Азарий Лапидус

Падающие в небеса

Глава 1

– Мотя, давай рванем отсюда, посидим на лавочке, покурим! Танцевать не хочется, да и жарко здесь очень, – предложил выпускник 10 «В» класса Михаил своему другу и однокласснику Матвею Лифшицу.

Ребята сидели рядом на стоявшей у стены лавочке и с тоской смотрели на танцующих в зале выпускников. Столы, накрытые в актовом зале в первой половине вечера, убрали, предоставив все помещение для танцев. Таких же скучающих, как они, было еще человек двадцать, остальные выпускники разбрелись по классам, беседовали с учителями, втихаря поглощали в туалете дешевый кубинский ром, потягивая сигареты «Ява» и «Стюардесса», и только единицы, в основном девочки-отличницы, продолжали танцевать. Июнь в нынешнем году выдался в городе на редкость жарким, поэтому находиться на вечере, посвященном выпуску 1973 года известной на всю страну физико-математической школы № 2 города Москвы, было невмоготу.

Духота в зале превзошла все мыслимые ожидания, а открыть окна директор не решался: через них могли влезть выпускники прошлых лет и, что было еще более опасно, – испариться нынешние.

Для учителей выпускной вечер являлся настоящим испытанием. Ведь если в обычных школах заканчивали учебу два, максимум три класса, то во Второй школе – их, как правило, было пять, а в этом году даже шесть. А вот первого звонка для первоклашек в школе не проводилось – самые юные ученики приходили сразу в седьмой класс, предварительно пройдя сложнейшие вступительные экзамены по математике. Благодаря такой системе занимались здесь в основном талантливые ребята, становившиеся потом профессорами и академиками, повторяя путь своих родителей. Среди выпускников Второй школы считалось обычной нормой стопроцентное поступление в самые престижные технические институты.

– Я бы с удовольствием, но как мы выйдем? – после продолжительной паузы, во время которой он внимательно изучал ножки танцующих девушек, произнес Матвей. – У входа родители дежурят.

– Ерунда, пройдем через заднюю дверь – там открыто, я проверял, и дежурит трудовик.

Произнеся последние слова, Михаил многозначительно подмигнул. Он всегда подначивал друзей на авантюрные, порой опасные поступки, но сегодня его предложение было как нельзя кстати. Можно было не сомневаться, что учитель труда уже получил свою бутылку «Havana Club. Banana», популярного в этом году, приторного до тошноты кубинского ликера, и ждал друзей, чтобы честно отработать взятку.

Матвей посидел еще минуту, халтурная группа, игравшая модные советские шлягеры, порядком поднадоела, он огляделся по сторонам и предложил:

– Тогда побежали, только давай Антошку найдем и возьмем его с собой!

– Ты уверен, что он нам нужен? – Михаил и раньше недолюбливал одноклассника Антона Авдеева, а теперь перестал общаться с ним совсем, узнав, что тот собирается поступать в Высшую школу КГБ.

В глубине души Михаил завидовал Антону, что именно его пригласили поступать в закрытое престижное заведение, путь в которое для Сапожникова был заказан.

– Конечно, мы ведь четыре года за одной партой просидели!.

– Положим, за одной партой ты сидел с ним только на английском, а на всех остальных уроках он садился с другими…

– Неважно, – прервал размышления товарища Матвей, – я хочу, чтобы он пошел с нами.

– Как знаешь! – Михаил попытался произнести эти слова с максимальным безразличием.

Друзья вышли из актового зала и сразу увидели Антона, стоявшего в группе родителей, учителей и выпускников.

– Ладно, ты позови Антона, а я пойду трудовика еще раз предупрежу, чтобы он не ушел, пока нам дверь не откроет.

Антон тем временем подошел к учительнице математики Зое Михайловне Фотиевой и начал возбужденно с ней разговаривать. Он вместе с еще четырьмя учениками ходил у математички в любимчиках. Хотя, честно говоря, это было очень даже непросто. Математичка приближала к себе только ребят, отмеченных «божественным даром», как она это называла. Вот таким одаренным был и Антон, победитель всевозможных городских и всесоюзных олимпиад по математике, прирожденный аналитик, способный любую самую сложную задачу разложить по полочкам, превратив ее в сочетание простых, легко решаемых.

В школе знали, что за талантливыми учениками постоянно наблюдают сотрудники всесильных органов, время от времени делая им заманчивые предложения на будущее. Поэтому ни для кого не стало удивительным, когда однажды осенью Антона без какой-либо на то причины вызвали с урока к директору. Старшие ребята, закончившие школу раньше и приходившие проведать учителей, рассказывали, что именно так знакомятся с лучшими учениками, имеющими правильную анкету, и предлагают поступать на математический факультет Высшей школы КГБ. Потом в течение года проверяют анкетные данные и уровень подготовки избранных выпускников и к апрелю – маю называют счастливчиков, вытянувших, может быть, первый в их жизни и самый важный выигрышный лотерейный билет. Учеба в специальном заведении гарантировала по меньшей мере высокую зарплату, паек и другие блага жизни. Если же посчастливится, то к этому прибавлялись и поездки по всему миру в легальном или нелегальном статусе. Почти все выпускники школы мечтали попасть в особый круг избранных, но только на единицы указывал государев перст, да и те не все проходили первичную проверку. В этом году, после тщательного отбора из десяти соискателей осталось шесть. Антон Авдеев оказался в заветной группе выпускников, для которых открывались невиданные горизонты.

Миша Сапожников тоже мечтал попасть в избранное число счастливчиков. Но этого произойти не могло: учился Миша очень средненько, а главное, в его анкете присутствовал один пункт, который закрывал ему дорогу не только в КГБ, но даже и на некоторые факультеты Московского университета. В графе национальность у Миши было написано «еврей». Несмотря на то что его дедушка являлся Героем Советского Союза, а папа недавно защитил докторскую диссертацию и ему пророчили вскоре вожделенную профессорскую должность на кафедре в Московском институте инженеров железнодорожного транспорта, никто не гарантировал Сапожникову-младшему поступления куда-нибудь, кроме отцовского института. У Миши по этому поводу возник определенный комплекс. Он справедливо считал, что его средние показатели по физике и математике во Второй школе намного значимее самых высоких отметок в обычном учебном заведении. К тому же он превосходный выдумщик и организатор и наверняка что-нибудь придумает во время вступительных экзаменов на физфак или мехмат. Однако родители были непреклонны, считая, что незачем травмировать нервную систему юноши, да и «лучше быть первым на деревне, чем последним в городе». Хотя объективности ради МИИТ не являлся «деревней» – в институте, с большой историей, работали сильные преподаватели и учились способные студенты.

– Мотя, Миша, вы что встали здесь как истуканы? – осведомилась Зоя Михайловна.

– Мы хотели Антона в зал позвать. У нас все-таки праздник! – зло отозвался Миша, пытаясь хотя бы своим тоном отомстить ненавистной язвительной математичке, все годы практически не замечавшей его.

В те же короткие минуты, когда она вспоминала о существовании ученика Михаила Сапожникова, то своими унижающими шутками буквально уничтожала его собственное «я», и тогда Мише хотелось, чтобы математичка опять забыла о нем. И вот только он оказался с ней рядом, как она его снова обидела.

Учительница не заметила дерзости юноши и с добродушной улыбкой произнесла:

– Правильно, бегите, у вас сегодня настоящий праздник. – И после паузы многозначительно добавила: – Может быть, самый большой праздник в вашей жизни – со мной расстаетесь!

Зоя Михайловна пошла к стоявшим неподалеку родителям, а Антон направился в актовый зал, но Матвей перехватил его:

– Не туда, пойдем на улицу, покурим!

– Там же учителя, – кивнул Антон в сторону стоявшей у главного входа пары физкультурников.

– Ничего, мы выйдем через заднюю дверь. Там уже Миша все организовал!

Через пять минут ребята без приключений выбрались из школы и направились в находившийся по соседству детский садик. Сели на лавочки в хорошо знакомой беседке, в которой была выкурена не одна пачка сигарет.

– Здесь хоть немного прохладнее. – Михаил зажег спичку и попытался прикурить.

Как бы подтверждая сказанное, подул легкий ветерок и погасил спичку. Матвей взял из рук товарища коробок, зажал его двумя пальцами левой руки, ловко сложил остальные пальцы колодцем, чиркнул, тут же одновременно засунул снизу в «колодец» спичку, а сверху сигарету. Прикурил сам и, пока спичка горела, протянул сотворенное им незамысловатое сооружение Антону, и тот тоже успел прикурить свою сигарету. Михаил никак не мог освоить этот способ, позволяющий сохранять огонь даже на сильном ветру. Тренировался, обжигал ладонь и пальцы, но ничего не получалось. Матвей же, напротив, осуществлял свои движения крайне рационально, и казалось, что зажечь спичку и мгновенно засунуть ее в «колодец» – проще простого. Отвернувшись, Михаил попытался повторить действия приятеля, но в очередной раз обжег пальцы.

«Почему все, за что берется Мотя, получается у него так хорошо, при этом внешне не требуя особых усилий? Будь то математика, футбол или ухаживание за девушками?» – подумал Михаил, а вслух сказал:

– Последний раз сидим в этой беседке. Вот и закончилась наша школьная жизнь, скоро экзамены в институт, а там все по-новому, даже не верится.

– У кого скоро, а у кого и совсем скоро! – произнес Антон.

– А когда у тебя экзамены?

– С первого июля.

– Это же меньше чем через неделю!

– Я и сказал очень скоро, а у тебя когда?

– С первого августа, – поникшим голосом сказал Михаил.

– Почему бы тебе не попробовать поступить куда-нибудь в июле?

– Бесполезно, родители считают, что с моими знаниями и анкетными данными я точно провалюсь. Папа говорит, что мне для поступления нужно получить «шесть», а я с трудом на твердую четверку вытягиваю.

– Ерунда! – бросил Антон. – Не слушай родителей, подавай документы. В университет на физфак, ты же физику любишь!

Антон не мог понять, почему анкетные данные способны помешать поступлению в институт. Главное – знания! В июльские вузы – МГУ, МГИМО, МФТИ, МИФИ и еще пару институтов – должны поступать самые способные, а основная масса абитуриентов пусть сдает экзамены в августе. Если у тебя есть голова на плечах, да к тому же ты закончил Вторую школу, почему не попробовать? Взять, например, Мотю, тоже вроде не русский, а наверняка будет поступать в июле.

– Мотя, а ты куда? В физтех? – желая утвердить свое предположение, спросил Антон.

Матвей ответил не сразу, помолчал несколько мгновений, а потом резко произнес:

– Никуда.

– Как это – никуда? – не сговариваясь, одновременно задали свой дурацкий вопрос одноклассники.

– Очень просто. Я вам не говорил, но мои родители решили эмигрировать из Советского Союза. Мы подали документы на выезд.

Антон непроизвольно отодвинулся от одноклассника, переваривая услышанное, а потом спросил:

– Что же вас не устраивает в нашей стране? Почему ты совершаешь предательство?

– Никого я не предаю! А на твой вопрос я могу ответить. Много, что меня не устраивает в Советском Союзе: ложь, в которой мы живем, люди, говорящие одно, думающие второе, а делающие третье, и наконец, антисемитизм, царящий в стране. Ты знаешь, что такое антисемитизм?

– Нет и не хочу знать, а все, что ты сказал, неправда. Если у кого-то слабые знания или у него что-то не получается в жизни, он готов обвинять в этом любого, но не себя! – Тут Антон многозначительно посмотрел на Михаила и потом снова повернулся к Моте: – Государство вырастило тебя, потратило деньги на твое образование, а ты, как предатель, все бросаешь и уезжаешь!

– Прекрати, кого я предал? – резко спросил Матвей.

– Меня!

Антон встал с лавочки, щелчком отбросил недокуренную сигарету и, не говоря ни слова, направился в сторону школы.

– Обиделся, – сказал Михаил, – я же говорил, что не надо было брать его с нами сюда.

– Зря обиделся. Он спросил, я ответил! Честно сказал то, что есть на самом деле. Если ему это не нравится, надо возражать, спорить, а не обижаться. А вы почему не уезжаете? Твоих родителей все устраивает?

– Мне кажется, да. Папе скоро дадут профессора, он на хорошем счету, доволен работой. Получает хорошие деньги. У нас трехкомнатная кооперативная квартира, машина, строим дачу. В прошлом году папа в Чехословакию ездил на конференцию, в следующем опять куда-нибудь поедет. Он говорит, что находится в обойме, и раз в два года может ездить за границу, – мечтательно произнес Михаил.

– Вот именно, в «обойме»! А кто эту самую обойму придумал? И почему человек может ездить за границу только один раз в два года, а не тогда, когда ему захочется? Почему интересные книжки можно читать, только передавая их друг другу, а не покупая в магазине? Почему то, что думаешь, можно говорить только на кухне, при включенном радиоприемнике, опасаясь, что твои слова могут услышать соседи? Почему в мясном отделе продается только жир, кости и замороженная рыба? И машина из средства передвижения превратилась в предмет роскоши? Тебе продолжить?

– Не надо, – спокойно парировал Михаил, – у моей мамы есть знакомая директриса продовольственного магазина на Бронной, и раз в неделю мы берем там продукты – мясо, куры, языки, икру черную и красную. А у папы приятель – заместитель директора издательства «Иностранная литература», и новые книги присылают к нам домой, а…

Матвей прервал товарища:

– Почему же ты не поступаешь в июльский вуз, а идешь туда, где работает твой отец?

– Потому что учусь неважно…

– С таким подходом тебе действительно здесь неплохо. Что ж, оставайся, время покажет, кто из нас прав.

Ребята встали с лавочек и молча побрели к школе. Каждый остался при своем мнении. Из окон раздавались звуки музыки, звучали слова популярной песни, известной каждому выпускнику великой огромной страны под названием СССР: «Не повторяется такое никогда…»

Глава 2

– Михаил Петрович, вам звонили из приемной руководителя департамента Службы внешней разведки, просили, чтобы вы с ним связались! – пропела в селектор секретарша.

– С кем???

– С директором департамента Беленьким.

Людмила, секретарша Михаила Петровича Сапожникова, миллиардера, владельца компании, занимающейся всем на свете, что приносит деньги, не могла взять в толк, что же смутило ее шефа, ведь ему звонили и из более именитых приемных. Она соединяла шефа по телефону спецсвязи, или «кремлевки», как называли ее в народе, с депутатами, сенаторами, министрами, губернаторами и вице-премьерами. Звонки всех шишек воспринимались как должное. Со многими из них Михаил Петрович был на ты, а тут нá тебе: как казалось Людмиле, вроде бы и начальник не самый большой в государственной иерархии власти, а его звонок вызвал такую неадекватную реакцию.

После непродолжительного сопения трубка ожила голосом Сапожникова:

– Соедини меня с ним.

– По «кремлевке»?

– А ты знаешь еще какой-нибудь способ связаться с директором департамента Службы внешней разведки? – иронично осведомился Сапожников.

– Да. Его помощник на всякий случай оставил номера телефона приемной и мобильного.

Интерес к собственной персоне со стороны руководителей специальных служб не сильно радовал Сапожникова, а уж столь настойчивый, с предоставлением даже номера мобильного телефона, откровенно пугал.

Подобное отношение к потомкам могучего МГБ – КГБ у Михаила было развито на генетическом уровне. Один его дед, мамин папа – Илья Иосифович относился к элите советского общества, будучи Героем Советского Союза. Другой же дед по отцовской линии – Михаил Яковлевич – провел положенные интеллигенту сталинской эпохи три года в лагерях и освободился только после смерти вождя. Таким образом, мама у Михаила Петровича происходила из семьи героя, а папа – из семьи врагов народа. Но и у того и другого деда был какой-то патологический страх перед чекистами. Согласно семейным преданиям именно из-за небрежно брошенной в адрес военной политики руководства страны фразы, донесенной другом и соратником в соответствующие органы, Илья Иосифович так и не получил заветную генеральскую звезду на погоны. После этого как только в присутствии деда начинали обсуждать политику нашей партии и правительства, он замыкался и мог молча просидеть весь вечер. Михаил Яковлевич, любивший говорить без умолку, не мог себе позволить такую роскошь – молчать столь длительное время, но и он, обсуждая любые государственные темы, перемещался на кухню, плотно закрывал дверь, включал радио или пускал воду в кране, а в довершении всего переходил на шепот.

Дедушкина боязнь передалась родителям, с детства избегавшим участие в любых неформальных компаниях, а потом как эстафетная палочка перешла и к младшему Сапожникову. За последние годы в его окружении появилось множество генералов из органов, но Михаил Петрович, как ему казалось, способный одним росчерком пера или телефонным звонком решить практически любую проблему государственного уровня, старался держаться на расстоянии от своих друзей из спецслужб. Его коллеги удивлялись, когда он, несмотря на свою деловую всеядность, отказывался работать с ФСБ или СВР. Причем Сапожников сам себе не мог объяснить, почему так происходило. Это как же нужно было сломить человеческую волю и дух, что и в третьем поколении ощущался физический страх перед людьми, никакую угрозу, казалось бы, не представляющими!

Даже сейчас, в кризис, уничтожающий годами создававшуюся сапожниковскую империю, когда без помощи государственных заказов обойтись было невозможно, он по-прежнему встречался с руководителями всевозможных казенных структур, избегая контактов с чекистами. Его абсолютно не страшили деловые отношения с милицейскими, военными или пожарными ведомствами, а к секретным службам подойти на близкое расстояние он так и не решался. И вот они сами вышли на него.

Все эти мысли пронеслись в голове в течение одной минуты, после чего Сапожников решил не томиться в неопределенном ожидании, взял со стола справочник «АТС-2», нашел там фамилию директора департамента Службы внешней разведки и набрал его номер.

Ответил помощник. Михаила Петровича это не удивило. Телефоны «кремлевской» связи устанавливались высшим чиновникам государства. А если дублирующий аппарат монтировался еще и в секретариате начальника, то это показывало всем, что обладатель сего комплекта немного начальственнее остальных коллег. Конечно же и все крупные олигархи, правдами и неправдами установившие телефоны «кремлевской» связи в собственных кабинетах, стремились получить разрешение на дублирующий телефон для своих секретарей. Безусловно, директор департамента службы внешней разведки со смешной фамилией Беленький по рангу принадлежал к высшей элите страны, и Сапожников не ожидал, что он сам возьмет трубку, но и разговаривать с чужим помощником Михаил Петрович был не готов – просто-напросто не умел.

Выдержав многозначительную паузу и подобрав правильные слова для начала разговора, он произнес:

– Это Сапожников. Михаил Петрович. Мне звонили.

– Да, здравствуйте Михаил Петрович, мы вас разыскивали. Очень хорошо, что вы позвонили. Илья Иосифович сейчас отъехал, но он просил узнать, в какое время вам будет удобно подъехать к нам.

– Куда к вам?

– Сюда! В службу. Вы знаете, где мы расположены?

– Нет! – слукавил Сапожников; он конечно же знал адрес СВР и много раз проезжал мимо мрачных строений на юго-западе Москвы, но на всякий случай, сам не понимая зачем, соврал помощнику.

– Записывайте адрес.

Помощник продиктовал, как правильно доехать до штаб-квартиры службы, хотя откровенно говоря, в этом не было никакой необходимости. Сегодня достаточно войти в Интернет, набрать в любом поисковике, например, «www.google.ru», слова «штабквартира СВР», и вам подробно, в картинках, покажут главные здания секретной службы спереди, сбоку и даже из космоса.

– Подождите, вы мне уже адрес в деталях рассказали, а я же ведь еще не определился, когда точно смогу приехать на встречу.

– Да, а мне показалось, что вы прямо сейчас к нам подъедете, – жестко, как могут говорить только силовики, произнес помощник.

– Пожалуй… – сказал как будто загипнотизированный Сапожников.

Он положил трубку, откинулся в кресле, не понимая, зачем так форсировать события и ехать неизвестно по какому поводу. Но название магической службы действовало на олигарха, как удав на кролика. В любом другом случае, не видя для себя прямой выгоды, Михаил организовал бы перезвон и общение между помощниками и секретарями, которое длилось бы неделями. Сейчас же он только бросил в переговорное устройство, стоящее перед ним на столе: «Мы уезжаем!», означавшее, что водители и охрана должны быть готовы в течение нескольких минут покинуть офис.

Обычно после этого в приемной начиналась суета. Секретарша собирала в дорогу срочные материалы, прочитать и подписать которые необходимо в ближайшее время, список приглашений на различные мероприятия и свежую прессу. В минуты сбора шефа его не следовало отвлекать разговором по телефону или приглашением сотрудника – он мог забыть чтонибудь важное, после чего был очень зол. Все секретарши и помощники знали существующее правило, но тем не менее селектор неожиданно ожил.

– Михаил Петрович! Извините, пожалуйста, у меня срочная информация. Разрешите? – испуганно произнесла Людмила.

– Говори! – резко бросил Сапожников.

– Звонила Марина Николаевна. Она уже час не может с вами связаться. У вас не работает мобильный телефон.

«Черт возьми! Я опять забыл включить свой мобильник». У Сапожникова было огромное количество служебных мобильных телефонов: они находились в машине, у помощников, у охранников, а кроме того, существовал один – личный, который Михаил Петрович носил с собой, и его номер знали только самые близкие. В течение дня Сапожников так много разговаривал по рабочим телефонам, что очень часто забывал о наличии своего личного, оставляя его дома. Марина, зная эту удивительную способность мужа, клала аппарат на видное место так, чтобы было невозможно покинуть квартиру, не взяв телефон. Но Михаил все равно умудрялся оставлять телефон дома либо на ходу засовывал его в карман, забывая включить. Сегодня он взял аппарат, но не включил его до сих пор.

– Свяжи меня с ней.

Не успел Сапожников закончить фразу, как тут же услышал в трубке нервный голос жены, видимо, ожидавшей ответа на протяжении нескольких минут:

– Скажи, зачем человеку нужен телефон?

– В каком смысле?

– В таком, что я пытаюсь связаться с тобой все утро. Ты опять не подходишь к телефону!

– Я просто забыл его включить…

Жена резко прервала Сапожникова:

– Вот именно! По всем служебным телефонам дозвониться невозможно – тебя не подзывают, говоря, что ты очень занят, а свой не включаешь. Ну и как я могу срочно с тобой связаться? И зачем тебе нужен телефон, если он все время дома или выключен?!

– Что стряслось, Марина? Прекрати истерику! – Сапожников за многие годы совместной жизни привык, что надо только сдержать первый напор жены, не заводясь, а потом перевести разговор в конструктивное русло.

– Ничего, – уже спокойнее сказала Марина, – я просто хочу напомнить тебе, что сегодня вечером в шесть часов родительское собрание.

– А мне эта информация зачем?

– Как зачем? Мы же договаривались, что сегодня ты пойдешь на собрание. У Ильи проблемы с классной руководительницей, и только ты сможешь с ней договориться. Она в принципе отцов любит больше, чем матерей, а уж папу Сапожникова давно мечтает заполучить к себе на растерзание и обольщение.

– Я не попадаю под обольстительные чары шестидесятилетних дам, а что касается растерзания, то оно мне не нужно. И без того полно, с кем я терзаюсь на работе.

– Мы же договаривались! – опять завелась Марина. – Я же вечером буду на процедуре, у меня обертывание.

– Ничего, обернешься в другой раз! Я вечером занят. Возьми денег, купи учительнице подарок, купи директрисе подарок. Скажи, что если они будут себя хорошо вести, я все-таки подарю им автобус… – И не дав жене возразить, Сапожников отключился. Встал, подошел к гардеробу, набросил элегантное черное пальто из тончайшего кашемира, сшитое на заказ специально приезжающим два раза в год портным из Милана, быстро вышел в приемную: – Людмила! Найди в бухгалтерии счет на автобус. Я приносил его месяца два назад и сказал пока придержать, не оплачивать… – Сапожников задумался. – Или поступи так! Позвони Марине Николаевне, и пусть она сама решает по ситуации: нужно покупать автобус или нет. Я уехал, приеду к вечеру.

Конечно же Сапожников не пойдет ни на какое родительское собрание. Он даже не помнил о своем обещании, а главное, не понимал, о чем можно говорить с классной руководительницей.

Единственный сын Илья доставлял Михаилу Петровичу массу проблем. Плохо учился, постоянно попадал в передряги, которые иногда заканчивались в отделениях милиции. После соответствующих звонков парня отпускали в руки начальника сапожниковской службы безопасности. Но огорчало, что промежуток времени между каждым последующим приземлением в «обезьяннике» катастрофически сокращался. И если после первого привода в милицию в возрасте четырнадцати лет в следующий раз Илья оказался там через полгода, то сейчас его забирали практически каждую неделю. Драки, связь с проститутками и, похоже, наркотики – количество нарушений нарастало с каждым днем, как снежный ком. Ничего, осталось немного, скоро Илья окончит школу и поедет учиться в Штаты. Там, в Калифорнии, обо всем уже договорились, а здесь, в Москве, все будет в порядке без учителей и директоров.

Пока ехали в СВР, помощники связывались с секретарем директора департамента, пытаясь договориться, чтобы машине Сапожникова разрешили въехать на территорию службы. Когда эскорт, состоящий из бронированного «Майбаха» и «Линкольна-Навигатора» с четырьмя охранниками, уже съезжал с Ленинского проспекта на Кольцевую дорогу, раздался телефонный звонок.

– Михаил Петрович, – произнесла Людмила расстроенным голосом, – нам не удалось договориться. Пропуск вам заказали, и вы можете получить его на проходной в бюро пропусков, а вот машину не пускают.

– Вы что, все там с ума сошли?! Я даже в Кремль на своей машине въезжаю! И здесь не собираюсь пешком ковылять! – возмущенно прокричал Сапожников, хотя в глубине души понимал, что его сотрудники сделали все возможное.

«Ну что же, попробую еще раз». – Михаил набрал номер приемной директора Департамента разведывательной службы.

Секретарша выслушала просьбу Сапожникова, попросила подождать, видимо, связывалась с шефом и, снова включившись через несколько минут, произнесла скороговоркой:

– Все в порядке, пропуск на вас, водителя и машину заказан. Сейчас я подробно запишу данные.

– Со мной в машине находится еще охранник.

– Ему придется подождать перед входом. Не забудьте, что проход на территорию службы с оружием запрещен.

Сапожников уже давно не носил с собой оружие, но таковое имел его водитель. Тот мог бы отдать пистолет охраннику, но насколько было известно Михаилу Петровичу, передача оружия другому сотруднику строго-настрого запрещена инструкцией МВД. «А вдруг готовится провокация? Ведь я до сих пор так и не знаю, в чем причина моего приглашения сюда. Лучше не буду рисковать».

– Сергей, – после минутного размышления обратился Сапожников к водителю, – когда подъедем к воротам, выйдешь из машины. Я сам сяду за руль и въеду на территорию.

– А вдруг там стоянка далеко от здания? Как же вы туда дойдете? Что им, трудно меня пропустить внутрь? – начал возмущаться водитель.

– Туда нельзя проезжать с оружием.

– Так я пистолет ребятам отдам, – кивнул водитель в сторону сидевшего рядом начальника охраны.

– Ничего, дойду как-нибудь! – Сапожников поставил точку в разговоре.

Маневр пересадки совершили перед самым въездом на глазах у удивленных охранников Службы внешней разведки. Они, не показав виду, внимательно проверили документы сидящего за рулем, заглянули в багажник, подставили зеркальце, осматривая днище машины. Через пять минут Сапожников ехал по дорожке, ведущей к стоянке автомашин, и думал, что довольно странно начинается визит в гости к российским разведчикам. Что же ждать дальше при таком начале? И как будто назло, в голове пронеслись слова известной песни: «То ли еще будет…» Сапожников не был очень суеверным человеком, но сейчас он сплюнул три раза через левое плечо и трижды постучал по деревянной обшивке из африканского кориандра.

Войдя в здание, Михаил Петрович сдал офицеру на посту и без того ненужный мобильный телефон, прошел через рамку и тут же был встречен высоким стройным мужчиной, безошибочно выделившим Сапожникова из всех вошедших вместе с ним в данный момент в здание. Согласно голливудским штампам, именно таким и должен быть доверенный офицер у одного из руководителей секретной службы – в дорогом костюме, роскошных ботинках, со швейцарскими часами на запястье. И именно такой человек, по представлению Сапожникова, должен встречать его у входа.

«Надо же, как мы быстро переняли все, что можно было скопировать в некогда враждебной части света, – подумал Михаил Петрович. – Почему мы с такой легкостью, совсем без борьбы, пожертвовали собственной самобытностью? Пусть в данном случае внешний вид щеголеватого офицера особых огорчений не вызывает, можно было смело отказаться от комического образа помощников былых времен – крупных, толстых мужиков в бесформенных костюмах с одутловатыми от пьянства лицами. Но ведь существовали и достижения в нашей прежней истории, которыми мы по праву гордились и от которых также отказались с невероятной простотой. А может быть, это и правильно. Ведь человечество именно так и двигается в будущее – несмотря на развитие по спирали, ее вектор все равно поступательный: вперед и вверх. И если у одних что-то получается хорошо, почему бы другим не делать так же, а не наоборот, лучшее подтягивать под худшее? Вот только где он, этот самый критерий истины, – что лучше и почему?»

Сапожников считал себя космополитом – человеком мира и поэтому полагал, что на нынешнем этапе своего развития Россия может больше брать, чем давать. Но это не страшно. Если грамотно распорядиться человеческими достижениями, привнести их в нашу жизнь, то через каких-нибудь десять – пятнадцать лет планета опять получит новые открытия духа и материи с этикеткой «Сделано в России». Так было последние три века, и ничего не предвещает возможных изменений в этой тенденции.

Размышляя о столь возвышенных материях, Сапожников даже не заметил, как вошел в приемную директора департамента.

– Илья Иосифович ждет вас! – произнесла секретарша. – Пальто повесьте на вешалку.

Тут только до Сапожникова дошло, что директора департамента зовут так же, как его легендарного деда. Ему и раньше несколько раз приходилось слышать имя руководителя крупнейшего департамента спецслужбы, но он не обращал внимания на это совпадение.

Как и принято у чиновников высшего государственного ранга, в огромном кабинете было три зоны: рабочий стол, стол для небольших совещаний и чайный столик. Хозяин встал из-за массивного рабочего стола и пригласил Сапожникова сесть в уютное большое кресло, стоящее у чайного столика. Беленький был среднего роста, плотного телосложения, с волевым красивым лицом, больше подходившим актеру, герою по амплуа, чем генералу спецслужб. Его жест, по-видимому, означал дружеский характер разговора.

– Спасибо, Михаил Петрович, что вы нашли время в своем напряженном графике и моментально откликнулись на мою просьбу приехать на встречу.

Михаил только кивнул, пропустив сказанное мимо ушей: «Посмотрим, куда он будет двигаться дальше».

– Как ваши дела? Как боретесь с кризисом? Насколько я наслышан, вы сумели получить значительные государственные средства на перекредитование ваших проектов.

– Еще не получил, но практически обо всем договорился, – сказал Сапожников, а сердце его предательски заныло: «Ну вот, началось…»

– Я думаю, все будет в порядке. Ваша компания находится в списке стратегически важных участников рынка страны, поэтому государство не даст ей погибнуть.

Сапожников молча кивнул. Он не хотел ввязываться в экономические дискуссии с разведчиком, хотя и понимал, что информация у того имеется достаточная. Но ведь не для обсуждения экономического состояния страны или его компании Михаила срочно вытащили сюда. Серьезный разговор еще не начался. Видимо, Беленький хочет его расслабить, а потом обескуражить чем-то необычным. «Что ж, потерпим», – подумал Михаил.

Беленький с улыбкой посмотрел на Сапожникова, как будто прочитав его мысли:

– Ладно, давайте перейдем к делу.

– Давайте.

– Вам знакомо имя Липсиц? Мэтью Липсиц?

– Что-то крутится в голове, но определенно вспомнить не могу. А кто это?

– Американский ученый, физик, математик, лауреат Нобелевской премии.

Сапожников прокрутил в голове полученную информацию и понял, что никогда прежде не слышал об этом человеке, но какие-то ассоциации имя и фамилия все-таки вызывали. На всякий случай решил ответить твердо:

– Думаю, что я с ним никогда раньше не встречался!

– Ошибаетесь, вы не только с ним встречались, но и дружили! – с улыбкой произнес Беленький.

Брови Сапожникова от удивления поползли вверх, он не смог ничего сказать в ответ на подобное заявление. Несколько секунд продолжалось молчание. Теперь уже Беленький ждал, когда заговорит его собеседник.

– Когда? – с трудом выдавил Сапожников.

– Вы учились с ним вместе в школе!

Михаил Петрович встряхнул головой, будто пытаясь отбросить наваждения, быстро соображая, каким образом он мог учиться с американцем.

– Не ломайте голову, – продолжил Беленький, – его звали тогда Матвей Лившиц.

– Мотя!.. – вырвалось у Сапожникова.

– Да. Ваш лучший друг Мотя, покинувший нашу страну по израильской визе, через Австрию попавший в итальянский пересылочный пункт, а потом благополучно въехавший в Соединенные Штаты. Стандартный путь советской эмиграции. Сегодня этот самый Мотя – выдающийся ученый Мэтью Липсиц.

– Надо же! Кто бы мог подумать?

– Ну, хорошо. Теперь выяснили: вы его знаете. Двигаемся дальше. Нам нужен контакт с Липсицем, – вдруг резко сказал Беленький.

– Ну и контактируйте, а я здесь при чем?

– При том, уважаемый Михаил Петрович, что ваш школьный товарищ Липсиц ведет очень замкнутый образ жизни. Он не общается ни с кем из коллег вне работы, обрубает любые попытки познакомиться, предпринимаемые нашими людьми. Круг его общения очень ограничен: члены семьи и два университетских товарища…

– И как я войду в этот магический круг? – прервал Сапожников.

– Однозначно ответить на ваш вопрос невозможно. Но судя по тому, что эти самые университетские товарищи «нашлись» лишь в последние годы, наши психологи предполагают, что у господина Липсица глубоко сентиментальный склад характера. На чем мы и надеемся сыграть. Нам пришлось очень долго искать людей из бывшей жизни Липсица, и после досконального анализа мы остановили свой выбор на вас.

Сапожников на протяжении всего разговора отрешенно сидел, откинувшись в кресле, но, услышав последние слова, напрягся и выпрямился. Со стороны он напоминал породистую сторожевую собаку, увидевшую противника и готовую моментально на него броситься. Для начала Михаил Петрович спросил:

– Что же я такого важного должен буду делать?

– Разрешите, я поведаю вам о сути задания позже. Для начала я должен услышать ваш ответ, и надеюсь, вы скажете «да!».

– А если я скажу «нет»? – спросил с абсолютно отрешенным взглядом, устремленным мимо собеседника, Сапожников.

– Не думаю, что такой вариант ответа возможен. Обсуждаемая с вами тема является предметом особой государственной важности. И если я сказал, что ожидаю от вас положительный ответ, так это просто вопрос времени. Сейчас, сегодня вечером или завтра утром. Я уверен, что вы, Михаил Петрович, будучи патриотом, не можете ответить отказом.

Беленький произносил слова медленно, почти по слогам, как будто пытаясь достучаться до вдруг ставшего безразличным ко всему происходящему в данный момент в этом кабинете Сапожникова.

«Неужели он не понимает, что шансов отвертеться у него нет?» – подумал директор департамента.

– Илья Иосифович, а могу ли я как-нибудь по-другому помочь вашей организации?

– Это как, например? – с сарказмом спросил Беленький.

– Куплю вам компьютеры, или автомобили, или маленький самолет, например, или… – теперь уже издевался над собеседником Сапожников.

Михаил Петрович вдруг почувствовал необычайную легкость, как будто многотонные цепи разорвались, и он взлетел, а теперь сверху наблюдал за происходящим. Вряд ли кто-нибудь мог объяснить произошедшую с Михаилом Петрович метаморфозу, он и сам не понимал, что же произошло. В одну секунду Сапожников перестал опасаться и этого заведения, и этого человека. Теперь миллиардер видел в сидящем напротив него собеседника такого же, как и он сам, бизнесмена, пытающегося решить свои проблемы. А с бизнесменами Сапожников умел общаться профессионально, ведь он был гроссмейстером этого ордена.

– Нет! – резко оборвал его Беленький. – Нам не нужны, как вы выразились, «маленькие самолеты». Повторяю еще раз: все, что от вас требуется, – войти в контакт с Липсицем.

– Нет! – не менее жестко произнес Сапожников и замолчал, не желая продолжать разговор.

– Михаил Петрович, я понимаю, что для вас мое предложение крайне неожиданное, – вдруг перешел на мягкий, мурчащий тон Беленький, – но без вас нам будет очень трудно справиться с поставленной задачей. Имейте это в виду! Я позвоню вам завтра.

– Хорошо, – сказал Сапожников только для того, чтобы скорее закончить беседу и выскочить из здания.

Тот же офицер проводил посетителя до выхода, оттуда Михаил Петрович почти бегом добрался до паркинга и прыгнул в машину, которую с интересом рассматривали водители на стоянке. Видимо, нечасто приезжали «Майбахи» на территорию Службы внешней разведки.

Глава 3

Вечером Михаил Петрович запланировал полететь в Лондон, поэтому он решил не возвращаться в офис. Позвонил помощнику, занимающемуся его поездками по всему миру. Николай отвечал за оформление маршрутов, бронирование билетов и стыковки любых возможных видов транспорта, будь то полет частным самолетом Сапожникова, встречи шефа и членов его семьи в аэропорту, трансферы на автомобилях, заказы VIP-залов и даже швартовка личной яхты.

– Николай, попробуй сдвинь часа на три мой отлет в Лондон.

– Хорошо, Михаил Петрович, я сейчас свяжусь с Внуково-3 и минут через пятнадцать вам перезвоню.

– Договорились. Я нахожусь недалеко от Внуково, поэтому сразу поеду туда и буду ждать. Надеюсь, у тебя получится!

– Да не в первый раз изменять график. Если не случится никаких форс-мажорных ситуаций в виде полета президента, премьера или мэра Москвы, то все будет в порядке.

Эскорт автомобилей свернул на Киевское шоссе, Сапожников открыл шторку окна и посмотрел на улицу. Он поймал себя на мысли, что не может узнать хорошо знакомую с детства дорогу. Дедушкина дача располагалась в генеральском поселке в районе Апрелевки, и все детство и юность Миша проводил там. Каждое лето, в самом начале, родители забрасывали его на дачу, где у мальчика была уже сложившаяся компания. Большой теплый дом, стоящий на огромном участке размером почти с гектар, мог быть использован круглый год. В связи с этим родители часто приезжали со своими компаниями на выходные, и иногда кто-то из их знакомых брал с собой детей. Ребята с удовольствием принимали участие во взрослых посиделках, слушали, как родители поют песни, смотрели, как они танцуют под магнитофонные записи. Но главным развлечением для Миши и его друзей было разведение огня в камине, а потом они могли часами, до тошноты и угара, смотреть на пламя, подбрасывать дрова, загодя приготовленные родителями. Миша в детстве насмотрелся на огонь в камине настолько, что потом во взрослой жизни не мог его терпеть. Архитектор, проектировавший усадьбу Сапожникова, в угоду моде и сложившимся правилам красивой жизни запроектировал в главном доме целых четыре камина. Михаил Петрович, отдавший строительство на откуп жене, с ужасом обнаружил эти кошмарные сооружения и ни разу не зажег спичку ни в одном из них. Марина тоже, видимо, не питала особых чувств к открытому огню, а согласовала наличие каминов механически, поэтому стояли они уже почти десять лет, абсолютно новые, как из магазина, никем и никогда не используемые.

Вот такая же оскомина, как от огня, образовалась у Сапожникова и от Киевского шоссе. Слишком много и с удовольствием он ездил по нему в детстве. С поступлением в институт это самое удовольствие потихоньку начало таять, создавая какое-то неприятное ощущение. Его можно было сравнить с только что выпавшим снегом в середине осени – вроде красиво, вокруг белым-бело, а под ногами мерзкая слякоть.

Но иметь большую зимнюю дачу считалось очень круто в молодежной среде, поэтому по Киевскому шоссе приходилось ездить по-прежнему – возить веселые компании, но каждый раз маршрут давался все сложнее. И однажды, приехав в очередной раз на выходные со студенческой командой, состоящей из четырех юношей и двух девушек, ребята здорово погуляли. Через месяц каждая из веселых подружек во всеуслышание заявила, что она беременна, а от кого – неизвестно, но абсолютно точно от одного из той четверки. Поднялся огромный скандал, замять который не удавалось ни дедушке-герою, ни папе-профессору. И неизвестно, насколько печальными оказались бы последствия той оргии для ее участников, если бы не вмешался отец одного из них – генерал доблестной секретной службы. Он договорился, что дело закроют при условии, что юноши и забеременевшие девушки создадут счастливые пары. Ребята бросили «орел-решка», Мишу пронесло, а два его товарища женились на своих непутевых подругах. После этого случая Сапожников совсем перестал ездить на дачу и пользоваться Киевским шоссе. Даже во Внуково он предпочитал добираться по Минскому или Боровскому шоссе. Водители поначалу удивлялись этим странным маршрутам, занимавшим значительно больше времени, чем необходимо, но спорить с шефом не решались и постепенно к ним привыкли.

Когда денег было уже достаточно и встал вопрос о строительстве загородного дома, Сапожников поставил перед женой единственный географический запрет – Киевское шоссе. Марина равнодушно отнеслась к пожеланию мужа – она и без этого кроме Рублевки не представляла никакой другой подмосковной дороги, ведущей к местам, пригодным для жизни их семьи.

Пару лет назад делегация, возглавляемая президентом страны, в которую Михаил Петрович входил в качестве члена группы поддержки от российских деловых кругов, приземлилась в правительственном аэропорту Внуково -2. Когда вышли из терминала, Сапожникова пригласил к себе в машину вице-премьер правительства Меркулов. Отказаться от предложения не представлялось возможным. Эскорт Сапожникова пристроился за автомобилем вице-премьера, машины, конечно, поехали через Киевское шоссе. Сапожников смотрел по сторонам и не верил своим глазам – настолько изменилась дорога его детства. Вместо узкой асфальтовой полоски простиралась современная трасса с офисами и заправками по обеим сторонам. Вековой лес вдоль шоссе был вырублен. Автомобили могли ехать настолько быстро, что мелькавшие в окне строения создавали иллюзию городской магистрали. С тех пор водители получили указание ездить по Киевскому шоссе – сейчас оно радовало глаз и никоим образом не напоминало ту студенческую дорогу. У Сапожникова даже возникла привычка при поездке по Киевке открывать занавески на окнах машины.

Полгода назад он решился доехать до дедушкиной дачи. Здесь теперь жили родители, и их единственный сын не был у них в доме почти пятнадцать лет. Поездка не доставила Михаилу Петровичу удовольствия. Часть дороги еще не успели реконструировать, и он застал почти неизменный пейзаж, знакомый со времен своего детства, дополняемый большим количеством многоэтажных домов, построенных в последние годы на въезде в Апрелевку.

«Нет, пока я сюда ездить не буду! – решил Сапожников после этого визита. – Лучше, как и раньше, один раз в месяц стану приезжать к родителям в их городскую квартиру».

Въехали на территорию Внуково-3, небольшого терминала, обслуживающего деловую авиацию. Дежурный ничего не знал о предстоящем вылете Сапожникова, а Николай еще не звонил. Михаил Петрович решил набрать его номер сам.

– Пятнадцать минут уже прошло. Почему не звонишь?

– Михаил Петрович, я собирался связаться с вами с минуты на минуту. У меня проблемы, – произнес Николай испуганным голосом, – пока не получается не только поменять время вашего вылета, но и вечерний полет не подтверждается.

– Ты что, с ума сошел?! Как это не подтверждается? – ведь еще час назад все было в порядке…

Произнеся эти слова, Сапожников запнулся. Неужели в СВР столь быстро отреагировали на закончившийся час назад разговор? В голове образовались ужасные картины: ему закрывают границу, вызывают на Лубянку или куда там еще могут вызвать, а дальше…

– Алло, Михаил Петрович, вы меня слышите?

Сапожников понял, что пока он рисовал в голове кошмарное будущее, его собеседник продолжал что-то рассказывать.

– Да, сейчас слышу! Что-то было со связью. Повтори, пожалуйста, еще раз.

– Конечно. С вылетом проблемы возникли еще вчера. Я не хотел вас беспокоить. Оказалось, что у самолета просрочен полетный сертификат. Обещали сделать к сегодняшнему дню, но не успевают. Боюсь, придется отложить полет на завтра.

– Ну и ладно, – радостно произнес Сапожников, – завтра так завтра.

«Слава богу, технические неполадки, а я сразу начинаю грешить на СВР. Не зря ведь я почувствовал, что в моей голове начинает меняться отношение к чекистам. Они сейчас совсем другие, мало похожи на своих предшественников, так сильно, на генетическом уровне, напугавших мою семью».

Михаил Петрович вышел из здания аэропорта, вдохнул глоток подмосковного воздуха. Закружилась голова. Наверное, это от усталости и нервных потрясений.

– Здесь на сегодня все, – сказал он начальнику охраны, – едем в офис.

Удивленный сотрудник по рации вызвал со стоянки автомобили. Машины подрулили к входу, Сапожников уселся в «Майбах», нажал на кнопку регулировки сиденья так, что оказался почти в лежачем состоянии, открыл шторки на окнах и принялся с интересом, в который уже раз, разглядывать проносящиеся мимо корпуса нового терминала, гостиницы и другие выросшие за последние месяцы здания.

Весь следующий день Сапожников занимался навалившимися на него делами. Кризис давал о себе знать. Приходилось сокращать зарплаты. Людей пока еще не увольняли, но многие сами уходили, считая, что предлагаемая зарплата не соответствует их уровню. На место уволившихся никого не принимали. В головах уходящих сотрудников еще не сложилось четкого понимания нынешней ситуации: рабочих мест с каждым месяцем становилось все меньше, и уйдя из компании по собственной воле, обидевшись на «жестоких» работодателей, можно было надолго оказаться вообще без места.

Михаил Петрович не любил да и не умел увольнять людей. Для этого требовался особый талант, обладатели которого шли к жизненным вершинам, переступая через исковерканные судьбы других людей. У Сапожникова сложилась совсем другая тактика. Число сотрудников, с которыми Михаил Петрович общался лично, было ограниченным – его заместители, помощники и руководители подразделений. Если он видел, что человек не справляется с поставленными задачами, то сначала резко отчитывал его, затем переставал выплачивать ему премии, общаться с ним лично, а в конце концов и приглашать на различные встречи и совещания, отключив при этом его компьютер от Интернета и внутренней сети, а также корпоративный мобильный телефон. «Порядочный» человек, прожив месяц с небольшим в условиях полной блокады, сам писал заявление об уходе, а «непорядочный» думал, что перехитрил всех на свете и может получать зарплату только за то, что ходит на работу и с утра до вечера читает там книги и газеты. Но он сильно ошибался. Непосредственные начальники по прошествии первого месяца ничегонеделания начинали его травить: по часам контролировать приход-уход, время обеда, требовать два раза в неделю самому делать генеральную уборку в своем офисе, отправлять с заданиями, по уровню больше соответствующими посыльным или курьерам. После этого максимум через месяц увольнялись и «непорядочные».

Итак, существовало два способа расстаться с сотрудником: сразу объявить ему о том, что он не подходит, выплатить положенные два оклада и распрощаться с ним навсегда или заплатить максимум эти же две зарплаты за якобы выполняемую работу и дождаться, когда он сам уволится в течение двух месяцев. Спорить, какой из способов увольнения гуманнее, бесполезно. Одни работодатели предпочитали первый, другие – второй. Сапожников, однажды просчитав экономическую модель того и другого варианта, понял, что они практически идентичны. В таком случае, решил он, увольнять сразу не стоит, чтобы не слишком напрягать собственную нервную систему, и выбрал второй, более щадящий ее путь.

С просмотром зарплат Михаил Петрович закончил довольно быстро, вызвал финансового директора Андрея Миловидова, передал ему список и спросил:

– Что с нашими кредитами?

– Пока все нормально. Банкиры ждут результатов вашего возвращения из Лондона. Они хотят быть уверены в участии западных фондов в финансировании наших проектов.

– Молодцы! – с раздражением бросил Сапожников. – Если бы я был сам уверен в этом финансировании, то мне никакие российские банки не были бы нужны.

– Вот именно, – поддакнул финансист, – им государство денег для поддержания промышленности передало, а они сидят на них как собака на сене, сами их в индустрию не вкладывают, потому что не умеют, а нам не дают, потому что требуют дополнительных гарантий. А дополнительные гарантии от западных финансовых структур могут появиться только при наличии кредитования от наших банков – и возникает замкнутый круг. Как в той задачке: что появилось раньше – курица или яйцо?..

Сапожников, в десятый раз слушавший эту историю из уст заместителя, перебил его:

– Я понял, Андрей. Ты принес новые бумаги для Лондона?

– Нет. Осталось работы на пару часов.

– Почему?! – возмутился Сапожников. – Все должно было быть сделано вчера вечером, к моему сегодняшнему отъезду, а получается, что не готово даже к завтрашнему. В чем дело?

– Михаил Петрович, вы же знаете, бумаги были у вас еще вчера. Но англичане прислали новые вопросы, и мы не успеваем на них ответить. Слишком много вновь возникших требований…

Сапожников опять перебил Миловидова:

– Не морочь мне голову! Оставайтесь работать на ночь, но чтобы к утру документы были готовы. Принесешь мне в приемную к девяти часам. Все, можешь идти.

Сапожников остался один. Прилег на диван. От нервного напряжения ломило все тело. Посмотрел на часы. Стрелки показывали начало одиннадцатого. Может, поехать домой? Нет, там опять будет скандал из-за этого чертова родительского собрания, лучше встретиться с Ольгой.

Роман с Ольгой продолжался второй год. Сапожникова он не очень напрягал. Девушка хоть и пыталась требовать к себе повышенного внимания, довольствовалась встречами один или два раза в неделю и существенными материальными вливаниями. Когда они познакомились, длинноногая голубоглазая красавица Ольга, совсем недавно закончившая какой-то второсортный московский университет, работала в рекламной компании. Начав встречаться с человеком чуть старше ее отца, девушка подумала, что разница в возрасте должна быть компенсирована материально. Она моментально ушла с работы, сняла хорошую квартиру в центре, купила абонемент в «World class», выпросила маленький спортивный автомобиль «BMW» и начала, как ей казалось, настоящую гламурную жизнь. Михаил Петрович не питал к Ольге никаких особых чувств, рассматривая ее в качестве красивой вывески при входе в определенные мужские компании и обладательницы роскошного молодого тела, предназначенного для нормального периодического секса. Покупка машины и драгоценностей, расходы на кратковременный отдых доставляли Сапожникову скорее удовольствие, чем огорчение, – слишком они были незначительны в его бюджете, а девушке приносили огромную радость.

Имеет ли Ольга какую-нибудь другую жизнь, он не знал, скорее – не хотел знать. Сапожников понимал, что их отношения основаны на взаимовыгодных интересах. Было абсолютно ясно, что нужно Сапожникову и что – Ольге. Любые попытки изменить сложившийся порядок вещей неизбежно привел бы к незамедлительному разрыву. Ольге, чтобы понять правила игры, потребовалось время, но по прошествии года девушка точно знала, как и чем ограничиваются ее права. Она не имеет права просить у Миши, чтобы тот остался на ночь, если он этого не хочет; отказаться от его визита, если он этого хочет; требовать куда-то поехать или пойти вместе, и наоборот, нельзя не поехать или не пойти, если приглашает Миша. Совсем незначительные ограничения взамен роскошной жизни.

Михаил Петрович полагал, что при таком распорядке Ольга вряд ли сможет вести параллельную жизнь, а сможет – молодец, лишь бы заразу в дом не принесла. Но в этом смысле Ольга являла лучший пример ипохондрии, боясь заразиться от всего на свете. Предусмотрительно ходила в баню с собственными тапочками, шляпой и веником, никогда не мерила на себе нижнее белье в магазине, в самолете подстилала на подголовник заранее подготовленную салфетку и даже в гостинице никогда не принимала ванну, а в душ заходила не босиком, а в резиновых шлепанцах.

Сапожников набрал номер телефона Ольги:

– Привет, милая. Ты меня ждешь?

– Миша, здравствуй, а я уже спать собралась. Завтра рано вставать на йогу, а ты весь день не звонил, я даже потеряла тебя.

– Вот я и нашелся! Давай просыпайся. Через полчаса приеду. Что-нибудь привезти?

– Да, милый, шампанского, – проворковала Ольга.

– А как же твоя ранняя йога?

– Ты знаешь, милый, я заметила, что «Дом Периньон Винтаж» двухтысячного года очень помогает занятиям.

– Заказ принял, – рассмеялся Сапожников и отключился.

