Картун Дерек.

Явочная квартира

Глава 1

Проходя мимо сада Кенсингтонского дворца, отделенного решеткой от шумного квартала Ноттинг Хилл Гейт, русский на миг повернул голову и приподнял серую фетровую шляпу, чтобы приветствовать облаченного в мундир привратника, что выдало в нем иностранца. И, ускорив шаг, свернул на Бейсуотер Род, направляясь в западную часть города.

"Только не слишком спеши, — одернул он себя, — Обычно ведь ты не торопишься, совершая прогулку, и они наверняка об этом осведомлены."

Он не знал, когда именно за ним установили слежку, но чувствовал её уже недели три. Если следят в течение всего этого срока, а то и дольше, то у них уже сложилось ясное представление о его привычках… Он шагал, как обычно, вдоль парка, на другую сторону перешел только возле станции метро Квинсуэй.

Переход — законный повод, чтобы обернуться. Так он и полагал: позади по обеим сторонам улицы следом за ним двигались двое. Оба в шляпах — вот чертовы дураки. Никто в посольстве так и не сообразил, что в стране, где большинство жителей шляп не носит, они слишком заметны. Сам он надел шляпу только потому, что всегда её носит, и сегодня старается выглядеть, как обычно. Потому и кейс с собой взял — в нем лежали кое-какие бумаги, которые помогли бы в случае чего объяснить, куда и зачем он идет.

Эту свою последнюю прогулку он тщательно продумал. От преследователей отделаться так, чтобы они, потеряв его из виду, обвинили в этом друг друга. Обычно в таких случаях он пересаживался с одного автобуса на другой, входил в магазины и выходил. Если бы у него на хвосте сидел кто-то из Mи-5 (английская контрразведка), это бы сошло. Единственная задача в таких случаях — просто выглядеть вторым секретарем торгпредства, который идет по своим сомнительным делам и норовит уйти от слежки. Британцы знают, что он из КГБ, а он знает, что они знают. Как в старинной пословице: они знают, что он знает, что они знают… Все участники этой игры профессионалы и никто не рассчитывает слишком явно и легко дурачить остальных.

Но теперь он имел дело с соотечественниками — верней, они имели дело с ним. Предполагалось, будто он даже не подозревает, что резидент выразил серьезные сомнения в его надежности и начал ставить там и сям мелкие ловушки. Считалось, подозреваемый не догадывается, что указанные сомнения уже сообщены в Москву. Что ж, он и в самом деле ни в чем не уверен. Возможно, это всего-навсего приступ паранойи. А может, как раз Москва распорядилась заставить его подергаться и хочет посмотреть, что из этого выйдет.

У входа в метро он купил газету. Роясь в кармане в поисках медяков, как бы невзначай обернулся. И увидел, что тот из его преследователей, который прежде шагал по тротуару вдоль парка, уже находится на этой стороне улицы, и оба у него за спиной, но двигаются порознь. Он узнал — видел в составе торговой делегации на выставке, проходившей недавно в Хайгете. У него потрясающая память на лица. И не только на лица. Память ещё сослужит ему хорошую службу. Преследователи замедлили шаги, один остановился у витрины магазина.

Но была серьезная причина, почему он не мог освободиться от слежки прямо сейчас: как только станет ясно, что он удрал, они бросятся к нему домой и сцапают Елену.

Он сел в поезд в сторону Оксфорд Серкус, убедившись предварительно, что за ним все ещё следят. На эскалаторе стоял спокойно — куда, дескать, ему спешить? Наверху у выхода направился к телефонной будке — этот звонок был обсужден с Еленой заранее.

— Позавтракаем вместе, ладно?

— Давай. Где и когда встретимся?

— Ну, скажем, в половине первого на Кондуит стрит, у Джино.

— Хорошо.

Выходя из будки, он заметил одного из преследователей: стоит, изучает с великим интересом галстуки в витрине. Вот теперь пора от них отделаться. Елена выйдет из квартиры возле Холланд Парк сразу после его звонка, у неё есть время сбежать от слежки, если её уже организовали. Муж специально натаскивал её, показывал, как это делается: войдешь в автобус и тут же выйдешь, а если не поможет, повторишь ту же уловку в метро. Пожалуй, надо ему самому ещё продолжить игру, чтобы дать ей побольше времени. Не то чтобы он считал, что за женой следят, — странное было бы совпадение, если бы слежку начали именно сегодня. Но он был крайне осторожен.

На Оксфорд стрит ему понадобится вся его удача. По тротуарам медленно движется толпа — от магазина к магазину. Сладкий запах ванили — из киоска, торгующего французскими круассанами. В ровном гомоне толпы то и дело слышны резкие всплески смеха, вкрапления чужой речи. Наш знакомец — его звали Алексей Константинович Котов — то пробирался сквозь толпу поближе к краю тротуара, то снова нырял в людской поток. Где-то по пути снял шляпу теперь его в толпе труднее заметить. Рост ниже среднего, лицо неприметное, ничего в нем специфически славянского, волосы редеют к макушке, веки чуть припухшие, но взгляд острый. Неулыбчивый человек, сразу видно.

Никакой не было возможности узнать, продолжается ли слежка. Но впереди пассаж со множеством магазинов и, соответственно, входов и выходов — место, которое он давно наметил на случай, если понадобится избавиться от чьего-то назойливого внимания. Правда, тогда он вовсе не соотечественников имел в виду.

В пассаж Котов вошел скорым шагом, заглянул в книжный магазин — отсюда видно, идет ли кто-нибудь следом. Тридцати секунд вполне хватит — но он задержался на целую минуту. Нервы в порядке. Он знает, что все надо делать размеренно, даже вяло. По истечении минуты стало ясно, что его потеряли. Ищут, должно быть, лихорадочно на Оксфорд стрит. Один из преследователей наверняка кинулся на Хэллам стрит: там находится офис Международного консорциума по производству консервов. Обязанности второго секретаря торгпредства включают и торговые контакты. Этим можно объяснить, по мнению следящих за ним, его появление на Оксфорд стрит.

Из пассажа он вышел на Исткастл стрит и тут же поймал такси. Теперь, когда первая задача решена, можно приступить ко второй. Он позволил себе легкий вздох облегчения и закурил. Таксисту было велено ехать на Воксхолл Бридж Род.

— Черт-те что, — произнес тот.

— Простите…

— Движение жуткое, я говорю. А что дальше будет?

— Да. В Лондоне это проблема.

— К какому концу Воксхолл прикажете вас доставить, мистер?

— Ближе к вокзалу Виктория, — ответил он и опустил стекло между собой и водителем: нужно было спокойно обдумать ситуацию.

Все спланировано заранее, но он был из тех людей, что снова и снова просчитывают каждый шаг. "Осторожен и въедлив — так значилось в характеристике, составленной на него на Лубянке, — Чрезвычайно внимателен к деталям. Замкнут, поглощен собой. Эти черты в определенных ситуациях могут стать недостатками".

Сейчас он невольно вернулся мыслями к вопросу, терзавшему его с тех самых пор, как он впервые заметил, что отношение к нему в посольстве изменилось. Резидент созвал совещание начальников групп в субботу, а его, Котова, почему-то не известили. Когда этот дурак Шепилов спросил, почему он не явился на совещание, и тут же заметно смутился, он прямо пошел за разъяснениями к резиденту, а тот изобразил недоумение, вознегодовал, сослался на глупость и забывчивость своей секретарши.

— Вас просто не было в списке — объяснила эта особа, дама несколько наивная, однако вполне доброжелательная.

Это произошло три недели назад. И с тех пор дурные примеры множились. Пять дней спустя ему показалось, что за ним следят, но это могла быть просто мнительность. Однако потом начались телефонные звонки — кто-то набирал номер и вешал трубку. Котов велел Елене как можно больше бывать дома, потому что решил, что этот "кто-то" норовит вычислить время её отлучек, чтобы проникнуть в квартиру. Ему такие штучки известны. Пятнадцать лет на этой работе, из них четыре года в Будапеште и последние полгода здесь, в Лондоне.

Ничто из перечисленного, однако, не объясняло, почему кто-то где-то пришел к выводу, будто он, Алексей Котов, майор службы безопасности, способен поставить под удар эту самую безопасность. Хотя на деле так оно и было.

Такси остановилось в самом начале Воксхолл Бридж Род. Котов заплатил и вышел, не ответив на пожелание водителя весело провести рождество или что он ещё там молол. В сотне ярдов от угла — кафе, принадлежащее итальянской семье, в которой ничего итальянского не осталось, за исключением неаполитанского акцента. Грязновато, пахнет стылым табачным дымом и пригоревшим беконом. Зато рядом вокзал, клиентов всегда полно — и заезжих, и местных. Котов заходил сюда часто — его далеко не безупречным английским никого здесь не удивишь.

— Кока-колу, пожалуйста. — Пожилой хозяин за стойкой кивнул в ответ, предложил:

— Что-нибудь и поесть?

— Не надо. Где ваш сын?

— На кухне.

— Я бы хотел с ним поговорить.

— Энрико! Тебя тут спрашивают.

Тощий малый появился в дверях, на физиономии никакого интереса, движения вялые, небрежные.

— Ну что там?

— Тут один поговорить с тобой хочет.

Парень пожал плечами, повернулся к Котову, молча глянул как на пустое место.

— Можешь прогуляться? Тут недалеко…

Ответа не последовало. Котов понизил голос:

— Заплачу, если выполнишь маленькое поручение.

— Куда идти?

Спрашивает равнодушно, речь тягучая.

— На вокзал и обратно. Всего-то и дел пять минут.

— Сколько?

— Десять фунтов.

— На один укол не хватит.

— Сколько стоит укол?

— Двадцать.

Котов достал из кармана две десятифунтовые бумажки, сложил и аккуратно разорвал пополам. Протянул две половинки парню.

— Другие получишь, когда вернешься.

Он знал, что мог бы договориться за десятку, но торговаться не хотелось.

— Пойдешь вдоль платформы номер 23, зайдешь в камеру хранения, отдашь вот эту квитанцию, получишь багаж и принесешь мне.

Вместе с квитанцией Котов протянул парню ещё одну десятифунтовую банкноту:

— Доплатишь, если понадобится.

Тот кивнул, направился к двери, вышел на холодную улицу.

— С ума он меня сведет, — сказал хозяин за стойкой, — Дрянь малый, просто дрянь.

Котов не ответил, забрал свою кока-колу и сел за столик. Посмотрел на часы — самое начало двенадцатого. Встреча с Еленой назначена на одиннадцать тридцать. Жизнью своей матери она поклялась, что все вещи оставит дома.

— Никаких чемоданов, только сумочка, ясно?

Она ещё пробовала спорить. Всегда была рабыней вещей. Жить без них не может. Сколько терпения понадобилось, чтобы втолковать ей: если при ней будет чемодан или большая сумка, тот, кто, возможно, следит за ней, сразу догадается, в чем дело.

— Ты же не хочешь, чтобы в последний момент тебя выслали в Москву? повторял он, — Подумай, что с тобой будет, если тебя задержат, а меня упустят. Вспомни, что было с Логиновыми в Анкаре…

— Но это Лондон. Здесь людей в центре города не похищают.

— Идиотка! Твоя жадность может стоить жизни нам обоим!

В конце концов она смирилась, но муж не слишком верил её обещаниям.

…Парень, судя по часам, ушел семь минут назад. Ну что там с ним? Неужели решил потратить десятку и плюнуть на обещанные двадцать фунтов? Может, потерял квитанцию? Стоило ли так рисковать? Да, стоило. Хотя единственное, что могло выдать его, — если кто-то в посольстве непонятным образом узнал, что у него на вокзале Виктория в одну из камер хранения сдан атташе-кейс, который время от времени пополняется документами. Стреляный воробей, он всегда бывал осторожен, не забывал проверить, нет ли за ним хвоста. Однако всякое бывает: неудачное совпадение, невезение или, если хотите, злая судьба. Во всяком случае не мог он сегодня пойти на вокзал сам — это рискованно. Что если там его ждут? Вот почему пришлось положиться на посыльного.

Почти одиннадцать минут. Очередь, что ли, стоит в камере хранения? Похоже на то. Надо взять себя в руки. Он попытался убить время, репетируя то, что предстоит говорить позже. Но ничего на ум не шло. Когда прошла уже четверть часа, он забеспокоился о жене. Придет в условленное место, подождет минут пять, а потом, если нервы сдадут, выкинет какую-нибудь глупость. Никакой выдержки у этой женщины.

Парень появился только через двадцать минут. Толкнул входную дверь, направился к столу, где сидел Котов, поставил чемоданчик на пол.

— Народу там полно, — сказал он.

— Денег хватило?

Тот кивнул, но сдачи не дал.

Котов вынул из кармана оставшиеся у него половинки двух десятифунтовых купюр, отдал посыльному. Тот взял их и, не сказав ни слова, удалился на кухню. Котов потрогал замок кейса — заперт надежно. Теперь надо спешить. Он кивнул хозяину:

— Ариведерчи, сеньор.

Этому типу нравится, когда завсегдатаи помнят его итальянское происхождение.

— До свидания.

Оказавшись снова на Воксхолл Бридж Род, Котов свернул налево и вышел на угол Рочестер Роу. Елена ждала его — и, надо же, при ней только сумочка.

— Где ты был? Я так волновалась.

— Задержали дела. Пошли скорей и не забудь, что я тебе говорил: молчи, рта не раскрывай.

Она только отмахнулась с раздражением.

Всего в нескольких шагах полицейский участок — туда они и направились.

На вахте сидел констебль. Без шлема он выглядел совсем юным — не старше девятнадцати.

— Можно поговорить со старшим офицером?

— По какому делу, сэр?

— Я буду говорить только со старшим офицером.

— Разумеется, сэр, но о чем?

— Не могу сказать. Позовите своего начальника.

Молодой человек внимательно посмотрел на русского: нет, такого не переспоришь. И вызвал сержанта.

— Слушаю вас, сэр, — сказал тот, — Так в чем дело?

— Я русский дипломат, хочу получить в вашей стране политическое убежище. Прошу вас связаться с министерством иностранных дел.

Сержант поскреб в затылке.

— А леди?

— Это моя жена.

— Министерство иностранных дел, вы сказали?

— Да, да.

Сержант повернулся к юному констеблю:

— Проводи леди и джентльмена в соседнюю комнату и приготовь чай.

Он повернулся к Котову:

— Вам с сахаром или без?

Глава 2

— Неужели снова гость нежеланный пожаловал, черт бы его побрал? спросил генеральный директор.

— Боюсь, что так.

Генеральный директор вздохнул. От этих незапланированных перебежчиков хорошего не жди. Те, кто являются с другой стороны с чем-то стоящим, всегда оповещают о себе задолго до того дня, как совершают побег. Месяцами, а то и годами передают информацию, как бы выказывая свои добрые намерения. Только когда над таким сгущаются тучи или он узнает нечто очень значительное, что к тому же подлежит длительной проверке, ему дают "добро". Нежданные же гости всегда вызывают подозрение. Часто это весьма неуравновешенные субъекты. А то и вовсе засланные чужой разведкой. Словом, как мрачно отозвался о них генеральный директор, "дырка в голове".

— Что о нем известно?

— Некий Алексей Котов. Сотрудник КГБ — что правда, то правда. Говорит, что майор — опровергнуть не можем. Прихватил с собой кое-какие бумаги несколько биографий, организационные схемы — думаю, его бывшее начальство не хотело бы, чтобы все это попалось нам на глаза. Но в чем можно сегодня быть уверенным?

— Почему все же он не действовал обычным путем? Вышел бы на нас заранее… Должен бы знать, что мы сюрпризов не любим.

Генеральный директор в самом деле терпеть не мог всякого рода неожиданностей.

— Говорит, не мог рисковать. Понял, что коллеги за ним следят.

— И вы верите?

— Нет, сэр. Да и он нам не доверяет.

Генеральный директор чуть было не произнес "И правильно делает". Но вместо этого поднялся из-за стола и заходил взад-вперед по кабинету, заставляя своего заместителя вертеть головой. Остановился, наконец, у окна, с мрачным видом уставился на шпили Вестминстера.

— Ну и каков его сценарий?

— Довольно странный, — ответил собеседник, — Прежде всего, он вообще ничего не сообщает. Знаете эту формулу: "Я много чего знаю". — "Ну так говорите." — "Скажу в свое время." — "Что вы имеете в виду?" — "Хочу получить гарантии." — "Какого рода гарантии?" — "Это мы должны с вами обсудить." И так далее, и так далее. Кругами. Из всей этой болтовни следует, что у него есть кое-какие ключи, нити, догадки, но имен он не знает.

— Догадки касаются нас?

— Нет, американцев и больше всего французов. Не нас, слава Богу.

— А нагрузка ложится на наш бюджет.

— Это я ему и сказал. А он ответил, что чем скорее его отправят в Вашингтон, тем лучше. Говорит, жена рвется в Штаты.

— С Парижем вы говорили?

— Завтра сюда прибудет их человек

— А с Вашингтоном?

— Пусть сначала французы с ним поработают.

— Что представляет собой его жена?

— Зовут Елена. Возраст лет сорок. Красива на русский манер — если вам нравится этот тип. Чертовски сложная дама.

— Продолжайте.

— Самое любопытное ещё впереди. Судите сами. Они у нас с позавчерашнего дня, стало быть, сорок часов. Кто об этом знает? Нас трое в конторе да два безмозглых копа с Рочестер Роу. Ну и русские, само собой. Тем не менее вчера вечером раздается звонок из Вашингтона и Базз Хаагленд заявляет: "Мы слышали, что у вас находится некий Котов Алексей Константинович. Хотелось бы его заполучить." Как это вам?

— Может, французы им сказали?

— Разговор с французами состоялся позже. Да и вообще они с американцами не то что перебежчика — круассан делить не станут.

— Может, сам Котов установил с американцами контакт?

— Я спрашивал, он это отрицает.

— Куда вы его отправили?

— В Тайсхерст.

— Так откуда же утечка информации?

— Только не от старины Джима из Тайсхерста. Кто такой Котов, ему неизвестно, к тому же он без позволения начальства не ответит даже на вопрос, который час. Стало быть, остаются Артур Уэддел, Оливия и я. Никто из нас в ЦРУ не звонил, это точно.

— Значит, наши американские друзья имеют советский источник, который приберегают для себя.

— Не доверяют нам, а?

— Похоже, никто нам не доверяет.

Генеральный директор и его заместитель дружно вздохнули.

— А что вы ответили Баззу? — спросил генеральный директор.

— Сказал, что придется подождать.

— Держите меня в курсе.

— Да, сэр.

Заместитель вышел, оставив своего шефа созерцать нудный дождь за окном.

Перебежчики из секретных служб, если рассматривать их в общих чертах, не вызывают восторга ни там, откуда они сбежали, что вполне естественно, ни там, куда прибыли. Это последнее утверждение нуждается в разъяснении.

Прежде всего, как уже отметил заместитель генерального директора, это люди, мягко выражаясь, странные. В команде играть не способные. Самомнение, часто изначально раздутое, ещё больше увеличивается, вопреки всякой логике, в ходе допросов, когда допрашиваемый обнаруживает интерес к своей персоне со стороны допрашивающих, по мере того, как те стараются выжать из него нужную информацию: имена, рутинные порядки, технические средства и снова имена, имена, имена. Такой перебежчик, в недавнем прошлом незначительный чиновник, начинает чувствовать себя важной особой, играющей заметную роль в мировой истории, в чьих руках оказались рычаги международной политики. Один такой советский беглец соглашался поведать свои секреты ни кому иному, как только английской королеве. В его голове вполне объяснимое недоверие ко всем и вся смешалось с дикой паранойей, и он долго изводил допрашивающих, а заодно и самого себя, утверждениями о немыслимой значимости добытых им сведений, которые он мог доверить исключительно лицу с самой незапятнанной репутацией и лучшими рекомендациями. А именно — её величеству королеве Англии.

Перебежчик такого типа иной раз владеет действительно ценными данными, но обходятся эти данные, из-за свойств его натуры, чересчур дорого.

Что касается его откровений, то обычно они причиняют множество неудобств тем, кто их выслушивает. Не слишком приятно сообщать своему союзнику, что его представитель в объединенном комитете по разведке на деле уже давно представляет противоположную сторону. Еще большая неприятность начнешь предпринимать решительные действия, чтобы ликвидировать утечку, следуя показаниям перебежчика, — и попадешь под прицельный огонь прессы, жаждущей крови.

А если в конце концов обнаружится, что полученные сведения неверны или в них вкраплена некоторая доля дезинформации? Как вообще можно быть уверенным в том, что все сказанное перебежчиком не есть то, что его хозяева приказали ему сказать, — для того и засылали?

ЦРУ несколько лет страдало частичным параличом, когда один советский перебежчик заявил, будто в Москве давно всем известно, что в высшем эшелоне ЦРУ успешно действует их агент. Агента установили. Но действительно ли он был виновен? Точного ответа до сих пор нет.

Наверняка и КГБ попадает в такие же переделки.

Перебежчики неизбежно вносят тревогу и смятение. Никто их не любит. В случае с Алексеем Котовым тревога выглядела вполне обоснованной: его информация косалась правительственных кругов нескольких стран.

Котов располагал не только дипломатическими списками, учебными пособиями и таблицами. Знал не только разные слухи о переговорах и неожиданные аспекты событий, происходящих в московских коридорах власти. Не только мог сообщить важные имена — как раз по части имен он был слабоват. Главное, как выяснилось во время многочасовых бесед с Артуром Уэдделом на тенистой вилле в графстве Кент, заключалось в том, что он работал в качестве аналитика. И потому целых три года имел доступ к отчетам, поступавшим от агентов, окопавшихся в Риме, Париже, Брюсселе, в органах Европейского сообщества, даже в командных структурах НАТО. Он знал их подпольные клички: всякие там Лидии, Корбо, Тиммо. Подлинные же имена были ему неизвестны. Однако благодаря своей превосходной памяти он мог вспомнить данные, по которым, если располагать дополнительной информацией, в некоторых случаях можно было вычислить приславшего определенные данные агента.

Если, к примеру, некий Тиммо поставляет в Вашингтон первоклассную информацию о деятельности оборонного ведомства Бельгии, а через некоторое время начинает вдруг передавать отчеты о дипломатической работе в этой стране, то для бельгийской контрразведки вычислить чиновника, укрывшегося за псевдонимом Тиммо, — дело голой техники. Просто следует применить принцип треугольника. Любой учитель геометрии может объяснить, как это делается. Что же касается сведений, почерпнутых у перебежчика, — а вдруг они приложимы не к одному, а к двум лицам? А сотрудники бельгийской контрразведки не сумели точно выяснить, кто из этих лиц на самом деле агент?

В случае с Алексеем Котовым само качество сообщаемой им информации и его великолепная память лишь усложняли проблему. Так же, как известный Анатолий Голицын, бежавший на Запад до него, Котов с пугающей точностью воспроизводил содержание отчетов, которые изобличали официальных лиц в Вашингтоне и Париже. На британские спецслужбы никакого компромата у него не оказалось — он сообщил об этом Артуру Уэдделу извиняющимся тоном.

— У нас часто говорили, будто служба безопасности в Лондоне слабая, добавил он, — Но обмен информацией не разрешался. Когда британцы вычислили моего коллегу полковника Бориса Пудовкина, мы эту историю не обсуждали, она считалась под запретом.

— По нашим данным Пудовкин — пьяница, — заметил Уэддел, — В пьяном виде мог сболтнуть лишнее.

— Возможно, — согласился Котов, — Что касается меня, я не пью и в болтовне замечен не был.

Уэддел в очередной раз задал вопрос, к которому то и дело возвращался, каждый раз ставя его по-новому:

— Так вы, стало быть, аналитик?

— Да. Я уже говорил.

— И долго вы им были?

— Три года.

— Значит, уже знаток в своем деле.

— Конечно.

— А до этого?

— Преподавал, вел курс шифрования.

— И потом вас перевели в Лондон…

— Ну да.

— С какой целью?

— С целью расширения опыта.

— Но ведь это рискованно — выпустить за границу человека, знающего так много, да ещё вместе с женой.

— Начальник отдела кадров в КГБ — редкостный идиот.

Уэддел всем своим видом выразил сомнение.

— Его назначили из политических соображений, — объяснил Котов, — Он двоюродный брат Демченко, а Демченко был кандидатом в члены Политбюро.

— В Политбюро никакого Демченко не значилось.

— Его вытурила команда Горбачева. Можете проверить — это случилось три года назад.

— Знаете, если вы у нас по заданию своего начальства, то этот родственник Демченко не так уж глуп.

— Никто меня к вам не посылал, моя мечта — жить в Соединенных Штатах. Я враг советского режима…

Спокойная, несколько вялая манера Артура Уэддела вести беседу успеха не принесла. Котов твердил свое все настойчивее, стараясь убедить собеседника, что говорит чистую правду.

— Вы знаете подполковника Геннадия Муралова?

— Разумеется… Только он не подполковник, а полковник.

— Работает во втором отделе…

— В третьем.

— Ошибка, — усмехнулся Уэддел, — Не знаете вы Муралова. Все-таки вы не тот, за кого себя выдаете.

— Муралов — полковник, работает в третьем отделе. Жену зовут Таня, а любовницу — Галина Степанова. В шахматы я у него всегда выигрываю.

Выражение лица Уэддела несколько смягчилось.

— С нами, конечно, вам просто, у американцев потруднее придется. Когда доложите, что у них в органах безопасности действует чужой агент, они с вас не слезут, пока все не выведают… Одного вашего коллегу там держали под замком четыре года, постоянно допрашивая: его показания в каких-то деталях расходились с правдой. Целых четыре года, — повторил Уэддел многозначительно.

— Дело Носенко мне хорошо известно.

— Так он действительно перебежчик или засланный агент?

Котов взглянул на собеседника с усмешкой — настала его очередь посмеяться.

— Юрий Носенко — перебежчик, располагавший важнейшим материалом. Как-то я сказал в отделе: повезло нам, что американцы ему не поверили. А мне в ответ: никакое это не везение, просто у американцев в контрразведке действует наш "крот", он и посеял недоверие. Носенко о "кроте", к счастью, и не подозревал, поэтому выдать не мог.

…Так все оно и шло на вилле в Тайсхерсте. Алексей Котов жаловался на невкусную английскую еду и на холод в доме, без конца требовал турецких сигарет. Точно так же, если не хуже, вела себя и Елена — она рвалась в магазины, в кино. Артур Уэддел отметил в своих записях: "Эти двое постоянно ссорятся. Котов не ладит с женой, но кто бы поладил с такой кислой сукой? За ней надо последить."

Когда он сообщил супругам, что идут приготовления к отправке их в штаб-квартиру ЦРУ в штате Мериленд на специальном военном самолете, между ними вспыхнула шумная перепалка. Уэддел понял все, но притворился, будто и не догадывается, о чем они спорят.

— Жена беспокоится из-за денег, — как бы извинился Котов, — пытаюсь объяснить ей, что дело не только в деньгах, но ещё и в принципах, а она никаких принципов не одобряет.

Уэддел же услышал совсем другое: Елена требовала, чтобы муж выжал из британцев все, что возможно, раз уж представился такой шанс.

— Американцы, надеюсь, нам помогут, — заключил Котов.

— Безусловно, — согласился Уэддел, — только сначала вам придется повидать кое-кого из ДГСЕ[1].

— Но я не хочу в Париж. Там для нас небезопасно.

— Сюда завтра приезжает один француз.

— Навэр?

— Нет, другой. — Артур Уэддел не собирался вдаваться в подробности.

— Повторяю, в Париж не поеду.

— Но вы же сами говорите, что наиболее ценные сведения касаются "крота", окопавшегося в правительственных кругах Франции.

— Так оно и есть.

— И ещё вы утверждали, будто ваши материалы содержат данные о деятельности французского кабинета министров, их дипломатических служб и служб безопасности.

— Вот именно. С такой информацией, если бы речь шла о Будапеште, я бы поехал, не задумываясь. А в Париж ни за что, это опасно.

— Весьма сожалею, — вздохнул Артур Уэддел, — Но французы сначала поговорят с вами здесь, а потом продолжат беседу на своей территории. Я бы и сам так поступил на их месте.

Глава 3

Человек медленно продвигался вместе с очередью к окошечку паспортного контроля — обычный турист, у которого нет никаких особых привилегий. Он выглядел усталым и раздраженным — худой, высокий, прямой, будто аршин проглотил. Его плащ явно нуждался в чистке, потертый рюкзак из искусственной кожи доживал последние денечки. Женщина, стоявшая за ним в очереди и разглядывавшая его от нечего делать, нашла в нем некоторый извращенный сексуальный шарм и решила, что он военный. Самоуверенный, высокомерный субъект лет сорока.

Полицейский на контроле кивком отпустил его. Приезжий, поспешно пройдя через помещение, где выдают багаж, и через вестибюль, оказался на улице. Серый "ситроен" ждал его.

Приехавший сел сзади, бросил водителю:

— Поехали.

— В офис, господин полковник? — спросил водитель, когда они были уже возле Порт де ля Шапель.

— Да.

Машина свернула влево по кольцу, миновала северные пригороды и возле Порт де Лила покинула кольцевую дорогу. Вскоре она уже катила по широкому бульвару Мортье и затормозила возле высоких казарм. Пришлось подождать, пока капрал приведет в действие механизм, поднимающий стальные ворота. "Ситроен" пересек просторный двор с цветниками, кустарником и деревьями и остановился возле здания в самом дальнем его конце. Пассажир, не сказав ни слова, вышел и скрылся за стеклянной дверью. Водитель только плечами пожал и отвел машину в подземный гараж.

— Вернулся, свинья, — сообщил он мойщику.

— Виссак, что ли?

— Кто ж еще?

— А где он был?

— В Лондоне. Во всяком случае рейс был оттуда.

Мойщик шлепнул по колесу тряпкой:

— Хоть поздоровался?

— Знаешь, что я тебе скажу, — сердито усмехнулся водитель, — Я как-то раз за ним домой заезжал, потом обратно везу и говорю так спокойно: "Как дела, господин полковник?" И знаешь, что он ответил?

— Ну?

— "А к чему тебе это?" — водитель поморщился, — Ну чистая свинья. Говорят, он в Северной Африке под трибунал попал. Избил вроде кого-то. Свинья и есть.

— Напомню основную трудность, с которой нам придется столкнуться, сказал директор ДГСЕ. — Котов работал в качестве аналитика, имен агентов не знает, только подпольные клички. Все, что он видел, — это их отчеты. Наша задача — установить по возможности авторов, руководствуясь содержанием, временем, когда написан тот или иной отчет, и местом, откуда он поступил. Виссак это подтвердит.

Директор повернулся к Роберу Виссаку, восседавшему в кресле слева от него. Трое остальных расположились за столом напротив. Виссак только молча кивнул.

Они собрались в кабинете директора через полчаса после того, как Виссак приехал из аэропорта. Пока ничего существенного он не сообщил. Директор — большой любитель поговорить — сказал лишь то, что и так было понятно и знакомо всем. В любом случае начальникам отделов не положено знать истинную задачу — она известна только двоим, ему самому и Виссаку. Они обсудят её позже и не в офисе.

Директор продолжал многословно наставлять присутствующих:

— Возможно, Котов — наиболее значительная фигура с Востока с тех пор, как к нам перебежал Голицын, это было в шестидесятые годы. Он, как и Голицын, аналитик, работал в том же отделе. Агентами никогда не руководил, стало быть, имен их не знает. Но память у него отличная, что верно, то верно. И он тщательно подготовился к побегу. Не так ли, Виссак?

Тот снова кивнул. Директор любил окружать себя людьми немногословными, молчаливыми. Он редко испытывал потребность узнать чужое мнение, даже новостями вроде бы не интересовался. Сотрудники только удивлялись, как это ему удается быть всегда в курсе дел — ведь никогда никого ни о чем не спросит.

Виссак во время своего визита в Лондон должен был проверить, является ли Котов действительно перебежчиком. Для этого он, во-первых, захватил с собой специально подготовленные материалы. Во-вторых, представил англичанам биографические данные лиц из числа представителей нашей власти, которые, согласно сведениям, полученным от Котова, могли бы оказаться агентами Москвы

Он повернулся к Виссаку:

— Вам слово.

— Скажу сразу, — начал Виссак, — Поведение Котова вполне убедительно. У меня было с собой восемь документов. Четыре подлинных, четыре — фальшивых — они были подготовлены в сотрудничестве с министерством. Подлинные документы относились к числу тех, которые Котов, по его словам, видел в Москве в 1982 году, — протоколы нашего комитета обороны. А остальные представляли собой якобы протоколы следующих заседаний того же комитета. Я не собирался устраивать проверку на документах кабинета министров или на чем-нибудь в этом роде…

Виссак сделал многозначительную паузу и продолжал:

— Так вот, ознакомившись со всеми этими бумагами, Котов выбрал три из них — все подлинные, и заявил, что прочих протоколов он никогда прежде не видел.

— Могло быть и случайным совпадением, — высказался один из присутствующих.

— Такое всегда можно предположить. Тем не менее после целого дня работы с этим перебежчиком я пришел к выводу, что никто его к нам не внедрял. Он располагает солидным объемом информации, правда, приукрашенной кое-где сведениями, которые, по его представлению, мы хотели бы получить. Но в целом его информация вызывает доверие и работа нашего комитета обороны известна ему досконально. У него абсолютно точная информация на этот счет.

— Вы не допускаете, что Котов действительно, зная некоторые вещи, остальное домысливает? — такой был задан вопрос.

— Перед нами человек, явившийся из Москвы, из четвертого главного управления, чтобы рассказать нам о наших собственных танках, наших военных диспозициях в НАТО и даже — тут Виссак чуть наклонился вперед и в голосе его прозвучало нечто вроде волнения — о том, что в его управлении и на двух конференциях КГБ, посвященных деятельности НАТО, шла речь о том, что в наших правящих кругах действует их агент. Предположительно член правительства — бывший или нынешний.

— А как насчет биографических материалов? — спросил директор.

— Тут возникли трудности, — сказал Виссак, — Мои беседы с Котовым происходили в присутствии представителя Ми5. Вам также известно, что наш министр крайне неохотно согласился предоставить биографические данные британцам, которые к тому же записали тексты всех моих бесед с Котовым. По этой причине мне пришлось быть весьма сдержанным. Точным, но сдержанным. И о многом умолчать.

Он снова сделал паузу и тонко улыбнулся:

— Очень немногие наши представители власти могут похвастать безупречной биографией. Согласно вашим указаниям, я свел содержимое каждого досье к датам, должностям, адресам. В этом роде…

— И что?

— Никакого прогресса, — со всей прямотой ответил Виссак. И добавил, Я особо и не рассчитывал на успех. Разве что позже…

Он слегка отвернулся к директору, последняя фраза повисла в воздухе.

— Так есть у нас список подозреваемых лиц? — спросил кто-то.

Директор поспешил ответить:

— Никаких подозреваемых. Предстоит ещё поработать.

Тот, кто спрашивал, — сотрудник архива — снова задал вопрос:

— Чего вы хотели бы от меня?

— Виссак обратится к вам в свое время.

— А как насчет министра?

— Нам пока нечего ему сказать. Мы, собственно, никому ничего не можем сообщить — ни президенту республики, ни премьер-министру, ни сенаторам. Никому. Дело должно остаться в этой комнате. Все поняли?

Присутствующие закивали в знак понимания и согласия. Когда они ушли, директор сказал Роберу Виссаку:

— Буду у вас в девять.

— Хорошо. У меня есть ещё кое-что. Весьма неприятное.

Одной из заповедей директора было ни в коем случае не спешить, если ему предстояло что-то узнать, какими бы важными не сулили оказаться новости. "Скажи ему, что наконец-то назначен день страшного суда, и он тут же ответит, что не может заняться этим делом раньше трех во вторник" сострил как-то его секретарь.

У Робера Виссака не было хобби — никаких интересов помимо работы. Не было друзей и, похоже, не было даже аппетита. Его квартира на одной из безликих улиц возле авеню Мэн отличалась, как и её хозяин, анонимностью и отсутствием человеческого тепла. Обставлена вещами, купленными как бы наспех, без всякого энтузиазма в ближайшем мебельном. За многие годы Виссак обзавелся лишь необходимым минимумом предметов. В гостиной — полка с несколькими справочными изданиями, стол, на котором громоздились журналы правого направления, что соответствовало политическим взглядам хозяина. Все аккуратно прибрано: ритуал уборки совершался каждое утро в шесть и предшествовал чашке черного кофе, душу, небольшой гимнастике и смене белья, все это под радио, сообщающее новости. В восемь он уже сидел за своим столом в казармах Мартье.

А сейчас он расположился в низком кресле напротив директора ДГСЕ. Курили, пили бренди.

— Указание министра мою задачу не облегчило, — заметил Виссак.

— Тем не менее он рассудил мудро. Нельзя же было являться в Лондон с парой дюжин досье на наших ведущих политиков, объявив, что подозреваем их всех как потенциальных агентов. Как бы это выглядело? Британцы с циничной улыбочкой непременно скажут: хороши эти французы, а? Их собственные секретные службы подозревают своих же представителей власти. А имена какие знаменитые, ничего себе — среди них аж три министра.

— Так оно и есть, — подтвердил Виссак.

— Вот именно.

Здесь, в безликом жилище Виссака отношения между ними выглядели по-другому. Болтливость директора не уменьшилась, Виссак был так же молчалив. Однако едва заметная дерзкая нотка вкрадывалась в его скупые реплики, обозначая глубоко запрятанную уверенность в том, что из них двоих он лучше все знает. Директор же, в свою очередь, хоть и не отказался от манеры перебивать собеседника и предварять свои фразы обидными замечаниями типа "ну, это не так", тем не менее явно не настаивал на своих аргументах и не навязывал собственного мнения.

— В чьем-нибудь досье нашлись факты, совпадающие с показаниями перебежчика?

Не отвечая, Виссак достал из кармана два сложенных листка и протянул директору.

Антуан Лашом: краткая биография

Родился: 10 марта 1933 г. в Париже

Отец: Морис Марк Лашом, торговец

Мать: Алиса Мери

Образование: лицей Лаканаль, университет в Меце, диплом по современной истории. Затем школа администрации, почетный диплом.

Женат с 1961 г. на Берте де Марже, девице.

Детей нет.

Послужной список:

С 1956 г. — дипломатический корпус,

1956 — 59 — МИД,

1959 — 62 Лондон, второй секретарь посольства,

1962 — 63 Брюссель, второй секретарь,

1963 — 66 Брюссель, первый секретарь,

1967 — 73 Лондон, советник посольства,

1973 — 74 Будапешт, начальник архива.

Покинув дипкорпус, занялся политикой. В ноябре 1974 г. вступил в Центральный альянс, в 1975 г. избран в парламент в качестве депутата от округа Изер. В 1976 г. заместитель председателя центрального альянса. Вошел в правительство как заместитель министра обороны.

Биография Лашома прослеживала все этапы его политической деятельности вплоть до прошлого года, когда он получил пост министра внутренних дел, и завершалась краткой характеристикой:

"Суммируя данные, собранные за 27 лет, можно сделать следующие выводы: Антуан Лашом — личность несколько нестабильная, его основная слабость женщины, многочисленные связи даже привели к временному распаду семьи (супруги с 1974 по 1976 г. жили раздельно). Субъект обладает блестящим умом, в основном придерживается консервативных взглядов, однако симпатизирует и левым радикалам. Именно из-за этого время от времени участвует в разного рода политических движениях, ратующих за сближение с СССР. Он четырежды побывал в Советском Союзе, по два раза в Польше, Румынии и Венгрии — исключительно с официальными визитами. С тех пор, как в СССР пришел к власти Михаил Горбачев, субъект стал одним из наиболее ярых защитников тезиса, что Западу следует поддерживать и поощрять его, снижая напряженность путем взаимного разоружения. Он сделал ряд публичных заявлений о том, что сокращение вооружения необходимо для того, чтобы сторонники Горбачева в политбюро смогли победить, поскольку без них невозможны никакие экономические реформы в России. Эта точка зрения раздражает тех, кто считает, будто подъем экономики России противоречит нашим национальным интересам. Отсюда возникает вопрос: насколько Лашом подвергается влиянию и давлению со стороны?

Далее следовал перечень публикаций и, наконец, резюме:

"Субъект предположительно может стать премьер-министром. По мнению службы безопасности, нет оснований полагать, что результаты наблюдений, закрепившие за ним "чистоту 1-ой степени", могут быть в дальнейшем опровергнуты. При этом его служба в качестве дипломата в Восточной Европе и систематические визиты в этот регион несколько настораживают и время от времени подлежат пристальной проверке, так же, как и высказываемые им взгляды на внешнюю политику".

Документ вместо подписи имел порядковый номер. Дочитав до конца, директор поднял глаза на Виссака:

— Будапешт вызывает сомнение?

— Можно запросить более подробные сведения.

— Они на это не пойдут.

— Кто "они"? — уточнил Виссак.

— Президент, премьер-министр… Лашом учинит публичный скандал, призовет на помощь приятелей-журналистов, те раскроют "заговор" — его, мол, хотят дискредитировать, чтобы убрать из правительства. Ему же хочется в премьер-министры, а такой агрессивный блеф как раз в его стиле. Начнет кричать, будто нити заговора ведут в Вашингтон: таким образом американцы якобы норовят очистить французское правительство от российских приспешников.

Изображая геополитику в столь мрачном свете, директор просто наслаждался и твердо верил при этом, что американцы действуют именно так и весьма эффективно.

— Нет, дорогой Виссак, вопрос тут простой. Верим ли мы — вы и я — в то, что Котов говорит правду? Если верим — то что нам следует предпринять?

— Может быть, вам следует самому пойти к министру обороны? Как бы мера предосторожности.

— Пожалуй.

Уклончивость всегда помогала директору, если требовалось поддержать собственный авторитет.

Глава 4

— Ну и что же нам делать, черт возьми?

Директор ДГСЕ знал, что отвечать не следует. Министр обороны имел обыкновение задать вопрос, выдержать паузу и затем предложить собственный ответ. Как-то на одной из встреч некий чиновник имел глупость ответить министру — благо ответ был совершенно очевиден. "Кто интересуется вашим мнением?" — рявкнул министр. "Я думал…" — робко возразил недотепа. "А вы не думайте, — Это вас может утомить". Министр тут же сам ответил на свой вопрос, и все присутствовавшие дружно, как один, закивали.

Эта привычка министра обороны и другие ей подобные, сильно усложняли жизнь приближенных, но, в общем, он всех устраивал, поскольку был хотя и нетерпим, но, когда надо, снисходителен. Те, кто полагал, будто разбирается в такого рода делах, прочили его в президенты республики, а менее доброжелательные, по слухам, утверждали, будто он и сам уже мнит себя таковым, дожидаясь только подходящего момента, чтобы завоевать благосклонность электората.

Сейчас же этот человек вопрошал, что же, черт возьми, им делать. Помолчал, не собеседнику, а самому себе предоставляя время обдумать ответ. И сказал, наконец:

— С политической точки зрения невозможно предпринять что-либо против этого предателя, не имея на руках доказательств, которые принял бы суд.

