Соединенными Штатами — что бы им для этого потребовалось?

Теперь помолчал Гарри.

— Ну, — задумчиво произнес он после паузы, — для начала им надо бы определить местоположение спутника, что в принципе возможно. Затем убедительную причину найти для своих действий. Подслушивание — это дорогое удовольствие. Прежде чем тратить силы и деньги, надо представить, стоит ли овчинка выделки.

— Можно ли украсть информацию так, чтобы следов взлома не осталось? спросил Пабджой.

— Конечно, начальник, — Гарри с энтузиазмом пустился в технические подробности.

— Русские, ты считаешь, располагают нужными средствами?

— У них были бы два пути, — сказал Гарри, тщательно подбирая слова, действовать с Земли, со станции слежения или с собственного спутника. Наша технология нам бы такое позволила, значит, они тем более могут. Насчет подслушивания в космосе — тут они американцев опережают. Я слыхал, из-за этого в Вашингтоне очень даже волнуются.

— Спасибо, Гарри, — кивнул ему Пабджой, — Ответ исчерпывающий.

Как только за Гарри закрылась дверь, он обернулся ко мне со словами:

— А как Маршана ко всему этому пристегнуть, мы все равно не знаем.

— Он был с этим связан, — сказал я, — Улики, хотя и косвенные, но сильные. Мы твердо знаем, что Бракони был агентом и работал на Хенка или на кого-то вроде него. Независимо от того, работал он только на американцев или был двойным агентом, Маршан действовал с ним заодно. Нам точно известно, что Маршан норовил заскочить в Конш при всяком удобном случае, пользовался для этого любым предлогом. Сопоставьте это с рассказами французских коммунистов и Мюллера о том, чем эти двое занимались во время оккупации — тут вывод сам напрашивается.

Пабджой, казалось, не слушал. Его карандаш скользил по бумаге, изображая большой квадрат.

— Передача информации была отлажена отлично, — произнес он, — Никаких встреч, никаких записей. Все строилось на редкостном умении Маршана запоминать детали. Все бы хорошо, если бы не Бракони. Он был слабым звеном. И ещё тот, кто его контролировал, — Пабджой перешел к внешней отделке нарисованного ящика. Внезапно он произнес резко:

— Можешь выкинуть из головы все, что Гарри тут плел насчет русских. Как они там подслушивают в космосе. Жизнь не так уж сложна. И ни к чему нам вся эта экзотика. Если уж к русским попадала секретная информация, так более простым путем.

ГЛАВА 24

Париж принаряжался к Рождеству, будто старая упрямая кокотка. Тысячи лампочек на припорошенных снегом деревьях вдоль Елисейских полей сверкали, как фальшивые бриллианты. Роскошные магазины на Фобур-Сент-Оноре, по соседству с английским посольством, дошли до такой изысканности, что даже казались несколько вульгарными. В витринах кондитерских красовались большие шоколадные поленья — подобие тех, что будут гореть в сочельник в каждом очаге. Кристиан Диор предлагал своим покупателям постели для кошек с матрасами из меха норки — прекрасный рождественский подарок тем, у кого есть все на свете, даже кошка.

Прямо в аэропорту я взял напрокат "Рено" и поехал в отель на улице Флерюс, пребывая в счастливом неведении о том, какое огромное несчастье ждет меня впереди. Да и как я мог его предугадать!

Из отеля я первым делом позвонил Изабел и пригласил её поужинать вместе.

— В Париж занесло одну мою почтенную родственницу. Но к девяти освобожусь.

— Отлично, — сказал я и тут же набрал номер Баума.

— Приходите ко мне на работу, — предложил он. — Не забудьте — я на третьем этаже, а не на седьмом. Ха-ха! Давайте прямо сейчас.

Чтобы добраться до штаб-квартиры ДСТ, пришлось взять такси: на улице Соссе всегда проблема с парковкой. Баум встретил меня радушно:

— Садитесь, мой друг, и полюбуйтесь на этих молодчиков, — на столе перед ним аккуратными пачками были разложены фотографии, — Может, кого-то узнаете.

Я тщательно просматривал снимки — сплошь арабы, но ни одного знакомого лица. Зато повезло с сотрудниками "Софранала".

— Одну камеру мы установили напротив входа, на первом этаже, объяснил Баум. — Использовали также крытый грузовик. В объектив попали, во-первых, все, кто работает в здании, то есть те, кто приходит утром и уходит вечером. Во-вторых, визитеры — их фотографии посмотрите отдельно, хорошо?

Специалисты из контрразведки времени не пожалели, сфотографировав целую армию людей, входящих в двери и выходящих из тех же дверей. Просмотрев примерно половину пачки, я обнаружил изображение мужчины высокий, сутуловатый, в плаще и темной шляпе.

— Та-ак! — приветствовал я его, — Вот он, наш самозванец! Лже-Баум…

Баум забрал у меня снимок, положил в тетрадь. Через минуту ещё один знакомец — плечистый, без шляпы, но в меховом пальто.

— Один из тех, кто меня бил.

Баум взял и этот снимок, а я принялся искать второго своего мучителя, но напрасно. Баум смахнул со стола в ящик все просмотренные снимки и водрузил передо мной последнюю пачку со словами:

— Теперь визитеры.

Самой верхней оказалась фотография Альбера Шавана. Крупный, вальяжный, он только что вышел из дверей и глянул прямо в объектив.

— Так и знал, — улыбнулся Баум, заметив мое недоумение. — Я сам сильно заинтригован.

И снова неожиданность: фотография весьма непрезентабельного субъекта. Кричаще яркое клетчатое пальто, в руке — нечто вроде мехового треуха, короткая стрижка, взгляд устремлен куда-то вбок — Хенк Мант собственной персоной.

Я взглянул на Баума, он улыбался, но глаза из-под кустистых бровей внимательно прощупывали меня.

— Я многое вам должен рассказать — многое, что связано с этим типом.

— Надеюсь, что в своем рассказе вы не обойдете и того, что произошло в Конше.

— Безусловно, — отозвался я.

Поскольку больше смотреть было нечего, Баум велел принести кофе. Когда пожилая суровая секретарша явилась с дымящимися чашками, он откинулся в кресле и пригласительно помахал пухлой рукой: мол, начинай.

— Я предпочел бы говорить в другом месте.

Кустистые брови взлетели вверх:

— До такой степени нам не доверяете?

— К вам лично это не относится. Но микрофонов не люблю. Никогда не знаешь, кто там, на другом конце.

— Не стану вас уверять, будто в этой комнате нет микрофонов. — Да хоть бы и стал — вы не обязаны принимать мои слова на веру.

— Давайте потолкуем за обедом. Как раз самое время, — предложил я, Приглашаю вас к Друану — отметим таким образом наш успех, хотя особой радости он нам и не принес, скорее, наоборот.

В машине по пути в ресторан мы обменивались ничего не значащими фразами. Глаза водителя устремлены на дорогу, но уши ведь свободны. Устроившись, наконец, в красивом старинном обеденном зале, мы заказали обед. Выбирая вино, я спросил у моего спутника совета, он порекомендовал "Вувре".

Официанты суетились вокруг нашего стола, поправляя салфетки и перекладывая ножи-вилки. Прибыла бутылка — запотевшая, прямо из погреба, её торжественно откупорили.

— Обед за свой счет, — сообщил Баум, — Нам у Друана обедать не положено.

— И нам не положено, — сказал я. — Так что придется заплатить.

За едой, с небольшими перерывами, вызванными появлением официанта, я изложил Бауму свою сагу, этап за этапом, заполняя прежние вынужденные пробелы и продвигаясь постепенно к финалу, в котором важную роль исполнял Гарри, а подыгрывал ему сам Пабджой. У меня не было полномочий демонстрировать столь полное доверие представителю чужой спецслужбы, но ведь и Баум не обязан был мне помогать. Он слушал молча, наслаждаясь едой, но не пропуская при этом ни единого слова.

— Хочу кое-что добавить, — сказал он, когда принесли кофе. — Прежде всего — насчет Бракони. Мы поговорили позавчера с Пабджоем по телефону о том, о сем, и после этого звонка я послал в Конш своего сотрудника. В гости к покойному Бракони. Ничего он там не обнаружил. Ни тебе трупа, ни радиопередатчика. Но в доме кто-то побывал, беспорядок там страшный. Я его попросил проверить на почте в Родезе корреспонденцию до востребования — нет ли чего для Бракони? Там обнаружилось шесть неполученных посланий, пять из них — газеты. А шестое — письмо, отправленное из Парижа, в нем всякие семейные новости, но нас это не убедило и мы все же передали его в лабораторию — пока результатов нет, — он отхлебнул кофе и продолжал:

— Больше всего в этой истории меня заинтересовал человек, который вам кажется фигурой второстепенной — я имел в виду Жюля Робертона, биржевого маклера с мутным политическим прошлым.