Пить ему совсем не хотелось, он понимал, что сразу после первого бокала захочется спать. Да и ехать к любовнице по большому счету не было никакого желания. Но что поделаешь, Сапожников славился своей обязательностью, и если он сказал «приедет» – значит, приедет, чего бы это ему ни стоило.

Встреча с Ольгой прошла по известному сценарию. Михаил Петрович вошел, снял ботинки, Ольга тут же подала ему тапочки, помогла снять пальто и взяла пакет, в котором лежали бутылка шампанского в черной подарочной упаковке, пластиковые коробочки с малиной, клубникой, черникой и коробка шоколадных конфет.

Они прошли в комнату, сели к журнальному столику. Ольга принесла разложенные на тарелочках фрукты и два бокала. Михаил Петрович открыл шампанское, наклонил бокалы и аккуратно их наполнил, чокнулись. За разговорами за полчаса выпили бутылку шампанского. Ольга вопросительно посмотрела: еще?

– Все, на сегодня хватит! Завтра тяжелый день. Я в Лондон улетаю.

После этих слов пошли в спальню. Как всегда, с удовольствием позанимались любовью. По окончании процедуры Михаил Петрович обычно проваливался в сон, у него закрывались глаза, но сейчас ему нужно было попасть домой, чтобы утром переговорить с сыном – сегодня опять его вытаскивали из какой-то заварушки. Сапожников берег нервную систему жены, порой не ставя ее в известность о проделках парня, считая, что это мужская тема. Но последнее время заварушки случались так часто и их последствия оказывались столь серьезными, что стало понятно: если так будет продолжаться и дальше, то однажды даже его, сапожниковских, возможностей может оказаться недостаточно, чтобы выручить сына.

Он через силу встал, поцеловал разомлевшую и мгновенно уснувшую Ольгу, оделся, связался с охраной, предупредив, что выходит, и тихо покинул квартиру любовницы. Только в лифте Сапожников почувствовал, как он безумно устал сегодня. «Надо было ехать домой, отдыхать, – подумал Михаил Петрович и тут же мысленно вступил в спор сам с собой: – Хотя там вряд ли отдохнешь. Что за жизнь идиотская! Нигде нет места, чтобы можно было расслабиться просто так, полежать: ни на работе, ни дома, ни даже у любовницы».

Стараясь никого не разбудить, Сапожников на цыпочках вошел в огромный холл своей двухэтажной квартиры, расположенной в районе Остоженки. Из кухни вышла Марина. По ее лицу можно было сразу понять – жена изрядно выпила.

– Явился! Наконец. Где ты все время пропадаешь? Твой единственный сын находится на волосок от…

Она, не договорив фразу, остановилась и пристально посмотрела на мужа. Михаил сел на огромное антикварное кресло и, не говоря ни слова, принялся рассматривать Марину.

– Ну и долго ты со мной будешь в молчанку играть? – спросила жена.

– Я думал, ты мне расскажешь, что было на родительском собрании, – спокойно ответил Сапожников.

– Было как всегда, – язык Марины заплетался, – твой сын Илья самый отпетый двоечник, к тому же еще и циник, а также злостный нарушитель дисциплины.

– Для меня все, что ты сказала, – не новость. Что дальше?

– А дальше, классная руководительница говорила, что с такими результатами он не закончит школу.

– Закончит! – устало произнес Сапожников.

– Не сдаст ЕГЭ.

– Не знаю, что это такое, но знаю точно – сдаст!

– Почему ты так безразличен к судьбе единственного ребенка?! – завизжала Марина.

– Не кричи, ты его разбудишь! И совсем я не безразличен. В отличие от тебя, я серьезно занимаюсь будущим нашего сына, и, по моим данным, пока все в порядке. На этом предлагаю дискуссию закончить. Я очень устал, а завтра предстоит бесконечно длинный день, я улетаю.

– Куда? – уже абсолютно спокойно спросила Марина.

– В Лондон.

– Можно я полечу с тобой?

– Пожалуйста. Вылет намечен на шесть вечера. Там будем в девять. Весь следующий день в Лондоне, вечером обратно.

– Нет, на один день я не полечу. Давай останемся в Лондоне еще на денек? – с мольбой в голосе произнесла Марина.

– Не могу. Очень много работы здесь, я бы даже и в Лондон не полетел, но без меня там никто не может решить вопрос.

Марина больше ничего не сказала, повернулась и пошла к себе в спальню, а Сапожников побрел в свою. Последние пять лет супруги спали раздельно и очень были этому рады. Марина избавилась от необходимости слушать богатырский храп Михаила, а он, в свою очередь, получил возможность в случае бессонницы зажигать свет, читать газеты и смотреть телевизор.

Михаил выпил свои тридцать капель пустырника и заснул как младенец, забыв поставить будильник. Поэтому, когда на следующее утро он проснулся, было восемь, и Илья уже ушел в школу, счастливый, что удалось избежать встречи с отцом. «Ладно, – подумал Сапожников, – вернусь из поездки, приду пораньше, обязательно с ним поговорю».

Днем позвонил Николай и сказал, что сертификат уже готов, но его смогут подписать только завтра днем и он ставит вылет на завтра. Сапожников мысленно чертыхнулся, но подумал, что нет худа без добра – будет возможность вечером поговорить с Ильей.

Беседа с сыном не внесла каких-либо новых веяний в их отношения. Концовка походила на известный диалог из «Тараса Бульбы». Только слова «Я тебя породил, я тебя и убью» в современной интерпретации звучали: «Палец о палец не ударю, чтобы освободить тебя от армии. Ты о матери подумай!»

Илья сидел и ухмылялся, понимая, что ни в какую армию его не отправят, а в худшем случае оставят учиться здесь, в Москве, у родителей под боком, где-нибудь в МГИМО или МГУ – там сейчас из-за кризиса спокойно берут на платные факультеты.

Михаил Петрович еще некоторое время поупражнялся в педагогической риторике и отправился в кабинет – просмотреть в очередной раз измененные материалы для поездки в Англию.

С утра уже было известно, что разрешение на вылет получено, но с очень ограниченным коридором – с восемнадцати до восемнадцати пятнадцати. Сапожников решил взять с собой Миловидова и его заместителя, занимавшегося оформлением английской сделки. Чтобы не рисковать, приехали в половине шестого. Ровно в назначенное время автобус подвез их к красавцу «Эмбраер-Легаси», являвшемуся особой гордостью Сапожникова. Ровно в назначенное время самолет резко оторвался от взлетной полосы.

Внизу показался генеральский поселок, а вот и дача родителей. Они построили рядом со старым отремонтированным дедовским домом новый флигель, разместив там баню, маленький бассейн и квартиру для прислуги. Михаил Петрович профинансировал строительство, но сам туда так ни разу и не выбрался, ограничившись рассказом матери о том, как все здорово получилось. Отношения с родителями Сапожников считал образцово-показательными, давая деньги на любые потребности, раз в месяц навещая их и устраивая им пышные дни рождения и юбилеи. Отец до сих пор работал на кафедре, а мама занималась созданием его быта, как она это называла, и три раза в год ездила за границу: в Карловы Вары, во Францию и в Италию. Воспоминания о родителях вызвали у Михаила Петровича чувство спокойствия и расслабленности, и через мгновение он погрузился в сон.

Посадка прошла очень спокойно. Приземлились в лондонском аэропорту Фултон, обслуживающем огромное количество частных самолетов. Подъехавший тут же автобус подвез пассажиров к зданию маленького терминала, где у прилетевших собрали паспорта и проводили в комнаты ожидания.

Михаил Петрович прошел в дальнее помещение, сел в кресло и увидел напротив себя милую девушку с поразительно зелеными глазами. Их взгляды встретились. Девушка поздоровалась, Сапожников также из вежливости кивнул девушке и сказал: «Hi». И они оба, как будто чего-то испугавшись, мгновенно отвели глаза в сторону, а через несколько секунд посмотрели друг на друга и, поймав этот взгляд, громко рассмеялись.

– Добрый вечер, – начал по-английски Сапожников, – меня зовут Михаил, или, как у вас принято, – Майкл. А может быть, Мишель?

– Привет, Майкл, а я – Софи. Вы из России?

По произношению было понятно, что девушка американка. Да и по внешнему виду легко определялось ее происхождение. Михаил Петрович давно обратил внимание, что у многих богатых американцев присутствовала подобная нарочитая небрежность к своему облику во время путешествий. Абсолютное безразличие к цветовой гамме и размерам одежды, сочетающееся с дорогими сумками, чемоданами, обувью, часами и драгоценностями. На Софи была надета огромная бесформенная кофта и длинная до пят юбка – такой наряд в России могла носить женщина, перешагнувшая пятидесятилетний рубеж, но никак не персона лет двадцати пяти – двадцати восьми. При этом в руках она теребила брелок, свисающий с кольца ручки сумки «Гуччи», выпущенной лимитированной серией. Сапожникову была знакома эта сумка, являющаяся предметом мечтаний Ольги, для чего Михаилу многократно подсовывались каталоги с ее изображением.

Михаил Петрович отметил для себя, что если девушку одеть в модную одежду, то она будет очень даже привлекательна. Несмотря на то что Софи сидела, Сапожников по известным ему признакам понял, что у нее прекрасная фигура. Длинные пальцы, тонкие запястья и такие же тонкие щиколотки, выглядывающие из-под юбки. Видимо, его мысли так явно отразились на лице, что девушка рассмеялась в полный голос.

– Что-то не так? – удивился Сапожников.

– Нет, все так. Пока мне очень даже нравится.

Сапожников вдруг почувствовал приятно разливающуюся теплоту внизу живота. Язык предательски прилип к небу. Взяв себя в руки, он произнес:

– Вы не против, если я приглашу вас сегодня на ужин?

– Нет, – спокойно ответила Софи.

– Какую кухню вы предпочитаете?

– Мне, честно говоря, все равно, но чтобы без лишней аристократической чопорности. – Софи посмотрела на часы. – Хотелось бы пойти в какой-нибудь китайский ресторан в Сохо. Я знаю там один очень милый ресторанчик, называется «Crispyb Duck». Но только, думаю, пока мы доберемся до центра города, уже все закроется.

– Пожалуй, вы правы. Тогда приглашаю в бар в вашей гостинице, он наверняка еще будет функционировать. Где вы остановитесь?

– В «Дорчестере».

– Надо же! – воскликнул Сапожников, а про себя подумал: «Судьба!»

– А вы где?

– В «Дорчестере»! – ответил Сапожников.

– Судьба! – сказала Софи.

Через два часа Михаил Петрович и Софи сидели в баре на первом этаже фешенебельной гостиницы «Дорчестер», мило беседовали, как старые друзья, так что со стороны могло показаться – эти люди знакомы целую вечность. Действительно, Сапожникову было очень легко общаться с девушкой и говорить с ней обо всем на свете, хотя дальше обсуждения английских и американских университетов и собственной студенческой жизни они не зашли. Сапожникову было интересно, чем занимается Софи. Он задавал девушке наводящие вопросы, но та пропускала их мимо ушей. Когда же Михаил Петрович спросил напрямую о ее работе, Софи без особой охоты, очень кратко, рассказала о своей карьере после окончания университета. Она – искусствовед, начинала работать в известном американском банке, занималась подбором коллекции современного искусства, а три года назад организовала собственную компанию и, несмотря на все проблемы в экономике, формирует коллекции для крупных клиентов и корпораций. Пока бизнес процветает, но количество продаж стало значительно меньше, чем раньше.

Стрелки показывали час ночи, когда Софи сказала, что очень устала, и предложила перенести продолжение разговора на завтра. Сапожников с радостью согласился и пригласил вечером пойти на ужин в тот самый китайский ресторан в Сохо. Потом проводил девушку до лифта и на прощание поцеловал ей руку.

Кожа руки казалась шелковой, и было достаточно одного прикосновения, чтобы Михаил Петрович ощутил возникшие внутри него страсть и желание, но главное, как ему показалось, эти же чувства испытывала и Софи. Хотя, может быть, он и ошибался, ведь внешнее выражение желания у иностранцев очень сильно отличалось от существующих российских стандартов.

Не успели закрыться двери лифта, как Сапожников вспомнил, что завтра, вернее сегодня вечером, он должен лететь в Москву. «Ладно, не страшно, ради такого ужина можно и остаться», – подумал он и набрал телефон Николая, у которого в Москве было четыре часа утра.

– Ставь отлет на завтра, на десять утра.

– Хорошо, – ответил Николай, для которого ночная побудка шефом случилась не в первый раз и потому не вызвала ни малейшего удивления.

Глава 4

Макс Борн еще и еще раз перечитывал последние слова письма, только что пришедшего от его кумира и старшего товарища Германа Минковского – профессора математики Геттингенского университета.

«В конце своего послания я приглашаю вас принять участие в годичном собрании немецкого общества естествоиспытателей и врачей, которое состоится в Кельне 20 сентября сего 1908 года. Там мы сможем с глазу на глаз обсудить перспективу вашего возвращения в Геттинген в качестве моего ассистента. Я нуждаюсь в молодом коллеге, серьезно исследующем физические науки, в частности оптику, с точки зрения новейших релятивистских проблем, и, если вы согласитесь, то готов набросать план нашей совместной работы».

Можно было только мечтать вновь оказаться в Геттингене – самом центре развития математических наук, где царствовали великие математики современности, профессора Феликс Клейн, Давид Гильберт и Герман Минковский. Борн имел удовольствие уже работать здесь ассистентом Гильберта, но желание глубже изучить электродинамику подтолкнуло его покинуть Геттинген и поехать в Кембридж на курс лекций профессора Томпсона. Затем было возвращение в университет родного города Бреславля, и вот наконец появилась возможность вновь поехать работать в Геттинген.

Макс, не мешкая ни секунды, бросился писать ответ, в котором он толком ничего не мог изложить, кроме слов благодарности, подтверждения своего участия в собрании в Кельне и готовности принять любые предложения профессора Минковского.

В Кельн Борн прибыл накануне, разместился в гостинице «Zur Post», в которой, как ему было известно, жил и Минковский, оставил вещи и пошел бродить по городу. Погода была великолепной, по-летнему светило солнце, и в отличие от Бреслау здесь осень практически не ощущалась. Макс был впервые в Кельне, но перед поездкой он прочитал обо всех достопримечательностях города и первым делом хотел увидеть знаменитый собор, крупнейший католический храм на территории Германии – гениальное сооружение средневековых инженеров. Собор действительно представлял собой величественное строение, снаружи замысловато украшенное многочисленными скульптурными композициями. На соборной площади были выставлены столики, почти полностью занятые посетителями в этот один из последних погожих воскресных дней. Как будто горожане и приезжие, предчувствуя, что вот-вот закончится солнце и зарядят осенние дожди, старались запастись приятными ощущениями впрок.

«К сожалению, в жизни мало чем можно насытиться впрок – нельзя наесться на несколько дней вперед, нельзя насладиться общением на какое-то время вперед. В лучшем случае в настоящее время можно получать удовольствие, вспоминая вкус съеденного или радость прошедшего события», – подумал Борн, но все-таки решил присесть за столик и выпить кружечку кельнского пива. Макс находился в приподнятом состоянии, через несколько часов ему предстояло встретиться с профессором Минковским и обсудить свою судьбу на ближайшие несколько лет. В этот раз он имел твердые намерения закрепиться в Геттингене и серьезно заняться исследованиями в области физики на базе математического аппарата, разрабатываемого Минковским и его коллегами.

Кельнер принес чуть запотевшую кружку пива, сваренного на местной пивоварне, название которой Максу было неизвестно, что и немудрено. Каждый, даже самый маленький, немецкий городок имел собственную марку пива, и не одну, а если подсчитать, сколько городов разбросано от Шлезвига на севере до Баварии на юге, то количество пивных названий переваливало за несколько тысяч. Принесенное пиво было прохладным и немного горьковатым. Макс предпочитал напитки более мягкого вкуса. Тем не менее обстановка располагала к тому, чтобы ею наслаждаться, не задумываясь о каких бы то ни было вкусовых пристрастиях.

Борн, делая маленькие глотки, с интересом рассматривал расположившихся рядом посетителей. Вот боком к нему сидят приятной наружности дама и симпатичный мужчина, он нежно держит ее руку в ладонях и что-то говорит вполголоса. Пара загораживает стол, за которым сидят четверо господ и громко спорят. Как песня, практически без остановки раздается один высокий голос, который, судя по тембру, мог бы принадлежать как мужчине, так и женщине. Его пытаются перекричать два других собеседника. У них не получается, хотя они не оставляют попытки периодически вставлять в речь оппонента отдельные слова. Тема разговора вызвала у Макса улыбку – дискутировали о последних работах в области физики, что было неудивительно, ведь в город съехался весь цвет немецких ученых, а физика сегодня, в начале двадцать первого века, самая главная наука.

Вдруг все трое спорщиков замолчали. Произошло это буквально мгновенно. В беседу включился четвертый ее участник, сидящий спиной к Борну. Низким, чуть грубоватым голосом пункт за пунктом он начал излагать свою позицию и делал это настолько уверенно, что остальные трое даже не пытались ему как-то возразить.

Макс встрепенулся – голос был очень знакомым. Ну конечно, это Минковский! Бесспорно, только у него такой удивительный тембр, оказывающий магическое воздействие на всех женщин на свете. Макс вскочил, с бокалом в руке обежал соседние столики и встал перед оратором. Тот сначала не понял, что за человек возник перед ним, близоруко сощурился, а потом на его широком лице расплылась радостная улыбка:

– Макс! Вы уже в Кельне!

– Да, профессор, и представьте себе, сидя за соседним столиком, прослушал целую лекцию о проблемах развития современной физики.

– То ли еще будет завтра, – заговорщицки улыбнулся Минковский и обратился к соседям за столом: – Господа, разрешите представить: мой молодой коллега Макс Борн из университета Бреслау, надеюсь, в ближайшее время он начнет работать в Геттингене.

Борн познакомился с коллегами из Берлина и Цюриха, подставил стул и стал внимательно слушать Минковского.

Минут двадцать тот рассказывал о своих новых идеях, а потом заговорщицки подмигнул:

– На этом я сегодня хотел бы остановиться, а то вам завтра будет скучно, потому что все остальное вы услышите в моем докладе под названием «Пространство и время». – Закончив пить пиво, физики засобирались, а Минковский шепнул Борну на ухо:

– А мы с вами можем еще погулять, поразмышлять о предстоящей работе. Погода уж больно хорошая.

На следующий день Борн поднялся в семь утра, в половине восьмого спустился в ресторан, чтобы выпить кофе с теплыми булочками и, встретившись с Минковским, вместе пойти на собрание. В ресторане профессора не было, и Макс спросил у портье:

– Вы не видели сегодня утром господина Минковского?

Тот, передав Борну конверт, ответил:

– Да, видел. Господин профессор ушел из гостиницы минут сорок назад, оставив для вас послание.

Борн распечатал небольшой пакет, быстро достал записку и прочел:

Дорогой друг!

Организаторы собрания зашли рано утром за мной и попросили прийти на час раньше, чтобы помочь приготовить им зал для проведения сегодняшнего заседания, тем более что мой доклад первый. Не желая лишать вас удовольствия утреннего сна, решил не будить. Встретимся на собрании.

Ваш Герман Минковский.

В этом был весь Минковский, человек обязательный и безотказный. О его высоких нравственных качествах ходили легенды, в частности о том, как он помогает молодым ученым, студентам. А одна история произвела на Борна особое впечатление. Реальный случай из жизни Минковского по большому секрету рассказал Максу профессор Гильберт. Когда Герман был студентом первого курса, он учился в Кенигсбергском университете и получил за решение математической задачи премию. От денег он отказался в пользу своего бедного соученика и все это скрыл от собственной семьи.

Борн, успокоившись, что ничего экстраординарного не произошло, вернулся к завтраку, пролистал утреннюю кельнскую газету, а потом вдруг понял, что провозился слишком долго и уже опаздывает, поэтому быстро закончил с едой, поднялся в номер, взял портфель с бумагами для записи и направился в университет, где проходило сегодняшнее мероприятие. Долго блуждал между корпусами, пока не нашел конференц-зал, и вбежал в аудиторию, когда докладчик уже стоял на трибуне и начинал свой доклад:

– Взгляды, которые я хочу перед вами развить, возникли на экспериментально-физической основе. В этом заключается их сила. Их тенденция радикальна. Отныне пространство само по себе и время само по себе низводятся до роли теней, и лишь некоторый вид соединения обоих должен еще сохранить самостоятельность.

Произнесенные слова, как звон колокола, загудели в голове Макса, он подумал: «Это революция!»

Похоже, подобные мысли посетили и остальных слушателей. В зале воцарилась тишина, было слышно жужжание мух, случайно залетевших сюда и ставших участниками исторического события. А что именно такое событие и происходит, Борн не сомневался, он даже мог предположить, что выступление Минковского станет исторической вехой не только в развитии физики, но, может быть, и всего человечества. А профессор, не задумываясь о том, что сейчас творится в головах его слушателей, продолжал рассказывать о четырехмерном пространстве, названном им четырехмерным миром. Он цитировал работы признанных корифеев – Лоренца, Фохта – и сослался на труды бернского физика Эйнштейна, уже несколько последних лет, так же как и Минковский сейчас, наводившего ужас на ретроградов от физики.

Новые идеи содержались практически в каждой фразе профессора, а основным своим достижением он назвал создание представления о четырехмерном мире, элементы которого, «события», обладают физической реальностью, независимой от любой системы отсчета.

Макс находился в состоянии полета, такое чувство он порой испытывал, когда экипаж или автомобиль на быстрой скорости переезжал мост через небольшую речку, подпрыгивая на ходу. Тело летело, а в голове создавались ощущения того, о чем рассказывал докладчик. Только математик в состоянии мгновенно перевести язык формул на язык абстрактных ощущений.

Гул, возникший в зале, прервал состояние эйфории Борна. Он осмотрелся по сторонам и увидел, что несколько человек, сидевших в первых рядах, выказывают демонстративное неприятие доклада Минковского. Они, не стесняясь, разговаривают между собой вслух и смеются в полный голос.

Макс решил рассмотреть этих людей внимательнее. Их было человек десять, в основном пожилого возраста. Для таких, как они, спокойное течение развития фундаментальных наук было важнее любых, пусть даже самых гениальных открытий. Удивительно, что среди стариков находилась пара молодых мужчин.

«Наверное, преданные своим учителям ассистенты», – подумал Борн.

Доклад закончился, посыпались вопросы из разных концов зала. Через полтора часа ведущий был вынужден их остановить, он почувствовал, что Минковский уже выдохся, хотя внешне и не показывает этого.

– Последние три вопроса! – объявил ведущий.

По залу пронесся гул сожаления, с десяток рук взметнулись вверх. Ведущий выбрал троих счастливчиков, а потом, когда Минковский поблагодарил собравшихся, раздался шквал аплодисментов, заглушающий громкий свист и топот группы оппонентов.

Герман Минковский, очень уставший, но безумно счастливый, вышел из аудитории, где еще минут сорок беседовал с коллегами, обсуждая с ними прозвучавший доклад.

– Макс, – обратился он к Борну, – подождите меня на улице, я сейчас быстро схожу в туалетную комнату, умоюсь, а потом посидим в ресторане, отпразднуем доклад. Я пригласил Гильберта и еще нескольких коллег.

Профессор направился по коридору, распахнул массивную дверь, подошел к большой керамической раковине, открыл воду, сложил руки лодочкой и несколько раз плеснул в лицо прохладной водой. Резкими движениями помассировал глаза и виски, после чего достал белый носовой платок и тщательно вытерся. Приведя себя в порядок, он вышел из туалета.

У дверей стоял молодой человек довольно странного вида. Худощавое лицо, своей неестественной желтизной выдававшее пристрастие его обладателя к постоянному потреблению кокаина, тонкие усики, потертый недорогой темный костюм и белая несвежая рубашка. Образ типичного немецкого бузотера и хулигана, хотя с таким же успехом он мог принадлежать поэту или художнику. Похоже, молодой человек ждал здесь именно Минковского.

– Господин Минковский?

– Да. Чем обязан?

– Всем! Я хотел спросить: кто дал вам право говорить то, что вы себе позволили сегодня? Кто?! – взвизгнул незнакомец.

Его лицо исказила нервная гримаса, а правая рука затряслась мелкой дрожью.

«Он совсем не похож на поэта или художника, это просто псих», – подумал профессор и как можно более спокойным голосом произнес:

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

Минковскому очень не хотелось продолжать разговор, но прервать его, развернуться и уйти было бы неблагоразумно. Тогда незнакомец оказался бы у профессора за спиной, а быть уверенным, что за поясом у этого ненормального нет оружия, Минковский не мог. Следовало мирным образом разрешить инцидент.

– Вы все понимаете! Не валяйте дурака. Я сидел в зале и слушал ваш доклад и спрашиваю как патриот немецкого народа: кто позволил вам, человеку без имени и родины, разрушать наши устои?

– Повторяю, я не понимаю, о чем вы говорите? Я такой же немец, как и вы.

– Нет! – опять взвизгнул «псих». – Вы не имеете права так говорить, вы – русский, еврей, не знаю кто еще, но только не немец. Я предупреждаю: если вы не прекратите свои разрушительные для моей страны работы, то мы церемониться не будем.

– Хорошо, – спокойно ответил Минковский и подумал, что может устроить с этим «немцем» соревнование по немецкой словесности и грамматике, а начать его, допустим, со стихов Гете. Например, Герман знал от первой до последней строчки «Фауста», а знал ли юноша о существовании этого произведения вообще – совсем не факт.

Последнее время группы националистов, прикрываясь патриотическими лозунгами, пытались навязывать стране свое мнение во всех областях человеческой деятельности. Что они добивались, понять было сложно. Остановить прогресс? Возможно. Не пускать ни в какие сферы общества, по их мнению, чужеродцев? И это возможно. Их ряды пополняли в основном недоучившиеся, не удовлетворенные жизнью молодые люди, хотя, к сожалению, поддерживали также реакционные чиновники и профессура.

Видимо, «псих» отвечал в своей организации за физику и математику, причем, может быть, совсем не разбираясь в этих предметах. Хотя с другой стороны, он мог действовать и сам – осеннее обострение у шизофреника.

– Что, хорошо?! – уже в полный голос орал молодой человек.

– Я понял, что вы просите, и постараюсь сделать максимально возможное.

Профессор, конечно, ничего делать не собирался, зато его спокойные слова и манера ведения беседы могут оказать умиротворяющее воздействие на нервозное состояние оппонента. Он вспомнил частые беседы с родным братом Оскаром, известным медиком, порой рассказывающим о вспышках гнева и сменяющей его апатии у больных людей.

И действительно, молодой человек вдруг резко сник – он готовился к схватке, а тут попался какой-то хлюпик, моментально на все согласившийся.

– Ну, ладно, – сбавил тон юноша.

Тут в коридоре появился Борн, обеспокоенный долгим отсутствием профессора.

– Что-нибудь случилось, Герман? – спросил Борн.

– Нет, все нормально. Мы с коллегой, – он указал рукой на молодого человека, – обсуждали доклад.

– А я подумал: мало ли что, может быть, вы плохо себя почувствовали?

– Нет, все в порядке. Прощайте, – кивнул Минковский «психу».

– Еще увидимся, – прошептал тот.

Глава 5

К двенадцати часам дня стало понятно, что англичане давать денег Сапожникову первыми не хотят и будут ждать, пока откроет кредитную линию российский банк. Оставалась последняя надежда – встретиться с главой фонда, известным финансовым магнатом Уильямом Блейдом, и откровенно с ним поговорить, попытаясь понять, существуют ли какие-нибудь варианты для получения английских денег вне связи с российским кредитом. Но встретиться с Блейдом днем оказалось невозможно, поскольку он отсутствовал в Лондоне и должен был вернуться только сегодня вечером. Договорившись о встрече на завтра, на восемь часов утра, Сапожников с облегчением подумал, что он остается в Лондоне не только из-за Софи, но и по работе. Все-таки кошки скребли на душе. До этого мгновения он чувствовал себя виноватым – не согласился остаться на ночь в Лондоне с женой, сказав, что его ждет срочная работа в Москве, а как только познакомился с девушкой, всякая срочность вдруг пропала. Но теперь Сапожников убедил сам себя, что неотложное дело в Москве уже исчезло, просто появилось еще более срочное здесь, в Лондоне. А Софи – лишь дополнение для приятного времяпрепровождения. Таким образом, в голове Михаила Петровича выстроилась новая причинно-следственная связь – он иногда любил менять местами причины и следствия, обосновывая правильность собственных абсолютно нелогичных поступков.

«Ну, все, теперь можно позвонить Марине», – подумал Сапожников, и в эту секунду раздался звонок. В трубке Михаил Петрович услышал взволнованный голос жены:

– Миша, у нас беда!

– Что случилось? Успокойся и не кричи так громко.

– Илюшу арестовали, тебе надо срочно вылетать в Москву. Когда ты будешь? – зарыдала Марина.

– Успокойся и объясни мне спокойно, что произошло.

– А ничего не произошло, – продолжила Марина свои всхлипывания, – его просто а-ре-сто-ва-ли.

– Кто? Когда? – резко спросил Сапожников.

– Я не з-з-наю! – завыла жена.

– Марина, послушай меня. Если ты сейчас не возьмешь себя в руки, то я не смогу понять, в чем дело, и заняться освобождением Ильи.

После непродолжительной паузы Марина, всхлипнув, произнесла:

– Он вышел из школы, направлялся к машине, к нему подошли два человека, показали документы и затолкали в свой автомобиль. Даже охранники не успели ничего сделать…

– Этого не может быть! Все знают, кто такой Илья и что будет с каждым за такое самоуправство! – возмутился Сапожников. – Вы узнали, кто эти люди?

– Да, конечно! Илюша мне позвонил через три часа после того, как его задержали, из тюрьмы…

При последних словах Михаила Петровича передернуло. Он больше всего на свете боялся оказаться в тюрьме и представить себе не мог, что его единственный сын сейчас там и находится. Сапожников, конечно, понимал, что Илья не мог быть в тюрьме, в самом худшем случае он в следственном изоляторе. Оставалось только понять, в каком?

– Ну и что он сказал? – как можно спокойнее спросил Михаил Петрович.

– Его арестовали за распространение наркотиков. Он находится в тюрьме Московского управления по борьбе с наркотиками…

Сапожников закричал на жену:

– Прекрати все время говорить, что Илья в тюрьме! Его направили в камеру следственного изолятора. Ты хоть понимаешь разницу?!

– Нет, но он мне сам сказал, что сидит в тюрьме.

– Ладно, не будем препираться, я сейчас все устрою. Успокойся.

Сапожников решил, что пора заканчивать разговор, но Марина вдруг спросила:

– Во сколько ты приедешь?

– Завтра вечером.

– Почему завтра? Ты же говорил, что едешь только на один день!

– Мне потребовалось остаться еще на день. – И Сапожников со злостью добавил: – А может быть, и на два!

– А как же Илья? – вновь зарыдала Марина.

Сапожников отключился. Он не хотел слушать стенания жены. В данную минуту необходимо было связаться с заместителем директора Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков. Михаил Петрович знал этого генерала довольно хорошо. Им не раз приходилось выпивать в разных компаниях и обращаться друг к другу с различными мелкими просьбами: устроить кого-нибудь на работу или обеспечить спонсорскую помощь. Генерал и бизнесмен после очередной пьянки клялись в вечной дружбе, но до сегодняшнего ареста для подтверждения реальности этих слов не было случая. И вот настал момент истины.

Сапожников набрал номер мобильного телефона генерала.

– Сергей Юрьевич, привет! Сапожников тебя беспокоит. Помнишь такого? – Сапожников попытался начать разговор в шуточной манере.

– Конечно, Михаил Петрович! Как же я могу тебя не помнить? Как живешь?

– Честно говоря, не очень.

– Что случилось?

– Помощь твоя нужна, товарищ генерал.

– Слушаю внимательно. – В интонации замдиректора ФСКИ не осталось и следа от былого шутливого тона.

– Понимаешь, сынок мой Илья попал в передрягу. Вроде бы его задержали твои ребята из московского управления.

– Странно, мне ничего не докладывали. А фамилия у него твоя?

– Да, Сапожников, – ответил Михаил Петрович, и сердце вновь так знакомо и так предательски заныло.

– Странно, – еще раз сказал Сергей Юрьевич, – я сейчас все узнаю. Позвони мне через пятнадцать минут.

Что-то не складывалось в голове Сапожникова. Очевидно, что те, кто арестовывал Илью, не могли не понимать, чей он сын, и, безусловно, обязаны были дать эту информацию наверх. Почему же Сергей Юрьевич ничего об инциденте не знает? Или он знает и обманывает Сапожникова, что еще хуже. Пять раз посмотрев на часы в течение пятнадцати минут, Михаил Петрович набрал телефон генерала.

– Удалось что-нибудь узнать? – начал Сапожников без предисловий.

– Да. Я не все могу говорить по телефону. Скажу только главное: дело твоего сына забрали от нас смежники.

– Какие смежники? Куда забрали? – У Сапожникова перехватило дыхание.

– Смежники – из большого желтого дома на Лубянке. Туда они и забрали. Парня и бумаги на него.

– Почему? Разве так быстро в ваших организациях подобные переводы осуществляются?

– Обычно нет, но иногда бывает. Мне не совсем удобно с тобой разговаривать по телефону.

– Хорошо, понял. У меня последний вопрос. Что можно сделать?

– Я попросил своих, они позвонят и скажут, чтобы парня сильно не прессовали, но у меня сейчас там нет людей, к которым бы можно было обратиться. Если ты знаешь кого-нибудь из руководителей, позвони сам.

Сапожников был знаком с одним из замов директора ФСБ, но лишь шапочно, и просить генерала за сына, особенно отсюда, из Лондона, он не решился.

Сказал в офисе, что хочет ехать в гостиницу, и попросил секретаря вызвать его машину.

Что же происходит? От нервного напряжения дышать становилось все труднее, создалось впечатление, что в груди образовалась горизонтальная перегородка, разделившая легкие на две части. Воздух останавливался в верхней части, ему не удавалось проникнуть вниз. Сердце билось все чаще и громче, вот-вот готовое остановиться. «Так умирают от инсультов и инфарктов», – подумал Михаил Петрович. Что делать? Интуиция подсказывала, что все произошедшее в Москве не случайно.

Мимо проносились дорогие особняки, а когда показалась решетка Букингемского дворца и до гостиницы осталось ехать пять минут, Сапожников почувствовал, что ни на какой ужин ехать нет желания.

Михаил Петрович позвонил Николаю:

– Могу я сейчас улететь в Москву? Немедленно!

В телефоне образовалась тишина. Такого поворота не ждал даже Николай, привыкший к разным выкрутасам хозяина.

– Думаю, что нет. – И, не дожидаясь вопроса шефа, затараторил: – Фултон вечером закрыт на профилактику взлетной полосы и открывается только завтра с шести утра, а рейсовый самолет улетает через полтора часа. Если вы сейчас в центре Лондона, то попросту не успеете.

– Ну и ладно.

Сапожников всю сознательную жизнь, как скульптор, создавал свой мир, но порой с радостью принимал фатальные повороты судьбы. Конечно, он мог моментально кинуться в аэропорт Хитроу и попытаться долететь до Москвы на перекладных самолетах. Но во-первых, вероятность найти стыковку была довольно небольшой, а во-вторых, и это главное, Сапожников уже давно спонтанно не использовал никакие самолеты, кроме личного борта. Он мог лететь на рейсовом лайнере, только если заранее были выбраны маршрут и компания, использующая новые, современные самолеты. Можно назвать это снобизмом, но Михаил Петрович обосновывал такой подход и любовь к своему «Эмбраеру» заботой о собственной безопасности.

Ничего не оставалось делать, как пойти на ужин с девушкой. Не грустить же одному с рюмкой в баре.

Сапожников набрал телефон Софи.

– Добрый вечер. Как прошел день?

– Спасибо, Майкл, хорошо. А как ваши дела?

– У меня не очень… – начал было Сапожников, но остановился: зачем грузить молодую малознакомую девушку своими семейными проблемами? – Мало удалось сегодня сделать. Надеюсь, завтра сумею закончить начатые дела. Ладно, хватит о работе. Вы помните о предстоящем ужине?

– Конечно, в семь встречаемся в лобби. Я права?

– Конечно! Жду!

Через силу Сапожников принял душ, переоделся и спустился в холл.

Прошло пятнадцать минут, и когда с небольшим опозданием, положенным любой уважающей себя даме, в лобби появилась Софи, Сапожников сначала помотал головой, как будто пытаясь сбросить с себя нечто, мешающее смотреть, а потом подумал: «Не снится ли мне она?» Представшая перед его взором девушка разительно отличалась от той, с которой познакомился Сапожников вчера. Он, конечно, не ошибся, предположив с первого взгляда, что у Софи хорошая фигура. На ней были обтягивающие дизайнерские джинсы, подтверждающие, что в этой части нет ни малейших изъянов, и, словно влитая, яркая фиолетовая кофточка из тончайшего кашемира с большим вырезом, куда как магнитом притягивало взгляд. Грудь у Софи оказалась просто великолепна, и девушка умело подчеркивала это. Через руку была переброшена темно-синяя замшевая куртка, а под ее цвет подобраны такие же замшевые туфли на танкетках. Из украшений на руках девушки имелось одно-единственное кольцо из белого золота с большим, в несколько каратов бриллиантом.

Софи была одета так, как в Америке одеваются очень немногие женщины. Выйдя из дома в подобном наряде, его обладательница показывает окружающим, что она из богатой семьи, из элиты мира искусств, модельного бизнеса или принадлежит к славному клану выходцев из России. Поскольку, как уже понял из вчерашних бесед Сапожников, Софи не являлась звездой экрана или шоу-бизнеса, на русскую она тоже не походила, Михаил Петрович сделал вывод, что девушка не просто имеет успешное собственное дело, но еще и является ярким представителем, как это принято называть в прессе, «upper middle class» – высшего среднего класса Соединенных Штатов Америки.

Для Сапожникова материальное положение Софи не имело ни малейшего значения, он получил удовлетворение от того, что не ошибся в своих ожиданиях, а возникшее накануне желание, подкрепленное увиденным сейчас, заставляло его забыть обо всем на свете. И это при том, что еще час назад он был готов отказаться от встречи.

Ради чего? Михаил Петрович задумался, и тяжелая, давящая мысль вернула его к Илье. Сын сейчас находился в камере, а отец собирался провести романтический вечер с дамой. И опять, в который уже раз в жизни, внутренний голос, как будто специально обученный для этого, быстро найдя уважительную причину, произнес: «Сию минуту помочь я ему не смогу, пусть посидит денек, может, хоть это будет для него уроком! А завтра начну решать его проблемы. Все, с этой минуты думаю только о Софи!»

Сапожников посмотрел на девушку и улыбнулся:

– Вам очень есть хочется? Мне кажется, я смогу съесть за один присест сразу трех уток. Кстати, я заказал столик именно в «Crispy Duck». Я знаю этот ресторан, там, в витрине, висит сотня уток. Даже не представляю, как посетители могут их съесть за один день?

– А я очень даже представляю. Достаточно один раз попробовать хрустящую шкурку, и съедаешь всю утку целиком.

Сапожников и Софи вышли из гостиницы. Водитель черного «Бентли», постоянно обслуживающий Михаила Петровича в Лондоне, выскочил из салона, распахнул перед девушкой дверь, дождался, пока она удобно устроилась на заднем сиденье, и застыл в почтительном поклоне. Потом очень профессиональным, отработанным годами жестом захлопнул дверь.

Михаил Петрович наблюдал за Софи с легкой улыбкой. Девушка ему нравилась все больше и больше, но что-то неуловимое в поведении отличало ее от всех женщин, с кем Сапожникову приходилось встречаться в последние годы. Что же это такое? Пожалуй, можно было сказать, что в ее манере разговаривать и себя вести, в движениях, царил рационализм. Все четко, ясно, иногда даже резко. В ее поведении не было отчетливо выделено то, что называлось женской грацией или женственностью, но может быть, это и к лучшему. Только единицам ниспослано с небес умение пользоваться даром женственности, не переступая хрупких границ с манерностью и фальшью. Поэтому лучше быть не по-женски рациональной, чем хотя бы даже немножечко сюсюкающей и жеманной.

– Едем прямо в ресторан или немного прогуляемся? – спросил Сапожников.

– Ты же сам говорил, что очень голоден, а кроме того, у меня очень легкая куртка для прогулок.

– Хорошо, тогда – в ресторан.

Утка действительно была выше всяческой похвалы. Ломтики тонко нарезанного утиного мяса с хрустящей кожицей вместе с луком пореем и нарезанными вдоль тончайшими ломтиками огурца обмазывали сладким соусом, заворачивали в прозрачные рисовые блинчики и руками отправляли в рот. Софи попросила какое-нибудь красное калифорнийское вино, чем очень удивила официанта. Он пытался предложить сладкое сливовое вино или на крайний случай красное китайское, французское, итальянское вино, но Софи была неумолима. После чего выяснилось, что из калифорнийских красных вин в заведении имеется только «Каберне Совиньон 2007». Выбор Сапожникова был намного прозаичнее для питейного заведения, расположенного на Британских островах, – двойная порция односолодового виски «Балвени» восемнадцатилетней выдержки.

Как только наполнили бокалы, Михаил Петрович поднял свой и произнес:

– За тебя!

Софи взглянула на Сапожникова, ее глаза подернулись влагой. Михаил Петрович хорошо знал, что это означает вне зависимости от возраста, социального положения и национальности женщины. Он не сомневался – первая половина пути в их отношениях пройдена, причем значительно быстрее, чем предполагалось. Сейчас Софи произнесет в ответ «За тебя!», а дальше все будет как всегда.

Но, к удивлению Сапожникова, девушка сказала:

– Спасибо! – Отпила из бокала и продолжила есть свой блинчик с уткой.

«Пожалуй, на второй части пути меня ждет еще немало интересного и удивительного», – подумал Сапожников. После первого бокала заказали второй. За разговорами и едой пилось очень легко. Михаил Петрович заказал следующую порцию. По русской традиции каждый раз, когда он собирался пить, поднимал бокал, говорил тост и только после этого делал глоток. Он выпил за лицо, глаза, руки и волосы Софи, за красоту, доброту, мир и дружбу между людьми и народами. Девушка с улыбкой наблюдала за процессом опьянения спутника, попивая свое вино маленькими глотками и изредка кивая в знак согласия с произносимыми им тостами. Весь вечер в основном говорил и пил Сапожников, его несло. Наверное, ему необходимо было напиться, чтобы забыть о случившемся с Ильей. Он еще несколько раз заказывал виски.

Когда принесли очередную порцию, раздался телефонный звонок. На дисплее аппарата, лежащего на столе, высветилось «Марина».

«Как некстати», – подумал Сапожников, но ответил на звонок. В другой компании он бы отошел от столика в место, удобное для разговора, но сейчас это не имело смысла – все равно Софи ничего не понимала.

– Миша, ты что-нибудь сделал?

– Марина, посмотри на часы, у вас уже полночь. Что я могу сейчас сделать, с кем разговаривать ночью? – произнес заплетающимся языком Сапожников.

– Конечно, пьянствовать в Лондоне ты можешь, а заняться проблемами своего единственного сына тебе недосуг! Он, бедный мальчик, будет ночевать в тюрьме… – Марина зарыдала.

– Замолчи, я завтра все решу! – прокричал Сапожников в трубку и закончил разговор.

Он пока не представлял, с кем нужно решать проблемы сына в данной ситуации, но не сомневался, что «утро вечера мудренее» и завтра решение придет само.

Софи не могла не понять – что-то произошло, но по-прежнему сидела с непроницаемым лицом и потягивала вино из бокала. Сапожникова начинал раздражать ее равнодушный рационализм. Экзотики, а он теперь уже не сомневался, что это настоящая экзотика, с него было достаточно.

– Ты будешь еще чего-нибудь? – довольно-таки резко спросил он.

– Эспрессо, – спокойно ответила Софи.

Михаил Петрович подозвал официанта, попросил кофе и счет. Расплатился и, пошатываясь, вместе с девушкой направился к автомобилю. Водитель помог сесть Софи и бросился к Сапожникову, но тот резким движением руки остановил шофера, открыл дверь, плюхнулся на сиденье и со страшным грохотом захлопнул дверь.

В гостинице выйти из машины без помощи водителя Сапожников уже не смог. Софи стояла рядом и смотрела, как буквально вытаскивают ее кавалера из салона.

– Посидим еще, выпьем в баре? – предложил Михаил Петрович.

– Мне кажется, что тебе на сегодня уже хватит.

Сапожников весь обмяк, ему вдруг стало стыдно за свое поведение и обидно, что так бездарно заканчиваются отношения с Софи. Делая последнюю попытку спасти положение, как будто хватаясь за соломинку, он сделал другое предложение:

– Тогда пойдем ко мне.

– Пойдем, – абсолютно спокойно произнесла Софи, и ни один мускул при этом не дрогнул на ее лице, как будто ответ был само собой разумеющимся.

В просторном двухкомнатном номере прошли в гостиную. Сапожников предложил Софи сесть в кресло, а сам достал из мини-бара бутылки красного вина и виски, с трудом их открыл. Наполнил один бокал вином – для Софи, а себе налил в стакан виски.

Девушка с интересом наблюдала за действиями кавалера, а когда поняла, что он собирается садиться в кресло и продолжать пить, с улыбкой спросила:

– Может быть, ты подойдешь ко мне? – Сапожников с непониманием посмотрел на Софи, она рассмеялась и добавила: – Поцелуешь?

– С удовольствием!

Прикладывая неимоверные усилия, он подошел к Софи, присел перед ней на корточки, взял ее лицо в руки и поцеловал. Девушка ответила страстным поцелуем. Они одновременно начали снимать одежду.

– Подожди, – произнесла Софи, – мне надо в ванную.

Сапожников понимающе кивнул, скинул рубашку и, покачиваясь, направился принимать душ в другой ванной комнате. Выскочил из нее, в одних трусах, буквально через десять секунд, лег на кровать и стал ждать девушку.

Михаил Петрович полагал, что Софи появится в халате или обмотанная полотенцем, и был немало удивлен, когда она вошла в спальню абсолютно нагая. Сапожников почувствовал неловкость за свои трусики. Как-то не ожидал он такой раскрепощенности со стороны девушки из приличного общества. Софи медленно шла от двери, абсолютно не стесняясь падающего на нее света, демонстрируя все прелести великолепной фигуры. Идеальные природные формы, к которым были добавлены часы кропотливой работы в спортивном зале и в кабинетах косметолога, заставили Сапожникова зажмуриться от удовольствия. Он моментально собрался, стараясь протрезветь, чтобы не ударить лицом в грязь. Хотя в своих мужских способностях Сапожников не сомневался, но при виде неземной красоты девушки ему захотелось сделать все намного лучше, чем обычно.

Самое удивительное, что Сапожникову ничего делать не пришлось. Софи все сделала за него сама. Сначала она с какой-то фантастической техникой отработала на себя, умело меняя позы таким образом, что трезвевший с космической скоростью Михаил Петрович только успевал соображать: «я снизу», «я сверху». Громко, в голос, дала понять, что она достигла требуемой кульминации, а потом в течение нескольких секунд довела до этого состояния партнера. Ошеломленный Сапожников лежал на кровати, и до него постепенно доходило, что сейчас впервые в жизни не он занимался любовью, а его использовали для этой цели. Так, как партнерше того хотелось.

«Интересно, она всегда такая в постели или, может быть, просто изголодалась, не имеет постоянного мужчину и ее никто не удовлетворяет?»

Сапожников задал самый умный вопрос, пришедший ему в голову:

– У тебя есть мужчина?

– Да, – спокойно ответила девушка, – муж.

– Как муж? Ты замужем?

– Да.

Сапожников с удивлением, пристально посмотрел на Софи – с такой легкостью, походя, в постели признавшейся в своем замужестве.

Девушка улыбнулась:

– Не нервничай ты так. Он уже почти бывший муж. Мы не видели друг друга последние три месяца, не живем уже почти полгода, а в следующем месяце официально оформляем развод.

– А как же мужчина?..

– Ты теперь мой мужчина. Не думай, что я так быстро ложусь в постель с первым встречным. Нет, это бывает очень и очень редко. Просто ты мне понравился. Все, на этом мои признания в любви заканчиваются, и я ухожу.

Софи встала с постели и направилась в гостиную одеваться. Сапожников лежал на постели неподвижно – настолько его обескуражила эта девушка. С каждой секундой она нравилась ему все больше и больше. Абсолютно ясная голова, железная логика в поступках, потрясающая фигура и лицо – о чем еще можно мечтать? И даже тот рациональный подход, с которым Софи совершала каждое действие, всего лишь час назад раздражавший Сапожникова, опять начинал ему нравиться, завораживал его.

Софи, уже одетая, подошла к Михаилу Петровичу, наклонилась, поцеловала в губы, распрямилась и собралась уходить.

Сапожников поймал ее за руку:

– Мы увидимся завтра?

– Нет, я закончила в Лондоне свои дела и завтра рано утром улетаю в Швейцарию.

– Как это? Неужели мы больше не встретимся?

– Обязательно встретимся. Я же тебе сказала, что ты мне нравишься, а значит, мы скоро увидимся. Да и мужчина ты очень даже неплохой. Я позвоню!

Софи ушла, а Сапожников, ничего толком не понявший, так и остался лежать. Первый раз в жизни его использовали, как хотели, а ему это понравилось. И похоже, он был готов к использованию еще не раз, предполагая получать от данного процесса огромное удовольствие.

Размышляя о перипетиях судьбы, он провалился в сон и проснулся от верещавшего на тумбочке телефона.

Опять звонила Марина:

– Миша, ты договорился?

Сапожников спросонья посмотрел на часы, стрелки показывали без четверти пять. Произнес через силу:

– Марина, еще очень рано. Ну, с кем я мог договориться?

– Не знаю! Миша, ради всего святого сделай что-нибудь. Ты же можешь, ты всегда говорил, что для тебя нет ничего невыполнимого. А сейчас… – Марина начала рыдать, потом сквозь слезы сказала: – Если ты не вытащишь Илью из тюрьмы, я тебя прокляну…

Сапожников окончательно проснулся. После слов жены он почувствовал себя человеком, на которого вылили ведро холодной воды. Встал с кровати и зашагал по номеру из комнаты в комнату. Кто же может помочь? Знакомые министры по звонку не решат проблему. Переговоры затянутся на дни и недели. Вице-премьер, с которым довольно хорошо был знаком Сапожников, звонить в ФСБ по этому поводу, наверное, не будет, как, впрочем, и несколько высокопоставленных чиновников из Администрации Президента. Надо найти какого-то влиятельного человека из силовых структур.

Наконец он остановился. До него вдруг дошло, кто в состоянии ему помочь. Единственным человеком, способным срочно связаться с генералами ФСБ, был директор департамента Службы внешней разведки Беленький. Именно он мог достаточно быстро выяснить, что же происходит на самом деле с сыном. В Москве уже восемь – значит, можно звонить.

– Илья Иосифович, здравствуйте. Это Сапожников.

– Здравствуйте, Михаил Петрович. Чем обязан столь раннему звонку?

– У меня возникли проблемы с сыном. Нужна ваша помощь. – Сапожников говорил с генералом без сантиментов: ему требовалась поддержка, и он хотел понять сразу, получит ее или нет.

– Слушаю вас внимательно, рассказывайте.

Сапожников кратко, за пять минут рассказал о событиях вчерашнего дня. Умолчал он только имя генерала, наводившего справки в ФСБ.

Руководитель департамента, не перебивая, выслушал, а потом спросил:

– И что вы от меня хотите?

– Помочь вытащить парня.

– Я не знаю, насколько серьезные преступления ему инкриминируются. Могу позвонить коллегам и навести справки. Но у меня есть правило помогать только людям, являющимися моими родственниками, друзьями или единомышленниками. К какой категории вы себя относите?

Сапожников тихим голосом ответил:

– Единомышленник.

– Вы уверены?

– Да.

Софи потягивала шампанское, сидя в мягком кресле салона бизнес-класса авиалайнера компании «British Airways», уже час как оторвавшегося от взлетной полосы лондонского аэропорта Хитроу. Она анализировала вчерашнюю ситуацию, пыталась объяснить себе, что же произошло. Прежде с Софи подобного никогда не случалось. Требовались недели и месяцы ухаживаний, прежде чем девушка соглашалась на близость с понравившимся мужчиной. А тут все случилось почти молниеносно – «Vini, vidi, vici – пришел, увидел, победил». Только вот непонятно – кто же победил? Этот удивительный русский действовал на Софи завораживающе. Он ей понравился с первого взгляда. Импозантный, привлекательный мужчина с игривыми искорками, каждую секунду загоравшимися в его глазах и взрывающимися в сердце Софи тысячами салютов, необычный тембр голоса, гипнотически действующий на нее, и вдобавок к этому бесконечное движение, совершаемое Сапожниковым. Складывалось впечатление, что Майкл не может усидеть на одном месте больше минуты, и возникало оно от того, что хотя на самом деле он и оставался на месте, его руки постоянно теребили какой-то предмет, глаза реагировали на каждое движение, а нога еще при этом отстукивала такт некоей мелодии.