Враги министра утверждали, что он мыслит и говорит языком первых страниц газет и что все его выступления адресованы определенного типа избирателю, который поймет, скажем, что стоит за словом "предатель".

— Мало надежды, что нам удастся добыть такие доказательства, — рискнул возразить директор, — Вот если бы Антуан Лашом согласился подвергнуться допросу — так на его месте поступил бы любой порядочный человек, — наши люди могли бы выудить у него все, как на исповеди. Другого пути я не вижу.

— Виноват Лашом или нет, от допроса он откажется. Что касается исповеди — вы говорите чушь, вы просто этого человека не знаете.

— Пожалуй, вы правы, господин министр.

Министр впал в долгую задумчивость, после чего произнес:

— Необходимо добыть доказательства такого рода, чтобы он шума не поднимал. Может, я и ошибаюсь, в таком случае поправьте меня — но я полагаю, что долг наших спецслужб в подобных случаях — предоставлять нужные данные.

— Мы над этим и работаем, — сказал директор ДГСЕ, — Дело непростое. Лондонский перебежчик не сообщает сведений, которые привели бы именно к Лашому и только к нему, исключая всех остальных. Его имя назвали мы сами, а не русские.

— Для страны важнее устранить риск, связанный с наличием предателя в кабинете министров, чем всякие там деликатности, безупречные доказательства и прочее. Надеюсь, в вашем ведомстве это понимают.

— Да, господин министр.

— Если бы Наполеон под Аустерлицем дожидался, пока последний из его драгун вылечится от простуды, он бы проиграл эту битву, а заодно и всю Европу.

Подобные исторические параллели, столь любимые министром обороны, были отлично известны его коллегам. Большинство изречений относилось к Наполеону, которым министр безгранично восхищался. Теперь он добавил:

— Достаньте все, что сумеете. Если в деле появится что-то новое, сообщите мне. Не хочу вдаваться в детали, ваши методы меня не касаются. Ясно?

— Вполне, господин министр. Но есть одна проблема.

— Какая?

— Как только перебежчик будет переправлен во Францию, он поступит в распоряжение контрразведки.

— Сообщите Жоржу Вавру мой взгляд на это дело.

— Обязательно. Однако следует иметь в виду, что в ДСТ[2] и сам Вавр подчиняются как раз Антуану Лашому.

— Не такой я дурак, чтобы об этом забыть.

Министр помолчал и снова задал один из своих риторических вопросов:

— Ну и как нам поступить, чтобы обойти этот неприятный факт?

Директор поймал на себе испытующий взгляд министра, но отвечать не стал.

— Продублируем исследования, проводимые ДСТ, верно? — Верно, господин министр.

— И действовать будем с величайшей осторожностью. Полная секретность, не так ли?

— Да, разумеется, господин министр.

— Отлично. Дайте знать через секретаря, когда снова захотите со мной встретиться.

После ухода директора министр подумал немного, потом снял телефонную трубку и позвонил премьер-министру. В делах такого рода, если все обернется к худшему, ни к чему давать кому-нибудь повод думать, будто он что-то знал, но скрывал. Пусть потом премьер не делает вид, словно слыхом не слыхал о предательстве Лашома, пусть не изображает оскорбленную невинность, отмежевываясь от скандала. Пусть-ка поучаствует в нем с самого начала. Просто на случай дурного развития событий. Потому что в политике заранее ничего нельзя сказать. Министр припомнил мудрое изречение собственной жены:

— Никогда не забывай, — сказала она, — что этот коротышка родом из Оверни.

Другими словами, нельзя скидывать со счетов присущую крестьянам с гор цепкость и хитрость.

И еще. Политическая жизнь Франции, всегда взбаламученная и неопределенная, сейчас вступила в ещё более бурную фазу. Рейтинги предрекали партии премьер-министра поражение на предстоящих выборах и отмечали заметный взлет партии, возглавляемой Антуаном Лашомом. Если коалиция выживет, то, возможно, именно Лашом станет её лидером и, соответственно, премьер-министром. Правда, пресса уже предсказывала, что при таком раскладе усложнятся отношения Франции с Соединенными Штатами. "Какова будет реакция Вашингтона, если новое правительство возглавит Лашом? — вопрошала газета "Фигаро", — Перспектива весьма нежелательная, прямо-таки неприемлемая для вашингтонских "ястребов", для которых обновляемый СССР представляется ещё более опасным, чем умирающая страна эпохи Брежнева. Антуан Лашом более всех политиков западного альянса ратует за Россию Горбачева — новую Россию. "Ястребам" это не по вкусу…"

Итак, министр обороны позвонил премьер-министру и затем провел у него двадцать минут.

— Не могу этому поверить, — заявил премьер, выслушав коллегу.

— Значит, расследование прекратить?

— Нет, конечно. Хотя все это сильно попахивает провокацией.

Министр обороны обстоятельно пересказал все, что услышал от директора ДГСЕ по поводу Котова, перечислил сообщенные им факты и косвенные улики.

— Не знаю, не знаю, — сказал премьер, — Всегда убедительно звучит, когда человек заявляет, что вот тут он твердо уверен, но относительно того-то и того-то сомневается. Повторяю, это может оказаться провокацией. Скажите, пожалуйста, своим людям, чтобы они были крайне осторожны.

— Конечно, — согласился министр обороны, — Мне бы вовсе не хотелось, чтобы уважаемый коллега Лашом пал жертвой несправедливости.

— Объясните, почему именно вы, а не Жорж Вавр ввели меня в курс событий? Это ведь его дело — чистая контрразведка, — спросил премьер, — С каких это пор министерство обороны сует нос в подобные вещи?

— Британцы связались с нами, а не с ДСТ, поскольку деятельность контрразведки ограничена территорией Франции, а Котов сбежал в Лондоне.

— Запутано, как в готическом романе, — усмехнулся премьер.

— Я хорошо знаю нашего человека, который ездил в Лондон, чтобы повидать Котова и прощупать его, — сказал министр обороны, — Опытный и принципиальный сотрудник.

— Честно говоря, я отношусь ко всему этому весьма скептически, повторил премьер, — Тем не менее держите меня в курсе.

— Непременно.

Министр обороны поднялся и вышел. У себя в кабинете он продиктовал секретарше вкратце свою беседу с премьером, "касающуюся вопросов безопасности" с комментарием, что с точки зрения премьера, его ведомству вмешиваться в эти проблемы никакого резона нет.

— Внесите это в картотеку, — велел он секретарше.

— Меня приглашают к премьер-министру, — сообщил руководитель ДСТ Жорж Вавр своему заместителю Альфреду Бауму, — Скажите-ка, приятель, в чем мы проштрафились?

Баум неуклюже заерзал на стуле и выпустил из ноздрей сигаретный дым. Сигарета прилипла к его нижней губе, пепел сыпался на мятый лацкан пиджака.

— Много чего делали не так.

— Назовите хоть что-нибудь. Надо же подготовиться.

— Ну, к примеру, чрезмерное усердие, с каким мы преследовали этого румына Кодряну. Может быть, министерство иностранных дел недовольно и нажаловалось премьеру. Вечно они носятся с румынами — причины этой любви связаны со снабжением атомных реакторов.

— А еще?

— Ну, всем известно, что из исследовательского центра в Уази утекает информация, надо срочно отыскать "крота".

Вавр покачал головой:

— Не в правилах нашего коротышки лезть в подобные мелочи. Последний и единственный раз, когда он меня затребовал, его беспокоила любовница начальника его собственной канцелярии. Ему доложили, будто она переспала с сумасшедшим итальянским графом, который дает деньги коммунистам.

— Действительно переспала? Я что-то этого случая не припоминаю.

— Ну да. Премьер велел своему начальнику канцелярии от неё избавиться. Там были пикантные детали. Странно, что вы не знали…

— Мой промах, — согласился Баум. Он снова задвигался на неудобном сиденье. Стулья в неуютном кабинете шефа не подходили человеку его сложения, и он спешил окончить бесполезный разговор:

— Прошу меня извинить, патрон, но у меня куча дел…

Баум тяжело поднялся на ноги и направился к двери.

— Я увижу премьера сегодня днем на заседании парламента, — сказал ему вслед Вавр, — И тогда разгадаю маленький секрет.

Вавр доверял Бауму как самому себе и был с ним вполне откровенен, однако знал, что его заместитель не отвечает ему тем же. Бывали такие ситуации, рискованные и сомнительные, которые Баум считал разумным от шефа скрывать. Это была как бы мера предосторожности: во имя общественного блага лучше главе контрразведки кое-чего не знать, а то ведь ему приходится отчитываться перед парламентской комиссией, дотошной и ненадежной в смысле утечки информации. И он может говорить, не кривя душой. И шеф, и его зам это понимали, хотя ни разу словом не обмолвились на эту тему.

Ровно в четыре Жорж Вавр был препровожден к премьер-министру в Пале Бурбон. Парламент работал, депутаты сновали туда-сюда в холлах, смешиваясь со служащими в черной униформе и разными просителями. В зале заседаний перед почти пустыми, расположенными полукругом скамьями кто-то что-то бубнил. В великолепно обставленной частной комнате премьер-министра за огромным столом горбилась небольшая, но внушительная фигура хозяина. Он писал что-то в блокноте и не взглянул на вошедшего.

— Прошу садиться, Monsieur le Directeur! — Он продолжал писать. Когда же Вавр поймал на себе его взгляд поверх очков, он припомнил то же самое, что до него министр обороны: овернское происхождение, тяжелый случай.

— То, что я вам сообщу, затрагивает безопасность страны и целостность правительства. — Премьер-министр извлек из пачки сигарету, зажег. — Вам известно об Алексее Котове, советском перебежчике, который сейчас у англичан?

— Известно.

— Вы знаете, что сотрудник ДГСЕ ездил в Лондон повидать его, поскольку этот Котов кое-что рассказывает о нас?

Вавр кивнул. Стало быть, очередная разборка соперничающих департаментов, а премьер выбирает, на чью сторону встать… Или играет в собственную игру… Вот это вернее — он всегда так поступает.

— Если верить Котову, то похоже, среди нас, политиков самого высокого уровня, есть советский агент, — осторожно начал премьер, он закашлялся от дыма и стряхнул пепел в пепельницу, — Повторяю — на самом высоком уровне.

Вавр промолчал, все ещё чувствуя на себе пристальный взгляд собеседника.

— Это, конечно, ваша епархия, а не ДГСЕ.

— Разумеется.

— Они упомянули Антуана Лашома.

Вавр хранил полную невозмутимость.

— Можете что-нибудь сказать по этому поводу?

— Ничего, господин премьер-министр.

— Деликатное дело — ведь он ваш непосредственный начальник.

— Контрразведка пользуется некоторой независимостью, — напомнил Вавр, — Наши картотеки доступны только нам самим, а мои сотрудники только с моего разрешения могут вступать в разговоры с остальными, в том числе и с министром.

— Мне не кажется правильным, что расследование проводит ДГСЕ. У них нет подходящих ресурсов. И не тот темперамент — я имею в виду политическое чутье. Вы меня понимаете?

— Понимаю.

— Приближаются выборы. Все, что мы делаем, приобретает политическую окраску.

— Да, господин премьер-министр.

— Вы полагаете, Котова следует доставить сюда, к нам?

— Англичане, безусловно, его отдадут.

— И он, как только ступит на французскую землю, тут же окажется в распоряжении ДСТ. Верно?

Вавр кивнул.

— Но только в ведение контрразведки, а не министерства обороны…

— Да, господин премьер-министр.

— Я хочу, чтобы вы докладывали обо всем непосредственно мне.

— Разумеется.

— Вот что я вам ещё скажу, — премьер-министр снял очки и жестко глянул на Вавра, — Я был бы очень удивлен, если бы выяснилось, что Антуан Лашом предатель. Думаю, если бы он служил советам, то вел бы себя иначе: старался бы выглядеть консерватором, антисоветчиком. Советские агенты, проникшие в политику и разведку, как правило, рядятся в одежды сугубо правых. А Лашом ведет твердую линию на примирение с советами и наживает при этом множество врагов. Мы не должны путать предательство с не устраивающими нас политическими взглядами. Таково мое мнение. Но как лицо, отвечающее за государственную безопасность, вы не обязаны его разделять.

— Конечно, господин премьер-министр.

— Есть у вас надежный человек, которому можно поручить это дело?

— Мой заместитель Баум.

— Но если разразится скандал, ответите вы лично. я хочу знать факты и сам буду решать, что с ними делать. Благодарю вас.

Выходя из комнаты, Вавр усмехнулся, представив, какая физиономия будет у Баума, когда он услышит о новом поручении.

Глава 5

Альфреда Баума терзала изжога — эта новость из его неуютного кабинета на пятом этаже мгновенно распространилась по всему зданию ДСТ на улице Нелатон. Причиной изжоги послужили румыны — вернее, отношение министерства иностранных дел к некоему Антонину Кодряну, коммерческому советнику румынского посольства. Случай был простейший, один из многих. В результате долгого, утомительного наблюдения люди Баума абсолютно точно установили: Кодряну — сотрудник румынской секуритате и что-то замышляет. Отчеты свидетельствовали, что на данного господина потрачено около четырехсот человеко-часов. Сообщив эти данные своему начальству в министерстве внутренних дел, Баум ожидал, что будут приняты меры — последует просьба об отозвании Кодряну. Но у министерства иностранных дел оказалась другая точка зрения: что-то там было, по слухам, связано с ядерным оборудованием. Во всяком случае, ДСТ вежливо попросили об этом деле забыть. Оскорбленный вдвойне — как заместитель директора ДСТ и как французский патриот (старомодного типа), Альфред Баум реагировал на этот стресс, как обычно: несварением желудка. Но даже в таких случаях он оставался приветливым и доброжелательным, чем и славился среди сотрудников.

Он нажал кнопку и тут же вошла мадемуазель Пино — в шляпке, низко надвинутой на уши и лоб. Шляпка — некое подобие модного в двадцатые годы тока, призвана была скрывать поредевшие волосы хозяйки. Мадемуазель Пино лелеяла воспоминания о некой давней любви, о которой в кругу своих близких друзей отзывалась как о "грустной истории моего друга из Гренобля". Только это она и произносила по данному поводу, и даже Альфред Баум, у которого она работала уже шестнадцатый год, ничего больше не знал. Шляпка придавала её птичьему личику странную изысканность. Может быть, ей это было известно.

В данную минуту мадемуазель Пино стояла перед своим начальником, держа наготове блокнот и карандаш. Баум был занят: вытряхивал таблетки из флакона. Взял пару и проглотил.

— Их надо с водой, — сказала мадемуазель Пино, — Я же налила вам воды в стакан.

— И правда, лучше бы с водой.

— Я прочитала в журнале, что без воды таблетка может застрять в пищеводе и повредить ткани. — Мадемуазель Пино разбиралась в медицине.

— Обещаю, что в следующий раз обязательно запью таблетки водой, сказал Баум, — А сейчас мне просто не до того.

Он взял на столе письмо на бланке ДГСЕ.

— Будьте добры, попросите в архиве ещё раз досье Котова Алексея Константиновича из СССР. И, может быть, в компьютере найдутся какие-нибудь данные о нем.

Мадемуазель Пино записала странное имя и удалилась, демонстративно переставив перед этим стакан с водой прямо на середину стола — как бы в упрек шефу. Когда дверь за ней закрылась, Баум улыбнулся и поставил стакан на прежнее место. Он считал, что от таблеток ни вреда, ни пользы, а принимал их в угоду неким медицинским таинствам, в которые тоже не верил. Он вернулся к бумаге из ДГСЕ.

"Мы подтверждаем телефонный разговор, касающийся перебежчика А. К. Котова, который с 15 декабря находился в Лондоне, а с 29 декабря вместе с женой доставлен во Францию и пребывает у нас. Допрашивать перебежчика обязанность вашей службы, поэтому обращаемся к вам с официальной просьбой взять на себя ответственность за данное лицо с 15 января с. г. В настоящее время он содержится в нашем подразделении в Исси, по поводу передачи следует обращаться к майору Ревелю, который получил соответствующие полномочия. Наш отчет об интервью с Котовым находится в стадии подготовки и будет сдан вам в ближайшие сутки вместе с аналогичным отчетом английской спецслужбы. Относительно жены Котова достигнута договоренность, что её примет русское эмигрантское общество в Париже, поскольку, я полагаю, вы хотели бы, на время допросов держать его incommunicado, то есть в изоляции."

И подпись: Робер Виссак.

Альфред Баум встал из-за стола и, захватив документ, направился к дверям. На лице его появилось выражение, о котором его жена отзывалась так: "сердитое, что тебе не идет". Он поднялся этажом выше и минуту спустя сидел уже в кабинете Жоржа Вавра. Не утруждая себя объяснениями, протянул через стол листок. Прочтя его, Вавр поднял глаза:

— Ну и как я должен к этому отнестись, дорогой мой Баум?

— Тут не сходится кое-что. Во-первых, хронология. Насколько я понял, Котов сбежал в Лондоне в начале декабря. По моим данным, в ДГСЕ — не к нам, заметьте — его переправили в середине, а вовсе не в конце декабря. Стало быть, шесть недель назад, и только сейчас появляется от Виссака уведомление, что этот человек находится в Исси, и мы можем его забрать. А ведь ясно, что если Котов рассказывает об агентах, то это наше прямое дело, а не ДГСЕ. Почему британцы не обратились непосредственно к нам? И зачем Виссак так долго его держит?

— Может быть, из-за того, что я, после беседы с премьер-министром, спросил у них насчет этого перебежчика. Достаточная причина, чтобы в него вцепиться.

Баум пожал плечами.

— Что-то все это подозрительно, просто носом чую. И хочу разделить свои сомнения с вами.

— На тот случай, если придется вас прикрывать, а?

— Вот именно, патрон, — Баум улыбнулся впервые за время разговора.

— Но я бы настоятельно просил не затевать межведомственных разборок. Наши коллеги из ДГСЕ, конечно, хотят урвать для себя толику славы. Так и вижу заголовки в газетах: ДГСЕ срывает маску со шпиона в правительстве. Или: ДСТ терпит поражение от сопричастной спецслужбы. Все верно — вы их ненавидите, они нас. Более того, они именно вас клянут, а заодно и меня. И все же история с Котовым — не повод раздувать старую вражду. У меня нет ни малейшего желания позволить политикам сшибать нас лбами, — добавил Вавр мрачно, — Получим мы этого субъекта, и дело с концом.

— Да я любую провокацию стерплю, — возразил Баум, — И оскорбления, и что угодно. Ради дела — я само терпение. Беда в том, что с этими перебежчиками куча проблем, от них вреда больше, чем пользы. Вот я и хочу разделить с вами эту маленькую радость.

— Но меня в этом деле мало что интересует — только то, что оно поручено нам лично премьер-министром. Кстати, что слышно насчет нашего приятеля Антуана Лашома?

— Ничего стоящего. Мы отслеживаем по записям его передвижения, контакты, старые связи проверяем — ну вы знаете. Пока ничего. Но я надеюсь, что Котов подкинет чего-нибудь любопытного.

— Будьте осторожны.

— Я всегда осторожен, — напомнил Баум.

— А как с наружным наблюдением за Лашомом?

— Трудно.

— Я и не думал, что получится легко.

— Тут две проблемы, — объяснил Баум, — Во-первых, я должен доверять людям, которым это поручено. Во-вторых, должен быть уверен, что их не раскроют. Первое особенно важно.

— С другой стороны, странно бы выглядело, если бы мы не организовали наблюдения за подозреваемым. Парламентская комиссия захочет об этом узнать — и если получит отрицательный ответ, то-то порадуется. Дескать, совсем контрразведчики не компетентны.

— Знаю, знаю. Думаю, четверых надежных я найду. Немного, но все же…

— Абсолютно надежных?

— У каждого в досье имеется кое-что эдакое, о чем им хотелось бы, чтобы я забыл. Никого нет надежнее, чем порядочный, в общем, человек, который однажды поскользнулся, — Баум помолчал, только отчасти убежденный собственным аргументом. — Как бы то ни было, придется положиться на них, иначе никакой слежки за министром не получится.

Вавр промычал что-то невнятное, ни да, ни нет.

— Ладно, патрон, — заключил Баум, поднимаясь со стула, — Мы ни о чем таком не говорили. — В глазах его появилась усмешка, он тряхнул головой, будто избавляясь от ненужных сведений.

Направляясь к дверям, он бросил взгляд на портрет президента республики во весь рост, и тот, казалось, ответил ему недоброжелательным и бесконечно циничным взглядом. Баум пожал плечами, вышел из комнаты и спустился к себе.

Вернувшаяся из архива мадемуазель Пино положила ему на стол тоненькую серую папку.

— Они заложили в машину программу и позже дадут вам дополнительные данные, если машина пожелает их сообщить. — Она наделяла компьютер своевольным и зловещим умом, не верила, будто он способен на что-то доброе, и ненавидела производимые им акры бумаги.

— Спасибо. Пожалуйста, передайте копию этого документа Алламбо и попросите его связаться с улицей Лурмель. Скажите, что я надеюсь в ближайшее время увидеть нашего гостя.

В явочную квартиру ДСТ на улице Лурмель можно было попасть, пройдя через подворотню во двор. В той части здания, что выходила на улицу, с одной стороны от входа помещались лавчонка, торгующая сигаретами и спиртным в разлив, а с другой — агентство по найму автомобилей, которое на самом деле являлось секретным подразделением ДСТ, позволявшим этому ведомству пользоваться большим числом машин, чем предусматривал бюджет. На верхних этажах в помещениях, прежде бывших жилыми, располагались разнообразные конторы. Здесь было грязновато и всегда чем-то воняло. Спецквартира ДСТ в западной части дома тоже когда-то была частной, потом её переоборудовали. Табличка на дверях гласила: "Дюша. Финансовые услуги". На самом деле в просторной, почти без мебели, квартире, происходили события, о которых обществу было известно даже меньше, чем о деятельности штаба контрразведки на улице Нелатон. Нижнюю часть дома с этой стороны занимали технические подразделения ДСТ.

Встреча состоялась в большой задней комнате, которая служила одновременно гостиной и столовой. В прежние счастливые времена окрашенные в серый цвет стены украшали картины. Сейчас были видны только места, где они висели. Мебель, подержанная и безликая, была все же сносной. Ни цветов, ни безделушек, которые могли бы придать этому жилью уют. Ни одной книги. В помещении было слишком натоплено и слегка пахло гнилью. Окна квартиры выходили на высокую кирпичную стену, которая отделяла её от соседей и обеспечивала одновременно и секретность, и безопасность обитателей — во всяком случае, выглядела она так, будто её возвели недавно.

Баум сбросил свое тяжелое пальто в холле. Войдя в комнату, он увидел человека в кресле, который уставился на дверь с таким видом, будто ожидал, что вошедший непременно причинит ему зло. Баума поразила его напряженная поза и немигающий пристальный взгляд, исполненный недоверия и страха. Но, возможно, его глаза выражали всего лишь предчувствие неприятностей — вполне объяснимое, если знать, что этот человек уже подвергся долгим допросам, когда собеседники каждое его слово проверяли и перепроверяли, норовя нащупать противоречия и уличить его в том, что он не тот, за кого себя выдает.

На низком столике возле кресла лежала газета.

Баум пересек комнату, Котов поднялся ему навстречу и они обменялись рукопожатием.

— Вижу, вы о себе читаете, — сказал Баум, бросив взгляд на газету. Она была развернута, на внутренней полосе над небольшим материалом красовался заголовок: "Советский перебежчик прибыл в США". Далее, со ссылкой на агентство "Ассошиэйтед пресс", следовало: "Советский перебежчик Алексей Котов, в декабре покинувший свое посольство в Лондоне, отправлен, по его собственной просьбе, в США. Там он будет допрошен сотрудниками ЦРУ на их секретной базе в Мериленде. Предполагается, что служивший полгода в Лондоне коммерческий советник посольства А. Котов располагает важной информацией о советских агентах в правительствах западных стран. Прошлым вечером официальные круги Лондона и Вашингтона никак не прокомментировали отъезд Котова и никто из официальных лиц не подтвердил достоверность этих сведений."

— Мера предосторожности, — объяснил Баум, — Если бывшие коллеги вас ищут, то пусть делают это как можно дальше отсюда, — он улыбнулся успокаивающе, но ответной улыбки не последовало.

— Ради вашей собственной безопасности я проинструктировал сержанта Боннара и его жену — они будут вам прислуживать, — что ни при каких обстоятельствах вам не следует покидать эту квартиру. Когда подъезд заперт, а именно с семи вечера до шести утра — можете гулять во дворе. Рекомендую это необходимо для поддержания здоровья. Но на улицу выходить нельзя признаюсь, друг мой, что в этом случае, несмотря на всю нашу бдительность, мы не сможем отвечать за вашу жизнь. Я сделаю все, чтобы ваше пребывание у нас стало удобным и приятным. Изложите свои пожелания и потребности — я имею в виду журналы, книги и т. д. А также, пожалуйста, ставьте нас в известность относительно питания. Мадам Боннар прекрасно готовит, хотя ей, может быть, не хватает воображения. Но она добрая душа и будет стараться.

Он сделал паузу, несколько сбитый с толку тем, что его слова были встречены полным равнодушием. Стало быть, Котов все же не доверяет ему.

— Я уже записал все, что нужно.

Баум взял листок бумаги, протянутый через стол. Названия книг и газет, написанные аккуратным почерком, ниже — турецкие сигареты, предметы туалета, письменные принадлежности.

— Прослежу, чтобы вы все это получили, — пообещал Баум.

— А также я хочу знать о своей жене…

— Мы устроим, чтобы она вас навестила, и как можно скорее. К сожалению, находиться здесь вместе с вами она не может, таковы правила.

— Где она?

— Мне сказали, что она живет у Поляковых — эта семья известна нашему ведомству, ей там удобно. Мы пригласим её сюда, когда закончим наши маленькие беседы.

— Может она мне писать?

— Да. Буду рад передать ей весточку от вас.

Наступило короткое молчание. Баум ощутил глубокое равнодушие гостя ко всему сказанному. Слишком он сосредоточен на себе, чтобы беспокоиться о жене.

У Баума был опыт работы с перебежчиками и теперь он видел знакомые приметы: неуверенность, граничащее с паранойей недоверие, чрезмерную осторожность. У человека имеется всего одна-единственная вещь, которую он может продать, и он намерен выторговать за неё наивысшую цену. С таким субъектом необходимо построить для начала хотя бы видимость взаимного доверия и уважения, даже, если удастся, видимость дружбы. Никакого давления. С другой стороны, перед ним русский чиновник. Баум сам постоянно повторяет студентам в школе ДСТ: советские бюрократы и, может быть, не только советские, всегда ищут предел своего сопротивления. То есть предел, за которым их власть кончается, начальство или правила сопротивляться больше не велят. Они изо всех сил стремятся к этому пределу, затем как бы слагают с себя собственные полномочия и подчиняются вышестоящему начальнику. Потому что бюрократия — это структура, которая базируется как бы на наслоении иерархии властей. Пока не покажешь чиновнику четко впереди стоящий барьер, он ведет себя заносчиво и агрессивно. На всех стадиях допроса допрашиваемый должен осознавать, что барьер этот существует и вы его живое воплощение. Тогда он будет чувствовать себя защищенным, даже счастливым — его естественное место в иерархии бюрократии закреплено за ним. Всю жизнь его учили желать именно этого.

— Я получил кое-какие записи ваших бесед с нашими друзьями из ДГСЕ, а также то, что вы рассказали англичанам. Вы уж меня простите, если я буду затрагивать те же самые вопросы.

— Возможно, я смогу кое-что добавить к ранее сказанному.

— Наверняка, но сначала вернемся к вашей деятельности в Москве.

Первая беседа затянулась на весь день, прерывали её время от времени появления мадам Боннар, молчаливой особы в матерчатых домашних туфлях. Она приносила сэндвичи, кофе, минеральную воду. Только около шести вечера Баум, наконец, затронул главную тему: о проникновении агента в правительственные круги Франции.

— За этими вашими предположениями нет ничего, кроме слухов.

— Это не так.

— Но полковнику Виссаку вы не сообщили ничего существенного: ни одного имени, никаких подробностей.

— Я знаю многие подробности.

— Почему же тогда не сказали полковнику?

— Мне он не понравился.

Наступила пауза и Баум, тяжело поднявшись, задернул шторы. Потом закурил и снова сел.

"Не показывайте свою заинтересованность, — твердил он своим ученикам, — Самомнение и, соответственно, жадность перебежчика напрямую зависят от того, считает ли он, будто вас волнует, тревожит, радует его болтовня. Постарайтесь довести до его сознания, что его откровения всего лишь подтверждают то, что вам давно известно. Время на вашей стороне, тратьте его, не жалея. Он больше вашего стремится поскорее закончить беседу, снять, наконец, напряжение."

Баум глубоко затянулся сигаретой и с минуту посидел молча, между ним и человеком, расположившимся напротив, лениво стлался дым.

— Обсудим теперь детали, касающиеся этого агента, хорошо?

— Сначала я бы хотел обсудить мое собственное положение.

— Вы имеете в виду пребывание здесь?

— Я имею в виду то, что будет потом.

— Как вы сами себе это представляете?

— Хочу уехать в Штаты. Мне должны помочь изменить внешность, создать нормальные условия жизни, обеспечить доход, сопоставимый с ценностью предложенной мною информации.

— Но как мы можем определить её ценность, если ничего пока не слышали?

— А я не могу говорить, пока не получу гарантий.

— Дилемма, — вздохнул Баум. Его собеседник молча пожал плечами.

Баум не спешил: время работает на него. Дилемма была знакома, разрешить её можно, существует ряд способов…

— Допустим, вы начнете с того, что назовете мне сам тип материалов, которыми вы располагаете.

— Это документы.

— Уточните, пожалуйста.

— Вы знаете, что у КГБ есть техника, чтобы подловить иностранного дипломата. Я говорю в данном случае о сексе.

— Это нам известно. Один из наших послов попался в такую ловушку.

— Знаю этот случай.

— Значит, у вас есть такого рода свидетельства?

— Да. Фотографии.

— Неужели вам удалось раздобыть копии компрометирующих снимков, да ещё захватить их с собой? — усомнился Баум.

— В техническом отделе нашего департамента у меня есть друг, тоже настроенный против властей. Он и дал мне фото.

— И вы ухитрились взять их с собой, когда бежали на Запад?

— У меня есть надежный способ.

— К этому мы ещё вернемся. Поговорим пока о самих фотографиях. Где они?

— В надежном месте.

— Но где именно?

— В Лондоне.

— Что там изображено?

— Гомосексуальный акт. Лицо, о котором идет речь, вполне узнаваемо.

— Когда сделаны снимки?

— Во время деловой поездки данного лица на Восток.

— В Москве?

В ответ молчание. Баум поскреб в затылке.

— Продвигаемся медленно, но времени у меня хоть отбавляй, — сказал он.

— Без надежных гарантий на будущее говорить не стану.

— Тогда придется обратиться к американцам. Но мы можем долго держать вас здесь. Кроме того, я не уверен, на какие расходы и хлопоты американцы готовы пойти, учитывая, что ваши разоблачения касаются главным образом не США, а Франции. У нас на Западе, как вы знаете, есть такая штука бюджетный контроль. Правительство не любит тратить деньги.

— Моя информация имеет исключительную ценность для всех западных спецслужб. Вам следует это понять.

— Допустим, я-то понял. А вот американцы…

Котов высокомерно усмехнулся:

— Все очень просто. У меня информация, у вас деньги. Надо согласовать две величины. Как это сделать — ваша проблема. Вы должны предусмотреть гарантии. А также устроить мне безопасную поездку в Лондон за документами и затем переправить меня в Штаты. Вот и все.

— Посмотрим, — сказал Баум, отметив про себя, что все, как один, перебежчики, с которыми ему пришлось работать, были жуткими занудами.

Глава 6

— Похоже, придется съездить в Лондон, — сказал Баум жене. Мадам Баум не подняла глаз от своего вязания — нечто ярко-розовое предназначалось для неимущих того прихода в Версале, где она сама состояла, — только покачала головой.

— Ты слишком много работаешь. Разве нельзя послать Алламбо? Славный человек и по-английски говорит, — она снова покачала головой, — Не хочу тебя обидеть, но твой английский хромает.

— Сам знаю. Хуже того — не попаду завтра вечером на выставку кошек. Но Алламбо для этого дела не подходит. Насчет выставки — очень жалко…

Альфред Баум являлся президентом Версальского клуба любителей кошек и слыл большим знатоком длинношерстных пород. Сейчас он бережно снял с колен одну из своих собственных кошек, но на её место тут же уселась другая.

— Когда ты едешь и надолго ли?

— Завтра и, Бог даст, всего одну ночь там переночую.

Мадам Баум не спросила, зачем её мужу понадобилось в Лондон. Спицы мерно постукивали, кошки громко мурлыкали. Баум заносил загадочные пометки в маленький блокнот в зеленой обложке. Минут через десять он перечитал написанное, вырвал страничку, смял и сунул в карман. Он обычно делал записи, но не пользовался ими. Помогает запоминать — так он считал. Он расстегнул ремень на брюках и вздохнул.

— Опять изжога, — констатировала мадам Баум.

— Боюсь, что да. Таблетки что-то не помогают.

— Надо попробовать другие.

— Надо попробовать другого врача. Старик Френсис свое ремесло подзабыл, хотя в трик-трак играет отлично.

— Что-то ты беспокоишься, Альфред.

— Пока просто работы много. Настоящее беспокойство ещё предстоит.

Жена повторила, качая головой:

— Слишком ты много работаешь.

Это была постоянная её фраза, произносимая часто, но без надежды на ответ. Баум не раз думал, что если он не будет слышать этого постоянно повторяемого мягкого упрека, то сразу почувствует себя брошенным и потерянным, поэтому никогда не возражал. Вместо этого сказал только:

— Утром надо рано встать, пойду-ка я лягу. Завтра меня ждут чересчур крепкий чай и жидкий кофе — эти английские штучки.

— И туман, — добавила мадам Баум. Она читала Диккенса.

— Какого черта ему тут надо? — возмутился генеральный директор Ми5, услышав, что из Парижа в Лондон прибыл Альфред Баум, — Наши власти как будто стесняются прослыть франкофобами, отделываются своего рода requillage[3] в своих антигалльских настроениях.

— Лучше бы он таких мудреных слов не говорил, — со вздохом жаловался иной раз своей секретарше его заместитель.

— Воображает себя писателем — как бы не ту карьеру выбрал, а то бы… Так и тянет его к словотворчеству.

— Ну и язычок у вас, Агнес!

— Может, вы собственные проблемы на других переносите? — не осталась в долгу секретарша.

— Чепуха какая!

…Заместитель генерального директора сообщил шефу, что Баум накануне приезда прислал шифрованную телеграмму, в которой изложил свои пожелания.

— Ладно, держите его от меня подальше, — сказал генеральный директор, — Разберитесь с ним сами, Алек.

— Хорошо, сэр.

— Как по-вашему, надолго затянется эта история с Котовым?

— Надеюсь, ненадолго, сэр.

— И я надеюсь. Нас она вообще не касается, насколько я могу судить. Постарайтесь поскорей избавиться, не позволяйте чертовым французам втянуть нас в свои дела. Они большие склочники, эти французы. Неудивительно, что любимое слово у них — enmerdeurs[4].

Генеральный директор помолчал, повторил со вкусом: enmerdeurs.

— Его французский сленг мало того, что груб — ещё и неточен, — не раз заместитель слышал такое мнение…

Как следствие этой беседы, Альфред Баум, прибывший на Гоуэр стрит в легком плаще, не спасающем от пронизывающего ветра, дующего со стороны Юстон Род, был вежливо препровожден в пустую комнату, где ничего не было, кроме квадратного стола из серого металла и двух таких же стульев. Устало опустившись на стул, он достал сигарету, поискал глазами пепельницу и, не найдя, сунул сигарету обратно в пачку.

Баум не любил бывать в Лондоне, признавал в душе, что не жалует своих здешних коллег, и точно знал, что ночлег в дешевом отеле на Кромвел Род выбор диктовался скудостью бюджета ДСТ — не сулит радости. До Гоуэр стрит он добрался не без труда: такси поймать не сумел, в метро запутался. Он уже тосковал по знакомым четким маршрутам Парижа и Версаля, а тут ещё с ним обращаются как с подозрительным чужаком. Привели не в чей-нибудь кабинет, а в комнату для допросов. В этой клетке невозможно вести доверительную беседу, как положено коллегам: без записи, без окончательных выводов. Ничего похожего на entente cordiale[5] или entre amis[6]. Разговор предстоит холодный, официальный и абсолютно бесполезный. Собеседник может и солгать, и правду утаить хотя бы частично.

Так все и произошло, если не хуже. Поведение заместителя генерального директора, появившегося через десять минут, оправдало наихудшие опасения Баума. Тот держался отчужденно и сухо, вежливость его, чисто английская, раздражала, поскольку заставляла сомневаться, на самом ли деле он вежлив.

— Чем мы можем вам помочь, месье Баум?

Сказано на скверном французском и так, будто речь идет о сущих пустяках.

— Я интересуюсь делом Алексея Котова, — ответил Баум, — Мы сейчас допрашиваем его. Думаю, допросы затянутся. На мой взгляд, он не из тех людей, общение с которыми легко и приятно.

— Вот как!

Собеседник не выразил желания поделиться своим мнением.

— Вы ведь с ним беседовали…

— Я и один из наших сотрудников.

— Какое у вас сложилось впечатление?

— Вы должны были получить наш отчет и записи бесед.

— ДГСЕ передала нам эти документы. Я бы сказал, что допросы Котова произведены весьма профессионально. И больше — почти ничего.

— Согласен. Но ведь предлагаемый им материал касается в основном Франции. Более общие данные, которые тоже небезынтересны для вас, содержатся в полученных вами копиях.

— Котов утверждает, будто располагает вещественными доказательствами, компрометирующими какого-то французского высокопоставленного политического деятеля. И будто бы эти доказательства спрятаны здесь, в Лондоне, — сказал Баум.

Выражение лица собеседника не изменилось.

— Нам он этого не говорил.

— Котов твердит, что не верит никому. Ни нам, ни вам.

Легкий вздох и слабое движение руки означали, что ничего другого и ожидать не следовало.

— Выходит, придется привезти его обратно в Лондон на пару часов, произнес Баум, — Он настаивает, что извлечет эти документы оттуда, где они спрятаны, только сам.

— А где они?

— Не говорит.

— Вы, конечно, понимаете, месье Баум, что все эти передвижения туда-сюда дают Котову шанс сбежать обратно к своим. Последнее время такие случаи не редкость.

— Знаю. Меры предосторожности будут приняты.

— Когда вы намерены его привезти?

— На следующей неделе. Сможете вы договориться с вашим консульством в Париже, чтобы ему выдали необходимые документы?

— Думаю, это можно устроить.

Поскольку чашку скверного английского кофе ему так и не предложили, а беседа не обещала стать более дружелюбной, Баум встал.

— Благодарю вас, мсье.

— Не стоит. Мы свяжемся с вами по поводу визы для Котова.

Минуту спустя Баум с трудом двигался по Гоуэр стрит, борясь со встречным ветром и предвкушая всю невнятицу и неудобства лондонской подземки, поскольку ни одного такси ему не попалось.

Было чуть больше восьми, когда он вышел из отеля, где кое-как поужинал: тарелка жареных scampi[7] в сопровождении ядовито зеленого мороженого, которое он не заказывал, идея принадлежала официантке-турчанке. Настроение никуда не годилось, желудок бунтовал. Во время жалкого ужина он думал о деле Котова, и эти мысли тоже были неутешительны.

Нелишне заметить, что Баум вообще испытывал серьезный дискомфорт. Он терпеть не мог перебежчиков, а уж этот был хуже некуда, самый неприятный из всех. Чрезвычайно нервный — тут его, правда, можно понять. Высокомерный, необщительный — тоже объяснимо, типично для перебежчиков. Уклончивый? Разумеется, но ведь он сам и признался, что не верит ни одному человеку, поскольку его "товар" — это агент в самых высоких кругах. А такие агенты всегда и всюду найдутся, и спрятаны надежно, для перебежчика они представляют серьезную угрозу, не успеет он слова сказать — они уже доложили, куда надо. И ты — труп, такие случаи бывали. Станешь тут уклончивым.

Все это Баум понимал. Но Котов раздражал его чем-то еще. Злобой своей? Может, и не злобой.

Тогда чем же? Он как пресмыкающееся, — сказал себе Баум, — Неприятен мне — вот и все. Но разумно ли это? И уж точно непрофессионально. Словом, Альфред Баум был недоволен собой и ел свое зеленое мороженое в состоянии физического и душевного разлада — просто чтобы чем-то заняться до того, как уйти из отеля.

Портье вызвал ему такси, Баум прочитал таксисту по бумажке название паба на Кингс Род. Тот выслушал, кивнул и тронулся с места. Сидя сзади на холодном кожаном сиденье, Баум недоумевал, зачем надо было ехать в этот негостеприимный город, терпеть недоброжелательность хозяев на Гоуэр стрит и вообще — дальше-то что? Ну задаст он ещё несколько вопросов в надежде получить ответ. Но о чем спрашивать? Как сформулировать вопрос, если сам весьма смутно представляешь, что именно хочешь прояснить?

"Не нравится мне этот тип. Помоги, приятель, разобраться, почему. И так ли уж важно это знать? — Ну а тебе он нравится? Если наши мнения совпадают, то кто из нас двоих лучший психолог?"

Что-то в этом роде. Все неопределенно, глуповато, вот уж не дай Бог, если кто подслушает.

Артур Уэддел ждал его в людном баре, перед ним на мокром столе стакан чего-то темнокоричневого. Они поздоровались, как старые друзья, так оно, собственно, и было. Шесть лет назад им обоим туго пришлось во время совместной работы, когда на французском пароме через Ла-Манш в английских территориальных водах взорвалась бомба. Событие вызвало множество препирательств между министерствами иностранных дел обеих стран, а Баум и Уэддел олицетворяли собой компромисс в решении спорного вопроса, кому расследовать дело. Они тогда сообща пришли к убеждению, что взрыв был делом рук иранцев, и даже установили личность молодого стюарта, пронесшего бомбу на судно. Однако тогдашние заигрывания Парижа с Тегераном продиктовали другое: никакого иранского следа, кое-какие газеты робко намекнули на неких армян. И Баум, и Уэддел тяжко пережили эту историю, и с тех пор оказывали друг другу мелкие услуги, если предоставлялась возможность. Такой случай, считал Баум, представился и сейчас.

Сидя за мокрым столом напротив друг друга — перед Баумом рюмка коньяку, кружка Уэддела заново наполнена пивом — эти двое от души наслаждались обществом друг друга.

— Давно не виделись, а?

— Года два.

— Да, вроде того.

— Что тебя в Лондон привело? Помню, ты наш прекрасный город не очень-то жалуешь.

— Вовсе нет. Парки просто замечательные.