— Что в нем интересного?

— Во-первых, теперь мы о нем кое-что знаем. Должен вам сказать, я тридцать лет в контрразведке и за это время мне почти не доводилось встречать агентов, о которых ничего не известно. Рано или поздно, но что-то за ними обнаруживается — недаром Вавр говорит, что надо почаще читать наши собственные архивы.

— Не могу с ним не согласиться. Если бы наши архивы велись должным образом, то Филби никогда бы не сумел скрыть свою принадлежность к коммунистической партии в молодые годы и не втерся бы в разведывательную службу.

— Филби — подходящий пример. Особенно его постепенное продвижение от коммунистов к крайним правым — он же вступил в общество англо-германской дружбы. Это не случайно. Возьмите Робертона — сначала коммунист, потом троцкист, а потом поправел до крайности и оказался в рядах "Аксьон де ля Франс". Самая реакционная политическая группировка — некий союз роялистов с петеновцами и участниками довоенной группы "Аксьон франсе". Такой путь — от крайне левых к крайне правым — может быть, конечно, следствием неврастении, но гораздо вероятнее, что это абсолютно сознательный умысел. А теперь вот выясняется, что Робертон много лет был связан с заведомым агентом Бракони. Полагаю, с господином Робертоном следует побеседовать.

— Как насчет всеобщего приятеля Альбера Шавана?

— Думаю, это он распорядился убить Артуняна. И машину, с которой вы, по счастью, разминулись возле Конша, тоже послал он. Его люди наверняка получили задание замести следы. Между прочим, у Шавана есть целых два "Мерседеса".

— Получается, Шаван — один из главных героев этой истории. То принимает у себя американского разведчика Хенка, то навещает "Софранал" возможно, в один с ним час.

— Возможно. Этого я не знаю. Вообще для американца имело бы смысл использовать Шавана для грязной работы — поручить ему, скажем, нанять людей из "Луны" или из автошколы Марсо. Странный малый этот Шаван. Я перемолвился с ним парой слов на похоронах Арама — он искренне горевал о покойном, знал его больше двадцати лет. Стало быть, у него другого выхода не оставалось, когда ему поручили убрать вашего друга.

— Собираетесь его арестовать?

— Хотел бы. Но надежды мало — слишком долго он ходил в наших помошниках, найдутся люди, которые простят ему мелкие грешки.

— Кого-то вы все же арестуете?

— Радеску из "Софранала" и тех двоих, которых вы опознали по фотографиям. Кого-нибудь из автошколы Марсо — кто подвернется. И этих ребят из "Луны" — Бена Рифку, Салека и Бена Баллема. Мы знаем, где они живут дом 88 на улице Сан-Дени, там полно нелегальных иммигрантов. Все уже готово, адреса проверены, команда проинструктирована, сценарии допросов составлены. Будем брать всех одновременно завтра в шесть утра.

Вернувшись в отель, я прилег отдохнуть. Разбудил телефон — Изабел, точная как всегда, ждала в холле. Я спустился к ней и тут меня перехватил старик-портье: просит к телефону месье Баум. Говорить с ним из холла не хотелось. Я попросил переключить разговор на мой номер и протянул Изабел ключи от машины. Позже я вспомнил, что сделал это, даже не взглянув на нее.

— Пожалуйста, дорогая, разогрей пока мотор, ладно? Белый "Рено", слева за углом. Я не задержусь.

Она только улыбнулась в ответ, взяла ключи и запахнула ворот мехового пальто. Я поднялся к себе на лифте. Баум прежде всего извинился: оказывается, он хотел, чтобы я присутствовал, когда доставят задержанных.

— Никаких проблем.

— Значит, завтра в шесть тридцать в моем кабинете.

Взрыв прогремел именно в тот миг, когда я положил трубку. В комнате он прозвучал так, будто рухнуло что-то огромное и следом послышался знакомый звон: сыпалось разбитое стекло. Странно, что за секунду до взрыва у меня не было никакого ощущения надвигающейся беды, а тут я сразу понял, что случилось. И одновременно возникло невыносимое чувство вины, раскаяния, тошнотворное сознание собственной профессиональной непригодности. Господи, как я мог!

Я выбежал в коридор, бросился вниз по лестнице. Возле того, что осталось от машины, уже стояли какие-то люди, хотя обычно здесь пустынно. Чьи-то лица белели за окнами дома напротив. Куски искореженного металла, стекла… Клубы черного дыма мешаются с сырым холодным воздухом — горит бензин. Жар не позволяет приблизиться… Все кончено, все бесполезно…

Кажется, я плакал, проклинал все на свете, орал на молчаливых зрителей. Не помню, как прошел через все формальности, когда, наконец, прибыла полиция. Одно только осталось в памяти: полное ужаса лицо паренька из "скорой помощи", когда они вдвоем с напарником поднимали изуродованное тело Изабел на носилки. "Спокойно, мой мальчик, спокойно, — сказал напарник, — ещё и не к такому привыкаешь на этой работе". И накинул простыню на то, что совсем недавно было прекрасным женским лицом.

Дом номер 88 на улице Сан-Дени оказался одним из тех ветхих строений, которые того и гляди рухнут, — в другом городе его бы давно снесли и построили на этом месте что-нибудь путное. Но здесь его спасали нищие жильцы-иммигранты, по пятеро-шестеро в каждой комнате, — хозяева, не стесняясь, брали с них плату и из года в год откладывали ремонт.

В нижнем этаже помещался кинотеатр, где показывали порно. С улицы в дом вела всегда распахнутая дверь, по узкой лестнице можно было попасть на верхние этажи. Все было пропитано удушливым запахом вареной баранины и каких-то специй.

Я ещё долго стоял, глядя на одинокий погребальный костер — машина догорала, люди разошлись, полиции я был уже не нужен. Потом выпил подряд три рюмки коньяка в бистро — они помогли справиться с нервами, но не добавили душевного равновесия. Странная вещь физиология — я был спокоен, только не мог унять слез. Так и пришел на улицу Сан-Дени — с мокрым от слез лицом и с револьвером тридцать восьмого калибра в кармане пальто.

Сейчас, оглядываясь на тот вечер, не могу представить свое тогдашнее состояние. Наверно, я помешался. Во всяком случае, утратил способность размышлять. Я ведь не только собирался нарушить закон, но и попросту забыл священные правила своей профессии

Мне следовало бы первым делом позвонить Альфреду Бауму и сообщить, что случилось. И уж конечно, врываться в дом, где полно незаконно проживающих в Париже арабов, чтобы совершить скорый суд над кем-то из них, было чистым безумием и беззаконием. Я не верю в праведность народного гнева. И не сторонник концепции "Око за око". Вообще я совсем не кровожадный человек. А тут стоял и стискивал ствол револьвера, будто руку единственного друга. И притом рассудок мой был ясен, как никогда, и дьявольски изобретателен. В таком состоянии, полагаю, люди и совершают убийства. Итак, я пересек безлюдную улицу и пнул ногой обшарпанную дверь — она отворилась с грохотом.

Никто в доме, по счастью, этого не услышал: арабы люди шумные, ложатся поздно, радио включают на полную катушку — из тускло освещенных коридоров неслись заунывные восточные мелодии, все разные — настоящая какофония. Я счел это добрым знаком и с силой постучал в первую же дверь. Открыла толстая сонная девица в красном халате.

— Где живет Махмуд Бен Рифка?

— Connais pas — не знаю.

Я вытащил из кармана стофранковую банкноту и помахал ею, ухватив за уголок:

— Знаешь-знаешь.

— Он жуткая дрянь, — сказала девица, — Второй этаж, комната слева. Ее пальцы скомкали банкноту, дверь захлопнулась. Я тут же заколотил в неё снова, и она немедленно распахнулась.

— Раз он такая дрянь, помоги мне. Он мне деньги должен. Услышит мой голос — не откроет ни за что.

— Мне-то какое дело?

На свет появилась следующая стофранковая банкнота.

— Тебе он откроет. Скажешь, приятель разыскивает.

Толстуха перевела взгляд с денег на мою физиономию, в ней боролись жадность и осторожность.

— Он, если узнает, отметелит меня. Матери моей так врезал по лицу нос сломал. Из-за пятнадцати франков, представляешь?

— Я ему сам врежу. Увидишь.

— Это ты-то? — девица смерила меня взглядом, в котором читалось, что я в подметки не гожусь Махмуду Бен Рифке.

— Ладно уж, тебе могу сказать — я из полиции, — на сонном лице проступил страх.

— У нас с матерью бумаги в порядке. Вид на жительство есть. Сейчас покажу.

— Да не надо пока, — сказал я. — Вы мне не нужны. Меня Бен Рифка интересует. Хотя, если не поможешь мне…

— Откуда мне знать, что ты и правда из полиции? — эти восточные красавицы не так уж глупы, как кажутся. Я пошел напролом:

— Читать умеешь?