Внутренняя энергия Сапожникова, бившая ключом, не могла не передаваться собеседнику, и в зависимости от своего характера человек впадал в прострацию или, наоборот, начинал испытывать невероятный прилив дополнительных сил, и казалось, что до взрыва оставались считаные мгновения. По-видимому, нечто подобное и произошло с Софи. Она, повинуясь новому, доселе не испытанному состоянию, почувствовав, что очень хочет Майкла, не смогла, а наверное, даже и не пыталась обуздать свое желание. Дальше было все просто и логично. Начав, она уже не выпускала инициативу из своих рук, получив при этом фантастическое удовольствие.

«Кстати, а Майкл оказался очень и очень достойным мужчиной».

При этой мысли Софи почувствовала, что наливается краской от смущения и от того, что приятное тепло, растекающееся по телу, достигло нижней точки, и она почувствовала…

«Все, хватит! Надо выкинуть этого Майкла из головы и никогда не вспоминать о вчерашней ночи».

Воспитание и вся предыдущая жизнь Софи однозначно исключали возможное продолжение случайно возникших отношений.

Глава 6

В восемь утра Сапожников встретился с Уильямом Блейдом. Тот был невероятно радушен, похлопывал Михаил Петровича по плечу, рассказывал о тунце невероятных размеров, которого выловил на прошлой неделе. Но когда речь зашла о деньгах, Блейд прекратил свои шутки-прибаутки и серьезно сказал:

– Я принял решение не финансировать проекты до получения вами денег от российских банков.

– Это окончательное решение?

– Да.

– А почему оно так резко изменилось за последние пару дней? – возмущенно спросил Сапожников.

– Мировой кризис, мой друг Майкл. И обратите внимание, мы не отказываем вам в средствах, мы только хотим быть уверенными, что проекты будут полностью обеспечены деньгами, то есть наши русские коллеги дадут на них недостающие деньги.

– Но ваши, как вы выразились, русские коллеги говорят то же самое, с той лишь разницей, что они ждут первых шагов от вас. Просто замкнутый круг получается! Как же его разорвать?!

– Не знаю. Я всего лишь банкир, а производственным гением служите вы. Вот и ищите решения! – рассмеялся собственной шутке Блейд.

На этом встреча закончилась.

«Все, здесь больше делать нечего, срочно лечу домой», – подумал расстроенный Сапожников.

В аэропорту Внуково-3 самолет приземлился в семь вечера. Еще из Лондона Сапожников позвонил Беленькому и договорился с ним, что сразу по прилете поедет в Службу. Поэтому не прошло и сорока минут с момента посадки, а Михаил Петрович в сопровождении все того же бравого офицера входил в приемную Беленького. Видимо, у того шло важное совещание, и секретарша наотрез отказалась соединяться с шефом и проинформировать его об ожидающем посетителе.

– Он знает, – недовольно буркнула женщина и погрузилась в свои бумаги.

Те полчаса, которые Сапожников сидел на мягком диване, он решил не терять даром и готовился к предстоящей встрече, подбирая правильные слова, чтобы попытаться оставить для себя хоть малейший шанс отказаться от сотрудничества со спецслужбой.

До последней минуты Михаил Петрович пытался сложить в голове комбинацию, при которой сумеет и сына вытащить, и на крючок не подсесть.

Из кабинета вышли несколько мужчин. На их раскрасневшихся лицах застыло легко читаемое выражение полученной ими в начальственном кабинете взбучки. Сапожников даже поежился, представив себе, что через какое-то время и он будет выходить в приемную вот таким же потрепанным.

Беленький сидел за рабочим столом. Увидев Сапожникова, он закончил писать, не торопясь завинтил колпачок на дорогой серебряной ручке, взял папку-скоросшиватель и направился к Михаилу Петровичу. Папку Беленький сунул под мышку правой руки таким образом, чтобы было невозможно увидеть имеющуюся на ней надпись. Пожав протянутую руку, хозяин кабинета указал на стоявший вдоль стены стол для встреч. Дождался, когда Сапожников усядется, а сам сел напротив. На этот раз папку он положил на стол тыльной стороной вверх. Беленький так демонстративно скрывал название папки, что у Михаила Петровича не осталось ни малейшего сомнения в ее содержимом – наверняка касавшимся Ильи.

– Как съездили в Лондон? – начал издалека Беленький.

Его странная манера начинать разговор с маской доброго дядюшки и приятной легкой ухмылкой раздражала Сапожникова. Как и в телефонной беседе, он решил без вступлений и предисловий начать разговор на тему, из-за которой сейчас находился здесь, в этом кабинете.

– Вам удалось узнать о судьбе моего сына?

– Странновато вы, Михаил Петрович, начинаете разговор. Ни тебе о погоде, ни тебе о природе! Ну, как хотите!

На лице образовалась следующая маска – строгого воспитателя, привыкшего безжалостно наказывать нашкодивших подопечных. Сапожников отметил, что обе маски были очень гармоничны на лице их владельца и, если бы тот не пошел в крупные государственные чиновники, вполне мог бы стать неплохим актером. Тем временем Беленький перевернул папку и, продемонстрировав на обложке надпись, сделанную черным жирным фломастером «Сапожников И. М.», по-прежнему не спеша открыл ее.

Несколько секунд ушло на чтение первой страницы, после чего Илья Иосифович произнес:

– Да, изрядно набедокурил ваш сынок. Здесь и хранение наркотиков, и их распространение, и участие в преступной группе, и даже, как это ни удивительно, – мошенничество.

– Скажите, а работа на китайскую разведку в вашей папке не упоминается? – со злостью в голосе спросил Сапожников.

На лице Беленького опять появилась легкая улыбка:

– Мне нравится, что чувство юмора не покидает вас в столь критическую минуту для очень близкого вам человека. Но вы зря шутите. Букет столь красочный, что даже с учетом несовершеннолетия Ильи ему никак не меньше шести лет светит. И главное, все участники банды показывают на него как на одного из руководителей.

– Чушь! – выдавил из себя Сапожников. – Этого не может быть!

– И я о том же! Я разобрался! Не может мальчик из хорошей семьи совершить такие дерзкие преступления. Значит, его оговаривают, а наша прямая обязанность защитить юношу от произвола!

Последние слова настолько удивили Сапожникова, что от услышанного у него открылся рот и на мгновение он потерял дар речи. Беленький рассмеялся:

– Это на вас я репетировал те слова, которые буду произносить людям, способным повлиять на освобождение вашего сына. И поверьте мне, в ответ я услышу: «А с нами ли его отец?»

Беленький сделал паузу, давая возможность Сапожникову самому ответить на вопрос, но Михаил Петрович молчал. Тогда генерал, вновь надев на себя строгую маску, на этот раз самую страшную из существующих в его арсенале, резко спросил:

– Так с нами вы?

– Да-а, – неуверенно произнес Сапожников.

– Как-то вяло вы это сказали. Не чувствую твердости в вашем голосе. Вас же просят помочь в важном государственном деле, а не участвовать в террористическом акте или еще бог знает в чем.

– Да! – все еще дрожащим голосом, но уже с большей уверенностью повторил Михаил Петрович. – Что я должен буду делать? И когда освободят Илью?

– Думаю, что сегодня. В крайнем случае завтра. Сейчас попробую решить этот вопрос.

Беленький поднялся, подошел к рабочему столу, приготовился снять трубку большого телефона цвета слоновой кожи, выделявшегося среди стоявших вокруг нескольких аппаратов «кремлевской» связи. Посмотрел на Сапожникова, размышляя, допускается ли вести разговор с всесильным абонентом на другом конце провода в присутствии постореннего или нет. Прокрутил в голове ситуацию, рукой показал Михаилу Петровичу, что тот может оставаться на месте, и поднял трубку.

«Кто это может быть? – подумал Сапожников. – Да, ну и попал же я в передрягу!»

В это время Беленький, почти не отступая от текста, изложил версию, только что отрепетированную с Михаилом Петровичем, и добавил в конце, что «папа этого замечательного мальчика – тоже очень хороший человек, к тому же сотрудничающий с нами».

На том конце провода что-то объясняли в течение двух минут, после чего Беленький попрощался.

– Вопрос решен. Илью сейчас отвезут домой, а мы можем немного поработать, не правда ли, Михаил Петрович?

Беленький не скрывал радости от достигнутого эффекта только что проведенной операции. Без сомнения, он был азартным игроком, и как любому игроку ему нравилось выигрывать у сильных противников. Сапожников это прекрасно понимал, так же как он понимал, что теперь практически лишился любого маневра в своих дальнейших действиях. Несколько минут назад ему показали, как почти за мгновение сына освобождают из следственного изолятора, и умный человек должен был понять – обратные действия займут то же мгновение.

Вдруг Беленький вспомнил о важном звонке, сел вполоборота к Сапожникову и очень тихо заговорил по другому «кремлевскому» аппарату.

Когда он закончил, то вопросительно посмотрел на Сапожникова. Михаил Петрович, понимая, что от него ожидают, собрался и как можно более безразличным голосом произнес:

– Давайте поработаем.

– Ну и прекрасно. – Беленький поднял трубку и резко бросил: – Может зайти.

«Странная форма вызова сотрудника», – подумал Сапожников.

Он был искушен в подобных ситуациях, сам порой пользовался похожими приемами. Например, Михаил Петрович хотел произвести эффект на присутствующего в кабинете посетителя. Для этого он заранее вызывал в приемную нужного ему человека, а в определенный момент давал секретарю команду, чтобы ожидавший вошел. Но в отличие от Беленького, вызывая этого человека, Сапожников произносил его имя или фамилию, а не бросал безымянную фразу.

Дверь бесшумно открылась, и в кабинет вошел седовласый мужчина лет пятидесяти. Сапожников посмотрел на появившегося человека, и черты его лица показались знакомыми. Однако Михаил Петрович не мог точно вспомнить, где и когда с ним встречался. В последнее время количество людей, с кем Сапожникову приходилось общаться, перевалило за критическую массу, после которой он перестал запоминать фамилия и имена новых знакомых, а порой даже забывал и старых. Иногда Сапожников не мог даже идентифицировать – из старой ли, еще доперестроечной, жизни, повстречавшийся ему человек или они завязали отношения в последние годы.

– Хочу вас познакомить, а вернее представить вам, – Беленький подошел к столу переговоров, – Антон Николаевич, наш сотрудник. «Определенно я его знаю!» – подумал Михаил Петрович.

– Мне кажется, вы знакомы? – с улыбкой спросил Беленький.

Сапожников впервые с момента их встречи увидел в глазах директора департамента веселые искорки.

– Да. Где-то встречались, а вот где, никак не могу вспомнить.

– Вам фамилия Авдеев что-нибудь говорит? Вернее, сочетание Антон Авдеев что-то напоминает?

– Да, это мой одноклассник.

– Перед вами ваш одноклассник Антон Авдеев, теперь Антон Николаевич Авдеев.

Сапожников внимательнее посмотрел на стоявшего напротив человека. Конечно, через столько лет отчетливо восстановить черты лица школьного приятеля было очень трудно, но тем не менее, подталкиваемый вспыхнувшими воспоминаниями, Михаил Петрович сделал шаг вперед и заключил Антона в объятия. Авдеев тоже обнял Сапожникова. Так продолжалось несколько мгновений, после чего мужчины начали похлопывать друг друга по плечу, как будто пытаясь показать, что остались еще силенки у бывших одноклассников. Несмотря на то что они дружили в школе, по окончании их пути разошлись настолько кардинально, что с тех пор товарищи встретились лишь однажды, еще в студенческие годы. На столь модные в последнее время встречи одноклассников ни тот, ни другой не ходили. Ничего не было удивительного в том, что Сапожников, по прошествии многих лет, сразу не понял, кто стоит перед ним, но, узнав, был искренне рад увидеть Антона Авдеева.

– Похоже, вы признали друг друга. Неплохо! Теперь перейдем к делу. Хочу еще раз, надеюсь, что в последний, напомнить о важности задачи, стоящей перед всеми нами. И что само собой разумеется, о необходимости работы в режиме «совершенно секретно». Мы посмотрели ваше досье и нашли в нем упоминание о допуске к этому грифу. Думаю, что он был получен формально для выполнения контракта. Сейчас же предстоит настоящая работа в условиях сохранения полнейшей секретности, в том числе и от ваших близких. Понятно?

– Да, – недовольно буркнул Сапожников, понимая, что с этой минуты началась другая жизнь, с новыми для него правилами.

Не обратив внимания на интонацию Сапожникова, Беленький продолжил:

– Вашим куратором с этой минуты будет полковник Авдеев. Через него вы будете получать конкретные задания и обсуждать их результаты…

– Какие задания? Мы же договаривались с вами, что я должен буду войти в контакт с Мотей, или как там его сейчас зовут, и все! А теперь выясняется, что я должен буду выполнять задания! – Последние слова Сапожников почти прокричал.

– Мы ничего не меняем. Одна большая тема – контакт с Мэтью Липсицем. Полковник, поясните.

Тут впервые заговорил Авдеев, и Сапожников узнал знакомые интонации и нотки тембра голоса. Михаилу Петровичу показалось странным, что его одноклассник до сих пор не генерал, но в ведомстве, в котором он служил, и чин полковника был достаточно значимым.

– Понимаешь, Миша, простите, Михаил Петрович…

– Антон, давай обращаться по имени, не усложняя и без того не простую ситуацию.

– Хорошо. Как тебе уже рассказывал Илья Иосифович, все попытки войти в контакт с Липсицем провалились, и ты – наша последняя надежда…

– А почему не ты? – перебил Сапожников.

Авдеев посмотрел на начальника, как будто задавая вопрос: «Все ли можно говорить?» Беленький утвердительно кивнул, и полковник дал ответ:

– Потому что Липсиц, если ты помнишь, знал, какую карьеру я выбрал себе в юности, и надежда, что он меня подпустит к себе, практически равна нулю. – Авдеев замолчал, давая возможность Сапожникову принять полученную информацию или задать следующие вопросы. Но Михаила Петровича, по-видимому, удовлетворило услышанное. После короткой паузы Антон продолжил: – Наш анализ однозначный – ты единственный, кто может нам помочь.

– В чем же заключается моя помощь? Давайте перейдем к конкретике.

Вид Сапожникова показывал, что нервозность первых минут разговора прошла, он собрался и готов трезво оценивать ситуацию. Беленький, чутьем разведчика понявший, что именно сейчас наступает кульминационный момент беседы, взял инициативу в свои руки, жестом остановив Авдеева, готового ответить Сапожникову.

– Начну немного издалека. Один раз в три-четыре года ваш одноклассник удивляет весь научный мир очередным оригинальным открытием…

– А что же в этом плохого? – не сдержался Сапожников.

– Наберитесь, пожалуйста, терпения, Михаил Петрович. Я буду предельно краток, и буквально через несколько секунд мы подойдем к главному.

– Хорошо, – виновато произнес Сапожников.

– Итак, ничего плохого в открытиях крупнейшего физика современности не было бы, если бы незамедлительно все его идеи не воплощались в практические решения, используемые военными. Именно благодаря открытиям господина Липсица американцы отрываются от нас в области военного использования космоса, что представляет огромную угрозу для нашей страны. А вот этого мы допустить никак не можем.

– Это правильно! Но что я могу сделать?

– Вот мы и подошли к главному. Мы считаем, что человек, вошедший в доверие к Липсицу, сможет получить данные из его архива. Надеемся, что он хранит свои записи в компьютере. Тогда – предметом нашего интереса является жесткий диск. Если же он работает по старинке и ведет дневники, задача усложняется – придется их скопировать. Вы видите: никаких уколов зонтиком или стрельбы из авторучки. Вам предлагается принять участие в решении очень благородной задачи во имя интересов нашей Родины.

Сапожников открыл рот от удивления. Он не мог и близко представить, что перед ним будет поставлена такая сложная задача. С чего начинать, как попасть в дом к Липсицу и, главное, чем будет чреват провал? Михаил Петрович вырос в Советском Союзе, в атмосфере, в которой с младенчества внушали, что мы лучшие, что наша страна самая сильная, и если что-нибудь случится, эта самая великая держава нас защитит. Позже эта иллюзия растворилась. От нее не осталось и воспоминания. Теперь мы побеждаем только там, где являемся действительно лучшими, но слишком часто проигрываем, а иногда и до глубочайшего позора. У нас не осталось веры в некую всесильную материю, способную в последний момент таинственно появиться и по мановению волшебной палочки решить все проблемы.

Пауза после слов Беленького затягивалась. Авдеев нетерпеливо заерзал на стуле. Сапожников, судорожно соображавший, что бы придумать для отказа от этого нелепого задания, произнес первое, что пришло ему в голову:

– Я не уверен, что смогу, у меня не получится.

– Мы поможем, – сказал Беленький. – А если я провалюсь?

– Я же сказал, мы поможем!

– Знаете, Илья Иосифович, мне вспоминается один старый анекдот из советских времен. Рассказать?

– Попробуйте, – без особого желания произнес Беленький. Видимо, он уже исчерпал свой лимит времени, отведенный Сапожникову, и должен был заниматься другими делами.

Михаил Петрович сделал вид, что не понял интонацию Беленького, и начал рассказывать анекдот.

– Середина семидесятых годов. Во дворце спорта играют в хоккей наши с канадцами. Генеральный секретарь Брежнев сидит в закрытой ложе вместе с членами Политбюро. Вдруг на трибунах начинают скандировать: «Шайбу! Шайбу», мешая вождю смотреть хоккей. Он, недовольный, поднимает трубку телефона и коротко бросает: «Шайбу!», и в ту же секунду вой на трибунах: «Г-о-л!!!»

Беленький в своих мыслях был где-то далеко и никак не отреагировал, а Авдеев натянуто рассмеялся, как будто задавая вопрос: «К чему ты это рассказал?», а вслух произнес:

– Вот так примерно и с твоим прикрытием будет.

– Нет, дорогой мой друг Антон. Не будет так. Потому что ничего из той былинной мощи у нас не осталось, и ты прекрасно это знаешь. Если сейчас мой анекдот рассказать юноше лет восемнадцати, то придется очень долго объяснять его смысл. А значит, там никто меня не сможет вытащить в случае неудачи. Согласны?

На сей раз Сапожников задал свой вопрос непосредственно Беленькому, и тот был вынужден вернуться к беседе:

– И так, и не так. Я не буду сейчас раскрывать весь арсенал, которым мы обладаем в настоящее время, но с чем я не могу не согласиться – проблемы у вас могут возникнуть. Думаю, сообща мы их решим.

Говоря «сообща», Беленький не кривил душой. Прежде чем взять Сапожникова в разработку, он очень скрупулезно изучал материалы о нем. Опытный разведчик и руководитель Беленький понял, что Сапожников как никто другой подходит для выполнения планируемого задания. У Михаила Петровича был тонкий ум, мгновенная реакция, быстрота в принятии решений, связи, деньги и умение в нужную минуту предложить их так, что противоположная сторона не могла отказаться. Конечно, все это было в России, но если вдруг возникнет критическая ситуация, то Сапожников использует свои способности и за границей.

– Ладно, давайте не думать о худшем, – вздохнул Михаил Петрович. – С чего, по-вашему, я должен начать?

– А вот здесь я передаю инициативу Антону Николаевичу. Он сам решит, как лучше осуществить первый оперативный контакт с Липсицем, но я бы порекомендовал вам начать с какой-нибудь публичной конференции или симпозиума. Какие соображения?

Авдеев посмотрел на своего начальника, потом произнес:

– Мы так и планировали. Примерно через две недели большой симпозиум в Хьюстоне, на котором основным докладчиком является Липсиц. Я не удивлюсь, если узнаю, что сотрудники корпорации Михаила Петровича принимают участие в симпозиуме.

Сапожников поразился, насколько серьезно подготовились к встрече с ним его новые коллеги, если даже узнали, где и когда его сотрудники могут пересекаться с Липсицем, но, не показав виду, спросил:

– Как я туда попаду? Там ведь требуется аккредитация, я наверняка опоздал.

– Не проблема! – уверил Авдеев. – Сейчас, во время кризиса, участников подобных мероприятий не так уж и много, и организаторы идут навстречу всем желающим, выдавая аккредитацию буквально за день до открытия.

– Да! Я смотрю, вы основательно подготовились к моей, как это у вас называется, «переправке».

Беленький рассмеялся.

– Нет, Михаил Петрович, у нас давно существует другая терминология, но об этом поговорим как-нибудь в следующий раз. А сейчас я бы хотел закончить нашу встречу, тем более вас уже сын дома ожидает.

Сапожников моментально поднялся. Ему хотелось как можно скорее покинуть эти стены. Хотя как опытный игрок он понимал, что проиграл вчистую. Даже если он физически и выйдет из этого здания, то все равно его дух останется здесь. И время от времени властелины лампы будут натирать ее поверхность, произносить волшебные слова, после которых Михаилу Петровичу придется мгновенно возникать перед их ясными очами.

От этих мыслей внутри пробежала дрожь, заставив Сапожникова поежиться, что не ускользнуло от взгляда Беленького. Он тоже поднялся, протянул руку и вдруг сказал:

– Мы так быстро перешли к разговору о делах, что в начале встречи у меня даже не было возможности, а потом я совсем забыл вас поздравить.

– С чем? – удивился Сапожников.

– С полученным кредитом.

Сапожников стушевался. Он не хотел показывать, что не понимает, о чем говорит Беленький.

– Да, конечно! Спасибо!

Все тот же офицер, или его двойник, проводил Сапожникова до выхода из здания. Михаил Петрович, выскочив оттуда бегом, тут же набрал телефон Миловидова.

– Здравствуй, Андрей…

Финансист, перебив шефа, затараторил в трубку:

– Михаил Петрович, как здорово, что вы мне позвонили, а то я уже целый час пытаюсь с вами связаться, а вы недоступны!

– Не кричи! Объясни спокойно, что случилось за последний час?

– Произошло чудо! Мне позвонили из банка и сообщили, что предоставляют нам кредитные ресурсы вне зависимости от позиции английских финансистов.

– Ничего в этом чудесного нет. – Сапожников пытался держаться спокойно, хотя чувствовал, что дается это с трудом. – Они поняли: мы – достойные партнеры.

– Что же, они не понимали этого час и десять минут назад, когда я пытался их уговорить, а потом вдруг раз, и поняли?

– Похоже, ты их уговорил. Жди бонуса. – И Михаил Петрович отключился.

Он догадывался, благодаря кому крупнейший российский банк вдруг решил нарушить корпоративные правила, установленные в условиях кризиса, и выдать кредит компании Сапожникова. Маневр Беленького был понятен. Для большей уверенности он хотел повязать Сапожникова еще и финансовой зависимостью, при необходимости дергая за веревочку того самого кредита.

Михаила Петровича охватил настоящий страх, передавшийся от предков через гены, дремавший где-то внутри, резко, в один момент пробудившийся и подавивший деятельность всех органов, приведя их в полнейший ступор. Он остановился посредине двора, не в состоянии идти, и только мозг продолжал четко работать: «Нельзя сдаваться. Нельзя сдаваться».

Сапожников не знал, что делать, но очень надеялся, что и на этот раз поможет неведомый всесильный покровитель, всю жизнь сопровождающий и спасающий его в абсолютно безвыходных, казалось бы, ситуациях.

Глава 7

В этом году зима в Геттингене выдалась совсем бесснежной, но очень промозглой. Порывы холодного северного ветра пытались сбить прохожих с ног, поэтому на улицах было немноголюдно. Первая неделя 1909 года не предвещала никаких треволнений. Германия жила сытой размеренной жизнью. Прилавки в магазинах ломились от продуктов, а в маленьких ресторанчиках, разбросанных по всему городу, собирались толпы студентов знаменитого университета и соревновались с местными бюргерами, кто больше выпьет пива и шнапса.

Макс Борн, перебравшийся в Геттинген по приглашению ординарного профессора Германа Минковского всего месяц назад, пребывал в ужасном настроении. Уже пятый день профессор находился в больнице, и врачи ничего не могли сделать для улучшения его состояния. Борн собрался навестить Минковского в клинике, но до этого он решил переговорить с женой Германа Августой.

Дверь открыла служанка и провела Борна в просторную гостиную. Августа сидела за столом и раскладывала детскую игру с двумя очаровательными дочками. С появлением гостя девочки встали из-за стола, собрали игру, поздоровались с дядей Максом и направились к выходу. Борн загляделся на дочек Минковского – на редкость очаровательные создания, худенькие, кучерявые, с большими карими глазами, в которых светился тонкий ум, подаренный им природой и генами гениального отца.

– Спасибо, что зашли, – сказала Августа. – Когда приходят наши друзья, я могу немного отвлечься от тех дурных мыслей, которые посещают меня в последнее время.

Августа действительно выглядела не лучшим образом. Под глазами огромные синяки, и без того худое лицо еще больше вытянулось, руки, чтобы не показать неунимающуюся дрожь, лежали на столе.

– Как себя чувствует Герман?

– Плохо! Врачи говорят, что надо набраться терпения и ждать, с момента операции прошло еще совсем мало времени, но мне кажется, они сами толком не понимают, что же происходит.

– Я хочу сходить в больницу, навестить его.

– Правильно. Может быть, вам удастся выяснить что-нибудь новое.

Поговорили еще минут пятнадцать, и Борн засобирался. Августа проводила его до двери, стоя в прихожей, она еле сдерживала слезы. Макс протянул руку, потом поцеловал в щеки жену своего учителя и друга. Ее ладонь была невероятно холодной и очень мягкой. В то же мгновение сердце Борна сжалось от предчувствия беды, витающей в этом доме.

– Могу я вас попросить об одном одолжении? – спросила Августа.

– Да, конечно.

– После больницы зайдите, пожалуйста, ко мне и расскажите, как вы оцениваете положение Германа.

Борн кивнул, резко развернулся и почти выбежал за порог.

В клинике царило полнейшее спокойствие, наступающее обычно после череды рождественских и новогодних праздников. Медицинская сестра, сидевшая за столом в самом начале длинного коридора, услышав, кого разыскивает Борн, с сочувствием посмотрела на него и подробно объяснила, где располагается палата больного Минковского.

Макс подошел к двери и приготовился постучать, но в эту секунду за ней кто-то громко крикнул, потом послышалось какое-то бурчание, после чего раздался звук падения на пол металлического предмета. Через несколько мгновений дверь распахнулась, и из комнаты выскочила женщина, державшая в руках кювету с инструментами.

Мужчина в белом халате, видимо доктор, крикнул ей вдогонку:

– Чтобы через пять минут инструменты были здесь!

Борн наконец решился войти в палату. Доктор с удивлением посмотрел на входящего господина и спросил недовольным голосом:

– Чем могу быть полезен?

– Я хотел бы поговорить с профессором Минковским.

– Это невозможно. Мы готовимся убрать гной из раны. Господин Минковский очень плох.

– Понимаете, э-э… – Борн не знал, как обратиться к доктору, и тот, поняв это, смягчился, улыбнулся и представился:

– Доктор Франкеншмидт.

– Очень приятно, господин Франкеншмидт. Я – коллега профессора Минковского. Меня зовут Макс Борн, мне надо всего на несколько минут остаться с ним наедине. Я был только что у жены профессора и хотел бы передать ему теплые слова и привет из дома.

– Хорошо. – Франкеншмидт расстегнул халат, достал из нагрудного кармана жилетки массивные золотые часы, открыл крышку, поцокал языком. – Побудьте здесь пять минут, пока сестра пошла за новыми инструментами. – В комнате находилась еще и сиделка, к которой он обратился: – Оставьте больного на пять минут с гостем.

Минковский был в полузабытьи. Он лежал с закрытыми глазами, а его лицо имело такой зеленый оттенок, который раньше Борн видел только у мертвецов на похоронах.

«Ерунда какая-то. Какие-то глупости лезут в голову, – решил про себя Макс. – Так нельзя даже думать!»

Больной приоткрыл глаза, и губы расплылись в дрожащей улыбке. Ему было тяжело, но он узнал гостя.

– Здравствуйте, Герман!

Минковский с трудом пошевелил губами, и чтобы услышать его слова, Борн нагнулся. Со второй попытки профессор произнес:

– З-д-р-ав…

Минковский с трудом поднял руку, высунул кончик языка и жестом показал, чтобы Макс протер ему потрескавшиеся губы.

Борн кинулся к стоявшему у окна столу, взял бутылку с водой, смочил бинт и протер им губы коллеги.

– Спасибо, – уже более отчетливо произнес Минковский.

– Не за что! Как вы себя чувствуете?

– Плохо…

Слова давались профессору с трудом, но было видно, что он хотел бы продолжить разговор, для чего рукой попросил Борна приблизиться.

– Что же происходит? От чего вас лечат? – спросил Макс, чтобы помочь больному сосредоточиться на простых ответах.

– Говорят, что у меня аппендицит, но… – Профессор сделал паузу, ему надо было передохнуть, чтобы сказать главное. – Я думаю… это другое. – Минковский закрыл глаза. У Борна даже создалось впечатление, что профессор потерял сознание, но через несколько секунд его глаза приоткрылись. Он опять попросил протереть ему губы и продолжил: – Я думаю, это другое. – Опять передохнул. – Меня отравили.

– Кто??? – оторопел Борн.

– Те люди… Бумаги… Тетрадь…

Минковский замолчал.

В это время в палате появился доктор Франкеншмидт, за ним семенили еще несколько человек, солидных мужчин в белых халатах, а сзади шли три медицинские сестры, несшие в руках огромное количество медицинских инструментов, разложенных по кюветам и закрытых марлей.

– Господин Борн, ваше время вышло. Нам необходимо срочно начать консилиум.

– Вы же говорили, что будете делать операцию в палате. Зачем же нужен консилиум?

Франкеншмидт устало посмотрел на Борна. Снял пенсне, потер глаза и постарался придать своим губам некое подобие улыбки:

– Я вправе не отвечать вам, но вы очень приятный молодой человек, поэтому объясню, что сейчас происходит. Две минуты назад пришли последние анализы крови профессора Минковского. Их результаты ужасны, он уходит, и мы ничего не можем сделать. Два моих коллеги пригласили профессора Блюма из Мюнхена; вы, наверное, слышали это имя, величайшего хирурга не только Германии, но и всей Европы, случайно оказавшегося в Геттингене, и я хочу услышать его мнение о сложившейся ситуации.

– Неужели состояние профессора Минковского настолько безнадежное?

– Боюсь, что да. Современная медицина не в силах ничего сделать. Извините, вам нужно оставить палату. Если хотите, подождите нас в ординаторской.

Борн покинул помещение, пройдя через весь коридор, вышел на улицу и вдохнул глоток холодного воздуха. Достал сигарету и закурил.

«Почему жизнь так несправедлива? Здесь сейчас умирает величайший математик современности, решающий вопросы, стоявшие тысячелетиями перед человечеством, ученый, чьи открытия опережают свое время на сотни лет, и никто не в состоянии ему помочь».

Макс был готов плакать от бессилия, он не знал, с чем возвращаться к жене Минковского, как смотреть в глаза его малюткам, красавицам-дочкам. Из головы не уходил только что состоявшийся разговор, последние слова профессора.

«О каких людях говорил Минковский? Что за бумаги и тетради, о которых он вспомнил? Может быть, это бред больного человека? А вдруг – нет?»

Борн докурил сигарету и вернулся обратно к палате. Судя по мужским голосам, раздающимся из-за двери, консилиум еще продолжался. Находиться рядом с палатой уходящего товарища было невероятно тяжело, но Макс решил набраться сил, стоять здесь и ждать результатов консилиума.

Минут через пятнадцать высокий седой мужчина, в котором по каким-то неуловимым признакам угадывался мюнхенский медицинский светоч, резко распахнул дверь и первым вышел из палаты. Остальные доктора потянулись за ним, и только Франкеншмидт с медсестрами остались в комнате. Борн, явно нарушая существующий порядок, ворвался к больному. Доктор и медсестры даже бровью не повели. Минковский лежал без сознания, тяжелый хрип раздавался из его груди, трудно было поверить, что это тот самый человек, с которым Макс разговаривал меньше получаса тому назад.

– Доктор, что? – этот странный по форме вопрос буквально слетел с языка Борна.

– Плохо.

– Неужели нельзя ничего сделать?

– Боюсь, что нет…

Борн подошел к Минковскому, положил ладонь на его руку, будто пытаясь передать больному часть своей силы, как это бывает в сказках. Потом погладил профессора по руке и быстро вышел. Ему предстояло вернуться к Августе и рассказать все, что он видел в больнице, но, к сожалению, ничего утешительного поведать Макс не мог.

Глава 8

Вечно суетящаяся Москва погружалась в сон. На улицах было на редкость мало машин, что являлось одним из немногих плюсов экономического кризиса, накрывшего Россию, как купальщика накрывает огромная морская волна.

Сначала Михаил Петрович не придавал уменьшившимся пробкам ни малейшего значения, ведь за рулем он сам давно не сидел, а время нахождения в машине всегда старался рационально использовать – читать газеты, разбирать почту, отдавать указания по телефону. Смотрел также новости по разным телевизионным каналам. За занятиями время в пути съедалось, и если бы не систематические приезды на запланированные встречи раньше графика, Сапожников не обратил бы внимания на уменьшившееся количество машин на городских улицах.

Тем не менее, несмотря на, казалось бы, улучшающуюся экологическую ситуацию, дышать в городе легче не стало. Власти, чтобы горожанам было привычней, впрыснули в атмосферу вместо поредевших выхлопных газов испарения от дорогущих импортных реагентов, якобы уничтожающих наледь, а вместе с ней и опасную ситуацию на дорогах. Но Михаил Петрович не ощущал не только автомобильного трафика, но и аромата родного города. В его машинах, офисах, квартире и загородном доме круглые сутки работали современные системы очистки и кондиционирования воздуха. Так и жил в столице коренной москвич Михаил Петрович Сапожников, не замечая пробок, смога и гари, цен на продукты и всего остального, что не касалось его прямых интересов. Все стрессы случались с ним от профессиональных неурядиц, а с годами он стал более безразличен и к этим явлениям. И вдруг, в одночасье, вдобавок к серьезной ситуации на работе, ставящей под угрозу само существование созданной Сапожниковым империи, он почувствовал, что такое проблемы в семье, вдохнул московский воздух, и в горле у него запершило, а кроме того, и на душе было очень скверно от только что состоявшегося разговора.

«Похоже, в этот раз прижало основательно», – подумал Сапожников и не спеша направился к лифту подземного гаража.

Жена и сын встретили Михаила Петровича в прихожей, как будто специально стояли и ждали его появления. Так он приходил много лет назад, когда еще был начинающим бизнесменом. Маленький Илюша подбегал, протягивал губки для поцелуя и каждый раз спрашивал: «Что ты мне принес?» В это же время подходила Марина, брала из рук пальто. У нее был другой вопрос: «Есть будешь?», но при этом она, так же как и сын, смотрела на Сапожникова влюбленными глазами.

Прошли годы, Михаил Петрович все чаще приходил домой далеко за полночь, и его уже никто не встречал. Но вот сегодня, как и прежде, вся семья оказалась в прихожей, правда, по площади большей, чем вся прошлая квартира, и взгляд у домочадцев был скорее не влюбленный, а требующий подробного рассказа.

Михаил Петрович, поняв, что от него ожидают, произнес:

– Все в порядке.

И устало опустился в кресло, снимая ботинки и надевая тапочки. Он не мог больше говорить, усталость настолько сковала все его мышцы, что не было сил даже пошевелить губами. Сапожников испытывал подобное состояние в первый раз.

– Что означают твои слова «все в порядке»? Ты считаешь ночь в тюрьме – это в порядке? Посмотри на ребенка – на нем лица нет.

Сапожников через силу сказал:

– Этому ребенку скоро восемнадцать лет. В таком возрасте следовало бы отвечать за совершаемые поступки. Не так ли, Илюша?

Илья пропустил вопрос отца мимо ушей, явно не собираясь на него отвечать.

Зато Марине не терпелось высказаться:

– А не думаешь ли, дорогой отец, что твой сын «совершает поступки», как ты выразился, именно из-за того, что он не имеет возможности в сложные для него минуты спросить родного папочку, как следует правильно поступать?

– Нет, не думаю, – резко произнес Сапожников, хотя в глубине души осознавал, что жена абсолютно права. Для семьи, и особенно для сына, у него всегда не хватало времени. Но самое интересное, что такую же нехватку отцовской теплоты и поддержки испытывал и он, а судя по всему, и его отец со стороны деда. Видимо, это еще одна плохая семейная наследственность Сапожниковых, передаваемая по мужской линии. Когда совсем недавно Михаил Петрович решил поговорить с отцом на эту тему, то услышал знакомые слова о том, что тогда было другое время, приходилось постоянно бороться за жизнь. Но ведь и он, Михаил Сапожников, последние годы только тем и занимался, что боролся за жизнь.

– Ладно, что с тобой говорить, – с грустью сказала Марина. – Ты, как всегда, весь в своих мыслях. Ответь мне только на один вопрос. Ты думаешь, все действительно закончилось?

– Да!

– Откуда у тебя такая уверенность?

Теперь уже настала очередь Сапожникова никак не отреагировать на вопрос. Он встал со стула и направился в свой кабинет. Потом почувствовал, что обязан закончить разговор, вернулся в прихожую, где, по-прежнему не меняя позы, стояли Марина и Илья, полагая, что беседа еще не закончилась.

– Послушайте меня оба, и очень внимательно. Для того чтобы вытащить Илью, я совершил такой поступок, о котором еще несколько дней назад не мог бы даже и подумать. Дело сделано – Илья на свободе. Больше ни о чем меня не спрашивайте, но знайте только одно – это в последний раз. Мы все подошли к той границе, за которой в лучшем случае неизвестность. Я не исключаю, что в следующий раз придется рассчитываться самым дорогим – жизнью.

Сапожников поймал полные ужаса взгляды жены и сына.

– Чьей? – дрожащими губами спросила Марина.

– Не знаю, но скорее всего моей или Ильи. Все настолько серьезно.

Вот теперь Михаил Петрович почувствовал, что разговор доведен до своего логического завершения, и если после этих слов Илья не поменяется, то его уже невозможно будет спасти. Сапожников так правдиво произнес последнюю фразу, что и сам поверил в реальность сказанного. Хотя положа руку на сердце он понимал, что перегнул палку. Ну что же, это во спасение, а значит, допустимо!

Продолжать дальше беседу Сапожников не мог. Он очень устал. Вот теперь точно следовало закончить разговор и уйти. Желаемого эффекта Михаил Петрович достиг, все, что нужно, он уже рассказал, а дальше было необходимо остаться одному, чтобы заняться детальным анализом всего случившегося и понять, что же делать и как жить дальше.

Сапожников расстелил постель в кабинете. Прошел в ванную комнату. Долго чистил зубы, потом еще дольше стоял под теплыми струями воды, обдающими тело со всех сторон душевой кабины. Он любил вставать под душ, включать поочередно горячую, холодную воду и наслаждаться растекающимися по всему телу искорками, расслабляющими каждую мышцу, одновременно тонизирующими и напрягающими их. Но сейчас даже для этой практически ежедневной процедуры не было сил, и он ограничился водопадом из верхнего разбрызгивателя. Михаил Петрович вышел из душевой кабины, до боли растер тело, надел пижаму и прилег. Потом встал, налил больше половины бокала коньяка и выпил залпом.

«Ну что же, первый тайм закончился, а дальше, может быть, ничего и не произойдет». Сапожников обманывал сам себя, но впервые за последние годы он действительно не представлял, как будут дальше развиваться события.

Утром Михаил Петрович с трудом сполз с постели. Все тело болело, как будто вчера он пришел в спортивный зал после длительного перерыва и перезанимался на силовых тренажерах. Голова гудела. На работу идти не хотелось, но самое главное – очень не хотелось встречаться и беседовать на тему вчерашних договоренностей.

Без особого энтузиазма он включил мобильный телефон и тут же услышал звонок. На дисплее высветился незнакомый номер. Обычно Михаил Петрович не отвечал неизвестным абонентам, но сейчас какой-то сигнал сверху подсказал ему, что будет лучше поговорить со звонившим, чем отклонить вызов.

– Алло, Михаил, доброе утро. Не разбудил?

– Нет, – с трудом ответил Сапожников. – А кто это?

– Авдеев. Антон. Не узнал?

– Извини, Антон, давно с тобой по телефону не разговаривал. Поэтому сначала и не понял, кто это. Теперь буду узнавать. Как дела?

– Да в общем-то нормально, с момента нашей встречи прошло не так много времени, чтобы могло произойти что-то кардинальное, – спокойно произнес Авдеев, а потом резко добавил: – Нужно встретиться!

– Когда? – без особой радости спросил Сапожников.

– Чем быстрей, тем лучше. Через час можешь?

– Где? – по-прежнему односложно ответил вопросом на вопрос Михаил Петрович.

Авдеев даже не обратил внимания на бестактность собеседника:

– Где тебе удобно. Хочешь в центре, недалеко от твоего дома. Я как раз за час туда подъеду.

– Хорошо. Давай позавтракаем в «Пушкине». Я закажу столик на мое имя.

– Хорошая мысль. Мне там очень завтраки нравятся, – хохотнул Авдеев, и от этого смеха на душе Сапожникова стало еще хуже.

Михаил Петрович вошел в ресторан и направился за метрдотелем. За столиком уже сидел Авдеев и с аппетитом ел круассан, запивая его кофе из большой чашки, по краям которой пенились аппетитные пузырьки взбитого молока. Увидев Сапожникова, он одарил бывшего одноклассника широкой улыбкой.

– Смотри, как интересно у нас получается. То много лет не виделись, а то общаемся каждый день. То ли еще будет! – весело и громко сказал Авдеев.

– В каком смысле?

– Ну, в том смысле, что, может быть, сутки напролет придется проводить вместе.

– Не дай бог! – искренне воскликнул Сапожников.

– А вот это уже не тебе решать! – резко произнес Авдеев, и улыбка мгновенно сошла с его лица. – Ладно, пошутили, и хватит! Перейдем к делу. Как ты уже слышал, мы установили, что ближайшее публичное выступление Липсица состоится в Хьюстоне на симпозиуме, проходящем в рамках конференции по нанотехнологиям…

– А что, наш одноклассник еще и нанотехнолог? – с иронией спросил Сапожников.

– Ты зря шутишь. Мотя – очень разносторонний ученый. Он каждый год выступает на пяти-шести международных конференциях, всякий раз удивляя коллег неординарными докладами. Месяц тому назад Липсиц подтвердил свое участие, и как показывает опыт, он держит слово, никогда прежде не отменял своих докладов. Поэтому готовься к участию в этом симпозиуме. Через десять дней ты будешь присутствовать на выступлении Нобелевского лауреата Мэтью Липсица.

– Подожди, ты говоришь через десять дней в Хьюстоне… Нанотехнологии… – задумчиво повторил Сапожников. – Я проверил: мои сотрудники действительно участвуют в этой конференции.

– Я же тебе уже говорил – знаю!

Сапожников с удивлением посмотрел на Авдеева и сам ответил на незаданный вопрос:

– Ну да, конечно, вы же все знаете.

Авдеев сделал вид, что слова одноклассника его не касаются, взял из корзины очередную булочку, от которой веяло ароматом свежеиспеченного хлеба, надломил ее, намазал маслом, а сверху джемом и, поймав взгляд Сапожникова, пояснил:

– За годы работы «там» привык к их завтракам и никак не могу представить, что утром может быть какая-нибудь иная трапеза.

– Неужели каждый день дома завтракаешь свежими булочками с маслом и джемом?

– Да, – кивнул Авдеев и продолжил жевать.

Пауза затягивалась. Сапожников обратил внимание на интересную манеру Авдеева вести беседу. Школьная привычка приятеля не навязывать тему разговора собеседнику, а скорее, дожидаться ее от него теперь укрепилась годами профессиональной выучки. Поэтому Михаил Петрович решил сам уяснить некоторые детали предстоящей поездки:

– Ты хочешь, чтобы я официально аккредитовался на конференцию?

– Да, так будет лучше.

– Но я обычно никогда не входил в состав официальных делегаций. Прилетал, когда хочу, улетал также. Мои сотрудники будут удивлены.

– Ничего страшного. Скажешь им, что в нынешних экономических условиях ты хочешь лично сосредоточиться на использовании достижений нанотехнологии в бизнесе. А впрочем, ты же хозяин, зачем тебе что-то объяснять, – вновь натянул на лицо улыбку Авдеев.

– Хорошо, с этим я, пожалуй, разберусь. А как, по-твоему, произойдет наша встреча?

– Абсолютно естественно. Так, как и должна произойти встреча одноклассников, не видевшихся больше тридцати лет. Никакой игры. Сначала вы будете долго смотреть друг на друга, вдруг узнавая знакомые черты. Потом пытаться освежить в памяти – где же мы с вами встречались? И наконец кинетесь целоваться и обниматься, сопровождая это похлопыванием по плечу.

– Такое впечатление, что в твоей практике встречающиеся одноклассники, не общавшиеся много лет, – обыденное явление.

– Нет, просто встреча друзей юности описана в учебниках.

Авдеев строил свои фразы по самой простой схеме, практически не используя сложных оборотов, и эта его манера начинала раздражать Сапожникова. Не желая продолжать беседу, он засобирался. Подозвал официанта и попросил счет.

– Не надо, я сам рассчитаюсь, – сказал Авдеев. – А почему ты ничего не ел?

– Тороплюсь. Надо быстрее отдать кое-какие распоряжения по работе.

– Ну и ладно. Тогда до скорой встречи.

Сапожников попрощался и направился к выходу. В последние годы он часто бывал в ресторанах вместе с чиновниками разного ранга. Но ему ни разу не приходилось встречаться с человеком, не имеющим отношения к бизнесу, и при этом столь комфортно себя чувствующим в довольно чопорной обстановке дорогого ресторана, да к тому же еще и запросто расплачивающимся по счету. Нелегко в дальнейшем будет иметь с ним дело.

Неделя перед отлетом прошла в рабочей суете. Дома события нормализовались, Илья уселся за учебники, и похоже, случившееся с ним послужило уроком. Надолго ли?

Сапожников рано уходил на работу, возвращался поздно. Основное внимание он уделял получению финансирования на проекты и успокоился, только когда понял, что деньги – на счету компании. Причем очень оперативно сработали и русские, и английские банкиры. Если бы Михаил Петрович не знал, что вмешаться в процесс выделения денег очень сложно – огромное количество бюрократических препон стоит на пути любой такой директивы, то мог бы подумать: прошла серьезная команда сверху. Но кто же такой всесильный мог дать установку столь свысока?

В один из вечеров Михаил Петрович встретился с Ольгой. Как-то само собой получилось, что после знакомства с Софи общаться с другими женщинами Сапожникову не хотелось. Софи была далеко, а Ольга и Марина – здесь, рядом. Но несмотря на это, с момента возвращения из Лондона Михаил Петрович почти не контактировал с женой, да и к любовнице не поехал бы, если бы не ее настойчивая просьба. Почти сразу стало понятно, что столь навязчивое приглашение было совсем не случайно – девушке что-то нужно попросить, а по телефону она не решается.

После бурной встречи Ольга буквально затащила Сапожникова в постель, а потом присела поверх одеяла и, нежно поглаживая спину лежащего на животе партнера, по-детски кривя губы, сказала:

– Милый, мне так неловко тебя просить. Ты и так делаешь для меня очень много, но там собирается отличная компания…

Михаил Петрович перевернулся на спину, оборвав Ольгу на полуслове, спросил:

– Где «там»?

– Ну, не перебивай, пожалуйста. Сейчас все тебе расскажу. Мои друзья по йоге едут в Индию. На два месяца. Шесть недель – курс занятий, и две недели – отдых на океане. Если бы ты мне разрешил, то я бы тоже поехала с ними. Конечно, если ты скажешь «нет» – я никуда не поеду, но мне очень бы хотелось. А, котик?

Сапожников понимал, что если Ольга уедет, их отношения наверняка закончатся. Удивительно, что девушка сама не осознавала этого, но, может, подобное развитие событий и к лучшему. Тем не менее зачем-то Михаил Петрович принялся журить Ольгу, говоря ей, что два месяца – это долго, а кроме того, сейчас в Индии уже жарко. Она с еще большим упорством его уговаривала, и наконец Сапожников сделал вид, что сдается. После этого, пробыв у Ольги еще полчаса, он оставил девушке предусмотрительно взятую с собой пачку денег и вышел из квартиры. На лестничной клетке он обернулся и бросил прощальный взгляд на дверь, понимая, что больше никогда сюда не вернется.

В машине Сапожников набрал номер телефона Софи. Она была в Нью-Йорке, и звонок застал ее во время послеобеденного чая – five o’clock tea.

Сапожников накануне уже успел поделиться с Софи информацией о предстоящей поездке в Штаты и с нетерпением ждал ее реакцию по поводу предстоящей встречи. Его обрадовало, когда Софи сказала, что тоже соскучилась, и они договорились встретиться в Нью-Йорке. Сейчас же он позвонил просто так, без всякой цели.

– Добрый вечер, хотя нет, у вас день. Как дела?

– Нормально, сейчас встречаюсь с подругой. Пьем чай и обсуждаем мужиков.

– Что-то типа «Sex and the City»?

– Ну да, что-то типа того. Вывод точно такой же: с мужиками – беда! Настоящих – нет. Голубые или импотенты.

– А как же я?! – притворно возмутился Сапожников.

– С тобой пока ничего непонятно! Хотя вроде бы ты ни на голубого, ни на импотента не похож. Но есть вопросы…

– Ладно, приеду – разберемся! Отвечу на все твои вопросы. До скорого! Завтра вылетаю в Хьюстон. Там проведу пару дней и сразу мчусь на крыльях любви в Нью-Йорк. К тебе! Целую.

– Жду. Целую.

Да, пожалуй, сейчас общаться с Софи Сапожникову доставляло значительно большее удовольствие, чем с кем бы то ни было. Может быть, от того, что всегда, в начале любого романа, новый объект обожания кажется единственной звездочкой на небе. Все вокруг – только фон. А проходит совсем немного времени, и видишь огромное количество звездочек рядом, и твоя ненаглядная – о, ужас! – не самая яркая. Но сейчас Софи безоговорочно затмила окружающих, и это принесло в застоявшуюся, как вода в пруду в конце жаркого лета, жизнь Сапожникова столь необходимую свежесть быстрого горного ручейка.

А Софи не могла объяснить сама себе, что же с ней происходит. Несмотря на то что она однозначно для себя решила не общаться больше с Сапожниковым, стоило ему только позвонить и произнести первые слова, как девушка тут же поняла, что все время, прошедшее с момента их расставания, только и мечтала об этом. Он ей снился ночью, интонации его голоса слышались в разговоре других мужчин. Михаил Сапожников превратился в наваждение, или нет, не так: Софи просто хотела его видеть, и она больше не могла бороться с этим желанием, поскольку исходило оно откуда-то изнутри, захватывая каждую клеточку тела.

В Штаты Сапожников полетел на рейсовом самолете. Его личный не имел разрешения на полеты над территорией США, а заказывать чартер он не захотел, да и с точки зрения общественного мнения в кризис лучше быть как все – летать обычным авиалайнером. Правила российского делового снобизма требовали пользоваться самолетами какой-нибудь экзотической компании типа «Singapore airlines» или «Emirates», но Сапожников решил поступить попроще. Он выбрал «Бритиш эруэйс» и с пересадкой в Лондоне благополучно добрался до Хьюстона. Там в аэропорту его встретил вице-президент компании по развитию Пеклер, возглавляющий делегацию компании Сапожникова на конференции.

Черный «Мерседес» дежурил у выхода из аэропорта. Пеклер стоял и мялся около машины, не понимая, что дальше делать. Сапожников предложил ему сесть рядом, на заднее сиденье, и через минуту пожалел об этом. Не успел автомобиль отъехать от аэропорта, как Пеклер быстро-быстро затараторил, рассказывая, как себя вел вчера каждый член их группы и как они готовятся к выступлениям. Сапожникову это было безразлично. Его бесили истории Пеклера, но вместе с тем он понимал, что вице-президент никогда в жизни не общался с боссом на столь близком расстоянии и просто не знал, о чем говорить с таким большим начальником, а главное, зачем тот вообще приехал на эту, далеко не самую важную для компании, конференцию.

Михаил Петрович, не перебивая, дослушал скороговорку своего сотрудника и неожиданно для него спросил:

– Обновленный список докладчиков известен?

– Да, – с удивлением ответил Пеклер.

– Он у вас есть?

– Конечно.

Пеклер мгновенно полез в папку, до этого бесцельно перекладываемую с одной коленки на другую, и, безумно счастливый, что хоть чем-нибудь может быть полезен Сапожникову, достал лист бумаги и протянул его боссу.

– Я не пойму, что это за список? Здесь какие-то люди, имена которых мне ничего не говорят.

– Ну как же, Михаил Петрович. Я могу вам о каждом рассказать. Это очень известные ученые и бизнесмены, выступающие на нашей секции.