Наступила пауза — Артур Уэддел ждал, пока Баум перейдет к делу. Он знал, что тот уже побывал на Гоуэр стрит, и по какому поводу.

— Котов меня интересует, — сказал Баум, зажигая сигарету и окутываясь серым дымом.

Уэддел отхлебнул пива и промолчал.

— Что ты о нем думаешь?

— Запуганный, — ответил Уэддел, — Неглупый и осторожный. Но запуганный.

— Эти его страхи имеют основание?

— Думаю, да. Понятно, что с ним станется, если бывшие сотрудники заполучат его обратно. Не нам его судить.

— Мне он не нравится, — напрямую заявил Баум. И снова укрылся за облаком сигаретного дыма.

— А нам что, полагается любить майоров КГБ?

— К этому я испытываю неприязнь сверх обычного.

— О!

— И ты тоже?

Артур Уэддел уставился в свою кружку как бы в поисках вдохновения, но, ничего не обнаружив, только плечами пожал.

— Не могу сказать, что отношусь к нему иначе, чем к остальным. Но вот его жена… Она мне решительно не нравится.

Баум предпочел жену Котова не обсуждать.

— Вот ещё что, — вспомнил он. — Запись твоих с ним бесед. Что-то маловато для двух недель. Но, может, наши друзья из ДГСЕ их подсократили, прежде чем нам передать?

— Какие две недели? — удивился Уэддел.

— Сбежал он 15 декабря…

— Неверно.

— А передали его нам 29 декабря.

— Тоже неверно.

— Будь добр, уточни.

— Он позвонил нам прямо с улицы 2 декабря, ровно в четверть третьего. Париж — то есть ДГСЕ — мы известили через три дня, то есть пятого. Виссак явился на следующий день. Потом нас попросили ещё подержать Котова у себя, пока в Париже все к его приезду подготовят. Не очень деликатная просьба, но какие счеты между союзниками? Так что мы устроили супругов в одном загородном доме, а неделю спустя, 13 декабря Виссак позвонил, что его люди приедут через пару дней и заберут Котова. Что и было сделано, — заключил Артур Уэддел.

— Любопытно, — произнес Баум.

— Что именно?

— Все эти задержки. Выходит, к нам он попал спустя шесть недель после побега.

— Не мне, иностранцу, судить, в какие игры играет ДГСЕ, — сказал Уэддел, — В нашем департаменте свои разборки.

— Но зачем Виссак старался выиграть время?

— Норовил урвать кусочек славы? — предположил Уэддел, — Большой соблазн — самому раскрыть дело, пока оно ни за кем не числится.

— Пожалуй.

— А насчет скудости наших записей — тут все ясно. Этот субъект нам не доверяет. Почему-то предпочитает американцев. Любят они американцев, эти советские.

— Не имел он дела с Хааглендом…

— Свалился товарищ Котов на нашу голову, — вздохнул Баум.

— А знаешь, что Базз Хаагленд попросил передать им Котова?

— Точно известно?

— Не совсем.

— Получит его только после нас.

Они ещё посидели, выпили, вполне довольные друг другом.

— Самое лучшее, конечно, — произнес, наконец, Артур Уэддел, — забыть напрочь нашу недолгую встречу.

— Естественно.

— Мои коллеги не хотят встревать в это дело, — пояснил Уэддел.

Они поболтали ещё немного о старых временах, о нередких конфликтах между спецслужбами и о том, что считается политически правильным и допустимым.

— В нашей работе всегда две этики, — сказал Баум. Ему нравилось время от времени пофилософствовать, это осталось у него с юных лет, когда он учился в духовной семинарии и был полон религиозного энтузиазма. Прямолинейная этика, которой мы, простые смертные, стараемся следовать: этот человек шпион, он причиняет вред, может погубить кого-то, мы знаем его имя, располагаем доказательствами и хотим задержать. Это, я бы сказал, этика сиюминутной ситуации. Прав — неправ. Виновен — невиновен. Наказание соответствует преступлению. Но тут на сцену выходит политик, а у него этика другая. Назовем её этикой, растянутой во времени во имя пользы.

Баум зажег сигарету и допил коньяк. Он наслаждался собой.

— Конечно, ваш герой много чего натворил и должен быть выявлен, разоблачен и наказан — заявляет политик, — Но с точки зрения длительной и, стало быть, более значительной выгоды следует поступать иначе. Вы говорите, ваш преступник — иранец? Возможно, так оно и есть. Но сообщите об этом в печати — и вы спровоцируете гораздо больше вреда, чем если бы вы, обнаружив этот факт, оставили его при себе, а публике, особенно иранцам, предложили бы "съедобный" вариант.

— "Raison d'tat"[8] — подтвердил Уэддел. Он и раньше слышал подобные рассуждения коллеги, сам же к философии склонен не был.

— Так что в данном случае мало достоинств, а правды и вовсе нет. Нам остается только сделать все, что от нас зависит.

— Вот именно.

Вскоре они разошлись. Баум вернулся в неуютный отель, где провел беспокойную ночь, безуспешно пытаясь примирить в уме краткосрочную и долгосрочную выгоды.

— Завтра везу его в Лондон, — сообщил Баум Алламбо. — Британцы оформили ему проездные документы и не поленились довести до моего сведения, что их консульство весьма этим недовольно.

— Это в счет будущих одолжений с нашей стороны, — рассудил Алламбо.

— Мне за что кошки больше нравятся, — сказал Баум, — Можешь говорить кошке какие угодно любезности, а она все равно ценит тебя соответственно качеству рыбки, которую получила на обед. Независимость — вот что важно, а вовсе не благодарность.

— Что-то вроде того есть у Лафонтена.

— Он говорит: никакими комплиментами не завоюешь кошачью благодарность. Точное наблюдение.

— А вы уверены, — вернулся к теме Алламбо, — что этот тип не ускользнет от вас в Лондоне? Кинется в свое посольство, маленькую пресс-конференцию проведет…

— Вовсе не уверен, а что делать? Доверить это дело никому нельзя.

— Если я могу помочь…

— Нет, спасибо.

Баум вполне доверял Алламбо, но чувствовал, что выполнить все, что следует в данном случае, надлежит самому, так он и Вавру обещал.

Проездные документы из британского консульства на улице Фобур-сент-Оноре пришли ровно через пять дней после того, как туда была послана фотография Котова. Они были на имя Свена Йоргенсена. Баум попытался представить себе, в каких умственных закоулках чиновника британского МИДа родилось это имя. Впрочем, это не имело значения.

— А в Лондоне коллеги вам помогут? — поинтересовался Алламбо.

— Официально нет. Но по моим расчетам им настолько претит сама мысль, будто советский перебежчик может удрать и обратиться к прессе, что они непременно организуют за ним наблюдение. Мне-то наплевать, но вот как бы он сам его не заметил, а то перепугается до смерти.

Паспорт Котова, предъявленный на контроле в аэропорте Хитроу, вызвал у офицера — молодой женщины с острым взглядом — едва заметное замешательство. Она сверила фото с оригиналом, секунду поколебалась, прежде чем вернуть владельцу документ и одарить дежурной улыбкой: все, мол, в порядке. Собственный паспорт Баума волнения не вызвал и улыбки его хозяин не удостоился.

Перейдя барьер, он оглянулся. Женщина сделала отметку в блокноте на своем столе, протянула руку к телефонной трубке.

— Такие вещи надо делать поаккуратнее, — сказал он своему компаньону в такси по пути в Чизик. Через заднее стекло невозможно было различить преследователя в потоке машин.

— Мы передумали, — сказал Баум водителю, — высадите нас у ближайшего метро.

Он решил, что никакая помощь с Гоуэр стрит ему не нужна.

— Это будет Хаммерсмит Бродвей, — водитель, пользуясь неосведомленностью пассажиров-иностранцев, решил, что выгодно проехать пару миль лишних.

На станции Хаммерсмит они сели в поезд линии "Метрополитен" и через 20 минут вышли на Эджвер Род.

— Я этого места не знаю, — заявил Котов, — Только почтовый адрес, куда отправил документы, а потом проверил по телефону, пришли ли они. Эджвер Род 204а.

Между индийским агентством новостей и турецкой мясной лавчонкой, торгующей кебабами, обнаружилась желтая дверь с криво прибитой табличкой 204а. Три кнопки на выбор, возле каждой — имя. Самая нижняя принадлежала некоему лицу по фамилии А. Анжелу. Пришлось позвонить трижды, пока не появилась толстая неопрятная женщина, рявкнувшая: "Что надо?"

— Я Робертсон. Пришел за письмом.

Дверь отворилась шире, женщина знаком пригласила войти. Они двинулись за ней по длинному коридору. В маленькой комнате, куда их привели, пахло какими-то мазями, в углу помещался массажный стол под белой скатертью. У стола на низком стульчике сидела, обхватив колени руками, молодая женщина, не обратившая на вошедших никакого внимания: им видна была только грива черных волос.

— Как, говорите, вас зовут?

— Робертсон.

Толстуха вытащила из-под стола ящик и, нагнувшись, принялась перебирать конверты и разного размера пакеты.

— Вот оно, — она выпрямилась и протянула Котову плотный, девять на восемь дюймов, конверт.

— Подписку продолжите?

— Нет, спасибо. Может, потом.

— Сами выход найдете?

Толстуха коротко махнула рукой в сторону двери. Вторая женщина не двинулась с места. Посетители удалились, Баум размышлял на ходу о том, как схожи бедные, населенные эмигрантами кварталы в Париже и Лондоне.

На улице, когда за ними закрылась желтая дверь, Баум привычно окинул взглядом тротуар и проезжую часть. Неприметный пикап стоял в нескольких метрах от них, за рулем человек в пальто с поднятым капюшоном — Баум приметил его ещё в Хитроу. Его поразило, что Котов так невнимателен, ничего не замечает. А на Гоуэр стрит работать умеют: слежка организована отлично.

Они шагали рядом, двигаясь к югу, в направлении Мраморной арки. Оба молчали — в мыслях у каждого был конверт. В нем — нечто, способное потрясти правительства, вызвать международные скандалы, сокрушить чьи-то карьеры, а то и жизни, вызвать множество несчастий. И вот — человек несет себе этакую штуку, будто каталог электронной аппаратуры или свой любимый иллюстрированный журнал.

Баума так и подмывало сказать: "Дайте-ка конверт сюда", но он удержался. Почему бы Котову не подержать ещё конверт в своих руках? Все равно наступит момент, когда ему придется передать его, сопроводив какой-нибудь банальной фразой вроде "Вот вам доказательства". А пока тот молча шагал с мрачным видом по Эджвер Род и крепко сжимал конверт в левой руке. Баум, который терпеть не мог ходить пешком, шел рядом, чуть задыхаясь и соблюдая этикет.

"Надо было чемоданчик прихватить, — думал он — Сунули бы туда конверт — самое безопасное дело. И передать из рук в руки было бы проще." Потом мысли его перешли на другое: где и когда вскрыть конверт и познакомиться с его содержимым? Может быть, зайти в кондитерскую, в паб? В этом городе ни баров, ни кафе, куда обычно заходят парижане… И там, за столиком в углу распечатать конверт и предстать лицом к лицу с историей. Такой план полностью противоречит требованиям безопасности. Но с другой стороны, следует ли ждать ещё несколько часов до возвращения в Париж, на явочную квартиру?

Двигаясь по людной Эджвер Род, мимо убогих магазинчиков, в толпе угрюмых людей, спешащих невесть куда и невесть зачем, Баум испытывал страх и неуверенность — нет, так не годится!

— Едем в аэропорт!

Котов кивнул в знак согласия и переложил конверт из левой руки в правую.

Пикапа не было видно, должно быть, слежку продолжает кто-то другой. Британцы относятся к делу серьезно…

Только оказавшись, наконец, на улице Лурмель в Париже, Баум произнес:

— Давайте глянем, что там у вас, — и терпеливо подождал, пока из конверта на свет божий явились две сильно увеличенные фотографии, которые Котов молча протянул ему.

Пока Баум внимательно изучал снимки, Котов не отрывал от него глаз, пытаясь отгадать, оправдал ли он ожидания, но по лицу Баума ничего нельзя было прочесть.

Пауза затягивалась.

— Ну что? — голос Котова прозвучал хрипло, будто у него пересохло горло.

Баум оторвался от созерцания снимков. Лицо его по-прежнему оставалось невозмутимым, будто ничего значительного не происходило. Он похлопал ладонью по колену и произнес:

— Это может оказаться важным. Посмотрим.

— "Может"! Да у вас никогда не было более очевидных доказательств.

— Пусть решат эксперты.

— Вы хотите сказать, что сомневаетесь в подлинности снимков? Да как вы можете? Посмотрите — они абсолютно четкие. Вы узнали этого человека?

— Возможно. Как я уже сказал, посмотрим, насколько это интересно. А вы пока расскажите подробно, как вам удалось вывезти фотографии.

— Очень просто. Чемоданы в нашей стране делают неважные, подкладка легко отдирается, клей, наверно, не соответствует мировым стандартам. Я спрятал фото за подкладкой и снова её приклеил. На одном снимке с обратной стороны видны следы клея. В Лондоне спрятать фото не составляло труда. А потом я переправил их почтой, как уже объяснял. Никаких проблем.

— Как зовут вашего приятеля-фотографа?

— Игорь Григорьевич, он симпатизирует Западу. Его брат стал жертвой сталинских репрессий.

— Встретимся завтра, — заключил беседу Баум.

"Фотографии подлинные, увеличены с оригинала 35 миллиметров" — так установила экспертиза. Краткий отчет из фотолаборатории лежал на столе Баума рядом со снимками. Он взял их и долго рассматривал с унылым видом. Оба сделаны под одним и тем же углом в одной и той же комнате. Скрытая камера установлена в ногах двуспальной кровати. На кровати трое обнаженных мужчин. На обоих снимках ясно различимо лицо одного из участников: орлиный нос, высокий лоб, глубоко посаженные глаза. На одном снимке он улыбается прямо в камеру, будто зная, что его фотографируют, и показывая ровные белые зубы. На второй фотографии тот же человек в профиль. Двое других мальчики, лет по восемнадцать. У одного волосы длинные, темные, другой блондин. Оба бледные, тощие, угловатые, какие-то бесплотные. Занимаются любовью втроем — это бесспорно. Альфред Баум, не любитель грязных штучек, разглядывал снимки с чувством неловкости — так он и не привык ко всяким сексуальным эксцессам, с которыми по роду работы сталкивался постоянно.

— Похоже, Антуан Лашом собственной персоной, — сказал Жорж Вавр, когда Баум с виноватым видом положил фотографии ему на стол, — А ты что думаешь?

Баум только кивнул.

— Как насчет подлинности?

— Экспертиза подтвердила. Эксперта вы знаете — не вижу причины сомневаться в нем.

— Merde! Дерьмо! Хоть бы этот идиот догадался свет выключить!

— Теперь и при сорокасвечовой лампочке научились делать отличные снимки.

— Merde! — повторил Вавр.

— Кое что до меня не доходит, — признался Баум, — Конечно, лучше бы Лашом не выставлялся таким дураком. Но что-то, сдается мне, тут не в порядке.

— Вся эта история с почтовой пересылкой в Лондоне?

— Нет, это, конечно, не лучший способ хранения документов, но от советских и не такого можно ожидать. Меня смущает размер фотографий. Если бы мне предстояло с риском для жизни вывезти снимки, я бы захватил с собой отпечатки раза в четыре поменьше: на них все то же самое, а прятать куда легче.

Вавр снова уставился на снимки. На книжной полке сбоку от кровати видны книги, шрифт на корешках вполне различим: кириллица. Настольная лампа — абажур с бахромой, смягчает свет. Главный источник света — за кадром и направлен прямо на кровать.

— Свечей сто, — задумчиво предположил Вавр.

Обстановка в комнате убогая. На стуле какая-то одежда, ботинки на полу. Такая дешевая комнатенка может находится где угодно.

— Какой же вывод следует из того, что отпечатки великоваты?

— Только один: вся эта история — провокация.

— И Котов к нам заслан специально?

Баум кивнул.

— С целью дезинформации?

Снова кивок.

— Стало быть, русские предполагают Лашома сдать?

— Видно, пользы от него нет.

— Но зачем же его подставлять? Русские всегда со своими агентами нянчатся, как курица с яйцом. Выдача одного обескуражит остальных.

— Может быть, они решили, что Лашом служит и вашим, и нашим.

— А это соответствует действительности?

— Мы бы знали. ДГСЕ сообщила бы своему министру и до нас бы непременно дошло.

— А другие гипотезы есть?

— Возможно, это ловушка.

Вавр посмотрел на Баума и улыбнулся:

— Еще одна из твоих хитроумных идей?

— Да я не хитрее русских. Как раз идея самая простая: если действительно в нашем правительстве есть их агент, и если ему грозит опасность, и если эта опасность возрастает из-за того, что нам становится известно о существовании такого агента (хотя пока не известно, кто он), то самая естественная вещь — пожертвовать другим, менее полезным агентом, чтобы отвлечь нас от серьезных и энергичных действий.

Баум порылся в карманах в поисках сигарет. Вид у него был несколько смущенный, как если бы сделанное им предположение представляло собой полный бред, не стоящий обсуждения.

— Целых два русских шпиона в правительстве? — Вавр скептически усмехнулся.

— Ну, где один, там и двое. Такое случалось. У англичан целых четверо шпионов действовало на самом высоком уровне, так что двое — это ещё куда ни шло.

— Но этот малый, Котов — его-то к нам заслали или нет?

— Мне кажется, он сам сбежал. Своих ненавидит от всей души. Неприятный тип, странный — но настоящий перебежчик.

Глава 7

Молодой человек, стоявший, прислонясь к дереву, заметил с тревогой, что уже не чувствует пальцев на левой ноге. Он знал по опыту, что когда чувствительность вернется, то боль будет ужасной и не поможет даже средство, которое предложит жена, какой-то патентованный порошок, растворяемый в теплой воде. Правая нога пока в порядке, но это тоже ненадолго. Для восстановления кровообращения надо бы потопать ногами и помахать руками, но как раз это и нельзя: шумная топающая фигура под деревьями на авеню Виктор Гюго в полночь непременно привлечет к себе внимание, а Баум выразился яснее некуда: сорвешь задание — прощайся с карьерой в контрразведке. Опять наденешь мундир и куда-нибудь в пригород, на борьбу с нелегалами и дешевыми проститутками. Помня о словах шефа, молодой человек только переступал осторожно с ноги на ногу и сжимал и разжимал кулаки. Зря он не послушался жену и не взял перчатки, все дурацкие амбиции: он же контрразведчик, какие ещё перчатки? В контрразведке, дескать, служат настоящие мужики, не станут же они при шести градусах мороза напяливать перчатки и топать ногами.

Фасад дома № 148 тих. Бледный свет от уличного фонаря слегка отражается в дверных стеклах. Два окна третьего этажа освещены — это, должно быть, в его квартире. Большая, наверно, квартира — расположена по всему фасаду здания и часть окон выходит в переулок. Ну что ж, какой бы тогда был смысл взваливать на себя эдакие заботы — а у министра забот полно, если не можешь получить за это кое-какие блага?

Через дорогу от нашего наблюдателя притаился черный полицейский грузовичок — самая большая проблема, не дай Бог оттуда его заметят. Молодой человек глянул на часы — черт, ещё целых два часа до того, как его сменит Ледюк.

Две недели такой жизни — а толку никакого. "Терпение, приятель, говорил Баум, — Если бы это было просто, то зачем бы привлекать такого толкового парня, как ты? Это тонкое дело, дураку поручить нельзя."

Выходя от Баума, он всегда чувствовал себя окрыленным.

— Вот это человек! — отзывался он о начальнике, обсуждая с женой, не вдаваясь в подробности, свои планы. Но у жены было другое мнение…

— Этот твой Баум прямо тебя околдовал. Аннет подрастает, а тебя не видит, скоро вообще узнавать перестанет. Позавчера что было, помнишь?

— Помню. Я её хотел на руки взять, а она в тебя вцепилась, не пошла.

— Вот и расскажи об этом своему Бауму.

Он как раз размышлял о том, как бы это наладить домашние дела, как вдруг подъезд дома № 148 осветился, бросив желтые отблески на покрытый инеем тротуар. Отпрянув с забившимся сердцем за дерево, он услышал показавшееся громким в морозной ночной тиши звяканье замка, увидел, как отворилась дверь и вышел мужчина в длинном пальто с капюшоном. Снова звякнул, запираясь, замок. Вышедший из дома помедлил, огляделся и поспешно направился как раз туда, где стоял наш знакомец — у того сердце чуть не выпрыгнуло из груди: это был министр. Наблюдатель осторожно двинулся следом, держась за деревьями, потом, вынужденный покинуть свое укрытие, с бесконечными предосторожностями пошел шагах в ста позади министра.

— Дохлое дело, — сказал позже Ледюк, — Работать одному, ночью, в Париже — да Боже упаси! То ли ты его упустишь, то ли он тебя заметит, босс в любом случае башку оторвет.

Ледюк — человек непочтительный.

…Преследуемый свернул на улицу Леру. Молодой человек — его звали Лоран, стараясь двигаться бесшумно, добежал до угла, но замерзшие ноги слушались плохо. Он успел только увидеть, как тот останавливает такси, садится. Дверца захлопнулась, как крышка гроба, — вот и конец его карьере, он обнаружен. Хотя — откуда таксисту или тем полицейским, что караулят возле дома, знать, чем занимается рыцарь плаща и шпаги Лоран?

Такси двигается в его направлении — удача, на которую он уже и не рассчитывал. Он прямо-таки вжался в стену здания — конечно, его все равно видно, но может быть, пассажир такси смотрит в другую сторону. Главное теперь, самое главное на свете — увидеть номер такси. Но ближайший уличный фонарь — в добрых пятнадцати метрах отсюда. Машина промелькнула, набирая скорость, он шагнул на тротуар, не отводя от неё глаз. Первые три цифры 874, последняя, возможно, тоже четверка, но уверенности нет. В фосфоресцирующем свете даже цвет машины не разберешь. Но у водителя, кажется, усы. Или это только тень на лице?

— Я почти уверен — усы, — сказал он Бауму на следующее утро, — Свет был слабый, к сожалению.

Баум, к удивлению Лорана, просиял своей знаменитой улыбкой:

— Хорошо поработал, дружок. Это было непросто. Скажи жене, пусть поздравит тебя.

— Хорошо, господин начальник.

— И заодно сообщи ей, что работу придется продолжить.

— Могу я спросить, как долго?

— Конечно, спросить можешь. Сколько понадобится. А пока ступай. Посмотрим, что нам удастся выяснить в службе регистрации такси.

Эта служба, знакомая с подобного рода делами, предложила список из восьми машин и их водителей, которые подходили под описание. Алламбо, методично разрабатывая все версии, остановился на пятой машине в списке. Усов у водителя, правда, не было, зато он помнил, что посадил пассажира на улице Леру.

— Шляпа низко надвинута, — описал он седока, — Это часто бывает, знаменитость какая-нибудь рыскает, где не положено, и боится, что его узнают.

— И вы не узнали?

— Нет, я редко телевизор смотрю.

— Опишите все же, что заметили.

— Да почти ничего. Вот когда он выходил на площади Бланш — там посветлее, под утро клубы ещё работают, рассмотрел. Худой, я бы сказал, глаза глубоко сидящие, нос длинный и острый.

— А волосы?

— Не разобрал.

— Как насчет рук? Он же расплачивался…

— Кажется, золотое кольцо было.

— Вспомните как следует: было или нет? Если да — как оно выглядело?

— Тяжелое. Золотое, точно. Руки господские — белые. Расплатился быстро и ни слова не сказал. Эдакие типы всегда так — как будто мне до них дело есть, а мне наплевать.

Больше Алламбо ничего из таксиста не выудил, только ещё тот факт, что пассажир, выйдя из такси, поспешил в сторону улицы Фонтэн.

— Не такое уж скудное описание, — сказал Баум, ознакомившись, — Вполне соответствует нашему министру.

— И я так считаю.

— Теперь мы представляем себе, где он бывает: там всего-то несколько десятков дешевых ресторанчиков, баров, борделей и частных квартир.

— Все лучше, чем ничего. Просто терпение понадобится.

— Знаю.

— Покрутитесь вокруг площади Бланш. Может, он там снова появится.

Алламбо кивнул.

— Но наблюдателей по-прежнему всего четверо?

— Да.

— Могу я добавить Кальметта? У него есть опыт.

— А есть гарантия, что Кальметт не пойдет выпить кружечку с приятелями из других секретных служб?

— Гарантии нет.

— Тогда остаются четверо.

— В любом случае, — сказал Алламбо, — ясно, что Лашом всего-навсего навещает какую-то женщину. Или мужчину.

— Это как раз и подозрительно — когда человек такого ранга ходит на площадь Бланш. Мог бы получить все, что надо, в местах поприличнее.

— У каждого свои сексуальные выверты, — сказал Алламбо.

— У некоторых, — возразил Баум, окинув его недовольным взглядом.

Тот год, когда он готовился стать священником, оставил след в его душе. Может быть, тогда ему не хватило убежденности в своем призвании, но моральным критериям он никогда не изменял. Для удовлетворения собственных склонностей ему вполне хватало скромной и уютной жены, но он прекрасно отдавал себе отчет в том, что даже в тихом и спокойном Версале он исключение, а отнюдь не правило. И тем не менее вполне обычные сексуальные пристрастия других людей удивляли его. Что уж такое замечательное творится на площади Бланш, раз мужчина предпочитает этот сомнительный квартал собственной спальне на авеню Виктор Гюго?

Ответ Бауму был прекрасно известен, но не нравился.

— Мне очень жаль, мадам, но не могу с вами согласиться, — сказал Баум, — Кошка и в самом деле хороша, но у неё есть ряд недостатков, на которые я не могу закрыть глаза. К примеру, недостаточно контрастный окрас туловища по отношению к лапам и хвосту.

Его коллега — судья в версальском клубе любителей кошек не сдавалась.

— Это самая красивая из балинезиек сил-пойнт, которых мне приходилось судить. Обратите внимание на великолепный желто-коричневый тон. А конечности — темно-коричневые.

— Недостаточно глубокие тона, — стоял на своем Баум, — И глаза несколько тусклы.

— Ничего подобного, живой синий цвет.

— Тусклые, я настаиваю. Нос также окрашен неярко, в коже не хватает пигмента.

Он сказал это резче, чем намеревался. Непохоже на него — к тому же балинезийская кошка и впрямь красива. Но не в таком он был настроении, чтобы прощать недостатки или мириться с тем, что считал чрезмерным энтузиазмом коллеги.

— Ставлю семь баллов — не больше — за окрас тела и один балл снижаю за глаза. Нос, так и быть, прощу, — добавил он.

Дама была слишком удивлена, чтобы спорить: месье Баум сегодня сам на себя не похож.

Обычно он не позволял неприятностям по службе влиять на свою деятельность по части судейства на кошачьих выставках. Но очень уж плохо обстояли дела на явочной квартире. Застыли на мертвой точке, никакого прогресса. И грозили стать ещё хуже, гораздо хуже — перед тем, как измениться к лучшему. Но, может, перемены к лучшему и вообще не предвидятся, — рассуждал он мрачно.

Перебежчик оказался крепким орешком. Унылый и необщительный, он с самого начала действовал Бауму на нервы, ежедневные беседы в душной неуютной комнате раздражали, оставляли ощущение бесполезности и безнадежности. Баум и сам чувствовал, что превращается в злого инквизитора, как будто этот человек был врагом, а не вновь обретенным союзником, который просто-напросто старается самоутвердиться.

Сколько раз на своих знаменитых уроках Баум твердил ученикам: не позволяйте втягивать себя в какие-либо отношения с перебежчиком, не должно быть ни расположения, ни неприязни, он для вас не святой и не грешник. Он перебежчик, только это вас и касается. Пусть он колотит свою жену, обижает детей, предает друзей, хамит вам — все это ничто по сравнению с тем фактом, что он знает, допустим, о военных приготовлениях русских на Ближнем Востоке нечто такое, чего мы пока не знаем. И единственная ваша задача установить, правду ли он говорит… А теперь он, Баум, собственных правил не соблюдает, потому, без сомнения, дело и зашло в тупик.

— Вам представлены доказательства в виде фотографий и я хочу знать точно, когда мы с женой отправимся в Соединенные Штаты, где будем жить, и каково будет наше материальное положение, — Котов говорил резким, сварливым тоном.

— Понимаю ваше нетерпение, — отвечал Баум устало, — Но и вы поймите: мы здесь, во Франции, не можем отпустить вас, пока не установим, достоверны или нет ваши сведения.

— Что значит — достоверны или нет. Фотографий разве недостаточно? Или вам нужно письменное подтверждение от самого агента? Мол, это я лично на снимке, который сделан в Москве, восемь лет работал на русских и продолжаю на них работать, что и удостоверяю собственноручно.

— Фотографии свидетельствуют о дурном, грязном поведении этого человека, а вовсе не о том, что он шпион.

— Но это же очевидно. Наши службы не делают снимки ради того, чтобы поместить в альбом. Я сообщил немало подробностей о деятельности вашего кабинета министров и комитета по обороне. Вы что, не способны это сопоставить?

— Мы работаем в этом направлении.

— Вы ведь не отрицаете точность моих показаний?

— Не отрицаю, но и не подтверждаю.

— А я и не нуждаюсь в вашем подтверждении. Отчеты наших агентов я пересказал вам абсолютно точно. Вы боитесь признаться, что до сих пор не в состоянии определить, кто из ваших ведущих политиков работает на Москву. Тот, на кого у КГБ имеются компрометирующие фотографии, или кто-то другой. И вы ещё раздумываете!

Баум не стал отвечать. "Дайте ему поболтать, — наставлял он своих слушателей, — пусть поговорит как можно больше. Если он врет, то рано или поздно проговорится. Какое-нибудь несоответствие обнаружится — как при складывании кубиков, если попадается кубик не из той коробки."

— В Англии вы утверждали, что не можете назвать ни одного агента…

— Я ведь объяснил: наши агенты в Англии имеют прочное положение. Будь я дураком, скажи лишнее — меня тут же обнаружат.

— Мне представляется странным, что сотрудник четвертого главного управления сумел заполучить такие фотографии.

— И это я объяснял: мне их дал приятель из фотолаборатории, мой единомышленник. Вы все у меня норовите выпытать не потому, что вам мало этой информации, а потому, что она чересчур убедительна. На вас не угодишь.

— Где вы научились американскому?

— Откуда я знаю? Учил английский — на мой слух это одно и то же, а разве нет?

— Возможно.

Баум вытащил из кармана пачку сигарет, зажег одну, глубоко затянулся. Произнес задумчиво:

— Вы правы: мы не привыкли получать столь очевидные доказательства. Это настораживает.

— В сотый раз повторяю: КГБ фотографии ради искусства не делает.

— Так-то оно так, — согласился Баум.

— Так допросите человека, изображенного на снимках…

Диалог тянулся вокруг да около, бессмысленно и безнадежно. Собираясь уходить, Баум сказал:

— Я договорился, что завтра вас навестит жена. Прибудет около трех.

Он надеялся, что его сообщение обрадует Котова, разрядит атмосферу взаимной неприязни. Но тот радости не проявил. Еще в Лондоне говорили, будто отношения между супругами прохладные.

Жорж Вавр дважды обращался к премьер-министру за разрешением допросить Антуана Лашома и оба раза получил отказ. Особо доверенные сотрудники ДСТ уже три недели круглосуточно наблюдали за переулками в районе площади Бланш, но Лашом там больше не появлялся. Порывшись в архивах, Баум, обожавший это занятие, не обнаружил ничего, чего бы не знал раньше. Расследование застопорилось. Несварение и изжога, спровоцированные историей с румынами, обострились в связи с делом Котова. А теперь вот он даже не сумел отвести душу на прекрасной выставке кошек длинношерстных пород.

Возвращаясь домой по улицам Версаля, где гулял ветер, подняв воротник и сунув руки глубоко в карманы, он снова и снова задавал себе вопрос, мучивший его уже несколько недель: что предпринять, чтобы дело этого перебежчика сдвинулось с мертвой точки? Доказать, что он лжет, что его пытаются внедрить? Несимпатичный тип, но нет оснований ему не верить. А время уходит — так или иначе придется принимать решение.

Он вернулся мысленно к записям Уэддела, который допрашивал Котова в Англии. Обнаружится ли психологическая правда, если оставить в стороне хитроумные вопросы, которые задавались, чтобы сопоставить то, что известно о московских делах западной разведке, с тем, что рассказывает Котов? Что там, в записках, помимо ответов на вопросы с их неуловимым, но многозначительным смыслом? Речь идет о мотивации побега:

"Допрашивающий (Д): Почему вы не связались с нашими службами заранее, чтобы подготовить побег? Должны были знать, что вам могут не поверить, когда вы явитесь прямо так, с улицы.

Субъект допроса (С): Собирая в течение некоторого времени материалы, я все-таки не решался на побег.

Д: Почему?

С: В Советском Союзе у меня мать и две сестры.

Д: Только поэтому?

С: Нет. Еще из-за ситуации с Михаилом Горбачевым и гласностью.

Д: Но вам нравятся гласность и другие перемены в России?

С: В России все перемены идут сверху. Для нашего народа это нормально. Гласность — это важно, Горбачева могут скинуть. В кругах КГБ было много разговоров о том, что Горбачева и его группу надлежит убрать. Думаю, так и будет.

Д: Вы одобряете политику Горбачева?

С: Нет. Русскому народу нужна сильная рука. Иначе будет хаос. Сталин был сумасшедший, но в основном он действовал правильно. Посмотрите, что творится сейчас в наших республиках.

Д: Значит, вы сбежали ради гласности?

С: Я сделал это, потому что мы с женой хотим жить лучше.

Д: А как же гласность?

С: В моей стране она невозможна."

…Чтение записок не помогло, — сказал себе Баум, он продолжал читать просто потому, что не мог придумать ничего более конструктивного. Слежка за Лашомом — дело рискованное, а результатов никаких. Ну посещает он на Монмартре проститутку женского или мужского пола — что из того? Деятели покрупнее занимались тем же и никто их из политической жизни не выставлял. Архивы? Драгоценные источники, на которые Баум молиться готов, кладезь всех премудростей, на сей раз его подвели, ничего не открыли. Пойти на открытую конфронтацию? Невозможно с политической точки зрения. Как-то иначе надлежит решить задачу. Жорж Вавр ведь предупреждал. Премьер-министр непреклонен, вот в чем беда.

Но что если, — Баум прикинул в уме нечто совершенно неприемлемое, что, если в упорстве премьера заключен особый смысл? Что, если коротышка из Оверни сознательно защищает Антуана Лашома? Защищает, потому что и сам он… "Паранойя, Альфред, — остановил себя Баум, — Есть у тебя такая склонность. Уймись и забудь. Хотя нет, не забывай — чего только на свете не случается". Но как провести черту между вероятным и возможным так, чтобы не угодить в капкан китайской головоломки или ещё куда-нибудь похуже? С ЦРУ в шестидесятые годы как раз это и произошло. Им пришлось избавиться от Джеймса Энглтона, потому что тот с окончательной и несокрушимой логикой начал воспринимать окружающую действительность со знаком "минус", и ЦРУ стало проявлять все симптомы нервного срыва. Но он-то, Альфред Баум нормальный, солидный, симпатичный толстяк, француз из старомодных. И, с некоторым трудом взбираясь по ступенькам в свою квартиру, открывая ключом входную дверь, он пришел к выводу, что руководствоваться следует обычным здравым смыслом и ничем другим.

— Это я, — крикнул он жене. Она возилась в кухне, откуда неслись многообещающие ароматы.

— Как все прошло?

— Неплохо. Немного пришлось поспорить с мадам Дюшен насчет пигментации.

— На редкость глупая женщина, — посочувствовала мадам Баум.

— И лапы тяжеловаты, — подумал вслух Баум, вспомнив предмет спора.

— Что-что?

— Не обращай внимания.

— Обед будет через двадцать минут. Думаю, ты выберешь бордо, мясо уж очень хорошее.

— Я открою.

Он вытащил пробку, понюхал горлышко открытой бутылки и выдвинул ящик старинного дубового буфета, в котором хранились его таблетки.

Следующее утро было как раз то самое, когда Елене Котовой разрешили навестить мужа.

— Хочу по пути купить ему свитер, — сказала она хозяйке дома Галине Поляковой.

— Советую доехать на метро до станции Гавр-Кумартан, там вокруг много магазинов.

Спустя полчаса Елена ушла от Поляковых. До станции метро Дюмениль было всего десять минут ходу, она и не заметила, что за ней кто-то идет. Возле метро слонялся какой-то тип, преследователь кивнул ему, оба двинулись следом за женщиной и сели в тот же вагон — поезд шел в сторону площади Балар. В переполненном вагоне они держались совсем рядом с ней, на станции Опера все трое вышли и направились, протискиваясь сквозь толпу, к платформе линии Левалуа-Гальени. Здесь тоже было людно: полным-полно туристов.

Елена пробралась к самому краю — поезд уже подходил, слышно было, как он грохочет в туннеле. Один из тех мужчин, что шли следом за ней, стал позади нее, второй остановился возле выхода с платформы.

Машинист затормозил перед тем как остановиться. Елена стояла в нескольких метрах от туннеля. Когда первый вагон почти поровнялся с ней, она вдруг ощутила сильный толчок, кто-то навалился на неё сзади — потеряв равновесие, она упала на рельсы. Визг женщин, скрежет тормозов — этого Елена уже не услышала.

Тот, кто столкнул её с платформы, поспешно пробирался к выходу, второй, оглянувшись, двинулся за ним. Но предосторожность оказалась излишней, никто их не преследовал.

Они вышли из метро порознь и растворились в толпе на площади Опера.

Движение в метро было прервано на два часа — столько времени понадобилось, чтобы извлечь из-под колес изуродованное тело Елены Котовой.

Глава 8

Сидя в кабинете своего шефа — директора ДГСЕ, полковник Виссак молча выслушивал инструкции и лицо его выражало одновременно цинизм и сомнение, как бы говоря: ты считаешь, что приказываешь мне, а я твои приказания в грош не ставлю и захочу — выполню, а не захочу — не выполню.

Это был как бы ритуал — давняя необъявленная дуэль, распространявшаяся в равной степени на серьезные дела и на всякие мелочи.

— С министром трудно как никогда, — пожаловался директор, — Не может понять, почему так затянулась проверка Антуана Лашома. Я ему объясняю, что этим занимается Баум из ДСТ, а он мне: с каких это пор ДГСЕ не в состоянии заставить себя слушать? Насчет вас наговорил много чего.

— Насчет меня? — это были первые слова, произнесенные Виссаком.

— Он спросил, кто у нас причастен к этому делу, и я, естественно, назвал ваше имя. Найти слова в вашу защиту было очень даже не легко.

— Благодарю. — Никакой, однако, благодарности в голосе, ответил, будто рявкнул.

— Как я уже говорил, министр требует действий. Настроен круто. Я, как обычно, защищал права своего ведомства.

Ответа не последовало. В самом ли деле Виссак глумился в душе над всем этим? Что точно, он ни на миг не поверил директору, будто тот противостоял министру. И не посчитал нервный монолог своего начальника поводом для беседы. Всегда умел промолчать там, где другой вступил бы в перепалку.

— Вывод такой, — заключил директор, — Надо начать действовать и возглавить это дело.

— Министр объяснил, как надлежит действовать?

— Нет. Заявил, что детали его не интересуют. Процитировал слова Наполеона, сказанные накануне битвы при Эйлау. Что будем делать?

Подобный вопрос, чувствовал директор, унижает его, нелегко было задать его подчиненному.

— Мой информатор в ДСТ говорит, что они в тупике. Следят за ночными прогулками Лашома. Шестую неделю допрашивают Котова, хотя его показания явно достоверны, как мы знаем. Больше ничего.

— Разумеется, — директор произнес это таким тоном, будто ничего нового не услышал. И задал новый вопрос:

— А, собственно, что мы знаем насчет показаний Котова?

Виссак ответил не сразу, помедлил:

— Мы знаем, что Лашома в Москве на чем-то поймали, и у Котова есть документальное свидетельство. Мы знаем, что Котов специально возвращался за этим документом в Лондон. Мы знаем, что документ достоверен. Мы знаем, что премьер-министр не разрешает напрямую предъявить Лашому обвинения. Говоривший сделал паузу, — На данной стадии больше и знать нечего.

— Похоже, будто кто-то тормозит расследование, — заметил директор.

— Да, похоже.

— Как же его оживить?

Виссак снова погрузился в молчание, потом произнес:

— Повидаюсь кое с кем. Может быть, хорошо организованная утечка информации…

Директор подождал конца фразы, но, поскольку собеседник ничего не добавил к сказанному, понял, что они ступили на скользкую почву и предпочтительно лишнего ему не знать.

— Действуйте осторожно, Виссак, — отдав такой приказ, директор успокоил свою совесть.

— А с чего мне действовать неосторожно? — собеседник был явно недоволен. Ждал одобрения — догадался шеф, наблюдая, как Виссак поднимается со стула, поворачивается на каблуках и выходит из комнаты — все чуть медленнее, чем требуют обстоятельства.

В тот же вечер Виссак отправился в район Менильмонтан и зашел в бар, который обычно посещали рабочие. Напротив него за столиком оказался неприметный коротышка в плаще. Оба заказали пиво. Коротышка достал блокнот и полез в нагрудный карман за авторучкой.

— Уберите это, — велел Виссак, — Написано должно быть только в газете, больше нигде.

Тот послушно убрал блокнот и отхлебнул пива. Он поспешил — вероятно, нервничал, и пиво потекло по подбородку. Лицо у него было невыразительное, как бы анонимное — лицо в толпе. Только глаза под густыми бровями необычные — светло-голубые, водянистые, глубоко упрятанные. В них сквозила кошачья настороженность и плохо скрываемая тревога.

— Субъект — Антуан Лашом, — сказал Виссак, — Следует задать ряд вопросов. Кинуть пробный шар. Но не на первой странице.

— Место в газете я не контролирую. Нештатников не спрашивают, куда помещать материал.

— А вы скажите своему издателю, чтобы не раздувал излишнюю шумиху. Дескать, факты не полностью проверены.

Журналист позволил себе нервный смешок, тут же, впрочем, подавленный.

— С каких это пор подобные доводы принимаются во внимание? Этот желтый листок…

— Мне известны все ваши газетные правила. Поговорите с Маваром. Скажите, что сможете продолжить тему, но только если будут соблюдаться ваши условия. То есть условия того, кто поставляет информацию. И он все сделает. Он же знает, откуда вы получаете свои данные.

— Так что за история с Лашомом, господин полковник?

— Как я уже сказал, надлежит задать несколько вопросов. Первый: почему сотрудники ДСТ следят за домом на авеню Виктор Гюго и что они ночь за ночью понапрасну караулят на Монмартре? Упомяните названия улиц вокруг площади Бланш. Поинтересуйтесь также, какой повод у контрразведки следить в течение целого месяца за Антуаном Лашомом. И, наконец, можете спросить, кого это он навещает в дешевых публичных домах, каких таких политиков?