Она отрицательно покачала головой.

— Видишь, вот документ — раз уж ты такая придирчивая.

У меня оказалась при себе официального вида бумага — на бланке с печатью и подписью. Это было предписание для меня, которое Изабел получила в мое отсутствие. Никому оно было не нужно, но я вечно таскаю в карманах всякую ерунду. Теперь бумажонка пригодилась.

— Ты его арестуешь? И он не вернется?

— Через неделю красавчик будет гулять по улицам Касабланки.

Фраза возымела действие.

— Так ему и надо! Ублюдок чертов.

Вторая банкнота перекочевала в карман халата. Девица затопала вверх по лестнице, я за ней. Этажом выше мы остановились у двери, за которой звучала громкая музыка — бесконечные, однообразные переливы.

— Послушай, — сказал я, — мне плевать, что ты ему наплетешь, лишь бы он открыл. А ты тут же смывайся. Беги вниз. Бегом беги, понятно? И запрись у себя.

Она застучала в дверь кулаком. Музыку чуть прикрутили, мужской голос отозвался по-арабски. Моя спутница ответила — я понятия не имел, о чем речь. Кто её знает, может, расовая солидарность превысит желание отомстить?

Они довольно долго переговаривались через дверь. Наконец, мужчина, видимо, решил сам разобраться, в чем дело. Звякнул в замочной скважине ключ, девицу как ветром сдуло. Я вознес молитву, чтобы дверь не оказалась на цепочке, и молитва была услышана. Дверь отворилась внутрь и выглянул хозяин — его трудно было рассмотреть в тусклом свете лампочки без абажура, свисавшей с потолка. Похоже, он там один.

Я втиснулся в комнату и выхватил револьвер. Глаза мужчины уставились на оружие. Тут я увидел и второго — на низком диване за столом, на котором стояли чайные чашки.

— Сядь рядом с ним! — крикнул я. Открывший дверь медленно двинулся в глубь комнаты. Тот, что сидел, приподнялся ему навстречу.

— Еще шевельнешься — стреляю без предупреждения. Кто ты? Имя!

— Салек. Али Салек.

— Значит, Бен Рифка — ты?

В ответ глухое ворчание. Бен Рифка, успевший сесть на диван, подался вперед, будто собираясь взять чашку.

— Не двигаться!

Оба застыли на диване. Первым заговорил Бен Рифка:

— Чего тебе надо от нас? Кто ты такой?

— Сам прекрасно знаешь. Ты давно за мной охотишься.

— Да не знаю я тебя. Псих, ворвался сюда, угрожаешь. А мы простые рабочие.

Левой рукой я дотянулся до проигрывателя и усилил звук до отказа жест, отлично знакомый людям их профессии. В глазах Салеха мелькнул ужас.

— Я не привидение, не думайте. Ваша бомба сработала, только меня-то в машине не было. Вы убили мою девушку, а она никому не причинила зла, ей бы ещё жить и жить… Теперь читайте свои молитвы.

Я не узнавал собственного голоса — будто кто-то другой произносил слова. Так, видно, случается, когда стресс больше, чем ты можешь вынести, В жизни бы не подумал, что вступлю в разговор с двумя небритыми парнями в драных джинсах — выходцами из Северной Африки, из самых грязных её кварталов. Безмозглые, злобные — они всего-навсего орудие в руках приличных с виду господ, не желающих марать руки грязной работой.

— Прошу, не стреляй, — глухо произнес Бен Рифка, — Можем договориться. Чего ты хочешь? Я тебе расскажу все. Договориться всегда можно…

— Ничего нет такого, что ты знаешь, а я бы не знал. Хочу только убедиться — кто отдал приказ?

— Жюль, человек Шавана.

— Сколько вам заплатили?

— Пять тысяч вперед. И потом ещё пять обещали.

— Ну, их вам уже не получить. Молитесь, я сказал.

Музыка сотрясает стены, могут прийти соседи. Я обхватил левой рукой запястье правой и выстрелил сначала в лицо Бен Рифки, потом в лицо Салека. Тела их обмякли, привалились друг к другу. Я прикрутил звук и вышел, притворив за собой дверь. Никто не встретился мне на лестнице. Очутившись на улице Сан-Дени, я внезапно снова заплакал.

ГЛАВА 25

Баум принес откуда-то кофейник и налил мне черного кофе в чашку, на дне которой горкой был насыпан сахарный песок. Кофе оказался крепким, обжигающе горячим. Было шесть тридцать пять утра, за окнами — холод и мрак. Всю ночь валил снег, так он и лежал, не тая. Снегопад одарил город непривычной, мягкой тишиной — чистое белое одеяло приглушило городской шум. Был канун Рождества, Париж ещё спал в преддверии праздника. А в мрачных коридорах и скучных с виду кабинетах штаб-квартиры ДСТ царило оживление: Баум, воспользовавшись отсутствием Вавра, как бы в пику начальству вызвал на этот час чуть ли не половину персонала.

— Мне очень жаль, — пухлая рука сочувственно похлопала меня по колену. — Вы были с ней близкими друзьями, да? Жуткий день был у вас вчера!

— Газетчики меня чуть с ума не свели, но я им даже благодарен. Я на них зло сорвал, легче стало. Хоть как-то отвлекся…

Он кивнул понимающе.

— Продолжаем действовать, как собирались — это ведь работа. — Он закурил, пытаясь скрыть неловкость, — В моем распоряжении шесть машин, в каждой по двое сотрудников. Посмотрим, кого из этого списка мы застанем дома.

На листке девять имен: Альбер Шаван, Симянский, он же Радеску, Морис Бланк, Махмуд Бен Рифка, Махмуд Бен Баллем, Али Салек, Жюль Робертон, Жан-Франсуа Раве, Люк Делануа.

Бен Баллем это тот, кого я застрелил в доме Бонтанов и не решился признаться в этом Бауму. И о двух других вчерашних тоже не сказал.

— Раве — самозванец, который выдал себя за меня, — объяснил Баум. Бланк — один из тех, кто вас избивал. Делануа — малый из автошколы Марсо, а вот эти трое — из общества "Луна"…

Честно сказать, мне хотелось провалиться сквозь землю — я утаил правду от того, кто оказался настоящим другом. Но признаться я не мог и продолжал сидеть, стараясь согреть озябшие руки о чашку.

— Операция началась, с минуты на минуту узнаем, каков улов. Во всех машинах есть рации. Шарло? — он поднял телефонную трубку, — Бонжур, старина. Есть новости? Пятерых взяли? А остальные где?

Баум помолчал, прижав ухо к трубке, потом сказал:

— Двоих арабов нашли убитыми, где третий — неизвестно.

— Кого ещё не хватает?

— Робертона! — Баум хватил кулаком по столу, заорал в трубку: — Merde! Пусть Жоливе идет сюда немедленно, как только вернется. Так я и знал! повернулся он ко мне. — Этот тип ускользнул! Убитые арабы — это скорее всего какая-нибудь местная разборка.

Я промолчал, пытаясь истолковать брошенный на меня острый взгляд Баума, — что-то говорило мне, что этого флегматичного с виду толстяка не проведешь.

К тому же в коридоре стало шумно: топот, голоса. Кто-то громко постучал в дверь, появился немолодой смуглый человек в длинном плаще, до самых глаз укутанный в вязаный шарф. Он явно был смущен и расстроен.

— Ну что там, Жоливе?

— Робертона дома не оказалось. Мы сначала звонили, потом стучали чуть дверь не вышибли. Наконец, разбудили консьержку, и выяснилось, что он вчера за границу укатил. У него, говорит, наклейки на чемоданах. Бразилия это она точно запомнила.

— Возвращайся туда, и пусть консьержка впустит тебя в квартиру. Если не захочет — заставь. И переверни там все вверх дном. Звони сразу, если найдешь что-нибудь любопытное. Отправь кого-нибудь в его офис — Итальянский бульвар, 48. Пусть спросит персонал, произведет обыск. Мы предполагаем, что этот Робертон служил связным между неким Брансоном и советской разведкой больше пока ничего сказать не могу. Все его передвижения, адреса в записной книжке — ну, словом, как обычно. И проверьте, не найдется ли в квартире или офисе бумага того сорта, на какой написано письмо для Брансона, полученное на почте в Конше — оно в нашей лаборатории. Проверьте все туристические агентства и билетные кассы — он мог улететь куда угодно, в Бразилию как раз вряд ли. Кстати, консьержка не сказала, он один был или с женой?

— С женой.

— Отлично. Ну, ступай.

Зазвенел внутренний телефон: сообщили, что привезли пятерых задержанных.

— С Альбером я, пожалуй, сам побеседую. Но вы останьтесь. — Баум нажал кнопку:

— Приведите Шавана.