– Какой секции? – Сапожникова вдруг охватила паника, что Липсиц не приедет вообще или, что еще хуже, приедет, а Михаил Петрович не сможет его найти.

– Нашей. Прикладной. «Использование современных разработок нанотехнологии в освоении космического пространства».

– Подожди, – Сапожников даже не обратил внимания, что перешел с сотрудником на «ты», – а мне говорили, что на открытии будут выступать совсем другие люди: министры и мировые финансовые лидеры.

Сапожников избегал произносить вслух фамилию Липсица, чтобы никто, даже его сотрудники, не могли провести параллель между выступлением этого ученого и неожиданным появлением шефа.

– Все правильно! – обрадовался Пеклер. – Я думал, вас интересуют доклады на нашей секции, а если вы спрашиваете о пленарном заседании, то вот, пожалуйста, список выступающих на открытии.

Сапожников пробежал глазами листок, быстро нашел под вторым номером докладчика, лауреата Нобелевской премии Липсица, и тут же успокоился. Закрыл глаза, а Пеклер воспринял этот жест как соответствующую команду хозяина и тут же умолк.

Гостиница «Ланкастер», выбранная помощником Сапожникова, знающим его вкус и пристрастия, как нельзя лучше им соответствовала – роскошная, небольшая, меньше ста номеров, и дорогая.

Двухкомнатный номер походил на подобные апартаменты класса люкс в любом крупном городе США, страны, где принадлежность к среднему классу означала право называться «миллионером» и где за рулем роскошных «Роллс-Ройсов» и «Бентли» запросто сидели их владельцы, а не нанятые водители, как на родине Михаила Петровича. Здесь роскошь стала нормой жизни для многих поколений семей, и выбирая ту или иную гостиницу, человек никому ничего не доказывал, он просто-напросто даже представить себе ничего другого для временного нахождения не мог.

С нашими соотечественниками было совсем по-другому. Их пристрастие к модным курортам, местам проживания, производителям одежды и автомобилей, ресторанам и театрам должна была однозначно информировать окружающих о превосходном финансовом и общественном положении этих господ. Те, кто уже прошел первый этап испытания богатством, начинали относиться ко многим сопутствующим ему вещам как к атрибутам, обеспечивающим привычное течение жизни, но, к сожалению, таких было подавляющее меньшинство. Сапожников тем не менее смело причислял себя к ним. И когда приходилось провести несколько ночей вне дома, он уже никому ничего не должен был показывать и доказывать, ему всего лишь хотелось быть в привычной среде обитания да плюс к тому не видеть бесконечного количества мельтешащих вокруг постояльцев.

Пеклер остался у машины руководить разгрузкой багажа шефа, а Сапожников, не оглядываясь, прошел в гостиницу, где у стойки регистрации его уже ждали. За считаные секунды оформил документы, прокатал карточку и, не дожидаясь багажа, направился к лифту.

Вошедшему в отель Пеклеру Михаил Петрович назвал номер своей комнаты и тут же ошарашил его тем, что, не замедляя шага, моментально попрощался с ним. Спешил Михаил Петрович в связи с острой необходимостью подняться в номер и поговорить с Софи один на один. Объяснялось вдруг возникшее желание довольно просто – он почувствовал легкую истому внизу живота, а причиной этих ощущений мог быть только один человек, и сейчас было необходимо срочно услышать его голос.

– Здравствуй, Софи!

– Привет, Михаил! Ты уже в Штатах?

– Да, и очень хочу тебя видеть.

– Ты знаешь, я тоже. – Софи произнесла эти слова таким голосом, что Сапожников понял: она говорит это искренне, ему удалось растопить лед в сердце девушки.

– Тогда до завтра… – Михаил Петрович задумался и добавил: – Ну, может быть, до послезавтра.

Софи разочарованно спросила:

– А почему не завтра?

– Я буду стараться, но возможно, мне придется с делегацией остаться на вечер, – ответил Сапожников и тут же добавил: – В этом случае я приеду рано-рано утром.

– Хорошо, тогда я не пойду на работу, езжай сразу из аэропорта ко мне. Целую.

Сапожников, конечно, надеялся, что сумеет завтра побеседовать с Липсицем, но если не получится, он пойдет на вечерний прием, посвященный открытию конференции.

Спал Михаил Петрович плохо. Всю ночь ему снились какие-то фантастические животные, широко раскрывавшие рот, пытаясь укусить его, и каждый раз, когда уже казалось, что нет никаких шансов спастись, Сапожников через силу заставлял себя проснуться. После третьего бегства от кошмарных чудовищ он посмотрел на часы. Половина шестого утра.

По опыту пребывания в Штатах ему было известно, что первые несколько ночей спать удается только до шести утра, поэтому сегодняшний подъем он мог рассматривать как нормальный. Если бы не те неимоверные усилия, которые Михаил Петрович потратил на ночную борьбу, то он бы чувствовал себя абсолютно отдохнувшим, но все равно, каким бы ни было его состояние, ему предстоял длинный и тяжелый день.

Размышляя обо всем этом, Сапожников зашел в ванную комнату, побрился и долго стоял в душе. После того как почувствовал, что тело и голову покинула ночная тяжесть, выключил воду, тщательно вытерся большим мягким полотенцем, массируя тело до красноты. Не спеша оделся, заказал в номер кофе, йогурт и булочки, позавтракал. После этого еще раз зашел в ванную комнату, внимательно посмотрел на себя в зеркало, побрызгал любимым одеколоном «Гуччи», ставшим в последние несколько лет традиционным для Сапожникова, и спустился к машине.

Через двадцать минут Михаил Петрович входил в огромный Выставочный центр имени Дж. Брауна, в котором проводилась выставка, и где в конференцзале, называемом «Театр», через сорок минут должен был состояться доклад Нобелевского лауреата Мэтью Липсица. Как встретиться с бывшим одноклассником, Сапожников представлял довольно приблизительно. Он получил несколько рекомендаций от Авдеева. Среди которых под номером один значилась попытка публично задать вопрос докладчику, назвав себя, как это принято на подобных конференциях. Если по каким-либо причинам задать вопрос не получалось, то рекомендовалось по возможности столкнуться с Липсицем лоб в лоб и заключить его в объятия со словами: «Сколько лет, сколько зим!» Было еще несколько вариантов, но Сапожников посчитал их очень топорными и чересчур примитивными для попытки сблизиться с утонченной натурой, коей, по описанию Авдеева, стал Мотя.

Войдя в зал огромного «Театра», выстроенного в виде амфитеатра, Михаил Петрович нашел своих сотрудников, зарезервировавших для него места, сел на удобный стул, открыл программу и с деланым интересом принялся листать переданные ему Пеклером материалы.

По залу пробежал шепоток, мгновенно превратившийся в тишину. Так бывает, когда в летний знойный день вдруг возникший ветерок колышет листву и тут же замирает. На сцену вышли и разместились в президиуме семь человек – ученые, экономисты и политики, имена которых были хорошо известны всем, кто хотя бы немного сталкивался с понятием «нанотехнология» и его экономическими приложениями.

Конференцию открыл министр экономики США, лозунгами продекларировавший, что человечество спасут высокие технологии, но в эпоху кризиса, при катастрофическом дефиците бюджетов, всем будет значительно сложнее их развивать, однако нельзя останавливаться ни на минуту.

Все это время Сапожников внимательно изучал Липсица, сидящего на трибуне вторым слева, пытаясь найти знакомые черты. Проблема заключалась в том, что Мотя, вернее Мэтью, отпустил усы, и они очень сильно мешали совместить сегодняшний его образ и образ семнадцатилетнего юноши.

«Да, пожалуй, если бы не обстоятельства, заставившие меня сегодня находиться здесь, и представление сидящих в президиуме, то я вряд ли бы узнал в этом седом, уставшем от жизни мужчине моего одноклассника, – подумал Сапожников. – Хотелось бы встретиться с ним в другой ситуации. – После секундной паузы он с сожалением вздохнул: – Но я ведь здесь не по собственной воле, и к тому же я не романтический персонаж, а совсем конкретный человек. И на чашу весов поставлена судьба, а может быть, и жизнь моего единственного сына. За это я должен грызть глотки и неистово бороться как в последний раз в жизни».

В момент, когда Михаил Петрович закончил формулирование своей мысли, от которой его самого передернуло, ведущий предоставил слово Нобелевскому лауреату. И хотя Мэтью говорил по-английски, Сапожников мгновенно вспомнил манеру одноклассника и понял, что по большому счету за прошедшие годы кое-что не изменилось и Мэтью в чем-то остался все тем же Мотей, а следовательно, можно было рискнуть и действовать как в школе.

Сапожников с удовлетворением выдохнул и направился к дверям. Увидев это, туда же бросились и члены его делегации. Их, покидающих зал, высветил луч прожектора, и Липсиц, как показалось зрителям, на несколько секунд приостановил доклад, провожая взглядом уходящих.

Михаилу Петровичу могло помешать столь пристальное внимание. Поэтому, чтобы не искушать судьбу, он моментально вернул в зал членов своей команды. Все произошло так быстро, что его сотрудники даже не успели понять, зачем им надо было сначала выходить из аудитории, а потом тут же возвращаться обратно.

Теперь Сапожников четко представлял, как произойдет его встреча с Мотей, но по-прежнему он с трудом понимал, как будут развиваться их отношения дальше.

Мотя говорил скучно, монотонно, и если бы не все его звания и регалии, то народ наверняка бы уснул, но вдруг в конце доклада он начал рассказывать о своих новых исследованиях, приведших к открытиям в теории свободного обращения тел в околоземном пространстве. Просто, доступно, иллюстрируя свои слова почти элементарными математическими формулами, которые лежали, казалось бы, на поверхности.

Сапожников с удовольствием слушал одноклассника – он считал, что талант настоящего ученого во многом и заключается в умении доступным языком объяснить сложную задачу. Кто-то всегда делает первым открытие, а дальше всем вокруг кажется, что это просто лежало на поверхности. У Михаила Петровича на этот счет существовала собственная теория, согласно которой человек, чье имя не дошло до наших дней, доказавший, что дважды два – четыре, был одним из самых великих гениев, когда-либо живших на Земле. Однако только талантливые люди в дальнейшем понимали и принимали величие его открытия, найдя в себе силу признаться в этом.

Михаил Петрович слушал доклад из лобби конференц-зала, стоя перед незакрытой дверью. С каждой следующей минутой ему казалось, что расстояние между годами растворяется, и через несколько мгновений он каждой клеточкой своего мозга почувствовал того, бывшего, Мотю, своего одноклассника Матвея Лившица.

Теперь он практически не сомневался, что Липсиц воспользуется именно этим выходом, он был ближе к президиуму, а Мотя, будучи сторонником рациональных поступков, в школе всегда срезал углы и шел по самой короткой дороге, экономя, как он говорил, «драгоценное жизненное время».

Доклад Липсица закончился. Желающие задать вопросы выстроились в две очереди к стоявшим в проходе микрофонам. Если бы не ведущий, объявивший, что впереди еще много интересных докладов и при этом попросивший задать последний вопрос, то докладчик оставался бы на трибуне еще несколько часов.

Аплодисменты оповестили об окончании выступления. Сапожников отошел немного в сторону от двери и напряженно ждал выхода из зала Липсица. Через минуту Нобелевский лауреат в сопровождении двух организаторов и еще одного господина спортивного телосложения появился в лобби, скользнул взглядом по одиноко стоявшему Сапожникову и, не замедляя шага, двинулся дальше. Потом резко остановился, повернулся к Михаилу Петровичу и уже очень внимательно посмотрел на него. Мэтью Липсицу понадобилось десять секунд, чтобы в его супергениальном математическом мозгу прокрутились все возможные комбинации, выделилась одна, правильная, и он безошибочно произнес:

– Миша. Сапожников.

Он сказал имя и фамилию одноклассника с такой интонацией, как будто друзья детства расстались только вчера.

– Да, это я, Мотя! – с дрожью в голосе отозвался Сапожников и направился к Липсицу.

Они обнялись, потом, разжав объятия, принялись похлопывать друг друга по плечу. Дежа вю. Несколько дней назад точно такими же приветствиями обменивались Авдеев и Сапожников. И именно так в Москве описывал возможную встречу одноклассников Антон.

– Миша, я очень рад тебя видеть! Часто вижу в Интернете сообщения о твоих достижениях. Ты создал целую империю. Молодец!

– Прекрати, мои достижения блекнут по сравнению с твоими – Нобелевский лауреат. Этого не купишь ни за какие деньги!

– Да ну. Ничего сверхъестественного нет, – потупив взор, как будто стесняясь своего звания, произнес Мэтью.

Окружение Липсица стояло в недоумении, не понимая, о чем он говорит по-русски с неизвестно откуда появившимся собеседником. Атлет напрягся. По-видимому, он являлся телохранителем Липсица или чем-то в этом роде и ему было заранее неизвестно о подобной встрече.

«Для Штатов охрана – это очень круто», – подумал Сапожников. Он понимал, что присутствие охранника, в отличие от России, где одно время любой мало-мальски бизнесмен имел телохранителя, здесь означает особую важность оберегаемой персоны для государства. Конечно, звезды кино и шоубизнеса в Америке тоже пользовались охраной, но Липсиц не был ни тем, ни другим.

– Может быть, выпьем кофе, поговорим? – предложил Сапожников.

– Извини, не могу. У меня очень важная встреча в Вашингтоне, и я ее не в состоянии отменить. За мной прислали самолет, а я и так задержался на полчаса. Надеялся отчитать доклад покороче и без вопросов. Но вошел в раж и никак не мог остановиться. И поэтому получил столько вопросов – рассказал много нового, может быть, и непонятного. – Мэтью объяснял причины своего отказа так подробно (порою вставляя английские слова), как будто пытался извиниться перед одноклассником.

– Обидно, только что встретились… Можно сказать, нашлись, и сразу опять расстаемся, – с искренним сожалением произнес Сапожников.

– Прекрати! Ты надолго к нам?

– Нет, всего на пару дней.

Теперь настала очередь огорчаться Липсицу:

– Всего-то…

В этот момент его прервал атлет, который был, по-видимому, не только охранником, но и помощником, с напоминанием, что они и так уже сильно опаздывают.

– Хорошо, иду, – бросил Липсиц сопровождению, повернулся к Сапожникову и протянул карточку: – Здесь все мои координаты. Мы обязательно должны встретиться!

– Конечно!

Друзья обнялись, и Липсиц убежал.

К Сапожникову подошел Пеклер, наблюдавший беседу со стороны, и с восхищением спросил:

– Вы знакомы с Липсицем?

– Да, – небрежно бросил Сапожников, – закажите мне билет на ближайший рейс до Нью-Йорка.

– Вы уезжаете? А как же прием? – спросил ошеломленный Пеклер.

– Ты сходишь, а мне потом расскажешь!

Глава 9

Сапожников уже почти подъехал к аэропорту, когда вдруг вспомнил, что не предупредил Софи о своем приезде. От одной мысли, что скоро увидит девушку, он пребывал в эйфории и не мог представить, что она по этому поводу может испытывать какие-то другие чувства.

– Софи, привет! У меня для тебя радостная новость: я прилетаю сегодня и через несколько часов буду у тебя.

Но голос Софи, прозвучавший после некоторой паузы, отнюдь не выражал радости:

– А где ты сейчас находишься?

– Подъезжаю к аэропорту Хьюстона, – ответил обескураженный Сапожников – он никак не ожидал подобной реакции. – Ты этого не хочешь?

– Ну, мы же договаривались на завтра.

Михаил Петрович пришлось вновь вспомнить об избыточном рационализме в поступках девушки, и он даже пожалел, что как мальчишка сорвался с конференции.

– Софи, все очень просто! – быстро нашелся Сапожников. – Я прилетаю в Нью-Йорк сегодня вечером. Спокойно размещаюсь в гостинице, а завтра утром приезжаю к тебе.

– Не обижайся и не строй из себя жертву. После твоего звонка я перенесла на вечер встречу, которая должна была состояться завтра. Теперь, похоже, она не состоится вообще никогда! Вот и все. Приезжай, я скучаю!

Сердце Сапожникова растаяло, тепло растеклось по всему телу, он почувствовал себя безумно счастливым.

– Тогда я лечу к тебе на крыльях любви. Жди.

– Уже жду!

В Нью-Йорке Сапожникова встречал водитель с табличкой, на которой с двумя ошибками было написано его имя. Михаил Петрович проследовал к традиционному американскому лимузину – «Кадиллаку». Приезжая в Штаты, Сапожников соглашался ездить на американских машинах представительского класса, что было для него нонсенсом в любой другой стране. Единственное его требование – чтобы автомобиль был стандартных размеров, потому что любые американские удлинения машин он терпеть не мог, считая их дурным тоном.

Сначала Сапожников решил заехать в гостиницу, оставить там вещи, привести себя в порядок, переодеться. Потом купить шампанское, а после этого направиться к Софи.

Гостиница «Ритц-Карлтон Сентрал парк» располагалась с южной стороны Центрального парка, а поскольку Софи жила, как полагал Сапожников, где-то поблизости, то его выбор пал именно на этот отель, чтобы избежать знаменитых манхэттенских пробок. Ну и, кроме того, гостиница отвечала всем требованиям Михаила Петровича.

Автомобиль остановился перед входом, водитель ловко выскочил из салона и, опережая портье, бросился открывать дверь. Сапожников поблагодарил его, направился было к входу, но тут же вернулся к водителю.

– А скажи мне, дружище, – вальяжно произнес Михаил Петрович, – где мы можем купить самое дорогое шампанское, продающееся в этом городе, и красивый букет цветов?

– Шампанское – в магазине «Elite wine» на Третьей авеню, а цветы я закажу по телефону, и их в течение часа доставят прямо к вам в номер.

– Нет, в номер не надо. Пусть они привезут к тебе в машину, а пока готовят букет, съезди и купи «Луи Родерер Кристалл» тысяча девятьсот девяносто шестого года. Вот тебе деньги. – Сапожников достал кошелек и отсчитал десять стодолларовых бумажек. – За час управишься?

– Постараюсь! Сапожников не ходил, а летал по номеру в предвкушении свидания, по ходу снимая и разбрасывая одежду. Пока принимал душ, думал, как одеться. Ему казалось это очень важным для первой встречи дома у девушки. Наконец решил исполнить роль мачо – надеть клубный пиджак, чуть расклешенные брюки, белую рубашку без галстука, крокодиловые ботинки и такой же крокодиловый ремень. Ни дать ни взять Бандерос. Еще бы волосы покрасить в иссиня-черный цвет, но это будет уже чересчур.

Когда перед поездкой в Москве он складывал вещи, так и предполагал появиться у Софи, но потом, после первого телефонного разговора из Хьюстона, передумал и решил, что для начала будет «серьезным бизнесменом» – в строгом темно-синем костюме в тонкую полоску и голубой рубашке с галстуком. Сейчас же после слов девушки «Приезжай, я скучаю!» его настроение резко изменилось. Сапожников почувствовал, что небезразличен Софи, он сумел прорвать ее блокаду, а значит, он не кто иной, как мачо. Посмотрел на себя в зеркало, остался доволен, побрызгал немного одеколоном – это действие почему-то придавало ему уверенности, вышел из номера и быстрым шагом направился к лифту.

Автомобиль уже стоял перед входом, и водитель, увидев клиента, как в прошлый раз, мгновенно выскочил, бросился открывать заднюю правую дверцу. Сделал он это очень проворно, чем заслужил похвалу Сапожникова, и, как казалось, очень счастливый кинулся на свое место, а уже сидя на переднем сиденье, повернул голову, протянул руку с деньгами и сказал:

– Все сделано. Вот сдача.

– Спасибо, это тебе за проворность. – И Сапожников вернул водителю деньги, лежавшие на его протянутой руке.

К дому Софи подъехали минут через пятнадцать. Михаил Петрович предполагал, что у девушки приличный достаток, но дом, его подъезд, швейцар в ливрее и котелке недвусмысленно говорили, что здешние обитатели – люди не просто богатые, а очень богатые. По представлению Сапожникова, даже снимать здесь квартиру требовало состояния со многими нулями, а уж о владении и говорить не приходилось.

Швейцар оказался еще проворнее водителя, он открыл дверь, когда тот только выскочил из машины. Прокрутил перед посетителем дверь-вертушку и остался стоять на улице.

В огромном лобби Сапожников направился к удивительной красоты стойке консьержа. Столешница была сделана из массивного куска мрамора, а покоилась она на прозрачной стеклянной тумбе, внутри которой ниспадал водопад.

Михаил Петрович назвал номер квартиры, консьерж соединился с Софи, спросил, ждет ли она гостей, и, услышав утвердительный ответ, проводил Сапожникова до лифта. Вызвал кабину, нажал кнопку этажа и, пожелав хорошего вечера, с полупоклоном удалился.

«Куда я попал? Интересно, откуда у Софи такие богатства?»

Михаила Петровича было трудно удивить роскошью, он привык к подобному благополучию у своих партнеров и крупных чиновников, но у довольно молодой девушки видел такое впервые. Откуда это? Богатые родители, муж или, может быть, любовник? Представить, что Софи самостоятельно зарабатывает на проживание в таком доме, было трудно.

Размышляя о непонятном для него явлении, Сапожников дошел до приоткрытой двери квартиры. На пороге стояла Софи в сексуальном одеянии, составляющем что-то среднее между спортивным и пляжным костюмом, в обтягивающей майке и широких трикотажных брюках. В просвете между брюками и майкой, как то и подразумевала интрига жанра, красовался плоский животик.

Но видимо, мысли отнюдь не сексуального характера отразились на лице Сапожникова, и Софи, бросившаяся к нему на шею, расцепила руки и отошла на шаг.

– Что-то случилось?

– Нет-нет, это я, наверное, устал от перелетов, – быстро нашелся Сапожников.

– Может, нам не надо было встречаться? Полежал бы, отдохнул один в номере? – с хитрой улыбкой спросила Софи.

– Ты что, с ума сошла? Какой отдых, когда ты рядом, можно сказать, на соседней улице, – рассмеялся Сапожников, положил шампанское и цветы на столик, стоявший в прихожей, взял девушку за талию, подтянул к себе и поцеловал.

Дальше все было именно так, как представлял себе Михаил Петрович. Быстро раздевшись и скинув на пол одежду, они сплелись в объятиях и занимались любовью с огромным, доселе не испытываемым наслаждением. Достигли вершины одновременно, потом долго-долго летали в небесах, а когда спустились, то почувствовали невероятный голод.

Нагие, пошли на кухню, открыли шампанское, пили его большими глотками из высоких красивых бокалов и заедали фруктами и пирожными.

Сапожников оценивающе осматривался по сторонам. Квартира оказалась не очень большой – метров сто, состоящей из объединенных прихожей, гостиной, кухни и изолированной спальни – в Америке это называлось «one bedroom apartment». На стенах висели произведения современного искусства, в которых Михаил Петрович разбирался не очень сильно, но понимал – то, что он видит, является продуктом высшего класса.

Софи поймав его взгляд, спросила:

– Нравится?

– Откровенно говоря, я не поклонник современного искусства. Мне ближе великие фламандцы – Босх, Брейгель.

– Тоже неплохо, а главное, честно! Из ста человек, заявляющих, что они разбираются в современном искусстве, дай бог, если десять человек его реально понимают и только пять из них сумеют отличить одного автора от другого.

– Да, жесткая оценка любителей искусств со стороны профессионального эксперта.

– Жесткая, но зато справедливая, – усмехнулась Софи.

– А можно нескромный вопрос? – решил Сапожников прояснить так мучащую его тему происхождения богатства девушки.

– Конечно! Какие могут быть между нами нескромности? – рассмеялась Софи и обвела взглядом с ног до головы раздетого Сапожникова.

Тот тоже рассмеялся.

– Скажи, а то, чем ты занимаешься, приносит много денег?

Сапожников сделал многозначительный жест рукой.

– Ах, вот что тебя беспокоит! А я чувствую, что в тебе застрял какой-то вопрос, а какой – не могу понять. Могла бы догадаться, что тебя, как любого богатого мужчину, волнует, не являюсь ли я содержанкой еще более богатого мужчины и не богаче ли я, чем ты? Я права?

– Что-то типа того, – неопределенно ответил Сапожников.

– Отвечаю оба раза – нет! У меня было несколько великолепных лет. Я занималась формированием коллекций для очень известных людей, назвать которых, по понятным причинам, не могу, но уверена, что их имена тебе хорошо известны. Заработала на этом целое состояние. Для меня состояние. Хотя для таких, как ты, это может быть каплей в море. Кроме того, ты же знаешь, я была замужем, и эта квартира достается мне по договоренности о разделе имущества. Удовлетворен?

– Да!

– Удивительная история. Я никогда не откровенничаю с мужчинами, а тут толком еще с тобой не познакомилась, а столько уже рассказала. Ты не знаешь почему?

– Знаю!

Та односложность, с которой Сапожников отвечал Софи, легко объяснялась. Он боялся прервать откровения девушки, а ему было очень важно понять, кем же она является на самом деле. Главный вопрос для себя Сапожников сформулировал следующим образом: «Почему же с такой легкостью и даже элементами потребительства Софи пошла на тот первый постельный контакт?» Сейчас в ходе беседы, когда ему показалось, что ответ получен, он был готов говорить.

– Так почему? – с нетерпением спросила Софи.

– Потому, что я твоя судьба! Ты во всех своих мечтах рисовала такого мужчину, как я. Много старше, чуть-чуть напоминающего тебе отца. Ты любишь отца?

– Да, очень!

– Вот видишь! Но если мужчина старше, то у него могут быть физиологические проблемы, поэтому ты устроила мне проверку в Лондоне. После того, как я ее выдержал… А я ведь ее выдержал? – спросил Сапожников, заранее предполагая ответ.

Софи кивнула.

– Ты поняла, что я тот, о ком ты мечтала. А дальше – все предельно просто. Ты увидела, что и я абсолютно открыт перед тобой, и причину этого установила точно – я тоже соскучился по настоящей любви. Все! Вот так и сложилось: я и ты! А вместе мы одно слово – судьба!

Софи загадочно улыбнулась и, не произнося ни слова, поднялась со стула, подошла к сидящему Сапожникову, взяла в ладони его лицо и прильнула своими чуть влажными губами к его губам, просовывая язычок внутрь. У Сапожникова моментально возникло желание, и Софи, почувствовав это, села к нему на колени лицом к лицу и стала плавно двигаться. Сапожников возбуждался все сильнее и сильнее, когда влажные соски Софи дотрагиваются до его сосков. Он уже не мог сдерживаться и, услышав «Да!», закричал в полный голос, и, как эхо, ему ответила криком Софи.

Они буквально рухнули на ковер и мгновенно уснули.

Сапожников проснулся в пять часов от того, что затекла рука, на которой, свернувшись калачиком, лежала сладко посапывающая Софи. Чуть приподняв девушку, Михаил Петрович высвободил руку. Сделал это он настолько деликатно, что Софи даже не проснулась. Сапожников поднял стул, который оказался перевернутым после ночных событий. На столе стояли недопитые бокалы с шампанским, тарелки с пирожными и фруктами. Картина напоминала утро после оргии студенческих времен, правда, качество продуктов и напитков существенно отличалось. Михаил Петрович взял со стола бокал и с удовольствием посмотрел на Софи. Она, нагая, лежала на боку к нему спиной, ее фигура была превосходна. В меру широкие бедра, плавно переходившие в тонкую талию и красивую накачанную спину. Вряд ли кто-нибудь из тех студенческих красавиц, лучших во всем институте – а только с такими общался Сапожников, – мог даже отдаленно сравниться с Софи.

Девушка, переворачиваясь на другой бок, приоткрыла глаза и, увидев стоявшего с бокалом Сапожникова, произнесла:

– Любимый, ты зачем встал? Иди ко мне.

Михаил Петрович сделал глоток не холодного, уже основательно выдохшегося шампанского, и оно показалось самым восхитительным напитком, выпитым им за последнее время. Он поставил бокал, опустился на колени. Софи легла на спину, закрыла глаза, как будто говоря: «Жду!»

Через час Сапожников, приняв душ, оделся и вызвал машину. Софи накинула халат и вышла в прихожую, с сожалением наблюдая за сборами.

– Может быть, поедем позавтракаем? – спросил Михаил Петрович.

– С удовольствием, но очень спать хочется. – Софи непроизвольно зевнула и прикрыла ладонью рот.

– Ладно, отдохни. Я пока поработаю, днем пообедаем, а вечером – опять к тебе.

Он улыбнулся, не сомневаясь, что придумал отличную программу на сегодня.

– Извини, я вечером не могу. – И Софи, увидев недоумение на лице Сапожникова, объяснила: – Сегодня у меня ужин с родителями. Жаль, но отменить не получится, я им давно обещала.

– Ну что же, родители – это святое! Тогда встретимся за обедом.

Но с обедом у Михаила Петровича не сложилось. Неожиданно в Нью-Йорке появился Уильям Блейд, желающий незамедлительно встретиться с «мистером Майклом». Оказалось, что срочно прилетевший с ним Миловидов всю ночь разыскивал Сапожникова. Теребил гостиничную администрацию, но та в целях безопасности клиента соединяла с номером, где никого не было, и отказывалась отвечать, когда уехал постоялец, куда и на какой машине. Но даже если бы они и ответили на все вопросы и Миловидов нашел номер телефона лимузинной компании, то и там, сохраняя тайну клиентов, ничего бы ему не сказали. Поэтому в семь утра Миловидов с помятым от бессонной ночи лицом встречал шефа в лобби гостиницы, нервно мучая телефон и ежеминутно набирая номера, по которым, как он считал, мог находиться Сапожников.

Завидев начальника, финансист моментально вскочил с дивана и кинулся к нему навстречу:

– Как здорово, что вы пришли. Доброе утро…

Ничего не понимающий Сапожников перебил:

– Откуда ты взялся?

– Из Лондона.

– Вот именно. А зачем ты прилетел сюда? И почему мне не позвонил перед вылетом?

– Блейд срочно полетел в Нью-Йорк. Предложил поехать с ним в машине до аэропорта и обсудить все наши дела. Ему позвонили и сказали, что вопрос можно будет быстрее решить здесь. Я, как был, только с документами, без вещей, полетел с ним, даже не имел времени вам позвонить. А как только прилетел, связался с Пеклером, узнал, где вы остановились, и тут же приехал в «Ритц».

Миловидов произнес свою тираду скороговоркой, чтобы, пока начальник его вновь не перебил, успеть доказать, что его приезд не просто нужен для дела, но и подвигу сродни.

– Молодец, – скупо похвалил Сапожников.

– Блейд хочет видеть вас в восемь часов в главном офисе «Jp Morgan Chase» на Парк-авеню.

– Хорошо, пойду переоденусь. А тебе не мешало бы побриться. – Сапожников скептически осмотрел суточную щетину на лице финансиста. – У тебя есть здесь номер?

Миловидов кивнул.

– Тогда встречаемся внизу, в лобби, через полчаса.

Блейд, казалось, был еще больше радушен, чем обычно. Опять со всей силой похлопывал Сапожникова по плечу, но на сей раз предложил конструктивную программу получения денег. Его американские коллеги были готовы незамедлительно открыть кредитную линию, и ее нужно срочно оформить. Переговоры заняли часа три, и когда Сапожников, созвонившись с Софи, собрался уехать на ленч, банкиры, сильно удивившись, предложили поесть здесь же, в офисе. Блейд объяснил:

– Главным условием оформления денег является твоя собственная подпись, Майкл.

– Ну и хорошо, пусть готовят бумаги, я через час приеду и подпишу! – наклонившись к Блейду, шепотом предложил Сапожников.

– Нам бы не хотелось, чтобы вы сейчас уходили, – произнес старший вице-президент банка Штейниц, каким-то образом услышавший слова Сапожникова. – Наверняка возникнут вопросы, решение которых потребует вашего личного участия.

У Михаила Петровича не укладывалось в голове, что в природе существует какая-либо причина – пусть даже большая кредитная линия, так нужная его компании, – из-за которой он пропустит встречу с Софи. Если же отбросить личные мотивы, то Сапожников, уже давно не занимаясь практической подготовкой документов, не представлял, чем может быть сейчас полезен.

– Господин Штейниц, здесь останется мой заместитель Миловидов, а я скоро вернусь. У меня очень важная встреча.

Американец, по одной ему известной причине, был неумолим.

– Я не буду работать над контрактом, если вы отсюда уедете! – резко произнес Штейниц.

Сапожников повернулся к Блейду и взмолился:

– Билли, помоги, мне нужно уехать только на один час!

– Не могу, Майкл! – стальным голосом произнес Блейд. – Давай лучше поднатужься и быстрее закончишь. Подпишем бумаги и езжай куда хочешь. Мне тоже не сильно хочется торчать здесь в банке, но я же не убегаю!

После столь пламенной речи Михаил Петрович понял, что у него действительно не получится уехать из банка до окончания работы над контрактом. Он вышел из переговорной комнаты и набрал номер телефона Софи.

– Где ты любимый? Я уже заждалась.

– Извини, давай отложим нашу встречу на часок.

В трубке повисла пауза, после которой Софи ответила резко изменившимся голосом:

– Не получится.

– Почему?

– Потому что через час у меня встреча. Я же тебе говорила, что перенесла разговор с клиентом с утра на середину дня. Из-за тебя, кстати! – В голосе прозвучали нотки раздражения.

– Прости, пожалуйста.

– Хорошо, – абсолютно спокойно сказала Софи, мгновенно взявшая себя в руки.

Сапожников восхитился силой характера девушки и почувствовал, что не должен на этом закончить разговор. Тем более Софи притягивала его к себе все больше и больше.

– Я завтра рано уезжаю и очень хочу тебя до того увидеть.

– Боюсь, что свидание придется перенести до следующего твоего приезда, – произнесла Софи, но теперь уже ей хотелось приободрить Сапожникова, и она добавила: – Или моей поездки в Европу.

– Жаль…

Сапожников закончил разговор и, расстроенный, вернулся в переговорную комнату. Там работа была в полном разгаре, и Михаилу Петровичу не оставалось ничего другого, как присоединиться к коллегам. Как это ни удивительно, Штейниц оказался прав: присутствие Сапожникова требовалось для обсуждения каждой фразы. Слишком большой риск принимали на себя американцы, выдающие кредитные ресурсы не просто в другую страну, а в страну, относящуюся к «emergent market» – опасным рынкам, провалившимся более других в условиях экономического кризиса. Через пару часов работы, когда не было еще видно конца и края, участникам переговоров очень захотелось есть. Ведра кофе и чая, потребляемые ими в последние часы, не утоляли голод, и хозяева заказали в соседнем итальянском ресторане салаты и пиццу.

Несмотря на попытки сдержать гнев и объяснить себе, что отмененный ланч ей абсолютно безразличен, Софи конечно же была возмущена поведением Сапожникова. Она не могла работать, несколько часов безвольно сидела в кресле, а потом вышла из кабинета и начала мерить шагами офис, задевая стоявшие на ее пути стулья. Сотрудники не узнавали свою начальницу, обычно сдержанную и спокойную. У Софи не укладывалось в голове, как после такой романтичной ночи, шампанского и всепоглощающей любви Михаил позволил себе столь легко отказаться от свидания. Девушке казалось, что они должны постоянно хотеть друг друга. Подумаешь, деловые переговоры! Неужели ради любимой женщины нельзя отменить или перенести встречу? Или она вовсе не «любимая женщина», а возникшие впечатления об особых отношениях между ней и Сапожниковым ошибочны? Софи еще долго ломала голову, пытаясь понять, что же происходит в ее жизни, но в конце концов решила для себя только одно: что очень хочет видеть Михаила не только за ланчем, обедом или ужином – она хочет быть с ним всегда и везде.

«Ладно, приглашу Михаила на ужин. Конечно, нужно будет объяснить родителям его появление. Ничего страшного, скажу, что это мой богатый клиент из России».

Софи прекратила свои метания по офису и вернулась в свой кабинет, отделенный от основных помещений особыми прозрачными перегородками. Хитрость этих стен заключалась в том, что Софи было достаточно нажать на кнопку и они мгновенно превращались из прозрачных в матовые, делающие участников встречи невидимыми извне. Вот и сейчас девушка отгородилась от всего мира и дрожащими руками взяла телефон.

Наспех перекусив, американцы и команда Сапожникова приступили к работе, а часам к семи вечера забрезжила надежда закончить подготовку и подписание бумаг в ближайшие час-полтора.

Сапожников откинулся на стуле, потянулся и подумал с сожалением, как порой несправедлива бывает к нему жизнь. Только он, похоже, нашел ту, которую искал годы, как тут же обстоятельства испытывают на прочность начинающиеся отношения. Со стороны следующее его действие выглядело странным: потянувшись, он трижды сплюнул через левое плечо и постучал по столешнице массивного дубового стола. Что это означало, понимал один лишь Сапожников.

Но по-видимому, его ангел-хранитель неотступно следовал за ним, и не успел Михаил Петрович отдернуть руку от стола, как его трубка заверещала. Он, предчувствуя, что этот звонок сейчас очень важен для него, не желая быть услышанным посторонними, быстрым шагом вышел из комнаты и ответил:

– Алло, слушаю вас.

– Михаил, привет! Это Софи. Как ты смотришь на предложение поужинать со мной?

– Я… я с удовольствием, но ведь ты занята – ужинаешь с родителями. Ты перенесла семейную встречу?

– Нет, я приглашаю тебя на ужин вместе с моими родителями. Я поняла, что очень хочу тебя видеть, а нам предстоит такая долгая разлука.

Сапожников молчал. Он не знал, что ответить, как расценить подобное предложение и в какой роли Софи представит его отцу и матери. Пауза затягивалась, девушка, только что искренне открывшая свои чувства, ждала согласия Сапожникова, и с языка сорвалось первое пришедшее в голову:

– А это удобно?

– Да, конечно! Мой папа хоть и пожилой человек, но тебе будет с ним интересно. – Софи поправилась: – Вернее, он не намного тебя старше, но выглядит по сравнению с тобой абсолютным стариком. Но, я думаю, вы найдете общий язык. А мама – прелесть. Она всегда всем довольна, и с ней у тебя не возникнет проблем. Так что жду тебя. В ресторане «Asiate» на тридцать пятом этаже гостиницы «Mandarin Oriental» в восемь часов.

– Знаю этот ресторан, но боюсь, раньше девяти не сумею там быть.

– Вот и отлично, жду!

Михаила Петровича встретили в переговорной комнате как именинника. Приподнятое настроение коллег объяснил Миловидов:

– Мы все закончили, можно подписывать!

– А мне казалось, оставался еще приличный объем работы, – удивился Сапожников.

– Последние страницы документа повторяют те, что мы уже обсуждали, поэтому контракт готов к подписанию. Вы согласны? – Миловидов посмотрел на Штейница.

Тот одобрительно кивнул.

– Ну что ж, подписываем! – произнес Сапожников и достал ручку. – Где?

Миловидов протянул шефу тексты контрактов с несколькими закладками.

– А что, каждую страницу парафировать не нужно?

– Желательно, конечно, но вы же очень торопились!

– Уже нет. Поехали!

Сапожников, произнеся знаменитый гагаринский клич «Поехали!», с такой же улыбкой во все лицо начал быстро ставить свои инициалы в правом нижнем углу всех страниц, потом размашисто расписался на последних листах в трех экземплярах.

Процедура подписания заняла не больше пяти минут, после чего принесли бутылки шампанского, бокалы. Появился отсутствовавший последние три часа Блейд. Взял один экземпляр и произнес первый тост, потом говорил специально пришедший на церемонию подписания президент банка Рацер, и завершал речи Сапожников. Все было стандартно: сказали, чокнулись, выпили и побежали по своим делам.

У Сапожникова было достаточно времени, чтобы заехать в гостиницу и переодеться. Он не мог себе позволить идти на встречу с любимой женщиной, да еще и на знакомство с ее родителями в мятом костюме и несвежей рубашке. Откровенно говоря, он вообще не знал, как нужно себя вести с отцом и матерью Софи. Очень уж давно в последний раз он знакомился с родителями любимой девушки и забыл, что нужно при этом делать.

В ресторан Михаил Петрович вошел ровно в девять. Он бывал и раньше в этом удивительном заведении, откуда вид на Манхэттен запоминался каждому, побывавшему здесь, на всю жизнь. Сидящему за столиком посетителю казалось, что он парит между небоскребами, как киношный Спайдермен. И если к этому ощущению добавлялась еще и пара бокалов хорошего дорогого вина, а другого здесь просто не было, то летать хотелось без всякого кино.

– Меня ждет Софи Ландвер, – сказал Сапожников метрдотелю, устремившемуся ему навстречу.

– Да, конечно! Я вас провожу.

Софи сидела к входу лицом и, заметив Сапожникова, помахала ему рукой. Михаил Петрович подошел к столику, Софи приподнялась, они поцеловались, и девушка, волнуясь и запинаясь произнесла:

– Это мой друг – Михаил! Знакомься, мои родители, мама – Речел, папа…

При этих словах Сапожников обернулся в сторону отца Софи, и у него подкосились ноги.

– Мотя?

– Миша?

Софи и ее мама с удивлением наблюдали за происходящим. Они ничего не могли понять.

Мужчины молча пожали друг другу руки и, так же не произнеся ни слова, сели на свои места. В воздухе запахло грозой.

– Папа, Михаил, объясните мне, что здесь происходит? – не выдержав, срывающимся голосом спросила Софи.

Михаил Петрович продолжал молчать, и тогда, понимая, что необходимо прокомментировать возникшую ситуацию, отец Софи произнес:

– Ничего особенного. Просто твой «друг», как ты его назвала, мой одноклассник – Миша. Извините, Михаил Сапожников. Мы не виделись больше тридцати лет. Случайно встретились вчера, и вот опять – сегодня. Повторяю, по-моему, с точки зрения диалектики развития человечества ничего особенного сейчас не произошло, – улыбнулся Липсиц.

– Как одноклассники? – с удивлением переспросила Софи, пропустив мимо ушей шутку отца.

– Так, одноклассники. Мы учились в одном классе московской школы, – по-прежнему улыбаясь, ответил Липсиц.

– Ну и что в этом такого, что вы одноклассники? – взяв себя в руки, совсем другим голосом спросила Софи, как будто что-то при этом объясняя сама себе и обращаясь к родителям.

Поэтому на сей раз, как и в прошлый, отвечал отец.

– Ничего, просто – удивительно! Мой школьный товарищ Миша – теперь друг моей дочери. В России говорят: «Как тесен мир!»

– Сейчас говорят немного по-другому: «Тесен не мир, а тесна прослойка», – наконец решился вступить в разговор Сапожников. Голос его при этом предательски дрожал.

Подошел метрдотель, открыл меню – толстую книжку в красивом кожаном переплете – и положил перед Михаилом Петровичем. Буквы расплывались, он плохо видел написанное и не мог сосредоточиться.

Из головы не выходила фраза Софи: «Мой папа хоть и пожилой человек…».

«А я тогда какой – молодой?» – думал Сапожников.

Софи чувствовала, что оказалась в сложной ситуации, она даже в самых бурных фантазиях не могла представить себе подобное сочетание: Михаил и отец – одноклассники. Чудеса! Что же делать дальше? Как себя вести?

Девушка с надеждой посмотрела на отца, и тот, поймав ее взгляд, пришел на помощь:

– Давайте выпьем. Тем более я вчера пообещал Мише, что мы скоро увидимся, вот я и выполнил свое обещание. Благодаря Софи. За тебя – мою единственную и безумно любимую дочь – я предлагаю выпить!

Глава 10

Герман Минковский умер во вторник 12 января 1909 года. Трагедия произошла на следующий день после того, как его навещал в больнице Макс Борн. Никто из друзей профессора не мог поверить в реальность случившегося. Так быстро, всего за несколько дней абсолютно здоровый человек ушел из жизни. Вдова не могла да и не пыталась скрыть своего горя. Она не представляла, как будет жить дальше, как будет растить маленьких дочек. Как объяснит души не чаявшим в отце красавицам, что он больше никогда не посадит их к себе на колени, не погладит левой рукой по жестким кучерявым волосам, не выпуская при этом ручку из правой руки и продолжая писать замысловатые формулы в своих тетрадях.

После смерти мужа Августа несколько дней входила в его кабинет, молча стояла, не в силах прикоснуться к разложенным в каком-то одному Минковскому понятном порядке бумагам. Она спросила у лучшего друга мужа, с которым они познакомились в Кенигсберге еще в университетские годы, профессора Давида Гильберта, кто бы мог помочь разобраться в архивах Германа Минковского. Гильберт, не раздумывая, порекомендовал пригласить двух молодых человек: Андрея Шпайзера для просмотра рукописей по математике и Макса Борна – по физике. Давид Гильберт, так же как и покойный Минковский, считал Шпайзера и Борна очень порядочными людьми и талантливыми учеными, высокими профессионалами, а значит, они могли разобраться с бумагами с пониманием, что можно опубликовать, а что требует осмысления и доработки. Но главное, Макс и Андрей были моложе большинства коллег профессора, у них еще не имелось семей, и они могли уделить больше времени работе над архивом.

Кроме того, Августа поделилась ощущением, что смерть мужа не случайна. Она видела некоторую тревогу в последние месяцы у Германа, и ведь были еще эти последние слова, сказанные им Максу. Кто-то, кого очень интересовали работы Минковского, мог выкрасть их и лишить возможности опубликовать не напечатанные до того материалы.

Дело оставалось за малым – позвать молодых ученых и попросить их заняться бумагами. Это оказалось для Августы самым сложным – боль утраты продолжала свербить ее душу, и было трудно представить, что с бумагами уйдет из дома еще одна частичка ее любимого Германа. Наконец в первых числах февраля она решилась и пригласила в дом молодого коллегу покойного – Макса Борна.

Борн вошел в дом, принеся с собой мороз и свежесть зимней улицы. От его одежды исходил приятный аромат, смешавший в себе запахи одеколона и дымка топящихся в каждом городском доме каминов. Августа, взглянув на Макса, не смогла сдержать слезы. Он, не зная, как себя вести, подошел к вдове, взял ее руку в свои ладони, и несколько минут они стояли, застыв в такой позе.

– Макс, у меня к вам серьезный разговор. Вы могли бы мне помочь?

– Конечно.

– Спасибо, давайте пройдем в комнату, выпьем чая, и я объясню, о чем бы я хотела вас попросить.

Борн и вдова профессора Минковского прошли в гостиную. Горничная принесла чай, печенье, поставила на стол и удалилась из комнаты. Августа разлила чай в красивые чашки мейсенского фарфора. Борн положил ложку сахара и не спеша размешивал его, не торопя женщину, поскольку видел, что ей непросто начать разговор.

– Макс, я знаю, какие добрые отношения связывали вас с моим супругом. Поэтому, посоветовавшись с профессором Гильбертом, я решилась попросить вас поработать с архивом моего мужа… – Произнеся эти слова, Августа разрыдалась, и у Борна выступили слезы, тем не менее Минковская собралась с силами и продолжила: – Вы согласны?

– Почту за честь! – моментально ответил Макс и почувствовал соленый привкус во рту от слезы, скатившейся по его левой щеке.

– Спасибо. Я, честно говоря, долго готовилась к разговору, хотя ни одной минуты не сомневалась в подобном ответе.

– Я готов с завтрашнего дня начать работать над материалами профессора. Вот только боюсь, что для трудов по математике мне может потребоваться помощник, я же все-таки больше специализируюсь в области физики. Вы сами его подберете или мне подыскать достойную кандидатуру?

– Не беспокойтесь. Я очень рада, что вы заговорили на эту тему. Профессор Гильберт рекомендовал для работы с материалами по математике господина Шпайзера. Вы не возражаете?

– Ну что вы! Я хорошо знаю Андрея и считаю, что он является достойной кандидатурой. Классным профессионалом, человеком порядочным, к тому же умеющим хранить тайну. Насколько я понимаю, это тоже от нас потребуется?

– Боюсь, что да.

Через два дня Борн и Шпайзер под покровом ночи вывезли все бумаги Минковского в специально подготовленную комнату, расположенную на третьем этаже в корпусе, где находились кафедры математики и теоретической физики. Помещение было выбрано не случайно. Оно закрывалось большой массивной дверью, в которую по рекомендации Гильберта врезали дополнительный замок, и молодые ученые забрали себе ключи. Действовать следовало достаточно быстро, не привлекая постороннего внимания. Борн предложил на всякий случай в дом к Минковским привезти студенческие, аспирантские работы, материалы семинаров, записанные ассистентами, и разложить их в кабинете покойного профессора. Если вдруг кто-то влезет с целью ограбления, то понадобится достаточно много времени, чтобы разобраться в научной пустоте похищенных трудов.

Опасения коллег оказались не напрасными – через неделю после того как архив Минковского был вывезен, в дом его вдовы залезли неизвестные. Действовали они довольно нагло и цинично, не взяв ничего из ценных вещей и не пытаясь скрыть основную цель своего визита. Пробравшись в кабинет покойного профессора, они перерыли все имеющиеся материалы и ушли.

Инцидент произошел вечером, когда никого не было дома, и Августа тут же пригласила к себе Гильберта и Борна. К сожалению, все происходящее подтверждало мысль о неслучайном характере смерти Минковского, и следовало обсудить, как поступать в дальнейшем.

– Давид, скажите, пожалуйста, что мне делать? Может быть, следует обратиться в полицию?

– А с чем мы туда пойдем? С нашими предположениями о проникновении в дом? В ваш адрес были какие-нибудь угрозы?

– Нет.

– Похитили ценные вещи?

– Нет.

– Кстати, – Гильберт повернулся к Борну, – посмотрите: пропали какие-нибудь материалы из кабинета Германа?

Гильберт произнес эти слова так, будто его друг был жив. Для него потеря Минковского стала невероятной личной трагедией, они дружили больше двадцати лет, и Давиду трудно было представить дальнейшую жизнь без Германа, его искрометного юмора, доброты и постоянного желания прийти на помощь ближним.

Борн вернулся через несколько минут с встревоженным лицом:

– Похоже, пропали три тетради.

– Как вы могли в груде похожих бумаг и тетрадей заметить, что именно пропало? – удивилась Минковская.

– Вы, Августа, наверное, забываете, что Макс – физик с огромными математическими способностями, имеющий возможность запоминать не только числа, но и предметы, – пошутил Гильберт, чтобы немного разрядить накалившуюся обстановку.

– Извините, это не так, – поправил Борн Гильберта и, увидев удивление на лице уважаемого профессора, пояснил: – Вернее, обычно я мгновенно запоминаю несколько сот предметов, но в данном случае мне этого не потребовалось, потому что я точно знаю, о каких тетрадях идет речь. По просьбе профессора Минковского в позапрошлом году я купил пять толстых тетрадей в темно-коричневом кожаном переплете. Мы забрали эти тетради в архив. Три оказались чистыми, четвертая полностью исписана, а пятая заполнена на треть. Воры украли похожие тетради, которыми пользовались ваши ассистенты и ассистенты профессора Минковского.

Августа и Гильберт стояли и, не скрывая удивления, переглядывались между собой, не в силах поверить, что их худшие предположения превращаются в реальность. Наконец после затянувшейся паузы Августа спросила:

– Вы считаете, что именно тетради явились предметом поисков грабителей?

– Похоже, да. В этих тетрадях Герман тезисно записывал свои основные идеи, в них содержатся формулировки главных открытий профессора, часть которых еще не опубликована, – ответил Борн.

Опять воцарилась тишина. Каждый из присутствующих размышлял над собственной версией того, что происходит. Гильберт как старший и наиболее умудренный опытом человек заговорил первым:

– Не волнуйтесь, Августа. Несмотря на то что я так и не понял, кто же эти люди, преследовавшие Германа перед смертью, да и теперь не дающие покоя его памяти, мы опередим их.

Борн и Минковская одновременно посмотрели на Гильберта.

– Как? – вырвалось у Августы.

– Очень просто! Макс как можно быстрее опубликует материалы Германа и выбьет почву из-под ног ублюдков.

Последнее слово тяжело далось профессору – он очень не любил ругаться, а в присутствии женщин вообще не позволял себе подобного поведения, но сейчас ему не удалось сдержаться.

Борн кивнул:

– Мне нужно пару недель, и статья будет приготовлена. Но я пока занимался одной тетрадкой, потому что в другой – материалы, которые требует дополнительного анализа. Очень много ссылок на работы Эйнштейна…

– Вот и замечательно! – обрадовался Гильберт. – Постарайтесь поговорить с ним и передать ему эту тетрадь, пусть поработает над имеющимися там материалами. Когда вы сможете это сделать?

– По-моему, это отличное решение. Тем более я увижу Эйнштейна на следующей неделе, на семинаре в Берлине, и все объясню. Не хочу это делать по почте.

– Правильно. Хотя я не стал бы настолько пугаться каких-то там мелких воришек. – И Гильберт нежно обнял Августу.