Журналист молча кивнул.

— Затем вы зададите ещё несколько вопросов, не связывая — заметьте, не связывая их с предыдущими. Почему ничего больше не слышно о советском перебежчике Алексее Котове, который, как известно, располагает интригующей информацией о предательстве в высших эшелонах власти? Запишите имя: Котов Алексей.

— Я не забуду.

— Все, что нужно знать о нем, найдете в архиве газеты. Факты должны быть точны, но смаковать их не следует. Просто сухие факты. И выразите сомнение насчет сообщений, будто бы он переправлен в США.

— Хорошо, господин полковник.

— И еще, — Виссак подался вперед и осторожно, двумя пальцами ухватил собеседника за лацкан. Жест был оскорбителен, но журналист — его звали Моран — смолчал, — Если вся эта история примет дурной оборот и у вас начнут выпытывать источник сведений, ни при каких обстоятельствах не называйте меня. Никаких описаний или намеков. Ясно?

— Ясно, господин полковник. Я же всегда соблюдал нашу договоренность.

— В противном случае, — Виссак потянул за лацкан, вынудив собеседника наклониться, — всплывет история с мальчиком, которая ныне покоится в полицейском архиве Лилля. Это тоже ясно?

— Вполне, господин полковник.

Лацкан был отпущен и Моран нетвердой рукой схватился за пивную кружку.

— Значит, мы поняли друг друга, — заключил Виссак, — Я хочу, чтобы публикация появилась на этой неделе.

— От меня это не зависит.

— На этой неделе. Может, вы плохо расслышали, приятель? Вы что, теряете слух?

— Нет, господин полковник.

— Отлично. Это все. Можете идти.

Несколько минут спустя Виссак заплатил за пиво, вышел из бара и пересек улицу, направляясь в метро.

Статья за подписью Морана появилась в субботнем номере "Пти галуа" в самом верху четвертой полосы. Редактор, с его безошибочным инстинктом выживания и обостренным нюхом на неприятности, разделил материал надвое. Заголовок был подан крупно: "Тайна МВД. Почему сотрудники министерства следят за своим министром Лашомом?!!". Вторая часть, касающаяся советского перебежчика, помещалась ниже, как бы отдельно, в особой рамке. Заголовок гласил: "Куда исчез перебежчик, рассказавший о предательстве на самом верху?". Связь между двумя этими материалами бросалась в глаза, однако юрист газеты заверил редактора, что она недоказуема, если дойдет до уголовного суда.

В качестве ещё одной меры предосторожности главный редактор велел отделу новостей подготовить негодующую статью в защиту репутации министра той самой репутации, которая оставалась в полном порядке, пока "Пти голуа" не бросилась её защищать.

В субботу, когда все это появилось на страницах "Пти галуа", Жорж Вавр позвонил Альфреду Бауму в Версаль и попросил явиться в контору к двум:

— Извини, что испортил твой обед. Ты знаешь, я бы не побеспокоил тебя без крайней необходимости.

— Знаю, конечно. Можешь сказать, в чем дело?

— Купи на станции "Пти галуа". Она скрасит дорогу.

Баум так и поступил: купил газетенку, прочел и до самого вокзала Монпарнас предавался мрачным размышлениям по поводу прочитанного. А также по поводу смерти Елены Котовой. О ней он сообщил Котову накануне, во время своего визита на улицу Лурмель, стремясь, насколько возможно, смягчить ужас происшедшего. Но Котов принял печальное известие на удивление спокойно. Шок — решил про себя Баум. Бывает такая реакция у некоторых, горе нахлынет позже. А для дела это весьма некстати, предстоит утешать его и выражать симпатию, в нашей работе нет времени на все это.

— Мне в самом деле очень жаль, — сказал он Котову, — Что я могу для вас сделать?

— Ничего, спасибо. Разве что закончить все эти шарады. Моя жена была прекрасная женщина, царствие ей небесное. Надо известить её семью в Свердловске.

— Сообщите мне необходимые данные.

— У вас они уже есть. Посмотрите записи бесед в Лондоне.

— Я позабочусь, чтобы её вещи доставили сюда.

— Благодарю.

И все.

Хладнокровный тип, — сказал себе Баум, когда поезд уже въезжал под своды вокзала Монпарнас.

— Звонил Антуан Лашом, — сообщил Жорж Вавр, как только Баум вошел к нему. — Брызжет слюной, естественно. Созвал конференцию на три часа в министерстве.

— Кто будет?

— Он сам, Бальдини из уголовного розыска и мы. Я предложил не звать пока полицию, но Лашом неуправляем, как бешеный бык. Он хотел притащить к нам редактора "Пти галуа" и допросить. Думает, мы ещё в средневековье. Кое-как удалось хоть от одной глупости его отговорить.

— Бальдини, бедняга, вообще не в курсе.

— Честный малый.

— Ну и что? Моя консьержка тоже честная, но государственные секреты я бы ей не доверил.

Вавр грустно покачал головой:

— Придется объясняться насчет слежки за ним. Была ведь слежка?

— Ничего об этом не слыхал, — тон сказанного ясно дал понять начальнику: защищаю тебя от необходимости сознательно врать министру.

— Ладно. Разберись с этим сам. Кстати, как ты думаешь, откуда эта вонючая газетенка получила сведения?

Он приподнял двумя пальцами газету и снова уронил на стол.

— Из ДГСЕ, это их рук дело. Могу навести справки, тогда скажу точнее.

— Они целятся в Лашома.

— У министра обороны могут быть политические причины, чтобы напасть на Лашома, но что-то уж слишком грубо…

— Может, все проще. Что, если в министерстве обороны вправду верят, что Лашом — агент? При наличии такого свидетельства можно и поверить.

— Но свидетельства-то нет, — мягко возразил Баум, — Или, скажем, оно есть, но недостаточно убедительно, на его основании Лашома обвинить можно разве что в глупости.

— А сведения о решениях кабинета министров и комитета обороны?

— Они достоверны, но исходить могли от кого-то другого.

Баум уже успел потихоньку побеседовать с секретарем комитета обороны, показал ему полученные от перебежчика данные, не объясняя, откуда они взялись, и через пару дней получил подтверждение, что все сведения соответствуют действительности.

— Невозможно убедить этих политиков, чтобы они не болтали со своими женами, — сетовал секретарь.

— И с любовницами, — Баум предпочел оставить собеседника в его заблуждении.

— Это ещё хуже!

— Вот именно, — Баум позволил себе сочувственный вздох и покинул кабинет. Секретарь комитета обороны, вне всякого сомнения, передаст этот разговор начальнику канцелярии министра, тот доложит не только министру, но и директору ДГСЕ — они, как известно, приятели, однокашники, в один год закончили "Эколь нормаль суперьер". Ничего хорошего это не сулит, скорее следует ждать неприятностей, но деваться некуда.

В два тридцать Вавр и Баум отправились на площадь Бово, где располагается министерство внутренних дел, и в три уже сидели в креслах за низким круглым столом в кабинете внушительных размеров, украшенном резной мебелью, двумя бесценными гобеленами на стенах и ярким ковром обюссон на полу. Хозяин — министр Антуан Лашом, собравший у себя маленькое нестабильное общество, раздираемое ревностью и политическими дрязгами, выглядел тем не менее безупречно: светлый пиджак, бледно-желтая рубашка, галстук в золотистых тонах, седеющие волосы зачесаны назад. Перед ним лежал экземпляр "Пти галуа", длинные пальцы, украшенные двумя золотыми кольцами, барабанили по газете.

"Интересно, как бы он реагировал, если бы я сказал ему, что под правым плечом, как раз под самой ключицей у него крупная родинка, волосы на груди редкие, зато к животу гораздо гуще", — Баум усмехнулся про себя — чувство юмора иной раз выручало его в неприятных ситуациях, таких, как эта.

— Господа, вам известно, зачем я вас вызвал, — начал Лашом, — Вы уже видели эту грязную инсинуацию. — Он помахал газетой, возразить никто не осмелился, — У меня два вопроса, на которые я намерен получить ответ: кто и зачем? Кто это организовал и зачем ему это понадобилось? Похоже, тут замешаны полиция и контрразведка — газета прямо указывает на них. Сопоставление со статьей о Котове тоже бросается в глаза. Самый глупый читатель этого мерзкого листка сообразит. Да и другие подобные издания, конечно, все подхватят и раздуют.

Наступившее неловкое молчание нарушил Жорж Вавр.

— Слухи, будто бы мы за вами следили, господин министр, не соответствуют действительности. Баум, здесь присутствующий, заверил меня, что ничего подобного не было.

Он повернулся к Бауму.

— Я подтверждаю, — заявил тот с выражением оскорбленной невинности, Можно сделать вывод, что кто-то пустил этот слух с целью обострить ситуацию.

— Не понимаю смысла подобного маневра.

Стальные нервы — Баум не мог не отдать ему должное. Но министр не знает о сделанных в Москве фотографиях, которые могут его погубить.

— Можно вызвать Мавара и пару его сотрудников сюда, пусть объяснятся, — предложил Бальдини, маленький нервный человечек, которому явно было не по себе в роскошном кабинете. Но министр после утреннего телефонного разговора с Вавром остыл к этой идее.

— Я поговорил с премьер-министром. Мы оба пришли к выводу, что эта шваль снова кинется в атаку, если заметит по нашей реакции, что удалось задеть за живое.

— Согласен, господин министр, — поддержал его Жорж Вавр, — мы имеем дело с бульварной прессой: они закинули удочку в мутную воду на авось. Если же за этим что-то кроется, то наша задача — я имею в виду контрразведку, выяснить, что именно.

— Что может за этим скрываться?

"Железные нервы" — повторил про себя Баум.

— Понятия не имею, — ответил Вавр, — Будем расследовать.

— Этот перебежчик — он у вас?

— Да. Его допрашивают.

— Он сообщил что-нибудь важное?

Вавр повернулся к Бауму.

— Допросы веду я, господин министр, — сказал тот, — Именно поэтому мы его и держим у себя. Он твердит, будто в нашем правительстве действует руссий агент.

— И есть доказательства?

Жесткий взгляд министра уперся в лицо Баума. Тот не отвел глаза. И взглянул на руки министра, спокойно лежавшие на подлокотниках: нет, он не нервничает.

— Определенно имеются кое-какие косвенные доказательства, — произнес Баум, — Мы их рассматриваем. Главный вопрос и наиболее ответственная задача — точно определить виновного.

— Полагаю, мне не следует вмешиваться, пока расследование не закончено, — сказал министр, — Но вот что я подумал: вся эта чепуха в газете может оказаться превентивным ударом. Кто-то опасается за свою шкуру и пытается таким образом отвлечь внимание спецслужб, переключить его на других. На меня.

— Эта идея и нам приходила в голову, — сказал Вавр. — Ей отведено место в нашей аналитической работе.

— Мы не раз производили обыски в редакции "Пти галуа", — сообщил Бальдини, — Может, проделать это и сейчас, как бы безотносительно к данным материалам. Но мои люди, возможно, определят их источник.

— Я же сказал: премьер-министр и я решили, что ответные действия только усугубят ситуацию.

— Разумеется, господин министр, — согласился Бальдини, подумав про себя, что если дело обстоит именно так, то зачем его вызвали в субботу? Он бы нашел занятие поприятней.

Совещание подошло к концу, не принеся результатов, не сняв напряжения и не смягчив раздражения.

Когда участники встречи готовы были разойтись, Лашом задержал уже в дверях Жоржа Вавра:

— Присядьте на минуту и поговорим как мужчина с мужчиной, — начал он.

Вавр предвидел подобный ход.

— Принимая во внимание показания перебежчика, — продолжал министр, мне не следует возмущаться тем, что контрразведка решила наблюдать за мной, за кем угодно, хоть за самим премьер-министром.

— Баум клянется, что никакого наблюдения нет.

— А я ему не верю, — Лашом слегка наклонился и похлопал собеседника по колену. Во время наступившей паузы он предложил Вавру сигарету и закурил сам, щелкнув золотой зажигалкой.

— Что правда, то правда, — он тонко улыбнулся, — мне случается навещать кое-кого в позднее время в тех местах, что упомянуты в газете. По чисто личным причинам, связанным, как вы понимаете, с моей семьей, я бы хотел сохранить это в тайне. Прихлопнуть бы эту чертову газетенку.

— Полагаю, закрыть её можно только через суд, но, я полагаю, это было бы неразумно. Огласка будет максимальной.

— Но должен же я как-то пресечь эти слухи — успокоить свою семью, коллег. Существует такая штука, как личное достоинство, его следует сохранять даже в политической жизни. — Лашом выглядел совершенно спокойным и рассуждал здраво.

— Боюсь, мы можем только игнорировать происходящее. Любая попытка остановить распространение слухов приведет к тому, что их примутся раздувать все газеты страны.

— Вот прелести государственной службы, — мрачно заметил министр и поднялся из-за стола, — Благодарю, что пришли. — И, когда Жорж Вавр уже ступил на ковер обюссон, направляясь к дверям, добавил с легким смехом, прозвучавшим вполне естественно:

— Я, стало быть, подозреваемый…

— В подобных обстоятельствах все мы под подозрением, — отозвался Вавр, не подтвердив, но и не опровергнув сказанное министром.

— Пусть-ка посомневается в душе, от этого вреда, по-моему, не будет, заметил позже Вавр, пересказывая Бауму, чем завершилась эта странная встреча.

Пока Антуан Лашом и Вавр беседовали наедине, начальница канцелярии министра сопровождала Баума и шефа полиции Бальдини, покидающих здание министерства. Следуя за этой дамой, Баум поймал себя на том, что любуется её красивыми ногами и тем, как вызывающе колышутся туго обтянутые юбкой бедра, вопреки тому, что строгий костюм должен бы придавать своей хозяйке вид деловой и сугубо профессиональный. У выхода на лестницу она повернулась к нему:

— В последнее время вы редко заглядываете к нам, господин Баум. Может быть, из-за того, что ваше управление в прошлом году перебралось на другой берег?

Ее гладкие черные волосы блестели и мерцали, отражая лучи светильников на стене, а в глазах, как впервые заметил Баум, дрожали красноватые огоньки. Едва заметная улыбка играла на губах.

— Бесцельно реку не пересекают, мадам. Но когда меня вызывают, я это делаю.

Они уже стояли у лестницы.

— Мы вам всегда рады.

— Даже по субботам?

Она снова улыбнулась.

"Зубы великолепные, — отметил про себя Баум, — Я всегда находил её красивой. И весьма способной во всех отношениях. Любопытно, за что её выбрал Лашом, — за внешность или за ум?"

— Министр может располагать нами в любое время, — сказала она и протянула тонкую руку, — Всего доброго, господа.

Спускаясь по ступенькам, Бальдини многозначительно усмехнулся:

— Слыхал, будто интерес министра к Лоре Фабьен простирается за стены его кабинета.

— Сплетни, — возразил Баум, — О красивых женщинах вечно распускают подобные слухи. Люди часто отказывают им в профессиональных достоинствах…

Он поймал себя на том, что ухмылка начальника полиции ему неприятна. Он и сам слышал, о чем болтают в министерстве, но не любил разговоров на постельные темы.

Во дворе, где их дожидались машины, он в целях конспирации отвел своего спутника подальше от стоявших возле них водителей.

— Теперь, дорогой Бальдини, нам предстоит установить, откуда газета получила эту информацию.

— Но ведь министр определенно сказал, что этого делать не следует.

— Разумеется. Но мы-то с вами, дружище, лучше знаем, чего не следует делать, а что необходимо.

— Но премьер-министр…

Баум не дал ему договорить. Подумав про себя, что Бальдини был бы на месте разве что в дорожной полиции, из него получился бы отличный сержант, вслух он произнес совсем другое:

— Дорогой коллега, политикам приходится говорить подобные вещи. Откуда им знать — а если и знают, то вынуждены это скрывать — о всяких хитростях и уловках, к которым вы прибегаете каждый день?

— Вот именно.

— У вас же есть досье на "Пти галуа" и их информаторов?

— Есть.

— Разрешите мне познакомиться с ним. Всю ответственность беру на себя.

— Конечно, дорогой коллега, буду счастлив. Однако…

— Отлично, Бальдини, отлично. Чтобы не засветить лично вас, попрошу в вашем архиве сведения о нескольких наиболее скандальных газетах — в том числе "Пти галуа". Сотрудник архива обратится к вам за разрешением, а вы с самым небрежным видом ответите: почему бы и нет? Ну, в этом роде. Это нетрудно, да?

Бальдини только плечами пожал. Отказа не последовало.

Глава 9

— Вижу, что псы из "Пти галуа" возвращаются к своей блевотине, заметил Баум три дня спустя, прочитав заголовок в самом низу газетной страницы: "Жорж Вавр вызван на ковер к министру!" Заметка строилась на фактах и домыслах.

"Министр внутренних дел Антуан Лашом пришел в ярость, когда узнал что за ним следят его собственные подчиненные, и на прошлой неделе вызвал к себе начальника контрразведки Жоржа Вавра. По слухам, встреча была бурной. Наш репортер не получил комментариев ни в ДСТ, ни в министерстве.

Что же это происходит? За министром внутренних дел, в чьем подчинении находится служба контрразведки, во время его ночных похождений шпионят люди из ДСТ. Связано это с разведывательной деятельностью или со скандально известной частной жизнью премьера? Что интересует его в районе площади Бланш? И чем вызван интерес ДСТ к этому же месту?

"Пти галуа", всегда стоящая на страже безопасности страны и готовая защищать общественную мораль, будет продолжать эту тему. Учитывая предстоящие выборы, мы считаем, что наши читатели должны узнать ответы на все эти весьма серьезные вопросы."

Перебежчик Котов на сей раз не упоминался.

Прочитав заметку как раз перед тем, как идти на Кэ д'Орсэ, в полицейский архив, Баум покачал головой. Мадемуазель Пино в надвинутой на глаза шляпке наблюдала за ним, примостившись, как птичка, на краешке стула и держа наготове карандаш.

— Я в полицию, — сообщил он, — И вряд ли сегодня вернусь. Надо как следует покопаться в архиве.

— Хорошо.

— Если у вас окажется свободная минута, я бы хотел, чтобы вы поискали данные о некоем Гюставе Шабане. Это журналист, который время от времени оказывает нам кое-какие услуги, но где он сейчас работает, понятия не имею. Поспрашивайте у сотрудников, может, кто знает, где его найти. Мне нужен его телефон.

— Постараюсь, господин Баум.

Мадемуазель Пино вскочила со стула и удалилась. В её манерах все ещё сквозил намек на обиду: она не простила шефу того, что он пренебрегает своим здоровьем, его желудочные проблемы она считала вполне разрешимыми, если бы он прислушивался к её советам.

В архиве Баум взял картотеки сразу трех газет: крайне левой, крайне правой и "Пти галуа", не имевшей никаких тенденций, кроме желания сеять смуту. Две первые он отодвинул в сторону и принялся изучать все, что полиции было известно или по крайней мере считалось известным относительно "Пти галуа" — о её владельцах, сотрудниках и связях. Данных оказалось не так уж много. В течение часа он выписывал имена и штудировал вырезки, которые полиция сочла нужным поместить в картотеку. Потом, проформы ради, посмотрел остальные картотеки и, сдав все три сотруднику архива, перешел по мосту Сену и направился на вокзал Монпарнас, а оттуда домой. Толку от полицейского архива оказалось немного, но, если мадемуазель Пино разыщет Гюстава Шабана, это может принести пользу.

Так оно и случилось. На следующее утро номер Шабана, записанный четким почерком мадемуазель Пино, поджидал его на столе, а ещё два часа спустя журналист и Баум пили кофе в соседнем баре.

— Вы должны помочь, — сказал Баум напрямую, — У меня проблема и я на вас рассчитываю.

— Только не пытайтесь превратить меня в агента, — возразил Шабан, — У меня другая профессия.

— Понимаю. Но то, что я собираюсь попросить, находясь в сложном положении, — это помощь не агента, а патриота. Разница ощутимая, и вы должны мне доверять. Смею думать, мы всегда доверяли друг другу в прошлом.

— Согласен. Что я могу сделать?

— Полагаю, вы не работаете на "Пти галуа"?

Шабан усмехнулся, покачав головой:

— Я пока не голодаю, но если бы такое и стряслось со мной, сотрудничать с этой газетой не стал бы.

— Меня интересует то, что они пишут о спецслужбах, — сказал осторожно Баум, — Как правило, все это чушь, но иногда появляется кое-что нам во вред. У них есть какие-то источники — сообщают им то ли целые истории, то ли элементы, из которых они лепят свои истории. Мне необходимо побольше разузнать об этих источниках.

— Но я с этим совершенно незнаком.

— Я так и думал. И все же — вы знаете журналистский мир, его правила, обычаи и всякое такое. Попробуйте что-нибудь узнать, пользуясь вот этим.

Баум достал из кармана листок бумаги, протянул собеседнику через стол:

— Список сотрудников газеты — я его составил согласно подписям под материалами. Вы видите — тут фамилии, но есть и одни только инициалы. Меня интересуют две вещи: кем подписаны статьи, имеющие отношение к секретным службам, и кто скрывается за инициалами.

— Тут придется пересмотреть все картотеки в самой редакции — жуткое дело…

— Беседы с вашими коллегами тоже могут кое-что прояснить.

— Есть у меня один знакомец, забавный тип, моральные принципы как у голодного хорька. Иногда подрабатывает ночным дежурным редактором в "Пти галуа". С ним я и побеседую.

— Отлично.

— Чего не сделаешь ради Франции! — вздохнул Шабан. Баум ответил широкой улыбкой, и собеседники, пожав друг другу руки, разошлись.

В конторе Баума ожидала записка от мадемуазель Пино. Некий А. У. звонил из Лондона и просил перезвонить. Разговор с Артуром Уэдделом оказался коротким.

— Меня попросили пригласить тебя на завтрашнюю встречу ровно в десять. Наш директор полагает, что тебе полезно будет поприсутствовать.

— Больше ничего не скажешь, Артур?

— Я выполняю поручение.

— Ладно, я приеду.

— Пришлем за тобой машину в Хитроу. Рекомендую рейс восемь с чем-то, прибудешь в девять.

— Спасибо.

Не то, что в прошлый раз, — теперь, может, и чашечку кофе предложат что-то им от него нужно.

Встретил его в аэропорту сам Артур Уэддел. Стоя на тротуаре, приятели ожидали, пока девушка-водитель выведет машину со стоянки.

— Так в чем дело? — спросил Баум.

— Наши американские друзья проявили интерес.

— Чего же они в Париже его не проявили?

— Думаю, им кажется, что ты охотнее пойдешь на сближение, если использовать нас как посредников.

— И кого я увижу?

— Моего начальника.

— И…

— Хаагленда.

Баум не нашел, что сказать. Машина все не появлялась, люди вокруг толпились в очереди на такси, холодный ветер мел по открытому пространству и вдоль домов.

— С Хааглендом встречаться не собираюсь, — произнес, наконец, Баум.

— Он будет в десять, — голос Уэддела звучал виновато.

— Меня, стало быть, пригласили в Англию только ради этого деятеля.

— У нас с ЦРУ отношения непростые.

— Все. Возвращаюсь домой.

— Дорогой Альфред, на мой взгляд это неразумно. Хаагленд говорит, что у него есть ключ к котовскому сценарию.

— Какой ещё ключ?

— Не сказал, для тебя приберег.

— По опыту знаю: если этот тип и расскажет, то за услугу потребует куда больше.

— Посмотрим, — вздохнул Артур Уэддел.

Машина, наконец, подъехала, и скоро они уже катили в Лондон по забитому транспортом шоссе.

На Гоуэр стрит на сей раз Баума ожидал весьма теплый прием: в кабинете генерального директора были расставлены стулья вокруг стола и на одном из них восседал в непринужденной позе приличный с виду и даже привлекательный мужчина. Серый костюм, светло-зеленая рубашка, галстук в тон. Базз Хаагленд, собственной персоной.

— Рад вас видеть, Баум.

По-французски Хаагленд говорил отлично.

— Кофе, дорогой коллега? — генеральный директор тоже непрочь блеснуть своим французским.

— С удовольствием, — отозвался Баум, не выказывая при этом никакого удовольствия. Раз уж его сюда попросту заманили, то с какой стати демонстрировать доброжелательность?

Расположившись с кофейными чашками за столом, гости и хозяин уставились друг на друга. Генеральный директор откашлялся, как бы давая сигнал, что пора приступать к трудному разговору.

— Хотелось бы знать, — произнес он наконец, — как идет допрос этого русского.

— Медленно и трудно, — ответил Баум.

— Может, расскажете подробнее? — высказал надежду генеральный директор.

— Полагаю, это преждевременно. — Баум сделал паузу, будто раздумывая. — Да, господа, к сожалению, преждевременно.

— У нас есть информация, будто Котов катит бочку на одного из ваших министров. — Хаагленд сказал как раз то, что Баум рассчитывал услышать.

— Из какого источника поступила информация?

— У меня нет полномочий это обсуждать.

— Ну а я не уполномочен обсуждать данные, полученные во время допроса, если дело ещё не закончено. — Баум приветливо улыбнулся Хаагленду, — Сами понимаете, тут могут возникнуть кривотолки.

— Наш источник даже имя назвал, — сказал Хаагленд, будто не слыша Баума. Тот повернулся к генеральному директору:

— Боюсь, вы сочтете меня чересчур любопытным, но я все же спрошу: что случилось после моего последнего визита, почему вдруг так заинтересовались Котовым британцы и американцы? В прошлый раз у меня сложилось впечатление, что Лондон просто хочет отпихнуться от этого дела.

— Дорогой друг, что могло привести вас к такому ошибочному выводу? Баум перехватил извиняющийся взгляд Артура Уэддела: стыдно ему за свое начальство.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь. Но если у американцев есть свой интерес в деле Котова, то они приехали бы в Париж. Я, конечно, люблю Лондон, но…

Он не счел нужным продолжать.

— Нам известно имя, — гнул свое Хаагленд, — А вы это имя знаете, Баум?

— Котов пересказывает тексты, воспроизведенные по памяти, и сообщает клички агентов. Никаких имен.

— Но есть же доказательства, Баум. Разве у него нет материалов, указывающих на определенное лицо?

— Только косвенные улики, мы их проверяем.

— Ну и как?

— Есть прогресс.

Хаагленд осторожно отодвинул в сторону свою чашку, будто собираясь наброситься на Баума через стол.

— Мы хотим иметь доступ к этим данным. Мне поручили сказать, что они крайне необходимы, и мы стремимся заполучить их именно на этом этапе, чтобы избежать обращений выше, по начальству. А также всякой шумихи.

— Хотите сказать, что если не получите желаемого, то предадите дело огласке?

— Это было бы выкручивание рук, я в такие игры не играю. Но сами знаете — если пойдешь к начальству, то огласка неизбежна, всякие там утечки информации, кампании в прессе. Нужно вам это?

— Допустим, я назвал бы имя — вы же не думаете, что я сделаю это прежде чем услышу, кто ваш осведомитель.

— На такие условия согласен, — сказал Хаагленд.

— Что касается доступа к сведениям, которые сообщает Котов — вы в свое время получите его живьем, он только и мечтает попасть в Штаты. Вот тогда и допрашивайте его о чем хотите, кое-что интересное для вас у него найдется.

— Вашингтон хочет знать сейчас.

— А помните, когда мы хотели получить доступ к Носенко? Нам два года твердили, что, мол, рано… Котова, я думаю, вам так долго ждать не придется.

— Давайте договариваться, — предложил Хаагленд, — Сторгуемся как-нибудь.

— Имя на имя.

— Идет.

Баум покачал головой.

— Тут, боюсь, возникает проблема. — Выражение его лица оставалось доброжелательным, но голос стал жестким. Его сотрудникам известен был этот признак: железный кулак в бархатной перчатке.

— В чем проблема, Баум? — Хаагленд поигрывал кофейной ложечкой, изображая небрежность. О нем говорят, что жульничает в покер.

— А в том проблема, Хаагленд, что лично я вам не доверяю. И французская контрразведка не доверяет — это ещё важнее. Вы ведь не захотите, чтобы я здесь объяснял, какие у нас основания? Сами не хуже меня знаете…

Хаагленд уронил ложечку на блюдце, звяканье как бы поставило восклицательный знак в конце тирады Баума.

— Дело обстоит так. — Хаагленд как бы не услышал сказанного, — Первое — у нас есть источник с той стороны, верно? Второе — у вас есть Котов, заявляющий, что в вашем правительстве действует агент русских. Третье вернувшись в Париж, вы, конечно, обсудите это в своей конторе. А если слух дойдет до ушей того самого агента? Тогда мой источник, считайте, сгорел. Выходит, как ни кинь, все клин. Предоставлю я сведения, которые помогут вам изобличить агента, — плохо, а не сделаю этого и агент останется невредим…

Во время своей речи Хаагленд постукивал ложечкой по краю чашки, а в конце снова уронил.

— Но все же давайте попробуем договориться.

Если действительно у американцев есть источник, знающий о Котове и о том, что именно тот пытается продать, то Хаагленд такого человека под удар не подставит, у него и полномочий таких нет — рисковать осведомителем.

— Ваш источник занимает какую-то должность?

— Да.

— Дайте понять хотя бы косвенно, что и откуда ему известно.

— Значит, договариваемся?

— Возможно.

Наступила пауза. Лучше бы Базз нас в эти рискованные дела не втягивал, — подумал шеф английской службы. Баум встретился взглядом с Хааглендом. Этот субъект способен лгать, глядя тебе прямо в глаза. Ну и что? Разве я не готов сделать то же самое?

— Так о чем конкретно договариваемся? — спросил он.

— Я сообщаю, где, по мнению моего осведомителя, вам следует искать шпиона. А вы называете своего главного подозреваемого. Дальше видно будет.

— Идет, — не слишком охотно согласился Баум, у него было ощущение, что на него давят.

"Когда вы чувствуете давление со стороны собеседника, его острое желание из вас что-то вытянуть — не раз говорил Баум своим ученикам, — вот тут-то у вас и возникает преимущество, собеседник может потерять бдительность. Поэтому сами никогда не проявляйте особой заинтересованности — это как бы ваша самозащита." Вот и тут он вяло произнес:

— Давайте.

— Искать надо среди педиков, так наш человек утверждает.

Баум и глазом не моргнул, хотя сердце у него сильно стукнуло. Приподнял одну бровь и спросил невозмутимо:

— А если этот ваш тип приврал?

— Мы уверены, что он говорит правду.

— Неужели можно кому-нибудь безоговорочно верить?

— На личности я не указываю. По моим сведениям в вашем правительстве с полдюжины педиков.

— И это все, что вам известно?

— Далеко не все, но больше пока не скажу.

— Маловато.

— Я пока ничего не получил в обмен на мою информацию.

Баум просиял улыбкой:

— И не получите.

— Мы же договорились, — обозлился Хаагленд.

— Вовсе нет. Я только сказал "давайте", вот и все, а не обещал следовать вашей схеме. Ваша информация никакой ценности не имеет. Вы что, думаете, что французские спецслужбы в своих досье не отмечают сексуальных пристрастий политиков? Мы же отлично понимаем, с каким риском связан гомосексуализм в отношении безопасности.

— Баум, вы меня накололи!

— Ничего подобного, — улыбка не сходила с физиономии Баума, — По правде сказать, мне все время казалось, что вы изо всех сил стремитесь навязать нам данную информацию. Да ещё что-то взамен — но, простите, это не предусмотрено. Терпеть не могу, когда меня подталкивают к выводам.

На том встреча и закончилась.

— Сожалею, — сказал Артур Уэддел, провожая Баума до самого выхода на Гоуэр стрит. — Базз в своем деле силен, но уж насчет манер…

— На сей раз он и в деле себя не показал.

Они обменялись рукопожатием и Баум направился ловить такси.

Куда не поверни, отовсюду мне Антуана Лашома подсовывают, — размышлял он по пути в аэропорт, — Но что-то мешает мне принять эту версию. Очевидный ответ не всегда правильный, но иногда может оказаться и верным. И если это как раз такой случай, то получается — личная моя паранойя мешает расследованию. Это точно. И все же, все же…

Он мрачно поглядывал на скучные дома вдоль Кромвел Род, пока такси в толпе других машин продвигалось к аэропорту.

Глава 10

Альфред Баум и сам не мог бы объяснить, что мешает ему признать этого человека настоящим перебежчиком. Разум твердит, что тот говорит правду, а интуиция предостерегает: что-то не то. Сам ли Котов вызывает к себе недоверие или какие-то детали его речей? А может, и целиком все, что он рассказывает о деятельности КГБ. Баум пытался уличить Котова, используя факты его прошлого, но и тут не преуспел.

Вопрос: Почему вы не любите советскую систему?

Ответ: Может быть, из-за отца — он пострадал при Сталине.

В: Расскажите ещё раз, как это было.

О: Отца звали Котов Константин Семенович, он служил в артиллерии в чине капитана. Их часть отрезали в бою под Таганрогом, он попал в плен. При Сталине это считалось великим преступлением. В конце войны его освободили из плена, а в сорок шестом арестовали уже дома.

В: Какой это был месяц?

О: Не помню.

В: Продолжайте.

О: Отца отправили в лагерь, писем мы не получали. Вернулся он в пятьдесят девятом, через тринадцать лет. Ушел крепким, сильным человеком, а стал калекой. Через четыре года умер. В школе ребята говорили, что мой отец трус и предатель.

В: Вот почему вы и невзлюбили советскую власть?

О: Когда отец вернулся, мне было четырнадцать. Этот человек предатель — был мне чужой. Я обрадовался, когда он умер. Не прощу системе, что она ввергла меня в такой грех — стать врагом собственному отцу.

В: И все же пошли работать в КГБ?

О: (после долгого молчания) Пошел.

В: Объясните, пожалуйста.

О: Как и многие другие, я страдал своего рода шизофренией раздвоением души, рассудка. Мы хотели защищать свою систему, старались не видеть недостатков, крайностей. Считать, что социализм плох, потому что у тебя случилась личная трагедия, — это называлось субъективизмом, принижением великого исторического процесса. Так многие думали. А ещё верили, что со смертью Сталина станет лучше.

В: Так и произошло?

О: Да. Надежды, казалось, оправдываются.

В: А сейчас как вы их расцениваете?

О: Как самые пустые — просто способ выжить в то время. Я пришел к такому пониманию — и потому я здесь.

В: Но этот опасный курс выбрали как раз тогда, когда Советский Союз отрекся от своего прошлого. Мы уже говорили о гласности, правда?

О: Говорили.

В: Вы в неё не верите, да?

О: Не верю.

В: Тут какое-то противоречие…

О: Возможно.

В: Гласность — это как раз то, что защитило бы других отцов и других детей от того, что случилось с вами.

О: Согласен.

В: И тем не менее…

О: Я не философ. И не политик.

В: Раньше вы говорили, что бежали ради лучшей жизни.

О: Верно.

В: А теперь мотивируете побег некими принципами, а не желанием личного благополучия.

О: И тем, и другим.

В: Но материальные соображения, должно быть, перевешивают?

О: Нет.

В: Я имею в виду, что вы не добиваетесь таких вещей, как свобода и справедливость. Вас интересует спокойная жизнь на Западе — такая, как вы её понимаете.

О: Не такой уж я обыватель — я верю в западную демократию.

В: По-моему, ни во что вы не верите. (Молчание). Вы готовы предать свою страну.

О: Я пришел к вам с ценной информацией, а вы стараетесь меня оскорбить. За что? Не понимаю.

Так оно и шло — никакой логики, все без толку. "Я не уверен, что этот человек — то, за что себя выдает" — признался Баум своему шефу.

Поиск хоть какой-то определенности довел его до того, что он позвонил полковнику Виссаку из ДГСЕ. Побеседовали вежливо, но сугубо формально, как бы по принуждению, разговор не клеился.

— Мы допрашиваем Котова.

— Понятно.

— Хотелось бы кое-что уточнить.

— Слушаю вас.

— Он дал два московских адреса — говорит, что в разное время они с женой жили по этим адресам. Можно это проверить?

— Вполне.

Баум сообщил адреса, даты, а через неделю его уведомили, что Котов там действительно проживал.

— Никак не могу его подловить — пожаловался Баум Вавру.

— А надо ли? Откуда такая уверенность?

— Возможно, от страха. Просто боюсь жуткого скандала, который начнется, если мы воспользуемся его подсказкой и начнем действовать.

— Страх — недостойное чувство, Альфред.

— Знаю, знаю. Но мотивы его побега все же неясны.

— Может, это как раз и хорошо, — заявил Вавр, — Свои собственные поступки тоже ведь не всегда объяснишь.

Баум усмехнулся.

— Это точно. Я ищу аналогий с самим собой, а передо мной совершенно другого склада человек.

— Насколько я понимаю, — подытожил Вавр, — ты не убежден, что этот человек заслан специально, чтобы нам напакостить.

Баум же тряс головой, будто пытаясь привести в порядок смятенные мысли:

— Убеждения нет, только смутные ощущения, которые лишают меня сна и покоя.

— Ну и когда же ты намерен придти в себя, дорогой Альфред?

— Думаю, пришло время отбросить подозрения и считать Котова обычным перебежчиком. Моего настроения это не улучшит, но, по крайней мере, можно продолжить работу. Может, все дело в том, что на голову майора КГБ внезапно свалилась гласность, и от этого у него мозги сместились — чего тогда от него ожидать?

Журналист Шабан принес полезную информацию:

— Я поднял картотеки "Пти голуа" за последние три года, — сказал он, встретившись с Баумом все в том же знакомом кафе. — Искал заметки, касающиеся спецслужб. Штук сорок нашел, но все без подписи. Только под двумя инициалы — Д. М. Обе за прошлый год.

— И о чем они?

Шабан вытащил из кейса пачку фотокопий, отобрал пару и отдал Бауму. В одной заметке сообщалось об исчезновении Бен Афри — алжирского националиста, якобы замеченного в связях с советским посольством в Париже. Вторая утверждала, будто на базе НАТО в Бельгии есть проблема с безопасностью, но данные специально проведенного исследования скрыты от общественности.

— Кто этот Д. М.? — спросил Баум.

— Дидье Моран. Мой знакомец из "Пти голуа" говорит, что он внештатник, в редакцию заходит редко. Его там считают подставным лицом — через него ДГСЕ поставляет в газету материалы, которые считает нужным предать огласке. Кроме того, он вхож в русские эмигрантские круги и там тоже черпает кое-какую информацию. Вот и все, что удалось узнать.

— То, что надо, — одобрил Баум, — Я ваш должник.

— Да, вот еще. Моран обожает бордель "Селект" на бульваре Пуассоньер, — спохватился журналист, — Мой приятель говорит, что он там завсегдатай.

Расставшись с Шабаном, Баум вернулся к себе и позвонил Бальдини — шефу уголовной полиции.

— Меня интересует некий Дидье Моран. Полагаю, он из тех, на кого в полиции заведено досье. Можете меня на этот счет просветить? Поскорее, ладно? Большое спасибо. С чем связано? Нет, по интересующему нас обоих делу ничего нового. Разумеется, дорогой коллега — я бы тут же вас проинформировал. Между прочим, можете вы мне вкратце объяснить, как сейчас полиция охраняет наших министров?

Ответ Бальдини он записал: у дверей резиденции охрана из двух человек круглосуточно. Казенная машина с шофером доставляет министра в его офис и прочие места. Такой порядок установлен с тех пор, как один полоумный армянин подстрелил министра иностранных дел ноябрьским утром прямо в его машине, когда тот ехал с площади Конкорд в управление полиции на набережную Орсэй. Ну и прочие меры время от времени принимаются по указанию министерства.

— А во время отпуска?

— Тех из министров, у кого есть загородная резиденция, охраняет местная жандармерия — тоже круглосуточно.

— А если министру вздумается на Корсику прогуляться или ещё куда-нибудь?

— В этом случае, — объяснил Бальдини, — придется ему самому с кем-то договариваться. Если, конечно, к нему не приставлен охранник из спецслужбы. Но многим это не по душе — суровые парни мешают развернуться на отдыхе. Дамы, знаете ли, и свидетели тут неуместны.

— Ясно. Благодарю вас.

Тремя неделями раньше техники установили подслушивающие устройства в кабинете Антуана Лашома и в его квартире на авеню Виктор Гюго. В кабинете это просто, но установить "жучка" на домашний телефон совсем другое дело. Нормальная процедура — телефонной кампании дается задание повредить линию и направить в квартиру специалиста, который, устраняя "неисправность", внедрит "жучков". Но на сей раз Баум остерегался — он не мог положиться на молчание радиоинженеров и предпочел воспользоваться услугами своих людей. Проникнуть в квартиру было сложно — требовалось терпение, изобретательность и, наконец, удача. К счастью, министр отбыл на пару дней в Марсель, где провел широко разрекламированную, призванную завоевать голоса избирателей акцию по разоблачению коррупции в местном городском совете. Еще удачнее оказалось то, что его сопровождала супруга, и полиция на эти дни сняла свою охрану.

— Устроим аккуратное маленькое ограбление, — распорядился Баум, Установим записывающее оборудование.

Сняли комнату метрах в двухстах от дома министра, в пределах действия передающего сигнала.

— Дай Бог, чтобы радиопомех поблизости не было. Говорят, сигнал должен быть как можно слабее, чтобы полиция и пожарные не засекли…

Баум продолжал развивать свои теории перед Алламбо — человеком, которому он полностью доверял:

— Сдается мне, советские проводят операцию столь хитроумную, что именно хитрость её и погубит — если, конечно, я прав. Ну как, скажи на милость, член правительства, окруженный всякого рода охранниками, мог бы общаться с их разведчиком? Где и как они встречаются? Это же практически невозможно. Писать друг другу тоже трудно. Во все времена передача писем была самым слабым звеном. И вот доказательство — при всей нашей некомпетентности и нехватке информации нам не раз удавалось установить время и место подобных передач и поймать обоих с поличным. Поэтому, на мой взгляд, ценность такого деятеля, как Лашом, в качестве источника государственных секретов минимальна. Дальше — допустим, его ценят как влиятельную персону. Он, скажем, может подтолкнуть французскую политику в направлении, выгодном для Советского Союза. Ну-ка, послушаем эксперта…

Баум уже успел проконсультироваться со старым приятелем — политологом из Лионского университета. Попросил проанализировать политическую деятельность трех министров — в том числе Антуана Лашома.

— И вот что мне ответил профессор: "Лашом как политик ведет себя последовательно. Придерживается правоцентристских взглядов. Что касается внешней политики — она характеризовалась во времена холодной войны сдержанностью по отношению к восточному блоку. С приходом Горбачева Лашом постоянно заявляет, что западные страны должны энергично поддерживать советские мирные инициативы в отношении разоружения, поскольку в случае неудачи в данной области Горбачев может лишиться своего поста. Ясно, что противники Горбачева в Центральном комитете партии серьезно озабочены смягчением внешней политики СССР, они убеждены, что сторонники жесткой линии в правительстве США не сделают в ответ никаких уступок. Многие американцы действительно убеждены, что покладистый и модернизированный Советский Союз представляет для Америки большую угрозу, чем закоснелая, экономически отсталая страна брежневского периода. В этом смысле Лашом, если он хочет со временем стать премьер-министром (что вполне возможно), имеет шанс получить одобрение в определенных интернациональных кругах."