Шаван был небрит, без галстука. Какой-то парнишка ввел его в комнату и ретировался даже раньше, чем Баум жестом отпустил его…

— Привет, Альбер, — Баум и Шаван обменялись рукопожатием. — Вы знакомы, не так ли?

Шаван усмехнулся лукаво:

— Встречаемся то по одну сторону закона, то по другую, верно, мистер Пэнмур?

— Как себя чувствуешь, Альбер? — тон Баума был легкий, ни к чему не обязывающий.

— Неплохо бы побриться и душ принять. Но ничего не поделаешь, старина. Такая у тебя работа. Не сомневаюсь, что наш приятель Вавр в курсе дела, это прозвучало чуть-чуть угрожающе.

— Вавр ни при чем, Альбер, — благожелательно сказал Баум. — На сей раз ты имеешь дело со мной.

— Сегодня утром мне нечего тебе сказать.

— Подождем до обеда, до ужина… Может, и до завтра, тебе видней, Баум пожал плечами весьма выразительно.

— Собственно, в чем дело?

— Начнем с подстрекательства к убийству, затем рассмотрим этот случай с точки зрения государственной безопасности.

Альбер Шаван расхохотался и, надо отдать ему должное, смех прозвучал вполне искренне:

— Кого же это хотели убить?

— В частности, месье Пэнмура.

Грузная фигура Шавана наклонилась в мою сторону:

— Вас правда кто-то пытался убить, мистер Пэнмур?

— И не один раз, — подтвердил я, — Разные люди. Разными способами. В конце концов убили вместо меня другого человека.

— А помните — когда умер бедняга Арам, я вас предупреждал…

— Помню, конечно. Вы знали, что делаете.

Шаван красноречиво развел руками, как бы прося о снисхождении:

— Ну посудите, мистер Пэнмур, стал бы я ставить под удар свой бизнес и даже свободу ради эдаких грязных делишек?

— Откуда мне знать?

— Альбер, буду с тобой откровенен, — вмешался Баум. — Одновременно с тобой мы арестовали ещё семерых — это люди из "Софранала" и из "Луны". Ты не хуже меня знаешь, что мы из них выудим кучу нужной нам информации. Я убежден, что ты сыграл главную роль в этом неприглядном деле, это обязательно подтвердят некоторые из арестованных и твои сотрудники тоже. Поэтому предлагаю сделку.

— Какая ещё сделка в семь утра, когда ты в галстуке, а я без? усмехнулся Шаван. — Нет уж, Альфред, это была бы не сделка, а вынужденная сдача.

— Кто другой бы и сдался, Альбер, но не ты. Тебя ведь не запугаешь.

— Вот это верно.

— Потому я и предлагаю сделку. Ты мне расскажешь все, что знаешь об этом деле. На кого ты работал, какие инструкции получил, каких людей сам использовал, когда все это началось — словом, много чего. В награду получишь мое честное слово, что твое участие в этом будет забыто. Нам информацию надо добыть, а не уличить виновных.

Покачав своей большой головой, Шаван изобразил сожаление:

— Должно быть, у тебя серьезные трудности, бедный мой Альфред, если ты решился предложить мне такое. Твой выигрыш ясен, а вот что я буду иметь? Отпустишь меня домой, говоришь, и простишь мои грехи? Да ведь ты так и так это сделаешь, приятель. А если собираешься меня задержать, так я вызову своего адвоката, и он сегодня же свяжется с судьей. Ты заблуждаешься: это я тебе могу предлагать сделку, а не ты мне.

Баум после этой тирады остался столь же доброжелателен:

— Что ж, Альбер, готов тебя выслушать.

— Ты отправляешь меня домой прямо сейчас на одной из ваших машин. Сначала ещё угостишь меня чашечкой кофе — и тогда уж я обещаю, что мои друзья в сенате не учинят скандала по поводу отсутствия дисциплины и твердого руководства в вашей конторе. И это ещё не все, — он помедлил и добавил: — Леннуа из вашего министерства кое-чем мне обязан — это будет неплохой случай для него оказать мне ответную любезность.

Взгляд Баума из-под кустистых бровей оставался неизменно добродушным. Он молча наблюдал, как дым из трубки Шавана клубами заполняет комнату.

— Боюсь, Альбер, ты не совсем уловил сложность ситуации, — вздохнул он. — Мы слишком давние друзья, чтобы на тебя обижаться. Что касается моей репутации, твой Леннуа может блеять в уши министру сколько влезет — мне ничего не будет. Послушай-ка лучше меня внимательно.

Он разлил кофе по чашкам: мне, себе и Шавану. Тот закурил. Шум в коридоре к этому времени стих, шаги и голоса доносились откуда-то издали.

— Я вижу, у тебя сложилось ложное впечатление, будто Вавр хотел бы похоронить дело Маршана, а мы с Пэнмуром норовим его раздуть. Ничего подобного. Это дело имеет, я бы сказал, трансатлантический аспект, а потому требует особой деликатности — другими словами, секретность должна быть гарантирована. В то же время — в чем и состоит самая суть — оно имеет аспект чисто европейский. Ты не состоишь больше у нас в штате так что особо распространяться не стану, но именно этот второй аспект, и только он важен для Вавра. И если твой Леннуа или ещё кто-нибудь из твоих прикормленных депутатов попробует возникать в сенате с этим делом, Вавру это ох как не понравится.

Это прозвучало убедительно, — как отлично разыгранная сцена из спектакля. Шаван пожал плечами, усмехнулся:

— Неплохо, Альфред, ей-Богу, неплохо. Но при чем тут я?

Баум провел ладонью по щеке.

— Очень жаль, Альбер. Я подумал, что ты бы счел за лучшее отмыться от своих трансатлантических связей, чтобы они не появились в твоем досье. Но как я могу это гарантировать, если ты упорствуешь? Тебе следует знать, что мистер Хенк Мант подставит тебя в любую минуту. И когда это произойдет, никакие друзья не помогут.

— Не тебе судить, Альфред!

Баум задумался на минуту, принял решение:

— Вот что, Альбер, тебе нужно время для размышления. Когда что-то решишь, поставь меня в известность.

— Заговорит! — убежденно произнес Баум, когда за Шаваном и его стражем захлопнулась дверь. — Не захочет же он, чтобы прямо на обложке его досье было крупными буквами написано: "Связан с ЦРУ".

И он оказался прав. Весь день продолжались допросы арестованных, от сотрудников время от времени поступали данные — довольно скупые. Никто не склонен был болтать — даже перспектива провести рождественские праздники в камере не развязывала языки.

Поздно вечером Баум приказал доставить к нему Радеску — сомнительного владельца "Софранала".

Несколько минут спустя в кабинете появился коротенький, лысый, пухлый человечек лет шестидесяти. На груди, на кармане светло-голубого пиджака рядом с лейблом "Пьер Карден" были вышиты буквы "IR". Держался он с достоинством, хотя и несколько елейным:

— Ах, месье Баум, для меня большая честь встретиться с вами, я столько слышал о вашей работе и всегда восхищался.

— Ничего вы о моей работе не знаете, Симянский, не тратьте слов попусту. Садитесь.

— Я вовсе не Симянский, месье, с чего вы взяли? Мое имя Радеску, Ион Радеску, — он ткнул пальцем в вышитые на кармане буквы.

— Для меня вы — Борис Симянский. Под этим именем вы значитесь в наших архивах.

— Мои документы в порядке, месье. Должен вам сказать, что у меня много знакомых в вашем Министерстве…

— В контрразведке, в службе госбезопасности и в префектуре полиции вы также пользуетесь известностью, — Баум властным жестом остановил словесный поток, явно готовый излиться из уст собеседника. — Не тешьте себя надеждой, что я не удосужился познакомиться с вашим прошлым. Обязан вам сказать: не прошлое, а настоящее послужит предметом нашей беседы. А также будущее ваше будущее.

— Уверяю вас, вы принимаете меня за другого. Это ошибка, да-да. Мои друзья в министерстве внутренних дел и в посольстве Соединенных Штатов будут только рады подтвердить, что я — Ион Радеску. Обратитесь к мистеру Хергемеймеру или даже к послу Шерману — вы с ним безусловно знакомы, приятный человек. Это несчастное недоразумение надо разрешить как можно быстрее. Само собой разумеется, я оставлю эту ошибку без последствий, вам не о чем беспокоится, хотя вы причинили мне ряд неудобств, даже унизили…

— Ошибки не произошло, Симянский. Неудобства и унижения только начались — если вы не образумитесь. Ваши люди Раве и Бланк во всю дают показания. Альбер Шаван — он, знаете ли, вас терпеть не может — тоже кое-что рассказал. Странный вы человек, Симянский — я вам добра желаю, а вы мне голову морочите.

— Дорогой Баум, — не сдавался Симянский-Радеску, — Мы оба знаем, что многие вещи часто кажутся не такими, какие они есть на самом деле. Ну и что, если мои подчиненные Бог весть что наболтают? Кто поверит их показаниям, данным под принуждением? Да никто не поверит! Не забывайте о моих влиятельных друзьях. — Он умолк, улыбнулся и добавил выразительно, — О друзьях!