Глава 11

Москва лениво отряхивалась от длинной и грязной зимы. Сапожников обратил внимание, что с каждым годом в центре города зимой становилось все больше и больше грязи. Канули в Лету, оставшись в детстве, воспоминания о белом хрустящем снеге, лыжне, начинавшейся сразу у крыльца, на которую выходили всем подъездом, хоккее, когда шайбу гоняли во дворе, прямо на проезжей части, поскольку те две машины, что принадлежали жильцам дома, еще не приехали с работы, а другие бывали здесь не чаще раза в месяц. Все это безвозвратно пропало, как и очень многое другое, о чем теперь больно вспоминать, но и забыть тоже невозможно. После Нью-Йорка, благоухающего весной, Москва, вернее Подмосковье, только начинало наполняться ароматами оживающей природы, но и этого было достаточно, чтобы остановить водителя на обочине, выйти на пять минут, вдохнуть воздух полной грудью и моментально почувствовать ускоренное биение сердца и безумный прилив сил.

«Так классно жить! И никто не сможет помешать мне получать удовольствия от жизни. Нет, черт возьми, мы еще повоюем!» – подумал Сапожников и быстро направился к машине. Поудобнее устроился на сиденье и позвонил Авдееву:

– Антон, я в Москве. Когда мы можем увидеться?

– Сейчас сможешь?

– Где? Я только что прилетел и еду из Шереметьева.

– Лубянский проезд знаешь?

– Конечно, параллельно улицам Лубянка и Мясницкая – между ними.

– Да. Там есть ресторан. Называется «Лубянский», знаешь?

– Нет, я как-то раньше старался избегать улицу Лубянку и все строения, на ней находящиеся, – пошутил Сапожников, но Авдеев, видимо, его юмористического настроя не разделял, поэтому ответил резко и совершенно серьезно:

– Привыкай!

Не отреагировав на последнее слово, Сапожников спросил:

– Когда ты там будешь?

После короткой паузы Авдеев ответил:

– Я перезвоню тебе через пять минут, – и отключился.

Михаил Петрович чуть не взорвался от возмущения, но высказать свое «фэ» уже было некому. Трубка безмолвствовала.

«Почему же такое происходит? Я, мягко говоря, не последний человек в стране, должен терпеть подобное обращение» – Сапожников разговаривал сам с собой, что прежде очень не любил делать, и при этом он весь дрожал. Сказывалась усталость от перелетов, нервное напряжение и, конечно, истощение сил после бурно проведенной ночи с Софи. Позвонив Авдееву, он рассчитывал, что его школьный товарищ предложит перенести встречу на завтра, а тут на тебе, не только на завтра не перенес, но еще и сегодня заставляет под себя подстраиваться!

«Дожил, нечего сказать. Не удивлюсь, если Антон попросит меня отчет по командировке написать, а в конце подписаться».

Поток вязких, тяжелых мыслей прервал телефонный звонок.

– Через час жду тебя в ресторане. Столик заказан на имя «Михаил». До встречи.

И опять тишина.

Сапожников совершенно отвык, что кто-то может общаться с ним в подобной манере, и ему очень не хотелось к этому привыкать.

На удивление путь из Шереметьева оказался почти свободным, пробок на Ленинградском шоссе практически не было, поэтому ровно через час Сапожников входил в ресторан. Метрдотель, чем-то напоминающий того офицера, который постоянно встречал Михаила Петровича на входе в здание СВР, почтительно ему поклонился. Когда услышал пароль заказа – повел Михаила Петровича на второй этаж. Пройдя через весь зал, вошли в отдельный кабинет, на пороге которого сопровождающий растворился, а Сапожников увидел сидящих Авдеева и Беленького.

«Теперь понятно, почему Антон отключался на пять минут. Ему нужно было согласовать участие во встрече шефа. Видимо, я действительно занимаюсь чем-то очень важным, если такой большой начальник ради свидания со мной бросает все дела».

Беленький пристально посмотрел на Сапожникова и с обычной своей улыбкой сказал:

– Не подумайте, Михаил Петрович, что ради встречи с вами я отказался от какого-то мероприятия. Нет! Просто я был у коллег, здесь рядом, да и поесть нормально за целый день не мешало бы.

«Что за чертовщина! Он читает мои мысли», – подумал Сапожников, а вслух сказал:

– Ну что же, действительно, давайте для начала перекусим!

Сделали заказ, и пока его готовили, Авдеев спросил:

– Как съездил?

– Нормально, с Мотей удалось встретиться. Поговорили. Он, кстати, из нас троих хуже всех выглядит. Как будто лет на десять старше.

Авдеев молча ковырял вилкой принесенную закуску, пристально смотря на Сапожникова, прячущего глаза от этого неприятного взгляда.

Поскольку никто из его собеседников не вступил в разговор, Сапожников был вынужден продолжить:

– Он, как и раньше, такой же добрый, такой же сентиментальный…

– Да? – Беленький поднял глаза от тарелки, но особого интереса к словам Михаила Петровича не выказал.

– Он совсем не изменился. Манеры поведения и разговора остались такими же, как много лет назад.

– Ну и о чем вам удалось договориться? – вдруг спросил Авдеев.

– Ни о чем. А ты ждал что-то конкретное?

Авдеев пропустил вопрос. В комнате вновь воцарилась тишина, и опять Сапожников, не умеющий сидеть и молчать, начал рассказывать, но уже с большими подробностями, о своих впечатлениях от состоявшихся встреч с Липсицем. Он умышленно скрыл, что вторую встречу с ученым непроизвольно организовала Софи, и вообще, Сапожников не хотел посвящать Авдеева и Беленького в свою личную жизнь. После пятиминутного монолога он понял, что начинает рассказывать об одном и том же по второму кругу, и остановился.

Авдеев закончил есть, сложил вилку и нож, отодвинул тарелку и вытер салфеткой губы:

– Я так понимаю, что данные из компьютера Липсица тебе получить не удалось?

Сапожников посмотрел на него как на сумасшедшего:

– Как я мог что-то сделать с его компьютером, если у нас были всего две короткие встречи и те происходили в людных местах?

И опять вопрос Михаила Петровича повис в воздухе. В это время в комнату постучали, дверь открылась, и вошел официант, принесший горячее.

– Ну что же, значит, придется тебе лететь к нему домой.

– Когда? – удивленно произнес Сапожников.

– Чем быстрее, тем лучше! – как само собой разумеющееся сказал Авдеев.

– Но как же я влезу в его компьютер? Даже не это! Как я попаду к нему домой?

– Очень просто! Попроси девушку, – на последнем слове Авдеев сделал акцент, не поднимая взгляда от стола, – чтобы она пригласила тебя в дом. Причин может быть много. Первая, ближайшая, например, на празднование Песаха – еврейской Пасхи…

Не дожидаясь окончания фразы, Сапожников прервал Авдеева:

– О какой девушке ты говоришь?

– Прекрати, Миша, ты отлично знаешь! Конечно же, о Софи Ландвер, дочери нашего одноклассника Липсица.

Сапожников сидел абсолютно поверженный. До него начинало доходить, что каждый его шаг контролируется и никакой свободы действий у него нет.

– Ну, хорошо. – Он смирился со сложившейся ситуацией. – А при чем здесь еврейский праздник?

На этот раз Авдеев удивленно посмотрел на Михаила Петровича:

– Ты шутишь?

– Нет, мне не до шуток. Я правда ничего не могу понять.

– Жаль. Я-то думал, что ты знаешь иудейские религиозные традиции, по которым в первый вечер празднования еврейской Пасхи в дом приглашаются близкие люди – родственники и друзья. Придешь на празднование в дом Липсица, останешься там на ночь и посмотришь компьютер.

– Очень у тебя все просто получается! – возмутился Сапожников. – Я не верующий. И даже не знаю, как себя вести на этом празднике. А кроме того, напоминаю тебе, что не являюсь сотрудником вашей службы, чтобы выполнять такие запредельные задания.

– Ничего, если стране будет нужно, поужинаешь по еврейским традициям, а наши сотрудники тебе расскажут, что нужно делать за ужином. Не понравится их рассказ – попросим просветить тебя коллег-банкиров. Уж им-то ты доверяешь?

После этих слов Беленький закончил трапезу, поднялся, быстро попрощался и вышел. Создавалось впечатление, что он и приходил только затем, чтобы поесть. На самом же деле, выслушав Сапожникова и Авдеева и никак на это вроде бы не отреагировав, директор департамента выразил полное согласие с планом действий, предложенным его подчиненным. А для Сапожникова все происходящее – пренебрежительность Авдеева, показное безразличие Беленького – в полной мере демонстрировало безысходность того положения, в котором он оказался.

Михаил Петрович, будучи тонким человеком, обладающим при этом аналитическим складом ума, вдруг отчетливо понял, что проиграл по всем статьям и теперь загнан в угол. Не выполнять требования Службы он не мог, это ему четко показали на примере с Ильей. Общение с девушкой тоже, как выяснилось, находилось под контролем, и наконец, ему сейчас ненавязчиво дали понять, что могут поставить в известность коллег о его работе на Службу.

«Что же делать?» – пульсировало в мозгу Сапожникова, и как-то сам собой этот вопрос сорвался с его уст:

– Что же делать?

– Позвони девушке, скажи, что будешь в начале апреля в США. Она пригласит тебя к себе на седер…

Сапожников прервал:

– Что это такое?

Авдеев с удивлением посмотрел на одноклассника:

– Ты действительно не знаешь?

– Да! – искренне ответил Михаил Петрович.

– Ладно, завтра принесу тебе книжку. Называется «Пасхальная Агада». В ней подробно рассказывается, как правоверному иудею необходимо праздновать Песах.

– Издеваешься?

– Нет, исправляю недостатки твоего образования, и то не ради благотворительности, а для пользы дела. Ладно, пойду.

Сапожников остался один. В дверь постучали, вошел официант и подал счет. Михаил Петрович положил в кожаную папку деньги. Как-то само собой получилось, что Сапожников расплачивался в ресторане, даже не прикоснувшись к еде. У его собеседников не возникло ни малейшего желания заплатить за ужин хотя бы частично. Это выглядело потребительски. Зачем платить, если рядом за столом сидит богатый человек и достать деньги из кошелька – его прямая обязанность?

Для Сапожникова не представляло ни малейшего труда рассчитаться за всех посетителей, находящихся в данный момент в ресторане, но он, откровенно говоря, не понимал, почему следует угощать здоровых, полных сил мужчин, к тому же пригласивших его на ужин. В деловом мире существовали неписаные правила, согласно которым пригласившие на встречу платили за стол. При этом приглашенный должен был предложить оплатить половину. Сегодня Авдеев и его шеф ушли, вовсе не желая заморачиваться на эту тему. Ну, были бы они убогие или малые дети – тогда понятно. Благотворительность уже давно стала частью жизни Сапожникова. Михаил Петрович построил и содержал два детских дома, проводил благотворительные вечера, на которые приглашал сотни ребятишек, жертвовал деньги в детский онкологический центр. Все это он делал вдохновенно, с полной отдачей и широтой, приложив максимум усилий к тому, чтобы и в экономический кризис размер его помощи не уменьшился. Поэтому Сапожников не любил тех, далеко не самых нуждающихся людей, которые как само собой разумеющееся вставали из-за стола, не оплатив за счет, принимали дорогие билеты на концерты и спектакли, не пытаясь за них расплатиться, и почти всегда забывали кошелек дома. Казалось бы, его материальное благосостояние позволяло не обращать на них внимания, а нахождение на верхних уровнях деловой элиты – выбирать, с кем делить деловой обед, а с кем домашний ужин. Но к сожалению, время от времени Сапожникову было необходимо встречаться с большими государственными чиновниками. Они делились на две группы: первые – нормальные люди, принимающие все существующие правила, а вторые – поступающие с точностью до наоборот. Так вот, со вторыми Михаил Петрович общался только в кабинетах. И никак не складывался у него в голове ответ, за какие такие прегрешения сейчас вдруг пришлось изменить жизненным принципам. Понятно, что общение с сотрудниками специальной службы, пусть и бывшими одноклассниками, было мерой вынужденной, возникшей в состоянии загнанности в угол.

В случайность поступка Антона верить не приходилось. Сцена была разыграна профессионально. Тут же вспомнился недавний завтрак в «Пушкине». Там расплачивался Авдеев. Легко и непринужденно, а сейчас так же непринужденно он показал, что расплачиваться должен Сапожников. Тогда еще была некая игра, а сегодня ему дали однозначно понять, кто в доме хозяин. Отныне и навсегда.

Что же такого сверхинтересного пытаются найти у Моти, и главное, как до всего этого добраться ему, абсолютному дилетанту?

При воспоминании о Моте перед глазами предстал его открытый детский взгляд, а мысли автоматически перескочили на Софи. Очень не хотелось подставить девушку, сделать ей больно. Сапожников все еще продолжал надеяться, что найдет способ выкрутиться и выйти с честью из создавшегося положения, не запятнав своего имени и не сделав никому плохо. Очень захотелось прямо сейчас набрать телефон Софи и услышать ее голос. Он уже взялся за аппарат, но решил, что в этом заведении почти наверняка стены оборудованы подслушивающими устройствами, и лучше потерпеть пять минут, выйти на улицу и позвонить из машины, чем дать возможность посторонним людям выслушать его любовные признания.

В Нью-Йорке был разгар рабочего дня, и Сапожников поймал Софи на деловой встрече в ресторане. Американцы, в отличие от наших соотечественников, не очень любят разговаривать по телефону во время еды. У них это считается дурным тоном, поэтому Софи пришлось выйти из зала.

– Привет, Софи. Уже соскучился и решил позвонить.

– Я рада. Ждала твоего звонка.

– Что-то случилось? – встревожился Сапожников.

– А должно было что-то случиться? – засмеялась девушка.

– Нет!

Сапожников поймал себя на мысли, что постоянно ожидает каких-то неприятностей. Он не знал, с кем и что должно произойти, но его интуиция подсказывала – быть беде. Хорошо хоть сейчас с Софи все в порядке.

– Алло, Миша! Ты почему молчишь? Забыл обо мне, что ли?

– Нет-нет! Извини, просто задумался.

– Молодец! Позвонил мне, чтобы подумать? – Софи доставляло удовольствие подтрунивать над Сапожниковым. Но это его не огорчало, а скорее наоборот, успокаивало, возвращало к нормальному состоянию.

– Конечно, я, услышав твой голос, тут же подумал, что не могу жить без тебя ни минуты, и мы должны срочно увидеться. Вот я и решал, когда это «срочно» может случиться.

– Ну и когда? – все тем же игривым тоном спросила Софи.

– Например, через неделю. Ты будешь в Нью-Йорке?

– Да, – не совсем уверенно произнесла Софи. – А впрочем, можно я посмотрю в компьютере свой график и перезвоню тебе? Через пару часов, а то у меня сейчас встреча, я и так уже на пятнадцать минут бросила серьезного клиента.

– Извини. Конечно, позвони, если я еще не усну. От усталости с ног падаю. У нас ведь уже ночь.

– Да, я и не сообразила. Ты настолько оказался во мне, что мне кажется, ты совсем рядом.

От этих слов тепло раскатилось по телу Сапожникова, мгновенно превратившись в упругий шар, опустилось вниз, и он почувствовал, что надо срочно заканчивать разговор. В противном случае он бросит здесь все: сына, работу – и помчится в Америку к Софи.

– Давай договоримся: если я не усну, то подойду к телефону, если усну – позвоню завтра утром. Все равно после Штатов я просыпаюсь в пять утра.

– Хорошо, любимый. Иди спать. До вечера.

Последние слова были произнесены с такой нежностью, что Сапожников подумал: «Лучше бы не звонил! Еще больше душу разбередила».

Дома Михаила Петровича не ждали. Жена спала, а сын сидел в своей комнате и занимался, что само по себе было уже неплохо. Когда Сапожников вошел в его комнату, Илья быстро засеменил пальцами по клавиатуре – очевидно, выходя из какого-нибудь запретного сайта в Интернете.

– На девушек смотришь?

Илья покраснел, и это было красноречивее любого ответа, тем более из уст сына ничего, кроме невнятного мычания, и не последовало.

– Не волнуйся, не буду тебе на сей счет мораль читать. Дело твое, но я в таком же возрасте предпочитал общаться с женщинами лично и как можно ближе.

– Папа, я тоже не люблю лазить по сайтам. Просто я дал слово маме, что до окончания школы по вечерам буду сидеть дома.

– Ну, можно и так, – улыбнулся Сапожников, подошел к сыну и ласково потрепал его по голове, что в последнее время почти не делал. А ведь еще совсем недавно он обожал целовать маленького Илью в макушку, и оба получали от этого огромное удовольствие, и отец еще как будто подпитывался энергией сына.

– Что ты смеешься? – удивился Илья.

– Да так, ерунда! Ложись спать.

Улыбался Сапожников потому, что произнесенная им фраза напомнила ему анекдот, отловленный накануне в Интернете.

«Всесильный Берия приходит к вождю народов:

– Иосиф Виссарионович! Мне только что доложили, что в одном далеком грузинском селе нашли двойника, как две капли воды похожего на вас. Но Солнце на небе одно, так и вы у нас на Земле – один, поэтому никаких ваших двойников существовать не должно.

– Ну, хорошо!

– А потому мы решили, что двойника – расстрелять, а всех жителей села посадить в лагеря на пятнадцать лет. Можно?

– Ну, хорошо! Можно!

Берия помялся и через несколько секунд говорит:

– А еще мы подумали, что вместо всего этого можно двойнику усы сбрить.

– Ну, можно и так! – ответил вождь, пожевывая свои усы».

Выскочившая в разговоре с сыном фраза показывала, как глубоко засела в голову Сапожникову рассказанная в анекдоте жизненная коллизия. Он очень надеялся, что и по отношению к нему в последний момент прозвучит команда «Ну, можно и так!», и не надо будет играть в «шпионские страсти». Только Сапожников никак не мог понять, от кого следует ожидать эту начальственную директиву.

Как и предполагал Михаил Петрович, спал он очень недолго и уже в половине шестого, проворочавшись минут двадцать, поднялся и позвонил в Штаты.

– Привет, Софи! Вернее, доброй ночи!

– Доброе утро, Миша! Как спалось?

– Хорошо, но мало! – бодро произнес Сапожников. – Ну как, посмотрела свой график?

– Да, – упавшим голосом ответила Софи, – у меня, к сожалению, в конце следующей недели не получится.

– А что такое? Дела?

– Не совсем! Будет праздник, Песах, и мы обычно его проводим с родителями.

Софи замолчала, молчал и Сапожников. Потом вдруг девушка заговорила. Быстро-быстро, как будто боялась, что забудет произнести что-то важное:

– А давай ты проведешь праздник с нами, в родительском доме в Хьюстоне. Я вспомнила, вы ведь учились в одном классе с папой, и я уверена, он будет рад.

Сапожников подумал, что события развиваются значительно лучше, чем он мог предположить. Ведь то, что следовало сделать ему самому, и вовсе не по собственному желанию, сейчас происходило по воле Всевышнего, вложенной в уста Софи.

– Мне как-то неудобно. Ты уверена, что родители нормально отреагируют на мой визит в их дом? Очень не хотелось бы создавать тебе проблемы.

– Ну, конечно, уверена, любимый! Я с ними поговорю. Жду тебя!

Сапожников встал с кресла и начал мерить комнату шагами. Странно как-то получалось: с одной стороны, он очень хотел видеть Софи, быть с ней каждую секунду, гладить ее по руке, обнимать и целовать, с другой – он оказывался в доме ее отца, а именно это требовали от него разведчики. Внутри него рождался и быстро рос некий странный плод, который стучался в каждую клетку организма, требуя отказаться от поездки в Америку – сей уродец бесконечно повторял: «Это плохо, это неправильно!» Но с другой стороны, увидеть Софи хотелось так, что даже сводило челюсти и невозможно было произнести: «Хочу, скучаю!»

Побродив минут пятнадцать, Михаил Петрович определился: «Я обязательно поеду», – но подспудно решил, что постарается по возможности саботировать полученное им задание. Все-таки в российском государстве столько неразберихи, что и чекисты могут в суете текучки забыть о нем или по меньшей мере быть не такими требовательными к решению поставленных ими задач. В какой-то мере Сапожников был идеалистом, он верил в мощь и покровительство великих сил, творящих на небесах, и что именно они вершат человеческие судьбы на Земле. Его жизнь написана всесильным художником от беззаботной юности до седой старости, а посему никто из живущих на планете не вправе изменить ее содержание или продолжительность!

– Алло, здравствуй, папа!

Софи решила, что из родителей первым надо поставить в известность отца. Он был главой семьи. Для окружающих – великим Липсицем, а для домашних – сильным и мудрым папой. Почему-то так повелось, что «папа» обращалась к нему не только Софи, но и ее мать Речел. Наверное, это отражало главенствующую роль отца в семье. Итак, она сначала поговорит с отцом, а потом известит мать.

– Привет, Софушка.

Липсиц звал дочь именем своей матери. Именно Софушкой его отец называл мать, и потом, когда родилась безумно любимая дочь, он с первых минут обращался к ней только так. И Софи, почти совсем не говорившая по-русски, чувствовала, что это ласковое обращение – столь необходимая каждому человеку связь с прошлым.

– Папа, а как ты посмотришь, если к нам на седер приедет один человек?

– Положительно! – без паузы ответил отец.

– Папа, но ты даже не спросил, а кто это?

– Кто это?

– Твой одноклассник Михаил!

Теперь уже после паузы, которая длилась, как показалось Софи, вечность, отец произнес:

– Ну что же, если ты так хочешь, то, пожалуйста, пусть приезжает.

Голос Липсица не был твердым. Конечно, трудно представить в собственном доме одноклассника в роли близкого мужчины своей единственной и горячо любимой дочери.

Сапожников позвонил оперативному дежурному, чтобы тот прислал машину – дожидаться пробуждения домочадцев и общаться с ними не хотелось, да и на работе за время его отсутствия накопилась целая куча дел. Офисный автомобиль прибыл минут через двадцать. Охранник, поднявшись к квартире шефа, застыл перед дверью в ожидании его выхода. Наспех приняв душ и побрившись, Михаил Петрович, не завтракая, без обычной тщательности оделся, выскочил на площадку и быстрым шагом направился к лифту.

В приемной его встретила вызванная по срочному звонку секретарша, спрятавшая косметику, как только заметила подошедшего Сапожникова. Он бросил на ходу:

– Кофе, бутерброды! – и машинально посмотрел на часы: без пятнадцати семь утра.

Это было лучшее время, когда еще никто не пришел на работу, не мешала бесконечная текучка и можно сосредоточиться над каждым письмом. А их накопилось очень много – толстая папка, специально положенная помощником в центр стола, всем своим видом говорила: «Прочитай меня!»

Часа полтора Сапожников разбирался с почтой, и когда за дверью в приемной начали раздаваться звуки оживающего офиса, ему позвонили на мобильный телефон. Номер, высветившийся на дисплее, оказался неизвестным. Можно было не отвечать, но он догадывался, от кого этот звонок.

– Здравствуйте, Михаил Петрович! Мне дали ваш номер телефона и попросили встретиться.

– А кто вы? – хотя теперь Сапожников уже точно знал, с кем разговаривает, несмотря на то, что собеседник не представился.

Позже, анализируя события того утра, Михаил Петрович много раз задавал себе вопрос, по каким признакам он понял, что разговаривает с сотрудником Службы внешней разведки, ведь его телефон могли дать кому угодно: бизнесмену, журналисту, банкиру? Так иногда и происходило, номер был доступным, и считалось нормальным позвонить и сослаться на источник его получения. Именно этого незнакомец и не сделал, сказав неопределенно «мне дали…», что не помешало Сапожникову, задав вопрос, уже знать на него ответ.

– Я – Виктор Михайлович, от Антона Николаевича.

– Замечательно! И что вы хотите?

Собеседник смутился, но через несколько секунд нашелся:

– Встретиться с вами и кое-что рассказать.

– Рассказывайте! – резко произнес Сапожников.

– Ну, не по телефону же, – промямлил Виктор Михайлович.

– А не по телефону у меня нет времени с вами встречаться! – И Сапожников отключился.

Его грубость по отношению к незнакомому человеку объяснялась нежеланием плясать под дудку Авдеева. Зачем звонил этот человек – понятно. Он должен был проинструктировать Сапожникова, как следует себя вести на празднике в доме Липсица.

«Ничего, и без него обойдусь. На улице двадцать первый век, и пятнадцати минут в Интернете хватит для ответа на любой вопрос», – решил Михаил Петрович. Действительно, войдя на Google.ru и набрав поиск «Песах», Сапожников, потратив час, узнал, как себя вести, что можно, а что нельзя есть в этот праздник, какое вино надо пить и чему вообще посвящено данное событие. Он был настолько убежденным атеистом, что даже новомодное увлечение общества различными религиозными течениями обошло его стороной. Михаил Петрович одинаково безразлично относился к синагоге и к церкви, но вместе с тем одинаково рьяно финансировал программы для стариков и малоимущих, которые эти заведения осуществляли. Все религиозные праздники он считал выдумкой, направленной на закабаление верующих, но сейчас вдруг почувствовал абсолютно новое ощущение. В нем неожиданно проснулся дух предков, и от этого мурашки побежали по коже. Ему отчетливо представилось, как целый народ, не желающий быть рабами, за несколько часов поднялся и покинул границы ненавистного государства под названием Египет. А ведь он, Сапожников Михаил Петрович, был потомком тех людей. Пусть и ассимилированный последними поколениями безбожников, живших в его семье, но все равно с теми же генетическими признаками, что и у его соплеменников, бежавших три с половиной тысячи лет назад из Египта. Прочитанное навеяло мысль, вроде бы и не имеющую напрямую отношения к празднику Песах: «Да, пожалуй, не все потеряно! Я еще повоюю!»

Глава 12

Неделя пролетела как одна минута. Приходилось детально рассматривать план мероприятий и программу распределения выделенного кредита. Все подразделения корпорации претендовали на получение денег, поэтому Сапожников целыми днями участвовал в их инвестиционных комитетах. Потрепанные кризисом директора компаний с пеной у рта доказывали, что именно им необходимо выделить финансовую поддержку, а их коллеги могут немного подождать. Только Михаил Петрович мог подняться над этой борьбой и с высоты своего положения посмотреть на возникшие проблемы с точки зрения состояния бизнеса в целом, не опускаясь до местнических интересов отдельных структур.

Когда в первый рабочий день после возвращения из Штатов Сапожников входил в офис, он даже представить не мог, с каким объемом рутинной работы ему придется столкнуться. Тем не менее уже на третий день его менеджеры поняли, что борьба по «перетягиванию одеяла на себя» не сложится, и начали конструктивно работать, но Сапожников, все еще опасаясь за судьбу денег, лично присутствовал на важнейших совещаниях. Вечером, приходя домой, он принимал душ, десять минут смотрел в телевизор, не понимая, о чем там говорят, и плашмя падал в постель, умудряясь в последнюю секунду отключить ТВ. Несколько раз звонила Ольга, но ни малейшего желания с ней встречаться Сапожников не испытывал, быстро заканчивал разговор и отправлял деньги, которые она просила. Роман закончился – девушка должна это понять. Несколько месяцев он ей будет помогать, а потом прекратит. Наверное, у нее хватит ума и такта, чтобы понять ситуацию, а если нет, он сам все объяснит. Позже.

На фоне отношений с Софи все остальное меркло, поэтому, несмотря на столь сумасшедший график, Сапожников два раза в день ей звонил. Первый – в пять дня, когда у девушки только начинался рабочий день, в девять утра по нью-йоркскому времени. Второй звонок Сапожников делал из машины, когда ехал домой – глубокой московской ночью, в то самое время, когда в Нью-Йорке был разгар делового дня. Говорили они подолгу, порой по тридцать минут, рассказывая друг другу обо всех происходящих событиях. Через семь дней Михаилу Петровичу показалось, что он знал Софи всю жизнь и отныне не сможет существовать без нее ни одной минуты.

Счастливое развитие отношений омрачали до состояния тошноты постоянные звонки и встречи с Авдеевым и его коллегами. После того как Сапожников отказался от встреч с «инструктором», Антон Николаевич лично проэкзаменовал одноклассника и убедился, что Михаил Петрович неплохо подготовлен для того, чтобы не опозориться на вечере у Липсицев. Однако не это являлось главным, ведь даже если бы Сапожников во время праздника попросил свиную отбивную, такую грубую оплошность можно было бы списать на его атеистическое воспитание. Основной темой бесед являлось разъяснение, что примерно может находиться у Липсица в компьютере, каким образом взломать этот компьютер и как скачать обнаруженную информацию, нигде не наследив. На второй день, когда Авдеев убедился, что Сапожников понял, какая работа от него требуется, приступили к практическим занятиям, проходившим в ужасно секретном закрытом научном центре. Молодые компьютерщики, по внешнему виду совсем не похожие на тех бравых офицеров, что встречались Сапожникову в штаб-квартире СВР, очень быстро обучили Михаила Петровича азам взлома компьютеров. Оказалось, что почти любой код можно разблокировать через пять минут, а самый сложный – максимум за полчаса, а еще через пять минут найти искомые файлы. Что касается заметания следов, то это было и того проще.

За день до отъезда устроили экзамен, поставив перед Сапожниковым переносной компьютер и задав тему поиска. Авдеев снял с руки свои швейцарские часы «Patek Phillip» и демонстративно включил секундомер. Поскольку Сапожников был начинающим взломщиком, пароль оказался вскрыт только на двенадцатой минуте, требуемый файл из более чем сотни имеющихся в компьютере обнаружен еще через две минуты, а его копирование заняло одну минуту. Ассистенты сложили компьютер и вышли из комнаты, оставив Авдеева и Сапожникова в одиночестве.

– Неплохо, – как всегда ровным голосом произнес Авдеев, – тебе потребовалось меньше пятнадцати минут! По нашим оценкам, в доме у Липсицев у тебя будет как раз такая возможность по времени.

– А почему не двадцать минут или тридцать?

– Не знаю, может быть двадцать или тридцать, ведь мы даже не представляем уровень защиты дома и техники Липсица и ее характеристик. Но пробыв пятнадцать минут у компьютера, ты всегда сможешь сказать, что проверял свою электронную почту или интересовался последними деловыми новостями. Поэтому не забудь первым делом войти в свою электронную почту.

– Но я обычно проверяю почту со своего компьютера или мобильного телефона!

– Значит, в этот раз забудешь свой компьютер и телефон дома. Только не говори об этом хозяевам, а то они предложат тебе какой-нибудь другой компьютер, наверняка имеющийся у них дома. И пожалуйста, не забудь взять с собой в Америку свою гениальную голову, – улыбнулся Авдеев.

– Хорошо, – обреченно сказал Сапожников, не меняя отрешенного выражения лица.

Он понимал, что чем ближе дата поездки в Штаты, к Липсицам, тем неизбежнее столкновение между ним и его одноклассником. Сегодня еще оставалась возможность выбора: против кого пойти – Авдеева или Липсица.

В первом случае на карту была поставлена судьба семьи Сапожникова, вероятнее всего, существование фирмы, а может быть, и источников дохода. Во втором он должен поступить вероломно по отношению к ни в чем не виноватому перед ним Моте, но что было самым ужасным – растоптать свою любовь.

В течение ближайших суток следовало принять решение, и от ощущения беспомощности у Сапожникова опускались руки. Он не мог есть, на работе отдавал какие-то команды невпопад, чем ставил в недоумение сотрудников, привыкших к четкости в любых действиях начальника. С домашними общался односложными «здравствуй», «до свидания». Все его мысли были направлены на анализ ситуации и принятие наиболее разумного решения. Пока ничего не получалось. Единственная здравая мысль, к которой пришел Сапожников, заключалась в том, что поездку откладывать не следует. Он увидит Софи, и там, на месте, решит, что делать дальше.

За три часа до вылета самолета позвонил Авдеев:

– Привет, Миша, нам нужно увидеться!

– Я не могу, скоро улетаю!

– Знаю, но ничего страшного, успеем. Хочешь, я подъеду в аэропорт?

Сапожников, как и в прошлый раз, решил лететь в Штаты на обычном самолете, выбрав для путешествия рейс авиакомпании «Swiss», который давал возможность прилететь в Нью-Йорк в полдень, а затем Михаил Петрович переберется в Хьюстон. Он планировал приехать в VIP-зал аэропорта Домодедово минут за сорок до вылета и менять свои планы ради беседы с Антоном не собирался.

– Нет, давай лучше встретимся где-нибудь по дороге.

Авдеев задумался на несколько секунд.

– А хочешь, мы встретимся через десять минут внизу, недалеко от твоего дома? Прогуляемся по Арбату, подышим настоящим московским воздухом.

– Давай. – Сапожников понимал, что без встречи с «куратором» ему не удастся вылететь в Америку.

Михаил Петрович подъехал к пересечению Плотникова переулка и Арбата ровно через десять минут, но Авдеев уже ждал его здесь. Видимо, во время звонка он находился где-то совсем рядом. Сухо поздоровались. Сапожников, несмотря на то, что согласился встречаться, до конца не представлял, о чем же он будет говорить с Антоном.

Авдеев, как будто прочитав мысли собеседника, начал:

– Я подумал, что было бы неправильно, если бы ты уехал, раздираемый теми сомнениями, которые тебя гложат.

Сапожников вздрогнул. Откуда Авдеев мог знать, что происходит у него внутри?

– У меня нет никаких сомнений! – твердо сказал Михаил Петрович.

– Неправда! Есть, и по-другому быть не может. Ты нормальный человек, а поэтому у тебя возникают абсолютно нормальные мысли. Например – зачем же я все это делаю?

– Ну, если только в этом смысле… – На сей раз Сапожников медленно промямлил слова, давая Авдееву возможность прервать себя.

– Именно «в этом смысле»! Так вот, послушай меня. Пойми, пожалуйста, что в данном случае перед тобой не офицер российской спецслужбы, а твой школьный товарищ. Все, что тебе предстоит в Штатах, делается ради достижения единственной цели: защиты интересов нашей страны. Извини меня за пафос, но это так. Ни малейших корыстных целей, ни капельки личной выгоды для кого-либо из участников операции. Все – только для обороноспособности России, ради ее будущего.

Авдеев произнес последние слова, больше похожие на газетный заголовок, и замолчал. Школьные приятели не спеша вышагивали по Арбату, и каждый думал о своем. В голове у Сапожникова происходила настоящая революция. Он не понимал, как случилось, что, произнеся всего несколько фраз, Авдеев сумел нащупать и сыграть на таких сокровенных нотках его души, что два мучивших Михаила Петровича, казалось, несовместимых варианта почти мгновенно превратились в один, единственно возможный. В физике это называется состояние неустойчивого равновесия. Шарик, расположенный на вершине горы, может скатиться в любом направлении, достаточно очень незначительного импульса – и вперед! Но после этого остается только единственный путь, по которому и устремляется шарик. Точно так же произошло и сейчас. Авдееву, опытному специалисту, понадобилось всего десять минут, чтобы развеять все сомнения, терзавшие Михаила Петровича целую неделю по двадцать четыре часа каждый день, и направить по единственно нужной дороге.

В полной тишине добрели до дома, и Авдеев спросил:

– Ты понял?

– Да! – уверенно ответил Сапожников.

– Папа! Я сегодня встречаю Михаила в Нью-Йорке, и мы сразу летим к вам, чтобы вечером быть на первом седере.

– Хорошо, Софушка, ждем!

– А ты маме сказал?

– Конечно.

– Как она отреагировала?

– Нормально, ты же знаешь, мама уверена, что наша дочь не сделает ничего плохого для себя и своей семьи.

– Конечно, папа! До вечера.

Софи планировала встретить Сапожникова в аэропорту, переехать в другой терминал и на первом же рейсе лететь к родителям в Хьюстон. Михаил еще не знал о планах девушки, но Софи не сомневалась, что тот с радостью согласится – ведь главное, что они будут все время вместе!

Сапожников довольно быстро прошел паспортный контроль, получил багаж, пропустил его через огромную кучу проверяющих и спрашивающих. Американцев интересовали продукты, растения, слитки золота, наличная валюта и еще целая куча разных глупостей. Увидел высокого симпатичного черноволосого мужчину в темном строгом костюме и белой рубашке, стоявшего с табличкой, на которой красовалось его традиционно исковерканное имя.

Сапожников подошел к ожидающему:

– Здравствуйте. Вы, похоже, меня встречаете?

– О, конечно! – расплылся в американской улыбке мужчина. – Меня зовут Гарри! Я провожу вас к лимузину.

Сапожников пожал протянутую руку, поставил чемодан на тележку и проследовал за Гарри к выходу.

Каково же было его удивление, когда в первой шеренге толпы встречающих он увидел Софи! Одновременно заныло сердце и разлилось тепло по всему телу. Девушка бросилась Сапожникову на шею и, поджав ноги, повисла у него на шее. Такого Михаил Петрович не ожидал. Его конечно же каждый прилет встречали сотрудники корпорации или транспортной компании, что им полагалось делать по служебному статусу, и к этому он привык, но любимая женщина – впервые.

Даже во времена своей романтической увлеченности Мариной, когда он прилетал из дальних странствий, она ожидала любимого мужчину дома, а не встречала его в аэропорту.

– Я так рад тебя видеть, – произнес еще не пришедший в себя Сапожников, с прищуром посмотрел на Софи.

– И я.

– Честно, не ожидал тебя здесь увидеть…

– А где ожидал?

– Ну… – замялся Сапожников, – я собирался поехать к тебе домой.

Сказанное было истиной правдой. Михаил Петрович только в самолете сообразил, что не договорился с Софи, где они встречаются. Поэтому он решил сразу по прилете поехать к ней на Манхэттен, но при этом не понимал, как же у них получится успеть попасть в Хьюстон к восходу первой звезды, к началу первого седера. Правда, из Интернета Сапожников усвоил, что еврейская Пасха празднуется неделю, и потому особо не переживал: «Ну что же, не успеем провести вместе первый вечер – отпразднуем второй».

– В этом случае мы бы не успели на праздник! – воскликнула Софи.

– Но… – попытался Сапожников изложить свои религиозные познания.

Софи поцелуем остановила его, быстро поставила свой чемодан на тележку, взяла Михаила Петровича за руку и потянула к лифтам.

– Куда ты? – удивленно спросил Сапожников, а Гарри остановился в недоумении: что же ему теперь делать?

От начальства он имел четкое указание: встретить важного гостя и довести его до машины. От себя Гарри добавлял еще одно действие: получить хорошие чаевые. А тут – на тебе. Какая-то странная дамочка бросила чемодан на тележку и еще пытается командовать, в каком направлении двигаться. При таком раскладе не только без чаевых останешься, но еще и по голове от начальства. Справедливости ради Гарри отметил про себя, что дамочка очень даже недурна собой. Везет же этим богатым.

От мыслей о социальной несправедливости сопровождающего отвлек возглас красавицы:

– Что вы здесь замерли? Мы же опоздаем на самолет! Я хочу успеть на ближайший рейс.

Быстро сориентировавшись, что надо сделать, чтобы срочно вылететь по маршруту Нью-Йорк – Хьюстон, троица почти побежала к стойкам регистрации. Изрядно вспотевший Гарри, видимо, оценив ситуацию и поняв, что при таком стечении обстоятельств он может проявить себя еще более показательно, начал быстро звонить по телефону, отменять лимузин, узнавать, с какого именно терминала вылетает нужный самолет. Как выяснилось, рейсов на Хьюстон было много, и совершались они различными компаниями, поэтому Софи постоянно корректировала его вопросы, и все же через двадцать минут Сапожников уже рассчитывался за нужные билеты, одновременно сдавая багаж и предъявляя документы.

Михаил Петрович протянул Гарри пятьдесят долларов, но по лицу встречавшего было абсолютно непонятно, доволен он этой суммой или нет. Тем не менее анализировать чувства Гарри не имелось времени, Софи в очередной раз схватила Сапожникова за рукав и потащила за собой к зоне досмотра – оставалось всего двадцать минут до вылета в Хьюстон.

«Пожалуй, я начинаю привыкать, и главное, мне это нравится, когда мной руководит женщина, – подумал Сапожников, и тут же вновь защемило сердце. – Так и до инфаркта недолго!»

– Садитесь, Антон Николаевич, – Беленький поднял глаза от бумаги, лежащей перед ним на столе, – докладывайте, что нового у Сапожникова.

Авдеев привык к подобной манере руководителя – постоянно интересоваться деталями наиболее серьезных текущих операций с тем, чтобы, как он говорил, «быть в теме». Беленький мог вызвать, выслушать доклад, одобрительно кивнуть, признав все действия правильными, но мог порой предложить изменить разработанную ранее тактику. Сотрудники не очень любили являться на визит к шефу до окончания операции, потому что его способность разрушать построенные схемы приводила к необходимости начинать многие процессы заново.

Авдеев, будучи высококлассным профессионалом, относился к тем офицерам, чьи действия Беленький практически никогда не корректировал. Вот и сейчас он без дрожи в голосе начал свой доклад.

– В настоящий момент Сапожников вместе с дочерью Липсица сидят в самолете, находящемся на пути в Хьюстон.

– Вы контролируете его передвижение?

– Конечно. В Нью-Йорке наши люди проводили его до самолета, а в Хьюстоне его уже встречают, – уверенно ответил Авдеев.

– Ну что же, значит, пока все идет нормально, – то ли спросил, то ли констатировал факт Беленький.

На всякий случай Авдеев ответил:

– Да!

– Кстати, а он не почувствовал, что вы его опекаете?

– Конечно, нет! Он не профессионал, и к тому же, как я вас и информировал, мы не будем жестко следить за ним. Наши люди будут контролировать его только в основных пунктах нахождения, о которых нам известно заранее.

– Замечательно. Спасибо, можете идти.

Авдеев встал, пожал руку руководителю и быстрым шагом вышел из кабинета.

– Папа! Привет! А-у!!! Почему нас никто не встречает?

Софи открыла дверь своим ключом, вошла вместе с Сапожниковым внутрь роскошного родительского дома, а теперь стояла посреди огромного холла и пыталась докричаться до родителей.

«Неплохо живут нобелевские лауреаты в Соединенных Штатах Америки», – подумал Сапожников, осматривая роскошную мраморную лестницу, идущую на второй этаж, прекрасные картины, развешанные по стенам, и антикварную мебель.

Софи, поймав его взгляд, спросила:

– Нравится?

– Да, очень!

– Это все – мама! Папе абсолютно безразлично, в каком доме жить, на чем есть, да в принципе и что есть. А вот мама у меня другая. Она любит и ценит уют и роскошь, создает ту среду, в которой ей комфортно, но что самое интересное, папе, похоже, тоже теперь нравится в этом жить.

Тут в холл откуда-то сбоку в махровом халате и спортивных тапочках вышел Мотя.

– О, это вы? Здравствуйте! – Он поцеловал дочку и пожал руку Сапожникову. – Я в бассейне плавал и слышу: кто-то кричит. Дай, думаю, проверю. Выхожу, а здесь – вы. А я вас ждал только через пару часов, к самому обеду, как ты, Софушка, и говорила.

– Мы успели на предыдущий рейс.

Липсиц посмотрел на смущенно стоявшего у двери Сапожникова:

– Как долетел, Миша?

– Нормально. Правда, тяжеловато немного, с самолета на самолет, но ничего, мне не привыкать. Какие наши годы?

Последняя фраза вырвалась с языка у Сапожникова непроизвольно, и он, увидев, как вспыхнул и тут же погас удивленный взгляд Липсица, моментально пожалел о сказанном.

– Отлично! – как ни в чем не бывало произнес Липсиц. – Пойдем, я тебе покажу твою комнату, ты, наверное, хочешь прилечь после перелетов, а часа через два выходи в гостиную. Форма одежды – парадная.

Сапожников переглянулся с Софи. Они очень соскучились, всю дорогу строили планы, в которых первым пунктом значилось уединение в каком-нибудь дальнем углу дома и совместное проведение в постели оставшегося до праздника времени. Мотя, умышленно или нет, разрушил эту программу.

– Что вы застыли как вкопанные? Миша, бери чемодан, идем. – Липсиц решительно направился через холл в сторону, противоположную той, откуда появился сам пять минут назад.

Сапожников посмотрел на Софи, стоявшую с несчастным видом, опустившую глаза и теребящую в руках косынку. Она поняла, что уединиться в родительском доме будет очень сложно. Желая подбодрить Софи, Михаил Петрович подмигнул ей и проследовал за Мотей. Вышли из холла, прошли по коридору метров пять, справа осталась большая кухня, еще пара помещений, наконец остановились у последней комнаты. Липсиц повернул массивную бронзовую ручку и распахнул дверь.

– Прошу! Твое обиталище. Здесь, – при этих словах Мотя вошел внутрь, – все, что тебе понадобится на время нахождения в нашем доме. Гардеробная комната, ванная. Отдыхай, жду в гостиной в половине девятого.

– Спасибо! – Сапожников вдруг отчетливо понял, насколько он устал. Глаза слипались, очень хотелось принять душ и растянуться на теплой постели.

Он через силу открыл чемодан, достал оттуда чехол, в котором были аккуратно сложены костюм и рубашка. Но если костюм почти не помялся, то рубашку следовало погладить.

В это время в дверь постучали. Вошла Софи и кинулась к Сапожникову. Он как стоял с вешалкой в правой руке, так и остался. Левой рукой он обнял Софи, прижавшуюся к его груди, и тут же почувствовал дрожь в ее теле, мгновенно передавшуюся ему.

В эту секунду опять постучали. Софи, как школьница, отскочила от Сапожникова.

– Да, да, войдите, – сказала она.

Дверь растворилась, и вошла миловидная женщина в белом переднике.

– Добрый день, Бетти. Это наш гость Михаил, – представила Софи.

– Здравствуйте, Софи. Извините меня, пожалуйста, я не знала, что вы здесь. Я как раз хотела спросить гостя, не нужно ли ему чего-нибудь погладить?

– Нужно! – обрадовался Сапожников, сообразивший, что перед ним стоит горничная Липсицев, при этом он перекладывал вешалку с рубашкой из одной руки в другую. – Я как раз хотел узнать, где мне можно это погладить?

– Давайте сюда. И костюм тоже. Через час принесу.

– А не смогли бы через два? Очень хочется поспать.

– Конечно, как скажете.

Бетти повернулась, собираясь уходить, и как раз в этот момент из холла раздался женский голос:

– Софи! Софи!

– Это мама. Похоже, действительно не судьба, – с сожалением прошептала Софи и вслед за горничной вышла из комнаты.

Сапожников за три минуты принял душ, насухо, с усилием, вытерся и моментально рухнул в постель.

Из глубочайшего сна его вытащил стук в дверь.

– Да-а, – прошептал он пересохшими губами.

Видимо, с той стороны двери внимательно прислушивались к происходящему в комнате, потому что ровно в то же мгновение в комнате появилась Бетти.

– Слава богу, а то уже несколько минут стучу-стучу, а никто не отзывается. Честно говоря, я подумала, что вы умерли или сбежали куда-нибудь через окно, – рассмеялась горничная своей шутке.

– А в чем дело?

– Вы проспали три часа. Я пробовала вас будить – бесполезно. Третий раз уже прихожу!

– Как три? А сколько сейчас времени?

Бетти посмотрела на часы:

– Восемь пятнадцать.

– У, черт! – Сапожников мгновенно вскочил с кровати, буквально выхватил из рук горничной вешалки с костюмом и рубашкой и стремглав кинулся в ванную.

Через пятнадцать минут, свежевыбритый, благоухающий дорогим ароматом, он появился в столовой, расположенной напротив кухни. Женщин там еще не было, а за накрытым столом сидел Мотя в элегантном темно-синем костюме и белой рубашке с красивым галстуком в белую и синюю полоску. На его голове была надета праздничная кипа, расшитая золотом. Он сосредоточенно строчил в переносном компьютере, размещенном перед ним среди красивой дорогой посуды.

– Добрый вечер!

Липсиц с недовольным видом прервал работу, снял очки и в который уже раз пристально посмотрел на одноклассника. Сапожников никак не мог понять: одобряет ли Мотя его нахождение в их доме или нет.

В столовую влетела потрясающе выглядевшая Софи. Ее голову украшала прическа, на которую девушка, по-видимому, потратила прошедшие три часа. Длинное платье облегало фигуру, подчеркивая тончайшую талию и красивую грудь. Сверху на плечи наброшена прозрачная накидка из набивного шелка, хотя в доме было достаточно тепло и девушка могла бы обойтись без этого предмета туалета, но именно он, как потом понял Сапожников, подчеркивал красивые линии рук и шеи. Михаил Петрович как завороженный смотрел на Софи.

– Я не опоздала?

– Нет, Софушка, мы еще не начали, да и мама твоя, как обычно, еще не подошла.

– Я заходила к ней, она через минуту будет.

Не успела Софи это сказать, как в гостиную вошла празднично одетая Речел. Сапожников обратил внимание на красивые ухоженные лицо и руки, хорошую фигуру, подчеркиваемую элегантным шерстяным костюмом – одежда как будто дополняла созданное природой. Завершал продуманный до мелочей стиль дорогой ювелирный гарнитур, состоящий из кольца, кулона и сережек. Во всех изделиях были вставлены огромные бриллианты – карат по пять.

«Да, похоже, жена нобелевского лауреата знает, как правильно тратить деньги, зарабатываемые мужем!» – подумал Сапожников. Он уже понял, что на дом, обстановку, драгоценности, которые увидел сейчас, одной премии, даже такой огромной, будет недостаточно. Значит, и зарплата у Моти немаленькая. Это же не Россия – здесь ценят великие умы!

– Ну, наконец все собрались! Лучше поздно, чем никогда! К столу! Бетти, принеси спички.

– А по-моему, мы не опоздали, – сказала хозяйка.

– Только этого еще не хватало! – притворно возмутился Липсиц. – Речел, Софи зажигайте свечи.

И женщины согласно традиции принялись зажигать стоявшие на столе свечи – сначала Софи первую свечу, потом Речел еще две.

Как только свечи были зажжены, Бетти погасила свет. Сапожников собрался садиться, но Липсиц остановил его.

– Подожди, надень вот это. – Мотя протянул однокласснику предусмотрительно приготовленную кипу.

Сапожников пожал плечами, что должно было означать: «Ну если так полагается, то давай», и после этого все уселись за стол. Только теперь Михаил Петрович принялся изучать, что же располагалось на круглом столе. Четыре тарелки с приборами и серебряными стаканами, около каждой тарелки лежали красочные книги с надписями на английском языке и иврите. Посередине находился серебряный поднос с шестью зонами, на которых были нарисованы какие-то изображения и написано что-то на иврите. Рядом с подносом стояла плетеная серебряная корзинка, в которой лежали три круглые мацы, проложенные между собой салфетками. На подносе в каждой зоне лежали продукты, связанные с ритуалом празднования: хрен на листе салата, лук, яйцо, кусочек мяса на косточке, смесь из тертых яблок и молотых орехов, еще раз хрен с салатом, стояла также небольшая мисочка с водой. Сапожников знал, что вода эта соленая и символизирует слезы еврейского народа, два века находившегося в рабстве в Египте.

Праздник Песах – праздник Исхода – посвящен спасению евреев из египетского рабства. Три с половиной тысячи лет евреи празднуют это событие как одно из самых важных в их истории, и не только потому, что благодаря решительности их предводителя Моисея они обрели свободу, но еще и потому, что во время этого исхода Всевышний доказал им: «Вы – Богом избранный народ», – и передал священные скрижали.

Все встали. Липсиц начал читать книгу, держа в правой руке стакан, до краев наполненный вином, то же самое сделали Софи и Речел. Сапожников старался повторять действия хозяев, прокручивая в голове заученный урок. Прочитав, сели за стол, облокотились на левую руку и выпили первый бокал вина из четырех обязательных в этот вечер. Глаза сидящих за столом заблестели – то ли от вина, то ли от особой атмосферы, царящей в гостиной. Чтение продолжалось, и Сапожников почувствовал, как Липсицы с каждой минутой все больше и больше оказывались частичкой того самого народа, который в данную минуту спасается из рабства. И чем дольше это продолжалось, тем явственнее Сапожников ощущал, что все происходящее ему абсолютно безразлично. Его не трогали ни истории бежавших от гнета людей, ни вопросы четырех сыновей – злодея, мудрого, дурака и не умеющего спрашивать. Он не мог понять ту глубину, которой было пронизано каждое слово открытой перед ним книги. Видимо, поколения безверия, начинающиеся с прадедушки-комиссара, наложили на него свой отпечаток. Единственное желание одолевало Михаила Сапожникова после второго бокала вина – ему очень захотелось спать. Тем не менее, превозмогая сон и стараясь это делать как можно незаметнее, он потирал двумя руками глаза и мочки ушей, продолжая держаться и всячески демонстрируя, что все происходящее здесь ему безумно интересно. Окунули лук в соленую воду, попробовали салат с горьким хреном, мацу, выпили третий стакан, съели растертое яблоко с орехами, еще мацы, потом выпили четвертый стакан вина. Женщины заметно раскраснелись, что было неудивительно, ведь даже Сапожников от такого количества спиртного при столь скудной закуске, основательно захмелел.