Баум оторвался от чтения.

— Итак, агент влияния — возможно. Поставщик государственных секретов вряд ли.

— Может быть, Лашом просто затаился до поры и покажет себя во время какого-нибудь острого кризиса?

— Возможно.

— А как насчет его визита на площадь Бланш? Что, если там и находится место встречи с советским агентом?

Баум покачал головой:

— Куда уж глупее. Член правительства ночью ускользает из дома, возле которого дежурит полиция, ловит случайное такси — мог и не поймать, ночью-то. И все ради того, чтобы встретиться с советским напарником где-то на Монмартре.

— Может, просто чтобы письмо оставить или взять?

— Советские разведчики так никогда не работают, а в своих привычках они ещё твердолобее, чем наши.

— Может, поумнели, наконец? — вяло предположил Алламбо.

— Сам подумай — человек, лицо которого то и дело мелькает на телеэкране, назначает свидание на Монмартре, где полно шлюх и гомиков… Только одно меня и удивляет — зачем кому-то понадобилось продавать эту чушь в "Пти голуа". Нет-нет, дорогой Алламбо, то, что мы ищем, выглядит обычным, невыразительным, в глаза не бросается. Сценарий, по которому само событие настолько обставлено предосторожностями, непригоден из-за своей громоздкости. Какое-нибудь там третье дерево у перекрестка в лесу Сен-Клу вот к чему и они, и мы привыкли. И вроде бы никто не собирается испортить этот наш скучноватый, но симпатичный вялый теннис.

Алламбо проворчал что-то невнятное, а Баум продолжал задумчиво, как бы рассуждая вслух:

— Если, конечно, Алексей Котов не заслан специально, чтобы привлечь внимание к Антуану Лашому, потому что у русских есть причина опасаться за другого агента, более важного для них.

Но ему, Альфреду Бауму, со всем его опытом допросов и знанием человеческой натуры, никак не удавалось "расколоть" перебежчика. Он не мог преодолеть своих предубеждений против Котова, однако сомневался, что того специально заслали.

Он попал, к своему неудовольствию, в то самое положение, в котором в течение долгих четырех лет пребывали американцы где-то в своем штате Мериленд, без конца допрашивая перебежчика Носенко, не в силах установить, сам он сбежал или его "внедряют". Ждали очередного беглеца в надежде вывести их из затруднения и определиться, наконец. Но когда новый перебежчик сообщал что-либо о Носенко, то в свою очередь попадал под подозрение: а не заслали ли и этого. Замкнутый круг, усмехнулся про себя Баум. Бесконечный менуэт. Змея, кусающая себя за хвост. Изображение, дробящееся во множестве зеркал, — никак его не уловишь.

А тут ещё эти фотографии. Человеческий разум, подумал Баум, плохо приспособлен для решения подобных проблем. Уж проще было бы надеть рясу и посвятить жизнь разгадыванию тайны Святой Троицы.

Глава 11

Как раз в тот день, когда Жорж Вавр убедил-таки премьер-министра, что Антуану Лашому следует увидеть злополучные фотографии, Альфред Баум получил отчет из полиции:

Субъект: Дидье Моран, он же Дмитрий Морозов

Возраст: 59 лет

Последний известный адрес: 120 улица Фландр, Париж, 19-й округ

Семейное положение: холост

Гражданство: французское (с 6 октября 1974 года)

Национальность: русский

Профессия: журналист

Далее сообщалось, что три года назад в Лилле Морана обвинили в сексуальных домогательствах по отношению к мальчику. Однако в суде показания ребенка не вызвали доверия и были формально отклонены. Мнение местной полиции: Моран виновен. Поведение судьи в данном случае объяснимо возможно, он располагал какой-то иной информацией, а возможно, в чьих-то интересах было закрыть дело. Во всяком случае, обвинение с Морана снято.

Заканчивался отчет так:

"Субъект с момента своего прибытия во Францию в январе 1968 года принимал активное участие в деятельности русской эмиграции, в частности, в белорусских кругах (см. соответствующее досье). Субъект известен полиции и службе безопасности, с которыми время от времени сотрудничает (см. подробное описание)."

Однако никаких подробностей не прилагалось. Видимо, на набережной Орфевр сочли, что и перечисленного достаточно.

— Полагаю, надо бы побеседовать с этим Мораном, — сказал Баум. Пожалуйста, Алламбо, отыщи его и доставь сюда. Только последи, чтобы он по дороге никому не звонил.

Распорядившись таким образом, Баум отправился к шефу, чтобы обсудить, как бы это поделикатнее устроить демонстрацию фотографий Лашому.

— С премьер-министром достигнута четкая договоренность, — сказал Вавр, — Предъявить фотографии можем, но дальше без его последующих указаний двигаться нельзя.

— Беседа будет записана? Незаметно, да?

— Разумеется.

— Сами все это сделаете?

Баум кивнул:

— Министру придется пережить неприятные минуты. Незачем другим это видеть. Будет ещё время на него поглазеть, если он окажется в чем-то замешанным.

Он вышел из комнаты в конец расстроенным. Ну как участвовать в подобном деле, не испытывая неловкости и стыда? Теряешь лицо…

Позвонив в канцелярию министерства внутренних дел, Баум попросил Лору Фабьен устроить ему встречу с её шефом.

— Хорошо бы господин министр уделил мне не меньше часа, — добавил он, — Беседа может затянуться. Разумеется, я приду тогда, когда он назначит. Тема? Скажите ему, что она касается нашего недавнего разговора. Да, именно так.

Он достал из сейфа фотографии и снова внимательно рассмотрел их. Несомненно, это Лашом. И, несомненно, с двумя тощими юнцами. Содомский грех некрасив, нефотогеничен. Наверно, те, кто к нему склонен, получают наслаждение, и Лашом, вероятно, испытывает какое-то извращенное удовольствие, разглядывая подобные снимки, но на непричастного зрителя они производят угнетающее впечатление. Даже если и не испытываешь особой ненависти к гомосексуалистам — а Баум ничего такого не испытывал.

Лашом на одном из снимков — в профиль, наблюдает с легкой улыбкой, чем занимаются его компаньоны, торс его обнажен, нижнюю половину закрывает спинка кровати. На втором снимке он смотрит прямо в объектив, светло при этом улыбаясь. Позади, над его плечом — один из парней, второй свернулся калачиком внизу, его затылок заслоняет бедра Лашома, положившего правую руку на бедро партнера — происходит, надо полагать, акт феллацио.

Фотографий, по словам перебежчика, было много. Среди них и более выразительные, но он отобрал те, на которых лучше всего виден и узнаваем Лашом.

— Просто не верится, что человек, которому есть что терять, подверг себя столь нелепому риску, — заметил Баум.

— И я так думаю, — согласился Алламбо.

— Зачем он это сделал, как ты считаешь?

— Я чиновник, а не психиатр.

— Нелепый риск, — повторил Баум, — Чего ради?

…Именно эти слова и выкрикнул Антуан Лашом на следующий день, когда на его стол легли чертовы снимки, — Да разве нормальный человек позволит себе эдакое приключение за железным занавесом? Отвечайте, Баум!

— Это меня и удивляет, господин министр.

— И что дальше?

— На обоих снимках вас легко узнать…

— Значит, это дьявольски ловкая подделка.

— Наши эксперты утверждают, что снимки подлинные.

— Не могут они быть подлинными — я сроду такими делами не занимался. Женщины — да, тут я, наверно, чересчур… Признаю. А уж эти русские любят в помойке порыться…

Баум только плечами пожал, покраснев слегка. Он чувствовал себя не в своей тарелке и не знал, как продолжить разговор. Проводить исследование не позволено, так Вавр сказал. Надо заставить Лашома признаться — и тогда опять пойдем к премьер-министру за разрешением действовать. А если тот не разрешит? Что ж, они работают на государство, а не на премьера, который и сам может оказаться…

Баум не стал доводить мысль до конца. Тут уж соображения посерьезнее, пусть решают самые высокие инстанции… Сколько зла и бед от этих перебежчиков!

…Однако Лашом и не думал ни в чем признаваться. Да, на снимках изображен он, но подобных сцен никогда не было.

— Ловкий фотомонтаж, я о таком слыхал.

— Наши специалисты уверены, что это не монтаж.

— Гроша ломаного их мнение не стоит, тоже мне специалисты, воскликнул Лашом, — Наверняка существует оборудование, позволяющее проделывать такие штуки. Пусть поищут.

— Они следят за появлением технических новшеств, — сказал Баум, отметив про себя сдержанность собеседника: тот, хотя и разгневался, но не изобразил бурного негодования, что могло бы послужить доказательством его вины. Лашом отнесся к делу скорее как к технической проблеме. Разглядывая снимки, признанные подлинными, он повторял, что никогда не был в той комнате, да ещё голым, с парой нанятых парней, да ещё где-то за железным занавесом.

— Вы считаете меня полным идиотом. Когда вся эта история прояснится, я вам попомню.

Совсем уж отчаявшись и не зная, как выйти из тупика, Баум высказал такое предположение:

— Допустим, снимки смонтированы. Но ваши-то фотографии ведь настоящие? Есть у вас семейный альбом?

— Конечно.

— Вы фотографировались когда-нибудь на пляже или в бассейне?

— Разумеется, такие снимки в альбоме есть.

— Не забирались в вашу квартиру воры? Или, может быть, в загородный дом в Ивлине?

— Никогда.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Снимки из альбома не пропадали?

— Откуда мне знать? Мы не проводим вечера, вздыхая над семейным альбомом.

— Понимаю, господин министр, но все же проверьте, когда будете дома. Кстати, альбомы в Париже или за городом?

— Думаю, за городом.

— Можете посмотреть их сегодня?

— Нет. Завтра вечером.

— Сразу сообщите мне результат, пожалуйста.

— Почему наша служба безопасности пользуется услугами некомпетентных специалистов, которые не в курсе новейших технологий? А может, у русских в этой области значительное преимущество?

Баум почувствовал, что инициатива от него ускользнула. Пришел с фотографиями, изобличающими Лашома, а теперь вот приходится защищать своих подчиненных.

— Я прикажу, конечно, повторно проверить снимки. Особенно если обнаружится пропажа из альбома.

Выходить за рамки разговора о подлинности фотографий нельзя, иначе ступишь на опасную почву: возможная виновность министра обсуждению пока не подлежит, а то бы пришлось обвинить его во лжи. Как можно?

— В загородном доме есть прислуга?

— Нет. Когда мы оттуда уезжаем, дом запираем, а горничная уезжает с нами.

— Прошу прощения, господин министр, я бы хотел, чтобы завтра с вами поехал наш сотрудник, он может оказаться полезным.

— Я не хочу, чтобы эту дурацкую историю раструбили по всему департаменту.

— Поедет мой заместитель Алламбо — человек абсолютно надежный.

— Хорошо. Пусть свяжется со мной.

Альфред Баум проинструктировал своего заместителя:

— Министр согласился, что на снимках изображен именно он, но говорит, что в постели с двумя мальчишками никогда не бывал и, стало быть, это подделки. Тут противоречие: Алибер из нашей лаборатории считает их подлинными. Может, он новых технологий не знает, кто его разберет. Но если он на уровне — выходит, министр врет. Тогда уж точно он заглянет в альбом и заявит о пропаже, это для него единственный выход. С другой стороны Алибер может и ошибаться — тогда министр говорит правду. Значит, кто-то все же в семейный альбом забрался — знаешь, всякие фото на пляже, в бассейне, их и вправду могли выкрасть. И тогда тоже он заявит насчет пропажи.

— У меня есть дела поважнее, — попытался отбиться Алламбо.

— Дел поважнее нет, — произнес Баум. — Сейчас самое главное — твое впечатление, когда министр воскликнет: "Ага! Кто-то лазил в этот альбом смотрите, вот тут была фотография, а теперь пустое место." Это и будет момент истины.

— А если он доберется до альбома раньше?

— Думаю, этого не произойдет — до сих пор он вел себя как невинная жертва. А невинная жертва не станет подставляться под подозрение. Если каких-то снимков не хватает, он постарается, чтобы мы в это твердо поверили. Раз уж он играет такую роль, то не захочет все испортить. Я уверен, что он сам приведет тебя в дом, чтобы стало ясно: никакой подтасовки.

— Если, конечно, никому не поручит разобраться со снимками до нашего приезда, — возразил Алламбо.

— Это точно. Потому я тебя вот о чем прошу: извинись перед мадам Алламбо, садись в машину и езжай прямо в Ивелин, в деревню Рошфор. Надо организовать наблюдение за домом министра до самого его приезда.

— Мне понадобится человек, а то и двое.

— Возьми Ледюка. Только не говори, зачем.

— Конечно, не скажу.

— Министр едет завтра после обеда. Скажу, что ты встретишь его возле дома. Только смотри, чтобы Ледюк ему на глаза не попался.

Загородная резиденция Антуана Лашома представляла собой довольно скромную виллу в деревне Рошфор, расположенную несколько на отшибе, на склоне лесистого холма. Железные ворота, весь участок огражден глухим забором, за которым видны ели и пихты. Прибыв до темноты, Алламбо отыскал местечко под деревьями, откуда просматривался вход в дом. Ледюку было велено одеться потеплее и понадежнее на случай дождя, и теперь Алламбо показывал, где ему предстоит провести надвигающуюся ночь. Тяжелые тучи сгрудились на темнеющем небе, с севера дул резкий ветер.

— Извини, не самая приятная ночка тебя ожидает.

Ледюк, ещё не отошедший от впечатлений ночных бдений на площади Бланш в поисках Лашома, подумал, что и похуже бывало.

— Если к дому кто-то подойдет, не высовывайся. А если выйдет оттуда, ступай следом. Мне надо знать, куда гость пойдет и, по возможности, как выглядит. Только смотри, чтобы тебя не заметили. Ни в коем случае.

— Конечно, господин начальник.

— На рассвете я сам тебя сменю. А пока посплю в машине.

Они припарковались на обочине дороги неподалеку от дома.

— Могу я узнать, в чем дело, господин начальник?

— Не положено. И не вздумай разболтать насчет этой поездки в отделе, когда вернемся в Париж. Дело самое обычное, я думаю, за ночь и не произойдет ничего.

— Ничего себе обычное, — рассказывал позже Ледюк в столовой, — С каких это пор начальство ночует в машине, если дело обычное? Ну и холодрыга была в том лесу!

Алламбо оказался прав: ночью ничего не случилось. Когда в шесть утра он сменил Ледюка, дом, едва различимый в утреннем тумане, был по-прежнему тих и спокоен.

— Жуткая ночь, — пожаловался Ледюк, — Промерз до костей, ноги промокли.

— На службе и не такое бывает, — отозвался Алламбо, — Если комфорт тебе нужен, поискал бы работу где-нибудь в конторе, в тихом пригороде.

Ледюка он не любил и сочувствовать ему не собирался. Прошедшая ночь и в машине была достаточно мерзкой, он весь окоченел и был голоден.

— Съезди в Рошфор, позавтракай. Мне привези кофе и булочку, в машине есть пустая фляжка.

Следили за домом целый день — все впустую. Около пяти вечера черный "Ситроен" подкатил к воротам и Лашом вышел, чтобы их отпереть. На переднем сиденье была его жена, сзади сидела низкорослая смуглая женщина.

Алламбо приблизился, предъявил удостоверение.

— Мне известно, зачем вы здесь. Заходите в дом, — пригласил Лашом, — Я объяснил жене, что надо проверить альбомы, она нам поможет, у неё отличная память. Она знает, в чем дело, так что можете показать ей эти ваши фото.

Мадам Лашом оказалась такой же невозмутимой, как её супруг. Лицо её, пока она изучала привезенные Алламбо фотографии, оставалось бесстрастным. Они сидели в гостиной, не снимая пальто, ожидая, пока только что включенное отопление согреет комнату. Горничная — та особа, что приехала с хозяевами готовила кофе на кухне. Ледюк остался в машине.

— Вот эту я помню, — мадам Лашом взяла в руки фотографию, где её супруг смотрел в объектив. — Почти уверена, она сделана в позапрошлом году на яхте наших друзей Дютилье. А вторую, где Антуан в профиль, не припоминаю. Но на обеих безусловно он. Сейчас поглядим.

Она принесла из другой комнаты два больших альбома и начала их листать. Тем временем горничная подала на подносе кофе. Ей под сорок, отметил про себя Алламбо, — Португалка, должно быть. Грузная, лицо тяжелое, невыразительное, глаза потуплены.

Мадам Лашом переворачивала страницы альбома, то и дело бросая взгляд на снимки, привезенные Алламбо, сравнивала, хмурилась, покачивая головой. Наконец подняла глаза:

— Одну нашла — так я и думала, август позапрошлого года. Мы стояли на якоре в бухте Аяччо, Жак Дютилье снял нас вдвоем. Взгляните.

Она протянула альбом Алламбо. Лашом с женой стояли рядом на палубе, он в плавках, она — пляжном костюме. Позади видны были мачты и оснастка других яхт. Изображение Лашома на русской фотографии было идентично этому.

— А второй снимок?

— Не могу найти. Может, его в альбоме и не было. Мы наклеиваем только лучшие.

— Негативы сохраняете?

— Да.

Лашом пошел к бюро в дальнем конце комнаты, выдвинул один ящик и вернулся с ним к столу. Его жена сказала уверенно:

— Кто-то тут побывал. Раньше ящик был до отказа забит негативами, лишними отпечатками, всякой ерундой, а теперь тут просторно.

Минут двадцать они втроем просматривали снимки, разворачивали и смотрели на свет рулоны фотопленки. В конце концов Лашом подвел итог: Некоторые негативы пропали. В том числе и тот, который мы опознали. И второго, где я в профиль, тоже нет. По-моему, это все объясняет.

— Я бы хотел знать, кто работал здесь с тех пор, как сделаны фотографии на яхте.

— Только Мария, она и сейчас работает.

— Другая прислуга приходит время от времени?

— Никогда, — сказала мадам Лашом, — Этот дом для Антуана убежище. Приемов здесь мы не устраиваем, поэтому с местными поставщиками провизии дел не имеем. Гостей не приглашаем — разве что одного-двух самых близких.

— А для мелких работ никого не приглашали? Декораторов, к примеру, или водопроводчика?

— В последние два года — никого.

— Может быть, взломщики побывали, пока вы были в Париже?

— Невозможно, разве что у них оказались наши ключи. С тех пор, как я в правительстве, на всех дверях секретные замки.

— Давно у вас Мария? Что вы о ней знаете?

— Лет десять, — ответила мадам Лашом, — Поступила к нам через агентство сразу, как приехала из деревни, с юга Португалии. Работает хорошо. Замкнутая, неразговорчивая.

— Друзья у неё есть?

— Нет, насколько я знаю. Никуда она не ходит, раз в год уезжает в отпуск в свою деревню.

— Пропадают у вас деньги, мелкие вещи какие-нибудь?

— Никогда, я бы заметила.

— Но в этой комнате никто, кроме неё и вас не бывает. Придется с ней поговорить.

— Ступайте в столовую, — предложил Лашом, мы её к вам пришлем.

Мария сидела на кончике стула — типичная крестьянка, упрямая, глаз не отводит от собственных колен, руки стиснуты, отвечает односложно, на плохом французском.

Нет, она не брала ни снимков, ни негативов. Нет, мсье, она честная женщина. Да, она понимает, что её могут депортировать, если она сделала что-то плохое. Но зачем ей брать фотографии? Господа всегда с ней хорошо обращались, много лет, она не стала бы причинять им вред…

Но, может быть, кто-то — журналист, к примеру — предложил хорошую цену за снимки? Для газеты они очень даже интересны — это ей понятно? Да, понятно, но никто никаких денег не предлагал.

Так, может, у неё есть соображения, кто и как мог получить доступ к бюро, где хранятся негативы? Нет, мсье, она не знает. Может быть, рабочие приходили? Возможно, но ей об этом ничего неизвестно.

Поговорив с Марией минут пятнадцать, Алламбо пришел к выводу, что она лжет. Еще через полчаса убедился, что ему не пробить её тупое упрямство.

— Усвой это как следует, — сказал он, наконец, — Если выяснится, что ты скрыла правду, тебя наверняка вышлют из страны, а то и в тюрьму посадят за кражу. А вот если придешь ко мне и расскажешь все как есть, тебе ничего не грозит, господа тебя простят. В конце концов это же не преступление взять пару снимков. Нам только надо выяснить, кому ты их отдала.

— Не знаю я ничего.

— Это я уже слышал. Но подумай хорошенько, чем ты рискуешь. Когда вернешься в Париж, позвони мне, и мы ещё раз побеседуем, — Алламбо протянул Марии свою визитную карточку.

— Да, мсье.

Глаза по-прежнему опущены, руки плотно сжаты, губы стиснуты в прямую линию.

Алламбо пришла в голову ещё одна мысль:

— Может быть, тот человек, который купил фотографии, угрожал расправой в случае, если ты кому-нибудь проболтаешься. Даю слово — ты будешь под защитой, он не причинит тебе вреда.

— Мне нечего бояться, мсье.

— Ладно, просто подумай…

И на том Алламбо беседу закончил. Супругам Лашом он сказал, что уверен в виновности Марии.

— Пожалуйста, обращайтесь с ней, как обычно, но позвоните мне, если услышите, что она договаривается с кем-то о встрече. Она, вы сказали, как правило, никуда не выходит? Тем легче заметить, если правило будет нарушено.

И, распрощавшись, он сел в машину, где его дожидался Ледюк, и укатил в Париж.

Супруги Лашом тоже решили вернуться.

— Мне как-то не по себе из-за этой истории, — призналась мадам Лашом, — Лучше поедем домой, сходим вечером куда-нибудь.

Через час после возвращения на авеню Виктор Гюго, когда господа ушли в гости, Мария сняла телефонную трубку и набрала номер, записанный на клочке бумаги крупным, по-детски нескладным почерком.

— Ладно, завтра в одиннадцать. Приду, — такими словами она закончила разговор, положила трубку и скрылась в своей комнате.

Глава 12

В воскресенье вечером, в половине одиннадцатого горничная Мария вышла из дому на авеню Виктор Гюго и направилась к ближайшему метро. Полицейский, дежуривший возле дома, этому значения не придал: ушла, ну и что? В метро Мария взяла билет, спустилась на платформу, там ожидали поезда несколько человек. Она прошла по платформе и опустилась на скамейку. Низкорослый плотный мужчина в темном пальто, сидевший неподалеку, поднялся, двинулся к ней, остановился как раз напротив. Она обратила внимание, что стоит он, расставив ноги, — спортсмен, что ли? — а руки засунул глубоко в карманы. Со стороны Порт Дофин приближался поезд. Мария встала, сделала несколько шагов к краю платформы. Незнакомец остался на месте, чуть слева от нее. Но в тот момент, когда поезд выскочил из туннеля, "спортсмен" оказался у Марии за спиной. Дама, стоявшая рядом, так потом описывала произошедшее:

— Я видела, как этот человек рванулся к женщине, как раз, когда поезд поровнялся с ней. Толкнул изо всех сил, бедняжка свалилась на рельсы, а он был таков. Помчался к выходу, чуть с ног меня не сшиб. Это было ужасно. Нет, я его не разглядела. Кажется, смуглый, с усами. Вот ужас, несчастная женщина! Может, это был её любовник…

Ничего более вразумительного не удалось услышать от машиниста и других находившихся на платформе пассажиров. Полиции не удалось разыскать никого, кто бы видел, как из метро выбежал мужчина в темном пальто.

Альфред Баум прослушивал разговоры министра сам. Никакой персонал к этому не привлекался. Разговоры записывались на пленку, кассеты передавались по утрам его секретарше, она расписывалась за них и относила шефу, а тот отправлял их в серый сейф, стоявший в углу. Баум с трудом заставлял себя прослушивать эти записи. Ему на нервы действовала бесконечная болтовня мадам Лашом с приятельницами, сам же министр домашним телефоном почти не пользовался.

Прослушивал записи Баум в часы, когда совсем уж уставал от работы. Позже он казнился, что его нерадивость и привела к несчастью, которое произошло после визита Алламбо на виллу министра. Коллегам же было известно, что в те дни он трудился по двенадцать часов. В понедельник с утра он попросил мадемуазель Пино принести записи за пятницу, субботу и воскресенье и приготовился их слушать — рядом с его столом находился магнитофон.

Помешал телефонный звонок.

— Это министр, — предупредила секретарша прежде, чем соединить своего шефа с начальством.

— Наша горничная Мария погибла вчера вечером в метро. Упала на рельсы.

— Это её допрашивал Алламбо?

— Да. Ее столкнули с платформы, в полиции шестнадцатого округа считают это убийством, но подозреваемого пока нет.

— С кем из префектуры вы говорили, господин министр?

— С Дидо. Ему не следует знать обстоятельств дела.

— Разумеется, господин министр.

— Вам, надеюсь, эти обстоятельства известны.

— Алламбо доложил. Тут, по-видимому, есть связь.

— Оставляю дело в ваших руках, — сказал министр, — Если понадоблюсь, обращайтесь.

— Спасибо, господин министр.

Альфред Баум включил магнитофон и выслушал переговоры мадам Лашом с парикмахером и жалобы сестре на то, как тяжела её жизнь. Потом заговорил другой голос — низкий, грубый, с сильным южным акцентом…

Баум выключил магнитофон, вызвал к себе Алламбо и сообщил о смерти Марии.

— Послушай, тебе это будет интересно.

Магнитофон снова заработал.

Мария: Мне нужен господин Жюль.

Мужской голос: Это я.

Мария: Вы сказали, что я могу вам позвонить, если с фотографиями возникнут проблемы.

Мужчина: Да, конечно.

Мария: Сегодня на виллу приходил полицейский. Сказал, что эти фотографии я украла.

Мужчина: А ты что?

Мария: Не призналась.

Мужчина: Точно?

Мария: Я все сделала, как вы велели. Ни в чем не призналась. Но вы же обещали, что меня беспокоить не будут, а теперь вот что… Я боюсь. Он грозится выслать меня обратно в Португалию.

Мужчина: Послушай внимательно. Полицейский спрашивал о фотографиях из альбома или только о негативах?

Мария: Он сказал, что я взяла негативы. И насчет снимка из альбома спросил.

Мужчина: Снимка или снимков?

Мария: Он сказал — снимок.

Мужчина: Когда я получил негативы, то попросил тебя достать из альбома два снимка, помнишь?

Мария: Помню, но я тогда только один нашла, второго в альбоме не было, я же говорила.

Мужчина: Похоже, все-таки был.

Мария: Что мне теперь делать? Я боюсь.

Мужчина: Ничего с тобой не случится, сейчас я тебе объясню, как надо поступить. Ты меня слушаешь?

Мария: Да.

Мужчина: Во-первых, если полиция вернется, не говори ничего, стой на своем, понятно?

Мария: Да.

Мужчина: Во-вторых, мы должны с тобой увидеться и тогда все обговорим. Возьми ручку и бумагу.

Мария: У меня блокнот.

Мужчина: Завтра вечером в одиннадцать приезжай к дому номер 46 на рю де Ром. Позвонишь в дверь и спросишь мсье Жюля. Ясно?

Мария: Спрошу мсье Жюля.

Мужчина: Садись на метро на станции Виктор Гюго, доедешь до вокзала Сан-Лазар. Именно так, как я говорю, ладно?

Мария: Я боюсь.

Мужчина: Бояться нечего, если сделаешь все точно, как тебе велено. Поняла?

Мария: Да. Завтра вечером.

Мужчина: Еще одна вещь. Бумажку, где мой телефон записан, уничтожь прямо сейчас.

Мария: Но если мне опять позвонить придется?

Мужчина: Уничтожь, я сказал. С завтрашнего утра мой номер меняется, ты меня чудом застала. Встретимся — я тебе новый номер дам.

Мария: Хорошо.

Мужчина: Значит, придешь?

Мария: Ладно, завтра в одиннадцать. Приду.

Отбой. Звякнула трубка, Баум выключил магнитофон.

— Пошли кого-нибудь в сорок шестой номер на рю де Ром. Прямо сейчас.

Алламбо распорядился по телефону и снова уселся в кресло.

— Женщины, связанные с этим расследованием, имеют тенденцию падать на рельсы в метро, — сказал Баум, — Сначала жена нашего перебежчика, теперь эта бедолага. Ты верно угадал: продала она снимки и не ведала, что творит.

— Надо посмотреть её вещи раньше, чем полиция.

— Обратись к Дидо из префектуры шестнадцатого округа. Насчет телефонного номера — это он ловко. Может, она его все-таки не уничтожила?

— Хорошо бы. Как насчет мужского голоса?

— Тулуза, — сказал Алламбо.

— А не Марсель?

— Нет. У меня в Тулузе родственники — как раз так они и говорят.

— Почему-то мне кажется, что он из полиции.

— Просто любите вы полицию, — усмехнулся Алламбо.

Дом 46 по улице рю де Ром, оказалось, принадлежит министерству сельского хозяйства, но никак не используется, давно пустует.

— Беднягу просто заманили в метро, — вздохнул Баум, — Дальше платформы ей бы не уйти.

В конце дня Алламбо снова заглянул к шефу, слышно было из коридора, как расходится по домам народ. На столе у Баума стояла чашка кофе, а сам он запирал в сейф пленку, которую успел прослушать трижды.

— Дидо — славный малый, — сообщил Алламбо, — А может, министр приказал ему с нами ладить. Во всяком случае проблем не было, я посмотрел все вещи горничной. Телефонного номера, записанного на клочке бумаги, не нашел.

Баум отхлебнул кофе и поморщился. Он любил сладкий, но жена запугала его всякими историями об инфарктах и прочих бедах, которые приключаются от ожирения, так что кофе он пил без сахара.

— Сдается мне, наша задача упрощается, даже если впереди ещё много сложностей.

Алламбо поднял брови, но промолчал. Старик в трудные минуты склонен изрекать парадоксы.

— Надо выполнить две простые вещи. То есть, довольно сложные, но в основе своей простые. Первое — встретиться лицом к лицу с нашим приятелем Котовым, что я и сделаю, как только буду к этому готов. И второе — поможет нам Дидо или не поможет, но часть работы полиции придется взять на себя. А именно — узнать, кто же это сталкивает женщин на рельсы. Как я уже сказал, первым займусь я сам, а второе поручаю тебе. Действуй заодно с полицией, если без неё не обойтись, но блюди наши секреты.

— Да, чуть не забыл, — спохватился Алламбо, — Все из-за этих событий. Помните, вы велели задержать Морана, журналиста этого. Он у нас тут с обеда. Ругается на чем свет стоит и даже поесть не соглашается. Что с ним делать?

— Позвоню-ка я жене, раз уж точно к ужину опаздываю, — решил Баум, — А Морана давай сюда минут через десять.

Дидье Моран был доставлен юным сержантом, который тут же удалился. Баум оторвался от бумаг не сразу, а когда поднял взгляд, то ещё некоторое время лениво изучал гостя, хмуря кустистые брови. Затем улыбнулся чуть насмешливо, покачал головой и снова погрузился в работу. Прошло довольно много времени, прежде чем он приступил к разговору.

— На кого работаешь в ДГСЕ?

— Не понимаю, — вскинулся Моран, — Я журналист, со спецслужбами дела не имею.

— Пишешь для "Пти галуа" на эту тематику, а?

— Иногда пишу.

— Значит, кто-то дает тебе информацию?

— У меня, как у всякого журналиста, есть свои источники.

— Кто?

— Я свои источники не раскрываю.

— Так и думал, что ты это скажешь, — произнес Баум спокойно, — А жаль. Я-то рассчитывал тебя сегодня же домой отпустить.

— За что меня контрразведке держать?

— Очень просто. Нам не нравится то, что ты пишешь. И мы склонны думать, что ты так или иначе нарушаешь закон. Во всяком случае, я вами интересуюсь, господин Моран. В общем смысле.

— Быть такого не может. Я же не шпион.

— Готов согласиться, но мой интерес от этого не меньше. — Баум вытащил из стола газетную вырезку со статьей о министре, — Объясни, как это тебя угораздило такое написать?

Моран бросил взгляд на статью:

— Кто сказал, что это я писал?

— В редакции сказали.

Моран явно был ошарашен. Помолчал, собрался с мыслями:

— Без комментариев.

Баум снова вздохнул огорченно:

— Не даешь комментариев — не идешь домой.

— В конце концов придется меня отпустить, — сказал Моран, — И ничего я вам не скажу. А когда окажусь дома, то опубликую историю моего ареста, этот наш разговор, ещё и официальную жалобу подам в гильдию журналистов, всем расскажу. Даже контрразведке не позволено манипулировать прессой — у нас пока ещё демократия. Так что советую отпустить меня поскорее — чем дольше меня удерживаете, тем длиннее будет моя статья.

— Господи, — ахнул Баум, — Теперь я вижу, какую ошибку мы допустили!

— Вот именно!

— Ошибка в том, что надо было такого интересного человека раньше забрать. Ты-то нам и нужен — мы в данный момент как раз проводим одно расследование… Я распоряжусь, чтобы тебя устроили поудобнее, ужин с вином и всякое такое. Сочиняй свои статейки в наилучших условиях.

— Если бы не все эти твои замысловатые комбинации, то мы бы уже могли принять какое-то решение…

Альфред Баум сидел в начальственном кабинете на неудобном жестком стуле, перед ним стояла чашка кофе. Он поскреб в затылке и улыбнулся:

— Вся эта история состоит из комбинаций. Может, и замысловатых, но вы же меня знаете: мне самому нравятся простые методы, если только они годятся. К сожалению, в данном случае никаких простых ответов мы пока не добились.

— Слушаю, — поторопил своего заместителя Вавр.

— Значит, что у нас имеется? Котов — человек, который мне не нравится, но, похоже, настоящий перебежчик, не внедренный. Таков вывод, к которому я пришел весьма неохотно, но деваться некуда. Что из этого следует? Его показания — фальшивка, сфабрикованная, вероятно, на Востоке — но это всего лишь предположение. Итак, вопрос первый, самый простой: передает ли данный перебежчик чью-то чужую ложь сам того не ведая или он провокатор, посланный КГБ, чтобы выполнить задачи, о которых мы поговорим чуть позже? Я думаю, мы должны учитывать обе возможности, а не позволять себе увлечься простейшей идеей: будто бы перед нами — засланный КГБ субъект, который знает, что делает.

Баум отхлебнул кофе, снова поскреб в затылке. Вавр молчал.

— Несомненно, мы узнаем больше, когда докажем, что привезенные им снимки — подделка. Но тут важен подход. Я спрашиваю себя: способен ли КГБ нагрузить нужной им дезинформацией человека, который в самом деле собрался сбежать на Запад? Тут следует новый вопрос: если он и вправду нацелился удрать — догадывались об этом его хозяева из КГБ? Ответ такой: скорее всего не догадывались. Но определенно сказать нельзя. Дальше: если в КГБ знали о готовящемся побеге, то готовы ли были заплатить столь высокую цену — его "откровения" в самом деле опасны — всего-навсего ради того, чтобы очернить одного из французских политиков?

— Если только, — подхватил Вавр, — все, что мы тут видим — на самом деле куда сложнее. Котов признается приятелю, который работает в фотолаборатории КГБ, что хочет сбежать. Приятель докладывает по начальству. Те изыскивают возможность дискредитировать "гласность" и правление Горбачева, задуман скандал с побегом, — чего уж лучше? — который уничтожит одного из главных сторонников Горбачева в Европе — того, что выступает за увеличение кредитов Советскому Союзу, за сокращение европейских вооружений, словом, за то, что необходимо Горбачеву, но вызывает ужас у старой гвардии, — Вавр торжествующе улыбнулся, довольный собственной проницательностью, Это ты собирался мне сказать?

— Вы же просили смотреть на дело попроще, а теперь сами так усложнили, аж дух захватывает.

— Моя прерогатива, — сказал Вавр.

— Согласно вашей теории, группа сотрудников КГБ заготовила поддельные снимки и ждала только удобного курьера, которому бы их всучить. Слабое звено этой стройной теории в том, что для передачи фотографий можно придумать дюжину более легких и безопасных способов.

Наступила пауза. Баум допил кофе, Вавр достал из кармана сигареты и закурил.

— Если ваша теория насчет диссидентствующей группы в КГБ верна, то мотивация всего дела ясна, — сказал Баум. — А вот если товарищ Котов всего навсего по старинке заслан к нам — тогда какая мотивация?

— Посеять смуту с помощью информации об агентах и утечках. Одни сведения верны, другие — ложь, включая и фотодокументы. Возможно, цель отвлечь внимание от настоящего "крота", действующего в наших правительственных кругах.

Баум снова потянулся за кофе, убедился, что чашка пуста, и полез за сигаретами. Произнес, покачав головой:

— Не слишком правдоподобно.

— А теория насчет группы мошенников в КГБ правдоподобна?

— Тоже нет.

— Тогда как же?

— Не знаю. Все это не годится. Хотя ваши элегантные построения мне нравятся больше.

— Может, с самим перебежчиком ещё раз побеседовать, прежде чем делать окончательный вывод? — предложил Вавр.

— Наверно. Но я бы хотел иметь четкую теоретическую позицию и задавать ему вопросы согласно этой теории. Не хочу выглядеть так, будто действую наугад.

— Но ты именно так и действуешь.

— То-то и оно.

— Желаю удачи, — сказал Вавр на прощание, — Кстати, хочу получить отчет о том, как это наша лаборатория допустила такой промах — приняла подделку за подлинник…

— Сегодня после обеда встречаюсь с Алибером — он уже знает, о чем пойдет разговор. Попробую получше разобраться в технических тонкостях, прежде чем увижусь с товарищем Котовым.

— Конечно, техника подделки фотографий мне знакома, — сказал Алибер, Разработаны несколько типов сканнеров, которые переводят изображение на негативах или на позитивах в цифровой код, что позволяет ими манипулировать.

— Похоже, друг мой, вот эти снимки смонтированы весьма умело.

Баум сидел в фотолаборатории ДСТ, перед ним на столе были разложены фотографии Лашома. Алибер — худой, в очках с толстыми стеклами, постукивал по ним пальцами, качая головой.

— Я могу действовать только в доступных мне границах, — произнес он, слегка, по обыкновению, заикаясь, — Мое мнение как профессионала однозначно: эти две фотографии не могли быть скомпонованы ни на каком известном мне оборудовании. Совмещение изображений практически безупречно.

— Значит, существуют способы, о которых вы ничего не знаете, — сказал Баум, — Придется напомнить, что вам за то и деньги платят, чтобы вы были в курсе всех новшеств, особенно тех, что эффективнее наших.

Алибер снова покачал головой:

— Конечно, я должен признать, что данные снимки — подделка, поскольку центральная фигура явно взята с любительской фотографии на яхте. На нашем оборудовании проделать такую работу немыслимо.

— Можете объяснить поподробнее?

Алибер погрузился в технические подробности, пересыпая свою речь терминами.

— Можете на пальцах объяснить неспециалисту? — перебил его Баум.

Алибер, севший на своего конька, горел энтузиазмом и даже забыл, по какому неприятному поводу его вызвали.

— Возьмем простой пример. У нас есть фотография комнаты, которую мы хотим использовать для рекламы. Но этому мешает ваза на переднем плане: цветы в ней увяли. Проблема: убрать цветы. Для этого изображение переводится в цифровой код, помещается в специальный аппарат, оператор обводит указкой каждый увядший цветок — не буду утомлять вас разъяснениями, поверьте на слово: это совсем несложно. И после этого цветы, вернее, их цифровые данные попросту вынимаются из картинки.

— Но останется же дырка.

— Конечно. Значит, надо взять по маленькому кусочку с заднего плана в разных местах изображения и заполнить пустоту. Потом сдублировать взятые фрагменты и поместить их обратно, чтобы дыр не осталось. Можно и так сделать: не трогая задний план, скопировать определенные его участки и заполнить ими место, оставшееся от цветов. Важно, чтобы отобранных фрагментов было как можно больше. Чем мельче они, тем незаметнее монтаж. Стало быть, технические возможности ограничены числом вкраплений, которые поместятся на одном квадратном сантиметре.

— Ясно, — ответил Баум.

— Насколько мне известно, максимальное число вкраплений, которые могут быть размещены на одном квадратном сантиметре — тридцать два. Поскольку эта техника развивается в соответствии с развитием фотопечати, вы сами можете догадаться, что должен существовать верхний предел их размеров. Если они слишком малы, то при печати просто смажутся и испортят весь эффект. Я ничего не слышал о системе, которая позволяет сделать больше тридцати двух вкраплений, и полагал всегда, что такая система вряд ли кому-то понадобится. Теперь я вижу, что существуют и неизвестные мне способы подделки снимков.

— Выходит, кто-то где-то с непонятной целью поднял данный технический стандарт на новую высоту.

— Так оно и есть, — невозмутимо согласился Алибер.

— Кто бы это мог быть?

— Уж только не русские. В этой технологии они отстали от Запада лет на десять.

— Кого ты подозреваешь под "Западом"?

— Американцев, англичан и западных немцев. Всего пять фирм.

— Тогда опросить их несложно, — сказал Баум.

Алибер кивнул.

— Конечно, только я ведь не могу поднять шум на весь свет, имея в качестве примера эти фотографии. Тут надо расспросить, у кого ведутся исследования в области технического прогресса, не имеющие практического значения.

— Как видите, практическое применение они нашли.

Алибер недовольно нахмурился.

— Не так уж велика потребность в поддельных снимках, расходы не окупятся.

— Тем не менее, исследования проводились. Забудем об их целесообразности, поговорим о сути дела. Завтра в десять утра жду отчета.

— Не успею, — начал было Алибер, и тут кулак Баума обрушился на стол.

— Твоя самонадеянность и некомпетентность стали причиной большого несчастья. Повторяю — несчастья. Очухайтесь, наконец, садитесь на телефон и чтобы завтра в десять на моем столе лежал членораздельный и точный отчет. А иначе — помоги тебе господь, парень.

Баум, пулей вылетевший из фотолаборатории, был почти также зол, каким хотел выглядеть. Алибер пожал плечами, покачал по обыкновению головой, потянулся за картотекой. Внутренне он взмолился, чтобы выяснилось: никто не улучшил стандарты, не вышел за рамки существующей системы, для которой 32 вкрапления — предел. Лучше уж объяснить происшедшее мистикой, чем расписаться в собственной некомпетентности.