— Во Франции у всех есть друзья, а то и родственники, — бодро подхватил Баум. — Любой сутенер с улицы заявляет, что его трогать нельзя, потому что у него дядюшка в мэрии работает — марки там лижет. Мои приятели в полиции часто жалуются, что из-за этого кумовства трудно работать. Но мы-то с вами не в полиции, Симянский, а в контрразведке. Здесь никакая дружба не срабатывает.

Он сделал паузу, перегнулся через стол:

— Вы ступили на зыбкую почву и все ваши так называемые друзья от вас откажутся, как только узнают, что речь идет о шпионаже в пользу СССР, — эти буквы он произнес с расстановкой.

Пухлый человечек в светло-голубом костюме заморгал беспомощно, перевел взгляд с Баума на меня и обратно, будто в надежде, что один из нас успокоит его, скажет, что мы просто пошутили.

— Блефуете, — произнес он наконец. — Точно, это блеф. Вы нарушаете мои права.

— Заткнись ты, — прикрикнул на него Баум неожиданно грубо, — Здесь я сам решаю, какие у кого права. Твои отпечатки пальцев совпадают с отпечатками из досье Симянского — его судили в сорок шестом за сотрудничество с немцами и за грабеж имущества евреев, приговор — десять лет тюрьмы. Компьютер все как есть доложил, можешь на него жаловаться, сколько влезет.

— Я должен поговорить со своим адвокатом, — произнес арестованный упавшим голосом. — Ни единого слова без него не скажу, но предупреждаю, что ваше поведение приведет к серьезным для вас последствиям.

Мелкие капли пота выступили у него на лбу, и он снова взглянул на меня, будто ожидая сочувствия.

— Уведите его, — устало промолвил Баум, вызвав сотрудника. — Допрос продолжайте. Когда он поумнеет, дайте знать. И если он готов на компромисс, то пусть поторопится, потому что я сделки заключаю только в первый день.

Говоря все это, Баум уже и не глядел на задержанного.

— Поверить не могу… — начал было тот, но Баум не дал ему договорить.

— Уберите его отсюда, я занят, — и небрежно махнул рукой в сторону двери. Сотрудник крепко ухватил Радеску за рукав и буквально выдернул его из кресла.

— Может, что и выйдет, — сказал Баум, когда мы остались одни, — Но особых надежд на это пресмыкающееся возлагать не стоит. Надо ещё что-нибудь предпринять. Например, пообедать. Пусть сюда принесут.

За обедом, состоявшим главным образом из сосисок с капустой, Баум сказал задумчиво:

— Сейчас, пожалуй, сыграем в очко с Альбером. — И добавил:

— Все это дело в любую минуту может рухнуть, и я вместе с ним.

— Мне известно, как вы рискуете. Вашим нервам позавидовать можно.

Баум улыбнулся:

— Иной раз приходится рисковать. Только не думайте, что у меня приступ англо-французской дружбы или что я изображаю из себя эдакого крестоносца борца за справедливость. Рискую, потому что убежден: сейчас проиграешь, потом хлопот будет куда больше.

— Лично для вас?

— Для страны. И соответственно для меня тоже. Я эти понятия стараюсь не разделять.

— Я не спрашиваю, почему вы действуете так, а не иначе, хочу только сказать, что я вам признателен за сотрудничество.

— Признательность вашу принимаю, но мотивы у нас разные, — сказал он, — Пока интересы наших стран совпадают — отлично. Просто великолепно. Но если они разойдутся — тут уж не обессудьте.

Он сложил крест-накрест вилку и нож на тарелке, отодвинул её, наполнил свой стакан. И тут же позвонил по внутреннему:

— Шавана сюда.

Когда того привели, Баум жестом предложил ему сесть.

— Мне право жаль, Альбер, что такой у тебя выдался неудачный день. Надеюсь, теперь мы договоримся и разойдемся по домам, к нашим женщинам.

— Сильно сомневаюсь, — Шаван пожал плечами.

Баум пододвинул к нему бокал с вином и продолжал негромко:

— Утром я тебе сказал, что это дело имеет европейский аспект. Ты не отреагировал — может, просто не знал об этом или подумал, что я блефую. Но это не так, Альбер. Я тебе кое-что расскажу — имей в виду, я многим рискую, если ты обманешь мое доверие. Но и ты рискуешь. Если, выслушав меня, захочешь и дальше молчать и спустишь на меня этого своего Леннуа, то через какое-то время тебя обвинят в том, что ты работаешь на русских американские друзья тебя так подставят, что не отмоешься. — Баум помолчал ожидая ответа, но не дождался и продолжал:

— В деле замешаны Хенк Мант и ЦРУ, но не это главное. Если вообще оно существует, это дело, то обернется оно против русских. Маршан — по своей воле или вопреки ней — работал и на них тоже. Ты этого, конечно, не знал. Но я-то знаю, и, стало быть, ты, связавшись с теми, кто всеми силами препятствует разоблачению Маршана, фактически действуешь в интересах советской разведки. Кстати, один из их агентов счел за лучшее поскорее ретироваться. Вчера вечером исчез… Не так уж глупо с его стороны…

— О ком ты говоришь?

— О Жюле Робертоне.

— Первый раз слышу.

— Возможно. Но это уже неважно. Сам знаешь — в таких случаях замаранными оказываются все, кто хотя бы косвенно был связан с агентом. Когда все это разнюхают газетчики, им понадобятся жертвы. Как обычно. Теперь рассуди, дорогой Альбер, сколько народу занимается расследованием. В этом здании в данную минуту несколько десятков человек. И кто-то из них наверняка назовет твое имя и при этом добавит: только я вам ничего не говорил. Может, даже кто-то из моих людей: захочет заручиться любовью прессы или отдать должок, ну, ты знаешь…

Шаван залпом выпил вино и протянул Бауму пустой бокал.

— Блефуешь, Альфред. Правительство не жаждет видеть в газетах имя Маршана.

— Зря ты продолжаешь держаться за эту версию, — вздохнул Баум. — Ну поразмысли: Робертон скрылся. Поймаем мы его или нет, — не так уж важно. Кого-то найдем, кого можно потащить в суд. Пресса этого потребует. Правительство хотело бы все скрыть, тут я с тобой согласен, но противостоять газетной шумихе оно не сможет. Вот где для тебя опасность кроется. Твои люди побывали в доме Брансона, он же Бракони. Твою машину засекли по дороге в Конш. Сам ты полностью изобличен в связях с "Луной" и "Софраналом". Наш приятель Пэнмур, которого ты тут видишь, располагает самыми достоверными сведениями. Я по должности не могу смотреть сквозь пальцы на такие вещи…

— Одни предположения — ничего у тебя нет конкретного.

— Есть. Твоя фотография у дверей "Софранала". И разъяснения сотрудников этого общества о том, как ты организовал покушение на Пэнмура. Показания двоих из "Луны" — о том, как ты их нанял. Смерть Артуняна — мы отнюдь не закрыли это дело. А ещё у меня будут показания, которые ты дашь прежде, чем выйдешь отсюда, и свидетельства твоих подручных, которые мы наверняка получим, пусть и не сразу. Вот что окажется в твоем досье, и в один прекрасный день, дорогой Альбер… — он понизил голос почти до шепота, — Сам понимаешь, что произойдет в один прекрасный день, если не примешь предложение, которое я сделал тебе сегодня утром.

Шаван снова осушил бокал и откинулся на спинку стула, уставившись в стену.

— Ладно, — сказал он наконец, — Пусть меня отведут в тихую комнату и дадут бумагу и ручку. Посмотрим, что из этого получится.

Когда его вывели, Баум со словами: "Пора узнать, насколько продвинулось с Робертоном" велел вызвать Жоливе. Тот явился с блокнотом и, докладывая, то и дело сверялся со своими записями.

— Опрошен персонал брокерской конторы Робертона — ничего подозрительного. Обыск кабинета хозяина: там много чего нашлось — записные книжки с телефонами и адресами, картотеки, еженедельники и всякое такое. Но это ещё предстоит исследовать. Я сам занимался весь день квартирой Робертона. Забрал оттуда кое-что для дальнейшей работы. Пока рано говорить о результатах.

— Как насчет писчей бумаги — помнишь, я просил проверить?

— Конечно. Обнаружены пачка конвертов и бумага, идентичные тому письму.

— Что слышно в туристических агентствах?

— Установлено, что брал он билеты возле авеню Опера. Билеты в один конец. Вылетели вдвоем в Цюрих из Орли. Мы уже связались со Швейцарией через Интерпол. Пока от них никаких сообщений.

— И не будет, — сказал Баум, — Ладно, все в порядке, спасибо.