Мотя закончил читать, и Бетти как по команде принесла закуску – баклажаны, соленья, салат из помидоров и огурцов и конечно же фаршированную рыбу. Сапожников попробовал, сказал, что раньше иногда ел фаршированную рыбу у бабушки и это блюдо по вкусу ему очень напомнило бабушкино.

– Ничего удивительного, – сказала Речел, – рецепт я взяла у моей бабушки, а она родом из России.

– Неужели у вас тоже русские корни? – удивился Сапожников, окончательно проснувшись в этот момент.

– Да, все мои дедушки и бабушки приехали из России, но это было очень давно – в начале прошлого века.

– А на русском вы говорите?

– Нет, знаю пару слов, но и то потому, что Мотя их часто употребляет. Сказать?

Сапожников посмотрел на Липсица, и они одновременно рассмеялись.

– Тогда я примерно догадываюсь, что это за слова, и вы их можете не произносить, – весело сказал Михаил Петрович.

Подошла Бетти и принесла бульон с клецками, сделанными из мацы.

– Кстати, – сказала изрядно захмелевшая Речел, – Бетти тоже оттуда – из Польши. Ее на самом деле зовут Беата, но мы вместе решили, что Бетти лучше звучит, правда?

Служанка одобрительно кивнула, а Сапожников подумал, как здорово все сложено в головах у американцев: Россия и Польша для них одна страна, поменять имя женщине, чтобы лучше звучало, – запросто. И это ведь не какие-нибудь необразованные простолюдины, а интеллектуальная элита страны. Что же думают простые граждане Америки об окружающем их мире?

После бульона принесли мясо и курицу, но у Михаила Петровича в это время в организме уже наступало биологическое утро, и есть он больше не хотел.

– Покажите мне, пожалуйста, ваш дом, – обратился Сапожников одновременно к Софи и Речел, – а то я так быстро по приезде улегся спать, что ничего не видел.

– С удовольствием! – воскликнула Софи. – Пойдем скорее.

Ей не терпелось оказаться наедине с любимым мужчиной. Но не тут-то было – Речел прытко поднялась с места, взяла Михаила за руку и потянула к выходу из столовой. Они прошли через холл, оказались в огромной гостиной, рядом были сигарная комната, выход к бассейну, малая столовая и еще куча каких-то помещений.

– Сколько же в доме комнат? – поинтересовался Сапожников.

– Здесь, внизу, – восемь, нет, девять: кухня, столовая, большая и малая гостиная, барная, комнаты для гостей и прислуги. Наверху у нас четыре спальни с санузлами и гардеробными. Ну, вот, пожалуй, и все!

– Как все? – удивился Михаил Петрович и добавил как бы невзначай: – А где же творит нобелевский лауреат?

Женщины переглянулись, возникла натянутая пауза, и Речел пояснила:

– Кабинет расположен на первом этаже, но Мэтью не любит показывать его кому-либо. Правда, я думаю, что он сделает исключение для школьного товарища.

Кабинет Липсица был расположен рядом с холлом. Речел открыла дверь, заглянула в комнату, махнула рукой, приглашая Сапожникова войти. На столе и на полках царил творческий беспорядок. Помещение было квадратное с двумя большими окнами и стеклянной дверью.

– Эта дверь во двор; минуя холл и главный подъезд, Мэтью любит выходить во двор и, прогуливаясь, решать свои задачки.

– Здорово! Я ему завидую, – искренне произнес Сапожников.

В эту минуту у них за спиной появился Липсиц, внешне даже не пытавшийся скрыть недовольство тем, что в его вотчину вторглись посторонние. При этом он сдержался и не произнес ни слова укора, а только буркнул:

– Что здесь может быть интересного? – и после непродолжительной паузы предложил: – Пойдемте лучше выпьем еще по бокалу вина!

Сапожников поставил будильник на три часа, но как оказалось, этого можно было не делать, потому что проснулся он сам за полчаса до планируемого подъема. Надел джинсы, рубашку навыпуск: если вдруг кого-нибудь встретит, то его небрежный вид должен был показать, что ему не спится и он просто бродит по дому.

Кабинет Моти в темноте нашел сразу, осторожно открыл дверь, так же без шума ее притворил и на цыпочках направился к рабочему столу, на котором стоял компьютер. Тусклый свет, идущий со двора и проникающий в кабинет через окна и дверь, помогал ему ориентироваться. На всякий случай Сапожников прихватил с собой маленький фонарик и теперь включил его, чтобы не наткнуться на какой-нибудь предмет мебели.

Но не успел он сделать трех шагов, как в комнате вспыхнула яркая люстра и перед ним предстал сам хозяин дома Мэтью Липсиц, сидящий в кресле перед компьютером.

Глава 13

Снег в Берлине выпадал довольно часто, может быть, реже, чем в городе детства Борна – Бреслау, но все равно он не был неожиданностью для местных жителей. Сегодня, в день встречи Борна и Эйнштейна, на улицах города лежали сугробы из выпавшего вчера снега да посвистывала метель.

Макс довольно хорошо знал Альберта Эйнштейна, впервые услышав о нем в университете в Бреслау в 1905 году, где вместе с Борном работала группа молодых физиков, внимательно следившая за трудами Эйнштейна. Именно благодаря коллегам Борн узнал о статье Эйнштейна по теории относительности и сейчас, через четыре года, был одним из ярых сторонников этого молодого направления в физике, совершившего революцию в умах пока только специалистов, но Борн не сомневался, что не за горами признание открытия и всем человечеством. В последние годы Макс и Альберт обменивались письмами и периодически встречались на конференциях.

Сегодня в университете Фридриха Вильгельма состоялось выступление Эйнштейна, которое уже традиционно было встречено овациями одних и затоптано и освистано другими. Из-за столь нервной обстановки Макс не решился обсуждать волнующую его тему, связанную с записями Минковского, прямо в аудитории, предложив погулять и подышать свежими зимними ароматами в городском парке. Эйнштейн сделал недовольное лицо; для него, проведшего большую часть своей жизни в Швейцарии, на юге Германии, и недолго в Италии, снег на улицах являлся преградой, ограничивающей возможность мерных прогулок на свежем воздухе, а кроме того, до парка следовало добираться по морозу на трамвае.

– Лучше сядем где-нибудь поблизости в ресторанчике. Согреемся, выпьем по бокалу горячего глинтвейна, а заодно и обсудим вашу серьезную проблему, – предложил Эйнштейн.

– Я думал, что после лекции вам и без согревания глинтвейном должно быть жарко.

Эйнштейн посмотрел на Борна непонимающим взглядом, потом улыбнулся:

– А-а, вы об этих… больных людях. Знаете, меня всю жизнь кто-то хотел освистать. Сначала я переживал, пытаясь доказывать, что оппоненты не правы, а потом понял, что лучше их просто не видеть. Они для меня не существуют.

Коллеги, выйдя из университета, прошли по Унтер-ден-Линден и, не выбирая, устроились в первом попавшемся ресторане. Альберт заказал бокал глинтвейна и сосиски. Макс очень нервничал перед встречей, поэтому есть ему не хотелось, и он попросил официанта принести только глинтвейн. Эйнштейн приложил к бокалу с горячим напитком руки, согревая их после мороза. Борн машинально сделал то же самое и наконец приступил к изложению проблемы, решение которой зависело от Эйнштейна.

– Альберт, вам, наверное, интересно, почему я просил вас о встрече наедине? – Эйнштейн ничего не ответил, но с интересом посмотрел на Борна, и тот продолжил: – Возникшая проблема связана с именем профессора Минковского. Вернее, с трудами, оставшимися после его смерти. Необходимо просмотреть записи профессора и по возможности опубликовать их.

Эйнштейн удивился. Он, конечно, переживал в связи со скоропостижной кончиной Минковского, но не представлял, чем может быть полезен коллеге в этом вопросе.

– Макс, я не знаю, смогу ли вам помочь. Ведь речь идет о серьезных математических работах, а я, как вам известно, не являюсь большим экспертом в этой области. Я не знаю, приходилось ли вам слышать об этом, но Минковский даже не скрывал, что считал меня прогульщиком его лекций в политехникуме в Цюрихе.

– Да, Герман запомнил вас как отлынивающего от посещений занятий студента, но это было давно.

– Вот видите, Минковский даже от вас не скрывал этого факта, – улыбнулся Эйнштейн. Он знал, как много сделали труды Минковского для доказательства жизнеспособности эйнштейновской теории относительности. Может быть, благодаря работам покойного профессора теория обрела строгую форму, позволяющую вести бескомпромиссную борьбу с многочисленными оппонентами и ретроградами в физике. Но браться за работу с наследием Минковского Эйнштейн не решался: – Откровенно говоря, я не понимаю, почему ваш выбор пал на меня? Ведь в Геттингене великолепная математическая школа, возглавляет которую профессор Гильберт. Как я понимаю, именно он организовал работу с материалами покойного, и он мог бы подобрать более достойную кандидатуру, чем я.

– Альберт, во-первых, вас назвал именно Гильберт, а во-вторых, мы бы хотели попросить вас поработать с материалами, связанными только с физическими исследованиями Минковского, которыми он занимался последние пару лет на стыке с вашими работами.

Глаза Эйнштейна заблестели, а рот расплылся в известной Борну шкодливой детской улыбке, что означало: «мне интересно». С таким же выражением лица он решал задачки по физике, боролся со свистунами в аудитории или писал ответные статьи на опровержения ничего не понимающих оппонентов. Альберт отличался от миллионов людей, живущих на планете, тем, что мог видеть и материализовывать понимание окружающего мира, отличное от уже сложившегося. Какую пользу это принесет человечеству в будущем и принесет ли вообще, никто не мог предположить. Сегодня, напротив, из разных уголков научного мира раздавались недовольные голоса непонимающих коллег, утверждающих, что все создаваемое Эйнштейном чушь и бессмыслица. К ним присоединялись пусть и немногочисленные, но очень агрессивно настроенные группы молодых людей, видящих в происходящем только одно: угрозу чистоте германской расы. Чем могли угрожать им открытия евреев Эйнштейна и Минковского, они толком объяснить не могли, но старшие товарищи порекомендовали «быть против», и теперь молодежь систематически выплескивала свои эмоции на лекциях и семинарах ученых.

– Хорошо, я согласен работать с вами. Что мне нужно делать?

Борн удовлетворенно выдохнул. До последнего мгновения он опасался, что Эйнштейн откажется, и тогда придется обращаться к кому-нибудь другому, способному справиться с поставленной задачей, а таких людей Макс не знал. Он, опасливо оглядевшись по сторонам, открыл портфель, достал оттуда большую тетрадь в темно-коричневом кожаном переплете и протянул ее Альберту.

– Почему вы так подозрительно оглядывались по сторонам? – спросил, улыбаясь, Эйнштейн, но улыбка моментально слетела с его лица, когда он увидел, что после этого вопроса Борн стал еще серьезнее.

– Здесь, Альберт, и кроется одна из причин, по которой мы решили просить вас о помощи. Кто-то пытается похитить труды, оставшиеся после смерти Минковского. Даже в дом к его вдове залезали. Судя по всему, ищут работы последних лет, так или иначе связанные с вашими исследованиями…

Эйнштейн прервал Борна:

– Но почему они у меня не ищут?

– Не могу ответить на этот вопрос, но думаю, что, может быть, скоро влезут и в вашу квартиру, а кроме того, извините меня, ваши работы очень трудны для понимания даже многим ученым, в отличие от математической формализации работ Минковского. И наконец, у вас ведь швейцарское гражданство, а преследователи, насколько я понимаю, борются за чистоту рядов именно в Германии.

– Странные вещи вы рассказываете. Если бы я не был хорошо знаком с Гильбертом и не знал вас, то подумал бы, что скорее ваши поступки больше напоминают мне сумасшествие, чем действия оппонентов.

Борн укоризненно покачал головой:

– Вы не правы, Альберт. Ведь на ваших публичных лекциях довольно часто раздаются свист и постукивание ногами. У вас не возникает мысли, что за всем этим кто-то стоит, тот, кто способен стать реальной угрозой для развития человечества?

– Конечно, нет. Десяток психов не могут представлять опасность для эволюционного движения цивилизации, в котором мы с вами ежесекундно принимаем участие, направляясь только вперед. Скорость его определяете вы, я и многие наши друзья, а не горстка накурившихся опия идиотов.

– Хочется верить! – Борн устало потер глаза.

Он не собирался дальше продолжать дискуссию, хотелось быстрее передать тетрадь Эйнштейну и на ближайшем поезде уехать в Геттинген, но ему вспомнилось испуганное, беззащитное лицо Августы Минковской в ту минуту, когда в кабинете покойного мужа обнаружилась пропажа. Поэтому Макс решил добавить еще несколько слов на эту тему.

– Дай бог, чтобы вы оказались правы, но я не удивлюсь, если очень скоро этот, как вы выразились, «десяток психов» сожжет в университетском дворе наши книги, а нас выгонит из Германии.

– Чушь! Сейчас на дворе двадцатый век, а не мракобесное Средневековье! – воскликнул Эйнштейн. – Я сам был третируем моими профессорами, которые не любили меня из-за моей независимости и пытались закрыть путь в науку, но это совсем другое, нежели то, что говорите вы. Все, достаточно фантазировать, давайте перейдем к реалиям. Что я должен сделать?

Борн, довольный, что наконец появилась возможность закончить неприятную тему, с радостью перешел к обсуждению работы с наследием Минковского: – Посмотрите тетрадь, которую я вам передал. Вы увидите записи профессора. Далее на их основе я сделал анализ о собственной энергии электрона при ускоренном движении, для которого можно указать точное решение.

– Это интересно, – произнес вслух Эйнштейн так, как будто разговаривал сам с собой.

– Вот видите! Поэтому мы с профессором Гильбертом и решили предложить вам познакомиться с материалами Минковского. Замечательно, если удастся сделать новую статью, если нет, то используйте материалы по вашему собственному усмотрению.

– Это интересно, – вновь сказал Эйнштейн, и Борн не понял, слышал ли Альберт его последние слова.

От своих друзей Макс знал, что, если Эйнштейну приходит в голову какая-то мысль, он перестает замечать мир вокруг себя, погружаясь в свое собственное не доступное ни для кого пространство. Особое состояние аутизма, из которого через определенный промежуток времени Альберт возвращался и продолжал быть обычным, может быть, немного странноватым человеком.

Прошло несколько минут, прежде чем Эйнштейн как ни в чем не бывало спросил:

– Что вы ожидаете увидеть по результатам моей работы?

– Абсолютно ничего. Если получится выпустить какие-нибудь материалы памяти Германа Минковского, будет замечательно, нет – тоже не страшно. Главное, чтобы вы могли воспользоваться идеями покойного профессора.

– Я понял. Конечно, я помогу вам, и надеюсь, получится интересный материал. Но не обещаю, что это произойдет достаточно скоро, поскольку я получил предложение занять должность ординарного профессора в Цюрихе и сейчас должен буду сосредоточиться на своем курсе.

Борн понимающе покачал головой, для него главным являлось согласие Эйнштейна начать работу с тетрадью, а какой будет результат, сегодня, в феврале 1909 года, сказать сложно. Одно успокаивало: в профессиональном мире Эйнштейн был известен своей безукоризненной порядочностью, и передача ему тетради равносильна ее помещению в банковский сейф. С ней ничего не могло произойти, а кроме того, если даже одна строчка наследия профессора может быть использована в работах современных физиков, это будет самым большим вкладом в дело увековечивания памяти великого ученого Минковского.

Эйнштейн принялся с интересом листать тетрадь, останавливаясь на страницах с математическими формулами, потом он просмотрел записи Борна и поднял глаза, в которых, как и прежде, забегали озорные искорки.

– Вы предлагаете интересные вещи, но по поводу вот этих расчетов, – Эйнштейн ткнул пальцем в написанные формулы, – я мог бы поспорить. Смотрите…

– Альберт, – перебил его Борн, – если можно, то не сейчас. У меня меньше чем через полтора часа поезд, а до вокзала надо еще добраться. Так что, можно сказать, ни осталось ни одной минуты.

Эйнштейн надул губы, как ребенок, у которого злая няня отняла любимую игрушку:

– Как хотите.

– Нет, вы меня не поняли. Я очень хочу, но в данный момент тороплюсь. Надеюсь на скорую встречу.

Глава 14

– Доброй ночи! – как ни в чем не бывало произнес Мотя.

– Я-я… Вот, не спится, вот и забрел, сам не знаю… – попытался сбивчиво объясниться Сапожников.

– Прекрати, Миша! Я сразу же понял, зачем ты появился в моем доме.

– Зачем? – Сапожников все еще продолжал свою игру, надеясь оправдать свое появление в кабинете Липсица случайностью.

– Миша, скажи мне, ты правда настолько забыл меня? Неужели ты не помнишь, что я был чемпионом Москвы по шахматам и мог с ходу решать любые логические задачки?

– Я тоже!

– Помню, но сейчас задачку разгадываю я, а не ты!

– Я все равно не могу понять, о чем ты говоришь?

– Ладно, начну по порядку, для непонятливых. Присаживайся. – Липсиц указал рукой на кресло, стоявшее напротив письменного стола. – Итак, твое первое появление на симпозиуме в Хьюстоне. Я конечно же был ошарашен. Сначала даже растерялся немного, если помнишь, но потом, сам не знаю зачем, решил проверить: а ездил ли ты раньше на подобные мероприятия? Я не нашел тебя ни в одном списке прошлых лет.

– Дело в том, что я неофициально приезжал на один-два дня, но не регистрировался.

– Сомневаюсь, что такой человек, как ты, постоянно стремящийся к публичности, а это, как мне помнится, еще со школы, мог отказаться от очередной возможности покрасоваться на страницах международных сборников.

– Ты меня не знаешь, я очень изменился за последние годы и сейчас стараюсь не только не афишировать свое лицо, но даже избегаю лишних контактов…

– Ерунда, – перебил Липсиц, – достаточно в Интернете набрать твое имя, и увидишь десятки тысяч упоминаний о тебе, твоей компании, твоей семье, твоей жизни. Не каждая голливудская звезда пиарится так активно. Все, на эту тему закончили, переходим к следующему эпизоду.

Липсиц был абсолютно спокоен. Он говорил монотонным голосом, так, как будто читал лекцию студентам. Разговор велся по-русски, и Сапожников искренне удивлялся, насколько Моте удалось сохранить произношение и нюансы языка, на котором он практически не говорил последние тридцать лет. Михаилу Петровичу убаюкивающая интонация Моти пошла на пользу, он начал успокаиваться, понимая, что одноклассник вряд ли сдаст его в ФБР или ЦРУ – бог его знает, кто этим у них занимается? Вместе с тем на этом шпионская операция благополучно закончится, и он останется при своих: обезопасит семью от возможных проблем и продолжит отношения с Софи. Как только Сапожников подумал о девушке, Липсиц произнес ее имя.

Сапожников вздрогнул, он заметил, что в последнее время собеседники научились читать его мысли.

– Теперь о Софушке. Те люди, которые подготовили твое проникновение в мой дом, досконально изучили, как и чем я живу, и поняли, что наиболее короткий путь ко мне через любимую дочь. Ты оказался успешным ловеласом…

– Это чушь! – взорвался Сапожников. – Я люблю твою дочь.

Липсиц пожевал губами, почмокал ими и сказал:

– А ты знаешь, может быть. Ты ее действительно полюбил, но это и немудрено – такую умницу и красавицу. Значит, тебе организовали якобы случайную встречу, это так?

– Нет, мне никто не организовывал случайные встречи. Я летел вне всякого плана в Лондон…

Произнеся название города, Сапожников запнулся. Он вдруг вспомнил, что в тот раз не мог вылететь из Москвы два дня в связи с проблемами, возникшими с его самолетом. Могло ли быть подстроено, что разрешение на выезд специально предоставили с учетом пересечения по времени в одном терминале Сапожникова с Софи?

«Так бывает только в кино! Ладно, как-нибудь на досуге подумаю».

Мотя выглядел очень уставшим, было видно, что каждое новое слово дается ему с большим трудом, тем не менее он спросил:

– Что остановился? Вспомнил что-то?

– Нет, ерунда всякая в голову приходит.

– Зря ты так, именно твоя «ерунда» и может быть истиной!

– Прекрати! – повысил голос Сапожников, не желающий верить в разыгранную по нотам встречу с Софи. – Этого не может быть!

– Не знаю, о чем ты говоришь, но может, еще как может, – произнес Мотя с интонацией, полной сострадания.

Разговор закончился. Одноклассники сидели и молчали. Минут через пять, показавшихся вечностью, Сапожников сказал:

– Не знаю, сможешь ли ты мне поверить, но я действительно люблю твою дочь…

– Я тебе уже говорил, что это единственное, во что я могу поверить.

– И на том спасибо.

Сапожников поднялся, собираясь закончить беседу и выйти из кабинета.

– Подожди! – вдруг закричал впервые потерявший самообладание Липсиц и тут же взял себя в руки: – Извини. – Он, настоящий интеллигент, даже в такой критической ситуации не мог опуститься до банальной грубости: – Извини, присядь. Я все-таки хочу с тобой закончить этот разговор.

Сапожников с большой неохотой присел на то же место, предчувствуя, что именно сейчас предстоит пережить непростые минуты.

– Понимаешь, Миша, охота за мной идет очень давно. У меня вскрывали машину, залезали в дом – до тех пор, пока власти не установили круглосуточное наблюдение и охрану дома, а вот от присутствия личной охраны в доме я отказался. Не хочу ощущать себя под домашним арестом. Поэтому двадцать четыре часа в сутки рядом с домом стоит автомобиль с двумя федеральными агентами в нем. Видишь, насколько ценен для самой великой страны в мире твой бывший одноклассник.

– Я и не сомневался, – парировал Сапожников.

Липсиц, не обратив внимания на реплику Михаила, продолжил:

– Я ждал, что эти люди придумают что-нибудь новенькое. Кстати, кто они?

– Не знаю!

– Ну и ладно. Для меня это не имеет ни малейшего значения, я так спросил, из любопытства. Самое удивительное, что если бы ты даже влез в мой компьютер, а это, поверь мне очень и очень непросто, я ведь все-таки математик, и очень неплохой, ты ничего бы там не нашел.

– Почему? – не скрывая удивления, спросил Сапожников.

Его искренне тяготило продолжение разговора, но встать и уйти было невозможно, поэтому приходилось сидеть и выслушивать излияния Липсица. А Мотя, наоборот, по какой-то необъяснимой причине хотел высказаться. Может быть, это происходило от того, что перед ним сидел одноклассник, человек, вернувший его в то счастливое и тяжелое время, когда все в жизни было интересно, и оно, к величайшему сожалению, уже никогда не вернется!

– Потому что я не занимаюсь работой дома.

– Странно, я предполагал, что люди творческих профессий, а ты явно относишься к таковым, работают круглосуточно.

– Не думаю! Где ты видел балерину или оперного певца, выступающих у себя дома?

– Они, конечно, не выступают, но наверняка репетируют.

– Не думаю! У них есть репетиционные залы, а дома они, может быть, делают какие-нибудь обязательные ежедневные элементарные упражнения.

– Наверное, ты прав, но Речел рассказывала, что ты любишь поработать в кабинете…

– Конечно, – прервал Липсиц, – читаю книги, пишу мемуары…

– А я там есть? – решил шуткой разрядить обстановку Сапожников.

– Нет, извини, я описываю встречи с крупными учеными, государственными деятелями, монархами и артистами. Ты ни к одной из этих категорий не относишься.

– А встречи с представителями крупного бизнеса ты не описываешь?

– Нет, потому что я с ними никогда не встречался. Вернее, не так! Я встречался с ними во время благотворительных встреч и официальных приемов, но дружеские отношения у меня не сложились ни с кем из мультимиллионеров и миллиардеров. Я не увидел в них ничего особенного, они кажутся мне самыми обыкновенными персонажами, в большом количестве окружающими меня. Я люблю каждого человека, встретившегося на моем жизненном пути, но мои мемуары будут бесконечными, если попытаться написать хотя бы о сотой части из них.

Сапожников тяжело вздохнул, с каждой минутой ему становилось все хуже. Мало того, что он устал физически, теперь к этому добавлялась невероятное моральное давление. Слушать дальше речи о любви к ближним было совсем невмоготу, но и избежать этого разговора не получалось. Вдруг прозвучали слова, заставившие Михаила Петровича сосредоточиться и, превратившись в слух, начать воспринимать все сказанное с огромным вниманием.

– Ладно, хватит о высоком. Скажу тебе напоследок, что все твои потуги были бессмысленны, потому что работаю я не дома. Я не делаю из этого никакого секрета, потому что ни ты, ни твои… – Липсиц остановился, подбирая слова, – коллеги до меня никогда не доберетесь. Я работаю только в специально оборудованной для меня лаборатории, находящейся в часе полета на вертолете от Хьюстона. Каждый день машина доставляет меня к вертолету, и уже через час двадцать минут после выхода из дома я сижу за своим рабочим столом в кабинете. Найти лабораторию из космоса невозможно, да и проследить полет вертолета можно, только используя специальное оборудование, которое вряд ли удастся развернуть под неусыпным оком агентов, охраняющих меня.

Липсиц закончил свой рассказ и горящими глазами, не мигая, смотрел на Сапожникова.

Тот, как кролик, загипнотизированный удавом, быстро произнес:

– Я понял.

Хотя из этой фразы было очень трудно уяснить, что же он понял.

– Ну и отлично! Тогда будем считать, что на этом твоя миссия в нашем доме исчерпана. Собирай свои вещи и до утра уезжай!

– Как это, уезжай? – искренне удивился Сапожников.

– Вот так! Как приехал, так и уезжай.

– Куда я сейчас среди ночи поеду?

– В любую гостиницу. Они работают двадцать четыре часа в сутки, и те дорогие номера, к которым ты привык, наверняка имеются в наличии.

– Неужели ты вот так запросто выгонишь меня среди ночи на улицу? – сделал попытку разжалобить одноклассника Сапожников.

– Никуда я тебя выкидывать не собираюсь. Сейчас вызову такси. Потом, пока ты будешь складывать вещи, я свяжусь с гостиницей, и такси отвезет тебя очень даже цивилизованно в лучший отель города. Ты какой предпочитаешь?

– «Ланкастер», – по инерции ответил Сапожников.

– Вот и здорово! «Ланкастер» так «Ланкастер».

Липсиц тут же связался с гостиницей и очень быстро зарезервировал президентский номер на имя Сапожникова. Желтый автомобиль такси появился перед воротами дома через двадцать минут. К этому времени в кабинет вернулся Сапожников, одетый все в те же джинсы, но теперь он поверх рубашки накинул легкую куртку, а за собой Михаил Петрович вез уложенный чемодан.

– Ну что, готов?

Сапожников кивнул.

– Пойдем, провожу. – Липсиц поднялся и шаркающей стариковской походкой побрел впереди Сапожникова. Эта походка и вдруг сильно ссутулившаяся осанка демонстрировали, насколько тяжело дался Липсицу разговор. Он вышел за ворота, где стояло такси, дождался, пока водитель уложил чемодан в багажник, пожал протянутую руку и напоследок произнес: – Надеюсь, ты понимаешь, что отныне я запрещаю тебе все контакты с Софушкой.

Сапожников ничего не ответил, не понимая зачем, обнял своего школьного товарища, развернулся и сел в машину.

В гостинице Сапожников решительно направился к стойке ресепшен, где его уже поджидали ключи от номера. Не дожидаясь помощи портье, он сам довез чемодан до лифта, нажал кнопку последнего этажа и как будто на автопилоте вошел в комнату. Первым делом открыл мини-бар, достал коньяк, налил содержимое маленькой бутылочки в бокал и одним глотком выпил, тут же повторил. Почти мгновенно сказались усталость, нервное потрясение и немалое количество выпитого алкоголя. Пелена окутала мозг, очертание предметов в комнате расплылись, и Михаил Петрович, сев в кресло, провалился в сон.

Разбудило его верещание телефона, на дисплее высветились знакомые цифры, звонила Софи. Он по инерции посмотрел на часы, стрелки показывали половину одиннадцатого.

– Михаил, куда ты пропал? Я проснулась, кинулась к тебе в комнату, а там никого. Что случилось?

– Ничего, любимая, – произнес через силу заплетающимся языком Сапожников: тяжесть сна никак не проходила, он не мог ни говорить, ни размышлять.

– Прекрати! – истерически заорала Софи. – Как ты мог? Ни слова не сказал мне. Ни слова! Приехал, повернулся и уехал! Я что, провинилась? Чем же я виновата перед тобой?

Софи очень нервничала, глотала слова, Сапожников с трудом понимал, о чем она говорит, и тем не менее смысл сказанного дошел до него:

– Извини, так получилось…

– Что получилось? Как получилось? Прекрати, замолчи!

Софи кричала в полный голос и, видимо, разбудила родителей, поскольку Михаил Петрович услышал шепот Липсица:

– Софушка, не надо, Софушка, не кричи!

– Буду кричать! Что случилось?

Сапожников не понимал, с кем сейчас разговаривает Софи, и на всякий случай спросил:

– Ты со мной разговариваешь? Софи? Алло?

– Нет, подожди минутку! – резко ответила Софи и обратилась к отцу: – Папа, объясни, пожалуйста, что же происходит, почему мой любимый человек убежал из нашего дома? Папа, не молчи и не хитри! Я люблю и знаю тебя до самых кончиков ногтей: это только ты мог сделать!

Михаил Петрович с удовлетворением слушал монолог Софи – ему очень хотелось, чтобы дочь переиграла отца и он, Сапожников, мог решить свои проблемы самым благоприятным образом: похоже, от чекистов удалось увернуться, теперь может получиться и с любимой женщиной остаться!

– Софушка, он сам захотел, ему почему-то не понравилось у нас, – оправдывался Липсиц, – я ничего ему не сказал!

– Папа, ты меня обманываешь!

Софи разрыдалась, и Сапожников решил подать голос:

– Софи, ты меня слышишь? Ответь!

– Да, любимый! Скажи мне, пожалуйста, что сказал тебе отец? Почему ты уехал?

– Все в порядке, это не он, это – я!

– Ты уверен? Это правда? – рыдая, спросила Софи.

– Да! – через силу выдавил Сапожников.

Он боялся, что если скажет Софи, что уехал по требованию ее отца, то Мотя обязательно поведает о причинах появления Михаила Петровича в доме Липсицев, о «неслучайной» случайной встрече в Лондоне и мало ли еще о чем? А так у него оставался шанс покаяться перед девушкой, и поэтому как гром среди ясного неба прозвучали для Сапожникова адресованные слова Софи:

– Тогда прощай!

Девушка положила трубку, и у Сапожникова закололо сердце, через несколько секунд ему уже не хватало воздуха, а еще через минуту он начал терять сознание и сполз со стула на пол. Собрался и из последних сил по-пластунски подполз к тумбочке, на которой стоял телефон, набрал 911 и прошептал:

– Мне плохо. Сердце. Выезжайте!

– Заказ из гостиницы «Ланкастер» принят. Через несколько минут машина со специалистами будет у вас. Постарайтесь все это время оставаться на виду у сотрудников отеля.

– Хорошо. – Сапожников поднялся, подошел к двери, открыл замки, закрытые им несколько минут назад по инерции, и отрубился тут же на пороге.

Через пятнадцать минут в президентский номер отеля «Ланкастер», воспользовавшись служебным ключом, ворвались представители администрации гостиницы и службы экстренной помощи вместе с врачами «скорой». Постоялец лежал на полу у входа без сознания, но, судя по равномерному дыханию, он был жив. Врачи моментально принялись за дело. Уже через три минуты Сапожников открыл глаза и вздохнул полной грудью. Он попытался присесть, окружающие бросились помогать ему, но Михаил Петрович решительным жестом оттолкнул протянутые к нему руки и тут же завалился на спину.

– Сэр, – произнес дежурный менеджер отеля, – вам не следует двигаться. Мы сейчас перенесем вас на постель и оставим дежурного около вас. Доктора говорят, что через полчаса вы будете абсолютно в норме. Потерпите, пожалуйста!

– Хорошо, спасибо! – промямлил сухими губами Сапожников и, видимо, от лекарств погрузился в дрему.

Он слышал, как вокруг продолжали копошиться люди, он чувствовал, как силы возвращаются к нему, захотел было встать, передумал и опять погрузился в глубокий сон.

Проснулся Михаил Петрович поздним вечером или ночью, поскольку, открыв глаза, увидел темноту за окном. Тело ныло незнакомой до того истомой, но от той страшной боли в сердце, которая испугала его утром, не осталось и следа. Может быть, это была не физическая боль, а боль от потери любимой женщины? Но ведь Софи еще не потеряна, а он готов за нее серьезно побороться. И никому не известно, кто выйдет победителем из этой схватки. Он, Михаил Сапожников, оказавшийся загнанным в угол обстоятельствами, или Мотя Липсиц, вставший, как ему казалось, на защиту своей семьи.

Сапожников поднялся с кровати, нашел мобильный телефон, набрал последний входящий номер:

– Здравствуй, Софи. Я очень виноват перед тобой, но я не могу без тебя жить!

– И я! – ответила Софи.

Глава 15

В дверь номера постучали. По громкости и уверенности стука можно было предположить, что в коридоре стоит человек, имеющий все права, подкрепленные ордером от прокурора, для выселения Сапожникова из номера. Он весь внутренне сжался и даже подумал, что, может быть, не стоит открывать, но все-таки направился к двери. В ту минуту, когда Сапожников собрался открывать дверь, снаружи ее с силой толкнули, чудом не ударив хозяина номера.

Михаил Петрович отпрянул, дверь со стуком распахнулась настежь, и на пороге появился Липсиц.

– Мотя? – удивленно произнес Сапожников.

– Не ждал? – резко спросил Липсиц.

– Честно говоря, нет!

– Ты знаешь, всю нашу жизнь Речел говорила, что я живу на другой планете, что меня не интересует то, что происходит каждую минуту в нашем доме. Наверное, это так и было – всю жизнь, до сегодняшних событий! Но сейчас, может быть, очень неумело, я буду бороться за свою дочь всеми доступными мне средствами.

– Молодец, правильно! – спокойно парировал Сапожников.

Липсиц не обратил внимания на реплику одноклассника и продолжил:

– Уезжай отсюда!

– Ты уже говорил мне об этом.

– Нет, ты не понял. – По дрожащим губам Липсица было видно, как сильно он нервничает. – Уезжай из гостиницы немедленно.

До Сапожникова начала доходить причина столь экстренного появления Моти. Он, видимо, услышав разговор Софи с Сапожниковым, подумал и решил, что только его действия смогут спасти дочь, вытащить ее из возникшей ситуации.

– Миша, уезжай из Хьюстона! Немедленно!

– А что тебе это даст? Я уеду сегодня из Хьюстона, а завтра встречусь с Софи в Нью-Йорке.

– Нет, ты не сделаешь этого!

– Почему? – ухмыльнулся Сапожников, кровь кипела в его жилах, он не собирался сдаваться.

– Потому, что если я об этом узнаю, то тут же все расскажу о тебе Софушке, а если уедешь, она не услышит от меня ни слова. Ты мне веришь?

– Пожалуй, да! – с неохотой сказал Сапожников, понимая, что только время сможет помочь ему вновь восстановить отношения с Софи.

– Ну и хорошо. Чтобы не создавать для тебя искушения, я буду с тобой до самого отъезда из Хьюстона.

Так и произошло. Через консьержа заказали билеты до Нью-Йорка, оттуда ближайший рейс в Европу, а потом и в Москву. Липсиц довел Сапожникова до зоны контроля, руки ему на сей раз не протянул, но Михаил Петрович отнесся к этому спокойно – он проникся теми героическими шагами, которые совершал его одноклассник ради любимой дочери. По тому, как Мотя это делал, было видно, что каждое новое действие дается ему с огромным трудом и он вынужден пересиливать себя ежесекундно. По-видимому, быт нобелевского лауреата организовывали помощники, федеральные служащие, жена и дочь, а на сей раз он решил все сделать сам.

В Москве цвела и буйствовала на редкость теплая весна. Май – лучшее время года в городе, городе-герое, боровшемся не только против многих своих врагов, пытавшихся поработить его за многовековую историю, но и против собственных правителей, каждый из которых проводил бесконечное количество экспериментов. Последние сносили древние постройки и строили безвкусный новодел; рубили березы и липы, сажая кошмарные тополя, потом срезали тополя и на этом месте уже не сажали ничего; зимой рассыпали соль, уничтожающую обувь, а потом меняли ее на какие-то химикаты, спасающие обувь, но убивающие людей. И все равно никто – ни враги, ни правители – не могли уничтожить дух московской весны – зеленой, нежной и воздушной.

Сапожников больше всего на свете обожал майскую Москву. Из года в год именно в это время года он влюблялся заново даже в тех женщин, которых встречал раньше. Тяжелые мысли покидали его, хотелось творить и парить в небесах.

Михаил Петрович возвращался домой из Домодедова, с удовольствием смотрел в окно летящей по шоссе машины, и впервые за последние дни на душе у него не скребли кошки. Он был счастлив потому, что связь с разведкой заканчивается, а потеря Софи, Сапожников в этом не сомневался, была временной, пройдет еще несколько дней, и все снова вернется на круги своя.

Отчет Авдееву, который он одновременно и хотел сделать и которого боялся, Сапожников решил отложить на завтра, а сегодня собирался поехать на работу и оттуда, может быть, связаться с Софи. Если он на это не решится, то, во всяком случае, подготовится к разговору, а уж после завершения контактов со спецслужбами наверняка свяжется с любимой и попробует в меру своих сил и возможностей объяснить ей происшедшее.

Однако судя по всему, планы Сапожникова были слишком идеалистическими. Не успел он додумать их до конца, как раздался звонок. На дисплее высветилось: «Авдеев».

– Да, – неохотно произнес Сапожников.

– Уже прилетел, а не звонишь. Что так?

– Только что приземлился!

– Знаю, – как всегда немногословно сказал Авдеев, – надо встретиться!

– Завтра, – то ли попросил, то ли назначил Сапожников.

– Лучше сегодня.

– Где? – спросил Михаил Петрович, чувствуя, что, по-видимому, еще ничего не кончилось.

– У нас в Ясенево. С тобой хочет встретиться шеф.

– Хорошо, я могу быть у вас через полчаса.

– Вот и замечательно, ждем!

Сапожников вдруг почувствовал облегчение. Ему не придется оттягивать встречу, строить в голове сценарии непонятной развязки. Чем быстрее он встретится с руководителем департамента Службы внешней разведки, тем быстрее с его души спадет камень. Восстановил в памяти события того злополучного дня и особенно ночи, на всякий случай для доклада записал конспективно основное на бумажке и во всеоружии направился к Беленькому.

В приемной находились помощник и секретарша. Сапожников собрался сесть, чтобы ждать вызова, но помощник остановил его:

– Проходите, Михаил Петрович. Вас уже ожидают.

За столом совещаний сидели три человека. Двоих Сапожников знал – Беленький и Авдеев, а третий – незнакомый, но судя по всему, сотрудник службы. Беленький сидел во главе стола, остальные расположились рядом с ним напротив друг друга. Сапожников без приглашения присел на ближайший стул рядом с незнакомцем, оказавшись глаза в глаза с Авдеевым. Михаил Петрович смотрел на одноклассника не мигая, как будто пытался проникнуть в его мозг, чтобы понять, какие новые коварные планы там рождаются.

– Ну что ж, рассказывайте, – прервал тишину Беленький.

Сапожников замотал головой, стараясь понять, к кому же относилось обращение. Судя по тому спокойствию, которое выражали его соседи по столу, руководитель департамента ждал доклада именно от Сапожникова. Он начал свой рассказ, подробно описывая дом, расположение комнат, процедуру вечернего празднования. Иногда обращался к бумажке. В своем повествовании он практически не упоминал имя Софи, полагая, что таким образом сможет отвести от нее внимание спецслужб. Беленький и его коллеги слушали информацию очень внимательно, делая попутно записи.

Еще по дороге Сапожников принял решение, что основным лейтмотивом доклада будет акцент на отрицательный результат его миссии и бессмысленность дальнейшего сотрудничества с ним чекистов. Поэтому, подводя итоги поездки, Михаил Петрович сказал:

– Так что, к сожалению, я вынужден констатировать, что ваше задание не выполнил – меня раскусил Липсиц.

Беленький и его подчиненные будто не услышали эту фразу, и Авдеев как ни в чем не бывало, обращаясь к своему начальнику, спросил:

– Разрешите задать Михаилу Петровичу несколько вопросов?

– Да, конечно!

Авдеев посмотрел в свою бумажку:

– Михаил Петрович, не могли бы вы еще раз повторить слова Липсица по поводу места, где он работает?

Сапожников кивнул и вновь рассказал историю, поведанную Мотей. Видимо, Авдеев обратил внимание на некоторые неточности, потому что, дав Сапожникову закончить, он вновь заглянул в свои записи.

– Скажите, а откуда, по словам Липсица, вылетает вертолет?

– Какой вертолет? – Сапожников вдруг вспомнил, что ведь действительно он не сказал ни слова о вертолете, а Мотя ведь о нем рассказывал. Но откуда о вертолете мог узнать Антон?

– Тот самый вертолет, на котором Липсица доставляют в рабочую лабораторию. Неужели ты забыл этот эпизод?

– Нет, я сейчас вспомнил, но откуда ты об этом знаешь? – спросил Сапожников, с удивлением глядя на Авдеева.

Антон не отреагировал на слова Сапожникова и вновь обратился к руководителю департамента:

– Я могу задать еще один вопрос?

– Да, конечно, – Беленький посмотрел на часы, – у нас еще пятнадцать минут.

– Спасибо. Михаил Петрович, сколько времени занимает дорога у Липсица от дома до работы?

Михаил Петрович, не рассказав о вертолете, конечно же не упомянул и о том, сколь долго добирается ученый до места службы, лишь вскользь заметив, что Липсиц работает вне дома – в специально оборудованной лаборатории.

«Черт возьми, такое впечатление, что на нашей беседе в доме Липсицев присутствовал кто-то третий!»

Тем не менее, не показывая вида, что откровенно нервничает, Сапожников сказал: – Извините, я, наверное, от усталости упустил этот момент. Путь от дома до лаборатории, с учетом полета на вертолете и поездки на машине, занимает один час двадцать минут. – Поняв, что от него ждут еще какой-то дополнительной информации, Михаил Петрович добавил: – В том числе один час на вертолете.

Авдеев одобрительно кивнул и посмотрел на шефа:

– У меня последний вопрос.

– Пожалуйста. – Беленький вновь посмотрел на часы.

– Скажите, а где находятся федеральные агенты, охраняющие Липсица?

И опять Сапожников внутренне содрогнулся: он ни слова не упомянул об охране, а Авдеев спрашивал об этом как о факте, не требующем подтверждения. Конечно, вполне могло быть, что по данному поводу у него имелась ранее полученная информация.

Сапожников чувствовал, что начинает терять самообладание. С ним вели игру по заранее подготовленному сценарию, но непонятно, зачем чекистам это нужно. Если для унижения, то дальше уже некуда, он и так чувствовал себя ужасно. Если же для втягивания в какие-нибудь дальнейшие оперативные действия, то это бесполезно, он больше ни на какие подвиги не пойдет! Ни за что!

– По-моему, они сидят в машине, стоящей круглые сутки около дома, но я не видел ни машину, ни агентов.

– Спасибо, у меня больше вопросов нет, – произнес Авдеев.

Сапожников с удовлетворением выдохнул, он подумал, что экзекуция закончилась и теперь предстояло услышать выводы, но оказался неправ.

Беленький повернулся к сидящему напротив Авдеева мужчине:

– Константин Викторович, а у вас есть вопросы?

– Да. Если можно, один вопрос. – Беленький кивнул, а мужчина обратился к Сапожникову: – Попробуйте как можно подробней описать сцену вашего прощания с Липсицем.

– Где? Я с ним прощался три раза: дома, у машины и в аэропорту.

– Меня интересует прощание дома.

Михаил Петрович прикрыл глаза, попытался вспомнить со всеми деталями последний эпизод в кабинете Липсица. Там можно было ничего не скрывать – банальная сцена. Подробно рассказал, как все происходило, стараясь ничего не забыть. Рукопожатие и выход из дома следом за Липсицем. Водитель укладывает чемодан в багажник.

«Ну, теперь уж точно – все!»

– Маленькое уточнение, – произнес Константин Викторович, – опишите, как вы обнялись с Липсицем?

Кровь ударила в голову Сапожникову, как и сутки назад, стало тяжело дышать, а сердце предательски забилось с удвоенной скоростью, как будто предпринимая попытку покинуть положенное ему место. Лицо Михаила Петровича моментально побагровело, и Беленький с удивлением спросил:

– Вызвать врача?

– Нет, спасибо, сейчас все будет в порядке. Если можно, дайте, пожалуйста, воды, – попросил Сапожников. Он собрался с силами и задал давно напрашивавшийся вопрос: – Скажите, а что, нас подслушивали?

– Об этом чуть позже, – парировал Авдеев, – сейчас ответь на вопрос Константина Викторовича.

Сапожников совсем растерялся:

– Ну, я не помню в деталях.

– Тогда покажите, – попросил Константин Викторович.

– Как показать?

– Очень просто, обнимите меня так же, как вы обнимали Липсица.

Михаил Петрович встал, сделал шаг в сторону своего соседа и обнял его. Сели обратно на место. Беленький внимательно посмотрел на Константина Викторовича, тот утвердительно кивнул, шеф удовлетворенно заулыбался, так же в улыбке расплылись остальные чекисты. Сапожников заметил обмен удовлетворенными жестами, и до него вдруг дошло.

– На мне был микрофон?

Авдеев посмотрел на Беленького, как будто спрашивая у него разрешения. Тот кивнул, и Антон сказал:

– Да!

– А-а… – Сапожникова распирало задать еще много вопросов, но Беленький, вновь посмотрев на часы, произнес:

– У меня осталась одна минута.

– Разрешите только один вопрос? Где был микрофон?

– Сначала… – начал отвечать Авдеев, но тут же покраснел и замолчал.

– А… а… – Сапожников опять попытался задать этот вопрос, но Беленький прервал его очень жестко:

– Все, у меня больше нет времени. Я благодарю вас, Михаил Петрович, за ту неоценимую помощь, которую вы нам оказали. Надеюсь, все, что произошло во время вашего американского турне, и не только там, останется нашей общей тайной, и конечно же до новых встреч. Помощник проводит вас на первый этаж. До свидания.

Беленький поднялся, протянул Сапожникову руку, тот пожал ее и произнес:

– Нет уж, на сей раз прощайте!

Авдеев и Константин Викторович тоже встали из-за стола, но Беленький, попрощавшись с Сапожниковым, обратился к своим сотрудникам:

– Антон Николаевич, Константин Викторович, задержитесь на пару минут, хотел бы обсудить с вами кое-какие детали.

Глава 16

Эйнштейн сидел за рабочим столом в кабинете пражской квартиры и, вместо того, чтобы продолжать начатую рукопись, с интересом рассматривал картинки, меняющиеся за окном, как в калейдоскопе. Он любил мягкую раннюю осень Центральной Европы, чуть раньше, чем в Швейцарии, погружающую города в новую, по-своему радостную, пору года. Во время таких наблюдений его посещали мысли, которые не могли возникнуть, когда Эйнштейн работал над статьями или лекциями.

Вот уже два года Эйнштейн жил в Праге, одном из самых красивых европейских городов. Он получил профессорскую должность и преподавал теоретическую физику в немецком университете, старейшем высшем учебном заведении в Европе. Созданный королем Карлом в XIV веке университет гордился своей историей и преподавателями. Вот уже более пяти столетий преподавание велось на немецком языке, но не так давно по требованию местной интеллигенции открылись потоки, преподавание на которых осуществлялось на чешском языке. Событие само по себе положительное, и Эйнштейн с присущим ему свободомыслием должен был бы его приветствовать, но методы, используемые борцами за гражданские права, оставляли желать лучшего и приводили к неприятию немецкой профессурой того, что происходило.

Поначалу преподавателей, читавших лекции на немецком языке, выгоняли из аудиторий, избивали. То тут, то там вспыхивали волнения студентов, заканчивавшиеся массовыми драками. Все это вскоре привело к созданию раздельных помещений для немецких и чешских студентов. Бюджет расходов на немецкую часть университета начал сокращаться, крупные ученые с мировым именем покидали кафедры, и не за горами было время превращения крупного научного центра в провинциальное заведение.

Эйнштейн не был снобом, за свою научную карьеру ему пришлось пережить различные перипетии. Порой он влачил незавидное существование, будучи почти безработным, работая много лет за мизерную зарплату в Бернском патентном бюро, но всегда и везде он ценил дух взаимопонимания, который сейчас полностью отсутствовал в Праге.

«Похоже, Борн был прав, когда несколько лет назад предполагал возможное пришествие грубой силы в те сферы человеческой жизни, где должен царить дух. Свободный и безмятежный. Стоило человеческой культуре триста лет бороться с религиозным мракобесием, чтобы потом и погрузиться в пучину национализма».

Находиться в такой обстановке Эйнштейн не мог и не хотел, поэтому, как только поступило предложение переехать в Цюрих, он, ни минуты не сомневаясь, принял его и в ближайшие дни должен был закончить сбор своих вещей и тронуться в путь. Главной ценностью ученого конечно же являлись рукописи и неопубликованные научные труды. Оставлять здесь, в Пражском университете, Альберт ничего не хотел, и особенно он дорожил своими последними исследованиями.

Эйнштейн отвернулся от окна. Его взгляд упал на выдвинутый нижний ящик стола, где лежала тетрадь Минковского. Три с лишним года он периодически открывал ее, перечитывал записи Минковского и Борна, вносил свои заметки. Опубликовать статью по материалам Минковского не получилось. Мысли там были интересные, но незаконченные. Внезапная смерть не позволила Герману сделать выводы, а без них текст представлял необоснованные тезисы. Борн попытался систематизировать записи, но у него было слишком мало времени. Эйнштейн же не мог заканчивать начатые работы коллег, но не потому, что не хотел, а потому, что их идеи натолкнули его на постановку новых задач, решать которые он принялся с огромным удовольствием. Таким образом, на страницах тетради в темно-коричневом переплете время от времени появлялись новые записи Альберта.

Эйнштейн отложил открытую рукопись, достал тетрадь из ящика, открыл ее на первой чистой странице. «Совсем забыл! Я же собирался сегодня после обеда зайти к Шварцу, взять подготовленные им книги. Шварц просил быть с двух до трех, это значит, уже надо срочно выходить».

Бенцион Шварц был милым старичком лет шестидесяти пяти, хозяином большого букинистического магазина, расположенного на границе старого еврейского квартала. Как-то в начале своего проживания в Праге Альберт случайно заглянул в магазин, удививший его своими размерами. Обычно в Швейцарии букинисты располагались в маленьких магазинчиках, больше похожих на лавки. Здесь же у Шварца был огромный магазин, состоящий из зала, разделенного стеллажами с книгами, и главное, размер заведения соответствовал содержанию. Имелась литература практически на всех языках, и, что представляло особую ценность для Эйнштейна, кроме художественных произведений, было представлено большое количество книг по истории, медицине, физике и математике. Альберт бросился изучать полки со специальной литературой. Он нашел несколько интересных изданий по математике, но некоторые книги, столь нужные сейчас Эйнштейну, в магазине отсутствовали. Увидев разочарование на лице посетителя, хозяин подошел и спросил по-немецки на мягком диалекте, присущем швейцарцам и людям, говорящим на идише:

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Да. – Эйнштейн перечислил несколько нужных ему книг без особой надежды их получить.

– Хорошо, заходите через пару недель, я привезу их для вас.

– Как вы сможете это сделать?

– У моего брата есть такой же магазин в Вене, с большим выбором, и я смогу доставить книги оттуда, а если их нет и там, то закажу у кого-нибудь из коллег в Европе.

После первой встречи Эйнштейн стал заходить к Шварцу не реже одного раза в месяц, а если получалось, и чаще. Они сидели в кабинете хозяина, расположенном за стеллажами с книгами, пили чай, иногда в праздники вино или водку, разговаривали о жизни. Альберту нравился быстрый ум и энциклопедические знания Бенциона, он познакомился с младшим братом Шварца Иосифом из Вены и другими членами его многочисленной семьи. Бенцион очень сокрушался, что дети не хотят продолжать семейное дело, подавшись «в адвокаты и врачи». Рано или поздно фамильный бизнес должен был умереть, но «зато сейчас, – говорил Бенцион, – братья Шварцы могут достать любое издание, сошедшее с печатного станка». Эйнштейн с огромным удовольствием этим пользовался, пополняя с помощью друзей-букинистов свою библиотеку. Вот и сейчас, перед отъездом из Праги, он собирался приобрести еще с десяток книг, которые Шварц заботливо собрал за последний месяц со всей Европы.

Альберт вышел из квартиры, постоял, потоптался перед дверью и тут же вернулся. В голову ему пришла интересная мысль, которую требовалось срочно записать. Он взял ручку и начал делать пометки в первой попавшейся ему открытой тетради. Потом посмотрел на часы. Стрелки показывали пятнадцать минут третьего, нужно было срочно бежать. Эйнштейн захлопнул тетрадь, решив взять ее с собой и дописать начатый текст в кабинете у Шварца.