Глава 13

Плотный темноволосый мужчина взял машину напрокат во Франкфурктском аэропорту и без особой спешки направился к городу. Пересек реку по мосту Фриденс. Двигаясь на север по Базелерштрассе, повернул затем влево на Гутлейтештрассе и покатил вдоль железной дороги. Было немногим больше семи вечера. Согласно инструкции, следовало свернуть с Гутлейтештрассе налево, в первый же переулок. Его предупредили, что там одностороннее движение, надо заехать аккуратно и тут же припарковаться и выключить фары. Важно проделать это, не привлекая ничьего внимания — ведь проезд там запрещен. Но, по словам тех, кто его инструктировал, улица в это время пустынна. Объект всегда уезжает с работы на своем мопеде, на предприятии смена заканчивается в 7. 30, на коротенькой улочке с односторонним движением он окажется между 7. 40 и 7. 52. Все те вечера, пока за ним велось наблюдение, объект был практически один на этом участке пути до поворота на Гутлейтештрассе. Темноволосому предписывалось не предпринимать никаких действий, если вдруг в переулок заедет ещё одна какая-нибудь машина. В этом случае операцию следует прервать, перенести на следующий день.

Сидя в машине и неотрывно вглядываясь в пустое пространство улицы, он жевал резинку и один раз выругался сквозь зубы, представив себе перспективу ночлега в какой-нибудь сомнительной здешней меблирашке. Его даже специально на этот счет предупредили: остановиться следует там, где вопросов не задают и ответов не ожидают. Как будто он нуждается в подобных советах. Он и без того ненавидит немцев. Сам не зная, за что.

На его часах было 7. 39. Он включил, как было велено, зажигание, оставив мотор на холостом ходу, хотя это было ему не по душе. Что, если полицейский патруль заявится? Прищучат за то, что заехал в переулок с неположенной стороны… Это, конечно, нарушение, даже если машина в данный момент стоит на месте. Эти его действия — полная лажа, профессионал так никогда не поступит. Будучи профессионалом, он любил, чтобы все было спланировано точно и аккуратно.

Вот и 7. 40. Никаких полицейских, никаких огоньков, движущихся навстречу.

Он слегка нажал на газ — отчасти чтобы себя подбодрить. Хотя и так не нервничал. Он вообще считал, что нервов у него нет. Кишечник в порядке некоторые люди, знавал он таких, обделывались, выполняя задание. Но только не он. Ладони не потеют, руки не дрожат. Сердце бьется в том же ритме, что и всегда.

На часах 7. 42. Короткая улица перед ним едва освещена, дома по обеим сторонам погружены во тьму. То, чего он ждет, — одинокий огонек, который появится впереди, метрах в двухстах, и будет двигаться прямо на него со скоростью тридцать километров в час, а то и меньше. Пока гость прикидывал все это в уме, он и появился — всего один огонек, не двойной, как у автомобиля. Что если какому-то другому велосипедисту пришло в голову проехать по этой улице? Те, кто его сюда прислал, говорили, будто это маловероятно. Но ведь возможно? Вряд ли, сказали они. Что они понимают, эти любители?

7. 43. Он перевел на вторую скорость, нога жмет на сцепление, тормоз отпущен. Дам бедолаге проехать полдороги, решил он. И через миг убрал ногу, рывком бросил машину вперед. Когда, по его расчетам, мопед оказался всего в двадцати метрах, он развернул машину прямо на приближающийся свет и столкнулся с ним, отбросив прямо на фонарный столб, седок вылетел на обочину и остался лежать неподвижно, скорчившись в канаве.

Убийца дал задний ход и дважды переехал лежащего. Потом вышел и осмотрел жертву. Работа выполнена профессионально, он удовлетворен. Сев снова за руль, он выехал на улицу и устремился в аэропорт. Оставил машину, не доехав немного, прошелся пешком до касс, взял билет на Женеву — там посмотрим, как поскорее добраться до Парижа. Никаких проблем. Но его заказчики не сильно разбираются в деле, и он им свое мнение выскажет.

В тот самый вечер, бесконечно далеко от места вышеописанного события в Версале Альфред Баум погрузился в научную литературу: толстый том содержал этимологию некоторых болезней, присущих кошкам. Написанный специалистом для специалистов, текст читался с трудом, но Баум находил приятность в подобном чтении: все эти классификации, аналитические рассуждения и выводы, клинические исследования действовали успокаивающе. Он считал, что для справедливого судейства на кошачьих выставках поверхностных сведений недостаточно, их следует подкреплять фундаментальными знаниями.

Мадам Баум готовила в кухне маринад. Кошки, безуспешно попытавшись пристроиться вдвоем на коленях у хозяина, расположились на подлокотниках его кресла и погрузились в сон. В квартире царил полный покой — и тут раздался телефонный звонок.

Баум тяжело поднялся, пошел к телефону. Голос в трубке был исполнен страха и тревоги.

— Плохие новости, господин начальник, — лепетал сержант Боннар, Очень плохие.

— Мне твои определения не нужны. Говори, в чем дело?

— Это насчет постояльца…

— Да говори же, что там с ним…

— Он исчез, господин начальник. Его здесь нет. Моя жена понесла ему кофе — он всегда в это время кофе пьет, а его нету. — Наступила пауза, потом дрожащий голос повторил ключевое слово:

— Исчез…

— Как это могло случиться?

— Не знаю. Дверь внизу и дверь на улицу обе заперты, как вы приказывали. Я сам запирал. Наверно, кто-то открыл ему снаружи.

— Есть следы борьбы?

— Никаких, господин начальник. Похоже, ушел по доброй воле. Я проверил, он надел пальто, шарф, всякое такое.

— Когда вы с женой его хватились?

— Около часа назад, господин начальник.

— И целый час ждали?

В ответ — молчание. Баум вздохнул поглубже, сделав над собой усилие, чтобы не заорать в трубку, и произнес:

— За этот час, приятель, он наверняка от нас смылся. Если бы ты набрался храбрости и сразу позвонил, ещё был бы смысл что-то делать, а теперь ищи-свищи.

— Глубоко сожалею, господин начальник. И моя жена тоже…

— Ладно, — устало произнес Баум, — Завтра разберемся. Ничего там не трогайте и никого не впускайте. Никого, понятно?

— Да, господин начальник, благодарю вас.

Следующие двадцать минут Баум потратил на то, чтобы дозвониться дежурному офицеру ДСТ на улице Нелатон, в штаб-квартиру пограничников и на пост охраны советского посольства на бульваре Ланн, который ДСТ держит под постоянным наблюдением.

— Кто-нибудь недавно проходил в посольство?

— Нет, никто не проходил и не выходил, — ответил дежурный.

— Спасибо.

Баум снова уселся в кресло, отложил книгу и задумался, делая время от времени пометки в блокноте. Жена закончила дела на кухне и уселась с вязанием.

— Неприятности? — спросила она.

— Можно и так сказать, — вздохнул Баум.

— А стаканчик красного не поможет?

— Помочь не поможет, — усмехнулся Баум, — но очень кстати придется.

На следующее утро он явился на службу к семи и целый час злился, поскольку никого ещё не было из тех, кому он собирался дать поручение. В восемь отправился в кафе за углом, взял кофе и круассан и минут пять просматривал утренние газеты. "Пти галуа" занималась многодетной матерью, обвиненной в убийстве, оставив в покое на данный момент и Лашома, и перебежчика. Все газеты писали о предстоящих выборах.

В половине девятого появился Алламбо, и на него тут же была возложена задача изловить беглеца.

— Не думаю, что ты его разыщешь, — сказал при этом Баум, — Мы о нем в следующий раз услышим, когда он даст пресс-конференцию в советском посольстве в Вене или ещё где-нибудь в этом роде. Выдаст жуткую историю о том, как его тут терзали и как он понял, наконец, что Советский Союз куда лучше, чем Запад. Помяни мои слова — и на еду пожалуется, и на бездуховность нашего образа жизни. Это теперь модно. Никогда бы этого не случилось, не будь мы сами такими олухами.

— После его бегства все, что он тут наговорил, гроша ломаного не стоит.

— В том-то и проблема! Теперь над ней лучшие умы будут биться. Можешь внести свою долю в дебаты, если есть что сказать, в таких делах я себя не считаю держателем истины в последней инстанции. В любом случае отплываем в бурное море политики.

В девять тридцать явился Алибер, бледный, но по-прежнему готовый за себя постоять.

— Ну? — только и произнес Баум, не предлагая гостю сесть

— Вроде бы одна фирма в Мюнхене разрабатывает систему на шестьдесят вкраплений. Вчера вечером мне сообщили по телефону. Для каких таких целей разработчики стараются — я никак в толк не возьму, кому это надо?

— Конечно, где ж тебе понять… Во всяком случае мне-то их планы вообще неинтересны, я хотел бы узнать, кто в последние месяцы пользовался этой новой системой, кто имеет её в своем распоряжении.

— Фирма "П. Питерс" во Франкфурте приобрела опытный образец и эксперементирует с ним.

— Разговаривал с ними?

— Да. Сказал, будто работаю в исследовательском институте, интересуюсь, могут ли они выполнить для нас кое-какие работы и объяснил, какие именно. Ответ: это возможно, им уже случалось выполнять подобные работы по договору.

— Ладно. А теперь ступай отсюда. Оставь все данные моей секретарше.

Алибер помедлил, будто собираясь ещё что-то сказать, но передумал и вышел.

Десять минут спустя Баум уже разговаривал с директором фирмы "П. Питерс", пустив в ход весь свой скудный запас немецких слов.

— Мы бы хотели заказать некоторые работы на цифровом сканирующем оборудовании. Проверяем новую технологию печати, при которой изображение воспроизводится с высокой степенью точности.

Он вовсе не был уверен, что правильно употребляет термины, но надеялся, что собеседник спишет его ошибки на плохое знание немецкого.

— Яволь! — отозвался человек на другом конце линии.

— В последнее время вам приходилось выполнять что-нибудь в этом роде?

Да. И они будут рады продемонстрировать уважаемому клиенту свои достижения.

— Мой коллега свяжется с вами завтра утром. Он обсудит возможность выполнения работ весьма значительной сложности. У меня такое чувство, что помочь нам сможете только вы.

Тысяча сожалений, но как раз завтра это будет затруднительно. Произошел несчастный случай — оператор, работавший на новом оборудовании, погиб несколько дней назад, угодил под колеса по пути с работы. Пока заменить его некому — они уже направили в Мюнхен сотрудника, который должен освоить новшество, но тот вернется только через неделю. Нельзя ли договориться на более поздний срок?

— Жаль, что так вышло, — сказал Баум, — Несчастный случай, вы говорите?

Директор, похоже, действительно был огорчен. Да, это был наезд. Какой-то водитель заехал на улицу с односторонним движением и сбил мопед. У полиции есть подозрения, что это было специально подстроено.

— Жаль, — ещё раз сказал Баум, — И все же мой коллега навестит вас завтра, чтобы обсудить предварительно все условия. Можно условиться, допустим, на три часа?

Да, завтра в три. Постараемся сделать все, что можно.

Позже Баум сказал Вавру:

— Раз уж кто-то начал устранять свидетелей, то кого он изберет следующим? Только нашего приятеля Котова — вот кого. Если, конечно, тот не заслан КГБ, в этом случае Котов знает, что делает. Но поскольку дело предельно усложнилось, то я сомневаюсь, что Котову в нем назначена столь простая роль.

— Так это или не так — наше положение хуже некуда. Плывем по бурным волнам политики.

— Эти самые слова и я сегодня сказал.

— Меня вызывают к четырем к премьеру. Вместе пойдем.

Баум усмехнулся:

— Легче от этого не станет, но я готов.

Предвидел он правильно: от того, что шефы контрразведки явились вдвоем, легче никому не стало. Премьер-министр был чрезвычайно недоволен и выражал это на свой лад, а присутствовавший тут же Антуан Лашом, у которого были все причины негодовать, изо всех сил распалял гнев хозяина.

Сидели они в кабинете премьера — и никакого радушия, даже прохладительных напитков не было предложено. Вавр предупредил своего зама, что первоначальное неудовольствие шефа — просто пустяк по сравнению с тем, которое обнаружится, когда тот узнает, что перебежчик сбежал.

— Вот тут ты увидишь нашего коротышку из Оверни во всей красе, пообещал он, — Зрелище не для слабонервных.

Так оно и оказалось.

— Ну и что сказал этот Алексей Котов, когда выяснилось, что привезенные им фотографии подделаны? — спросил премьер-министр.

— Котов, к сожалению, исчез, — ответил Вавр просто. Он долго прикидывал в уме, как бы это получше преподнести пилюлю, и решил выложить все, как есть: все равно правду не скроешь.

— Что??? — раздался в ответ полузадушенный вопль. Если можно сказать о человеке, что у него шерсть встала дыбом, — именно это и произошло с премьером. Другой на месте Вавра потерял бы самообладание, он же только ответил прямым взглядом на бешеный взгляд премьера и пожал плечами, как бы говоря: всякое бывает, ничего не поделаешь.

— Да, господин министр, прошлым вечером перебежчик сбежал из квартиры, в которую мы его поместили. Это в высшей степени огорчительно, виновные понесут наказание.

— Огорчительно! И это все, что вы можете сказать, Вавр?

— Очень серьезное упущение, — уточнил Вавр

— Где он?

— Пока неизвестно. Разумеется, к поискам уже приступили.

— Что он теперь предпримет, по-вашему?

— Вынырнет где-нибудь в Европе, а то и в Москве, и представит свое приключение в фантастическом свете. Такое дважды случалось в последние годы с советскими перебежчиками.

— Мы, конечно, в его исполнении будем выглядеть как дураки, чтобы не сказать большего.

Вавр только плечами пожал в ответ.

— На моей памяти это самый большой провал ДСТ, — вмешался Антуан Лашом, — Мое имя смешали с грязью, выставили напоказ не только в спецслужбах, но и в желтой прессе. Так называемые эксперты твердили, будто фотографии подлинные, и перепроверили только когда я сам настоял. Мы располагаем определенными фактами, указывающими, что в наших правящих кругах скрывается вражеский агент — позволю себе напомнить, что это отнюдь не ваш покорный слуга. И что же? Единственный человек, способный пролить свет на это темное дело, как ни в чем не бывало ускользает у нас из-под носа, — и добавил, преисполненный сарказма:

— Вот после этого и полагайся на контрразведчиков.

— Когда они ко мне впервые обратились, Антуан, — подхватил премьер-министр, — я дал им ясно понять, что не верю в вашу причастность к этому делу. Хотя меня убеждали в обратном. И вот, как видите, оказался прав вопреки всем их доказательствам. Я не специалист по безопасности, — он небрежно махнул рукой в сторону Баума и Вавра, — но в людях разбираюсь. Иначе как бы я продержался в политике больше тридцати лет?

Этот выпад относился скорее не к текущим событиям, а к дележке портфелей, которая неизбежно последует за выборами: Лашом, возможно, возглавит новое правительство и не оставит без внимания безупречную позицию нынешнего премьера — тот в будущем рассчитывает на солидный пост.

Вслед за пылкой тирадой он обратился напрямую к Бауму и Вавру.

— Некомпетентность! Абсолютная! — выкрикнул он, заводя сам себя до состояния слепого гнева, всегда пугавшего сотрудников, — ДСТ — сборище болванов, всех повыгоняю! Слышали, Антуан? Гнать оттуда всех! Что касается вас, господа начальники дурацкого департамента с громким именем, уж постарайтесь как-нибудь выкрутиться из этой постыдной истории. Отыщите Котова! Найдите агента, если таковой существует! Заставьте свой технический отдел работать на современном уровне. Растолкуйте им, что на дворе второе тысячелетие кончается, расскажите про достижения фотографии, электроники. Кроме них, это знают все, в том числе и я.

Премьер сделал паузу, чтобы передохнуть, и Вавр осмелился ею воспользоваться.

— Разрешите, господин премьер-министр, заступиться за наш отдел, — он помедлил, не зная, позволено ли будет продолжать. Премьер восстанавливает силы, возможно, ждет возражений, чтобы испепелить провинившихся. Ближайшие его сотрудники изучили эту манеру и предпочитали не возражать, помалкивали себе ради собственной безопасности.

— Никто не отрицает, что произошла большая неприятность, — продолжал Вавр, — Я лично несу за неё ответственность. По-прежнему полностью доверяю моему заместителю Альфреду Бауму, он непосредственно занимался этим делом, но и я был в курсе всех предпринятых действий, и тот факт, что мы не сумели организовать охрану перебежчика, лежит и на моей совести тоже.

Вавр снова сделал паузу, но никакого знака от премьера не последовало, и он решился говорить дальше.

— Необходимые шаги в отношении технического отдела будут предприняты. Приношу глубочайшие извинения господину Лашому за причиненные ему и его супруге огорчения. Сожалею, что мы поверили в подлинность фотографий. Однако позволю себе заметить, что тут мы впервые столкнулись с такой ловкой и мерзкой формой обмана. Напрашивается вывод, что побег Котова был задуман специально, чтобы очернить неповинного человека и отвлечь подозрения от кого-то другого. Что ж, кагэбэшникам на время удалось нас провести, но в конце концов обман раскрыт, и мы сосредоточим внимание на главном: кто же все-таки является их агентом. Вы, конечно, можете возразить, что, мол, никакого такого "крота" в высших эшелонах вообще нет, а данные о том, что происходит на заседаниях нашего кабинета министров, Котов получил от сотрудников более низкого ранга. Вполне вероятно, мы и эту возможность учтем. Но если это так, возникают вопросы: почему избран жертвой именно господин Лашом? В чьих это интересах и какую цель преследуют те, кто пытается помешать его политической карьере?

Жорж Вавр умолк, давая обоим политикам время, чтобы осмыслить сказанное, и молчал ровно столько, сколько позволяли приличия. Потом неожиданно обратился к своему заместителю:

— А ваше мнение, Альфред?

В эту игру они не раз играли: внезапное молчание — и смена ритма, как в музыке.

Баум ожидал чего-то в этом роде и был готов принять мяч. Как только взоры политиков устремились на него, он потер подбородок, чуть сгорбился и многозначительно покачал головой, олицетворяя осторожность, мудрость и здравомыслие.

— Прошу прощения, господин министр, я бы хотел добавить чисто личные соображения. В делах такого рода некоторую роль играет то, что можно бы назвать интуицией. Конечно, лучше бы, как в научном эксперименте, двигаться от предпосылки к доказательству и далее к окончательному и твердому выводу, но в нашей работе обстоятельства редко поддаются такому прямому расследованию. Так вот, у меня сложилось впечатление, что нас пытаются вовлечь в интриги самой высокой политики, и сейчас пока невозможно определить их масштабы.

На том Баум и закончил свое философское предисловие, призванное смягчить настроение аудитории. К этому способу он нередко прибегал на лекциях и на инструктажах, и почему бы, собственно, премьер-министру не подвергнуться такому же воздействию? Но пора было перейти и к фактам.

— Господин Вавр изложил суть дела со свойственной ему четкостью. В ближайшие сорок восемь часов я проштудирую от слова до слова все беседы с Котовым — те, что записаны в Англии, в ДГСЕ и мои собственные. Полагаю, вкупе с некоторыми другими исследованиями, которые я уже предпринял, это кое-что прояснит.

Баум не уступал Вавру в актерском мастерстве, умел завладеть вниманием слушателей и не хуже, чем Вавр, ценил драматическую роль паузы. Почувствовав, что премьер вот-вот перебьет его, он заговорил снова:

— Политические мотивы в данной истории представляются мне столь же важными, сколь и чисто шпионский её аспект. Это следует иметь в виду даже и притом, что ДСТ не имеет собственных политических пристрастий и не претендует на политическую мудрость. Помимо просмотра записей бесед, я занимаюсь вопросом, как были подделаны фотографии, а также каким образом попала в газеты неуместная информация. Кроме того, мы действуем ещё в нескольких направлениях, о которых я пока говорить не буду. Ну и, помимо прочего, мы делаем все, чтобы отыскать Котова, хотя, должен признаться, тут я не верю в успех. И, да простит меня мой шеф Жорж Вавр, который думает иначе, но я буду сильно удивлен, если Котов объявится где-нибудь и даст пресс-конференцию. Потому что, если как следует подумать, станет очевидно: для нас это была бы неудача, но уж для русских — полный провал. Они прямо-таки пальцем показывали на господина Лашома, столько хлопот, такой риск — и никакого результата!

Он мелодраматическим жестом вскинул пухлую руку.

— Да, настоящий провал. Мы можем тут предаваться горестным мыслям, господа, но наши противники наверняка понимают, что потерпели поражение по всем статьям. Я не пытаюсь оправдать наши промахи в этом деле, просто хочу представить его в должном свете.

Рука опустилась, хитрые глаза спрятались за кустистыми бровями ещё глубже, чем обычно.

— Мы сделаем все, что надлежит сделать, господа, — считаю это своим личным обязательством.

— Отлично, — сказал премьер-министр, — С вашего позволения, Антуан, отложим "разбор полетов" до тех пор, пока ДСТ не завершит начатое. Надеюсь в скором времени получить полный отчет. Желательно, чтобы он содержал добрые вести.

На этом Вавр и Баум были отпущены с миром.

Выйдя на улицу, они повернулись друг к другу и одновременно произнесли: "Благодарю!" Тут же оба рассмеялись. Позже Бауму не раз припоминался этот последний мало-мальски спокойный эпизод в расследовании дела, закончившегося столь бесславно.

Визит на улицу Лурмель ничего не прояснил и не принес утешения. Супруги Боннар являли собой воплощенное покаяние и Бауму не хватило решимости закатить скандал. Если дверь на самом деле была заперта, то приходилось признать: тут либо действовал настоящий умелец, либо кто-то ухитрился сделать дубликаты ключей. В конце концов люди даже из тюрем бегут, а уж там-то охрана посерьезней. На улице Лурмель никаких особых мер предосторожности не принималось. Невозможно было определить, ушел ли Котов по собственному желанию или его вынудили. Короче говоря, визит на явочную квартиру ничего не дал.

Оставив съежившихся от смущения супругов Боннар на лестнице, Баум ушел с чувством растерянности и безнадежности. Направляясь обратно на работу, он поймал себя на том, что шарит в кармане в поисках своих таблеток.

Глава 14

Решив про себя, что никому нельзя доверить столь деликатное поручение, Баум на следующий день утренним рейсом вылетел во Франкфурт, к обеду был на месте и через полчаса уже беседовал с коммерческим директором фирмы "П. Питерс". Он выдал себя за французского полицейского — у него было соответствующее удостоверение, с которым он благополучно пересек границу. Предъявив немцу эту книжечку, он вкратце объяснил, что французская полиция, как и немецкая, считает, что служащий фирмы стал жертвой преступления:

— Я, конечно, уже связался с коллегами во Франкфурте, — сказал он, Нас это дело интересует, поскольку есть мнение, что убийца прибыл из Франции.

— Но погибший занимал весьма скромную должность. Почему кто-то во Франции пожелал его устранить? Спокойный малый, прекрасный работник, у нас его очень ценили. Молодая жена, двое маленьких детей… Такая грустная история.

— Согласен. Вы могли бы помочь найти убийцу.

— Но я уже рассказал местной полиции все, что знал о погибшем.

— Нас интересует главным образом характер его работы, — сказал Баум, Насколько мне известно, он работал на новом оборудовании с высокой разрешающей способностью.

— Верно. Выполнял чей-то заказ по договору.

Директор достал картотеку, порылся в ней, поднял глаза:

— Да. Для двух наших крупных типографий. Кроме того, проводил совместный эксперимент с одним отделом университета.

— Кто-нибудь видел готовую продукцию?

— Я всегда в курсе дела. Как вы понимаете, речь идет о важном техническом достижении, у нас тут коммерческий интерес. Мы вложили большие деньги.

— Мой вопрос покажется странным, — предупредил Баум, — но я обязан его задать. Работал ли погибший оператор с фотографией, на которой изображены трое мужчин в постели?

Немец, не выразив никакого удивления, заглянул в папку.

— Нет.

— Мог ли он выполнить работу так, чтобы никто не знал? Скажем, когда остальных сотрудников не было на месте?

— Вполне мог, я полагаю. Ему доверяли, он часто задерживался допоздна, оставался один.

— Другими словами, вы знали, что он работал в это время, но что именно он делал — вам неизвестно.

— Совершенно верно.

— Ему хорошо платили?

— Очень хорошо.

— Есть какой-нибудь повод думать, что у него все же были денежные проблемы?

— Возможно, были. В прошлом году он попросил кредит по случаю переезда в новый дом, попросторнее.

— И переехал?

— Да.

— А как насчет выплат по займу?

— Кажется, платил не слишком аккуратно. Но мы не так уж строги и относимся снисходительно к ценным работникам. А этот человек работал превосходно.

— Весьма благодарен, — сказал Баум, — Вы очень помогли. Я поговорю ещё со здешними криминалистами, которые ведут расследование.

Но он не стал звонить в полицию — франкфуртские полицейские уже связались через Интерпол со своими коллегами в Париже. Найдена была брошенная машина и экспертиза показала, что именно она сбила молодого немца. Имя и адрес в бюро по найму автомобилей оказались французскими, то и другое — чистая фикция, что было сразу установлено.

Баум взял билет на ближайший рейс и во второй половине дня уже инструктировал Алламбо в своем кабинете.

— В данный момент меня интересует наш гость Дидье Моран, журналист. Сейчас я с ним побеседую, а к вечеру отпустим пташку на волю. Придется ему побыть нашей подсадной уткой. Вот что я намерен сделать.

После каждого пункта инструкции Баум ставил в воздухе пальцем восклицательный знак, будто он учитель, а Алламбо — целый класс ребятни.

— Во-первых, организуй пожалуйста прослушивание его телефона. Ничего я тут не жду, простая предосторожность. Во-вторых, с этого момента и до девяти вечера, пока Моран ещё у нас, позаботься, чтобы за ним впредь велась наилучшая, самая внимательная слежка. Обратись от моего имени в другие отделы, пусть выделят нам в помощь сотрудников — мужчин и женщин. И машины пусть дадут. Я все требования подпишу, а ты в ближайший час прикинь, сколько чего понадобится.

В-третьих, предупреди всех, что нужна высшая степень секретности. Этот человек и те, с кем он связан, не должны ничего заподозрить. Понял?

— Конечно.

В-четвертых, интуиция мне подсказывает, что наш приятель Моран при некотором везении откроет нам в этом деле новые горизонты. Точно не знаю, почему мне так кажется, но согласись, мои предчувствия иной раз сбываются. В этой связи хочу, чтобы была установлена перспективная и, главное, быстродействующая связь. Твои люди должны звонить мне, где бы я не находился, как только что-нибудь заметят. Я должен быть все время в курсе. Тоже ясно?

Алламбо кивнул и сказал хмуро:

— А кроме того я должен отыскать сбежавшего Котова и расследовать два убийства в метро.

— Первоочередная задача — наблюдение за Мораном, но и остальное не следует упускать из виду, сам понимаешь, — Баум произнес это с широкой улыбкой, Алламбо поневоле усмехнулся в ответ:

— Может, ещё что-нибудь нам подыщете — чем, к примеру, воскресные вечера заполнить?

— Придумаю что-нибудь, — пообещал Баум. Оба рассмеялись и Алламбо ушел.

"Зачем я все это делаю? — спросил себя Баум, убирая со стола бумаги в ожидании Морана. — По сути дела, роль этого человека незначительна. Ну выполнил он кое-какую работенку для кого-то из ДГСЕ. А я пускаю по его следу целую группу — очень ценную, для неё и поважнее занятие бы нашлось. Зачем? Предчувствие? Да, но что именно я предчувствую?

Ответить на этот вопрос он не сумел — разве что померещилась некая связь между русским эммигрантом Дмитрием Морозовым, ныне Дидье Мораном, и перебежчиком Алексеем Котовым. Какая связь? Бог весть. И как она могла возникнуть? Тоже неясно. Просто чувствую это, вот и все, — размышлял Баум, — Не годится такой метод для разведывательной работы, тут бы надо умом, а не чувствами. А у меня ещё одно предчувствие: не поймать нам товарища Котова…

Дидье Моран был настроен по-прежнему агрессивно. Не пожелал ничего сообщить, лишь угрожал расправой за незаконное задержание. Баум дал ему выговориться до конца, пока тот не умолк.

— Ладно, ладно, ни к чему мы не пришли. Тем не менее, сейчас вас отпустим. Но заберем обратно, если навлечете на себя подозрения в преступной деятельности.

— Какая ещё деятельность?

— Существует такая штука, как клевета. Как только я почувствую, что желтой прессе пора заткнуть глотку, обращусь насчет вас в прокуратуру. А пока ступайте себе.

И Морана отвели обратно в камеру, где ему предстояло провести ещё долгих пять часов.

Эти пять часов Алламбо потратил на то, чтобы организовать наблюдение носился по кабинетам, отдавал распоряжения насчет персонала и аппаратуры, сочинял на ходу инструкции, формулировал задачи, все это с азартом, как бы увлеченно, чего на самом деле не было. Шеф на сей раз хватил через край — в этом Алламбо был уверен. Но дисциплина есть дисциплина, а он, будучи человеком ответственным, обязан подавать пример.

Слежка должна была вестись в шести направлениях — Алламбо называл их "щупальцами". Первое — подразделение из двух человек, которые сядут на хвост Морану, как только он покинет здание ДСТ. Еще двое расположатся возле станции метро Бир-Хакеим, недалеко от бульвара Гренель. Другие двое займут позицию, с которой удобно наблюдать за квартирой Морана на улице Фландр. Четвертое "щупальце" состояло из молодого инспектора в паре с секретаршей из архива — этим предстояло сидеть, заказав скромную выпивку, в кафе "Селект" на бульваре Пуассоньер, куда частенько захаживает Моран. Пятая пара наблюдателей крутится напротив редакции "Пти галуа". И, наконец, машина такси с агентом ДСТ за рулем курсирует по улице Нелатон в надежде, что Моран пожелает взять такси.

— Больше ничего не могу придумать, — доложил Алламбо своему шефу.

— А прослушивание телефона?

— Налажено.

— Организуй все дело так, чтобы мы могли вести слежку за этим типом как можно дольше.

— Куча народу понадобится.

— Конечно, но другого ничего не остается.

— Что вы рассчитываете узнать?

— Понятия не имею.

— Выходит, мы сами не знаем, чего ищем?

— Ищем чего-нибудь необычного, не характерного для Морана. Составим маленькое досье с перечнем его контактов. Здесь, на мой взгляд, особенно интересно, с кем он встретится в первую очередь. Человек, которому нужно что-то кому-то сообщить, обычно торопится с этим — если, конечно, он не профессионал. А Моран профессиональной подготовки не имеет, так что сразу побежит рассказывать хозяину, о чем его тут допрашивали. О возможной слежке и не подумает. Так что, друг мой, нам важно узнать, куда он пойдет именно сегодня вечером, а не завтра утром. Улавливаешь?

— Да.

— Тогда желаю удачи. И пригрози своим людям, что в случае провала их ждут большие неприятности.

Моран не стал брать такси. Прошел пешком до станции метро, там его на обеих платформах ожидали новые агенты. Когда он сел в поезд, двое отправились с ним в одном вагоне, другие двое — в соседнем. Он вышел на станции Монпарнас-Бьенвеню и пересел на линию Порт д'Орлеан. Четверо сопровождающих держались на расстоянии и появились на платформе, только когда поезд уже подошел. Снова Моран оказался под присмотром. Когда он вышел на станции Алезиа, за ним пошли следом и видели, как он вошел в небольшой бар. Сквозь стеклянную дверь видно было, как он поговорил с барменом и затем спустился по ступенькам в заднее помещение.

— Звонить пошел или в уборную, — сказал один из агентов. Подождав Морана на улице несколько минут, наблюдатели увидели, как он выходит и направляется по авеню Мэйн к северу. Дойдя до улицы Пулен Вер, он повернул налево и скрылся за дверью дома № 8.

— Поль, ступай, позвони начальству, адрес сообщи. Восьмой номер, да? старший по званию агент был энергичен и находчив, — А я пойду в подъезд, посмотрю, кто там живет. Когда Поль вернется, будьте поосторожнее — сами смотрите, но чтобы вас не видно было, ясно? — слушатели кивнули, — Если этот тип выйдет, садитесь ему на хвост, только поаккуратнее. Чтобы не заметил чего, сохрани Бог!

Молодой человек, которого звали Поль, побежал звонить, а старший инспектор вошел в подъезд и начал изучать фамилии жильцов, поднимаясь с этажа на этаж. Только на семи дверях из двенадцати имелись дощечки с именами хозяев квартир. Инспектор спустился вниз и постучался к консьержке. Когда стеклянная дверь отворилась, он предъявил хмурой, неопрятной с виду тетке свое удостоверение и потребовал список жильцов.

— А в чем дело? — поинтересовалась консьержка, снимая со стены список.

— Обычная проверка.

— Обычно полиция нас не проверяет, разве если кто в беду попал.

— Говорю вам, просто проверка.

Сквозь стеклянную дверь она смотрела посетителю вслед, пока он не вышел на улицу. И тут же взялась за телефонную трубку…

Полчаса спустя агенты, расположившиеся вдоль авеню Мэйн, увидели выходящего из подъезда Морана. Теперь он шел по улице, то и дело оглядываясь, остановился у витрины, пошел было обратно, но тут же будто передумал, повернулся и продолжил путь.

— Черт! — выругался инспектор, — Где-то мы прокололись.

Но и в толк не взял, что все дело в консьержке, не надо было её вмешивать.

Моран шел себе к метро, прибегая к уловкам, которые всегда делаются, чтобы избавиться от невидимого преследователя, и хоть выполнял он их неумело, его действия затрудняли слежку. На станции метро сопровождающие как бы растворились в воздухе, передав Морана коллегам, уже ожидавшим его на станции. "Хвост" оставался на месте, хотя преследуемый был настороже.

Старший инспектор между тем позвонил в офис, чтобы проверить список жильцов дома № 8, но не упомянул, что Моран каким-то образом догадался о слежке. К чему усложнять? Скорее всего на результате это не скажется.

"В корне многих наших неприятностей кроется тот грустный факт, что некоторые исполнители больше озабочены собственной непогрешимостью, чем достижением поставленной цели — говаривал Баум своим ученикам в школе ДСТ, — Мне тот сотрудник дороже, кто сознается в своей ошибке, чем тот, кто её скроет. Первый далеко пойдет, второму карьера не светит, потому что в нашем деле ошибку если и удастся скрыть, то не надолго."

Инспектор на этой лекции был, прослушал внимательно, да, как на грех, забыл.

Моран сошел на станции Монпарнас-Бьенвеню, повернул налево, на бульвар Монпарнас, прошел мимо больших кафе и закрытых магазинов, свернул в боковую улочку и скрылся за дверью бара под вывеской "У Тони". Снаружи у входа двое парней переругивались на плохом французском:

— Ты ему подмигивал, — крикнул один, — Я сам видел, и с меня хватит!

Он развернулся и побежал, второй остался стоять на тротуаре.

Агенты, шедшие за Мораном, обменялись парой слов:

— Ты понял?

— Да. Это гомики.

— Ты на гомика не похож.

— А ты похож, что ли?

— Лучше нам не входить — вызови Жюло или ещё кого-нибудь, чтобы сошел за голубого.

— Пусть начальство решает. Последи за выходом, я звонить пошел. Не упусти его, если он за это время выйдет.

— Может, по рации кого-нибудь вызовем?

— Да ты что! Шеф с нас шкуру спустит, он же до смерти боится подслушивания.

Стоявший на тротуаре парень встряхнулся и вошел в бар. Когда дверь отворилась, слышны стали голоса, смех, гитарный перезвон.

Пока один из агентов искал телефонную будку, его напарник занял позицию напротив бара, сожалея всей душой, что нельзя, не вызвав подозрения, войти за эту дверь вслед за Мораном и посмотреть, что он там делает и с кем говорит. Жюло бы смог. Дай Бог, чтобы его нашли и побыстрее сюда доставили.

Но дежурный офицер на улице Нелатон ничем не мог помочь — он не сумел найти ни Жюло, ни кого-нибудь в этом роде.

— Позвоните старику, — посоветовал он и дал домашний телефон Альфреда Баума.

— Неплохо поработали, — похвалил Баум, — Он о слежке не догадался?

— Не думаю. Шел до самого места спокойно. Не оглядывался.

— Отлично. Хорошо сделали, что не пошли за ним в бар. Теперь перехватите его, как только он выйдет. Думаю, после такого денька он домой пойдет. Только следите, чтобы он вас не заметил.

— Конечно.

Баум вернулся к списку жильцов дома № 8, который ему продиктовали по телефону с улицы Нелатон. В нем и загадки никакой не было. Третьим в списке значился полковник Робер Виссак. "Этого следовало ожидать" — пробормотал почти про себя Баум, но жена услышала и тут же отозвалась:

— Ты что-то сказал?

— Просто подумал вслух, что если даже точно знаешь, как обстоят дела, все равно всякий раз удивляешься, когда жизнь твою правоту подтверждает.

— Должна признаться, со мной так не бывает.

— Может быть, причина в том, что я интроверт — вечно к себе прислушиваюсь.

— Да, ты к этому склонен, Альфред, — сочувственно сказала жена, Отсюда твои постоянные тревоги и сомнения.

— Мольер сказал, что сомнения причиняют больше страданий, чем самая жестокая правда. Он прав был, старый хитрец. Видишь, какая у меня трудная работа.

А Морана благополучно сопроводили до самого его дома в девятнадцатом округе. По дороге он позвонил кому-то из кафе, открытого всю ночь.

Глава 15

В тот же вечер Баум связался по телефону с начальником технического отдела Алибером.

— Завтра в восемь утра зайдите ко мне в кабинет. Есть работа.

И ровно в восемь сообщил Алиберу, что необходимо сделать:

— Пятьдесят хороших отпечатков голов тех двух мальчишек на фотографиях. Напечатайте их раздельно. Размер? Чтобы в карман помещался. И чтобы изображения были четкими. Мне они нужны к полудню.

— Это будет непросто.

— Пусть даже очень трудно, но к полудню все должны быть готовы. Советую позаботиться об этом.

Баум все ещё не забыл вину Алибера.

Потом он позвонил домой начальнику уголовной полиции Бальдини.

— Не хотелось бы беспокоить вас, старина, но дело срочное. Да, связано с министром. Могу я зайти к вам? В девять? Идет.

В восемь двадцать он отправился в кафе по соседству и там, в полном одиночестве, за чашкой горячего кофе просмотрел газеты. По рейтингу партия Лашома на шесть пунктов опережала ближайшего соперника. Лидеры толковали о перестройке в коалиции. "Монд" с присущей ему склонностью к политическим намекам писал о том, как победа Лашома на выборах отразилась бы на франко-советских отношениях. "Цена, которую пришлось бы уплатить за улучшение отношений между Францией и СССР, — соответственное ухудшение отношений с Соединенными Штатами. Готовы ли мы платить? И как отнесется к этому западный альянс? В частности, "колючий сосед" по ту сторону Ламанша? Понимает ли электорат, за что он голосует?"

В девять, находясь уже в офисе Бальдини, Баум объяснил, чего хочет.

— Вы знаете, что фотографии, на основании которых подозревался Лашом, оказались фальшивками, изготовленными здесь, на Западе?

Нет, Бальдини этого не знал, и Баум рассказал ему все, что считал нужным. Затем продолжал:

— Хотя фальшивки изготовлены в Германии, я тем не менее полагаю, что сами снимки сделаны здесь. Может, конечно, я и ошибаюсь, но все же хочу попытаться отыскать этих парней, которые согласились позировать для сцены в постели, не подозревая, конечно, как могут быть использованы фотографии. Поэтому я заказал их портреты, к полудню получу их, и тут мне понадобится ваша помощь.

— Никаких проблем.

— Наверняка у вас есть свои люди среди геев?

— Разумеется.

— На бульваре Монпарнас есть бар "У Тони", там собирается подобная публика. Не удивлюсь, если этих ребят там знают. Это, правда, лишь предположение…

Бальдини сделал пометку в блокноте.

— Еще что-нибудь?

— Думаю, нет. Фотографии вы получите.

Баум поднялся и откланялся.

Бальдини, хоть и не семи пядей во лбу, но умеет и приказ отдать и строго взыскать с тех, кто его не выполнит. В данном случае он испытывал прилив служебного рвения — его особенно вдохновила возможность услужить министру, а заодно и сквитаться с сообществом геев, к которым он испытывал глубоко скрытую неприязнь. Как следствие, множество полицейских в самый короткий срок были снабжены портретами двух молодых людей и получили задание как можно скорей найти оригиналы. Зная по опыту, что появление представителя закона в мутном мире работающих по найму гомосексуалистов накладывает печать молчания на все уста и провоцирует массовое бегство, эти полицейские направили во все сомнительные бары и кафе вблизи Монпарнаса лучших своих внедренных агентов. Фотографии предъявлялись также в отелях, пользующихся определенной репутацией. Реакция была всюду одинаковой: нахмуренные брови, долгая пауза, как бы обозначающая напрасные усилия памяти, и в заключение отрицательное покачивание головой. Агенты расхаживали в парках, где гомосексуалисты собирались на свои встречи, заглядывали в лица, сверяясь тайком с фотографиями, проклинали чертово задание и погоду. Бары внушали больше надежд: там можно было встретить своего информатора или кого-то, кто готов отплатить услугой за услугу.

Кафе "У Тони" было отлично известно полиции. Двое молодых полицейских, которые часто бывали здесь под видом геев, были тщательно проинструктированы и отправлены туда со словами: "Смотрите во все глаза. В первый вечер фотографии никому не показывайте. Если ничего не заметите, на вторую ночь можно их показать, но осторожно, только знакомым и по одной. Шумное обсуждение ни к чему."

Эти слова были встречены с пониманием.

— У нас там знакомые сохранились ещё с прошлого года, — напомнил один из переодетых полицейских, — Было дело.

— Но вас ведь тогда не разоблачили?

— Да нет. Можем действовать.

— Вот и хорошо. Возобновите знакомство.

— Могут спросить, зачем нам те двое понадобились. Знаете, эти ребята за любую мелочь могут дружка заложить, но если ему что-то серьезное грозит — тут они проявят солидарность.

— Так и скажите: ищут их, но ничего серьезного.

— Что конкретно сказать?

— Это уж вы сами придумайте, вам виднее.

Первый вечер никаких результатов не принес. К двум часам ночи оба полицейских были хороши: дешевое красное вино, выпитое в большом количестве, притупило их бдительность. Поговорили кое с кем, снимки не показывали. В третьем часу один предложил:

— Отложим до завтра. Раз договорились картинки сегодня не показывать. Без них не выходит ничего.

— Точно.

И разошлись по домам.

На следующий вечер у них ничего нового не появилось, однако слух о том, что Джо и Франсиса кто-то разыскивает по отелям на Монмартре, достиг посетителей кафе "У Тони". Один из сотрудников ДСТ, прослушивающих телефон Дидье Морана, засек следующее:

— Дидье? Это Абу.

Говорили с сильным арабским акцентом.

— Что тебе надо? Я же просил сюда не звонить.

— Ищут Джо и Франсиса.

— Откуда ты знаешь?

— Полиция кругом рыщет. Всем подряд их портреты демонстрируют. Я подумал, что не мешает тебе об этом знать.

— Это все?

— Все.

Трубка звякнула. Прослушивающий отпечатал беседу на машинке, проставил время и дату и, согласно инструкции, переслал в кабинет Альфреда Баума.