В письменных показаниях Шавана обнаружилось кое-что, чего я не знал. Прежде я не догадывался, какой нажим оказывал на него Хенк Мант. Сначала он всего-навсего намеревался с помощью Шавана предотвратить мой контакт с Баумом. Для этого и было изобретено похищение и вся эта инсценировка. Цель была такая: одурачить меня и напугать до смерти. По мере того как я в своем неведении продолжал расследование, инструкция изменилась: вообще меня убрать. Устранить, как выразился Хенк, загнав в безнадежную ситуацию. Почему он дублировал свои усилия, прибегнув одновременно и к помощи алжирских бандитов, и к трюку с неисправным автомобилем, можно только догадываться: хотел, чтобы наверняка.

Шаван же за деньги выполнял все, что ему поручали: организовал через "Софранал" машину напрокат, нанял головорезов из "Луны". Когда же обнаружилось, что не сработал ни тот, ни другой способ, и я добрался-таки до Бракони, то Шаван получил ещё более категорический приказ расправиться со мной — для того и мчались в Конш его люди. Оттуда они должны были позвонить и доложить, а также получить новые распоряжения. И они их получили: избавиться от трупы Бракони и от передатчика. Передатчик разобран на части и спрятан в неглубокой яме за домом, забросан хворостом. Бракони похоронен примерно в километре оттуда, в лесу. А дальнейшие инструкции оказались таковы: установить пластиковые бомбы в квартире Изабел и в моей машине.

Все это Шаван изложил весьма тщательно, с точными датами и деталями он-то знал, что нужно контрразведке. При этом настаивал твердо и убежденно: ему не было известно, что все это дело связано с советской разведкой. Тот любопытный момент, как он вообще оказался в прислужниках у Хенка, он и вовсе опустил, ни слова не было сказано об их прежних совместных делишках. Умолчал Шаван также о гибели Арама Артуняна и Анни Дюпюи. Одно дело пытаться кого-то убить, совсем другое — убийства, которые состоялись.

— С виду вроде бы все ясно, — заключи Баум. — Но только с виду. Вот смотрите: вы побеседовали с Артуняном — и Шавану немедленно поручают его убить. Заодно заманить вас в ловушку — но для этого требовалась некоторая подготовка, не так ли? Однако все сошло гладко — похоже, он ждал вас.

— Значит, в нашей лондонской конторе кто-то стучит американцам.

— Выходит, так. Кому были известны ваши планы?

— Да половине министерства иностранных дел, не говоря уж о начальстве.

— Случись такое у нас в Париже, русские получили бы все сведения в двадцать четыре часа.

— И у нас точно так же, — признался я. Мы помолчали. — А передавать сведения американцам и шпионажем-то не считается.

— В том-то и дело, — согласился Баум.

— Этот "Софранал" — просто прикрытие, за ним орудует ЦРУ, предположил я.

— Если бы мы умели хитрить с американцами как с русскими, "Софранал" давно бы значился в наших картотеках, — подтвердил мою мысль толстяк.

Позже мы распрощались с Альбером Шаваном, который умудрился вернуть себе импозантный вид и внушающие почтение манеры.

— Наша совместная работа оказалась весьма полезной, Альбер, — похвалил его Баум. — Я получил примерно половину необходимых мне сведений, а ты сообщил примерно половину того, что мог бы сообщить.

Шаван изобразил удивление:

— Тебе трудно угодить, Альфред. Того, что ты узнал, достаточно, чтобы меня в порошок стереть. Этого мало?

— Ты прекрасно знаешь, чего бы я хотел. Повторять не стану. Ладно, ступай себе домой. Теперь, надеюсь, будешь держать меня в курсе, если мистер Хенк Мант снова привлечет тебя к своим делишкам.

— Если только уцелею, — мрачно сказал Шаван.

— Ну, ты справишься, — усмехнулся Баум. — Куда этим американцам до тебя!

— Спасибо, Альфред, — Шаван поежился, но все же спросил:

— А как там мое досье?

— Не запятнано, — ответил Баум. — А если ты выполнишь мое условие и будешь сообщать нам о своих контактах с ЦРУ, то это послужит только украшению твоего досье.

Шаван нахмурился.

— Приходится верить тебе на слово, Альфред. Деваться-то некуда, — он протянул свою огромную лапу, сгреб со стола листок со своими показаниями и, смяв, сунул в карман, — Тебе ведь они больше не нужны?

Баум не предпринял ни малейшей попытки воспрепятствовать ему. Вместо этого он набрал номер внутреннего телефона:

— Машину с шофером. Чтобы отвезти домой господина Шавана.

После его ухода Баум позвонил снова, на сей раз дежурному в министерство иностранных дел: не наблюдалось ли в последние двое суток отъездов или приездов советских дипломатов. Дежурный обещал узнать и перезвонить. Звонок последовал через час: некий Терешвили, второй секретарь посольства отбыл в Москву нынешним утром. Тем же рейсом Аэрофлота отправился Власов — корреспондент ТАСС. Оба заявили, что обратно не собираются. Баум осведомился, что думают по этому поводу в русском департаменте МИДа.

— Несколько скоропалительно, но в общем ничего особенного, — ответил дежурный.

— Концы прячут, — сказал Баум. — Я обоих знаю — эти господа из КГБ. Я бы удивился, если бы с исчезновением Робертона не смылся бы кое-кто из русских.

— Между прочим, — спохватился я, — как насчет прессы? Сможете удержать её в узде?

— За ней присмотрит правительство.

— Даже за "Юманите"?

— "Юманите" ничего не значит. Они так часто кричали "Караул!", что теперь на них и внимания никто не обратит. Им самим это отлично известно, потому коммунисты и решились выйти на вас.

— А все эти люди, которых сегодня допрашивали, — есть от них польза?

— Допросы — чистое очковтирательство. Если что интересное и всплывет, мы все равно этим не воспользуемся, — Баум скорбно покачал головой. Считайте, что это хорошая практика для моих ребят — вот и все.

— Пойду, — я поднялся, — Надо поспать. — Мы пожали друг другу руки, Спасибо за все.

— Благодарить не за что, мы должны друг другу помогать. Приятно было сотрудничать. Только лучше бы вы мне сразу рассказали о Брансоне и Жюле Робертоне — вместе мы бы придумали какой-нибудь удачный ход.

Я проспал до двух, в три пошел в "Скриб" — любимый бар Артура. Он был там.

— Все кончено, дело закрыто, — сообщил я ему.

— Получил все, что хотел?

— Вот именно. Если я и правда что-нибудь хотел получить. Семь трупов и ничего не удалось добавить к счастью всего человечества. Ну и с французами я обошелся не совсем так, как хотелось бы.

Артур проворчал:

— Зато французы тебя утешили. Может, и шрама не останется.

Мы выпили и долго молчали.

— Милая была девочка, — сказал, наконец, Артур, глядя в свой стакан. Блестящее воспитание.

— Да черт с ним, с воспитанием. Просто она была милая…

— Понимаю твои чувства, старина.

— Нет, не понимаешь. Как я посмел быть таким самонадеянным, как посмел её жизнь поставить на карту. Только собой я мог рисковать, только собой. И я, идиот, ещё считал себя профессионалом!

— Все ошибаются, старина.

— Не повторяй банальных слов, Артур!

Я допил свой стакан, положил ему руку на плечо:

— Спасибо за помощь. И прости, что так и не рассказал тебе всю эту историю.

Из бара я отправился прямо в аэропорт Шарль де Голль. Купил внизу, в зале ожидания открытку с видом Эйфелевой башни и отправил Ариане Бонтан. "Репортаж закончен, — написал я, — Знаю все ответы на все вопросы. Но, думаю, вам это теперь ни к чему. Спасибо вам обоим".

Объявили мой рейс, и я поспешил по космического вида переходам в зал отправления.

ГЛАВА 26

Все мы уязвимы так или иначе, хоть и строим из себя крепких парней. Только у психопатов броня непроницаема.

Я обрушил свое горе на Отто Фельда — человека, чья специальность выслушивать других.

— Похоже, я обречен на поражения, — сказал я ему. — Даже если добиваюсь успеха, он оборачивается против меня. Ну закончил я блистательно дело Маршана — кто меня убедит, будто это великое достижение?

Пухлое лицо Отто хранило полную невозмутимость.

— Семь трупов, — продолжал я. — Семь смертей — и все, как одна, бессмысленны. Не нужны никому.

— Объясни.

— Французы это с самого начала поняли. Они предвидели скандал — и что же? Постарались притупить его, чтобы избежать ещё большего скандала. А мы что сделали? Охотимся за фактами, копаем, раскапываем старые грехи и страсти, убиваем нескольких людей и добываем, наконец, истину. Что дальше? Ужасаемся этой истине и приходим к тому же, с чего начали французы, стараемся её похоронить.

— А ты циник, приятель.