В магазин Эйнштейн вбежал без пяти минут три. Шварц укоризненно покачал головой:

– Альберт, я же вас предупреждал, что должен буду уйти в три часа. У нас совсем не будет времени на прощальную беседу.

В глазах Шварца мгновенно засверкали озорные искорки.

– Извините, Бенцион, как всегда, не рассчитал время, – виновато произнес Эйнштейн.

– Ну ладно, опоздаю на полчаса, я же не смогу отпустить вас вот так, без рюмки хорошего вина. Пойдемте ко мне в кабинет, я там уже все приготовил, надеялся, что вы появитесь пораньше.

Эйнштейн прошел в кабинет, положил тетрадь на стул, стоящий рядом с собой, и придвинул его к столу. Шварц, не теряя времени, разлил вино по серебряным стопкам, и они выпили первую рюмку, поговорили, выпили еще одну, еще. Сладкое кошерное красное вино на первый взгляд было легким, казалось, что это виноградный сок, но после следующей, четвертой, рюмки Эйнштейн почувствовал на себе коварство напитка, ощутив слабость во всем теле.

К счастью, положение спас Шварц, проговоривший на удивление твердым голосом:

– Все, к сожалению, мне пора.

– Мне тоже очень жаль. Никто не знает, увидимся ли мы еще когда-нибудь, но обещаю, что буду помнить вас всю жизнь.

– Я тоже.

Они вышли из кабинета, тепло обнялись, и Эйнштейн пошел к выходу из магазина.

– Подождите, Альберт, – остановил его Шварц и показал на две увесистые упаковки книг, – вы забыли книги, которые заказывали.

– Да, конечно, большое спасибо, что напомнили. До свидания!

– Прощайте! – произнес Шварц.

Глава 17

Машины выехали на Кольцевую дорогу и на огромной скорости, благо движение позволяло, понеслись к Ленинскому проспекту. На этой магистрали, у Центрального дома туриста, застряли в большой пробке, и тут Сапожников решил еще раз прокрутить в голове состоявшийся разговор. Имелся к его разгадке ключик, который невозможно было найти сразу, но следовало попытаться разыскать в словах и поступках участников беседы. Итак, можно было однозначно констатировать: несмотря на то, что Сапожникову не удалось влезть в компьютер или достичь каких-то других внешне заметных результатов, его миссия признана успешной. Значит, его посылали не только ради взлома компьютера Липсица. Существовало еще нечто, о чем его даже не информировали. Что это могло быть?

Мерное покачивание машины, вылезшей наконец из пробки, мешало сосредоточиться, мысль, вот-вот появляющаяся, мгновенно ускользала.

– Стоп! – крикнул Сапожников водителю. – Останови здесь.

Тот довольно резко ударил по тормозам, но настолько профессионально, что едущий сзади автомобиль сопровождения успел совершить маневр, и эскорт плавно подрулил к тротуару, а проезжающие мимо машины звуковой канонадой отметили очередной идиотизм на дороге богатого сумасшедшего.

– Александр, – обратился Сапожников к сидевшему в машине руководителю охраны, – мне надо погулять, подумать.

Михаил Петрович вышел из авто и молча двинулся по асфальтовой дорожке вверх, по направлению к киноцентру «Эльдар». Охрана семенила сзади, боясь потревожить о чем-то размышляющего шефа. А он тем временем продолжал складывать в логическую цепочку звенья происшедших в Америке событий.

«Что-то им очень понравилось, – вспоминал Сапожников, и до него вдруг дошло: – Они признались – там был микрофон, каким-то образом доставленный мною. Вот в чем дело! Чекисты слушали весь наш разговор и теперь могут, проанализировав, вычислить место расположения Мотиной лаборатории и многое другое».

Какая подлость! Его использовали вслепую. Хотя, откровенно говоря, Антон и не брал на себя обязательств рассказывать детали всей операции, да и Сапожникову этого не очень-то и хотелось.

«Как бы то ни было, я подставил Мотю, и надо срочно ему об этом сообщить!»

Сапожников резко развернулся и почти бегом кинулся к машине.

– Все, поехали!

Охранники проводили шефа, заняли свои места в автомобилях, и эскорт тронулся.

– Мне нужно доехать до любого магазина, где продаются мобильные телефоны и сим-карты, – сказал Михаил Петрович водителю.

С главной дороги съехали на маленькую и остановились у магазинчика, торговавшего мобильными телефонами и аксессуарами к ним. Сапожников вышел из машины, отвел в сторонку одного охранника, всем остальным рукой показал, чтобы держались на расстоянии. Повернулся спиной к трассе. Если бы за ним наблюдали со стороны, то теперь его слова было трудно прослушать. Понимая смысл происходящего, начальник охраны дал команду обступить шефа и начать говорить между собой о чем-нибудь вполголоса, полностью изолировав руководителя от посторонних глаз и ушей.

– Извини, как тебя зовут? – обратился Михаил Петрович к охраннику, как обычно, не зная имени своих многочисленных телохранителей.

– Николай!

– Отлично. Николай, я тебе сейчас дам пять тысяч рублей. Зайдешь в магазин, купишь на свое имя любой телефон и к нему карту. Понял?

– Да, конечно!

– Умница! Только все нужно сделать незаметно, чтобы никто ничего не заподозрил.

Николай кивнул, а Сапожников вынул из кармана портмоне, достал из него красную купюру с картинками города Хабаровска, и незаметно передал охраннику. После этого решил продолжить свою игру, не садиться в машину. Дождавшись, пока Николай войдет в магазин, Михаил Петрович зашел в расположенный рядом мебельный салон. Сапожников понимал, что было необходимо запутать хвост, если таковой имелся. Вся охрана дружно направилась за шефом, и поэтому со стороны оказалось невозможно установить, что кто-то из компании Михаила Петровича пошел покупать мобильник.

Проведя минут десять в салоне, задавая при этом вопросы о качестве мебели, сроках ее поставки – обо всем, что обычно интересует реального покупателя, Михаил Петрович, поблагодарив и взяв карточку менеджера, со свитой покинул заведение. Охрана, поняв маневр шефа, рассыпалась в цепочку, загородив таким образом дверь в магазин мобильных телефонов, откуда вышел Николай, приблизился к шефу, стоявшему, как и прежде, спиной к трассе, и незаметно передал аппарат.

– Спасибо, – благодарно произнес Сапожников и направился к машине.

Александр, чуть ускорив шаг, нагнулся к шефу:

– А ведь нас пасли!

Сапожников закрутил головой по сторонам. Не увидев ничего подозрительного, он спросил:

– Откуда ты знаешь?

– Профессия, – скромно ответил руководитель охраны, в прошлом служивший в спецназе военной разведки, но, увидев на лице шефа недовольство, пояснил: – Видите, у тротуара стоит машина?

Михаил Петрович посмотрел на дорогу, где напротив их автомобилей, в том же направлении, но на основной трассе, притормозила небольшая японская машинка.

– Ну и что? Она только что приехала и остановилась, кстати, в неположенном месте.

– Она встала только что, это правда, но несколько секунд назад метров в двадцати от этого места стоял, а теперь уехал другой автомобиль наших оппонентов. Но может быть, это и к лучшему: будем знать наверняка, что нами интересуются.

Сердце Сапожникова заныло, очень уж ему было неприятно любое внимание спецслужб.

– Саша, скажи мне, мы сможем оторваться?

– На этом-то, – он кивнул на огромный шестиметровый «Майбах», – вряд ли.

– Очень надо, – с мольбой в голосе произнес Сапожников.

– Ну, если надо, тогда давайте пошалим. Вы готовы?

– Конечно!

– Сейчас опять заходим в салон. Вы надеваете пиджак Николая, он – ваш. Садитесь в джип, а потом машины разъезжаются. Хвост, судя по всему, рванет за «Майбахом», а вы спокойно поедете куда нужно.

– А вдруг у них несколько машин? – принимая игру, спросил Сапожников.

– Сделаем два-три деления, у нас благодаря вам машин достаточно. Думаю, наши преследователи не ожидают от нас такой прыти. Я буду с вами в джипе и смогу определить, есть ли хвост.

Через пять минут Сапожников уже сидел на заднем сиденье машины сопровождения, а находящийся рядом с ним Александр с удовлетворением констатировал:

– За нами – никого, но я на всякий случай вызвал дополнительный автомобиль; нас будут ждать на углу улицы Петровского и Донской, там сделаем еще одну пересадку, а дальше, надеюсь, все будет спокойно.

Так и поступили. Донская улица была пустынна, Сапожников попросил ехать в сторону Донского монастыря. Еще раз проверили: за автомобилем никто не следовал. Михаил Петрович попросил остановить машину у входа в монастырь. Ворота были открыты, он вошел внутрь и набрал по памяти американский номер телефона.

– Здравствуй, Софи. – Сапожников с трудом произнес слова приветствия, во рту пересохло от волнения, казалось, что язык прирос к небу.

Ответа от девушки не последовало, но и трубку она не бросила – это вселяло в Сапожникова надежду.

– Софи, выслушай меня, я хочу сообщить тебе очень важную вещь.

Михаил Петрович произнес слова скороговоркой, надеясь донести до девушки всю серьезность информации, которой он располагал. Вместе с тем Сапожников понимал, что, несмотря на все предпринятые меры предосторожности, рассказывать о своих открытиях по телефону было бы равносильно самоубийству, да и для Липсицев это могло закончиться не лучшим образом.

– Говори, я слушаю, – жестко произнесла Софи.

– Я тебя люблю…

– Сомневаюсь.

– Это правда!

– Если бы это было правдой, то ты бы не уехал так неожиданно от меня, а потом еще и не «забыл» позвонить мне. Поэтому пропустим тему любви. Если на этом заканчивается все твое «важное», тогда прощай.

– Нет, мне нужно сообщить очень серьезную информацию для тебя…

Сапожников хотел добавить – «…и для твоего отца», но решил не связывать в своем звонке имена Софи и Моти. Делал он это специально. На тот случай, если их беседа контролируется. Те, кто ею интересуется, заключат, что она носила личный характер. Конечно, все это было чересчур наивно, но тем не менее Михаил Петрович принял решение больше не произносить по телефону ни одного слова, способного повредить ему и девушке.

– Ну, говори, – резко сказала Софи. – Что ты вдруг замолчал? Или опять решил раствориться? Я никак не могу привыкнуть к твоей манере общаться.

– Извини, Софи, это все!

– Что – все?! – закричала Софи.

– Ты в Европу не собираешься?

Обескураженная столь неожиданным вопросом, Софи как школьница ответила:

– Нет, в ближайшую неделю не собираюсь.

– Хорошо, целую! Я тебя очень люблю.

Софи, окончательно потерявшая смысл и нить беседы, положила трубку.

На территорию монастыря заходили верующие, крестясь на ходу и направляясь к главному храму. Глаза многих горели, это были минуты их сближения с Богом, а Сапожников не мог себе позволить такой простой роскоши – войти в храм и хотя бы на мгновение остаться один на один со Всевышним. И не потому, что он был некрещеным, он ведь был и необрезанным, то есть по еврейским законам и евреем не считался. Это не главное, его проблема – хроническое отсутствие времени: постоянно надо куда-то спешить, что-то делать, и не имелось ни единой секунды для исповеди.

«Сейчас тоже не получится, – подумал Сапожников, – но я даю себе слово, что как только вернусь, обязательно схожу в храм», и вдогонку возникла тяжелая мысль: «А если я не вернусь?» Михаил Петрович, прокручивая все это в голове, уже принял для себя окончательное решение – он летит в Штаты к Моте. Оставалось только понять, как лучше сделать, чтобы его не задержали в аэропорту или на вокзале.

Выход нашелся почти мгновенно. Он быстрым шагом направился к машине, Александр шел рядом.

– Саша, сейчас едем на Ленинградский вокзал. Берем два билета на вечерний поезд до Хельсинки через Петербург на кого-нибудь из ребят. Один из них должен быть похож на меня. Есть такой?

Александр кивнул.

– Я с двумя охранниками захожу в вагон, – продолжил Сапожников, – а перед самым отъездом мой двойник сойдет, я с проводником разберусь сам. Дальше, ты летишь на самолете в Питер, покупаешь билет уже на мое имя до Хельсинки и встречаешь нас на вокзале, я меняю один вагон на другой, а вы летите обратно. Понятно?

– Да, в общих чертах.

– Какие-то проблемы в частностях?

– Первое – мне нужен ваш заграничный паспорт…

– Нет проблем, – перебил Сапожников и протянул паспорт: – Возьми!

– И второе, а вдруг на Хельсинки не будет билетов?

– Возможно, – задумался Сапожников и тут же предложил: – Сейчас через офис бронируем самый дорогой билет на кого-нибудь из сотрудников, который много путешествует, например Миловидова. Я сейчас позвоню и организую бронь и его документы. Потом ты подойдешь к кассе с паспортом Миловидова, скажешь, что вместо одного сотрудника организации летит другой, дашь денег, думаю, что все получится. – Он протянул Александру пачку долларов. – Здесь пять тысяч, должно хватить на все!

Из машины Сапожников позвонил в офис, отдал необходимые команды. Александр сошел у метро «Октябрьская», а Михаил Петрович поехал домой, чтобы взять чистые рубашки и белье для предстоящей поездки.

Софи решила погостить у родителей еще пару дней, а может быть, и выходные. Срочных дел в Нью-Йорке не имелось, поэтому она предполагала, что проведет время у бассейна с книжкой, отоспится, сходит с мамой и папой в кино, в ресторан. Все было бы чудесно, как Софи и планировала, если бы ее не угнетала ситуация с Сапожниковым. Она искала отгадку: почему же произошла такая трансформация с человеком, казавшимся ей близким и понимаемым? Очень хотелось задать вопрос отцу о причинах исчезновения Михаила, но в их семье было не принято обсуждать подобные личные вопросы. И все-таки Софи решилась: встав с лежака у бассейна, накинула халат и прошла в кабинет отца.

– Привет, Софушка! Ты бы не жарилась на солнце. Ты же знаешь, что солнечная радиация может привести к разным серьезным заболеваниям. А чем ты так озабочена? – спросил Липсиц, заметив на лице дочери хмурое выражение.

– Ничего страшного, просто хотела с тобой поговорить.

– Давай поговорим. – Улыбка сошла с лица Липсица, он догадывался, какая тема сейчас интересует Софи, и понимал, что рано или поздно придется объясняться с дочерью по поводу Сапожникова.

– Папа, расскажи мне, пожалуйста, что произошло той ночью?

– Ты, наверное, имеешь в виду спешный отъезд Михаила?

– Да, именно это я имею в виду, – резко произнесла Софи таким тоном, какой никогда не позволяла себе раньше в разговоре с отцом даже в более критических ситуациях.

– А ничего особенного и не произошло, – все так же спокойно ответил Липсиц. – Раздался звонок из Москвы, по-моему, ему позвонила жена, он нервно поговорил с ней, переоделся и сорвался из нашего дома, а я поехал помогать ему с гостиницей и билетами.

Липсиц не любил да и не умел врать, но сейчас он был готов на все ради борьбы за благополучие любимой дочери, считая, что ее отношения с Сапожниковым не принесут Софи радости.

– Папа, ты никогда раньше меня не обманывал. Почему сейчас ты это делаешь? Тебе не нравится Михаил?

– Почему же? Отнюдь, он ведь мой школьный товарищ, меня с ним очень многое связывает.

– Связывало, – поправила Софи.

– Ну да, правильно, связывало…

– Я поняла – ты не хочешь мне ничего рассказывать! – перебила Софи отца; ей было очень стыдно за свое поведение, но ее чувство к Михаилу заставляло забыть о многом.

– Мне нечего рассказывать, – все так же мягко сказал Липсиц.

– Ладно, пусть будет так! На всякий случай хочу тебе сказать, что он мне сегодня звонил… – При этих словах Липсиц встрепенулся, а Софи, сделав вид, что не заметила такой реакции отца, продолжила: – У него есть какая-то важная информация, о которой он не мог сообщить мне по телефону. Я поэтому и решила поговорить с тобой. Может быть, это как-то связано с вашим последним разговором.

– Не думаю.

Поезд «Москва – Хельсинки» отходил около полуночи от перрона то ли Ленинградского, то ли Николаевского вокзала. Хотя само здание, как и все подъездные пути и сооружения, оставалось тем же, власти так и не пришли к окончательному решению, как лучше его называть: по-российски времен империи или по-советски, и пока старейший московский вокзал имел два имени.

Вагон СВ оказался неполным, летний туристский сезон еще не наступил, студенты и школьники учились, а их родители продолжали трудиться в предвкушении отпусков. Трое солидных мужчин, из которых один был провожающим, не вызвали никакого подозрения у проводницы. Она с безразличием просмотрела на их билеты и паспорта и принялась заниматься другими пассажирами.

За минуту до отхода поезда охранник получил от Сапожникова его мобильный телефон и быстро выскочил из вагона, оставив шефа с коллегой по имени Сергей в уходящем поезде.

Основной свет в купе погасили, оставив только тусклые светильники у изголовья кроватей. Сапожников протянул Сергею тысячу рублей:

– Как только проводница войдет в купе, дашь ей деньги и скажешь, что это благодарность за хороший сервис, который, надеемся, будет еще лучше.

– Хорошо, Михаил Петрович.

Проводница получила деньги, моментально положила их в карман фирменной куртки, дальнейшее ее поведение соответствовало ожиданиям Сапожникова. С этой секунды в лице работницы железных дорог они обрели друга на ближайшую ночь. Психологически была выбрана наиболее адекватная сумма, меньше могло оказаться мало, а больше – вызвать подозрение.

– Михаил Петрович, я постою в коридоре.

– Когда? Сейчас?

– Нет, ночью, чтобы не мешать вам спать.

– Не надо, это вызовет подозрение. Лучше ты садись на свое место, подремлешь, а я очень устал, сразу лягу спать.

Утром поезд прибыл в Петербург. Сапожников проснулся за час до этого, побрился и выпил чая. Он сидел и думал о предстоящих событиях начавшегося дня. Наиболее сложными ему представлялись два эпизода: пересадка из вагона в вагон на перроне Ладожского вокзала, а потом переезд через границу. В Питере его могли грубо спровоцировать или задержать по какому-нибудь формальному признаку, а на границе снять с поезда по команде из Москвы. По телу пробежала нервная дрожь. Михаилу Петровичу, решая проблемы бизнеса, довольно часто приходилось принимать рискованные решения, действовать на грани закона, но осуществлять столь авантюрные действия – никогда. Он относился к категории людей, становившихся более сконцентрированными и сосредоточенными при появлении проблем, не раскисал от предчувствия предстоящих боевых действий. Вероятнее всего, именно благодаря этому ему и удалось достичь тех вершин, на которых он сейчас находился, но сегодня был совсем другой случай. В данный момент Сапожников мог просчитать отдельные проблемные эпизоды, но ситуацию в целом представлял плохо. Как будут разворачиваться события? Чем это грозит ему, членам его семьи? Даже учитывая наличие огромного количества влиятельных чиновников, называющихся друзьями, невозможно было предположить, как они поведут себя в трудной для него ситуации, прельстит ли их запах больших денег, которые предстояло потратить Сапожникову для отстаивания своих интересов, или эти люди испугаются возможной огласки за связь с опальным бизнесменом? А то, что после нынешней поездки его имени постараются придать негативный окрас, он не сомневался.

Поезд тем временем плавно подошел к перрону Ладожского вокзала. Сапожников с охранником направился к выходу из вагона одним из первых. Вышли на улицу, легкий ветерок приятно освежал лицо и руки. Александр стоял рядом с вагоном, но при этом развернулся вполоборота таким образом, чтобы, с одной стороны, его было видно шефу, а с другой стороны, его присутствие не бросалось в глаза.

Михаил Петрович подошел к Александру, они повернулись спиной к поезду и руководитель охраны передал конверт шефу:

– У вас пятый вагон.

– Какие-нибудь проблемы были?

– Нет, вроде бы все спокойно, но сейчас лучше пройти в вагон. Мало ли что? Давайте дойдем до второго вагона, там развернемся и двинемся к вашему, как будто шли на посадку с улицы.

Пятый вагон располагался на пути к зданию вокзала, поэтому Сапожников и охранники смешались с толпой прибывших. Видимо, Александр разыграл стандартную ситуацию, потому что все получилось как хорошо отрепетированная домашняя заготовка у классной футбольной команды.

Через полчаса поезд плавно и неспешно покидал Питер. Все еще нервничающий Михаил Петрович держал перед собой свежую газету, переданную Александром, и глазами пробегал по заголовкам статей, не в силах сосредоточиться на их содержании. Немного успокаивало то, что совсем без проблем осуществился первый сложный этап отъезда, но следующий был куда более трудным. К положительным событиям сегодняшнего дня он относил продажу билета на Хельсинки и отсутствие каких-либо попыток блокировать его на перроне Ладожского вокзала. Теплилась надежда, что служба Авдеева считала Сапожникова отыгравшим свою игру и его передвижение по стране и миру не очень ее интересовала. Следовало бы помолиться, но Михаил Петрович не знал, как это делается.

Подтверждая мысль о безразличии к его персоне со стороны спецслужб, переезд Сапожникова через границу прошел без малейших проблем.

– Мама, мне кажется, за мной следят! – спокойно произнес Илья.

– Почему ты так решил, сынок? – испуганно спросила Марина.

– Я запомнил машину, периодически появляющуюся рядом со мной, а когда она исчезает, то на ее месте появляется другая. Таких автомобилей, по-моему, четыре.

– Ерунда, Илюша! Тебе показалось.

– Нет, мама, как только я понял, что это не случайные люди, я записал номера тех машин. Хочешь посмотреть?

Не дожидаясь ответа, Илья подошел к куртке, достал листочек бумаги с цифрами и протянул матери.

Она бросила взгляд на записи и тут же начала судорожно нажимать кнопки на мобильнике.

– У отца телефон не отвечает, но судя по срабатывающему автоответчику, он в России, нет пояснений на иностранных языках о том, что с абонентом невозможно соединиться.

– Мама, а куда он уехал? Его, по-моему, сегодня ночью не было дома. Он разве тебе не позвонил?

– Позвонил вчера, сказал, что у него встреча, а где и с кем, не сказал.

– Ну, ладно, я все равно сегодня никуда не планировал идти, а до завтра попробуем найти отца. Вряд ли что-нибудь может произойти у нас дома. – Конечно, ничего не случится, Илюшенька! Но ты из дома никуда не выходи, пока я не переговорю с папой. Кроме того, я приглашу на всякий случай охранников с его работы. Пусть подежурят во дворе и на лестничной площадке. Надеюсь, до вечера я с отцом свяжусь.

– А если нет?

– Что значит нет?! – истерично взвизгнула Марина, – Конечно, свяжусь…

В последние слова она вложила максимальную уверенность, чтобы передать собственную твердость сыну, хотя понимала, что найти мужа, если он этого не захочет сам, будет не просто. Последнее время Сапожников неожиданно пропадал на несколько дней, не ставя домашних в известность, и так же вдруг появлялся. Марина не выдержала, опустилась на стул и разрыдалась.

– Мама, не надо. – Илья подошел к матери, встал на колени и обнял ее.

В половине двенадцатого Сапожников торопился к стоянке такси. Конечно, он мог направить своих сотрудников в Хельсинки, чтобы его встречали на вокзале, отвезли в аэропорт, купили билет на самолет, но это движение не могло остаться незамеченным, не было гарантии, что не произойдет утечка информации, и без того достаточное количество людей знали о происходящем. Поэтому сейчас без посторонней помощи Сапожникову следовало сделать давно забытые вещи: отстоять очередь на такси, купить билеты в кассе аэропорта и пройти, как простому смертному, паспортный контроль.

Как он и предполагал, билетов в первый класс не оказалось, пришлось довольствоваться бизнес-классом, в котором Михаил Петрович не летал уже лет пятнадцать.

«Ну, и отлично, будем считать, что Всевышний устраивает мне испытания за все мои грехи», – подумал Сапожников. Конечно же это было цинично, и он тут же поймал себя на мысли, что девяносто девять процентов граждан Земли мечтали бы о таких испытаниях – вагонах СВ, такси и полетах бизнес-классом. Их проблема заключалась в том, что Сапожников знал, что представляет собой нечто значительно лучшее, а они – нет.

На борту самолета Михаил Петрович выпил полный бокал коньяка, отказался от еды, аппетит пропал со вчерашнего дня, принял снотворное и уснул. Его разбудила боль в затекшей шее, он сходил в туалет, умылся, почистил зубы и опять уснул, окончательно открыв глаза, лишь когда самолет плавно приземлился на посадочной полосе аэропорта имени Джона Кеннеди в Нью-Йорке.

По местному времени было около четырех часов дня. Это означало, что раньше часов пяти – половины шестого ему вылететь в Хьюстон не удастся, а там он будет ближе к ночи. Распорядок Моти Сапожникову был незнаком, но в любом случае, он решил, что можно попробовать встретиться с Липсицем сегодня, а если не получится – Мотя будет спать или занят – то завтра утром Михаил Петрович поедет к нему без звонка.

Очередь на паспортный контроль была нескончаемой, создавалось впечатление, что весь мир одновременно решил слететься в Нью-Йорк. Офицер на контроле долго разглядывал документы, потом, как водится в Америке, не спеша проверял отпечатки пальцев и сетчатку глаза, спрашивал цель визита и когда Сапожников собирается возвращаться домой. Михаил Петрович начал нервничать, у него даже возникли предположения, что все это происходит не случайно, и он попал под колпак американских спецслужб. Успокоился только после получения своего паспорта. Потом пассажиры с его рейса долго ждали появления багажа на транспортере. Поэтому, когда Сапожников направился по уже знакомому маршруту на пересадку, стрелки на часах показывали начало седьмого.

«Ну что ж, еще есть шанс встретиться с Мотей сегодня», – подумал Сапожников и побежал в терминал, откуда вылетали самолеты в Хьюстон.

Путь запомнился с прошлого раза, поэтому Михаил Петрович, не отвлекаясь и не смотря по сторонам, бежал по аэропорту в надежде успеть на ближайший рейс. На этот раз все складывалось удачно для Сапожникова. Ему удалось купить билет в бизнес-класс на самолет, вылетающий через тридцать пять минут, и, сдав багаж, налегке направиться к выходу на посадку. Уже усевшись в кресло и отпив глоток воды, предложенной стюардессой, он вспомнил, что не успел позвонить жене и сыну. Вернее, он не очень хотел это сделать, поскольку опасался выдать свое местонахождение, но надо было как-то узнать – все ли нормально дома.

Как и рассчитывал Сапожников, в Хьюстон он прилетел около девяти часов вечера. На сей раз багаж появился в зале выдачи довольно быстро. Михаил Петрович взял портплед и направился к стоянке такси. Ему показалось, что боковое зрение выхватило знакомое лицо. На секунду затормозив, поискал взглядом, кто же это может быть, и все так же быстро, не снижая скорости, двинулся дальше.

– Миша, куда ты так торопишься? – вдруг услышал Сапожников.

Он повернулся в том направлении, откуда раздались эти слова, и увидел… Авдеева.

– Не надо, не беги, а то не дай бог впопыхах наделаешь разной ерунды.

Глава 18

В глазах у Сапожникова потемнело, по телу мгновенно растеклась слабость. Так бывает, когда осенью небо затягивается темными тучами, начинает невыносимо болеть голова и совсем нет сил, чтобы сделать даже один шаг. Это ощущение жило в нем всего несколько секунд, потом, непонятно отчего, вдруг стало очень легко. Сапожников сделал вздох полной грудью и без дрожи в голосе спросил:

– Откуда ты здесь?

– Из Москвы, – как всегда лаконично ответил Авдеев.

– Я понимаю, что из Москвы, но зачем ты сюда прилетел?

Задавая свой вопрос, Сапожников, конечно, издевался над собеседником, но в последнюю секунду он поймал такой жизненный кураж, что сейчас уже ничто не могло его остановить. Тот самый случай, когда у Сапожникова хватит смелости и плюс к этому безрассудства, чтобы высказать Авдееву все слова, накопившиеся в нем за последние месяцы.

Антон, явно готовый к такой реакции Сапожникова, спокойно, методично, как учитель ученику, ответил:

– Когда мы поняли, что ты полетел в Хьюстон, то посчитали, что будет лучше, если ты окажешься здесь не один.

– Хорошее объяснение. А почему вы решили, что я полетел в Штаты?

– Все очень просто. Ты весь вечер не отвечал на звонки, а местоположение твоего телефона установить не удавалось – батарейка была удалена из него. Так мог поступить только профессионал, поставивший перед собой задачу «потеряться». Если предположить, что сделано это неслучайно, то значит, ты умышленно попытался исчезнуть.

– Я ничего не делал с телефоном.

– Вероятно, это сделали твои сотрудники. У тебя достаточное количество профессионалов, и такие простые вещи осуществляются автоматически.

– Да? – удивленно произнес Сапожников. – Я и не знал.

– А тебе и не надо. Твой отключенный телефон подвел нас к мысли, что ты предпринял попытку покинуть Россию. Здесь, надо признаться честно, ты нас переиграл. Мы были уверены, что для себя ты уже закончил участие в нашем проекте, и потому своевременно не поставили запрет на выезд за границу.

– А что, могли?

– Запросто! Но через десять минут после твоего пересечения границы мы имели информацию об этом. Дальше все банально и просто. Пока ты летел из Хельсинки, я совершал параллельный маршрут из Москвы, но только в Хьюстон я вылетел на полчаса раньше, чтобы иметь возможность встречать тебя здесь.

– Здорово! Восхищаюсь вами!

– Спасибо, а я тобой!

– Мы же из одной песочницы, – с улыбкой произнес Сапожников.

– А вот это – вряд ли! Я думаю о стране, а ты о себе и своих жизненных интересах.

– Прекрати! – резко сказал Сапожников.

– Хорошо. Закончим экскурс в историю и перейдем к делу. Сейчас мы пройдем на стойки вылета, купим два билета и полетим в Нью-Йорк.

– Зачем?

– Затем, что завтра мы вместе полетим оттуда в Москву.

– А ты уверен, что я хочу лететь завтра в Москву?

– Да, потому что этого хочу я, – на последнем слове Авдеев сделал акцент, – и у тебя нет ни малейшего шанса поступить как-то по-другому. У тебя там семья, единственный сын.

Намек был настолько прозрачным, что Сапожников в ту же секунду воскликнул:

– Что с ними?

– Пока ничего, – спокойно ответил Авдеев.

– Что значит пока? – Сапожников стал судорожно набирать домашний номер, потом передумал и решил позвонить Марине на мобильный.

Находясь в Штатах, он использовал другой телефон, номер которого был известен многим его знакомым. Позвонить домой раньше Михаил Петрович не решался, боясь себя обнаружить. Сейчас же, когда конспирация потеряла всякий смысл, следовало удостовериться, что с Ильей и Мариной все в порядке.

В Москве было раннее утро, и тем не менее Марина ответила почти мгновенно. Голос ее дрожал, и Сапожников понял, что жена не спала.

– Алло, Марина, доброе утро! У вас все в порядке? – начал он без предисловий.

– Миша, ты где? – резко спросила Марина вместо ответа.

– Я в Штатах, нужно было срочно улететь.

– У нас опять плохо. За Илюшей следят, мы решили, что он не будет выходить на улицу до тех пор, пока ты не решишь эту проблему.

– Откуда ты знаешь, что за ним следят?

– Он сам заметил. Одни и те же машины ездят за ним, он записал их номера.

Сапожников посмотрел на Авдеева, тот, явно понимая, о чем идет речь, отвернулся в сторону.

– Подожди секунду, – сказал Михаил Петрович жене и зажал рукой телефон. – Ваши дела? – спросил он у Авдеева.

– Наверно.

– Что значит наверно? Отдай немедленно команду, чтобы сняли слежку за моим сыном и больше этого не делали.

– Перед посадкой в Нью-Йорке, – спокойно сказал Авдеев.

– Марина, ты меня слышишь? Все в порядке. Я думаю, что Илюша обознался, но через пару часов, когда народ проснется, я постараюсь узнать, в чем дело, и договорюсь. У него есть чем заниматься дома?

– Конечно, – уже успокаиваясь, ответила Марина.

– Ну и хорошо, пусть сегодня никуда не выходит. Я вам позвоню!

– Считаю, на этом нынешнее твое американское турне закончено, пойдем на посадку, – произнес Авдеев.

– Пойдем.

Мобильный телефон Сапожникова заиграл приятной нарастающей мелодией. На дисплее высветились цифры незнакомого номера. Авдеев машинально потянулся к телефону, зажатому в руке Сапожникова. Михаил Петрович резко отдернул руку и нажал кнопку ответа.

– Алло, Миша! Это Мотя!

От этих слов Сапожников потерял дар речи. Телефон был неплотно прислонен к уху, поэтому Авдеев услышал, кто звонит. Даже на него это произвело такое впечатление, что он застыл как столб и стоял в таком положении, не в состоянии двинуть ни рукой, ни ногой, хотя ему следовало остановить разговор и попытаться отобрать у Сапожникова трубку.

Первым в себя пришел Михаил Петрович. Он спросил:

– Откуда ты взял мой номер телефона?

– Ты мне сам его давал в прошлый приезд. Забыл?

– Да, но сейчас вспомнил. Слушаю тебя.

– Ты, насколько я понимаю, в Штатах?

– Да!

– В Хьюстоне?

– Да!

– Быстро. Ты хотел мне сообщить что-то важное?

Сапожников замялся. Авдеев отошел от оцепенения и готовился предпринять какие-то действия.

Мотя, как будто наблюдая в спрятанную где-то камеру за происходящем в аэропорту, спросил:

– Тебе не совсем удобно? Ты не один?

Сапожников опять ответил односложно:

– Да!

– Ну что же, тогда давай увидимся в ресторане гостиницы «Хилтон», расположенной в аэропорту. Я буду там через двадцать минут.

Сапожников посмотрел на Авдеева, мотающего из стороны в сторону головой так, что она вот-вот могла оторваться, и ответил:

– Хорошо!

– Папа, куда ты собираешься на ночь глядя? – спросила Софи.

– Коллега из Европы только что позвонил, сказал, что в Хьюстоне проездом, я и решил с ним встретиться.

Софи видела через окно кабинета отца, что он сам набирал номер телефона, поэтому ее очень удивила ложь отца.

«Может быть, это связано с работой? – предположила она. – Так ведь бывало и прежде при его встречах с секретными агентами», – но вслух спросила:

– А где вы так поздно будете встречаться?

– Он остановился в гостинице у аэропорта, точно не знаю в какой. Обещал мне перезвонить минут через пятнадцать. Я пока направляюсь в сторону аэропорта, а там подъеду к той гостинице, которую он мне назовет.

– А как зовут твоего коллегу? Я его не знаю? – неожиданно для себя спросила Софи.

– Свенсен. Бьорн Свенсен из Стокгольма. Может быть, ты его и видела раньше, он бывает практически на всех крупных симпозиумах.

Выглядело достаточно правдоподобно. Софи действительно довольно часто, когда ей позволяли дела, прилетала к отцу на симпозиумы, чтобы окунуться в лучи славы великого Липсица. Однако сейчас то, что называется женской интуицией, подсказывало Софи: отец не просто не хочет ей рассказывать истинную причину поездки – все это так или иначе связано с Михаилом Сапожниковым.

К тому же у Софи было гипертрофированно развито чувство предстоящего. Она порой сама удивлялась той легкости, с которой ей удавалось предугадывать шаги коллег или клиентов. Родительские же поступки девушка могла просчитывать еще легче, поэтому она ощутила фальшь в словах отца, и ее сердце с каждой минутой билось все более учащенно.

Отец, почувствовав неладное, быстро засобирался, поднял глаза на дочь, и в них Софи прочитала такую непоколебимую силу и твердость, знакомую ей с детства, что решила больше не задавать вопросов. Не имело ни малейшего смысла. Однако девушка не обижалась на отца: в научном мире упрямство Липсица было предметом шуток и анекдотов, но в семье, где царил дух взаимного уважения, принимались без обсуждений все его достоинства и недостатки.

В кабинет вошла Речел.

– Уже поздно, а ты куда-то собираешься ехать? – спросила она у мужа.

Он ответил без малейшей доли раздражения:

– К шведскому коллеге, он в Хьюстоне проездом одну ночь.

– Хорошо, конечно, поезжай. Ты сам за рулем?

Липсиц кивнул.

– Тогда не забудь очки, а то в темноте без них тебе тяжело будет ехать.

– Умница, правильно. А где мои очки? Ты их не видела?

– Как всегда, ты оставил их на тумбочке, там лежат обе пары твоих очков: и для чтения, и для езды в автомобиле.

– Хорошо, пойду возьму очки, спасибо!

Липсиц вышел из кабинета, а Софи подошла поближе к матери и тихим голосом произнесла:

– Мама, мне кажется, папа едет не к коллеге.

– Ты хочешь сказать, что у него появилась женщина? – улыбнулась Речел.

– Нет, мама, я такое и предположить не могу!

– Тогда пусть едет куда хочет. Ты же знаешь, у папы бывают секреты, о которых он не может никому рассказывать, даже нам. Все нормально, не переживай.

Речел подошла к дочери, обняла ее и поцеловала. Софи в ответ чмокнула мать в щеку и сделала вид, что та ее убедила, но на душе все равно было неспокойно. Мать ведь не знала причину волнений Софи, а посвящать ее в свои подозрения не хотелось.

– Ну и что ты добился? – спросил Авдеев, догоняя Сапожникова, бегущего к справочному бюро.

– Я – ничего! Наш одноклассник попросил встретиться, я – согласился!

– Не прикидывайся! Ты понимаешь, о чем я говорю!

– Нет! – с издевкой сказал Михаил Петрович.

В «справке» ему подробно объяснили, где можно сесть на автобус, отправляющийся в «Хилтон», и он, не обращая внимания на Антона, отправился в указанном направлении.

Авдеев догнал Сапожникова и резко дернул его за плечо.

– Ты никуда не пойдешь!

– Нет, пойду! И ты не сможешь меня остановить! Это тебе не Россия, это Соединенные Штаты Америки. Позвать полицию?

Авдеев снял руку с плеча, за считаные секунды он весь обмяк – даже его профессиональная подготовка под психологическим натиском Сапожникова дала сбой. Разыгравшаяся сцена начала привлекать внимание окружающих, люди останавливались и с удивлением смотрели на двух громко орущих на непонятном языке мужчин, вот-вот готовых начать драку.

– Не надо никого звать! Я пойду с тобой.

– Это лучше, – не собираясь деликатничать с Авдеевым, с еще большей издевкой, чем раньше, произнес Сапожников. – Интересно, какой будет реакция Моти, когда он увидит тебя?

Авдеев молчал, он судорожно соображал, как ему следует поступить в сложившейся ситуации. С одной стороны, можно было предположить, что Сапожников начнет бунтовать и отказываться делать то, что потребуется, но с другой стороны, изучая поведение Михаила Петровича в последнее время, Авдеев считал его полностью подконтрольным. Просчитался! Не смог спрогнозировать поведение оппонента в экстремальных условиях, не учел лидерские черты, доминирующие в характере Сапожникова. Они не позволяли относиться спокойно к давлению извне, а если таковое оказывалось слишком сильным, то возникал эффект пружины, до поры сжимающейся, а потом вдруг готовой выстрелить. Вот выстрел и состоялся.

Авдеев понимал, что отпустить на встречу Сапожникова одного нельзя, но и открыто идти самому – тоже неправильно: это могло погубить всю операцию. Вместе с тем до сих пор оставалось непонятным: что же знает Сапожников? Что он так стремится рассказать Липсицу?

Вопрос вырвался сам собой:

– Миша, а что ты хочешь рассказать Липсицу?

Сапожников остановился, отдышался и ответил:

– Историю про всю ту возню, которую вы организовали вокруг него.

Авдеев начал успокаиваться: он не сомневался, что Липсиц и без этого признания прекрасно знает о своем постоянном нахождении под контролем разведслужб разных стран, что он косвенно подтвердил во время ночного разговора, состоявшегося в его кабинете. Ни детали операции, ни тем более ее результаты Сапожникову неведомы, следовательно, ничем помешать плану СВР он не мог.

«Ладно, пойду с Сапожниковым, приму решение по ходу», – подумал Авдеев, а Сапожникову сказал:

– Насчет возни – твои собственные домыслы. Дело Липсица – верить тебе или нет, но все, что ты будешь ему рассказывать, ерунда.

– А то, что со мной на встречу пришел офицер разведки, тоже ерунда?

– Конечно, ерунда, я приехал в Америку как турист. А с Мотей, – Авдеев впервые за все последнее время назвал Липсица по имени, – я хочу встретиться как с бывшим одноклассником. Пойдем, пойдем, там поговорим.

– Пошли, – спокойно сказал Сапожников.

Два странных человека, примерно одной комплекции и одного возраста, еще минуту назад пытавшиеся разобраться в своих отношениях при помощи кулаков, теперь мирно брели по направлению, указывающему вывесками – «Shuttle bus». Так часто бывает в жизни – два непримиримых противника, имеющие абсолютно разные задачи, на каком-то временном участке объединяются для достижения единой цели, а потом, когда этот союз будет им не нужен, они опять, как правило, становятся врагами.

Зазвонил телефон Сапожникова. Михаил Петрович посмотрел на дисплей, высветились цифры незнакомого американского телефона. О том, что он в Штатах, было известно только Липсицу и коллегам Авдеева, а звонить с американского номера мог только один человек, знавший, что Сапожников в Америке. Поэтому после секундной паузы Михаил Петрович произнес в трубку:

– Да, Мотя!

Но ему никто не ответил.

Глава 19

Иосиф Шварц стоял в центре магазина своего брата, посреди сложенных аккуратными стопками тысяч книг. Несколько дней назад он приехал в Прагу, чтобы выслушать завещание умершего полгода назад брата Бенциона. Как оказалось, в последнем послании усопшего упоминался и Иосиф.

В помещении было жарко, на улице стоял душный городской июль. Шварц открыл дверь и вставил деревянный клин снизу, так иногда делал брат, когда завозили или, наоборот, увозили большое количество книг, а закрывающаяся постоянно дверь мешала процессу. Именно так говорил брат: «Дверь мешает процессу». Он вообще был крайне необычным человеком, талантливым и, можно даже сказать, гениальным. Бегло говорил практически на всех европейских языках, знал прекрасно еврейскую историю, читал в подлинниках религиозные книги и вместе с тем любил общаться с частенько заходившими к нему молодыми чешскими демократами, учеными. Физики и математики на равных обсуждали с Бенционом проблемы современной науки, а он заимствовал от них очень необычный лексикон, порой даже непонятный окружающим.

Мимо прошла группа молодых людей, выкрикивая какие-то воинственные лозунги на чешском языке, который Иосиф не понимал. Юноши кричали настолько громко, что у Шварца возникло желание на всякий случай закрыть дверь, но пока он думал, делать это или нет, крикуны ушли далеко, даже не обратив внимания на магазин: «Может быть, ребята отмечают холостяцкую пирушку – последний вольный день одного из них, а я уже подумал черт знает что».

В июле 1927 года город Прага по-прежнему наслаждалась свалившейся на нее девять лет назад независимостью – в отличие от семьи Шварцев, тяжело переживавшей последствия послевоенного раздела Европы. Если раньше все Шварцы, от мала до велика, жили в одном государстве, называемом Австро-Венгерская империя, то теперь границы пяти стран на двух континентах разделяли братьев и сестер, дедушек и внуков. У Бенциона было пять братьев и сестер, четверо детей – три дочери, сын и их потомство – семеро внуков. Все его прямые родственники: дети и внуки оказалась гражданами Чехословакии, при этом двое младших детей, уехав в Соединенные Штаты, готовились сменить гражданство, младший брат и его дети жили в Австрии, средние братья с семьями оказались гражданами Венгрии, а одна из сестер с мужем и тремя детьми жила в Польше.

Несмотря на то что самым близким членом семьи покойного был его младший брат Иосиф, рассчитывать на серьезное наследство ему не приходилось. Наверняка старший брат позаботился о менее обеспеченных близких родственниках, и в первую очередь о своих дочерях.

Нотариус пригласил на оглашение завещания к девяти часам утра. Пришли дети, старшие внуки и сестра Ханна, жившие в Праге. Из других стран приехал только Иосиф, остальные члены семьи не имели возможности бросить дела, к тому же и непонятно им было, ради чего ехать. Да и Иосиф Шварц оказался на встрече с нотариусом только потому, что именно в эти дни у него были дела в Праге, он приехал вместе с младшим сыном Шимоном и решил совместить приятное с полезным. Вот только произнеся про себя эту фразу, он никак не мог прийти к пониманию, что же здесь приятное, а что полезное. Скорее, в его пребывании здесь была дань традиции некогда большой и очень дружной семьи – в радости и в горе собираться всем вместе. Отсюда и желание увидеть родственников, планировавших съехаться на оглашение завещания.

Кабинет был маловат для такого количества людей. Стульев всем не хватило, поэтому женщины сидели, а мужчины стояли вдоль стен. Завещание было ожидаемым, никаких особых притязаний члены семьи не имели. У Бенциона Шварца осталась большая квартира над букинистическим магазином, в которой он жил сам, дом в центре города, состоящий из четырех сдаваемых внаем квартир, букинистический магазин и деньги на счету в банке.

Нотариус начал читать монотонным сиплым голосом текст завещания. Каждому из детей Шварц оставил по квартире, деньги он делил таким образом, чтобы понемногу досталось детям, внукам и сестрам. Брату Иосифу покойный оставлял все свои книги и рукописи, а также право работать в магазине столько, сколько тот захочет. При этом предполагалось, что книги перейдут в собственность Иосифа, а за аренду магазина он будет платить детям Бенциона. Иосиф, конечно, был весьма тронут решением брата, он не ожидал такого широкого жеста с его стороны, но использовать магазин не мог. Его собственные дела в Вене шли не очень успешно, и разрываться на две страны вряд ли получилось бы. Тем более ему помогал только младший девятнадцатилетний сын Шимон, остальные дети, было их еще трое – две дочери и сын, даже не заходили в магазин, предпочитая видеться с родителями в их квартире. Иосиф предполагал передать свой книжный бизнес именно Шимону, а самому заняться продажей российской пшеницы в Европу, бизнесом, который благодаря новой экономической политике большевиков обещал принести большие дивиденды в ближайшие годы. И главное, в отличие от продажи книг торговля с Россией обещала долгосрочные перспективы. Шварц уже вложил первые деньги в организацию компании и отправку на юг России своих эмиссаров, но сейчас он должен был принять решение – что же делать с неожиданно доставшимися ему книгами?

Сразу после оглашения завещания, как только родственники вышли на улицу, Иосиф, не раздумывая, объявил племянникам, что торговать в магазине не будет. Они отошли на несколько метров, посовещались, потом все направились к Иосифу. Старший из них, Петр, при рождении названный Пинхас – имя, которое не прижилось к мальчику, жившему и учившемуся в чешской среде, сказал:

– Иосиф, мы знаем, что ты вместе с отцом собирал книги, оставшиеся в магазине, поэтому, выполняя его волю, мы хотели бы, чтобы ты забрал их себе, разрешив каждому из нас взять по одной книге.

– Конечно, Петр. Берите столько, сколько вам нужно!

– Нет-нет. Отец хотел отдать книги тебе, так и будет. Мы возьмем себе четыре книги, каждому по одной, остальные сложим в стопки для удобства транспортировки, а ключи передадим Шимону. – Петр кивнул в сторону кузена. – Ты сможешь сейчас пойти с нами?

– Конечно! Юноше не терпелось зарыться в книгах, которые он любил больше всего на свете. Он был готов часами пропадать в магазине, листая старые пожелтевшие страницы старинных фолиантов, читать новые поступления, но еще больше Шимон любил копаться в старинных рукописях.

Иосиф появился в магазине через пару часов после сына и теперь стоял посреди помещения и думал: что же делать с книгами? Попытаться продать их здесь, в Праге? Нехорошо, этим поступком он обидит детей Бенциона. Изучить и систематизировать книги, оставленные братом? Потребуется много времени, а Иосиф с сыном завтра должны были уезжать в Вену.

«Ладно, – подумал Иосиф, – отправим все в Вену, а там, на досуге, вместе с Шимоном разберемся».

– Шимон, надо съездить в транспортную контору и договориться о доставке книг к нам в венский магазин.

– Я уже все организовал.

– Что ты организовал? – удивленно спросил отец.

– Договорился о доставке книг в Вену.

– А откуда ты знал?

Сын воспроизвел отцу его же фразу, будто он минуту назад прочитал его мысли:

– Отправим в Вену, а там, на досуге, вместе разберемся.

«Надо же, какой способный парень! Неужели и он, как его дядя, всю жизнь проведет среди стеллажей, глотая книжную пыль?»

Иосиф помнил, как родители ставили в пример Бенциона, говорили, что именно он достигнет жизненных высот, совершит поступок, которым прославит себя и всю свою семью. Ничего из этого не получилось. Да, старший брат и его дети ни в чем не нуждались, но и величайших открытий он не совершил. Жил себе спокойненько, имел большой круг друзей и знакомых, а все свободное время проводил среди книг. Большей радости ему не требовалось. Такой жизни для своего любимого сына Иосиф не хотел, но и бросить семейный бизнес он не мог, поэтому принял половинчатое решение: до тех пор, пока бизнес с Россией не стабилизируется, Шимон будет заниматься магазином, а потом он пойдет учиться, чтобы после окончания университета начать работать с отцом.

Все это казалось Иосифу абсолютно реальным, он надеялся, что уже через год сможет продать магазин в Вене и отправить Шимона в университет – наверное, в Берлинский, потому что на сегодняшний день это было лучшее учебное заведение, известное Шварцу. То, что его сын без труда поступит в любой университет Европы, Иосиф не сомневался.

Шимон прервал размышления отца:

– Мы можем идти или ты хотел еще что-нибудь посмотреть здесь?

– Нет, пожалуй, все. Хотя подожди, пойдем посмотрим кабинет.

В кабинете было все убрано. Здесь Бенцион хранил наиболее ценные издания и рукописи примерно пятьдесят – шестьдесят экземпляров, и сейчас они были сложены в три стопки, две из которых – книги, а одна – рукописи. Каждый из этих трудов мог стоить целое состояние и являлся предметом мечтаний коллекционеров и музеев всего мира.

– Папа, давай заберем все это с собой?

– Я не против. Но нам будет тяжело нести. Не забудь, что у нас ведь с собой еще два чемодана.

– Я сам их понесу, – взмолился Шимон.

– Ну, хорошо, я не возражаю.

Отец взял две стопки с книгами, оставив сыну рукописи. Шимон в одно мгновение схватил стопку, поднес ее к груди как самое дорогое, что может быть у человека, и мысленно поблагодарил покойного: «Спасибо дяде Бенциону, что в своем завещании он не забыл про меня».

Потом Шимон отодвинул рукописи не расстояние вытянутых рук, как будто наслаждаясь их видом. Каждый труд был размещен в специальной папке, надписанной на переплете, и только один выделялся своими нестандартными размерами, не позволившими положить его в папку. Это была тетрадь в темно-коричневом переплете.

Иосиф со связками книг в руках обошел помещения магазина, метр за метром, как будто прощаясь с местом, которое он помнил и любил почти всю свою жизнь.

– Теперь уже окончательно – все! Пошли, Шимон.

– Пойдем, папа!

Счастливый Шимон Шварц почти бежал. Ему не терпелось как можно скорее добраться домой и начать изучение доставшихся от дяди книг и рукописей.

Глава 20

Автобус подрулил к главному входу гостиницы «Хилтон» минут через десять. Ресторан, расположенный на первом этаже, был практически пуст. Сапожников вошел первым, Авдеев держался чуть позади. А когда Михаил Петрович остановился в центре зала, разыскивая глазами Липсица, Авдеев остановился у широких стеклянных дверей. За несколькими столиками сидели посетители, пьющие кофе с десертом и мерно потягивающие дижестивы.

Сапожникову показалось странным, что в зале находились только мужчины, хотя, может быть, ничего в этом удивительного и не было, ведь основной контингент ресторана – постояльцы гостиницы, оказавшиеся здесь по делам. Женщины, без особой на то нужды, предпочтут более фешенебельные места, чем гостиница, находящаяся практически на летном поле. Мужчинам же по большей части безразлично, где ночевать. Приехал, провел ночь и опять на самолет или на работу где-нибудь рядом с аэропортом.

Мотя расположился в углу ресторана. Сапожников, резко вошедший в зал, привлек внимание всех посетителей. Липсиц поднял голову и устало махнул рукой, призывая Сапожникова проследовать к своему столу. Михаил Петрович миновал столик с двумя мужчинами, одетыми на американский деловой манер: в темных костюмах, белых рубашках и ярких красных галстуках. Они внимательно изучили с ног до головы Сапожникова, как будто в их глаза были встроены аппараты контроля допуска. При этом Мотя продолжал все так же вяло махать рукой. Понимая, что этот жест вряд ли относится к нему, Михаил Петрович оглянулся и увидел резко исчезающую в дверном проеме физиономию Авдеева.