— Кое-какой прогресс есть, — сказал Баум, прочитав машинописный текст. Он протянул листок Алламбо, который как раз сидел у него, — Теперь наш голубчик должен вступить с кем-то в контакт. Надеюсь, твои люди за ним наблюдают?

Алламбо кивнул.

— Должен сказать, все идет по-дурацки, как обычно. Прошлым вечером Моран явно заметил слежку.

— Ну и пусть, — отозвался Баум. Алламбо этот ответ озадачил, хотя он и привык к противоречивому характеру шефа, — Полагаю, все следует повторить, но именно так, чтобы он чувствовал за собой "хвост". Пусть твои люди прямо в открытую за ним ходят. Если он идет к телефону, то надо встать рядом с будкой, слушать разговор, даже улыбаться ему. Хочу, чтобы он потерял покой. Вот тогда он и выкинет какую-нибудь глупость, а мы этим воспользуемся. Передай это своим сейчас же.

Час спустя полицейским "У Тони" улыбнулась удача. У входа на улице они увидели старого знакомого — бледный паренек в длинном черном пальто и в полукедах. Стоял, облокотясь о стену, руки в карманах, взгляд отсутствующий.

— Привет, Марсель.

— Привет, — парень ответил не глядя.

— Как дела? Мы тебя вчера видели…

— Все нормально.

— А выглядишь, как будто тебе доза требуется.

В пустых глазах промелькнул интерес.

— Одолжи пару сотен франков, сегодня же вечером отдам.

— Нет. Деньги самому нужны. Помоги мне кое в чем — двести франков твои.

— Чем помочь?

— Джо знаешь?

— Которого? Их тут полно.

Полицейский достал из кармана фото.

— Вот этого.

Парень не сразу смог сфокусировать взгляд. Наконец, сосредоточился, долго разглядывал лицо на снимке.

— Это не Джо.

— А вот этот?

— Этого знаю. Может, и Джо, я имен не запоминаю.

— Где он обретается?

— Здесь бывает иногда. Давно его не видел — с неделю, наверно.

— А где бывает, не знаешь? Мне бы его застать — я с него деньги получу, и двести франков у тебя в кармане.

На лице у малого мелькнула тревога:

— Как это?

— Просто он мне должен.

— А второй?

— Тоже мой должник.

— Странно как-то. Рыщешь тут с какими-то фотографиями.

Полицейский сразу нашелся:

— Всегда фотографирую тех, с кем у меня любовь. Привычка такая.

Собеседник молча собирался с мыслями. Решение принималось с трудом: мозг затуманен предыдущей дозой и все настоятельней требует новой. Нет, тут дело нечисто. Но ему необходимы деньги, и это самое главное, остальное отодвигается, исчезает…

— Джо живет за вокзалом Монпарнас, на улице Пернели. Я у него был один раз, только номер не помню.

— Спасибо.

— А деньги?

— Через пару часов увидимся — отдам, — пообещал полицейский.

— Не забудь только. Мне нужно. Срочно.

— Где я возьму? Вот увижу Джо, тогда.

Полицейские вдвоем пошли искать телефон, чтобы сообщить полученную информацию начальству. Через полчаса Альфред Баум уже звонил коллеге Бальдини.

— Хорошо бы как можно больше людей направить на улицу Пернели, пусть ходят из двери в дверь, показывают фотографии, пока кто-нибудь их не опознает. Это просто моя рекомендация — конечно, решение принадлежит вам.

— Я именно так и собирался распорядиться, — ответил Бальдини. Самоуважение и сознание важности занимаемого поста были у него чрезвычайно развиты, в посторонних советах он не нуждался.

— Отлично, — сказал Баум, — Вы действуете решительно, как всегда. Можно ли начать операцию завтра утром?

— Именно рано утром.

— Держите меня в курсе.

— Разумеется, — Бальдини положил трубку и принялся отдавать распоряжения.

…Люди Алламбо проводили Дидье Морана от его дома до бара, а оттуда к телефонной будке в подвальном помещении. Действуя согласно инструкции, полученной от Алламбо, один из преследователей, считавший себя большим шутником, пока Моран разговаривал, строил ему всякие рожи. Моран занервничал, повернулся спиной к своему мучителю и, наконец, не в силах продолжать разговор, выскочил из будки:

— Ты что это делаешь, а?

— Что я делаю?

— Тащишься за мной, рожи корчишь идиотские.

— Ничего не могу с собой поделать, так получается.

— Уйди ты от меня. ради всего святого.

— Не могу, мы с тобой связаны.

— Да кто ты такой?

— А вот это не твое дело.

Моран кинулся вверх по лестнице и вон из кафе, а тут его встретили пристальными взглядами двое в плащах и устремились следом. На следующим же перекрестке ему попалось такси и он сел, не оглянувшись. Маленький "рено" вывернулся из переулка и незаметно пристроился за такси, соблюдая дистанцию. Не отрываясь от преследуемой машины, "рено" доехал до бульвара Мортье. Тут Моран остановил такси и вышел возле железных ворот, преграждающих путь к штаб-квартире ДГСЕ — французской разведки. В будке, где сидел охранник, узнал, как найти полковника Робера Виссака.

Те, кто приехал на "рено", немедленно известили по рации свое начальство, и Баум уже был в курсе. Выслушав сообщение, он отправился в архив, чтобы поработать с картотекой — это называлось у него "маленьким увлечением".

Запросив несколько досье и получив их немедленно, он сложил их стопкой на левом краю стола и предался "увлечению", читая методично все страницы подряд и время от времени делая пометки в блокноте. Когда папка заканчивалась, он перекладывал её направо и брался за следующую. Кому-нибудь другому это занятие показалось бы скучным, а для Баума это была очередная экспедиция в неизведанную страну, средоточие и высшая точка, по его пониманию, всей деятельности офицера контрразведки.

"Ответ найдете в картотеке — учил он младших коллег, — Там все есть. В наших досье содержится все, что следует знать о тех, кто предает страну. Надо только найти и правильно прочесть. Это — искусство, но за него нам и платят".

Через несколько часов все папки перекочевали на правый край стола, а записей в блокноте набралось на целых три страницы.

Полицейская операция на улице Пернели была назначена на семь утра. Улочка коротенькая, длиной чуть больше ста метров, по обе стороны обшарпанные дома. Участников операции проинструктировали четко: показывать фотографии консьержкам там, где они есть, а потом — ходить из квартиры в квартиру. Держать ухо востро — вряд ли Джо или его приятели пойдут на сотрудничество. Если дверь на звонок не откроют, отметить номер квартиры, потом будем решать, что делать в таких случаях. Если обнаружатся те, что на снимках, — везти в полицию.

Когда первая из полицейских машин въехала в узкую улочку, черный "фиат", двигавшийся навстречу, вынужден был притормозить и податься в сторону. Сержант, сидевший в полицейской машине спереди, на месте пассажира, заглянул в окно "фиата". За рулем — горбоносый парень лет двадцати двух, пассажир постарше, грузный, вжался в сиденье и уставился в переднее окно. Через секунду машины разъехались.

— Странно, — произнес сержант.

— О чем ты?

— Это был Ашар. Что ему тут понадобилось в такую рань?

— Какой Ашар? Тот самый?

— А какой же еще?

Сержант и шофер вышли из машины, к ним присоединились двое ехавших на задних сидениях. Сержант все ещё бормотал про себя, покачивая головой: с какой стати этот бандит ни свет, ни заря появляется на эдакой затрапезной улице? Странно все же! Он дал команду остальным и все четверо отправились в дом № 1 по улице Пернели.

Ничего интересного не произошло примерно до девяти часов. Две группы полицейских обошли несколько домов, и четверка, возглавляемая сержантом, двинулась к номеру 11, на подъезде которого значилось: "Hitel de la Gare Monparnas. Chambres tous confort"[9]. Хозяин-оптимист велел маляру, написавшему вывеску, изобразить на ней шесть звезд. Держалась вывеска на одном гвозде и ветер раскачивал её туда-сюда.

— Местечко, что надо, — произнес сержант, — Может, тут нам и повезет.

Что представляет собой "Hitel", стало ясно, когда он подошел к конторке в узком холле. Дюжина ключей красовалась на доске за стойкой, на которой стоял телефон и валялась сломанная авторучка. С улицы сквозь стеклянную дверь проникал мутный свет, короткая неоновая трубка придавала ему голубой оттенок. Впечатление было удручающее.

За конторкой сидел пожилой человек, на лице которого читалось: "Ты из полиции, сразу видно, ну и что из того?" Он был в рубашке с коротким рукавом, один рукав сколот булавкой, прикрывая культю. Небрит уже пару дней, нижняя часть лица заросла щетиной, зато сверху сплошь розовая лысина. Человек оторвался от утренней газеты о скачках, разложенной на конторке.

— Слушаю вас.

— У нас есть ордер на обыск — ищем двоих.

Лысый пожал плечами, но не ответил. Сержант предъявил фотографии:

— Знаете их?

Тот нагнулся, рассматривая снимки, потом поднял голову и, сузив глаза, посмотрел на полицейского. Снова молчание.

— Так что? Знаете?

— Они снимают комнату. Дешевую, на верхнем этаже. Платят исправно, а вопросы я не задаю. Не мое это дело.

— Сейчас они дома?

— Должны быть. Я заступил в семь, они не выходили.

— Самый верхний этаж, говорите?

Лысый портье кивнул и добавил, когда четверо полицейских направились к лестнице:

— К ним сегодня утром кто-то приходил. Около семи. Чем они там занимались, меня не касается.

— А кто приходил?

— Обычный парень. Высокий, худощавый. Лет двадцати. Из их компании, наверно, кто их там разберет? — Он покачал головой.

Сержант повел своих людей вверх по лестнице.

— Номер три, — крикнул снизу портье, — Первая комната справа.

В комнату под самой крышей вела ненадежная деревянная дверь. Стучать сержант не стал. Повернул ручку — остальные дышали ему в затылок — и толкнул резко, ожидая встретить сопротивление замка, но дверь легко отворилась, и сержант, внезапно оказавшись в комнате, вдохнул застарелый воздух и явственно ощутил кисло-сладкий запах застывающей крови.

Бледный луч света падал сверху, из окна прямо на широкую кровать — она занимала почти всю комнату. На кровати бок о бок ничком лежали парни в пижамных куртках. Обоих застрелили в затылок с малого расстояния, и вытекающая кровь образовала две лужицы на простыне. Сцена казалась удивительно мирной — никаких признаков борьбы, какого-нибудь насилия. Смерть в чистом виде. На столике сбоку — кое-какие вещицы: двое часов, записная книжка, носовой платок, несколько монет — ничего не тронуто, похоже, никто этого и не касался. Ничего — только голый факт: два выстрела сзади, действовал профессионал, сработал безупречно.

— Пошли отсюда, — велел сержант, — Ничего не трогать. Шарло, ступай к телефону, позвони в отдел убийств. Наше задание выполнено — мы нашли, кого надо, и теперь имеем право выпить по чашечке кофе на рабочем месте.

Тут он вспомнил Ашара в черном "фиате".

— Постой, Шарло, я, пожалуй, сам позвоню.

Глава 16

Судебный следователь — человек лет сорока с лишним, угрюмый и худой, страдал заиканием и нервным тиком — другими словами, нервы у него явно пошаливали. Он знал, что ни должность, ни официальная власть закона, представителем которого он является, не смогут его в данном случае защитить. Не собирался он браться за это расследование и никак не ожидал, что оно окажется именно у него, но самым непонятным образом дело о двойном убийстве на улице Пернели попало в его график, и никто не смог бы объяснить, почему.

Не то, чтобы расправа над двумя продажными мальчиками была сама по себе так уж необычна или представляла какой-то интерес, ничего подобного. Необычным и значительным был лишь тот факт, что главным подозреваемым, по мнению полиции, числился Анри Ашар. Что и привело в кабинет судебного следователя этих двоих: мсье Ашар, самоуверенный, даже улыбающийся, пришел со своим адвокатом, мэтром Фраскони. Наглая улыбка на грубом лице Ашара плохо гармонировала с недовольным видом, который напустил на себя Фраскони. Следователь почувствовал, что из двух этих неприятных посетителей тот, что хмурился, все же ему ближе.

Следователя предупредили заранее, что Анри Ашар — важная птица не только в Париже, он имеет связи с самыми богатыми и самыми криминальными его представителями в провинции, а также у него есть друзья на набережной Орфевр, то есть в полиции, а заодно и в политических кругах: в мэрии и в министерстве внутренних дел. Даже будто бы некоторым членам парламента есть за что благодарить этого типа. Может статься, все это выдумки, но, возможно, и правда. Следователю было известно, что Ашар уже попадал в руки полиции и даже представал перед судом, однако его ни разу ни в чем не удалось обвинить. Зато кое-кто из особо усердных судебных следователей теперь в провинции допрашивает мелких воришек и пьяниц, которые лупят своих жен, потому что внезапно выяснилось, что в Париже в их услугах больше никто не нуждается. И вообще, дело это весьма щекотливое не только из-за того, что в нем замешан Анри Ашар, но ещё и потому, что министерство внутренних дел проявляет к нему интерес, неадекватный самому преступлению. Так или иначе, судебный следователь, чье имя было Птижан, чувствовал, что работа ему не по плечу — этого, по-видимому, и добивались те, кто подсунул ему двойное убийство.

— С Фраскони держи ухо востро, — предостерег его коллега, — Такого загнать в угол не так-то просто, а если направишь в суд не до конца расследованное дело и защита выиграет — тут тебе, приятель, и славу поют.

Птижан попытался возразить что-то — надо же сохранять достоинство, но не мог не почувствовать правоту собеседника. И вот, извольте видеть, эта парочка сидит у него в кабинете, а у него щека дергается — верный признак того, что ситуация тревожная. За неимением ничего лучшего, он сразу перешел в наступление.

— Ваш клиент — персона известная — рявкнул он на Фраскони, — С чего это он является сюда и плетет небылицы, будто ранним утром любит прокатиться по Парижу. Я хочу точно знать, где он был тем утром и что делал.

— Мой клиент встал рано, как обычно — он всегда рано встает… И велел шоферу ехать на рынок — любит сам покупать фрукты, отбирает самые лучшие и платит щедро.

— Думаете, я вам поверю?

— Думаю, да. Или вы хотите сказать, что мой клиент врет?

— Мы без труда проверим, был ли он на рынке.

— К сожалению, мой клиент до рынка не доехал. Вспомнил на полпути, что у него на восемь назначена встреча. Пришлось вернуться, иначе бы он опоздал. Можете спросить у шофера.

Следователю было известно, что ничего он не может спросить у шофера тот пропал, его со дня убийства безуспешно ищет полиция.

— Где он, ваш шофер?

Ответил сам Ашар:

— Понятия не имею. Проработал у меня несколько месяцев, но в тот самый день ушел куда-то — и с концами. — Он попытался сделать вид, будто расстроен, однако не смог сдержать улыбку, — Мне самому жалко, хороший водитель.

— Вы как это себе представляете? Суд поверит, будто Анри Ашар совершенно случайно оказался как раз около того места и в то время, когда произошла типичная разборка со смертельным исходом — и все это под ерундовым предлогом, что, мол, бананов захотелось?

Следователь почувствовал себя увереннее и решил слегка нажать на посетителей:

— Убийства совершаются профессионалами. Ваш клиент связан с преступным миром — мы знаем, с кем именно, имен можете не называть. Алиби у него фактически нет — пусть сам разыщет своего шофера, чтобы тот подтвердил эту сказочку. Я был бы ему за это благодарен. Только его, конечно, не найдут, разве что полиция за дело возьмется. Все это звучит нелепо, мэтр Фраскони, и вы понимаете это не хуже меня.

— Нет уж! На самом деле нелепо то, что с моим клиентом, против которого у полиции нет никаких — повторяю, никаких улик, — обращаются как с заведомым преступником, априори считая его виновным. Интересно, скольких граждан, проходивших в тот момент по улице Пернели, арестовала полиция?

— Я тут не для того, чтобы отвечать на подобные вопросы.

— Отлично. Я все-таки ещё спрошу, хотите вы того или нет, — почему портье в отеле "Монпарнасский вокзал" не смог опознать моего клиента? Несмотря даже на то, что полиция подсказывала изо всех сил, когда устроили официальное опознание. Он так и не указал на моего клиента как на того человека, который поднимался в комнату к мальчишкам. Почему это, а?

— Потому что запуган Ашаром и его бандой, это всем понятно.

Судебный следователь, хоть и не располагал фактами, легко представлял себе, как это произошло. В день убийства, когда портье из отеля зашел, как обычно, в соседний бар выпить аперитив, к нему подошел незнакомец и объяснил, что готов помочь избежать неприятностей.

— Каких ещё неприятностей?

— Говорят, ты будешь главным свидетелем на суде, если поймают киллера, который шлепнул двух ваших постояльцев с верхнего этажа.

— Откуда тебе все это известно? Я тебя здесь раньше не видел.

— Что знаю, то знаю, у тебя наверняка проблемы появятся, если не остережешься. Будь уверен, кое-кому не понравится, если на официальном опознании вякнешь, что не надо. Ты меня понял?

— Не видел я ничего, — сказал портье, утирая внезапно вспотевшую лысину, — Это все меня не касается.

— Вот и лады. Я просто слыхал один разговор: дескать, однорукий старикан из отеля может начать болтать, чего не следует. Тогда придется и последнюю руку ему оторвать. Подумал, что не мешает тебе это знать.

Незнакомец осушил свой стакан и как бы невзначай дотронулся до пустого рукава собеседника.

— Устроят множественный перелом, рука и перестанет действовать. — Он улыбнулся понимающе. — Ну кому охота остаться без обеих рук?

И медленно удалился…

Мэтр Фраскони так и вскипел, его голос дрожал от негодования:

— Самым серьезным образом возражаю против попытки очернить моего клиента. Еще раз повторяю: Анри Ашар не был замешан ни в чем и никогда. Он чист, как слеза.

Улыбка Ашара стала ещё шире:

— Советую вам, дорогой мэтр Птижан, поискать убийцу в другом месте, произнес он с почти отеческим добродушием. Он, Ашар, изо всех сил стремится помочь правосудию, ему больно от происходящей несправедливости. — Мой совет — доложите полицейским, что они взяли неверный след и только зря тратят ваше время. Пусть-ка поработают, как следует, пусть разыщут тех, кто действительно совершил это ужасное преступление. А то выбрали легкий путь. Нашли кого арестовать! Кое-кто из полицейских пытается свести со мной счеты, настоящую вендетту объявили. — Ашар изобразил на лице грусть и обиду, — Им не впервой, и наверняка они на этом не остановятся. К счастью у меня есть друзья, и я уже научился отстаивать свои интересы.

Многозначительный намек на "друзей" не ускользнул от внимания следователя, он почувствовал, что голова идет кругом.

— Предупреждаю, Ашар, — на сей раз вам не выкрутиться, — произнес он и сам почувствовал, сколь неубедительна эта угроза.

Мэтр Фраскони позволил себе улыбнуться:

— Пустое, — сказал он, — И раньше судебные следователи пугали моего клиента теми же словами. Полиция давно объявила ему войну, к этому приложили руку его деловые партнеры, проще сказать, конкуренты. Сфера бизнеса господина Ашара, к сожалению, не регулируема.

Это была чистая правда — Ашар со своими помощниками контролировал семь баров на Монмартре, известных полиции как центры наркоторговли, и три кабаре, которые на самом деле были просто борделями. Регулярные визиты Анри Ашара в Южную Америку предпринимались отнюдь не для поправки здоровья или ради экзотических фотосъемок. На набережной Орфевр бытовало единодушное мнение, что если какое-нибудь лицо пожелает свести счеты с другим лицом, неважно по какой причине, то тут ему наилучшим образом помогут люди Анри Ашара.

— Пятнадцать лет пытаемся подловить на чем-нибудь этого подонка — и впустую, знаем, что он виноват, а все ускользает, — жаловались в уголовном розыске, — значит, пора прищучить его там, где он ни сном, ни духом…

Ничего странного не было в этой идее, обычный ход мыслей раздраженных полицейских. Но кто-то возразил, что и такое трижды уж предпринималось: и улики подбирались, и свидетелей натаскивали, но каждый раз мэтр Фраскони, поддерживаемый неведомыми силами, вытаскивал Ашара из беды.

— К этому типу ни на какой козе не подъедешь, — сказал кто-то, — Вон Аль Капоне тоже ухватить не могли, а уж сколько за ним числилось убийств, вымогательств и всякого такого. А посадили за неуплату налогов.

Эти слова были встречены громовым хохотом:

— Если Ашара за это брать, так полстраны пересажать бы пришлось. Если обвинить его в том, что нагадил на тротуар или с газовым счетчиком похимичил, чтобы меньше платить — и то больше шансов упрятать гада за решетку.

На том дискуссия и закончилась, ни к чему она не привела.

Судебный следователь Артур Птижан в самом мрачном расположении духа, дергаясь всем лицом — тик усилился, — решил вернуть дело в полицию на доследование. Именно к этому и склонял его мэтр Фраскони.

— Вот так. Ваш клиент должен быть готов, что его вызовут. А пока вы свободны.

Широко улыбаясь, Анри Ашар поднялся и протянул следователю руку:

— Благодарю. Вам скажут, где меня найти.

Чуть поколебавшись, не в силах устоять перед этакой наглостью, следователь пожал протянутую руку.

Потом обменялся рукопожатием с Фраскони — этот хоть коллега, пусть даже с самой сомнительной репутацией, — и посетители ушли. Неприятная ситуация. Но по крайней мере ему теперь не грозит изгнание в провинцию.

Если бы ему удалось подслушать разговор, который вели его недавние визитеры, покидая Дворец правосудия, он и вовсе бы успокоился.

— С дураком удалось договориться, — сказал Ашар.

— Не спеши с выводами, Анри, — возразил Фраскони, — Полиция так легко от своей редкостной удачи не откажется: тебя же застали чуть ли не на месте преступления. Надо ещё что-нибудь придумать.

— Что, например?

— Можешь надавить на какое-нибудь начальство?

Собеседники остановились у самого входа во Дворец правосудия, прохожим приходилось их обходить.

— Самое высокое. Может быть, использовать кого-нибудь из тех, кто перед тобой в долгу?

— Я их оставляю на самый крайний случай. Считаешь, сейчас такой случай?

— Да.

Сунув руки поглубже в карман и притопывая ногами от холода, Ашар погрузился в раздумье.

— От этих кретинов из Ассамблеи пользы, похоже, никакой не будет, сказал он наконец.

— А если кто-нибудь с набережной Орфевр…

— Есть и такие, но дело-то не в их руках.

— Без помощи со стороны хороший исход не гарантирован, — признался мэтр Фраскони, — Портье не особенно надежен.

— О нем я уже позаботился. Он, конечно, видел того, кто поднялся наверх, но знает, что лучше ему все позабыть. Есть для этого причины — ему объяснили.

— Ну, у полиции найдутся и свои убедительные причины. Такое тоже бывает. Нароют что-нибудь против него — он им все и выложит. И на суде засвидетельствует, что видел тебя с напарником, как вы по лестнице шли наверх.

— Избавиться от него, что ли?

— Не хотелось бы ещё одного убийства.

— Думаешь, я хочу?

Они помолчали, потом Фраскони сказал:

— Ну какого черта ты сам в это ввязался?

Ашар пожал плечами:

— Наверно, от старых привычек не избавился. Но главное — дело-то очень важное, лучше меня никто не сделает, я должен быть уверен.

— А может тот, кто за этим стоит, нам и поможет выкрутиться?

— Возможно, — усмехнулся Ашар, — Очень может быть.

— Нечто вырисовывается, — поделился Баум с Алламбо, — Со множеством темных пятен, малопривлекательное, но все же кое-что.

Перед ним лежал отчет Бальдини о том, что сделано полицией по поводу двойного убийства на улице Пернели, и о том, как судебный следователь не сумел дать делу ход. Этот отчет помог Бауму сделать кое-какие заключения.

— Что у нас есть? В метро убита жена перебежчика. Затем убита горничная Лашома, тоже в метро. Далее — убийство двух несчастных мальчишек, изображенных на снимках. И ещё убит человек во Франкфурте — тот, что смонтировал фотографии. Пять убийств! — Он покачал головой, как бы сам себе не доверяя, — Рискованные и дорогостоящие операции. А цель-то какая, Господи прости?

Он давал своему заместителю возможность высказаться, выдвинуть свою теорию, но долгий опыт общения с шефом подсказывал Алламбо, что его теория вряд ли окажется желанной — просто Баум таким методом проверяет собственные логические построения. Поэтому Алламбо промолчал, пришлось Бауму продолжать самому:

— Очевидно, цель — скрыть все следы провалившегося заговора против Антуана Лашома, защитить его организаторов, залатать, образно говоря, дыры, вымести пыль из-под ковров, — Сделав паузу, он закурил, — Для нас, контрразведчиков, главный вопрос: все это натворили Советы или кто-то другой? Мы должны ответить, типичны ли для русских такие методы, были ли прецеденты, а если нет — то можно ли полагать, что КГБ обновил свои методы и собирается использовать их впредь? Смею предположить, что этого не произошло, поскольку это не отвечает их характеру и, по-моему, русские просто не потянут в смысле реорганизации своего дела.

Он докурил сигарету, уставился на окурок тяжелым взглядом, перевел глаза на Алламбо:

— А твое мнение?

— Согласен, — ответил тот.

— Хорошо. Что же нам остается, раз уж делом занялась полиция?

— Я по крайней мере избавлюсь от расследования убийств в метро.

— Конечно, теперь за них взялись полицейские, и помогай им Бог.

— С другой стороны, сам Котов…

— Вот-вот. Котов, несчастный наш перебежчик. Никаких следов. Молчит а какой был разговорчивый. Прячется в тихом месте. Или ударился в бега. Может, он уже в Москве — кто его знает?

— Русские требовали возможности с ним пообщаться?

— Да. Из Лондона сообщили, что такие требования поступали трижды, и нам задавали вопрос, у нас ли Котов. А мы отвечали, что нет его здесь, и пусть газеты читают: было же сообщение, что он улетел в Штаты.

— А они?

— Ответили, что газеты читают, но не верят, будто Котов отбыл в США. Считают, что он все ещё в Париже, — Баум снова затянулся сигаретой, — Они неплохо информированы.

— Если пока сделано все, что следовало, могу я вернуться к прежним обязанностям? — спросил Алламбо.

— Боюсь, что нет. Премьер-министр желает получить отчет, да побыстрее, а то головы полетят.

— А утечка важной информации его не касается?

— Думаю, нет.

— Утечка шла через Антуана Лашома.

— Или через кого-то из его персонала.

— Персонал мы не проверяли.

— Нет, проверяли, — Баум усмехнулся.

— Я не знал.

— Потому что я тебе не сказал.

— Что-нибудь прояснилось?

— Возможно. Посидишь побольше в архиве — что-нибудь да нароешь. Я там по данному случаю несколько часов копался, — он снова улыбнулся, — Всегда говорю: в архиве можно найти все, что нужно, если только искать с умом. Правда, картотеки тогда только хороши, когда с ними работают постоянно: вносят новые данные, снабжают перекрестными ссылками. Иначе много времени зря пропадает.

Алламбо промолчал, ожидая разъяснений.

— У нас не только лаборатория Алибера — слабое звено. Архивы тоже не в порядке. Вот они у меня где! — Баум как бы ввинтил палец в крышку стола. Вот и все, чего дождался его заместитель.

Глава 17

Журналисту Морану позвонили от Ашара:

— Анри хочет тебя повидать.

— Сейчас не могу. И лучше бы мне пока не звонили.

— Ты что, не расслышал? Анри хочет видеть тебя. Сегодня.

— Но…

— В три в кафе "Паризьен" на углу улицы Миди.

Трубку бросили. Тот, кто прослушивал телефон Морана, тут же отправил запись разговора Бауму.

— Может, наконец, повезло, — сказал тот, передавая листок Алламбо, Пошли в "Паризьен" своих людей. Узнай, что сможешь. Пусть Моран сочтет, будто по пути ему удалось избавиться от твоих ищеек.

После ухода Алламбо Баум вызвал секретаршу:

— Будьте добры, мадемуазель Пино, позвоните от моего имени начальнику отдела кадров института ядерных исследований в Уази. Поблагодарите за списки, которые он прислал вчера, и скажите, что нас интересует Марк Фабьен из планового отдела. Хотелось бы по факсу получить его личное дело, рекомендации и полные данные проверки. Да, прямо сейчас. Скажите, что это связано с текущим расследованием, которое ДСТ проводит в институте в связи с утечкой информации. Передайте господину директору, что буду признателен, если он выполнит мою просьбу лично. Спасибо.

Кафе"Паризьен" было собственностью Анри Ашара. В его скромный кабинет на втором этаже можно было попасть через стеклянную дверь возле туалетов. Самое обычное парижское кафе, каких много. Оцинкованная стойка вдоль стены. Столики и стулья отражаются в зеркалах на стенах, которые украшены ещё и дешевыми рекламными плакатами, посвященными давно прошедшим спортивным событиям. В углу, рядом с автоматом, продающим сигареты, проигрыватель. Резкий свет, пахнет пивом. Грязновато, неуютно. Крупные сделки с наркотиками заключаются наверху, в кабинете хозяина, изредка — за одним из столиков у стойки. Здесь всегда людно — представители андерграунда рассчитывают встретить своих, купить дозу наркотика. В Париже таких баров и кафе пруд пруди, — особенно в таких местах, как Монмартр, Менильмонтан, Бельвиль. Полиция прекрасно о них осведомлена, а в заведениях знают о полиции все, что о ней следует знать — вот такой симбиоз.

Оперативная группа, отправленная сюда Алламбо, состояла из трех человек в штатском. Им надлежало придти в "Паризьен" порознь — двоим около трех пополудни, ещё одному — попозже. Расположиться за столиками, заказать выпивку, читать газеты и всякое такое. Один из них принесет с собой зонт, маскирующий телескопическое устройство. У другого будет при себе неприметный ранец, у третьего — набор инструментов — пилу и короткую металлическую трубку, не уместившиеся в рабочем ящике, он положит прямо на стол прежде, чем заказать пиво. Зонт тоже будет лежать на стуле. В эти предметы вмонтированы микрофоны — троим сыщикам останется только молиться, чтобы никто из посетителей не воспылал желанием послушать последнюю пластинку Сильви Вартан — и без неё полно помех, микрофонам трудно будет справиться с задачей.

Около трех в кафе появился Моран, заказал у стойки рюмку перно и пошептался с барменом — тот незамедлительно скрылся за стеклянной дверью. Моран отнес свое питье за столик, сел и огляделся с видом человека, который до сих пор не верит, что удалось избавиться от слежки. Минут пять он то и дело пригубливал рюмку, пытался читать газету и тут же отодвигал её в сторону. Человек с рюкзаком как бы невзначай подвинул стул так, чтобы микрофон оказался прямо перед Мораном. Тот, что с зонтом, повернул его на сорок пять градусов, — скрытый объектив уставился на Морана. Третий, с инструментами, не двинулся с места: его столик был слишком далеко.

— Покамест его Ашар наверх не позвал, — сказал он тихо и как бы погрузился в чтение.

Спустя пять минут стеклянная дверь снова отворилась и в зал вошел Анри Ашар. Огляделся, кивнул двоим, сидевшим у дверей, и направился к столику Морана. Тот улыбнулся нервно, поспешно сложил газету.

— Как поживаете, мсье Анри?

— За тобой следили?

— Нет.

— С полковником встречался?

— Собираюсь.

— Скажешь ему, что есть кое-что насчет Антуана Лашома. Он ходит в дом 22 на улице Фонтен. Раньше каждую неделю ходил, теперь перестал. Мои люди часто его там видели по ночам. Остановит такси за два квартала и шлепает пешком.

— А кого он навещает, могу я узнать?

— Скажи, принадлежит квартира некоему Транше. Но там никто не живет. Это просто место для свиданий. В те ночи, когда там Лашом, приходит женщина.

— А женщину знаете?

— Лора Фабьен. У него работает.

Моран переменил позу, сделал знак бармену: ещё рюмку.

— Это все?

— Что касается новостей для полковника — все. Но есть ещё кое-что. Слушай внимательно.

— Слушаю, мсье Анри.

— У меня неприятности с полицией из-за ребят с улицы Пернели. Полковник наверняка уже в курсе, мое имя в газетах так и треплют.

Анри Ашар замолчал и окинул зал пристальным взглядом. Прямо перед ним сидел молодой человек, на столике лежал зонтик. А дождя никакого нет, день ветреный, небо ясное. Но до Ашара не дошло — он снова повернулся к собеседнику:

— Передай полковнику, пусть уберет полицейских ищеек с моего следа. Мне наплевать, как он это устроит, важен результат.

— Отлично, мсье Анри.

— Судебного следователя зовут Птижан. Слух есть, будто в этом деле особый интерес имеет министерство внутренних дел. С чего и зачем, не знаю.

— Это все?

— Да. Ступай.

Моран поднялся, неуверенно протянул Ашару руку и вышел, на ходу застегивая плащ. Человек с зонтиком записал весь разговор. На улице Нелатон качество записи одобрили.

Данные на Макса Фабьена из института в Уази дошли до Альфреда Баума как раз в тот момент, когда Алламбо принес запись разговора в кафе "Паризьен".

— Вот это удача! — восхитился Баум, — Чем мы заслужили такую радость, а?

— Трудолюбием, — невозмутимо ответствовал Алламбо, — И тем, что не жались с деньгами на дорогое оборудование.

Даже больше, чем магнитофонная запись, Баума заинтересовала информация института. Но Алламбо захватил с собой плейер, заправил кассету и нажал кнопку. Раздался скрипучий голос Анри Ашара, перекрывающий гомон других голосов. Алламбо заметил, что Баум косит глазом на листки, полученные по факсу. Да слушает ли он?

Запись закончилась, Баум, ничего не сказав, уткнулся в бумажные полосы.

— Вы все хорошо слышали, шеф?

Баум не ответил, продолжая изучать присланную информацию. Пальцы левой руки барабанили по столу.

— Не перестаю удивляться тому, насколько полезны архивы, — произнес он, наконец.

И больше ничего. Алламбо попытался вернуть его к записи беседы в кафе.

— Звук неплохого качества, правда?

Баум продолжал читать. По всей видимости, он не слышал вопроса. Это же надо — в кои веки тщательно спланированное наружное наблюдение позволило глубоко вторгнуться на вражескую территорию, принесло значительные результаты, и ни тебе одобрения, ни просто даже внимания! Алламбо зашел с другого конца:

— Скажу Жан-Пьеру, что вы им довольны. Это ведь он ухитрился записать такой важный разговор.

И снова никакого ответа, шеф делает себе пометки на полях.

— Довольны вы результатом? Или считаете, что записан разговор не тех людей и не в том месте?

— Что? Ах да, действительно неплохо получилось. Прости, отвлекся, — он улыбнулся, как бы не заметив, что собеседник раздражен и разочарован. Роешься в архиве, питая слабую надежду на успех — иной раз и вовсе её нет, — вдруг в старых документах находишь нужный ответ, секреты раскрыты… Представляешь, Алламбо?

Тот только плечами пожал, не находя слов.

— Берешь ящик с карточками — и там, в этих карточках, обнаруживаешь спрятанный ключ к тайне, — Баум просиял счастливой улыбкой, — Это высшая награда, самое глубокое удовлетворение, которое приносит наша, в общем, странная профессия.

И снова Алламбо не нашелся, что ответить. Только однажды слышал он от шефа подобную восторженную чепуху, когда на морской базе в Тулоне было раскрыто дело о шпионаже, после целого года фальстартов, ошибок и просчетов. Но в тот раз эйфория была общей, а восторги посдержаннее.

— Понимаешь, в картотеке содержатся данные, которые сами по себе ничего не значат, — не унимался Баум, — И в то же время в деле, которым мы занимаемся, есть куча как бы случайных фактов, которые истолковать можно, если только владеешь ключом. Тогда все становится на свои места, обретает форму. Как бы новая жизнь зарождается — как при сексуальном контакте.

— Очень жаль, но я не совсем понимаю, куда вы клоните, — возразил Алламбо, — То есть, аналогию я понимаю, насчет сексуального контакта и всякого такого. Только какая тут связь с делом Антуана Лашома и агентом в правительственных кругах?

— Связь, безусловно, есть. Извини, я не нарисовал полную картину, конечно, тебе пока не понять. Мы ещё поговорим — а пока я поработаю.

— Что делать с Ашаром? Он, как выяснилось, связан с Виссаком из ДГСЕ.

— Ах, да… Наверняка Виссак выкрутит кому-нибудь руки и избавит этого мерзавца от заслуженного наказания.

— Но…

— Никаких "но", дружище — мы занимаемся контрразведкой, а все остальное оставим полиции. Они это дело сумеют провалить и без нашей помощи.

— А визиты Лашома на улицу Фонтен?

— Ну и что? Знаем теперь номер дома, где он встречается тайком с некоей дамой. Я об этом и так догадался, точный адрес ни к чему. Тем более, что они наверняка в своем любовном гнездышке больше не появляются. Можешь, конечно, заглянуть туда, если хочешь. Обнаружишь несколько окурков, помаду на бокале из-под шампанского, испачканное полотенце — неделикатно с моей стороны его упоминать, но таков набор во всех детективных романах, — он вяло отмахнулся:

— Пустая трата времени, старина.

— А дама… Эта дама…

— Эта дама — очаровательная Лора Фабьен. По логике вещей.

— Эх, жалко! Такая женщина…

— Вот именно, ты точно выразился, — Баум покачал головой, — Очень, очень жаль, настоящая красавица.

— Из всего этого следует, что за Мораном больше следить не надо. Я отпускаю своих людей — пусть возвращаются на рабочие места.

— Правильно. Мы уже на верном пути к разгадке нашей маленькой тайны.

Больше Баум ничего не сказал.

В тот же вечер в Шавиле — южном пригороде Парижа случилось дорожно-транспортное происшествие: новенький "Мерседес", летевший с бешеной скоростью, врезался в фонарный столб. Передняя часть машины смялась в лепешку, водитель приложился головой о ветровое стекло. Свидетель рассказал прибывшим на место аварии полицейским, что "мерседес" вильнул, пытаясь объехать собаку, оказавшуюся на шоссе, и угодил прямо в столб. Позже, когда незадачливого водителя отвезли в больницу, а содержимое его карманов легло на стол инспектора местной полиции, выяснилось, что машина угнана накануне из Вирофле, и нет никаких документов, по которым можно было бы установить личность молодого человека. При обыске в машине нашли смятую бумажку с парижским телефонным номером. Описание пострадавшего и номер передали в полицию седьмого округа Парижа, там навели справки и молодой полицейский отправился по адресу, установленному с помощью телефонного номера. Это оказалась квартира стриптизерши, работавшей на Монмартре в одном из ночных клубов.

— Похоже, это Жерар, — сказала она, выслушав рассказ полицейского, Этот псих всегда носился как идиот. Настоящий маньяк за рулем. Нет, я его неделю как не видела. Где работал? Ну, последнее время шофером у господина Анри. Да, у Анри Ашара, у кого же еще? Черт его знает, зачем ему понадобилось ехать в Шавиль. Какие у меня с ним отношения? А вот это уж никого не касается. — И захлопнула дверь перед носом полицейского.

На следующий день Жерара, со сломанным носом и жуткой головной болью, отправили после выполнения всех формальностей из Шавиля в Париж, в тамошний полицейский госпиталь. Допрос начался тут же.

— Нам известно, что это ты убил двух парнишек на улице Пернели, сказали ему. — Давай договоримся: ты под присягой делаешь заявление, что только привез Анри Ашара к отелю, он вошел внутрь и сделал все сам. Портье подтвердит твои показания, опознает Ашара. И мы забудем, что ты гадкий мальчик, который стреляет в гомиков и ворует чужие машины.

— Мсье Анри меня на куски разрежет. Если вы думаете, что я такое могу сделать, значит, вы не в своем уме.

— Тогда, лапочка, получишь полных пятнадцать лет тюрьмы, и мы уж позаботимся, чтобы тебе мало не показалось.

— Люди Ашара ужас что вытворяют. Вы видели труп Маццини, видели, что с ним сделали? А я слышал, как он вопил, его не сразу прикончили, несколько часов терзали. Не дай Бог такое услышать. Кошмар, мне потом ещё и описали подробно, как это было. А с портье вашим уже побеседовали, он теперь маму родную не опознает.

— Слушай ты, дерьмо, — прервал его начальник отдела по расследованию убийств, — мы на этот раз Ашара точно посадим и особо церемониться не будем насчет тонкостей правосудия. Что нам в тебе нравится — это твоя готовность помочь. И по этой причине дадим шанс выпутаться: получишь приговор полегче, только за соучастие. Тебе сейчас двадцать два… — к тридцати на волю выйдешь, успеешь ещё баб потрахать.

— Нечего меня пугать. Мсье Анри со мной расправится почище вас.

— Тогда пришьем тебе ещё парочку убийств, представим суду как общественно опасного преступника, патологического маньяка — минимум двадцать пять лет тебе обеспечены. Это просто. И от тебя надолго избавимся — тоже неплохо.

Жерар изнемогал от жажды, голова раскалывалась, болело все тело. Он был измучен, сбит с толку, до смерти напуган. Но одно он знал твердо — чем бы полицейские ему не угрожали, это все ничто по сравнению с тем, что сделают с ним Жожо и Франц по приказу мсье Анри.

— Здорово растянули удовольствие, — хвастался Жожо, — продержали малыша Маццини живым всю ночь, окачурился только когда нам завтракать было пора. Не достался бедняжке утренний кофе. — И хихикнул. Он псих, этот Жожо.

— Дайте попить, — попросил Жерар.

— Успеется, — ответил полицейский, — Сначала закончим деловой разговор. Так ты согласен?

— Дайте хоть аспирин, — взмолился Жерар.

— Нету аспирина, кончился. Давай ближе к делу. Решил что-нибудь?

Больше всего на свете Жерару хотелось, чтобы его оставили в покое: в виски будто гвозди забивали, в глазах плыло. Но Жожо и Франц — это ещё хуже, об этом он помнил, это в его жизни было сейчас главным.

— Ни за что, — упрямился он, — Ни за что.

Начальник отдела повернулся к коллеге:

— Вот скотина. Покажи ему, где раки зимуют.

— А может, не надо? Он уже свое получил…

Жерар смутно понимал, что перед ним разыгрывают старый сценарий "злой следователь — добрый следователь".

— Сейчас начнем.

— Сбегаю в уборную — и возьмусь за тебя, — сказал "злой" и вышел.

— Ты бы лучше уступил, парень, — посоветовал "добрый", — Он знаешь, каков, если его разозлить! У тебя и так голова разбита, а он начнет по ней колотить. И ничего не докажешь — все шишки на аварию спишутся. Послушайся меня, помоги нам, а я тебе помогу — сделаю все, что в моих силах.

Жерар молчал, ему даже говорить было больно. Любое движение головой и боль пронзала череп, отдавалась в глазах. Он зажмурился — не помогло.

— Дай воды, ради Бога.