— Ну и что? Циникам легче встречать удары судьбы.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну взять хотя бы Маршана. Герой Сопротивления. Но влюбился — и эта любовь погубила его, он стал предателем. Он мог бы и не согласиться сотрудничать с гестапо — мало кто тогда на это шел. Мог бы умереть тогда же в концлагере Фресне или в Освенциме. Принял бы мученическую смерть за Францию. Но угроза нависла над любимой женщиной — этого он не вынес. Всю оставшуюся жизнь он эту самую Францию предавал. А ведь человек был тот же самый — ни хуже, ни лучше. Просто он когда-то сделал ошибку — влюбился…

— Это была не ошибка, а несчастный случай, — покачал головой Отто.

— В Париже я и сам был на волосок от несчастного случая, — сказал я.

— Профессия такая, — раздумчиво сказал Отто, — Не такие мы люди, чтобы всегда поступать правильно.

Некоторое время спустя я прочитал вдоль и поперек протоколы НАТО десять страниц, которые достал мне один приятель. Особого накала страстей в них не было, но кое-что любопытное я нашел: "Председатель комитета безопасности заявил, что получил от директора ФБР сообщение о советском перебежчике. Некий Леонид Серов, третий секретарь советского посольства в Вашингтоне, прежде работал в Париже. Признался, что занимает высокую должность в КГБ и располагает важной информацией, касающейся государственной безопасности Франции. Допросы перебежчика начаты. Директор ФБР будет держать французское правительство и комитет безопасности НАТО в курсе дела."

Если верить протоколам, это сообщение не вызвало никаких комментариев, заседание пошло дальше своим чередом.

— Вот кто спугнул Маршана, — сказал я Пабджою. — Он услышал сигнал "Игра началась" и схватился за свои таблетки.

— Возможно, оно и так, — ответил он смутно. Я подождал разъяснений, но их не последовало…

— Мне кажется, — продолжал я, — раз уж он решился покончить с собой, то рассудил, что проглотить таблетки в Лондоне даже лучше, чем в Париже его смерть как бы получает интернациональный аспект, и в этом случае французы все сделают, чтобы избежать огласки и все замять. Он-то разбирался в таких делах.

— Тонкое рассуждение, — заметил Пабджой.

— Только даже он не мог предположить, что наша англосаксонская дотошность и вечное желание докопаться до истины и восстановить справедливость спутают его карты

— Позавчера я был в Хельсинки, — сообщил Пабджой с недовольным видом. — Побеседовал там с Геннадием.

Мне пришлось подождать, пока он, по обыкновению, доберется до сути дела: будто луковицу чистит, снимая постепенно шелуху.

— Мы с ним в конце концов решили, что незачем вершить над Маршаном публичную казнь. Но я дал ему понять, что это не так-то просто: многие ждут посмертного ауто-да-фе. Разные люди вроде этого подонка Киллигрю. И всяких там политических энтузиастов. Не говоря уж о газетчиках.

— Как он это принял?

— А куда ему деваться? У них в Москве та же проблема.

Пабджой снова умолк, испытывая мое терпение. Но я ничем его не порадовал, сидел себе и молчал.

— Знаешь, Кэри, — разразился он, наконец, — сдается мне, что в этой игре только мы и есть здоровые, нормальные люди. Нас не дурманят политические амбиции. И нам плевать на всяких там идейных психов, которые все на свете сокрушат, лишь бы доказать или, наоборот, опровергнуть какую-нибудь сентенцию Маркса, высказанную им в 1854 году. Мы не сердимся ни на кого, ничто нас не раздражает. Только мы способны вступить в контакт с оппозицией, когда никакие переговоры уже невозможны.

— Ну да, Мензес и Канарис во время войны поддерживали между собой связь, только к каким таким достижениям это привело? — возразил я, — Мне, например, неизвестно.

— Как бы то ни было, — хмуро сказал Пабджой, — я лично поддерживаю отношения с Геннадием, и это нас избавляет от лишних арестов, высылок и ликвидаций. — Он снова погрузился в молчание, которое прервалось неожиданными словами:

— Представь себе, он мне все подробно рассказал.

— А вы не могли заставить его разговориться раньше? — спросил я, Избавили бы меня от кучи неприятностей.

— Разумеется, так было бы лучше. Только не получается. Все должны видеть, что мы стараемся. Если бы Геннадий не знал, что мы проделали большую работу, то ему бы наверняка захотелось навешать мне лапши на уши. А тут пришлось выложить всю правду — раз уж мне и так многое известно.

— Вы хотите сказать, что не обманываете друг друга?

— Вот именно. Какой смысл вообще о чем бы то ни было говорить, если нет доверия? Чистый был бы фарс. Нет уж: или правду, или "без комментариев". Это жизненно важно — в экстремальных обстоятельствах иметь хотя бы один канал связи, свободный от пропаганды и интриг. Чтобы не было блефа, надувательства — всего этого дерьма. "Горячие линии" между главами государств хороши для обычного общения, но что от них толку, когда миру грозит катастрофа? Представь, на одном конце Никсон или Рейган, а на другом какой-нибудь Андропов, человек из КГБ, которому ни на йоту доверять нельзя.

Меня так и подмывало спросить Пабджоя, что же все-таки он узнал от русских о Маршане, но я знал, что ответа все равно не получу, пока ему не наскучит собственная болтовня. И ждал молча.

— Русские, конечно, завербовали Бракони, — продолжал он между тем, Еще во время войны. Французские коммунисты несколько лет назад отыскали его, хоть он и скрывался.

— Так они и про Маршана знали? Что он работает и на русских, и на американцев?

— Нет, не знали. КГБ французским коммунистам не доверяет подозревает, и правильно, что среди них немало людей из охранки и контрразведки. Так что французские товарищи были не в курсе. А кэгэбэшники наложили лапу на Бракони, получали от него копии донесений, снабдили для этого специальным оборудованием. И, конечно, шантажировали, угрожали убить, если проболтается. Действовали, должно быть, через Робертона. Твой приятель Баум в этом твердо уверен. Когда Таллар тебе свидание назначал от имени компартии, он полагал, что Маршан — всего-навсего американский агент. Покажу тебе, кстати, меморандум, который касается дела Серова — кое-каких его деталей.

Он открыл сейф и вытащил один-единственный листок бумаги — текст на бланке госдепартамента Соединенных Штатов. Один абзац был помечен красной линией вдоль полей.

— Прочитай то, что отчеркнуто, — велел он. — Документ датирован семнадцатым ноября — за день до того заседания НАТО, после которого умер Маршан. Но мы получили его только сейчас.

Вот что я прочитал:

"Серов утверждает, что ему известно имя высокопоставленного политического деятеля во Франции, который много лет сотрудничает с КГБ. Заверяет, что именно он, Серов, во время своего пребывания во Франции был его связным. Допросы Серова агентами ФБР начались 11 ноября. Он торгуется, пытаясь обеспечить собственную безопасность и собственное будущее. Имя агента — самый ценный его товар. Директор считает, что как только имя будет названо, Серов должен быть нейтрализован.

Если его показания подтвердятся, то выпускать его на свободу не следует. То же самое — в случае, если его поступок — очередная попытка дезинформации. Данный меморандум следует довести до сведения французской контрразведки в целях укрепления дружественных связей между Францией и силами НАТО, а также устранения серьезной угрозы безопасности Франции."

— "Нейтрализован" — неплохо звучит, — сказал я, — Кажется, это то, что пытались проделать со мной. Что с ним сталось, с этим Серовым?

В бледных глазах Пабджоя не отразилось никаких чувств.

— Убежден, что его прикончили — чего уж там всякие слова изобретать? ответил он. — Допустим, он назвал имя предателя. Тогда ФБР решит, что не следует ворошить этот гадюшник. Как уж они это с Белым домом согласовали не знаю. Может, никак. Но уж с ЦРУ они точно не советовались. Наш министр иностранных дел спит и видит сотрудничество и взаимопомощь между разведслужбами — только это бред.

На этих словах он взялся за желтый блокнот и начал тщательно выбирать карандаш поострее, готовясь приступить к рисованию:

— Заговорил ли Серов или нет, но в двух вещах я уверен: ему не жить, а нам никогда не узнать, что именно он рассказал, если вообще что-либо рассказал.

— Я читал о нем в одной из французских газет, когда занимался Маршаном. Там не упоминалось его четырехлетнее пребывание во Франции. И я никак их не связал — в голову не пришло.

Но Пабджой меня уже не слушал.

— Серов, конечно, все врал. Русские и вправду получали от Маршана ценную информацию, только сам он скорее всего, об этом и не подозревал. В их платежных ведомостях значился только Бракони.

— Но что же тогда произошло на заседании НАТО?

— Вероятно, председатель отвел Маршана в сторонку и показал ему меморандум госдепартамента Соединенных Штатов — с этим документом ведь надлежало ознакомиться правительству Франции, а Маршан представлял это правительство. Для того он, собственно, и приехал в Лондон. Вот как вышло!

Позже, когда мы отправились в министерство иностранных дел, шеф предупредил меня:

— Имей в виду, Кэри, вся эта история не для ушей министра.

— Никто, выходит, не узнает о моих героических деяниях?

— Тебе за них платят, — проворчал Пабджой. — А насчет славы уговора не было.

Увертываясь от автобусов, мы пересекли Парламент-сквер и вошли в здание министерства иностранных дел через служебный вход, со стороны парка. В кабинете министра сидел его секретарь Вивьен в неизменном костюме в полоску, с блокнотом на коленях и еще, кажется, сильнее ссохшийся Денверс тот тип с покалеченной рукой. Розовощекого военного и Киллигрю не было. Отсутствие Киллигрю меня огорчило, его злобность меня как-то даже вдохновляла.

Государственный секретарь, как обычно, излучал энергию

— Хелло, джентельмены, искренне рад видеть вас. Скажите, вам передали протоколы НАТО?

— Да. Благодарю вас, господин министр.

— Ну и как? Заполучить их было весьма трудно.

— Дело того стоило. Они оказались весьма полезными, пролили свет на некоторые детали…

— Я их просмотрел. Должен сказать — появление советского перебежчика, который угрожает назвать имя французского агента — довольно тревожный факт, как на ваш взгляд?

— На самом деле не так уж это страшно.

— Рад слышать это от вас, Эндрью. Но у меня все же неспокойно на душе. Что скажете, Денверс?

— Согласен с вами, — Денверс явно прикинул в уме, что заявить о своем несогласии означало бы дополнительные вопросы.

— Вот видите, — обрадовался министр. — И Денверс считает, что тут есть о чем беспокоиться. Почему же вы, Эндрью, столь безмятежны?

— Потому что Кэри, проведя тщательное исследование во Франции, не обнаружил связующего звена между покойным Маршаном и какой-нибудь из иностранных разведок. Другими словами, французы оказались правы. Что же касается перебежчика — вот уже шесть недель как его допрашивают, где же обещанное имя агента? Мало ли случаев, когда подобные господа готовы Бог весть что нам подсунуть, лишь бы добиться своего.

Министр, сузив глаза, испытующе уставился на Пабджоя. Не похоже было, что он так уж безоговорочно ему поверил.

— Американцы тоже считают, что Серов блефует?

— Да, сэр, — солгал мой шеф, глазом не моргнув.

— В таком случае, почему покончил с собой Андре Маршан? Что мне сказать премьер-министру?

— Из-за женщины, — уверенно произнес Пабджой. — Ее имя — Анни Дюпюи. Связь продолжалась много лет. Недавно её обнаружили мертвой — Кэри в Париже нашел доказательства их близких отношений. Он успел повидаться и поговорить с этой дамой. Чего мы не знаем и никогда, видимо, не узнаем — это почему Маршан решил умереть именно в Лондоне. Скорее всего, какое-то сообщение от дамы сердца повергло его в депрессию. Я советовался с нашим штатным психологом Отто Фельдом — он утверждает, что с точки зрения медицины это вполне возможно.

Я внутренне содрогнулся и обратился к Богу с просьбой, чтобы министр обошел меня своим вниманием. На его лице облегчение боролось с недоверием. Он явно отдавал себе отчет в том, что ему говорят именно то, что ему хочется услышать, но острый ум отказывался мириться с заведомо удобной, но мало правдоподобной версией. Денверс не произнес ни слова. Вивьен глядел на своего патрона как собака на хозяина, когда старается угадать, в какую сторону тот бросит палку.

— Вы хотите сказать, что любовница довела его до могилы?

— Да, сэр.

— Кэри, это правда?

— Безусловно, сэр, — я взял себя в руки.

— Как она выглядела, эта femme fatale — роковая женщина?

— Очень красивая, — ответил я, — Маршана можно понять.

— Стало быть, — министр сразу упал в моих глазах: лучше бы он не пытался говорить по-французски, ну и акцент.

— Да, сэр, — подтвердил я, — Это был бурный и долгий роман.

В комнате наступило молчание, я отвел глаза — не под силу оказалось выдержать испытующий взгляд министра. Лучше уж Денверс с его искалеченной рукой, упрятанной в белую перчатку. Любопытно, что в перчатке — протез или настоящая рука? На кой черт вообще его сюда вытащили?

— Мы рекомендуем согласиться с точкой зрения французов, — говорил между тем Пабджой. — С самоубийством Маршана не связано никакой политики. Если они обнаружат что-нибудь новое, то немедленно поставят нас в известность. С Вашингтоном мы намерены поддерживать контакт по поводу русского перебежчика Серова, но, господин министр, ни вам, ни премьеру не стоит беспокоиться.

— Отлично, Эндрью, — министр, похоже, принял решение. — Спасибо за то, что вы сделали. И вам, молодой человек, спасибо. Никаких письменных отчетов не требуется, господа, — ни к чему нам эдакие интимные вещи описывать. Я лично доложу обо все премьер-министру. Надеюсь, не случится ничего такого, что заставило бы нас почувствовать себя дураками. Могу я на это рассчитывать, Эндрью?

— Бесспорно, господин министр, — голос Пабджоя прозвучал прямо-таки задушевно.

— Договорились. Вы, конечно, заметили отсутствие мистера Киллигрю. он не смог помочь вам в расследовании, поэтому я счел за лучшее не приглашать его: зачем ему время зря тратить? Денверс сообщит ему, что расследование закончено, — этого достаточно.

— Конечно, господин министр, — вид у Денвера был обеспокоенный: кому охота иметь дело с этим мерзавцем Киллигрю?

— Это все, господа, — заключил министр, — Желаю вам всего хорошего.

На следующее утро я рассказал Гарри и Джорджу Робертсу то, что им следовало знать. Гарри выругался, Робертс остался невозмутимым: он уже был занят каким-то другим исследованием. После обеда я заглянул к Пабджою надо было ещё кое-что утрясти. В его кабинете я расположился в том самом кресле, где некогда восседал, развалившись, Хенк Мант.

— Как насчет Хенка? — спросил я. — Он в курсе, что мы уже все знаем?

Пабджой отрицательно покачал головой.

— Какой смысл ставить его в известность? Вряд ли это послужит укреплению англо-американских отношений.

Еще одно беспокоило меня:

— Если информация от Маршана долгие годы поступала к русским, а не только к американцам — было ли это известно Хенку?

— Наверняка.

— Почему же он ничего не предпринимал?

Пабджой глянул на меня снисходительно:

— Рисковать не хотел — мог разразиться грандиозный скандал. Сам подумай: американцы проделали во французской госбезопасности дырку, через которую информация утекала ещё и к русским. Газеты бы непременно разнюхали, что организовал эту утечку некий Хенк Мант: пусть-ка теперь объяснит читающей публике, как и для чего.

Жесткий реализм шефа понемногу отрезвил меня. Оставался всего один вопрос:

— Неужели у него не нашлось способа попроще, чтобы остановить наше расследование? Так уж обязательно было стараться меня убивать?

— А он тебя всегда терпеть не мог, — просто сказал Пабджой. — И к тому же у него принцип такой: убьешь — и дело с концом. Он считает, что это самый надежный путь.

— Знаете, шеф, — сказал я напоследок, — по-моему, вся та ложь, которую вы преподнесли министру, на самом деле вовсе не ложь.

— А что же? — удивился Пабджой. — Правда, что ли?

— Это как взглянуть. Вы же сказали, что Маршан покончил с собой из-за женщины. Но ведь так оно и было в конечном итоге. Вся его политическая жизнь была такой, как была, именно из-за нее. И смерть тоже. Не будь Анни Дюпюи, все у него пошло бы иначе. Так что вы сказали некоторым образом правду. Некоторым образом, конечно…

КОНЕЦ

Перевод с английского Эллы Никольской

Примечания

1

ДСТ — DST (Defense de Securite du Territoire) — французская контрразведка, подчиняется Министерству внутренних дел.

2

На набережной д'Орсей находится полицейское управление.

3

Устрицы и эльзаское блюдо из кислой капусты.

4

Уютный (нем.) — прим. переводчика.

5

СД — германская контрразведка.

6

Федерация профсоюзов, которой руководят коммунисты.

7

4 сентября 1974 года ТАСС опубликовал снимок зала контроля организация названа не была. Однако в объектив попала висящая на стене карта Советского Союза. При сильном увеличении аналитики западных спецслужб определили местонахождение отмеченных на карте станций слежения: Евпатория, Тбилиси, Джусалы, Колпачево, Улан-Удэ, Уссурийск и Петропавловск. Кое-кто из наиболее циничных русских разведчиков позже ссылался на этот факт, как на пример умелого внедрения дезинформации.

7

Имеется в виду Шарль де Голль.

Content

Картун Дерек.
Летучая мышь

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

Примечания