– Пригласи своего напарника. Что же человек будет маяться за дверью? – сказал Липсиц.

Сапожников на этот раз не стал спорить и пререкаться, повернулся и пошел к двери.

– Антон, пойдем! Мотя тебя видел и приглашает к себе за стол.

Авдеев нехотя вышел из-за дверей и направился следом за Сапожниковым, бросив на ходу:

– Лишнее про меня не говори!

– Я вообще могу молчать, – повернув голову, с ухмылкой сказал Михаил Петрович.

Липсиц с интересом посмотрел на Сапожникова, перевел взгляд на Авдеева. Тот спросил первым:

– Узнаешь?

– Конечно! Антон.

– Надо же, столько лет прошло, а ты с такой легкостью признал бывшего одноклассника, – с восхищением произнес Авдеев.

– Ты же знаешь, у меня хорошая память.

– Ну да. – Авдеев сделал вид, что он вспоминает.

– И кроме того, с детства сильно развитое аналитическое мышление, – продолжил в своей типичной мягкой манере Липсиц.

– А это здесь при чем? – искренне удивился Авдеев.

– При том, что кто-то должен был подтолкнуть Мишу на все эти безобразия. Я правильно называю его поступки или за последние годы в русском языке появились новые слова, характеризующие его действия? – Мотя обвел одноклассников взглядом, в его глазах засверкали веселые искорки, и он продолжил: – Кто-то должен был построить цепочку, позволяющую добраться до меня, зная о том, что посторонних я к себе не подпускаю, а бывшему однокласснику в общении, конечно, отказать не смогу. Кто бы это мог быть? Грамотный разведчик? Безусловно! Но мне вспомнился тот наш разговор в беседке много лет назад, и я подумал, что самым удачным соискателем на роль Мишиного толкача подходишь ты, Антон. Правильно? – Авдеев в свойственной ему манере сделал вид, что сказанное его не касается, а Липсиц пристально посмотрел на Сапожникова. – Я оказался прав! Одно осталось для меня непонятным: как могли тебя, Миша, абсолютно далекого от шпионов человека, заставить участвовать в этом действе? – И опять вопрос остался без ответа, и вновь Липсиц высказал свое мнение, отвечая на им же поставленный вопрос: – Наверное, они зацепили тебя на каком-нибудь криминале или псевдокриминале, а может быть, не тебя, а кого-то из близких. Ну, ты хоть мне ответь!

Сапожников кивнул, сохраняя при этом молчание.

– Что и требовалось доказать, – радостно произнес Липсиц. – Теперь, когда мы выяснили, почему Миша захотел влезть в мой компьютер, можно перейти к делу. Ты хотел рассказать что-то интересное, не так ли, Миша?

– Уже нет! Ты и так все знаешь, теперь это потеряло всякий смысл.

В зале становилось все меньше посетителей. Рассчитались и ушли трое мужчин, сидевших неподалеку. Остался только столик с тремя бывшими одноклассниками, и те двое, что «просветили» Сапожникова при входе. Сейчас Михаил Петрович уже не сомневался, что эти ребята – коллеги Авдеева, только воюют по другую сторону баррикад. Официант несколько раз пробовал подойти к Липсицу и поинтересоваться заказом, но посетители его даже не замечали. Наконец он решился прервать их разговор:

– Вам что-нибудь принести?

– Три коньяка, – ответил за всех Липсиц и только после этого осведомился у одноклассников: – Будете?

Сапожников молча кивнул, а Авдеев попросил к коньяку подать кофе.

– Странно, такая важная была информация, ты, Миша, из-за нее сломя голову кинулся через океан, а сейчас выясняется, что и говорить не о чем. Очень странно. Может, ты, Антон, объяснишь, что происходит? Кстати, ты, наверное, уже генерал?

Вопрос напрямую относился к Авдееву, и пропустить его было невозможно.

– Нет.

– Удивительно, ты же был очень способным математиком. Кто же у вас в генералах служит? Гении?

– А-а!.. – в сердцах бросил Авдеев.

– Понятно, не ценит тебя начальство. Сам виноват, никто тебя не неволил в КГБ идти, пошел бы другой дорогой – был бы крупным бизнесменом, как Миша, или на худой конец лауреатом Нобелевской премии, как я.

– Не ерничай, – с обидой произнес Авдеев.

– Ладно, хватит! Если вы не хотите мне рассказывать, что произошло, то я попытаюсь это сделать за вас. Итак, начнем.

Мотя положил перед собой на стол руки и начал их рассматривать. Его поза выражала полное спокойствие, не дрогнул ни один мускул.

Сапожников внутренне восхищался выдержкой одноклассника, ведь разговор явно выходил за рамки тех ежедневных бесед, которые вел ученый-физик с мировым именем. Сила воли и самообладание Липсица были потрясающими. Достичь такого состояния можно было либо бесконечными тренингами, либо уверенностью в правоте своего дела. Еще раз посмотрев на свои руки, Липсиц спокойным голосом продолжил:

– Как, вы думаете, как я отношусь к России?

– Она тебе безразлична, – ответил Сапожников.

Авдеев, по своему обыкновению, молчал.

– А ты, Антон, как думаешь? – спросил Липсиц.

– Ненавидишь!

– Вот первое и, может быть, главное заблуждение, прозвучавшее из ваших уст. Я очень люблю Россию. Ночами мне снится наш двор и маленькая квартирка в районе Ленинского проспекта. Я сохранил язык, хотя не имел возможности говорить по-русски ни с кем из своих домочадцев. Когда ты, Миша, последний раз читал Тургенева?

Сапожников пожал плечами, он, конечно, не мог вспомнить, не только когда читал Тургенева, но и название хотя бы одного его произведения.

– А я, – так и не дождавшись ответа, продолжил Липсиц, – в прошлом месяце. И Достоевского, и Чехова, а томик Пушкина лежит у меня на прикроватной тумбочке. Каждый вечер, каким бы я ни был уставшим, я перечитываю его стихи. Вы поймите, что я не меньше русский, чем вы. Но я конечно же американец. Потому что эта великая страна позволила реализоваться моей мечте – творить. Еще неизвестно, как сложилась бы моя жизнь, останься я в России, но сослагательных наклонений в истории не бывает, и я сегодня являюсь тем, кто я есть. Одна моя половина – русская, другая – американская, и никогда по-другому не произойдет, во мне никто не сможет победить.

От удивления Сапожников и Авдеев открыли рты.

– А почему же все эти годы ты ни разу не приезжал в Москву? – осведомился Михаил Петрович.

– Я приезжал несколько раз в составе официальных делегаций на один-два дня. День – доклад, встречи. Второй – по пути в аэропорт поездка на кладбище к дедушкам и бабушкам.

Авдеев утвердительно кивнул. Очевидно, приезды Липсица были зафиксированы российскими спецслужбами.

– Что же ты ни разу не позвонил? – с обидой спросил Сапожников.

– Я не знал, помнишь ли ты меня, захочешь ли встречаться, да и потом – те десять минут, которые я обычно имел для личных встреч, могли тебя просто обидеть.

– Жаль. Наверное, если бы ты меня нашел, у нас не случилось бы такого «романтического приключения». – Сапожников обвел рукой всех присутствовавших за столом.

– Кто знает? – Липсиц посмотрел на Авдеева, давая понять, что если кто и мог знать о возможных вариантах развития событий, то это Антон. Авдеев, не собираясь дискутировать на эту тему, отпил большим глотком из бокала, покрутил его в руках, посмотрел через содержимое на свет и поставил обратно на стол. Он сумел собраться с мыслями, наметил линию поведения и сейчас чувствовал себя абсолютно спокойно.

Антон Николаевич был профессионалом высочайшего класса, в его арсенале, как у классного футболиста, годами оттачивающего стандартные положения, существовал набор схем, позволяющих смоделировать практически любую жизненную ситуацию. Поначалу он растерялся, и произошло это потому, что его подопечный пошел по очень необычному пути, а потом в голове выстроилась цепочка, сложенная из последовательных действий. Хотя все происходящие события носили крайне нестандартный характер и казалось, их нельзя унифицировать, многолетний опыт аналитика позволил Антону адаптировать их под типовые модели поведения. Кто-то другой на его месте мог оказаться в данном положении ведомым и как итог проиграть, но Авдеев был не таким. С той минуты, когда он понял, что в состоянии снова контролировать ситуацию, тут же будто вознесся над сидящими рядом одноклассниками и принялся внимательно наблюдать, в каком ключе будет дальше развиваться беседа. Авдеев был готов в любой момент повернуть разговор в интересующем его направлении.

– Итак, если вы смогли в это поверить, я люблю Россию и не делал ничего, идущего ей во вред…

Сапожников перебил Липсица:

– Здесь ты лукавишь. Благодаря твоим разработкам Америка создала систему космического нападения, и об этом знает весь мир. Основная стратегическая цель – Россия. Это, наверное, от твоей большой любви к нашей Родине.

– Не говори ерунду, – спокойно парировал Липсиц. – Да, действительно, мои разработки положены в основу американской космической доктрины, но только не наступательной, а оборонительной!

После этих слов Сапожников потерял дар речи и с удивлением посмотрел на Авдеева, потом на Липсица и в конце остановил пристальный взгляд на Антоне. Тот, сделав вид, что не понял причину такой реакции Михаила Петровича, спросил:

– Ты смог бы мне пояснить, почему твои гениальные открытия происходят как по заранее разработанному плану: один раз в три года?

– Никогда не задумывался над этим, – ответил Мотя, и по тому, как он это сказал, Сапожников понял: «Он удивлен заданным вопросом».

Скрывать свои эмоции Липсиц не умел, и если Михаил Петрович догадался об этом, то Авдеев и подавно.

Почувствовав возникшую неловкость, Липсиц решил исправить положение:

– Мне кажется, это заявление объясняется тем, что у каждой идеи есть собственный жизненный цикл. Примерно так же, как у любого существа: рождение, жизнь и смерть. Считаю, что моя мысль как ученого, работающего на прикладную науку, материальна, она сначала рождается, потом живет, и вместо смерти ее используют в другом, измененном виде для развития техники и технологии. Мне интересны только первые две стадии, а третья – скучна и рутинна. Какие получатся спутники или их вооружения, меня не интересует.

Авдеев отрицательно покачал головой.

– Что, не веришь? – впервые потерял самообладание Липсиц.

– Не очень! Но ты продолжай, я случайно так отреагировал.

– Дело твое, можешь мне не верить! – обиженно произнес Липсиц. – Тем не менее продолжу. Первые две стадии, о которых я сказал, живут обычно года три, именно благодаря этому, по-видимому, и начинаются мои новые исследования с такой периодичностью. Я, кстати, до этого никогда не задумывался об установленной тобой временной зависимости.

Авдеев опять покачал головой.

На сей раз Липсиц взвился:

– Почему ты мне не веришь?!

– Потому что у нас есть другая информация – о некоем источнике, периодически дающем тебе новые импульсы для работы. Расскажешь…

Сапожников перебил Авдеева, к нему вернулось чувство осознания, где он находится и что сейчас обсуждается:

– Подождите! О какой ерунде вы сейчас говорите!

Он кричал, не в состоянии совладать со своими эмоциями. Сидящие за соседним столиком мужчины внимательно посмотрели на Сапожникова, видимо, взвешивая, стоит ли им уже вмешиваться в возникший скандал.

– Антон! Ты же мне говорил, что разработки Моти представляют огромную угрозу для нашей страны, а сейчас выяснятся, что это не так. Объясни мне!

Авдеев совсем не хотел принимать участия в той части разговора, которая не представляла для него практического интереса, но и отмолчаться сейчас не получалось.

– Что тебе объяснить? Я и сейчас продолжаю настаивать, что работы Липсица лежат в основе наступательных космических разработок США.

Сапожников перевел взгляд с Авдеева на Липсица.

– Ложь, – спокойно сказал Мотя, – ни одной моей работы не удалось использовать для создания наступательного вооружения. Только для обороны!

– Это невозможно. Ты же, Миша, понимаешь, что спутнику с оружием на борту совершенно безразлично, защищает он или нападает, и то и другое ему под силу. Согласен? – обратился Авдеев то ли к Сапожникову, то ли к Липсицу.

Михаил Петрович утвердительно кивнул, а Мотя, наоборот, пару раз отрицательно покачал головой и ответил:

– Конечно, нет! Я не строю спутников ни с оружием, ни без него. Моя роль совсем другая – создать математическую модель оборонительной доктрины на базе собственных научных работ. Повторяю еще раз! Как бы близко это ни казалось, оборонительная и наступательная доктрины отличаются принципиально! И если оборонительная полностью создана мной и моими коллегами, то наступательной я не занимался ни одной минуты.

– Почему? – спросил Авдеев.

– Не хочу. Вы знаете, как мечтали руководители вот этих, – Липсиц указал рукой на двух мужчин, – чтобы я занялся работой над наступательной доктриной. Но однажды, много лет назад, когда стало понятно, какая сила кроется в моих открытиях, я дал себе слово, что никогда в жизни ни один человек не сможет использовать их для причинения вреда другим. Порой над этим я думал больше, чем над самими изобретениями. Как ограничить их зону применения? И сегодня я говорю с гордостью себе и вам: все, что я делал, было необходимо для развития прогресса человечества…

– Постой, постой! – перебил Сапожников. – Ты хочешь сказать, что твои разработки не представляют опасности для России?

– Конечно!

– Антон, почему же вы меня обманули?

Авдеев решил не отвечать на вопрос, и без его ответа стало понятно, что Сапожников оказался обманутым. Вернее, отыграл роль преферансного болвана – вроде бы играл в игру, а к картам не притрагивался, все за него сделали другие игроки.

Сапожников выдержал паузу, попытался взять себя в руки и задал вопрос, который уже не имел большого смысла, но был очень важен для него:

– Мотя, ты веришь, что я оказался втянутым в эту историю при помощи большой лжи, состряпанной нашим одноклассником и его коллегами?

Теперь уже Липсиц взял паузу: он не представлял, как взрослого, умного и очень богатого человека могли втянуть в такую некрасивую историю без его собственного желания. То есть Миша пусть частично, но все равно виновен в сложившейся ситуации. Хотя, пожалуй, за это Мотя, как мягкий и интеллигентный человек, мог простить одноклассника. Всякое в жизни бывает, тем более что Сапожникова шантажировали каким-то криминалом. Для Липсица эта провинность Михаила была не столь важна. Главное, что он не мог простить Сапожникову, – тот впутал во всю эту мерзость его любимую дочь Софи. Такого он не смог бы простить ни одному человеку на Земле. И все-таки Мотя не хотел причинять боль никому.

– Да, – ответил он односложно.

Авдеев радостно заулыбался, он очень не хотел продолжения дискуссии на данную тему, а такой простой ответ предполагал, что эта часть беседы исчерпана, но Сапожников так не думал.

– Мне кажется, что ты произнес «да» только для того, чтобы не огорчать меня. Такое библейское всепрощение. Мне не надо от тебя подобного снисхождения. Если я и виноват перед тобой, то самую малость. Прости меня!

– Хорошо…

Сапожников остановил рукой Мотю, не дав ему закончить фразу, и продолжил:

– Ты прав. Меня вынудили согласиться работать с разведкой. Мой сын оказался в тюрьме, и за его освобождение я согласился встретиться с тобой.

Авдеев заелозил на стуле, его глаза забегали из стороны в сторону, останавливаясь то на одном, то на другом собеседнике. Ситуация выходила из-под контроля, было невозможно предположить, что еще может рассказать Сапожников. Антон Николаевич решил предпринять попытку сменить тему и вернулся к оставшемуся без ответа вопросу:

– Мотя, все-таки поведай, откуда ты берешь с такой регулярностью новые темы для своих открытий?

– Не перебивай! – резко сказал Сапожников и перевел взгляд на Липсица: – Видит бог, я не хотел причинить тебе боль, а знакомство с Софи было случайным совпадением. Я ее люблю!

Плечи Липсица передернулись от нервной дрожи. Конечно, у Софи, может, и должна быть личная жизнь, мужчины вокруг нее так и вьются, но представить в качестве пары дочери своего одноклассника, знакомство с которым было инспирировано спецслужбами, было выше отцовских сил. Вступать в дискуссию по поводу Софи он не собирался, поэтому просто пропустил сказанное мимо ушей, а Сапожников, наоборот, хотел до конца обсудить именно эту тему:

– Почему ты молчишь? Тебе трудно в это поверить? Почему? Потому что ты ее отец и я очень стар для нее?

– Нет.

– Потому что ты думаешь, что наша встреча подстроена?

– Нет.

Сапожников откинулся на стул, до него наконец дошло, что Мотя в принципе не желает обсуждать с ним его отношения с Софи. Значит, у него осталась одна возможность – пусть даже скороговоркой – рассказать то, что он чувствует.

– Я люблю Софи! Я не могу без нее жить. Случайно получилось, что мы встретились.

Липсиц кашлянул.

– Хорошо, не случайно. Нам подстроили встречу, но все остальное в наших отношениях было натуральным. Я влюбился в Софи без памяти. Неужели в это трудно поверить? Я не мыслю свою дальнейшую жизнь без нее. Поверь!

Липсиц сидел и смотрел перед собой отрешенно, потом демонстративно зевнул, показывая, что разговор нужно заканчивать и отправляться по домам. Авдеев заерзал на стуле, он явно не хотел уходить, не получив ответов на свои вопросы.

– Верит, верит! – сказал Антон.

– Хватит суфлировать, меня не интересует твое мнение! – резко бросил Сапожников. – Я уважаю Мотю, я виноват перед ним, и как только узнал о микрофонах, которые были в его доме, сразу же прилетел предупредить об этом, несмотря на те проблемы, которые у меня после этого могут возникнуть.

«Тьфу ты черт! – мысленно выругался Авдеев. – Только этого в конце разговора мне не хватало!»

Липсиц же, напротив, очень обрадовался произнесенным словам, воспрял духом, его глаза заблестели.

– Не переживай, на следующий день после твоего отъезда ко мне в дом приехали специалисты и осмотрели все места, в которых ты находился. Ни одного микрофона тебе поставить не удалось. А тот, который ты так профессионально перекинул мне на костюм, сняли вчера. Так что твоя миссия полностью провалилась. Не так ли? – обратился Липсиц к Авдееву.

– Да.

– Ну, вот видишь, а ты так переживал. Можешь больше не расстраиваться, у меня все нормально.

– Ты не прав! Они узнали, где находится твоя лаборатория и еще о чем-то, что я не знаю.

– Успокойся, все под контролем. У этих ребят служба такая – одни прячут, другие ищут, правильно, Антон?

– Вроде того, – улыбнулся Авдеев, – ты очень мудро сформулировал, великолепный девиз для разведслужб: «одни прячут, другие ищут». Надо будет продать идею нашему пресс-секретарю. – Не забудь только объявить, кто автор этого девиза.

– Хорошо. Кстати, а все-таки, что записано в твоей знаменитой тетради?

– О, я смотрю, вы успели использовать тот микрофон, что установили на мой пиджак. Молодцы, филигранно сработали. Ты, Миша, долго тренировался? Хотя нет, ты здесь ни при чем. Как объяснили наши «спецы», во время какой-нибудь публичной встречи коллеги Антона приблизились ко мне и отсканировали параметры моего персонального излучения. Эти характеристики индивидуальны у каждого человека и неповторимы, как, например, отпечатки пальцев или радужная оболочка глаза. Дальше настроили на них микрофон, и он при определенном сближении «перепрыгнул», как блоха, от тебя ко мне.

– Я даже не знал, что микрофон был на мне, а уж то, что при прощании я его перекидываю на тебя, и догадаться не мог, – удивленно произнес Сапожников.

– Антон, это правда? – Авдеев промолчал, но Липсиц уже научился расшифровывать его молчание. – Ну что же, в этом случае, Миша, еще один минус тебе перевожу в плюс. Так, глядишь, и до реабилитации недалеко! Ладно, хватит, уже спать пора. Пойдемте по домам, господа, или к вам лучше обращаться по-прежнему – товарищи? – Липсиц поднялся из-за стола.

Сапожников тоже встал, но Авдеев не тронулся с места:

– Подожди, расскажи про тетрадь.

– Как-нибудь в следующий раз, – зевая, проронил Липсиц.

Глава 21

Прошел почти год с момента окончания школы, шел март 1974 года. Матвей Лифшиц с замиранием сердца дожидался письма, разрешающего семье выезд за рубеж. Он окончил школу в шестнадцать лет, семнадцать ему исполнилось только в конце ноября, и это было единственной причиной, позволившей ему избежать весеннего призыва в Советскую Армию. А вот удастся ли не отправиться на службу в армию осенью, было под большим вопросом. Семья, состоящая из трех человек – родителей и их единственного сына, планировала выехать не позже мая, прождав год после подачи документов, как обычно происходило у эмигрантов, не связанных с государственной тайной и не имеющих никаких других обязательств. А какие обязательства могли быть у преподавателей музыки и истории, не имеющих ученых степеней и званий? Даже их высшее образование – консерватория у мамы и университет у отца – не являлось препятствием для отъезда. Тем не менее семья ждала уже несколько месяцев, и никто не мог сказать точно, когда же они получат заветное разрешение на выезд.

Раздался звонок в дверь, Матвей в предвкушении чуда бросился открывать. На пороге стоял сияющий отец, а в его руках была бумага, по-видимому, та заветная, давно ожидаемая.

– Все, можем собираться!

– Здорово! – возбужденно воскликнул Матвей, но в сердце тут же защемила тоска: теперь уже стало окончательно понятно, что он покидает Родину, и, похоже, навсегда.

Поезд в Вену пришел с точностью до минуты. Для семьи Лифшицев начиналась новая жизнь. Сейчас они согласно инструкции должны были поехать на заранее снятую квартиру, провести там от четырех до семи дней, а потом получить билеты и направление в Италию, в лагерь для эмигрантов, дожидающихся отправки в Соединенные Штаты. Еще в Москве на семейном совете было принято решение, что, имея дальних родственников как в Израиле, так и в США, Лифшицы поедут в Америку. Религиозных мотивов для отъезда из России у них не было, а с точки зрения экономических возможностей Штаты давали значительно больше преимущества, да и Матвею с его гениальными способностями там легче будет найти достойный университет.

Трехкомнатная квартира, в которую их привезли, предполагала наличие трех семей, таких же, как Лифшицы, или на одного-двух человек больше. Район, в котором размещалось жилище, был не центральным, и отец сразу же по прибытии, оставив немногочисленный багаж, пошел узнавать, как добраться до исторического центра города. Глава семейства очень хорошо говорил по-немецки, поэтому, увидев местного жителя, стоявшего у соседнего дома, быстро выяснил, что до центра идет прямой автобус и поездка занимает минут двадцать-тридцать.

– Ну что, дорогие мои, поехали смотреть Вену – город музыкантов и императоров. Готов выступить экскурсоводом – я вам расскажу и покажу много интересного.

Мотя не удивился словам отца, тот был человеком энциклопедических знаний и наверняка, направляясь в Австрию, проштудировал не один десяток книг, посвященных великим австрийцам и их знаменитым городам.

Действительно, экскурсия была потрясающая, за два часа Лифшицы увидели столько, сколько неорганизованные туристы не осмотрят и за две недели. Мать Матвея, как всегда, восхищалась своим мужем, только время от времени поглядывала на часы, боясь опоздать на инструктаж, который должны были провести с ними представители еврейской эмиграционной службы.

Когда уже совсем не осталось времени, Матвей увидел большой книжный магазин и с мольбой в голосе обратился к родителям:

– Разрешите только пять минут посмотреть, что там продается.

Отец знал страсть сына к чтению, особенно к книгам по математике и физике. Он вопросительно посмотрел на жену, та, улыбнувшись, кивнула в ответ.

– Ладно, беги. У тебя есть пять минут, мы пока с мамой посидим, покурим.

Матвей стремглав заскочил в магазин и увидел сидевшего за прилавком пожилого человека лет шестидесяти пяти. У него были абсолютно белые волосы и такая же белая борода. Он читал книгу и сначала поднял голову из вежливости, а потом посмотрел на юношу с нескрываемым любопытством. Матвей в это время уже крутил головой на сто восемьдесят градусов, старясь за отведенное родителями время найти наиболее интересные книги. От этого занятия его оторвал голос продавца, прервавшего чтение:

– Могу вам чем-нибудь помочь?

Поскольку вопрос был задан на немецком языке, Матвей его не понял, а главное – растерялся настолько, что потерял дар речи. Продавец, уяснив, что перед ним иностранец, решил на всякий случай продублировать свой вопрос по-английски.

Матвей великолепно говорил на английском, благо имел целый год для его изучения, читал учебники, слушал магнитофонные записи и как человек талантливый освоил язык в совершенстве. Поэтому на сей раз ответил без промедления:

– Я интересуюсь книгами по физике и математике.

– О, молодой человек, вам очень повезло. Вы пришли по правильному адресу. У меня целый стеллаж интересующей вас литературы. Пройдите, пожалуйста, прямо по залу и сверните налево, там полки с интересующей вас физико-математической литературой.

Матвей уже было направился в указанном направлении, но в этот момент дверь открылась и на пороге показался отец.

– Мотя, мы опаздываем. – Увидев продавца, отец поздоровался с ним и извиняющимся тоном по-немецки сказал:

– Простите, но нам нужно идти. Мой сын приедет к вам завтра, не возражаете?

– Конечно, нет, – ответил продавец, слегка растерявшийся от такого странного лингвистического сочетания.

Для него, человека, прекрасно говорящего на пяти языках, не было ничего удивительного, когда люди превосходно общались на иностранном языке. Но он привык, что обычно иностранцы говорят на каком-то одном «великом» европейском языке, а тут в семье сын превосходно говорит на английском, отец – на немецком, а между собой они, похоже, общаются на русском.

Матвей торопливо пошел к выходу, обернулся, помахал продавцу рукой и поймал восхищенный взгляд. Его причину Мотя объяснить не мог, но ему показалось, что в глазах старика блеснули слезы.

Лифшицам объявили, что их самолет на Рим вылетает через шесть дней, а пока они должны заполнить еще кучу бумаг, но большую часть времени могут быть свободными. Как и обещал отец, Моте разрешили поехать в книжный магазин утром на следующий день.

Старик встретил Матвея как старого доброго знакомого. Сразу же проводил посетителя к стеллажу с книгами по физике и математике, показал наиболее интересные экземпляры, а потом спросил:

– Как вас зовут?

– Матвей. А вас?

Продавец не спешил с ответом, пожевал губами, как будто пробуя на вкус имя юноши.

– Мэтью?

– Нет, Матвей, – повторил Мотя, а потом добавил: – Хотя, наверное, вы правы, на английский манер будет лучше Мэтью. – И еще раз повторил, привыкая к новому звучанию своего имени: – Мэтью!

– Вот и прекрасно! А меня зовут Шимон. Шимон Шварц. Я хозяин этого магазина.

Мотя удивился. Он был способным молодым человеком, умеющим анализировать ту ограниченную информацию, которая просачивалась из-за железного занавеса. Он конечно же не думал, что за прилавком могут сидеть только продавцы, а хозяева если уж что-то и делают, то считают доходы, заработанные неправедным трудом, угнетая своих рабочих и служащих. Слишком примитивной была модель, навязываемая советскому обществу его идеологами, но и увидеть хозяина таких сокровищ в роли продавца, в одиночестве сидящего в магазине, было для Матвея полной неожиданностью.

Не удержавшись, Мотя спросил:

– Почему вы один?

– Вопрос хороший. Я и сам порой спрашиваю себя, почему я один, и не нахожу на этот простой вопрос ответа. Может быть, потому, что моим детям и внукам абсолютно неинтересно сидеть здесь и дышать книжной пылью.

– Но я не это имел в виду. – Мотя покраснел, неловко было поправлять человека намного старше тебя.

– Я конечно же понял вас. Извините меня за такую дурацкую манеру – играть словами. Возраст не позволяет избавляться от привычек, даже если они вредные. Отвечу. У меня есть два работника, но так получилось, что вчера и сегодня они не вышли на работу: одна дама-продавец болеет, а мужчина-продавец взял отпуск и уехал к морю. Поэтому на этой неделе вы кроме меня больше никого здесь не встретите.

Матвей весь разговор с интересом просматривал книги на английском и немецком языках, без особого труда понимая содержание и одних, и других. Львиную часть текста составляли формулы, а они были интернациональны – перевод к ним не требовался.

Видя, с каким трепетом юноша держит в руках книги и с каким интересом он листает их, Шимон спросил:

– Вы, наверное, из тех русских, которые через Вену эмигрируют в Израиль?

Матвей кивнул, не желая вдаваться в подробности и объяснять, что уезжает не в Израиль, а в Штаты и по какой причине.

– Сколько дней вы пробудете здесь, в Вене?

– Еще пять, – оторвавшись от книги, ответил Матвей.

– Тогда могу вам предложить взять любые две книги. Прочтете их дома, а завтра принесете мне. Вы не против?

Как мог Матвей быть против подобного предложения? Даже в самых своих несбыточных мечтах он не предполагал такого поворота событий. Мотя тут же представил, как, придя домой, возьмет ручку, бумагу и начнет записывать теоремы и формулы.

– Спасибо! Я обязательно привезу книги обратно! Приеду завтра пораньше, прямо к открытию магазина.

– Я знаю, – спокойно сказал Шимон, погладил Матвея по голове, и на его глазах опять выступили слезы.

На следующий день Мотя приехал в магазин за десять минут до открытия, хотя сделать это было нелегко, поскольку до четырех часов утра он просидел за книгами, конспектируя прочитанное.

Матвей захватил с собой из Москвы тетрадь, в которой, к величайшему сожалению, оставалось всего несколько страниц. Денег на покупку новой у родителей не было, вернее, отец смог бы выкроить несколько шиллингов из семейного бюджета, но Мотя не решался просить, считая, что они могут быть использованы для других, более нужных на сегодня вещей. Он решил, что надо делать свои записи как можно мельче.

Шимон, несмотря на довольно ранний час, был уже в магазине и сидел на своем традиционном месте за прилавком.

– Мне можно зайти или подождать десять минут снаружи? – спросил Матвей, вспоминая московские магазины, где, несмотря на присутствие продавцов, покупателей не пускали внутрь до самого открытия.

– Конечно, заходите.

Мотя вошел и, не дожидаясь разрешения, направился в свой угол. На сей раз он нашел книгу, являющуюся логическим продолжением прочитанных накануне трудов. Достал ее и начал записывать формулы в свою тетрадь.

– Вы знаете, – сказал Мотя, не отвлекаясь от записей, – я решил, чтобы успеть как можно больше прочитать, изучать одни книги здесь, а брать домой другие. Можно?

– Да делайте, как нравится. А вам не хочется пойти куда-нибудь погулять с ровесниками, посидеть в кафе, например?

– Нет. – Матвей от удивления даже прекратил записывать и поднял глаза от книги. – Мне эти занятия заменяют все.

– Удивительный молодой человек. Сколько вам лет?

– Восемнадцать.

– Очень меня напоминаете в молодости. И внешне, и внутренне. Я тоже был такой же красивый и, так же, как и вы, в восемнадцать лет не видел ничего, кроме книг. – И Шимон и после небольшой паузы спросил: – Хотите, я покажу свои фотографии в вашем возрасте?

Матвею не хотелось отрываться от книги, но вместе с тем он не хотел обижать и Шимона, бывшего с ним по-отечески добрым.

– Очень, – ответил Матвей, а его глаза сами непроизвольно вернулись к тетрадке.

Шимон почти бегом направился за прилавок, туда, где был расположен его кабинет, в котором в обеденное время хозяин угощал гостей чаем и бутербродами с курицей и зеленью.

Вернулся старик всего с двумя фотографиями. На одной стоял высокий красивый молодой человек, действительно сильно похожий на Матвея. А на другой была сфотографирована большая семья. Пожилые мужчина и женщина сидели посредине, а вокруг них стояли человек восемь. На фотографии внизу был оттиск фамилии хозяина фотоателье и надпись «Вена – 1928 год».

Шимон дал возможность Моте внимательно посмотреть оба снимка и, не дожидаясь вопроса, сказал:

– Это мои родители, а рядом брат и сестры со своими вторыми половинками. – После этих слов старик, не сдержавшись, смахнул слезинку, покатившуюся по щеке. – Все они погибли в концлагере во время войны. Вы знаете, что это такое? – Шимон засучил рукав и показал выцветшую наколку с цифрами.

– Кажется, да. Это номер узника концентрационного лагеря.

Голос Матвея дрожал, слова давались ему с трудом. Он никогда раньше не видел людей, прошедших фашистские застенки, только на фотографиях в хранившейся у отца книге «СС в действии» – о зверствах гитлеровцев во время Второй мировой войны. Как-то так случилось, что в Советском Союзе многие аспекты этой войны обходили стороной. То ли для того, чтобы не будоражить крепнущую дружбу между СССР и ГДР, то ли во исполнение некоего решения, принятого каким-нибудь партийным идеологом.

Пауза затягивалась, у Шимона дрожали губы, и он, судя по всему, просто не мог говорить, а Матвей под впечатлением увиденного не решался продолжить свои занятия.

Прервал паузу старик:

– Вы спросите, как мне удалось спастись? Не знаю, видимо, так было угодно Всевышнему, что из всех моих родных выжил я и двое племянников. Три человека из семнадцати.

Матвей удивленно посмотрел на Шимона: на снимке было значительно меньше людей. Может быть, старик что-то путает?

– Я вижу в ваших глазах вопрос: откуда семнадцать? Объясню. Фотография двадцать восьмого года. За десять лет до аншлюса. К моменту насильственного присоединения Австрии к Германии наши родители уже умерли. И слава богу, что им не пришлось пережить тот ужас, который выпал нам. Брат и сестры были женаты и на троих имели десять детей плюс я – тогда еще холостой. Итого – семнадцать человек. Брат и одна из сестер, закончившие Берлинский университет, какое-то время жили в Австрии, потом переехали в Германию, где вместе с семьями и погибли, остальных забрали в концлагеря здесь, в Вене.

– А сейчас у вас есть семья? – спросил Матвей.

– Да, после того, как Красная Армия освободила меня из лагеря, я в конце сорок пятого года женился, а через год у меня родился первый сын. Мы с женой приняли единогласное решение назвать мальчика Иосифом. Вот только причины, побудившие это сделать, у нас были разные. Я выбрал это имя в память о моем отце, а моя супруга в честь освободителя Вены генералиссимуса Иосифа Сталина. Поэтому когда через год у нас родился второй сын, то я настоял, чтобы его назвали Бенджамин. И не столько в память о моем дяде Бенционе, завещавшим нам после своей смерти несколько десятков тысяч книг, сколько чтобы в пику русским мотивам добавить в семью и американские. Ведь имя Бенджамин звучит очень по-американски. Вы не находите?

– Да, – ответил Матвей, все еще потрясенный рассказом о гибели большой семьи Шварцев. – А почему вы говорили, что одиноки? Где же сейчас ваши дети?

– Они, к счастью, живы и здоровы, живут в Вене. Один из них адвокат, другой врач. Видимо, скоро я буду дедушкой. В этом смысле у меня все в порядке, и по воскресеньям у нас на обеде собирается вся наша семья с сыновьями и невестками. Но жизнь моя, шесть дней в неделю, связана с этим магазином, с поиском старых и новых книг, и я понимаю, что никто из моих детей помогать мне в этом не хочет. – Шимон замолчал, и в помещении магазина воцарилась тишина. Длилась она, как показалось Матвею, целую вечность, пока старик не заговорил вновь: – Пойдемте, перекусим, сегодня я принес бутерброды с рыбой.

Мотя, конечно, предпочел бы пище материальной пищу духовную, но он боялся обидеть Шимона своим отказом. Юноше настолько нравился хозяин магазина, что не хотелось доставлять ему даже мелкую неприятность.

На следующий день Матвей опять появился в магазине с утра и провел там почти весь день, забрав с собой на ночь очередные две книги. Родители удивлялись, откуда у сына берутся силы работать почти целые сутки. Они опасались, что с мальчиком может что-нибудь случиться, но Мотя чувствовал себя прекрасно, как будто подпитываясь энергией от прочитанного, и самое удивительное, что на третий день занятий он уже довольно бегло прочитывал книги на немецком. Словарный запас в текстах был небольшим, он сопутствовал формулам и повторялся от книги к книге. Смысл непонятных слов Мотя выяснял у Шимона, мгновенно их запоминая. Старик восхищался талантливым юношей, он привык к его ежедневным занятиям, абсолютно не отвлекавшим Шимона от работы. Мало того, когда ему надо было уезжать в банк, он дважды оставлял магазин открытым на попечении Матвея.

Наконец наступил предпоследний день пребывания Лифшицев в Австрии. Мотя, понурый, пришел к открытию магазина.

Шимон, почувствовав плохое настроение Матвея, поинтересовался:

– Что-то случилось?

– Да. Во-первых, сегодня мой последний день здесь, а во-вторых, у меня кончилась тетрадь, а я хотел бы еще кое-что записать.

– Ну, если с первым я ничего поделать не смогу, то второе поправимо. Я хотел сделать вам подарок и все время думал, что же могу преподнести на память, значимое и весомое. И сейчас вдруг понял. Я подарю вам тетрадь.

Мотя с удивлением посмотрел на Шимона: странная трактовка слов «значимое и весомое».

Старик, увидев вопрос в глазах юноши, рассмеялся:

– Не смотрите на меня так. Может быть, пройдут годы, и вы поймете, какое сокровище оказалось у вас в руках. – Шимон предложил Моте следовать за ним в кабинет. Там он открыл сейф, стоявший у стены, достал большую тетрадь в темно-коричневом переплете и протянул Матвею. – Возьмите. Это вам.

Юноша перевернул несколько страниц. Ему сразу бросилось в глаза, что записи велись тремя разными почерками и больше трети листов остались чистыми.

– Вы знаете, кто автор этих трудов?

– Пока нет, – честно ответил Матвей.

– Это – записи великих ученых: Минковского, Борна и Эйнштейна, по-видимому, случайно оказавшиеся в одной тетради. Я не знаю ее истории, она попала ко мне от дяди Бенциона вместе со всеми его книгами.

Матвей крепко держал тетрадь двумя руками. Теперь уже у него выступили слезы. Ведь каждое из перечисленных Шимоном имен имело магический смысл для любого физика или математика.

Мотя переложил тетрадь в левую руку, подошел и тепло обнял старика.

Из Вены уезжали вместе с большой группой эмигрантов. На всякий случай к самолету, отправляющемуся в Рим, их привезли с большим запасом времени, поэтому пассажиров долго держали в зале ожидания.

Мотя подошел к отцу.

– Папа, а можно, когда ты будешь заполнять документы, записать меня не Матвеем, а Мэтью?

– Думаю, что да. Но скорее всего это произойдет уже в Штатах. Кстати, наверное, нам придется немного изменить и фамилию, очень уж не по-американски звучит Лифшиц.

– А как будет?

– Например, Липсиц. Как тебе?

– А что? Здорово! Мэтью Липсиц. – И повторил еще раз, как будто привыкая: – Мэтью Липсиц.

– О чем это вы? – спросила подошедшая мать.

– Мотя новое имя себе придумал. Имя, с которым он войдет в историю!

Глава 22

Вместе с Липсицем со своих мест поднялись и двое, сидевших за соседним столиком. Официанты, решив, что посетители наконец собрались уходить, приглушили свет в зале, но Сапожников по-прежнему оставался на месте. Он не успел донести до Моти самое главное: что любит его дочь по-настоящему.

В это время дверь ресторана раскрылась, и в ее проеме на фоне ярко горящего света, прожектором бьющего из лобби гостиницы, показалась потрясающая женская фигура. Разглядеть лицо женщины было невозможно. Она застыла на пороге и смотрела на стоявших людей. Убедившись в том, что ей нужно именно сюда, дама прошла внутрь, и тут все узнали вошедшую.

– Софи! – воскликнул Липсиц, не сумев скрыть своего удивления.

– Да, это я.

– Как ты меня нашла?

– Очень просто. Ты же никогда не умел врать, папа. Не получилось у тебя и сейчас. Сказав, что ты едешь на встречу со шведом в аэропорт, ты мог обмануть меня наполовину. Обзвонив гостиницы, расположенные в аэропорту, и не найдя там шведа, к которому ты якобы поехал, я решила объехать рестораны и уже в первом натолкнулась на вашу теплую компанию. – Софи обвела всех присутствовавших взглядом: – Здрасьте!

Авдеев и Сапожников ответили, при этом Михаил Петрович встал, широко расставив ноги, как будто опасаясь, что в противном случае рухнет на пол.

Софи явно нервничала, ее пальцы дрожали, а в глазах стояли слезы. Остановив взгляд на Сапожникове, она несколько секунд пристально смотрела на него, а потом отвернулась в сторону.

Тишину нарушил Липсиц:

– Зачем ты сюда пришла?

Было видно, что каждое слово дается ему с трудом.

– Хотела увидеть, с кем ты встречаешься.

– Ты же догадывалась!

– Да. – Софи посмотрела на Авдеева.

Липсиц, даже в столь сложной ситуации не потерявший чувства собственного достоинства, поймав взгляд дочери, представил незнакомого ей человека:

– Мой одноклассник – Антон Авдеев. Мы когда-то очень дружили.

– Да, я помню, ты рассказывал.

Очевидно, назвав только имя и фамилию Авдеева и не сказав, какую организацию тот представляет, Липсиц по-прежнему не собирался вводить дочь в курс разворачивающихся этим вечером событий.

– Так у вас здесь секретная встреча одноклассников? – спросила Софи.

– Что-то типа того, – с улыбкой ответил Липсиц.

Все это время Софи разговаривала только с отцом, не поворачивая головы в сторону Сапожникова, вдруг она резко перевела на него взгляд и пристально посмотрела ему в глаза. Софи до конца не могла объяснить себе, почему она оказалась здесь. Ее любовь к отцу была фанатичной, но сколько раз он уезжал поздно из дома, и у нее не возникало ни малейшего желания проследовать за ним. Сейчас же она кинулась разыскивать место встречи, интуитивно почувствовав, что это связано с Сапожниковым. Так и оказалось, и в данное мгновение Софи окончательно поняла, что именно в нем причина ее нахождения в этом ресторане, а не в отце, как она сама себе говорила.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – задала вопрос Софи.

– Хочу! – ответил Михаил Петрович.

Липсиц, тонко чувствовавший состояние дочери, не хотел допускать никакого диалога между ней и Сапожниковым, особенно в присутствии посторонних, коим он считал Авдеева.

Поэтому через силу Липсиц произнес:

– Давай лучше я тебе расскажу историю. Она может оказаться длинной, поэтому предлагаю присесть. А официантов попрошу принести для тебя воды. Еще кто-нибудь хочет пить?

Было заметно, что Липсиц сильно нервничает. Он положил руки на стол, сложил ладони, как при католической молитве. Большие пальцы дрожали, и Липсиц всячески хотел успокоить дрожь, расцепляя руки, а потом вновь их соединяя. Именно сейчас наступала кульминация, тот разговор, которого хотел, но не смог избежать Мотя, защищая себя и свою семью. Тем не менее он считал, что для Софи будет лучше, если она услышит это от него, чем от кого-либо другого.

Официант принес большую бутылку воды «Сан пеллегрино», четыре стакана и приготовился разливать, но Липсиц поблагодарил его, сказав, что сделает сам, – он не хотел терять времени, решившись рассказать все, что так долго скрывал.

– Итак, Софушка, начну издалека. Жили-были три товарища. Было это очень давно, и были они в ту пору еще совсем юными людьми, с присущим их возрасту максимализмом. Конечно, росли они не совсем бездумными революционерами, а талантливыми рациональными ребятами. Мечтали они об идеальном мире, хотя знали, что так бывает только в сказках. Но в отличие от сказочных персонажей, где один умный, второй работящий, а третий – дурак, в моей истории все трое были умными и работящими. Кстати, все действующие лица моей сказки сидят перед тобой.

Софи с нескрываемым интересом посмотрела на отца и сидящих с ним рядом мужчин. Как будто до нее только что начало доходить, какая длинная и непростая история связывает этих людей.

– Никаких клятв мы друг другу не давали, но предполагали, что идеалы юности смогут быть девизом наших отношений на все времена. Сложно я сформулировал? – Липсиц смотрел только на Софи, как будто других участников беседы не существовало.

– Нет, я со своими одноклассниками точно так же рассуждала.

– Это нормальный человеческий подход. Любой другой является аномалией, хотя на нашей планете в последнее время все становится с ног на голову, и то, что еще вчера было правилом, сегодня превращается в исключение.

– Но основы морали, заложенные тысячелетия назад, незыблемы! – вдруг неожиданно для всех произнес Сапожников.

Липсиц резко повернулся в его сторону, в глазах на секунду зажглась ярость, но он тут же успокоился и пожевал губами.

– Вот мы и подошли к самому главному! Можно ли нарушать великие законы предков, будь это священные скрижали, полученные Моисеем в пустыне, или какие-либо другие заповеди? Ответь мне, Софушка.

– Папа, твой вопрос не имеет смысла! Нет, конечно! Ведь каждый нормальный человек, просыпаясь утром в своей постели, обязан понимать, что вечером он вернется сюда же, если будет следовать букве духовного закона. Но тут же, в первую секунду после подъема, он начинает отступать от предписанного Всевышним. Кого-то обманывает, опаздывая на работу, засматривается на красивую девушку с обручальным кольцом на руке и назначает ей свидание, недоплачивает подчиненному, кладя его деньги себе в карман, и так продолжается до позднего вечера. Жизнь, в которой существует человек, далека от идеала, и достичь единения мирского и духовного можно лишь в книжке. Но… – Софи задумалась, подбирая слова. – Надо к этому стремиться! Так, во всяком случае, ты учил меня с детства, так ты живешь сам, да и я стараюсь.

– Молодец! Ты за меня очень складно рассказала все то, что я пытался бы долго и нудно излагать. Теоретическая база понятна, теперь можно перейти к практике. Каждый из нас троих достиг определенных успехов в своей области. Обо мне ты знаешь, Миша стал крупным бизнесменом, Антон – офицер российской спецслужбы. И вдруг в один прекрасный момент наши пути, до того параллельно идущие по жизни, пересекаются в одной точке, некая форма неевклидовой геометрии. Российская разведка интересуется моими разработками, что и понятно, ведь благодаря им строится американская оборонная стратегия в космосе. Тут нет ничего удивительного. Чудеса начинают происходить позже, когда руководителем этой операции, как я понимаю, становится мой одноклассник – Антон Авдеев, а в качестве живца, на которого я должен был бы клюнуть, выбирается другой мой одноклассник – Миша Сапожников. Здесь и разыгрываются сцены той самой ярмарки абсурда, на финальном представлении которой ты и присутствуешь. Только я до конца не понял: это – ярмарка абсурда, тщеславия или предательства? Причем скажу сразу: ни малейших претензий к Антону у меня нет. Это его работа, и выполнена она профессионально – поставленные задачи достигнуты: Миша оказался в моем доме и оставил там микрофон.

Лицо Авдеева выражало удовлетворение от услышанного, а Липсиц сделал очередную паузу, отпил воды, долил по стаканам одноклассникам и попросил официанта убрать пустую бутылку со стола.

– Принести еще одну? – спросил официант.

– Да, пожалуй!

Было понятно, что Липсицу необходимо передохнуть, чтобы собраться с силами и продолжить разговор, достигший кульминационного момента.

Молчание между тем затягивалось. Софи, потерявшая терпение и даже не пытавшаяся скрыть свое нервное состояние, обратилась к отцу:

– Папа, продолжай, пожалуйста!

– Хорошо! Дальше все очень просто. В Лондон засылают Мишу, организуют якобы случайную встречу с тобой.

Софи вскинула голову и вызывающе посмотрела на Сапожникова. Тот ответил безнадежным тоном, понимая, что его словам девушка не поверит:

– Это неправда…

– Нет, милый мой товарищ, правда, – оборвал Липсиц и продолжил, обращаясь к Софи: – Миша тебя очаровал. Уж не знаю, как у него это получилось. Потом через тебя он проник в наш дом, пытался взломать мой компьютер, установил микрофон, в общем, проделал все, что ты могла видеть в кино про шпионов.

– Миша! Это правда?

Губы Софи дрожали, глаза наполнились слезами, она в мгновение покраснела, и поскольку Сапожников молчал, девушка повторила:

– Миша! Ответь мне, это правда?

– Нет, неправда! Я уже говорил, но мне никто не хочет верить. Как я могу тебе это доказать?

– Никак, – снова вмешался в их диалог Липсиц, – ты, Миша, не сможешь опровергнуть ни одного слова из сказанного мной. Перед тобой ставили задачу проникнуть в мой дом?

Сапожников молчал.

– Будем считать твое молчание согласием. Далее. Ты хотел взломать мой компьютер?

Сапожников опять промолчал.

– Опять согласие. Хотел ты этого или нет – ты установил микрофон на моей одежде? Могу даже не дожидаться твоего ответа…

– Подожди, папа, – прервала Софи, – можно я задам свой вопрос?

– Задавай, – сказал Липсиц, и его голова безвольно поникла так, будто шея моментально лишилась своих позвонков.

– Это правда, что я была тебе нужна только для того, чтобы пробраться в дом к моему отцу?

– Нет! – закричал Сапожников так громко, что официанты, и без того исподволь поглядывающие в их сторону, теперь без стеснения устремили свои взоры на этот странный столик. – Поверь мне! Я тебя люблю!

– Ты предатель. – Софи как будто не слышала слов Михаила Петровича. – Ты предал и меня, и отца! Все, больше не хочу продолжать этот разговор. Папа, пойдем отсюда.

– Хорошо, Софушка! – Липсиц поднялся, взял дочку за руку и, не прощаясь, пошел к выходу из ресторана. Потом вдруг остановился, резко обернулся и обратился к Авдееву: – Памятуя о нашей совместной юности и из уважения, как я уже сказал, к высокопрофессиональной работе, проделанной тобой, пожалуй, удовлетворю твое любопытство по поводу тетради, о которой ты меня пытался спросить несколько раз. Отвечаю: то, чем ты интересовался, моя рабочая тетрадь.

– Как? И все? – вырвалось у Авдеева.

– И все! Это простая рабочая тетрадь. Правда, не совсем простая. Здесь ты, безусловно, прав, пытаясь придать ей какие-то необычные свойства. – После этих слов по лбу Авдеева прокатилась капелька пота, выдавая его напряжение, а Липсиц тем временем продолжил: – Первые двадцать страниц написаны великим математиком Германом Минковским, потом в ней вели свои записи Макс Борн и Альберт Эйнштейн. Знаешь, как я их называю этих гениальных людей? – Авдеев отрицательно качнул головой, и Липсиц сам ответил на свой вопрос: – Падающие в небеса. Да-да, не удивляйся! С детства мы знаем, что земное притяжение заставляет предметы падать сверху вниз, с небес, а не наоборот. Правильно?

На сей раз Авдеев кивнул утвердительно. Он завораживающе смотрел на одноклассника, боясь его прервать, превратившись в слух, как будто именно сейчас ему должна была открыться великая истина.

– А я считаю, что существуют единицы из миллиардов живущих на планете, нарушающие закон всемирного тяготения, – падающие в небеса. Совершают они это для того, чтобы вести человечество против установленных правил и привычек, в неизведанные миры. Теперь ты понял, насколько это уникальная тетрадь? А подарил мне ее венский букинист больше тридцати пяти лет тому назад, и с тех пор мелким почерком я вношу в нее свои мысли. Пустыми остались с десяток листов. Вот и весь секрет! Вряд ли еще где-нибудь в мире существует такая же рабочая тетрадь, в которой оставили свой след три лауреата Нобелевской премии и еще один великий ученый, просто не доживший до этой награды.

Закончив, Липсиц так же резко повернулся, теперь рука об руку с Софи направился дальше.

Сапожников сидел и смотрел им вслед – старому человеку, вдруг моментально ставшему таковым, с шаркающей походкой и сгорбленной фигурой, и молодой девушке с потрясающей фигурой, держащей мужчину за руку и как будто летящей рядом. Мужчина был невероятно беззащитен, а женщина – фантастически прекрасна.

Сапожников смотрел на отца и дочь, не в силах отвести взгляда, понимая, что именно такой останется в его памяти Софи, женщина, которую он безумно полюбил и по воле небес, в которые эти двое сейчас падали, потерял. Навсегда!

Михаил Петрович почувствовал, как его глаза наполнились влагой, и большая слеза скатилась по правой щеке, а еще одна по левой. Он заплакал навзрыд. Это произошло с ним впервые, но так в жизни и бывает: что-то всегда происходит впервые – человек рождается, умирает, а между этими двумя событиями происходят бесконечные наслаждения и разочарования от происходящих открытий.

Content

Азарий Лапидус
Падающие в небеса

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22