— Не имею права. Если договоримся, то придет врач. Один укол — и все будет о'кей. Но сначала тебе придется развязать язык, иначе мой товарищ башку твою разнесет. Давай говори, а то он сейчас вернется.

Умом Жерар не блистал. В машинах разбирается лучше некуда, нервы крепкие, умеет деньгу зашибить, ходок по бабам — для всего этого особого ума не требуется. В криминальном мире полно изворотливых, но тупых Жераров и Жожо. В разбитой голове созрел хитроумный план, как стряхнуть со спины проклятых полицейских, а заодно и стакан воды получить, и укол, и передышку.

— Если я вам кое-что скажу насчет мсье Анри, чего вы не знаете? Не про этих гомиков, тут-то сразу след ко мне приведет. А про другое убийство — он сам убил человека, своими руками, я точно знаю. Годится?

Он отводил внимание от двойного убийства на улице Пернели, как бы забыв, что это сам дважды спустил курок. Он и окажется на скамье подсудимых, если полицейские не сумеют переложить вину на Анри Ашара. Зависит от портье — какие он даст показания. Без его показаний в суде у полиции ничего не выйдет, так мсье Ашар сказал, когда велел ему свалить куда-нибудь в провинцию и носа не показывать. А он, дурак, запал на этот "мерс". Еще гордился собой: полминуты потребовалось, чтобы его угнать. Устоять не мог, идиот.

— О чем ты говоришь? — спросил полицейский.

— Было дельце одно — видать, важное. Покойника какого-то тайком закопали в лесу, под Медоном. Жожо сам его в машине вез — от него я знаю, он мне рассказал, мы тогда с ним приятелями были.

Тут вернулся "злой" следователь.

— Не стоит на него сильно давить, — сообщил "добрый", — Похоже, он готов кое-что рассказать.

— Развяжет язык, как миленький, если как следует по черепу вломить. Эти вонючки только такой язык и понимают.

Однако, выслушав предложение Жерара, смягчился:

— Ладно, излагай. Если мне твой рассказ по душе придется, то получишь аспирин, а не понравится — пеняй на себя.

— Жожо сказал, что они его закопали на выезде из Сан-Лежер, в рощице, прямо у дороги. Пока яму рыли — там корни всякие, ветки, — мсье Ашар ругался на чем свет стоит, велел копать поглубже. Наконец кое-как сунули покойника в яму, только все равно неглубоко. Жожо считает, что лисицы его вмиг откопают.

— Как он был убит?

— Пулей в затылок. Сзади. Как обычно.

— И это сделал Ашар?

— Так Жожо сказал. Он даже удивился. Не часто мсье Анри руки пачкает.

— А оружие?

— Мсье Анри сунул пистолет в карман. Жожо ещё спросил, не лучше ли его выбросить, а мсье Анри велел ему заткнуться. С ним особо не поговоришь.

— Когда это было?

Жерар сделал усилие, вспоминая, и лицо его сразу исказилось от боли.

— Месяц примерно назад. Может, чуть пораньше.

— Как выглядел покойник?

— Да я что, допрашивал, что ли, Жожо? Он только и сказал, что вроде иностранец. И пикнуть не успел — запихнули в багажник, рот скочем заклеили. Но Жожо подумал, что иностранец. А подробно не описывал.

Через полчаса в камеру явился полицейский врач.

Глава 18

Труп отыскали через два дня. Жерар не ошибся насчет лисиц: они-таки учуяли мертвое тело. Прочесывая молодой еловый лес вдоль шоссе, полицейская поисковая группа наткнулась на груду рыхлой земли, из которой торчало что-то белое — добела обглоданная человеческая стопа, как выяснилось.

— Еще неплохо сохранилось, принимая во внимание все обстоятельства, вынес свое суждение медсудэксперт, обозревая тело.

— А как смердит! — поморщился инспектор, прибывший из Парижа, — Запах иногда и формальдегидом не перешибешь. Но к этому привыкаешь.

— Так что мы имеем?

— Мужчина, белый, рост сто семьдесят пять, примерно сорока лет, золотые коронки на зубах — дантист у него никуда не годный, убит одним единственным выстрелом в затылок, умер на месте, наверно, и не понял ничего.

— Когда он умер?

— Так сразу не скажешь. Проверим, какая на нем живность. Чем старше труп, тем богаче фауна. Пять видов червей, они сменяют друг друга, от свежатинки до скелета. Кроме того, имеет значение тип почвы, температура воздуха, влажность и т. д. Пока все это не определено, своего мнения высказывать не стану, не хочу вводить вас в заблуждение.

— А когда сможете сказать?

— Результаты из лаборатории получу через пару дней.

— Что ещё вы заметили?

Судмедэксперт взглянул на зеленый пластиковый мешок, лежащий на столе.

— Убийцы спешили или что-то им помешало. Верхнюю одежду сняли, остальное на нем. На пиджаке метка — кириллица, то ли российское производство, то ли болгарское. Кольцо с печаткой тоже забыли снять — вот, взгляните.

— Обувь?

— Отсутствует.

Полицейский бросил взгляд на мертвое лицо — все в пятнах, изъедено, но все же узнаваемое.

— Пришлю фотографа, специалиста, он может сделать приличные снимки с помощью грима: пудра, румяна, помада губная, всякое такое. Сам иногда удивляюсь, как у него получается. Понадобится немножко шпаклевки.

— Ну да, чтобы нос приподнять.

— И глаза. Они раньше всего проваливаются. У него целый набор искусственных глаз. Вы только цвет назовете, он подберет.

— Ладно, присылайте.

Инспектор расписался за пластиковый мешок, вымыл руки и удалился с чувством легкой тошноты. Его интерес к мертвым телам иссяк давным — давно. Этот труп ужасен. Если это русский, то с ним ещё хлопот не оберешься, во всех отделах засели бюрократы. Но дело того стоит — кто сказал, что Анри Ашара легко поймать? Это тебе не фунт изюма.

Дурные предчувствия инспектора имели под собой почву. Начальник отдела убийств сам дотошно соблюдал все существующие правила, но своим инспекторам разрешал нарушать все на свете. "Только мне не говорите" — к этой часто употребляемой фразе сотрудники привыкли. Но зато уж если удавалось что-то прояснить, начальник брался за свод правил. Так и тут.

— Передадим эти фотографии вместе с подробным описанием находки русскому отделу министерства иностранных дел и контрразведке, — заявил он.

— Но это же помешает нам прижать Ашара! Такой шанс один на миллион.

— Ну и что? Делайте, как велено.

— Неужели нельзя немного с этим помедлить?

— Чтобы с меня оба министерства шкуру спустили? Ни минуты промедления!

И часом позже все материалы, доставленные спецкурьером, были вручены Бауму.

— Я почти надеялся, что наш русский где-то всплыл, — признался он мадемуазель Пино, разглядывая содержимое тонкого темно-желтого конверта, Но это не он. Этот тип меня не интересует. Пусть в архиве поищут — может, удастся опознать беднягу.

И мадемуазель Пино, деликатно, двумя пальчиками, взяв снимки, сунула их обратно в конверт вместе с полицейским отчетом, и, держа его на отлете, как бы не желая с ним соприкасаться, удалилась из кабинета.

Вскоре позвонили из МИДа.

— Насчет этого покойника, надо бы поговорить с их посольством, сказал чиновник из русского отдела, — Если на нем русские трусы, то это не эмигрант. Вы видели когда-нибудь эмигранта в отечественных трусах?

— Никогда.

— Сами с ними поговорите или нам это сделать?

— Рад любой возможности включиться в диалог "Восток — Запад". Могу позвонить Леонидову.

— У них там никто не пропадал?

— Не слыхал о таком.

— Держите нас в курсе.

Это была давняя практика. Первый секретарь советского посольства Дмитрий Леонидов был заодно кагэбэшником номер два во Франции. Альфреду Бауму это было известно, а Леонидов знал, что Баум знает. Знал ли Баум, в свою очередь, что… Впрочем, это уже неважно. "Сколько на самом деле кукол упрятано в самой большой русской матрешке, не имеет значения, — говаривал Баум. — Человеческий разум на каждом этапе не в состоянии проникнуть дальше третьего круга. А Дмитрия я знаю уже года три, может, чуть больше или чуть меньше, он вполне порядочный человек — насколько это возможно, работая в КГБ. Как, впрочем, и в ДСТ".

— Не знаю, — сказал Леонидов, глядя на жуткую фотографию, грим не сильно помог мертвецу. — Наведу справки среди здешних русских. Можно взять снимки?

— Боюсь, не смогу их отдать, — сказал Баум.

Они сидели в баре на Итальянском бульваре, на мраморном столике перед ними красовались рюмки с водкой. Баум считал вполне возможным обмен маленькими любезностями между теми, кого история и высокая политика развела по разные стороны баррикад.

— Ну и оставьте себе, — отозвался Леонидов, — А почему вы решили, что он русский?

— На нем белье отечественного производства.

— Других признаков нет?

— Нет.

— Говорите, его застрелили?

— Да. Вполне профессионально.

— Мотивы?

— Полиция пока ничего не может сказать.

— В любом случае этот человек не из персонала посольства или торгпредства. И о пропавших туристах или коммерсантах тоже не слышно. Но я все же наведу справки.

Собеседники допили водку, Баум заказал еще.

— Из тех, кто исчез в последнее время, меня интересует Алексей Котов, тот, что сбежал в Лондоне, — сказал Леонидов.

Баум поднял брови насколько мог высоко:

— Дмитрий, он же в Америке!

— Боюсь, что нет, Альфред. У нас есть надежная информация, что он во Франции. Где-то вы его спрятали, в каком-нибудь безопасном месте.

— У нас его нет, — Баум испытал даже некоторое удовольствие от того, что лишний раз врать не пришлось.

— Это просто стыдно, что вам приходится отрицать очевидное, посочувствовал Леонидов, — Времена не те. Можем позволить себе выпить вдвоем. Сидим себе в баре, в центре Парижа. У нас — гласность. И все же…

— Но вы ведь не скажите мне, откуда получили информацию, что Котов у нас?

— Нет, не скажу.

— Выходит, и гласность имеет предел…

— Может, со временем…

Они чокнулись и выпили.

— Оба мы несколько устарели, правда, Альфред?

— Грустно об этом говорить, но так оно и есть.

— У наших хозяев теперь есть спутники-шпионы, электронное наблюдение, высокие технологии. Привычные процедуры вышли из моды.

— Конечно, я тоже чувствую, что устарел, но предпочитаю думать, что это проблема медицинская. Стареем — вот и все.

— Не согласен. Как мы привыкли работать? Маневрируем, обманываем, рискуем жизнью подчиненных, сами унижаемся — и ради чего? Чтобы добыть секретный отчет, технические условия, точные данные. Со спутника все и так видно. А хозяев наших тошнит от тех сведений, которые мы им предоставляем, они их переварить не могут, не знают, как использовать.

— У меня, по совести сказать, тоже вечное несварение желудка — нервная реакция на те проблемы, которые вы нам создаете.

— А у меня? — подхватил Леонидов, — Мне-то что делать, когда велено отыскать Алексея Константиновича Котова, а вы говорите, будто его во Франции нет? — И разразился оглушительным смехом, испугавшим бармена.

Баум решил, что настала его очередь пошутить:

— Все устарело, вы считаете? Мы рабы привычки, потому и продолжаем играть в "кошки-мышки".

Он с удовольствием бы добавил: "Знаю, что Котов уже у вас, к чему это глупое притворство?", но воздержался: "кошки-мышки", как всякая игра, имеет свои правила.

— Знаете, дружище Альфред, игра изменилась, — Леонидов вдруг стал серьезным, понизил голос, обвел глазами соседние столики, — Между двумя блоками — Востоком и Западом — отношения другие. Нет противостояния, борьбы за превосходство, за влияние на страны третьего мира. Кто у нас теперь главный герой? — он не дождался ответа и продолжал:

— Гласность — стремление к открытости, к компромиссу, к согласию — вот чем мы теперь руководствуемся. В нашей стране из-за этого возникли конфликты и смуты. Многим просто необходимы прежние постоянные конфликты их глотки прямо-таки извергают антикапиталистические лозунги, а мозги прилипли к прошлому. И у вас такие есть.

— Это верно.

— Вот эти люди, и на Западе, и на Востоке, они являют собой третью силу, которая норовит повернуть историю вспять…

— Но тот же конфликт происходит и в наших службах.

— Разумеется, разумеется, — согласился Леонидов, — Это замечательно. Но в то же время и опасно. Когда история сворачивает с проторенной дороги, люди, которым это не нравится, становятся опасными. Стремятся создать новую идеологию И в вашей стане, и в нашей настал период шатания в умах и делах, в политике — это всегда тревожит.

Баум заметил у собеседника неприятную привычку: стремится создать впечатление, будто он знает больше о предмете разговора, чем ему по статусу положено. относятся ли эти общие рассуждения к делу Котова, или просто отражают внутреннее смятение, которое наверняка испытывают многие сотрудники КГБ, которое царит сейчас там в коридорах и секретных кабинетах?

— Приходится быть настороже, — произнес он отчужденно.

Собеседники разошлись, обменявшись улыбками.

"Расскажу Жоржу Вавру об этой беседе, — решил про себя Баум, — а то, если кто-то меня в эдаком обществе видел, доверять перестанут, проверки начнутся".

Возобновить контакт с Леонидовым было, как всегда, полезно, не зря Баум оторвался на целый час от любимых картотек. После того, как были получены по факсу сведения из научного института в Уази, он много времени проводил, роясь в архивах, и даже заходил на набережную Орфевр проверить какой-то пункт в дипломатических отчетах. Заглянул и к начальнику архива, обратил его внимание на необходимость постоянно обновлять данные и снабжать картотеки перекрестными ссылками. Начальник архива вынужден был проглотить этот справедливый упрек.

Баум уподобил себя усталому путнику, перед которым забрезжил, наконец, огонек во тьме. Но чтобы достичь приюта, предстоит преодолеть последнюю гору. Предстояло еще, как он понимал, столкнуться с бюрократизмом, скрупулезными требованиями закона, неприязнью других секретных служб и, превыше всего, с уважаемым премьер-министром, с крестьянской цепкостью защищающим собственные интересы. Кроме того, в схеме отсутствовало важное звено: до сих пор не истолкована роль самого перебежчика.

В тот вечер, вернувшись в свою расслабляюще уютную квартиру в Версале, он, чтобы отвлечься от этих мыслей, взялся за сочинение специалиста по наиболее распространенным кошачьим болезням. И вскоре его полностью захватило описание врожденных и приобретенных фагоцитных отклонений, присущих кошкам. Он и сам бы никак не мог объяснить, каким образом эта малопонятная статья придала его мыслям новое направление. "Что-то вроде бокового зрения, — объяснил он позже Жоржу Вавру, — Связь между фагоцитами и нашим перебежчиком никакому анализу не поддается. Достаточно сказать, что в тот момент меня как бы посетило видение и мне открылась тайна — я понял, что случилось с Котовым. Поскольку я остаюсь человеком верующим, я бы мог сказать, что это промысел Божий, но все же я рационалист, а в объяснении происходящего никакой Фрейд или его последователи не сравнятся с рационалистами". Жене же своей Баум только и сказал:

— Я бы выпил чуточку того прекрасного напитка, который делает твоя тетка в Онфлере, и ты со мной выпей, хорошо?

— Есть что отпраздновать?

— Да. Я только что решил одну проблему — небольшую, но сил потратил много.

Подняв хрустальный стакан с прозрачной жидкостью, он добавил:

— Твоя тетка утверждает, будто особый вкус этой настойке придают сок слив и алоэ, а я бы сказал, что сам Вакх плеснул что-то в её бочки.

— Отличная настойка, — согласилась супруга, — Согревает желудок.

Чуть позже, отставив бутылку в сторону, Баум позвонил Вавру домой:

— Завтра к обеду смогу представить сагу о Лашоме и о нарушениях госбезопасности в самом простом виде. Надеюсь, останетесь довольны. После этого, полагаю, можно будет пойти к премьер-министру. Вот тут предвижу трудности.

— Какого рода?

— Антуан Лашом не должен присутствовать при беседе.

— Это я устрою с помощью шефа его канцелярии.

— Не годится. Не хочу, чтобы Лашом узнал обо всем раньше времени.

— Так все же Лашом — советский агент?

— В некотором роде.

— Альфред, где твоя обычная ясность речи?

— С ясностью придется подождать до завтра.

— Но сам-то ты знаешь, кто агент?

— Знаю, только доказательства не понравятся юристам.

— Это все, что можешь сказать сейчас?

— Ну, если прикажешь…

— Когда это я тебе приказывал?

— Никогда. Высоко ценю такое отношение.

Снова пауза.

— Когда пойдем к премьеру?

— Скажем, в шесть.

— К тому времени будешь знать ответы на все вопросы? Ты уверен?

— Не совсем. Но боюсь, если мы не назначим время, он сделает это сам, а мне хотелось бы сохранить инициативу.

— Триумф ДСТ, да?

— Или поувольняют всех, — сказал Баум.

— Ладно, договорюсь завтра на шесть, но твоя голова на кону и моя рядом.

Положив трубку, Баум улыбнулся и поискал в записной книжке номер телефона в Лондоне. Артур Уэддел отозвался сразу. Они обменялись приветствиями и Баум изложил свою теорию.

— Вполне возможно, — сказал Уэддел, — Слыхал я и о более странных делах, хотя редко.

— Пошлю тебе кое-что по факсу.

— Ладно, только запиши другой номер факса. В нашей конторе ты не всем нравишься.

— Это мне напомнило вот о чем: ты нашего американского приятеля давно видел?

— Не очень. Он был в плохом настроении.

— Это подтверждает, что тихое, но глубокое удовлетворение, которое я сейчас испытываю, имеет под собой почву.

— Похоже на то, — согласился Артур Уэддел, — Жду твоего факса.

Глава 19

— Ключевое слово — Будапешт, — сказал Баум своему шефу, — Все время меня беспокоил этот Будапешт.

Они разговаривали в кабинете Вавра на улице Нелатон на следующий день, в послеобеденное время. Вавр отметил событие, достав из стола бутылку среднего качества коньяка:

— Надо сейчас выпить, а то премьер нынче вечером вряд ли нас чем-нибудь угостит, разве что пивом, — Пользуясь своим правом звонить премьеру по прямому проводу, он договорился о встрече: в шесть тридцать у премьера дома, на Иль Сен Луи.

— Что там с этим Будапештом? — спросил Вавр.

— Помнишь, что говорил перебежчик: все данные он, мол, черпал из отчетов высокопоставленного агента, действовавшего в Париже, а одно время в Будапеште. Его исключительная память будто бы сохранила даты, когда послания отправлялись им самим в Москву. Мы проверяли их, как положено. К несчастью для Антуана Лашома, поступления из Будапешта в точности совпадали по времени с его пребыванием в этом городе. Он провел в Венгрии двадцать месяцев в 1973-74 годы, работал в посольстве. И в Париже бывал именно тогда, когда указывал Котов. Кроме него ни один из политиков такого ранга не оказывался в нужное время в нужном месте. Эти сведения имеются в картотеках архива, я сам просматривал их множество раз. Но оказалось, добавил он усмехнувшись, — я не там искал. И не то.

— Непохоже на тебя, Альфред, — укоризненно заметил Вавр.

— А я и не претендую на безгрешность. Ошибся, слишком буквально принял слова перебежчика, что по слухам, якобы ходившим в Москве, КГБ имеет агента в нашем правительстве. Позже мне интуиция подсказала: что-то тут не то. Но интуиция — она ведь только включает красный свет: остановись, мол. А мне нужна была красная стрелка, указывающая верное направление. И тут как раз этот Будапешт… Предположим на минуту, что Лашом и есть агент. То есть птица высокого полета во внешней политике, деятель, обуреваемый политическими амбициями, как видно из его досье, и ведущий опасную игру агента-резидента. Едет на несколько месяцев в Будапешт — неужто он так глуп, что продолжает и оттуда слать информацию в Москву? И его русский связной позволил бы ему это? Думаю, ни за что. Товарищи не идиоты. Им удалось заполучить крупного политика. Стали бы они рисковать такой фигурой ради заурядных шпионских донесений из заурядного посольства? Вот я и сказал себе: будь Лашом действительно тайным агентом русских, не рискнул бы он засветиться в Будапеште. Даже если товарищи бы не сообразили, сам-то он достаточно хитер.

Баум отхлебнул коньяк из рюмки, взялся за сигарету.

— Виссак со своими дружками из ДГСЕ, которые первыми заполучили Котова, этот момент упустили. А у наших английских коллег и так интереса не было в этом деле, чтобы ещё о подобных мелочах беспокоиться. Но у меня это будапештское несоответствие в мозгах засело, потому я не мог поверить перебежчику.

— Помню, тебе он не нравился, ты говорил.

— Ну да. Безотчетная неприязнь к нему мне прямо житья не давала. И раньше приходилось допрашивать перебежчиков, немецкие и американские отчеты сколько раз читал. — Баум выдохнул колечко дыма и долго смотрел, как оно тает в воздухе, — Этот был не такой, как остальные. Слишком обидчивый и нервный, но в то же время самодоволен, неуступчив. Допустим, брак его не на небесах был заключен, но смерть жены не могла все же оставить его совершенно равнодушным. Он даже не пытался изобразить горе, хотя бы в моих глазах выглядеть расстроенным. Перечисляет важные подробности о прошлой жизни в Москве — но как-то механически, будто актер, вызубривший роль. Для его памяти это легкая работа — какое-то особое устройство мозга, что ли, такого просто не ожидаешь. Вот я и закрыл глаза на реальность и погрузился в нечто невразумительное, непонятное. — Он допил коньяк, Вавр налил ему снова.

— Излагаю все подробно, хотя славы мне это и не добавляет. Начальству надлежит знать, почему расследование так затянулось. Теперь обращаю твое внимание на исключительную жестокость, характерную для этого дела. Суди сам: убита жена перебежчика, убита горничная Лашома, убит немец-техник, подделавший фотографии, двое юных гомосексуалистов, изображенных на этих снимках. и, наконец, тот русский в лесу. Все убийства выполнены профессионально, — Баум сделал паузу, — Кому, спрашивается, свойственна подобная жестокость, такое тщательное, всеобъемлющее и безусловно дорогостоящее заметание следов? Только не русским. Особой деликатностью они не страдают, но и этакую бойню не стали бы устраивать.

— А русский в лесу — кто он, все же?

— Сегодня утром мне звонили из Лондона. По фотографии труп опознали: Алексей Котов, подлинный перебежчик.

— Стало быть, был и подставной?

— Вот именно. Из-за этого подставного я и натерпелся.

— Выходит, англичане нам подсунули вместо Котова, сбежавшего от русских в Лондоне, другого человека?

— Нет, это сделали Виссак и его дружки из ДГСЕ. Не буду забивать вашу голову кучей всяких сведений, скажу только, что бедолага Котов — настоящий — пробыл в ДГСЕ вдвое дольше, чем нас уверяли. Я в свое время прояснил это обстоятельство в Лондоне, но значения не придал. Что не слишком хорошо меня характеризует.

— Чем они занимались с Котовым так долго? В общих чертах, подробности не нужны.

— Я тут и ещё одну вещь пропустил, вернее — недооценил. Меня пригласили в Лондон, как вам известно, и там напрямую свели с Баззом Хааглендом, который изо всех сил намекал, что агент, которого нам следует искать, — Лашом. ЦРУ так заинтересовано было, чтобы свалить Лашома. В тот момент у Хаагленда доказательств было не больше, чем у нас. И Виссак настаивал на том же. Что между ними общего? Следовало бы тогда ещё задать себе этот вопрос. Чисто разведывательный интерес? Нет, поскольку контрразведкой Виссак не занимается. Политический интерес? Возможно, поскольку в картотеках — опять мои любимые картотеки — оба числятся, хоть и по разным ведомствам, как ярые "ястребы", у которых Горбачев с его гласностью и перестройкой в печенках сидит.

— В их глазах, если бы премьер-министром Франции стал Лашом, то это бы означало, что прогорбачевские силы на Западе, особенно в Германии, получат поддержку. Отсюда уменьшение вооружений и нормализация отношений между Востоком и Западом, а им этого не надо.

Баум передохнул и улыбнулся:

— Прошу извинить за столь упрощенное описание международной обстановки.

— Ты хочешь сказать, что сначала фотофальшивки изготовили, а потом стали дожидаться удобного случая их переправить нам?

— Наверняка. А тут им неожиданно крупно повезло: в Лондоне объявляется русский перебежчик. Гауэр-стрит связывается с французской разведкой, то есть с Виссаком, а не с нами, поскольку мы, контрразведчики, действуем исключительно на своей территории, а беглец находится в Англии. Несомненно, Виссак и его приспешники пытались заставить Котова сыграть на их стороне: его история кое в чем совпадала с придуманной ими легендой насчет Лашома. Он мог бы подогнать свои рассказы под их версию, предъявить нам фальшивые снимки, которые они ему всучили, — тут-то Лашому и конец. Только Котов не пошел на сотрудничество.

Достаточно почитать записи его бесед с англичанами — сразу видно, человек с трудным характером. Истинный бюрократ, гордится профессионализмом, памятью, точностью сообщаемых данных. Никому не позволит сбить себя с толку. Предложенная игра должна была показаться вышколенному аппаратчику КГБ чересчур рискованной. Так что пришлось Виссаку и иже с ним придумывать что-нибудь другое.

Виссак договорился с Анри Ашаром. Наверняка все убийства — дело его рук. Для мсье Анри это лишь приятный пустячок.

— А кто же тогда твой Котов?

Баум вздохнул и, будто в поисках истины, заглянул на дно рюмки.

— Понятия не имею. Надо, чтобы Бальдини и его детективы поискали среди русских эмигрантов, не пропал ли кто из них. Рано или поздно кого-нибудь найдут. Живого или мертвого. Несомненно, из тех, кто сотрудничал раньше с ДГСЕ. Какой-нибудь осведомитель с кэгэбэшным прошлым — оно помогало ему при допросах. Кто бы он ни был — ему было сделано предложение, отказаться от которого он не мог. Разведчики натаскивали его несколько недель, втолковывали реальные сведения, полученные от Котова, вперемешку с выдумками насчет Лашома — и сдали с рук на руки контрразведке. Не так уж и трудно.

— Все это по-человечески любопытно, а с профессиональной точки зрения ничего особенного, — сказал Вавр, — Что нам с премьер-министром хотелось бы знать на самом деле — кто агент?

— Не буду вас терзать, — согласился Баум, — Имя агента Марк Фабьен, помогала ему жена Лора — очаровательная сотрудница Лашома, заведующая его канцелярией. Объясню коротко, как я пришел к такому заключению.

Он поднял глаза на портрет президента республики, висящий на дальней стене комнаты, затем перевел взгляд на сфинксообразную фигуру шефа, восседавшего за столом: пухлые руки покоятся на зеленом сукне, глаза полузакрыты.

— Если бы я не сбился пару раз со следа, как я уже описывал, я бы вышел на Марка Фабьена раньше. Вы же помните, нам давно известно, что из института ядерных исследований в Уази происходит утечка важной информации. С начала прошлого года я установил там наблюдение. По иронии судьбы наблюдателей пришлось отозвать — они понадобились для работы в деле Котова, занимались слежкой за подозреваемыми на улицах Парижа. Мы знали, что из Уази кое-какие документы поступают к русским, но изучение личных дел работающих ничего не дало. Некоторые досье я смотрел сам, но столь многих пришлось проверять, что мы просто с этим не успели, до целого ряда сотрудников просто руки не дошли. В том числе и до Марка Фабьена — он там руководит плановым отделом. По правде сказать, я бы на него и внимания не обратил, но, когда мне прислали полные списки персонала института, его имя бросилось мне в глаза. Фабьен — фамилия не столь уж частая. Я обратился в наш собственный архив, взял досье Лоры Фабьен — и что же вижу? Она замужем за Марком Фабьеном с 1978 года, согласно нашим данным этот человек преподает теоретическую физику в Страсбургском университете. Я и раньше это видел — но тогда это ничего для меня не значило. Ясно, что в досье не занесены новые данные — о том, что Фабьен давным-давно перешел на другую работу. Следует внимательно проверять досье и делать перекрестные ссылки, особенно если муж на сверхсекретной работе, а жена продвинулась в высшие эшелоны власти. Я нашим архивистам ещё задам по этому поводу.

Такое вот совпадение обнаружилось: и в институте утечка, и в нашем министерстве… — Баум заворочался на стуле, устраиваясь поудобнее. Только не верю я в случайные совпадения, совсем как Фрейд не верил в несчастные случаи. И потому велел мне прислать, хоть и с опозданием, личное дело Марка Фабьена. Вот тут-то и обнаружился ключ к загадке.

— Что именно? Ты же хочешь, чтобы я задал этот вопрос, вот я и спрашиваю.

— Будапешт.

— Будапешт?

— Марк Фабьен получил назначение в качестве консультанта коммерческого отдела нашего посольства в Будапеште и служил там с мая 1973 года по январь 1974 года. Практически в одно время с Антуаном Лашомом. Убедившись в этом, я проверил, какие именно данные, согласно рассказу Котова, тайком передавались из Парижа в Москву. Все эти данные были доступны Фабьенам практически все, что знает министр, знает и тот, кто заведует его канцелярией, особенно если эти двое — любовники. А именно так и есть, пару дней назад это подтвердил наш дружок Анри Ашар.

— Расскажи-ка побольше о Марке Фабьене.

— В прошлом — блестящий молодой физик, выпускник университета в Гренобле. За время учебы — никаких политических выпадов — ни вправо, ни влево. Дальше — академическая карьера и, наконец, институт ядерных исследований в Уази. В Будапеште находился в качестве технического эксперта во время переговоров о строительстве в Венгрии атомного реактора. Мы их и в Румынии собираемся строить — это обойдется в копеечку.

Баум ещё не забыл, как провалилась его попытка выдворить из Франции некоего Кодряну.

— Не стану утомлять вас подробностями, которые всплывут, когда мы приступим к допросам Фабьена и его жены. Мы пока не знаем, была ли она добровольным или невольным пособником мужа в его грязной игре. Мне видится, что шпионить её заставил муж, но это, скорее всего, естественное желание выгородить красивую женщину. Разберемся. Полагаю, мы установим, что Фабьен — не идеологический фанатик, этих я в глубине души даже уважаю, когда я не на службе. Наверняка мы тут столкнемся с самым простым человеческим мотивом — с жадностью. Не удивлюсь, если выяснится, что Фабьены жили не по средствам. У них есть большой загородный дом и квартира в Нейи. И хоть я не сильно разбираюсь в дамской моде, на Лору Фабьен достаточно взглянуть, чтобы понять: одевается она не в магазинах готового платья. И не такая она женщина, на мой взгляд, чтобы принимать от любовника вспомоществование в виде одежды. Но это все прояснится со временем.

Баум без труда догадывался, что Вавр слушает вполуха, а на самом деле в голове его идет другая работа. Прикидывает, какие из новостей можно выложить премьер-министру, как их преподнести, причесать, украсить, чтобы тот проглотил их безболезненно. Толстые пальцы барабанят по зеленому сукну — знак, что Бауму пора остановиться. Он потянулся за рюмкой, осушил её и умолк.

— К премьеру пойдем как бы только с теорией, — медленно произнес Вавр, — Есть двое подозреваемых и есть важные улики. Никакой конфронтации, никаких попыток получить какие-либо доказательства. Всякое обвинение, выдвинутое против полковника Виссака и разведывательного ведомства — это игра с огнем.

— Разумеется. Я думаю, в дальнейшем ни один шаг не будет предпринят без одобрения премьера. Стоит нам высунуться — и все попадет в газеты. А через две недели — выборы.

— Знаешь, Альфред, — усмехнулся Вавр, — ты бы далеко продвинулся в политике.

— Боже упаси, у меня слишком чувствительный желудочно-кишечный тракт.

— Ты прав, — заключил Вавр, тяжело поднимаясь со стула и направляясь к окну. Из окна открывался вид на правый берег Сены. Серые черепичные крыши в бледном зимнем освещении. Тут и там высятся кварталы современных башен, нарушающие привычный беспорядочный силуэт города, который все ещё уходит корнями в прошлое столетие.

— Да, ты прав.

— В том, что не пошел в политику?

— В том, что не стал рыть дальше, не повидавшись с премьером. У него плечи пошире наших, пусть отныне он и будет тем, кто совершает ошибки.

Глава 20

Насчет пива Вавр оказался неправ. Премьер встретил их любезно, пожилая горничная приняла пальто и шляпы и проводила в кабинет — книжные полки вдоль стен, письменный стол, кресла и ещё один большой стол, на котором аккуратно, стопками, сложены книги, картотечные ящики и папки. На специальном столике — небольшой набор бутылок и стаканов.

— Что вам предложить, господа? — спросил премьер-министр, — Аперитив, белое, пиво?

Пиво все же наличествовало. Оба гостя предпочли вино. Хозяин налил им, себе ничего не взял и все трое расположились в креслах. "Такой невзрачный коротышка, подумал Баум, а ухитряется заполнить собой всю комнату." Премьер обратил острый, испытующий взгляд на массивного Жоржа Вавра, глубоко погрузившегося в кресло с таким безмятежным видом, будто он в ладах со всем миром и с самим собой.

— Итак, господин директор, ваши новости столь срочны и секретны, что нам пришлось встретиться вот так. Конспиративно, да?

— Мы пришли с важными сведениями, господин премьер-министр. И считаем необходимым, прежде чем начать действовать, ввести вас в курс дела.

— Слушаю.

— Агентом, вернее, агентами является супружеская пара — Марк и Лора Фабьен. Она, как вам известно, заведует канцелярией министра. Ее муж работает в Уази. Сам министр, насколько можно судить, абсолютно не при чем.

— Насколько можно судить?

— Можно допустить заговор всех троих. Или то, что Фабьены постараются намеренно очернить министра, в надежде, что тогда правительство решит замять дело. Господин Лашом уже стал жертвой одного заговора и, возможно, предназначен стать жертвой второго, в случае, если агенты почувствуют опасность. В данный момент против него нет никаких улик.

— А против тех двоих есть?

— Только косвенные — совпадение дат и прочее. При обычном раскладе мы, прежде чем придти к вам, подготовили бы более конкретный отчет, но здесь…

— Понял. — Министр славился тем, что терпеть не мог гонцов, доставивших дурные вести. А сообщение Вавра в его глазах как раз и было дурной вестью. — Вы уверены, что сумеете собрать достаточно доказательств для суда?

— Шансов поймать их с поличным нет. Остается только добиваться признаков вины. Никто не может предсказать, как Фабьены поведут себя на допросах, но, конечно, когда подозреваемых двое, можно натравить их друг на друга, — Вавр тяжко задвигался в кресле, — Постараемся. У моего коллеги Баума прямо-таки талант в подобных делах.

Премьер повернулся к Бауму:

— Ваше мнение, господин Баум?

— Сомневаюсь, что удастся сохранить незапятнанным имя министра и скрыть всю эту историю от желтой прессы. "Пти голуа", вы помните, уже вмешивалось. В тот самый момент, когда мы арестуем Фабьенов, все, кто норовил утопить министра, учуют свой шанс. Так и вижу заголовки: "Использовал ли предатель свою любовницу как посредницу?".

Премьер-министр, не находя слов, только вскинул бровь.

— Я приложу все силы, но дать гарантии, что дело в суде не развалится, не могу, — твердо сказал Баум.

— Стало быть, вы просто притащили ворох всяких гадостей и свалили на мой порог, — обозлился премьер.

— Если бы мы вместо этого арестовали Фабьенов и втянули вас в публичный скандал, вы бы нас не поблагодарили, — невозмутимо ответил Жорж Вавр.

— Я и сам могу решить, за что вас благодарить, господин директор.

Вавр слегка поклонился. Коротышка только ещё распаляется.

— А кто изготовил эти фальшивки? Кто вообще за всем этим стоит?

— Возможно, господин премьер-министр, вы бы, по зрелом размышлении, предпочли не знать подробностей. Скажем так: идея опорочить господина Лашома зародилась в недрах некой секретной службы и, как мы по некоторым признакам полагаем, корни её уходят в Вашингтон.

— Вы намереваетесь что-то по этому поводу предпринять?

— Неплохо бы. Но особого желания, да и возможностей нет. Если только вы лично распорядитесь. Но в любом случае считаем нужным предупредить: нам придется действовать в обход закона. Хуже того — если вы желаете сохранить имя министра незапятнанным, то единственный путь — пригрозить тем, кто норовит его запятнать.

Премьер поднялся. Подойдя к столику с бутылками, плеснул себе вина и со стаканом в руке направился через всю комнату к столу, на котором лежали синие папки с документами, каждая перетянута красной резинкой. Театральным жестом он хлопнул по верхней папке:

— Обратите внимание, господа — проблемы одного только дня. Не решения, заметьте, а проблемы сами по себе. Придется сидеть над ними до полуночи, а то и дольше. А вы приносите мне ещё одну проблему, грозящую всевозможными бедами. Ну так скажите, господа, как вы сами намерены поступить с этой гнусной компанией, с тайными агентами, заговорщиками, некомпетентными работниками спецслужб? — он снова хлопнул ладонью по груде папок, — Слушаю вас.

Альфред Баум внезапно почувствовал прилив симпатии к раздраженному и агрессивно настроенному коротышке, который пытается удержать под своим контролем скользкую ситуацию. Ему приходится ладить с президентом, терпеть его непомерные претензии и разбираться с заговорами покруче нынешнего. Но, подумал Баум, на пост премьера его привели собственные амбиции и жажда власти — не то, чтобы он кому-то этим любезность оказывал. Так что все в порядке, пусть понервничает.

— Вы это серьезно говорите, господин премьер-министр? — спросил Вавр после небольшой паузы.

— Более чем.

Премьер отошел от стола и уселся на прежнее место. Вавр и Баум переглянулись. Взгляд Вавра спросил: "Ты согласен с тем, что я сейчас скажу?". Взгляд Баума ответил: "Я бы сказал то же самое". Вавр повернулся к премьеру:

— Не вижу никакой возможности предъявить суду убедительное обвинение. И никакой возможности оставить в стороне имя министра Лашома, если суд все же состоится. Вам решать — но на мой взгляд перед самими выборами лучше не давать подобную пищу прессе. Самое целесообразное для господина Лашома и для нормального исхода выборов было бы заключение сделки с супругами Фабьен. Это послужит интересам госбезопасности и продемонстрирует наше уважение к закону, — он помолчал в ожидании ответа и, не дождавшись, продолжал, — Подобный способ действий, хоть и не безупречен, но имеет свои преимущества. Условия сделки: мы не трогаем Фабьенов, а они взамен признаются в содеянном целиком и полностью. Их исповедь дает нам ценнейшую информацию о целях и методах противника, о том ущербе, который нанесен нашим интересам. Подобный подход свойствен британским коллегам.

Премьер-министр встал, взгляд был отчужденный. Лицо ничего не выражало.

— Благодарю за визит, господа. Завтра утром я сообщу о своем решении.

И прислуга проводила их к выходу.

Двое пожилых толстяков в темных плащах с капюшонами переходили Сену по мосту Турнель, направляясь на левый берег. Оба сжались от резкого восточного ветра и ни один не хотел заговорить первым. Только на середине моста, когда Вавр замедлил шаг, ослепленный вспышкой полицейской ракеты, пущенной с Иль Сен Луи, Баум спросил:

— Ну и что он предпримет?

— По-моему, ясно, а по-твоему?

— Тоже.

Дальше они шагали молча, справа высился подсвеченный жестким белым светом прожектора собор Парижской Богоматери.

— В молодости я собирался стать священником, — сказал Баум.

— Знаю. Читал в личном деле.

Баум усмехнулся:

— Нечего издеваться над моим пристрастием к архивам. Погоди, вот будут ещё и похлеще дела.

Вавр примирительно погладил его по рукаву:

— Согласен, что архивы имеют первостепенное значение.

— Все, что привлекает меня в религии, как бы собрано в этом шедевре средневековых строителей, — он показал на мощные контрфорсы, несущие на себе тяжесть кровли. — Непоколебимая вера, воплотившаяся в труд. Такой простодушный взгляд на мир. Постоянство и выносливость, — он сделал паузу, — Когда я пришел учиться в семинарию, все оказалось другим. Люди такие же, как и повсюду. У нас нет монопольного права решать или делать моральный выбор — даже если речь идет о явном зле.

— Может быть, — заключил Баум свою долгую речь, — он захочет поступить правильно.

— Может быть. Хотя на самом деле он просто мелкая свинья, горец из Оверни. Ни капли человечности и доброты. Но в конце концов, не следует ожидать от политика-временщика, чтобы он не использовал такую возможность. Должно быть, полагает, что ему отплатят добром.

— Естественно.

— А так бы, кажется, чего уж лучше? Справедливо и честно передать дело в суд, и пусть торжествует закон.

— Плохо бы пришлось Лашому, а он-то абсолютно ни в чем не повинен.

— Погибла бы его карьера, как в свое время карьера Вилли Брандта. У того тоже в канцелярии завелся вражеский агент.

— Но это было бы честно.

— Зато партии Лашома не поздоровилось бы. Да ещё как раз перед самыми выборами.

— А международным ястребам все это на руку. И всяким там Виссакам и Баззам Хааглендам.

Теперь они стояли прямо перед собором. Жорж Вавр подозвал такси.

— Могу подбросить тебя до вокзала Монпарнас.

— Спасибо. Позволю себе расслабиться, почитаю на ночь хорошую книжку. В этом деле ещё полно грязной работы, но пусть уж Бальдини займется, это по его части.

— Что читаешь?

— Насчет кошачьих болезней — очень и очень интересно.

— Альфред, ты не перестаешь меня удивлять

— Недавно в Лондоне, — отозвался Баум как бы невпопад, — мне представился случай поговорить на старую тему: стоит ли жертвовать малым добром во имя большего добра? Когда сидишь в одном из их забавных пабов, а на мокром столе перед тобой стаканчик, так все ясно, как день. А здесь и сейчас, когда такой случай, как этот — с Лашомом и супругами Фабьен — никто мне не объяснит, что есть большее добро, а что меньшее…

Жорж Вавр не ответил, вид у него был сонный и усталый.

Вылезая из такси возле вокзала, Баум сказал напоследок:

— С другой стороны, коротышка, может быть, решит услужить своему давнему коллеге и примет твой план. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Перевод Эллы Никольской

Примечания

1

Французская разведывательная служба - эквивалент Ми-6 в Британии или ЦРУ в США.

2

ДСТ - контрразведка, секретная служба, аналогичная британской Ми-5 и американскому ФБР

3

Resquillage (фр.) - дармовщина.

4

En merdeur (фр.) - говнюк.

5

Entente cordiale (фр.) - сердечность.

6

Entre amis (фр.) - между друзьями

7

Scampi (ит.) - креветки

8

Raison d'tat (фр.) - в интересах государства

9

Отель "Вокзал Монпарнас". Комнаты со всеми удобствами.

Content

Картун Дерек.
Явочная квартира

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания