Льюис Спенс

Таинства Египта. Обряды, традиции, ритуалы

Предисловие

Уже почти сорок лет моя жизнь посвящена поиску того потаенного, что спрятано в таинствах царей Египта, познанию и воссозданию их секретов. Но только недавно я смог изложить все мои мысли по этому поводу в более или менее логичной форме. Дело не только в том, что сам предмет исследований смутен и непонятен, как мало какой другой. Здесь исследователь решился нарушить священное молчание одного из наиболее закрытых братств во всей истории философии.

Освещать нам трудный путь будут два ярких маяка – вдохновение и аналогия. Той школе археологии, которая, будучи начисто лишена вдохновения, отрицает и презирает его, я могу лишь сказать, что оценить значение вдохновения смогут лишь те археологи, которые с подлинным восхищением смотрят на все это. Действительно, разве не при помощи «метрической» школы, самой эмпирической из всех и бессознательно строящей свои выводы на основании давно дискредитировавшей себя философии чисел, Пифагор исказил земную мудрость, из которой понимал лишь малую толику? Если в абсолютных стандартах есть какая-то добродетель, то она тем более есть и в археологии, которая работает при помощи установленных правил и теодолита. Однако абсолютные стандарты и ритуал всегда являются основой основ магии всех низших культов!

Если на последующих страницах вдруг появятся какие-то шероховатости, я могу оправдать их только тем, что это первая книга, написанная на английском языке на эту тему, запутанную, как сам хаос. Предпринять путешествие в царство древней ночи и нарисовать его план – такая задача по сложности не уступает попыткам составить карту только что открытого континента. Везде мрак, и лишь то там, то здесь возникает слабый свет или всего лишь призрачное мигание. Но если мы изучим эти сложнейшие системы, о которых сейчас имеем лишь общее представление, и применим их к мистериям долины Нила, то разве мы так уж ошибемся, особенно если общепризнано, что источники, из которых мы черпаем, сами явились результатом вдохновения или даже были созданы жителями Египта?

Что касается глубинных загадок таинств Египта, то я, естественно, не могу словами изложить больше, чем мои предшественники, – по той простой причине, что, как в любой региональной аутентичной системе, эти тайны познаются и передаются ощущениями, а не словами, которые не способны помочь человеку изложить информацию, касающуюся абсолютного. Я ничего не говорю о праве на это, поскольку не обладаю соответствующей властью, которой, кстати, не обладает ни один человек на свете. Посвящение в тайны древних традиций и их осознание – это акты духа, отделенные самими Небесами от их звукового выражения. Но все же я верю, что воссоздал обряд египетских мистерий, по крайней мере в его общей форме, и проторил дорогу для тех, кто искренне желает приблизиться к тем древним школам, которые во все времена и во всех странах пытались вести душу человека к единственной цели – к воссоединению с божественным.

Я в большей степени, чем мои предшественники, использовал в своей работе антропологический метод доказательства. Мистики, которые склонны презрительно относиться как ко всему антропологическому (как и антропологи, которые презирали само слово «вдохновение»), зачастую пренебрегали этим методом. Но я полагаю, что все же не лишил предмет моего исследования очарования чуда (которое для мистика – то же самое, что для поэта – поиск прекрасного, а для моряка – любовь к морю) и не рассеял благородные тени, которые, как колонны, возвышаются перед великими тайнами души. Если бы нам было дано знать все, это означало бы стать старыми и пресыщенными. Однако Бог гарантирует нам вечный поиск, посвящение, изучение непознанного, а значит – вечное удовлетворение любопытства, присущего человеку.

Л. С.

Глава 1

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Ни одна другая страна, кроме Египта, который является родоначальником магии, не может похвастаться такой богатой историей мистики и оккультизма. Сам страна-загадка, Египет стал родиной таинств (чем заложил основы тайной науки и философии будущего) и прообразом философии высшей мудрости, которая изумила последующие века.

Однако даже для самых глубоких исследователей Египта таинства этой страны оставались всего лишь некоей абстракцией – выдумкой или, возможно, сложной оболочкой, не имеющей реального наполнения, поскольку ни один человек не мог с уверенностью говорить о ритуалах и чудесах, происходивших в стенах египетских храмов, инициациях, испытаниях и обрядах посвящения египетских служителей культа.

Однако мало-помалу облака, окутывающие египетскую философию, начинают рассеиваться – подобно тому, как солнце своим золотым пальцем проникает в самые темные расщелины. Хотя всего мы так до конца и не узнаем, но при помощи ценнейшего оружия, аналогии, мы можем отыскать сходства и подобия и на этом будем основывать свои выводы.

Мы знаем, что греческие таинства, в частности элевсинские, дионисийские (вакхические) и кабирийские (кабиры – древнегреческие божества, видимо, фригийского происхождения. Считались божествами плодородия, их почитание было связано с культом Деметры, в дальнейшем – и покровители мореплавания. – Ред.) тайные обряды, являются всего лишь побегами основного древа – а именно египетских мистерий (родство есть, но сказать, что все возникл о от египетского «древа», нельзя. Скорее от некоего общего древнейшего «древа». – Ред.). Отталкиваясь от их деталей и сравнивая их с документальными свидетельствами (то есть образцами живописи и скульптуры), мы смогли в большой степени восстановить систему обрядов инициации в храмах Осириса и Исиды, драматических представлений, разыгрываемых в ходе совершения обрядов, и догадаться о сути их самых потаенных секретов. Таким образом, тончайшая ткань египетской тайны может быть восстановлена, по крайней мере в виде древнего храма и древних камней в захоронениях, извлеченных из земли и воссозданных.

Настоящей целью и смыслом египетских мистерий была подготовка к высшей жизни, гораздо более возвышенному духовному существованию, чем существование земное. Не подлежит сомнению, что в основе их обрядовости лежала гораздо менее возвышенная цель, а ее ранняя форма скорее была нужна для обеспечения материального благосостояния астрального тела на следующем уровне и защиты от злых сил, которая достигалась благодаря идентификации с тем или иным божеством, чем для достижения высшего духовного единения с богами. Древние египтяне, как и все остальные древнейшие народы, верили, что успех существования после жизни напрямую зависит, сколько еды и различных напитков получит душа (или Ка) умершего человека от семьи покойного. Если им вдруг не удавалось обеспечить Ка постоянными подношениями продуктов и напитков, то умерший (как они полагали) непременно должен был превратиться в страшное, пожирающее всех существо – возможно, что-то вроде вампира у некоторых балканских народов, охотящееся на своих собственных родственников, чтобы добыть пищу для поддержания своей «жизни» в загробном мире.

Позднее это абсолютно варварское представление несколько облагородилось, но сама идея о том, что мертвые должны получать для себя пищу от живых, сохранилась. Однако одновременно появились идеи продолжения жизни в каком-то особом раю, а также того, что попасть туда можно при помощи магии. Религия Египта была посвящена исключительно тому, как надлежащим образом миновать все опасности, поджидавшие души умерших на пути к раю, и достичь райских Сфер Аалу. Точно так же тайные обряды, судя по всему, возникли исключительно для того, чтобы дать высшие инструкции относительно того, как лучше всего достичь загробного мира и как подготовиться к жизни там.

Далее читатель познакомится с точным описанием того, каким образом душа умершего человека могла достичь Благословенных Полей, и со всеми подробностями этого долгого и трудного путешествия. В этом же предисловии необходимо прежде всего дать общую природу и значение таинств, а не детально знакомиться с каждым из них. Многие авторы выдвигали свои собственные объяснения причин, по которым эти таинства окружены такой завесой секретности. Возможно, наименее правдоподобной представляется версия, предложенная Джевонсом при описании греческих элевсинских таинств. Он высказал предположение, что любой, кто вольно или невольно принимал в них участие, неизбежно страдал «болезнью святости» – страхом перед тем, что любой контакт между святым и нечистым представляет собой опасность (и для того и для другого).

Такое «объяснение» характерно для доводов, выдвигаемых представителями антропологической школы. Оно не только слишком заумно, но и слишком нереально. Отрывок, в котором выдвинуто приведенное предположение, заслуживает более внимательного рассмотрения, потому что оно представляет собой типичную «научную» точку зрения.

Говоря о превращении культа греческой и элевсинской Деметры в таинство, Джевонс замечает, что современные ученые этому моменту уделяют мало внимания:

«То, что этому важному моменту уделяется мало внимания, возможно, объясняется тем, что долгое время превалировало мнение, будто главным атрибутом таинства является его секретность, и что главная задача состоит в том, чтобы приоткрыть завесу этой секретности. Предполагалось, что потаенная мудрость и эзотерические доктрины передаются от священнослужителя к священнослужителю, и уже ими под большим секретом все это доверялось отдельным посвященным. Однако сами таинства не были никакими темными обществами: они были открыты всем без исключения; и любой человек мог пройти инициацию на любой уровень, даже самый последний, то есть высший[1].

Жрецы также не представляли собой некоего закрытого ордена. Они были обычными гражданами, не имеющими превосходства над другими благодаря своему образованию или политическому или общественному положению. Поэтому они не обладали никакими особыми, глубинными знаниями в вопросах религии и, как мы уже говорили, весь греческий мир имел абсолютную возможность изучать то, что ему полагалось. Но жрецы не были пасторами или учителями: их официальные обязанности состояли в том, чтобы знать и выполнять традиционные ритуалы. Нет ничего тайного в теории бессмертия и благословения тех, кто принимал участие в таинствах: на нее же ссылаются Пиндар, Эсхил и Софокл; Аристофан пародирует ее, а в гомеровском «Гимне Деметре», который был, так сказать, издан официально, эта теория провозглашается ярко и выразительно. Поэтому вовсе не удивительно, что любой, желающий пройти инициацию, не приносил никакой клятвы о «неразглашении тайны».

Далее Джевонс говорит, что «в действительности причиной возникновения пресловутой завесы секретности было не желание сохранить таинства в секрете, но боязнь того, что контакт между святым и нечистым может представлять опасность для обоих». Прошедшие инициацию соблюдали молчание не ради того, чтобы скрыть какую-то тайну, но «чтобы не допустить загрязнения и сопутствующих ему опасностей». Завеса секретности, окружавшая таинства и связанные с ними обряды, была «случайностью и не задумывалась специально как орудие сохранения какой-либо тайны».

Однако утверждения многих авторов, которые сами прошли обряд посвящения, свидетельствуют об обратном. Геродот весьма недвусмысленно заявляет, что «для него было бы проявлением богохульства» раскрыть тайные обряды и прикоснуться к «этим таинствам, которые, все без исключения, известны мне – пусть губы мои хранят религиозную тайну». Давайте особо выделим слово «религиозный». Оно не обязательно подразумевает опасность загрязнения. Оно, очевидно, относится к гораздо более опасному результату – опасности навлечь гнев богов, обнародовав секреты, которые они предпочитают открывать только подготовленным и искушенным в религиозной науке и вере, а не широким массам. К этому следует также добавить народное возмущение, направленное на Эсхила и Аристофана, которые рассказали в своих работах о секретах, связанных с греческими таинствами.

Несколько лет назад жрецы, которые поддерживают таинства культа Хурунари на берегах реки Уаупес (в верхнем течении, в пределах Колумбии, называется Ваупес) в Северо-Западной Бразилии, были так разгневаны и оскорблены обнародованием останков этого божества двумя французскими миссионерами, что приказали убить каждую десятую женщину племени – дело в том, что секреты Хурунари недоступны женщинам. Свой приказ они обосновали тем, что Хурунари «рассержен». И дело было не в том, что «нечистые запятнали образ бога». Дело в том, что потаенные символы оказались достоянием гласности и, «естественно», божество было разгневано этим: ведь являлось недопустимым, что к его священным символам прикоснулись те, кому было не положено, и тем более завладели сакральными предметами.

Как видно из самого этого слова, таинства должны соблюдаться, потому что правда не должна становиться публичным зрелищем. Чтобы сделать таинственное обычным, его следовало низвести до уровня повседневной жизни и, более того, придать его символическому значению больше значения, чем реальной или потаенной истине, сделать его настоящим преступлением, прегрешением против Святого Духа, развенчанием его одним предположением, что то, что является его материальным воплощением, одновременно представляет собой его неосязаемую сущность. Неспособность грубого и лишенного основы разума увидеть разницу между символом и истиной, которую он олицетворяет, как раз и является реальной причиной того, что таинства всегда окутаны завесой секретности[2].

Именно по вышеупомянутым причинам мудрецы всех времен стремились оградить от испорченных и невежественных субъектов те высокие истины и чистые идеалы, одно размышление над которыми поднимает человечество над всем земным и обыденным. Лишь немногие сумели прикоснуться к этим знаниям без посторонней помощи или благодаря многолетним занятиям и размышлениям, хотя каждое поколение рождает людей, которые благодаря своему уму или духовности приближаются к вратам, охраняющим великую тайну, и даже входят в них. Однако подобный гений всегда ассоциативен по своей природе. Ведь как ни один человек не может с успехом заниматься всеми областями науки (причем как теоретическими, так и практическими), так и никто не может выйти за пределы общего представления о гораздо более возвышенной науке, которая, за неимением лучшего термина, называется магией или Великим искусством.

Кто может сомневаться в том, что это искусство стало неотъемлемой частью обрядов и ритуалов таинств Египта? Разве только те, кто, ослепленные собственным самодовольством и собственными заблуждениями, смешивают микрокосм с макрокосмом, а гения духа – с его земным воплощением. В повседневной жизни можно встретить тысячи людей, которые злонамеренно и бессовестно используют божественный дар музыки, поэзии и художественного вкуса, низводя эти священные вещи до своего низменного уровня. Точно так же и в гораздо более возвышенных сферах магии, тенью и эманациями которой являются эти виды искусства, мы видим лжепасторов, которые целиком и полностью посвящают себя изучению лишь материального мира и пренебрегают высшими, духовными ценностями, которые они презирают и ненавидят из-за своего природного несовершенства. Когда пишется история прошлого века, ни один период не будет окрашен такими мрачными тонами, как тот, когда люди в своем богохульстве и в своих заблуждениях отказываются рассматривать Вселенную как тайну и начинают относиться к ней лишь как к материи. Однако ответ на эту ересь не заставляет себя ждать, и провозвестники более светлой эпохи понимания и большей скромности штурмуют стены рассыпающейся крепости науки, построенной на слишком зыбких и ненадежных песках.

Жрецы Египта не могли впасть в эту пропасть заблуждений по той простой причине, что они сочетали науку с истинным знанием и пониманием сверхъестественного. Они также не сделали ошибки, которая свойственна многим современным мистикам, – они не стали полностью отрицать науку, понимая, что наука – это производное от магии, ее необходимая составная часть.

Однако неофиты могут приблизиться к магии, только обладая чистым разумом. Последователь Платона Томас Тейлор недвусмысленно говорит об этом: «Я утверждаю… что различные обряды очищения, являющиеся составной частью этих ритуалов, символизировали градацию добродетели, необходимую для воскрешения души. Первая часть этого утверждения вытекает из свидетельства Платона, в котором он утверждает, что конечная цель таинств – вернуть нас к нашим истокам, к тем принципам, из которых мы вышли. Потому что если бы таинства были лишь символами, как это считается, то это было бы верно и в отношении очищения как части таинств. И поскольку внутренняя чистота, внешнее проявление которой является символичной, может быть достигнута только через проявление добродетелей, то отсюда вытекает, что обряды очищения были символами очищающих нравственных добродетелей». Ну а вторая часть утверждения с легкостью вытекает из отрывка из «Федра» Платона, в котором он сравнивает инициацию и наблюдение с божественным видением разумных существ, так как только это занятие может принадлежать к энергии созерцательной добродетели.

Именно об этом однозначно заявляет Олимпиодор в своем комментарии к трудам Платона, когда говорит: «Сначала во главу угла становится доступное очищение, и лишь после этого возникает элемент таинства. Ну а после этого в единое целое собираются самые различные элементы, которые впоследствии тщательно изучаются и сортируются. Поэтому этические и политические добродетели являются аналогами внешнего (или присущего людям) очищения. Однако такие «очистительные» добродетели, как отказ от всех внешних влияний, сродни оккультному очищению. Теоретические энергии, направленные на познаваемое, аналогичны собиранию; однако концентрация этих энергий в неделимой природе соответствует инициации. А простейший самоанализ простых форм сродни взгляду посвященного».

Совершенно очевидно, что приведенный выше отрывок нуждается в некотором пояснении, поскольку написан он слишком темным и сложным языком. Понятно, что под «доступным очищением» понимается обрядовое омовение тела, в то время как далее идет упоминание о «тайном очищении души», которое достигается путем уничтожения всех злых мыслей и идей. Что касается «собирания различных вещей в одно целое», то это всего лишь довольно неуклюжий философский термин, подобный тем, к которым прибегали греческие мыслители в своем стремлении к простоте выражения. Это означает, что все ритуалы и церемонии, которые существовали до этого, теперь были извлечены из небытия и пересмотрены с точки зрения их воздействия на отдельного человека (то есть помогали они ему или нет).

Нам также говорят, что «этические и политические добродетели – это аналоги внешнего очищения». То есть очищение разума и души имело место так же, как и очищение тела, за исключением того, что это, естественно, происходило на более высоком уровне и носило символический характер «собирания», то есть это – философская группа идей[3].

Это – аналог переоценки и осознания сублимированного, причем для понимания и того и другого необходима логика. При этом высшая логика необходима для осмысления более возвышенного. Сжимание этих идей в одну сродни инициации, то есть цель инициации – это подлинное осмысление и понимание одной великой правды. Поскольку одна великая правда включает в себя все более мелкие правды и все понимание, то когда эта великая правда открывается полностью, весь аппарат божественной мудрости становится достоянием инициированного.

Мастерам египетских таинств на самом деле повезло, прежде всего, потому, что их теология была лучше приспособлена к полному пониманию сублимированного, чем те религиозные доктрины, которые возникли из религиозных учений Европы в последние пятьсот лет. Находясь в постоянном контакте с абсолютной простотой ранней формы религии или божественного знания, египтяне были более способны уловить прямые, ничем не замутненные принципы общения между человечеством и божеством. Сегодняшний слушатель курса сравнительного религиоведения уже по этой причине иногда может быстрее и глубже понять проблему божественной связи, чем чистый теолог, который зачастую недостаточно знаком с ранними стадиями развития религиозной мысли. Изучив даже самые древние религиозные представления, мы часто глубже понимаем всю значимость всей религии в целом, чем если бы мы строили свое познание только на предположениях более продвинутой теологии, ставшей застывшей, квазиглубокой и диалектической. В действительности религиозная наука защищает себя и отрицает все поистине научные методы, когда начинает рассматривать сам предмет религии с точки зрения современного религиозного опыта и псевдофилософии, а не изучения достоверно подтвержденных фактов существования древней религии.

Египетские жрецы не могли заблуждаться таким образом – и не только потому, что были свободны от софистики подобной нашей современной (то есть просто не были с ней знакомы), но и потому, что их собственный опыт не намного ушел вперед от этих простейших, чистейших и непосредственных способов общения с Божественным. Для древнего человека Бог был гораздо более реальным, чем для позднейших поколений. Современное незнание Божественного проистекает из ошибочной идеи, считавшей теологию наукой, способной к движению вперед и развитию знания, а также из пренебрежения забытыми, вышедшими из пользования древними методами связи с Божественным. Небывалое смешение самых разных идей, социальных и этических, которое наблюдается в современном мире, по сути, есть следствие невежества и непонимания того единения с Божественным и личной связи с Создателем, которые так четко осознавали люди Древнего мира, имевшие тем самым более прочную основу для развития мысли.

Одно обстоятельство яснее, чем другие, – это то, что древний человек не только ценил возможность личного единения с Богом, но и использовал ее в своей повседневной жизни. Именно личное общение с Создателем – сознательно или бессознательно – руководило всеми действиями и мнениями человека Древнего мира. После первого этапа хаотических поисков истины человек пришел к четкому осознанию того, что духовная (или высшая) Вселенная на самых различных своих уровнях проникает в глубь материи и просто-напросто является ее высшим проявлением, хотя и не ограничена ее пределами. Древний человек был просто убежден в существовании Создателя – Бога. Покойный Эндрю Ланг убедительно показал, что параллельно с предрассудками, причудливыми верованиями, поклонением животным и т. д. у древних людей существовало ясное и четкое представление о «великом не природном человеке», «боге над всеми богами».

Это представление основывалось на инстинктивном, врожденном ощущении, которое лежит в основе всех религиозных знаний и чудес, в основе самого христианства. Ведь Бог – это и человек, а человек, человечество – часть божественной природы, то есть Бог и человек представляют собой единое и неделимое целое, эманацию того великого, всепобеждающего духа, пронизывающего материю, которая, в свою очередь, является его осязаемым и видимым проявлением.

Такие простые истины – они гораздо более впечатляющи и велики, чем все теологические выводы, именно в силу своей простоты – были хорошо известны искренним в своей вере и хорошо образованным египетским жрицам. Это доказывают дошедшие до нас древнеегипетские тексты и надписи на надгробиях. Истины эти были забыты или цинично отброшены в сторону, как детские фантазии древности, когда их значимость была существенно снижена ненужными и бесполезными «трудами» псевдофилософов. Откровения христианства стали попыткой восстановить эти истины. Я искренне верю в то, что это было прямым вмешательством Высшего Разума, предпринятым, чтобы заставить человека осознать, что разрушение этих инстинктивных и имеющих божественное происхождение способов соединения с Богом было его величайшей ошибкой. Вся христианская мифология ясно указывает на это. Аллегорическое описание падения человека, изначальная необходимость духовного возрождения и стремление к постоянному общению с Богом иллюстрируют необходимость воссоздания процессов, раскрываемых в ходе совершения таинств. Это те эзотерические процессы, при помощи которых человек духовно и лично общался со своим Создателем и архетипом, властью которых он надеялся наконец достичь их пределов.

То есть в своем высшем проявлении христианство, по сути, является продолжением и возрождением древних таинств. Разве это не видно из христианских аллегорий? Разве низвержение в преисподнюю, воскрешение и божественное возрождение души не являются самыми глубокими и важными идеями таинств, которые только может охватить человеческий ум? Невозможно говорить о египетских или греческих таинствах как просто о «языческих», поскольку христианство в его мистической части является их прямым преемником и продолжателем. Общепризнано, что христианство разработало и ввело более возвышенную и одновременно более практичную систему поведения и нравственности. Однако следует помнить: все самые худшие предрассудки предшествующих христианству религий имели мало общего с высшими идеями, культивируемыми набожными жрецами Египта.

Французский египтолог А. Море признает истинную природу действия, посредством которого мистика Египта оказала свое воздействие на христианство. Это доказывается очень ярким и убедительным отрывком из его книги «Цари и боги Египта», где он говорит:

«Кредо Исаака понравилось людям именно тем, что оно апеллировало непосредственно к человеку. Холодная и формальная религия Рима, которая ставила между человеком и Богом посредника – священника, не сумела дойти до человеческого сердца или пробудить в нем некий энтузиазм. Почитатель Исиды, распростертый в состоянии экстаза у ног богини, передавал откровения не в слове, а в духовном порыве, от всего сердца и с искренней верой. Мистицизм начался именно в тот день. Исида стала его собственным священнослужителем; Бог перестал быть далеким божеством или неким посредником, назначенным государством для связи с ним, он стал другом-наставником и «вечной красотой и радостью». Каждый человек «владеет Богом, который является отцом всех людей и продолжает делать добро по-своему»…

Мистика культа Исиды в то же время носит аскетичный характер. Чтобы познать Бога, человек должен жить трезво и чисто и умереть ради этого мира. Что же до греческой философии, то она, напротив, учила человека «прожить свою жизнь» и искать высшее добро на земле при помощи мудрости, логики и правоты. Восточные таинства, возможно, также передали Цицерону и другим посвященным жажду прожить полную радости жизнь. Исида обещала Луцию, что он будет наслаждаться долгим земным счастьем. Однако высшее счастье – это благо следующего мира; это – надежда, которую дают посвященным, а позже – христианам. Под влиянием восточных религий чаяниям людей придается совершенно новый характер. Жизнь желанна, однако, заключенная в тиски смертного тела, она – всего лишь подготовка, станция на дороге, ведущей к смерти. Человек навсегда победил свой страх перед неизвестным. Еще один шаг, и он будет презирать все земные радости, а глаза его будут устремлены навстречу вечному блаженству, обещанному Христом!»

Из-за глупости модернизма божественная магия – истинное и полное осознание божества – была для человечества частично потеряна. Однако всегда оставался последний представитель посвященных, который, обладая сверхъестественным и инстинктивным знанием и верой в то, что человек может напрямую общаться с божеством, не только обладал этой чудесной магией, но и изо всех сил пытался восстановить мир. Подобно людям, стремящимся создать новое искусство или новый закон, не имея ничего, кроме собственной веры, эти посвященные были вынуждены в силу обстоятельств бороться с тьмой и унынием мертвых бездушных веков. Их вела за собой одна лишь звезда их собственных надежд и их собственная интуиция.

Однако в последнее время эта тропа вновь осветилась сиянием нового источника. Сейчас новый свет озарил древние верования мира – благодаря трудам изучающих сравнительное религиоведение, египтологов, историков, археологов и всех остальных, чьими усилиями были найдены и переведены древние манускрипты. Очень часто все это нельзя считать не чем иным, кроме как простым инструментом в руках Божественного в его стремлении восстановить мир древней мудрости, которая долгое время пребывала в забвении. Слишком редко сами исследователи понимали истинную природу и значение того, что они извлекли из темноты и смогли очистить от шелухи среди преданий и верований древних людей, находя там жемчужины великой тайны.

Таким образом, скрытая природа религии, а также истоки и происхождение таинств были раскрыты благодаря зачастую незаметным усилиям современных тружеников на ниве фольклора и смежных наук. Дело не в том, что именно такие люди оказались способными понять суть сделанных ими открытий, и не в том, что они обладали своего рода «шестым чувством», которое помогло им соотнести свои догадки с жизненно необходимыми потребностями человечества или увидеть в них ключ к потерянной мудрости прошлого. Но с тех пор человеку, обладающему верой и интуицией, больше не надо искать путь к этой мудрости практически вслепую. Теперь систематизированные открытия современной науки предоставили в его распоряжение огромный объем информации, касающейся начал и обрядовой стороны той магии, которую до этого он оценивал исключительно на уровне инстинкта.

В период, когда Геродот был посвящен в таинства Египта, произошли значительные изменения в практиках стражей этих таинств и в их обрядовой стороне по сравнению с древними временами. Частично это становится ясно из сравнения освещения этих таинств Геродотом и египетским чиновником Ихернофретом несколькими веками ранее. Суть в том, что современные исследователи выяснили, что магия, подобно религии, разделяется на формальную и обрядовую. Как только выясняется, что некая форма посвящения, молитвы или заклинания оказывается эффективной в одном случае, то сразу же делается вывод, что такая форма должна быть эффективна всегда. Более того, интонациям голоса, произносящего заклинания, соответствует набор строго определенных и повторяющихся жестов и действий, потому что в противном случае заклинание не сработает.

Человек не оригинален по своей природе и слишком быстро начинает делать те же ошибки, которые совершали его предшественники. По всей вероятности, древние мастера требовали, чтобы их ученики использовали те же самые приемы слова и действия, к которым прибегали они сами, считая их эффективными в общении с богами. Естественно, что последствия такой практики были вполне очевидны и предсказуемы. Вырабатывался строго определенный ритуал, который со временем не мог не превратиться в пустой и бессмысленный обряд, изначально лишенный духа и привлекательности.

Я считаю если не ересью, то, по меньшей мере, глупостью, когда полагают, что строгое соблюдение некоего обряда является абсолютно необходимым для того, чтобы молитва, заклинание или некое действие, обращенное к Богу, привели к желаемому результату. Думать так – значит ставить магию на одну доску с наукой, где, как известно, определенные действия приводят к определенному результату. Я бы даже назвал богохульством попытки «привязать» божественную силу к некоему определенному набору действий. В любом случае я считаю, что слепое принятие этой теории – а теория есть стигма и проклятие в низшей магии – стало главной причиной (если вообще не единственной!) того, что из божественной стороны жизни человечества таинства практически (по крайней мере, официально) исчезли. Их ритуалы изжили себя, их язык стал архаичным и непонятным, а их внешняя сторона – то есть самая важная – стала абсолютно бессмысленной и превратилась в убогое представление нищих странников.

Но не поймите меня превратно. Я не хочу сказать, что там, где проложена первая робкая тропа, она не может превратиться в хорошо наезженную колею. Ведь символизм, по крайней мере, столь же живуч, как и идеи, давшие ему жизнь, при условии, что его аллегории верны, а идеи в достаточной степени справедливы и глубоки. По сути, это один-единственный способ передачи основополагающих идей. Но в магии обязательно должно оставаться место для индивидуальности. Мы говорим, что «человек – это стиль его письменной речи». А в магии некий привкус личности должен стать неотъемлемой частью действия, молитвы или обряда, чтобы сделать их эффективными. Более того, в этом действии должна принимать участие душа совершающего его.

Именно мысль и намерение, а не обряд, действие и интонация заставляют абсолютный дух действовать в соответствии с желаниями человека. Но и здесь постарайтесь понять меня правильно: любой опытный мистик знает высшую ценность театрального жеста и верной интонации. Обряд низших таинств был богат всякого рода драматическими действиями и церемониями, которые имеют особую ценность для подготовки ума и души к восприятию таинства. И это должно остаться неизменным. Человек не должен отбрасывать в сторону привычное лишь потому, что оно лишь аллегорично и менее значимо; да это и невозможно сделать в силу его уникальности.

Однако, повторяю, именно мысль, цель и намерения имеют значение в истинно мистическом и магическом. Чтобы вызвать ответную реакцию Абсолютного Духа (если такой термин можно употребить применительно к чистому духу, вечному и всемогущему), движущаяся суть должна хоть в какой-то степени напоминать Абсолютный Дух, стать частью свойств, добродетелей и могущества, которые она желает привлечь. Но не сочтите это гарантией выполнения всех желаний, как это делали безбожники прошлого и глупцы, коих немало среди псевдомистиков. В действительности Абсолютному Духу не нужно никакое привлекательное, постороннее влияние, чтобы осознать потребности его части или человека. Он скорее требует, чтобы это существо символически проинформировало его, окружило его определенным ощущением, чтобы материальные условия, в которых он существует, коснулись его и дали ему возможность отреагировать на его призыв. Абсолютный дух не может реагировать на жест и интонацию только потому, что они лишь спутники материи, постоянные напоминания тому, кто использует их, что такие ничтожные препятствия должны быть преодолимы, если он хочет подняться на тот уровень, о котором просит.

Однако со временем мудрецы Египта ошибочно стали обращать все внимание на чисто обрядовую сторону таинства – как, собственно, и их «братья по духу» Месопотамии (Шумер и его компиляторы и наследники – Аккад, Вавилония и др. – Ред.). Юкатана (классические майя и их наследники. – Ред.) и всех стран и религий, – что есть убедительное доказательство того, что они все же сохранили истинный дух древних таинств до самых последних дней отправления египетских культов. Многие тексты красноречиво свидетельствуют об их необыкновенном уважении к священному. Это уважение, которое все мудрые люди высказывали по отношению к святому, ведь только легкомысленные глупцы не понимают истинного характера внешней стороны таинства, оскорбляя то, что они не понимают. Как и сегодня, сидя дома или на работе, люди высмеивают интонации и жесты, которым они аплодируют на публичных выступлениях, так и циничные греки и легкомысленные сирийцы смеялись над тем, что они называли «египетским фиглярством». Мы видим, что даже апологет христианства Арнобий (ум. 327) неподобающим образом насмехался над «кривляньем» великих жрецов Египта, как над чем-то ребячливым и глупым, и не мог по достоинству оценить тайну, скрытую за действием и символом, из-за врожденной неспособности нырнуть в такие глубины духа.

Для египетских жрецов храмы были не столько обиталищем богов, сколько их местом отдыха на земле, а образы божественных существ представляли собой некие сосуды, которые боги могли в некий момент наполнять своей божественной сущностью и общаться с человеком. Жизнь и уровень общения в таких храмах были невыразимо возвышенны; возможно, никогда до или после в истории человечества в храмах не было такой атмосферы святости. В их пределах не допускалось даже намека на зло, богохульство и нечистоплотность. И именно они были самым подходящим местом для совершения таинств, целью которых была подготовка человеческой души к контакту с ее Создателем.

В этих величественных, исполненных молчания храмах, которые, казалось, позаимствовали свою грандиозность у вечной тишины, создавалась нужная обстановка и атмосфера для воскрешения в памяти божественного, для установления контакта с ним и достижения высшей степени его осмысления. Нельзя сказать, что то же самое было совсем уж невозможно где-нибудь на рыночной площади, но мудрость, это редкое порождение спокойного и возвышенного духа, убедительно свидетельствует о том, что для непосвященного, делающего первые шаги в область тайного, тишина и тень столь же необходимы для размышления и молитвы, как солнце и дождь для растения. В действительности молчание и сумрак – это свет и жизнь сокровенного существования, защита развивающегося духа от материального мира. Ведь этот развивающийся дух, подобно младенцу в утробе матери, должен быть абсолютно защищен от вредного влияния внешнего мира, если он хочет выжить и появиться на свет здоровым.

Таким образом, эти исполненные молчания кельи, столь подходящие для инициации, были для еще не развитых душ своеобразными перегонными кубами, где они прикасались к тайне духовного возрождения, которое, собственно, и есть конечная цель любых таинств. Там неофит ждал, пока внутренний голос (то есть голос самого бога) не подсказывал ему, что он готов к любым испытаниям. Испытанием было уже само стремление к этому постижению тайны, готовившее его душу и сердце к новым горизонтам. Возможно, читатель, сидящий в каком-нибудь древнем храме, где сосредоточены священные традиции, постепенно начинает испытывать благоговейный трепет перед обстановкой этого храма. Это мимолетное чувство восторга и поклонения не идет ни в какое сравнение с тем восторгом и страхом, которое испытывал неофит, сознательно посвящавший себя служению богу на гораздо более возвышенном уровне, который скоро должен был открыться ему.

Бог дает каждому веку свое собственное откровение, наиболее подходящее его условиям. Но кто может сказать, что Древний Египет не был удостоен самого высшего и благороднейшего откровения, когда-либо нисходившего на эту землю? Ведь нигде и никогда мир не знал такой святой и возвышенной величественности.

Отношения египетских таинств с таинствами элевсинского и орфического культов – это отношения матери и дочери. И именно благодаря тому, что мы можем узнать, собрав по крупицам мельчайшие подробности о последних, мы способны расширить свои знания о первых.

Далее мы еще будем касаться связей египетских таинств с эллинскими. Однако следует еще внимательно проанализировать отношение греков ко всему мистическому. Мы знаем, что в начале греческой истории орфические таинства процветали, а они, согласно Геродоту и другим, имели египетские корни. Именно из этого культа великая мистическая школа Пифагора заимствовала свои идеи о странствиях души и внутренне присущем ей стремлении к очищению. В философии Гераклита мы находим, пожалуй, самое точное описание идей, стоявших за таинствами целой череды эпизодов пантеизма.

В своей работе «Великая тайна» Метерлинк, кажется, проникает в самое сердце греческой мистической теории, когда он говорит, что важнейшие части ее древней философии, а именно – те, которые касались Высшей Причины и Непознаваемого, «были постепенно забыты классической теософией и философией и стали, как в Египте и Индии, прерогативой высшей касты жрецов, скрывшей основы знаменитых греческих, а в особенности элевсинских таинств, за завесу секретности которых никому не удавалось проникнуть». Однако непознаваемые элементы, которые существовали в мифах, были сами по себе достаточны для того, чтобы разрушить в новичке веру в богов черни, «хотя одновременно он начинал понимать, почему идея, столь опасная для тех, кто не был в состоянии понять ее, должна была оставаться оккультной. Вероятно, за высшим откровением не стояло ничего другого, потому что, очевидно, человек не в состоянии постичь никакой другой тайны: никогда не существовало и не будет существовать формулы, которая даст нам ключи от Вселенной».

Однако, судя по всему, неофит инициировался в оккультную науку более позитивной природы – такой, которой владели египетские жрецы. Должно быть, его обучали способам достижения единства с божественным или погружения в божественное посредством транса или экстатического состояния. Об этом пишет Метерлинк, и он отмечает, «что в это состояние их вводили при помощи гипнотических методов, куда более совершенных, чем наши». В нем, по сути, развивались все мистические силы подсознания. Однако, хотя можно привести много доказательств этого в связи с египетским культом, я, сознаюсь, не могу обнаружить такого же числа этих доказательств в эллинских государствах.

Однако Метерлинк не верит, что оккультное братство Греции владело гораздо большим числом великих секретов существования по сравнению с тем, что дошло до нас через религиозные знания. Тогда еще просто невозможно было знать больше, а если бы это и было известно, то «мы тоже должны знать это, ведь вряд ли возможно, чтобы такой секрет не стал бы достоянием всех, если бы тысячи людей обладали им уже тысячи лет». Однако совершенно очевидно, что более раннее мистическое знание в его совершенной и великой простоте было практически потеряно уже в период расцвета элевсинских таинств, которые были всего лишь жалкой попыткой позаимствовать древнее знание египтян, и что обладатели такого потаенного священного знания вряд ли могли раскрыть полную или чистейшую истину.

Однако господин Метерлинк тем не менее утверждает, что хранители греческих таинств владели секретами неизвестных сил природы в гораздо большей степени, чем современные ученые. Но, благодаря этим знаниям, достигли бы они таких высот, если бы к тому же не обладали великим и простым, величайшим из всех секретом?

Тем не менее Метерлинк настаивает на том, что хранители греческих таинств обладали секретами непознанных сил природы в гораздо большей степени, чем современные ученые. Тогда благодаря какому знанию они достигли этих высот, если они не владели тем величайшим на земле великим и простым секретом? Метерлинк пытается оправдать свою гипотезу, указывая на архитектурные памятники египтян, которые столь велики и грандиозны, что создается впечатление, будто они – чуть ли не результаты действия оккультных сил. Но это – дикий мистицизм, и он прекрасно иллюстрирует опасность голословных и абсолютно ненаучных высказываний, которые столь свойственны мистикам, ранее не удосужившимся познакомиться с архитектурой прошлого. В том, как возводились египетские пирамиды и обелиски, нет ничего оккультного, и египтологам хорошо известны способы, которыми пользовались египтяне. Это не значит, что эти строения не могут иметь оккультного или символического значения, но далеко от утверждения, что они были возведены какими-то «непостижимыми способами», которое способствует распространению вздорных теорий, заставляющих нас верить в то, что любая известная тайна древности, а значит, и современности «заключена» в архитектуре и форме древних пирамид. Истинный мистицизм нуждается в защите от той чепухи, которая превращает его в презренную науку и ведет к его уничтожению[4].

Если же мы вернемся к духу греческих таинств, то можно с большой уверенностью сказать, что в этом смысле они были лишь бледной копией египетских таинств, сохраняя букву и обрядовую сторону, но не дух таинств. Но именно поэтому они представляют для нас огромную ценность, ведь, судя по всему, обряды и церемонии перешли в греческие таинства непосредственно из таинств египетских. Я всегда с сомнением относился к утверждениям, что хранители египетских таинств передали бы иностранцам, к которым всегда испытывали небезосновательное недоверие, нечто большее, чем голые схемы совершения обрядов.

Место египетских таинств в истории тайн весьма точно и определенно. В них были собраны и проявили себя вся мудрость и все темные знания Древнего мира. Причем эта мудрость была систематизирована таким образом, что, если бы была сохранена в неизменной форме, это спасло бы позднейшие века от многих религиозных катастроф и ложного мистицизма. Однако из-за пассивности и небрежности ее хранителей и, возможно, из-за циничного влияния из-за рубежа ее первоначальная божественная красота постепенно потерялась, и в результате до нас дошли лишь основополагающие основы ее обрядов и церемоний. Я не сомневаюсь в том, что христианство стало практической попыткой восстановить основные идеи этой мудрости, и тому есть много подтверждений. Ее основной целью было личное соединение с Божественным через мистическое возрождение: об этом говорится и в повествованиях патриархов, и в культе Осириса, и в индийских ведах и эпических поэмах, да и практически во всех основных религиях мира. На последующих страницах этой книги мы посмотрим, какими путями достигалась эта великая цель.

Глава 2

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ИСТОЧНИКИ

Произведения, которые «описывают» египетские таинства (если подобное выражение вообще применимо к текстам, где символические и «темные» выражения заменяли четкие и ясные предложения), многочисленны и подразделяются на два класса: первый – это те, которые глубоко и подробно, с философской подоплекой, описывают их (это, например, работы Плутарха, Апулея и других), или те, которые лишь фрагментарно сохраняют конечную цель таинств (такова, например, Книга мертвых). Второй – это те книги, которые лишь мимолетно касаются этих таинств; это характерно для писателей-классиков: Геродота, Порфирия, Диодора, Лактанция и Арнобия.

В последующих главах я практически целиком сосредоточил свое внимание на первой группе, так почти все отрывки из книг второй группы найдут свое место в этом томе, и я, за исключением отрывков из Книги мертвых, расположил выдержки из произведений вышеупомянутых авторов в хронологическом порядке. В конце двух глав, касающихся этих литературных источников, я постараюсь обобщить информацию, содержащуюся в них, чтобы использовать ее для рассмотрения других вопросов.

Геродот (между 490 и 480 – ок. 425 до н. э.), который почерпнул свои знания о египетских таинствах из процедуры собственной инициации, упоминает о них с величайшей осторожностью и, кажется, старается изо всех сил не выдать их секретов. Я процитирую небольшой отрывок, в котором он подробно говорит о праздниках и таинствах:

«Египтяне проводят всеобщие празднества не раз в год, а несколько: наиболее строго соблюдаются все детали такого праздника в городе Бубастисе – это праздник в честь Артемиды (римская Диана); второй, в городе Бусирисе, проводится в честь Исиды: в этом городе находится самый большой храм Исиды, а расположен он в центре Дельты. Греки называли Исиду Деметрой. Третий праздник проводится в Саисе в честь Афины (римская Минерва); четвертый – в Гелиополе в честь Солнца; пятый – в Буто, в честь Лето (римская Латона); шестой – в городе Папремисе, в честь Ареса (римский Марс)[5].

Теперь, когда они перенесены в город Бубастис, они проходят следующим образом: мужчины и женщины вместе садятся на барки, и их действительно очень много; у некоторых женщин в руках кастаньеты, а мужчины в течение всего долгого путешествия играют на флейтах. Остальные мужчины и женщины поют и одновременно хлопают в ладоши. Когда они подплывают к какому-нибудь городу, они причаливают к берегу и делают следующее: некоторые женщины делают то, о чем я рассказал: некоторые танцуют, другие что-то кричат местным женщинам; третьи встают и подворачивают одежды. И так в каждом городе. Когда они наконец приплывают в Бубастис, они празднуют, принося богатые жертвы. И в этот праздник выпивается вина больше, чем за весь оставшийся год. Что касается мужчин и женщин, то, как говорят местные жители, их число достигает 700 тысяч.

Я уже писал, как они празднуют праздник в честь Исиды в Бусирисе; помимо всего прочего, все мужчины и женщины, коих насчитываются мириады, избивают себя после жертвоприношения; однако мне показалось нескромным выспрашивать, ради кого они делают это. Все карийцы, живущие в Египте, идут еще дальше: они делают ножом надрез на лбу, чтобы показать, что они – иностранцы, а не египтяне. Когда они собираются на жертвоприношение в городе Саисе, они в одну определенную ночь зажигают огромное количество ламп на открытом воздухе; эти факелы расставлены вокруг их домов. Эти лампы представляют собой плоские сосуды, наполненные солью и маслом, на поверхности которых плавает фитиль, горящий всю ночь. Именно поэтому праздник носит название «зажигания огней». Египтяне, которые не собираются здесь вместе, соблюдают обряд жертвоприношения, и все зажигают огни, причем не только в Саисе, но по всему Египту. Существует религиозное объяснение этому зажиганию огней и почему эта ночь отмечается с такими почестями.

Те, кто собирается в Гелиополе и Буто, проводят лишь обряд жертвоприношения. А вот в Папремисе они, как и в других местах, приносят жертвоприношения и соблюдают определенные церемонии.

Затем, когда солнце садится, несколько жрецов начинают заниматься изображением божества, но очень многие стоят у входа в храм с деревянными дубинками в руках. Другие же, закончив свои взывания к богу, вооруженные, как воины, стоят у противоположной стены – их около тысячи. Они несут позолоченную статую бога, помещенную в маленький деревянный храм, в другое священное место: затем те немногие, которые остались возле статуи, тянут четырехколесную повозку с храмом и помещенной в него статуей. Но жрецы, стоящие у входа, не пускают их; а молящиеся, которые несут подношения богу, сопротивляются, и начинается ожесточенная борьба – в ход идут даже дубины. Я думаю, многие получают ранения и даже умирают, хотя сами египтяне решительно отрицают это. Жители говорят, что они учредили этот праздник вот по какому поводу: они говорят, что в этом храме обитала мать Ареса (римский Марс) и что этот бог, который получил образование за границей, пришел туда и сказал, что желает поговорить со своей матерью. Слуги его матери никогда не видели его раньше, не разрешили ему войти вовнутрь и выгнали его. После этого он, собрав людей из другого города, грубо обошелся со слугами и все-таки прошел к матери. В результате они стали инсценировать это сражение во время праздника в честь бога Ареса.

В Саисе, в священном храме Афины (римской Минервы), за самим зданием церкви и в непосредственной близости от стены находится могила человека, чье имя я считаю недостойным упоминать здесь. Внутри стоят большие каменные обелиски, а рядом находится озеро, украшенное каменным бордюром в виде круга, а по размерам напоминающее водоем в городе Делос (Дилос). На этом озере они [египтяне] ночью разыгрывают целое представление, изображающее приключения этого человека. Но, хотя я хорошо знаком с их подробностями, я предпочту здесь умолчать о них».

Плутарх (ок. 45 – ок. 127 н. э.) был потомком древнего семейства и получил образование в Афинах, где познакомился с учением Платона и сокровищами греческой мысли в целом, продолжил образование в Александрии. Плутарх много путешествовал по Египту и Малой Азии и стал читать лекции в Риме (где пользовался расположением императора Трояна). Его близкими друзьями были Плиний и Тацит. Позднее он стал жрецом Аполлона в Дельфах. Плутарх написал большое количество произведений и, совершенно очевидно, был одним из тех людей, которые находят время решительно для всего на свете (был также архонтом города Херонея, а при императоре Адриане – прокуратором провинции Ахайя. – Ред.). Его книга «Сравнительные жизнеописания», посвященная великим личностям Античности, является первым и, без сомнения, одним из величайших произведений биографического жанра. И уж конечно, он был одним из величайших эллинов своего времени (и одновременно – сторонником Римской империи. – Ред.).

Плутарх был великим жизнелюбом, человеком возвышенных идеалов, отчаянно стремившимся изменить нравственность своего времени. Он видел, какой может стать жизнь, если человек сумеет жить по законам гармонии. Для него земное существование было истинным посвящением в святая святых таинств. Плутарх стремился привнести порядок в нравственный и общественный хаос своего времени. При этом он пытался сделать это при помощи некоего эклектического способа, позаимствовавшего элементы тех нравственных принципов, которые призваны закалить характер. Таким образом, в нем уживался последователь Платона с последователем Аристотеля, и все это с немалой долей стоицизма в придачу. Плутарх твердо верил в триединую судьбу, которой управляет Высшее Божество.

В трактате об Исиде и Осирисе он строил свои выводы на основе мистицизма Пифагора, но тем не менее заглянул далеко вперед в своем понимании Божественного. «В то время как мы находимся здесь, внизу, – говорит Плутарх, – заключенные в кокон нашей физической оболочки, мы не имеем возможности вступать в контакт с Богом, за исключением моментов, когда мы прикасаемся к нему в процессе философской мысли, как будто во сне. Однако, когда наши души высвобождаются и переходят в область чистоты, невидимости и неизменности, именно этот Бог будет их проводником и царем, они во всем будут полагаться на него и с неутомимой жаждой глядеть на красоту, которую не могут выразить уста человека».

Плутарх видит лишь «вечный, бесстрашный Дух, слишком удаленный от мира, где царит случайность и непостоянство». Будучи платонистом, он отдает должное греческой и египетской мифологии, бережно трактуя и пересказывая древние легенды и выдвинув теорию о духах (демиургах), которые являются посредниками между Богом и человеком.

Как сказал Дилл в своем «Римском обществе», «предполагалось, что ранние создатели мифов и законов обладали священным знанием необходимой ценности и истины, которое они намеренно маскировали за причудливым вымыслом и аллегориями». Миф одновременно скрывает и открывает тайну Божественного. Если человек подходит к его толкованию с соответствующим настроем и сосредоточенностью, ему открывается доселе скрытое духовное и физическое значение мифа. Таким образом, позднейшие теологи – философы не излагают свои высшие мысли о Боге в виде гротескных фантазий древней Античности, а рождают и трактуют мудрость более оригинальную, чем их собственная. В этом процессе повторного раскрытия потерянной традиции они освобождают ее от ошибочных толкований, которые искажали изначальную идею, поскольку на веру принимались аллегории, неверно передавались имена и понимание не шло дальше символов, вместо того чтобы подняться до божественного факта.

«Трактат Плутарха о культе Исиды и Осириса является лучшей иллюстрацией подобного отношения к мифу. Теология, хотя и уходящая своими корнями в эллинские мифы, не ограничивается лишь анализом мифов, рассказывающих о богах-олимпийцах: она претендует на то, чтобы изучать религию в целом, формально являясь синкретической. Ее центральная идея заключается в том, что как луна и солнце под многими именами освещают своим сиянием все на земле, так же и разные боги являются объектами поклонения разных племен. Однако общим для всех является один высший Правитель и Судьба. А низшие божества разных стран часто наделяются самыми разными именами и качествами. Так, для Плутарха и для Геродота поклонения богам в Египте были прообразом культов греческих богов. В Дельфах находился храм Осириса, а Клеа, к которой обращен трактат Плутарха, была не только наследной жрицей египетского бога, но и занимала ведущее положение среди служительниц Диониса. То есть логичным образом получалось, что человек, столь искренний в симпатиях, должен был стать объектом изучения и труда, в котором Плутарх излагает свою всеобъемлющую теорию.

В этом трактате мы видим, что новая теология ведет безуспешную (и безнадежную) борьбу за объединение идей Пифагора и Платона с величием египетских мифов. Это поразительный, но не единственный пример неверного использования диалектики и знания, в результате чего мысли о настоящем приобретают формы фантазий прошлого и из-за ложного пиетета игнорируют поступательное движение человечества. Вольное толкование мифа, в одинаковой степени ненаучное и неисторическое, заставляет нас удивляться, как такое вообще могло прийти в голову разумным и знающим людям. Однако за объяснением не приходится далеко идти. Более возвышенная идея Бога, очищенная и разъясненная религиозная интуиция не всегда находят замену старому символизму, чтобы выразить свое видение. Религия, как ни один из других институтов общества, испытывает влияние Античности и обаяния древних авторитетов. Религиозный символ вдвойне священен, когда за ним стоит вера и преданность многих поколений.

В своем толковании великого культа Исиды, который быстро распространялся в западном мире, Плутарх имел в виду две вещи. Бережно охраняя легенды и обряды этого культа, он стремился каким-то образом нейтрализовать его определенную аморальность и предрассудки. Плутарх также стремился, обсуждая столь разнообразный в своих проявлениях культ Исиды, сформировать свое отношение к мифам в целом. Мы не можем дословно воспроизвести приведенный им анализ разных попыток найти истину, лежавшую в основе египетских мифов. Некоторые из этих попыток Плутарх сразу же отбросил, как атеистические. В отношении других, которые основывались на физической аллегории, он не был столь догматичен, хотя и мог отвергнуть, как богохульную, любую попытку отождествить богов с силами природы или какими-то ее продуктами. Как позитивный вклад в религиозную философию этот трактат представляет для нас особую ценность из-за теории зла и его демонических сил и, прежде всего, из-за идеи о единстве Бога, которая является центральной мыслью всех религий».

В своем трактате «Исида и Осирис» Плутарх в основном касается аллегорий и символов, посредством которых древние толковали природу Исиды и Осириса. Он отвергает, как нечестивые, любые идеи тех, кто считал их смертными монархами. При этом Плутарх смеется над теми, кто, не задумываясь, принимает на веру все сказки и басни о них (правда, современные критики вряд ли согласятся с ним в этом). Плутарх признает, что легенда об Осирисе, вероятно, основана на фактах, но в ней настолько много аллегорий, что в конечном итоге это делает ее малопонятной.

Плутарх утверждает, что имя Исиды означает знание (по крайней мере, в толковании греков). Она собирает и составляет «священную идею, которой делится с теми, кто жаждет совершеннейшего участия божественной природы. Эта идея, которая требует соблюдения внешних обрядов и умеренного образа жизни, а также воздержания от низких страстей, удерживает неумеренность и излишества в отдаленных границах и одновременно приучает поклоняющихся ей соблюдать те суровые и строгие обряды, которые определены им религией. Считается, что таким образом они лучше подготовятся к достижению знания Первого и Высшего Разума, на поиски которого богиня зовет их. По этой причине храм Исиды называется Iseion, что является намеком на это познание вечного и самосуществующего НЕЧТО, которого можно достичь, если подойти к этому вопросу с чистой душой и строгими манерами».

По словам Плутарха, греки считали Исиду дочерью Гермеса или Прометея. Оба они были божествами, так сказать, с философским уклоном, и по этой причине греки назвали одну из муз Гермополя Исидой (или Юстиной, то есть Мудростью), которая указывает поклоняющимся ей дорогу к знаниям о божественной истине. Этих поклонявшихся называли «иерофорами» или «иеростолами», причем последние – это те, кто «носят в своих душах священную идею о богах, очищенную от всего наносного вроде предрассудков, которые могут сопровождать ее. Одновременно святой обычай, согласно которому они украшают статуи своих богов, частично в темные и мрачные тона, а частично в более яркие и светлые, кажется, идет от главной составляющей этой идеи – о том, что природа божественного именно такова – она состоит из светлых и темных сторон. А что касается того, что последователей Исиды после кончины облачают в священные одежды, то разве это не означает, что они все еще придерживаются этой священной идеи и что только она одна будет сопровождать их в загробном мире… лишь он один является истинным слугой или последователем богини, который, ознакомившись с историей этих богов, стремится проникнуть в потаенные истины, скрытые от всех, и проверяет все посредством логики и философии».

Далее Плутарх продолжает говорить о том, что многие не ведают истинной причины даже самых распространенных обрядов, соблюдавшихся египетскими жрецами, и они довольствуются их поверхностным описанием. При этом глубинный смысл обрядов – абсолютная необходимость для поисков божественного. Соблюдение чистоты было основано не на сказках или предрассудках, но по необходимости обеспечить высокую нравственность и счастье тех, кто должен был соблюдать эти обряды, охранять значение некоторых ценных исторических сведений или представлять отдельные явления природы.

Однако их философия соединена со сказками и аллегорией и содержит лишь неясные намеки на истину. Такие намеки, например, содержатся в сфинксе, типичном образе загадочной теологии, и в таких надписях, как те, которые можно увидеть на основании статуи Минервы в Саисе (кстати, они считали Минерву равной Исиде): «Я – то, что было, есть и будет; ни один смертный еще не сумел разгадать, что скрывается за моей вуалью… Однако для них более важно сформировать истинные представления о природе божественного, чем принести любую жертву или совершить рядовой акт поклонения», и тот, кто понимает, никогда не подпадет под влияние предрассудков, которые этот символизм вроде бы поощряет.

Затем Плутарх подробно описывает мифологическую историю Исиды и Осириса, «опуская самые незначительные и поверхностные ее части». Рея (у египтян – богиня неба Нут) была женой Гелиоса (египетского Ра). Однако она была возлюбленной Кроноса (Геба), на чью любовь благосклонно ответила. Когда Ра узнал о неверности жены, он был крайне разгневан и проклял ее, сказав, что ее дитя никогда не родится (дословно: ни в один месяц и ни в один год). И при этом проклятие Ра не могло быть снято, потому что Ра был первым из богов. В отчаянии Нут призвала на помощь бога Тота (у греков – Гермеса), который тоже любил ее. Тот знал, что проклятие Ра должно сбыться, однако благодаря своей хитрости он смог найти выход из этого затруднительного положения. Он пошел к богине луны, чей свет соперничал со светом самого солнца, и уговорил ее сыграть в таблицы. Ставки с обеих сторон были очень высоки, но богиня поставила на кон часть своего света, седьмую часть каждого своего луча света, – и проиграла. Так вот и получилось, что в определенные периоды свет луны становится слабее, а то и вовсе гаснет, так что больше она уже не могла соперничать с солнцем. Из света, который Тот выиграл у богини луны, он сделал пять дней, которые он добавил к году (в то время год состоял из 360 дней) таким образом, что они не принадлежали ни к следующему году и ни к одному месяцу. В эти пять дней Нут и родила своих пятерых детей. Осирис родился в первый день, Гор – во второй, Сет – в третий, Исида – в четвертый, и Нефтида – в пятый. В момент рождения Осириса раздался громоподобный голос, сказавший: «Родился повелитель всей земли!»

Несколько другой вариант повествует о том, что некий человек по имени Тамил нес воду из храма Ра в Фивах и услышал голос, повелевший ему провозгласить рождение «доброго и великого царя Осириса», что он и сделал. По этой причине образование юного Осириса было поручено Тамилу. Так, судя по всему, зародился праздник в Памилии.

Со временем все предсказания в адрес Осириса сбылись, и он стал добрым и мудрым царем. При его правлении земля Египта процветала, как никогда раньше. Как и многие другие «боги-герои», Осирис решил сделать свой народ цивилизованным. Но когда он стал править страной, она находилась на уровне варварства, египтяне даже не брезговали каннибализмом и другими совершенно дикими обычаями. Осирис дал египтянам свод законов, научил их разным ремеслам, а также правильным ритуалам поклонения богам. Когда Осирису наконец удалось установить в Египте закон и порядок, он отправился в дальние страны, чтобы также сделать их цивилизованными. Осирис был столь добр и столь мягки и разумны были методы, при помощи которых он образовывал варваров, что они поклонялись даже земле, на которую ступала его нога.

Однако у Осириса был один злейший враг, и это был его брат Сет. В отсутствие Осириса Египтом правила его жена Исида, и она делала это так умело, что все попытки злобного Сета захватить власть потерпели крах. Однако, когда царь вернулся, его брат Сет все-таки придумал, как избавиться от него. Для этого он заключил союз с Асо, царицей Эфиопии, и еще семьюдесятью двумя заговорщиками. Затем он тайно измерил тело царя и сделал великолепный сундук, искусно и богато украшенный, в котором могло спокойно поместиться тело Осириса. После этого Сет пригласил царя и своих сторонников на грандиозный пир. Царица часто предупреждала Осириса, что ему следует опасаться Сета, но, не тая злобы в себе, царь не боялся и не видел ее в других, и поэтому он спокойно отправился на пир.

Когда пир закончился, Сет велел принести в зал великолепный сундук и сказал, как будто в досаде, что эта вещь должна принадлежать тому, кто сумеет влезть в него. Один за другим гости ложились в сундук, но он никому не подошел по размеру. Подошла очередь Осириса. Не подозревая о предательстве, он улегся в сундук. В тот же миг заговорщики захлопнули крышку и залили все щели раскаленным свинцом. Затем они пустили гроб вниз по течению Нила. Говорят, что это произошло на двадцать восьмой год жизни Осириса, другие же утверждают, что это случилось в двадцать восьмой год его правления.

Когда до Исиды дошли эти ужасные новости, она была убита горем, отрезала локон волос и надела траурные одежды. Зная, что душа усопшего не успокоится, пока он не будет погребен со всеми положенными обрядами, она отправилась на поиски тела своего мужа. Долгое время ее поиски были безуспешными, хотя она спрашивала каждого встречного, не видели ли они богато изукрашенный сундук. Наконец ей пришло в голову расспросить детей, игравших на берегу Нила, и они рассказали ей, что сундук был принесен Сетом и его помощниками. С тех пор египтяне считают, что дети обладают особым даром божественного.

Постепенно царица узнавала все больше подробностей. Демоны поведали ей, что сундук прибило к берегу Библа (Финикия) и волны выбросили его в заросли тамариска, которые чудесным образом превратились в дерево, поместившее гроб с телом Осириса внутрь ствола. Царь этой страны Мелькарт был поражен красотой и мощью этого дерева и повелел срубить его, а из ствола сделать колонну, поддерживающую крышу дворца. Внутри этой колонны и был спрятан сундук с телом Осириса. Исида поспешила в Библ, где она уселась рядом с фонтаном. Никому из тех, кто приближался к ней, она не сказала ни слова. Исключение она сделала только для служанок царицы, к которым обратилась очень любезно, расчесала им волосы и одарила своим нежным дыханием. Когда служанки вернулись во дворец, царица спросила их, отчего их волосы и одежда так чудесно пахнут. Конечно, служанки рассказали ей обо всем, что с ними произошло. Царица Астарта (или Атенаис) попросила, чтобы прекрасную незнакомку провели во дворец, радушно встретила ее и сделала няней младшего из своих сыновей.

Исида накормила мальчика, дав ему пососать свой палец. Каждую ночь, когда все уходили спать, она складывала в очаге огромные бревна и клала мальчика. Сама же, обратившись ласточкой, она пела печальные песни, скорбя о погибшем муже. Служанки царицы рассказали ей о странных вещах, творящихся ночью, и Астарта решила выяснить для себя, правда это или нет. Поэтому она спряталась в большом зале, а когда пришла ночь, Исида заперла двери и положила бревна на огонь, поместив ребенка между тлеющими деревьями. Царица с криком бросилась вперед и спасла ребенка, выхватив его из пламени. Богиня сурово отчитала ее, сказав, что своими действиями мать лишила собственного сына бессмертия. Затем Исида раскрыла царице свое имя и поведала застывшей в благоговейном ужасе Астарте свою историю. Она умоляла Астарту отдать ей колонну, подпирающую крышу. Когда ей позволили взять колонну, она вскрыла ствол дерева, вынула оттуда гроб с телом Осириса и так громко изливала свою скорбь, что один из маленьких принцев умер от страха. Затем она отвезла ящик с телом Осириса в Египет в сопровождении одного из сыновей царя Мель-карта. Разные источники по-разному описывают судьбу этого ребенка. Что касается дерева, в котором так долго находилось тело бога, то оно долго хранилось и было объектом поклонения в Библе.

По прибытии в Библ Исида вскрыла ящик и долго и безутешно рыдала над останками своего царственного мужа. Но потом она вспомнила о своем сыне Гарпократе (или Горе-сыне), которого оставила в Буто, и, оставив ящик в укромном месте, отправилась на его поиски. Тем временем Сет, охотясь при свете луны, увидел богато украшенный гроб и в ярости разрубил тело на четырнадцать кусков, которые разбросал по всей стране.

Узнав об этом новом диком поступке, Исида села в лодку из папируса и вновь отправилась на поиски останков мужа. И даже крокодилы не тронули ее, видимо чувствуя, что в лодке путешествует богиня, безутешная в своих поисках. Там, где Исида находила часть тела Осириса, она хоронила ее и строила на этом месте храм. Именно поэтому в Египте так много могил Осириса.

Осирис же по возвращении из загробного мира явился перед своим сыном Гором и попросил отомстить за него. После этого Гор напал на Сета и его помощников и после многодневной борьбы победил узурпатора. Сам Сет был взят в плен. Но Исида освободила убийцу мужа, что настолько возмутило Гора, что он сорвал с матери знаки царской власти, а вместо короны водрузил ей на голову шлем в виде головы быка.

Плутарх предупреждает Клеа, святую жрицу, которой он и посвятил этот рассказ, что существует большая разница между этой историей Осириса и теми сказками, которыми личность Осириса обросла при помощи многочисленных поэтов и сказочников. Это «отражение чего-то реального», о чем может свидетельствовать отношение египетских жрецов к обрядам, связанным со смертью Осириса.

«И эта же идея и далее утверждается в нас при помощи торжественной атмосферы горя и печали, которая неотделима от обрядов жертвоприношения, формы расположения их храмов, которые то вытянуты в виде просторных, наполненных светом пролетов, а то утопают в темных и мрачных залах, напоминающих потайные пещеры, предназначенные для приема мертвых».

Далее изложено несколько распространенных сегодня теорий, касающихся природы аллегорий Осириса. Первая заключается в том, что божественные существа, на которые делаются ссылки в этой легенде, воплощали созвездия. Вторая говорит о том, что они были гениями, или духами природы. Что Осирис символизировал реку Нил, соединяющуюся с Исидой – землей, а Сет был воплощением моря, в котором река теряет себя. Еще одна теория гласит, что Осирис символизировал влагу как первопричину всего растущего и плодоносящего, то есть, другими словами, мужское начало. Сет же воплощает зрелость и жесткость – то, что разрушает влагу. Еще одна теория сравнивает Осириса с солнцем, а Сета – с засухой и злым началом. Более сложное объяснение представляет солнцем Сета, а Осириса – луной, поскольку серп луны, согласно древней философии, дает жизнь всему, а солнце, напротив, разрушает все живое (собственно, в это легко поверить, если мы вспомним о климате). Согласно этой теории, Исида является жизнетворным влиянием, присущим луне, которая, таким образом, бисексуальна: в ней есть женское начало, так как она получает влияние солнца (то есть Сета), и мужское, когда она разбрасывает «семена жизни». Последняя теория сравнивает пантеон Осириса с феноменом эллипса и говорит, что аллегория Осириса, заточенного внутрь сундука, символизирует лунный эллипс.

Плутарх вполне разумно замечает, что «ни одна из этих теорий, рассматриваемых по отдельности, не содержит описания предшествующего развития событий, а все вместе они превосходно с этим справляются». Под Сетом понимаются разрушительные силы в целом. Мир состоит из противостоящих друг другу сил, но добро все же преобладает, хотя злое начало не может быть уничтожено до конца. Под Осирисом следует понимать такое свойство Вселенской Души, как разум и логика, то есть все, что разумно и постоянно в природе.

По Плутарху, египтяне мистическим образом представляли вселенскую природу как правильный треугольник, причем перпендикулярная линия воплощает мужское начало, основание – женское, а гипотенуза – их общее дитя (то есть соответственно Осириса, Исиду и Гора). Точно так же метания Исиды должны были означать, что все в природе должно находиться в постоянном возбуждении и быть готовым к действию.

Священные одежды Осириса и Исиды имеют особое значение. Одежды Исиды выкрашены в разные цвета, чтобы подчеркнуть ее связь с многоцветной природой. Что касается Осириса, то они, напротив, одноцветные и сияющие, как это и положено первому принципу, чистому разуму, незамутненному и неделимому.

Философ Прокл (412–485 н. э.) приводит фрагменты из эссе Иамблиха в комментариях к «Эннеадам» («Девятерицам») Плотина, которые были изданы учеником последнего Порфирием (232/233–304 н. э.). Иамблих (философ, который умер ок. 330 г. н. э.), взял имя и манеру письма некоего египетского жреца Аб-Аммона, что соответствовало интонации и характеру сочинения.

Эпистола Порфирия была адресована египетскому пророку Анебо и ставила вопросы природы и положения богов. В ответ на это Иамблих просит Порфирия считать его тем человеком, к кому обращены эти вопросы, «что, кстати, не имеет никакого значения». Единственные части работы, которые интересуют нас, – это те, которые непосредственно посвящены египетским таинствам, и они могут быть выделены из общего контекста.

В разделе VII своего эссе Иамблих обращает особое внимание на мистический символизм египтян. «Они показывают, – говорит он, – некоторые образы и делают это через мистические, оккультные и невидимые символы, точно так же, как природа… выражает невидимые причины через видимые формы… Поэтому египтяне, считая, что все высшие силы радуются, видя свои черты в низших существах, и желая наполнить последних добром через подражание первым, демонстрируют таким образом образец теологии, адаптированной к мистической доктрине, прячущейся за символами».

Чтобы понять интеллектуальное толкование символов в соответствии с понятиями древних египтян, необходимо забыть об их материальной природе и подняться до уровня интеллектуальной истины. И все эти завесы, окружающие священные действия, не являются ни случайными, ни ошибочными.

Египтяне верили в одного бога, самоотверженного и истинно доброго, источника всего сущего. По Гермесу, его звали Кнеф, и был он первым из богов. Демиурги, или созидательные силы природы, персонифицированы в Амоне, или Птахе. Существовали два своего рода природных «правительства», одно из которых подчинялось солнцу, а второе – луне. Разделяя небеса на части, они давали еще большее или меньшее число правителей. Эта общность управляла множеством. «Египтяне не считают, что все вещи на свете – физические объекты. Поэтому они разделяют жизнь души и интеллектуальную жизнь от природы не только в рамках всей Вселенной, но и в нас самих. Признавая, что интеллект и разум поддерживаются за счет собственных ресурсов, они утверждают, что таким образом возникали вторичные сущности. Точно так же они считают демиурга праотцем вещей в процессе их создания. И египтяне признают существование жизненно важной силы, стоящей над небесами и существующей за счет небес. Они также ставят чистый интеллект над миром, а также один неделимый интеллект в целом мире и другой, который проникает во все сферы. И все эти вещи они наследуют не только при помощи разума, но и через священное действо и магию. Египтяне объявляют, что они способны подняться к более возвышенным сферам, причем даже тем, которые стоят над самой Судьбой, то есть к Богу и Демиургу. И делают они это, не прибегая ни к чему материальному, а лишь соблюдая время проведения соответствующих ритуалов».

Эту деистическую точку зрения изложил Гермес, а объяснил ее пророк царя Аммона Битус, найдя ее среди записей в Саисе, и он же сообщил имя Бога, которое обошло весь мир. Однако и здесь мы можем найти разнообразные варианты одного и того же; «так что мне не кажется, что ты поступаешь верно, относя все связанные с египтянами вещи к физическим причинам. Ведь сами египтяне говорили о том, что есть много принципов и много сущностей, а помимо всего – высшие силы, которым они поклоняются через священные храмы и алтари».

Иамблих также выдвигает собственное учение относительно достижения единства с богами, которое было основной целью таинств. Он говорит: «Если сущность и совершенство всего доброго сосредоточено в богах, а первой и древнейшей их властью являемся мы, жрецы, и если начало и конец всего доброго добросовестно исполняется теми, кто одновременно следует более высоким началам и искренне достигает союза с ними; и если все это так, то именно тогда, и только тогда возникает познание истины и обладание наукой разума. А познание Бога идет рука об руку с превращением и познанием себя… Поэтому лучше в соответствии с твоей просьбой указать тебе единственный путь к счастью и показать, где и в чем заключается его суть. Отсюда начнется познание истины, и рассеются все сомнения. Поэтому я говорю, что божественен разумный человек, который ранее был соединен с богами через их образы, а позже вошел в другую душу, которая адаптирована к человеческим формам, и через это связал себя узами необходимости и судьбы».

Поэтому необходимо подумать, каким образом ему освободиться от этих уз. То есть получается, что другого способа, кроме как познать Бога, нет. Ведь идея счастья заключается в научном познании добра. Ну а идея зла заключается, напротив, в пренебрежении добром и относительном преобладании злого начала в человеке. Поэтому первое присутствует в Божественном, а второе – неотделимо от природы смертных. И первое познает суть разума через священное, а последнее, забывая о всех принципах, погружается в познание свойств человеческого тела. Равным же образом, первое – это познание создателя, а последнее – удаление от него, забвение Бога, который является праотцем всего сущего и самодостаточен. Одновременно первое сохраняет истинную жизнь души и возвращает ее к ее создателю; последнее же выстраивает правление смертного человека, которое непостоянно и текуче. Поэтому следует понимать, что это – первый путь к счастью, который дает душам многовариантность соединения с Божественным. Священный и теургический (теургия – один из видов магии. – Ред.) дар счастья поэтому называется Вратами Демиурга или Дворцом Добра. В первую очередь он обладает способностью очищения души, которая гораздо более священна, чем способность очищения тела. Затем он способствует участию разума в познании Добра и освобождении от всего постороннего. Ну и, наконец, он дает соединение с богами, которые являются изначальными источниками добра на земле.

«Более того, после возвышения души на несколько уровней Вселенной и соединения ее с божественными силами, которые проходят сквозь нее, он вводит ее в сферу Демиурга и заставляет ее быть независимой от всего матермального и соединяться только и исключительно с разумом. Но я считаю, что на самом деле он соединяет душу с самоотверженным и самодвижимым Богом, а также с все поддерживающими интеллектуальными и все созидающими силами Бога, а также с той силой внутри него, которая возвышает его до истины, и с его самосовершенствующимися, эффективными и другими демиургическими силами. Затем эта сила вдыхает душу в демиургического Бога. Египтяне считают это завершением священного возвышения души к божественному».

Однако следует добавить, что Иамблих дает ясно понять, что, по его убеждению, для соединения верующего с Богом знания или Божественного Разума недостаточно. Именно тщательное соблюдение ритуалов и невыразимая сила символов передают разум божественных существ. Это – вопрос первостепенной важности.

Глава 3

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ИСТОЧНИКИ (продолжение)

Самую полную информацию о египетских таинствах мы черпаем из романа «Метаморфозы» (более известного как «Золотой осел») Апулея, римского философа-платониста II века н. э. Этот роман повествует о том, как некий Луций был превращен при помощи магии в осла, и освободить его из этого обличья смогла только власть Исиды. Позднее Луций становится неофитом богини. Совершенно ясно, что та часть произведения, которая рассказывает об инициации Луция, носит автобиографический характер и относится к самому Апулею. Об этом свидетельствует тот факт, что в более ранней версии произведения («Луций, или Осел») ничего не говорится о таинствах. Судя по всему, таким образом весьма популярная сказка была использована неофитом для пропаганды тайного учения.

То, что Апулей был посвященным в таинства Исиды, кажется вполне вероятным, поэтому мне кажется целесообразным процитировать некоторые выдержки из его труда, касающиеся его приобщения к культу богини.

Мы знаем, что после того, как Луций был освобожден из обличья осла, жрец Исиды настоятельно рекомендовал ему «внести свое имя в списки ее солдат» и посвятить всего себя прославлению богини. Он так и сделал и выбрал себе обитель в ее храме.

«Итак, я был допущен в число избранных служителей богини и узнал то, что ранее было скрыто от моего взора, и поселился вместе с ее жрецами и уже не отступал от поклонения этому могущественному божеству. Не было ни одной ночи, которая не была бы озарена радостью видений и пророчеств богини, но она снова и снова приказывала мне, чтобы я, который издавна был предназначен ее таинствам, навсегда оставался посвященным в ее тайну. Однако я все еще колебался из-за вполне объяснимого религиозного благоговения и ужаса, хотя мое желание пройти инициацию было очень велико. Ведь мне часто говорили, что служение богу – труднейшая миссия, что очень трудно полностью следовать законам святости и воздержания и что моя жизнь будет окружена целым забором из всяческих ухищрений и предосторожностей, чтобы оградить меня от всех соблазнов, которым открыта моя плоть. И я прокручивал в голове эти мысли, причем не единожды, а много-много раз, и поэтому все оттягивал и оттягивал день, к которому одновременно и стремился… Я часто посещал богослужение, со всеми его деталями, и теперь более рьяно, чем раньше, участвовал в нем, поскольку только мое настоящее могло дать мне гарантию выполнения моих ожиданий в будущем. С каждым днем мое желание пройти инициацию все более укреплялось, и снова и снова шел я к верховному жрецу с просьбой, чтобы он посвятил меня в тайны священной богини ночи. Однако он, человек железного характера и строжайший хранитель всех законов поклонения богине, находил для меня мягкие и ласковые слова (такие, с которыми отец обращается к провинившемуся ребенку), сдерживал мою настойчивость и успокаивал мое нетерпение духа, говоря, что мое терпение будет вознаграждено. Он говорил, что лишь одна богиня знает точный день инициации и что сам жрец, назначенный служить ей, также выбран самой богиней. Он умолял меня терпеливо ожидать назначенного дня и предостерегал меня, что мой долг – не отдавать душу во власть нетерпения и горячности: не медлить, когда меня призовут, и уметь ждать, пока этот зов раздастся.

«Среди жрецов Исиды, – говорил он, – нет таких, которые, самозабвенно отдавшись своей вере, безумно и самоотречение бросаются служить богине, не дождавшись ее зова, ведь тем самым они совершают смертный грех. Врата ада и сила жизни – в руках богини, и сам акт посвящения считается добровольной смертью и угрозой жизни, поскольку только богиня вольна выбрать, чья жизнь близка к завершению, и кто стоит на пороге ночи, и кто те люди, кому могут быть доверены священные таинства богини. Этих людей богиня своей волей возрождает к новой жизни и помещает их на порог нового круга жизни. Поэтому ты должен ждать голоса Небес, хотя ты давным-давно отобран в число счастливчиков. Этот голос даст тебе знать о четком и ясном выборе божества, и ты будешь допущен к священной службе у алтаря богини. И для этого, как и все другие слуги богини, ты должен будешь воздерживаться от неправедной жизни, чтобы стать достойным священных тайн чистейшего из верований».

Так говорил жрец, и я не запятнал свою службу богине нетерпением, но всегда служил ей спокойно и достойно. И спасительная милость великой богини не подвела меня и не мучила меня долгим ожиданием, а под покровом ночи она дала мне ясно понять, что мое заветное желание скоро исполнится, после чего богиня дарует мне исполнение всего того, о чем я долго молился.

Она сообщила мне, какую сумму я должен пожертвовать, а также повелела Митре, своему верховному жрецу, чтобы он посвятил меня в таинства богини. Теперь, сказала богиня, его судьба накрепко связана с моей, ибо так повелели звезды.

Этим и другими милостивыми предупреждениями она обрадовала мою душу, а поскольку уже настал день, я стряхнул с себя остатки сна и поспешил к дому жреца. Я встретил его, когда он выходил из своей спальной комнаты, и приветствовал его. Я уже решил с еще большей настойчивостью потребовать, чтобы меня допустили прислужить на таинствах, как это теперь мне было положено. Но он, увидев меня, опередил мои слова и сказал: «Луций, да будет благословенно твое искусство, которым всемогущие боги наградили тебя. Почему ты праздно стоишь и медлишь? День, о котором ты так долго молил, пришел, в этот день ты, по распоряжению богини, будешь моей собственной рукой введен в самые священные секреты таинств».

Затем, взяв меня за руку, этот святой человек повел меня к самым дверям святилища, и, совершив обряд открывания дверей и утреннего жертвоприношения, он достал из укромных мест святилища книги, названия которых были написаны неведомыми мне буквами. Некоторые из них были в форме животных и казались сокращенными символами речевых оборотов; другие были защищены от праздного любопытства случайных читателей своим замысловатым начертанием – они имели многочисленные завитки и были переплетены друг с другом, как ветви виноградной лозы. В то же время жрец рассказал мне о необходимых и обязательных условиях, которые должен был выполнить кандидат в посвящение. Я не терял времени зря и даже с еще большим рвением, чем требовалось от меня, принес все необходимое (либо сам, либо это сделали за меня мои друзья). Затем жрец провел меня в сопровождении преданных слуг богини к ближайшим ваннам. Он сказал, что, согласно обычаю, я должен был совершить омовение в ванной, предназначенной для неофитов, после совершенной ими молитвы, после чего он должен окропить меня водой и, так сказать, «очистить» меня. Затем он отвел меня обратно в храм и, когда две трети дня были уже позади, указал мне место у ног самой богини. Все это слишком возвышенно, чтобы я мог выразить это словами: верховный жрец повелел мне перед всеми присутствующими в течение десяти дней не вкушать никакой животной пищи и не пить вина.

Я соблюдал все эти предписания со строжайшим рвением, и наконец пришел день моего посвящения. Солнце клонилось к закату, неся с собой вечер, когда, о боже, меня окружили толпы посвященных, каждый из которых, после совершения соответствующих обрядов, преподнес мне свои дары. Наконец всех непосвященных удалили и меня облачили в плащ из грубого холста, который не носил еще ни один человек. Жрец взял меня за руку и повел меня в святая святых храма.

Если же ты, дражайший читатель, жаждешь знать, что было позже сказано и сделано, то умерь свой пыл. Я бы поведал об этом, если бы имел на это право, а ты бы знал это, если бы тебе это было дозволено. Но и мой язык, и твое ухо были бы повинны в тягчайшем грехе, если бы я удовлетворил твое любопытство. Я знаю, что тебя терзают священные желания, и я не буду долее мучить тебя. Слушай же и знай: все, что я скажу тебе, – чистая правда. Я достиг рубежей смерти, переступил порог Прозерпины и вновь вернулся на землю, пройдя все стихии. Я видел, как на исходе ночи ярко сияет солнце, я поднялся до чертогов Бога вверху и внизу и лично вознес им молитву. Имей в виду, я сказал тебе о вещах, которые (хотя ты и слышал их) ты не имеешь права знать.

Поэтому я буду говорить только то, что без греха может быть сказано непосвященному. Когда пришло утро и все обряды были совершены, я вышел вперед, одетый в двенадцать священных одежд, которые носят все посвященные. Это священные одежды, но никакие тайные узы не запрещают мне рассказывать о них, потому что многие с тех пор видели меня в этих одеждах. В самом центре храма перед образом богини стоял деревянный пьедестал, куда по велению жреца я поднялся одетый в платье, которое, хоть и сшитое из простого льна, было так богато украшено, что я оказался в центре внимания всех присутствующих. Драгоценная накидка ниспадала с моих плеч на спину, прямо до колен, и я был украшен фигурами животных, вышитыми разными цветами. Там были змеи Индии, три гиперборейских грифона, принесенные самым северным ветром, звери, похожие на крылатых птиц, созданных каким-то другим миром. Эту накидку посвященные называют плащом Олимпа. В правой руке я нес зажженный факел, а голова моя была увенчана гирляндой пальмовых листьев, расходившихся подобно лучам. После того как я был вот так украшен подобно солнцу, внезапно раздвинулись занавеси, и внутрь хлынули люди, чтобы разглядеть меня. После этого я отпраздновал самый счастливый момент моей жизни – посвящение, и все пировали и радовались вместе со мной. Третий день также был посвящен празднествам, и были совершены священные обряды, и наконец мое посвящение состоялось. Но я там находился еще несколько дней и радовался своей близости к образу богини, на службу которой меня благословили, и за эти благословения я всегда буду в неоплатном долгу».

Годом позже Луций был инициирован в высшие таинства, то есть таинства культа Осириса, и, наконец, в еще более совершенные таинства, где ему явился сам Осирис, однако о них он упоминает лишь вкратце, и на этом его повествование резко обрывается.

Бросает ли Книга мертвых некоторый свет на суть таинств? И да и нет. Ведь хотя нельзя даже ожидать, что на страницах этой книги нам откроется подробнейшая информация о проведении таинств, нет сомнения в том, что ее доктрины и идеи и принадлежали именно тем людям, в обязанности которых входило отправление таинств.

Книга мертвых была чем-то вроде «путеводителя», при помощи которого мертвый египтянин мог преодолеть многочисленные опасности по пути к месту соединения с великим богом Осирисом (и практически растворения в нем). Нам следует иметь в виду, что сами таинства преследовали двоякую цель, которая, собственно, представляет собой единое целое, а именно – соединение с Богом во время жизни, то есть прямое и личное соединение (общение с божеством там, как это описано в Священном Писании – во фразе «гуляя с Господом»), и вечный союз с Ним после смерти при помощи мистического возрождения. Книга мертвых – это магически-религиозный трактат, созданный в течение многих веков, чтобы обеспечить благополучное пришествие невинных и чистых душ в царство Осириса. Оно лишь едва касается вопроса общения с Богом при жизни человека, ограничиваясь упоминанием о конечном растворении в Осирисе. Так путеводитель лишь вскользь упоминает о конечной цели путешествия.

Книга мертвых действительно эволюционировала в течение нескольких веков. В различные периоды долгой истории Египта процесс достижения усопшими соединения с Богом трактовался по-разному. В текстах периода Пирамид (XXVIII–XXV вв. до н. э.) мы находим картину чудесной жизни после смерти в благостном присутствии Бога. Затем государственная теология сосредоточилась на поклонении богу Ра, богу солнца, с которым соединиться мог фараон, и только фараон. Для простых людей и даже для представителей знати единственной перспективой была ничем не примечательная загробная жизнь в Подземном царстве. Царь же (фараон) становился Ра, самим богом, или весь растворялся в Ра. Только позже простые смертные смогли разделить его судьбу, причем в абсолютно других обстоятельствах.

Тексты Пирамид, то есть царские тексты, найденные в Пирамидах, являются, таким образом, прообразом Книги мертвых и дают нам общее представление о том, каким образом царь приходил к соединению с богом. Его душа должна была прежде всего искупаться в священном озере на Полях Благословенных, а менее значимые боги прислуживали на этой церемонии. Или же царь должен был совершить омовение в водах Нила в Элефантине (здесь находилось сооружение из камня для измерения уровня реки Нил. – Ред.). В любом случае целью купания была обрядовая чистота, и само купание было прообразом купания посвящаемого, когда обряды таинств устоялись и приняли окончательную форму.

Затем фараону было необходимо пересечь озеро Лилий, которое отделяло его от чертогов бога солнца, а чтобы сделать это, он должен был заручиться поддержкой египетского Харона со зловещим прозвищем Глядящий Назад, поскольку ему нужно было обернуться, чтобы направить лодку задним ходом. Так вот, царь должен был задобрить его, или ему пришлось бы обернуться птицей, чтобы перелететь через водный поток. Оказавшись на другом берегу, царь должен был подняться по огромной лестнице, ведущей в Город Солнца.

В каждом из этих эпизодов мы видим элементы, которые позже стали частью таинств, – например, лодка неофита известна практически каждому мистическому братству и является символом барки, в которой солнце ежедневно проплывает по небу. То же самое можно сказать о солнечной лестнице, состоящей из солнечных лучей, протянувшихся с небес на землю.

Теперь царь стоит перед вратами Города Солнца, и при помощи магии он должен попытаться открыть их. Это можно сделать при помощи заклинаний или колдовства, что впоследствии тоже стало элементом обряда инициации. «Двойные двери небес открыты; двойные двери тверди открыты Гору, одному из богов».

Как только Гор проходит через ворота, то же самое делает дух усопшего царя, получившего то же имя.

В Текстах Пирамид мы также находим эпизод, который на более поздней стадии также стал составной частью таинств. Этот эпизод – явление души фараона перед божественными судьями. Душа являлась перед ними в сопровождении глашатая, который позднее стал одним из главных действующих лиц греческих, в частности элевсинских, а потом и друидских (кельтских) таинств (повторюсь, но, скорее всего, и египетские, и греческие, и кельтские таинства имеют общее индоевропейское происхождение. – Ред.).

Поэтому вдвойне странно и интересно увидеть упоминание о нем в этих древнейших текстах, созданных почти за 2 тысячи лет до возникновения христианства. Поэтому в мистериях глашатай – это фигура, имеющая более чем четырехтысячелетнюю историю.

«Твои глашатаи торопятся», – говорится в тексте о царе Пепи. «Вот он идет!» – восклицает глашатай Сехну. Боги приветствуют усопшего монарха. Здесь же мы видим упоминание о страже ворот, еще одном древнейшем персонаже таинств, по имени Метхен. Также участником таинства является божественный писец, чье место в некоторых текстах занимает сам умерший царь. Таким образом, мы видим, что практически каждое действующее лицо позднейших таинств имеет свой прообраз в этих древнейших текстах, так что никаких сомнений относительно их происхождения не возникает.

Воплотившись в Ра, царь наслаждается своим новым существованием вместе с самим богом, проезжая по небу в лодке и купаясь в сиянии лучезарной славы. То есть мы теперь имеем неопровержимое доказательство того, что система, определенная в Текстах Пирамид, была вначале не только отделена, но и теологически противопоставлена культу Осириса, который считался божеством рядовых усопших, обитавших в ужасном Подземном царстве. Однако на определенном этапе все изменилось. На смену царям, которые в официальных записях о смерти провозглашали свою свободу от судьбы Осириса, пришли другие, которые жаждали соединиться с ним. Таким образом, существовало две группы верований: одна была связана с жизнью бога солнца Ра, воплотиться в которого мог только фараон, а вторая брала за основу ужасное будущее с Осирисом, богом мертвых, в его Подземном царстве мертвых. Осирис был не только олицетворением Нила, то есть богом плодородия; он и группа связанных с ним богов постепенно стали символом рядового египтянина. История Осириса и его сестры-жены Исиды, возможно, в какой-то степени символизирует жизнь египетского «маленького человека». Осирис был архетипом египтянина, так же как его сын Гор в некотором смысле был собирательным образом благочестивого сына Египта, а Исида – олицетворением верной египетской жены. После смерти каждый египтянин становился (или, по крайней мере, надеялся стать) Осирисом. Со временем мечты о демократии заставили людей поставить этого бога на одну доску с богом солнца Ра, наделить его теми же качествами и сделать так, чтобы после смерти египтянин мог стать единым целым с Осирисом, как раньше цари имели исключительное право воссоединиться с Ра.

В темные века, последовавшие за Веком Пирамид, эти идеи, судя по всему, принесли свои плоды. Одновременно появились и новые идеи, которые подняли характер культа Осириса и его этические принципы на значительную высоту. Это в результате привело к почти полному соединению культа Ра с культом Осириса, а сами фигуры двух богов срослись в единое божество – Осирис-Pa, который вобрал в себя черты и свойства обоих. Нет сомнения, что в конечном итоге победа осталась все же за Осирисом.

Действительно, мы видим, что персонажи более раннего мистического путешествия фараона, описанного в Текстах Пирамид, стали частью культа Осириса – паромщик, небесные духи или Гор, золотая лестница и другие участники более примитивного культа.

Где-то посередине между Текстами Пирамид и Книгой мертвых находятся так называемые «погребальные тексты», представляющие собой наставления жрецов усопшему египтянину относительно того, что ему следует предпринять во время путешествия в загробное царство. Эти тексты датируются более ранним периодом по сравнению с тем, когда была собрана в единое целое Книга мертвых. Тем не менее они также представляют собой некий путеводитель, которому должен следовать усопший египтянин, если он хочет добраться до места, где произойдет его воссоединение с Осирисом. Это путешествие было крайне тяжелым, и оно нашло свое отражение в обрядах таинств, а потому представляет для нас особый интерес. Большинство опасностей, подстерегавших усопшего, были чисто физического свойства, и с ними можно было справиться при помощи заклинаний и других магических приемов.

Эти тексты уже были разбиты на главы, такие как: «Как стать волшебником?», «Как не растерять магию в загробном мире?», «Как человек может не исчезнуть в загробном мире?» и так далее. Вполне очевидно, что эти главы по большей части так или иначе были связаны с представлениями суеверного народа о том, что может произойти в ужасных пустынях и пустошах, которые лежали на пути души человека между моментом смерти и елисейскими полями. Также вполне ясно, что эти представления нашли свое отражение в позднейших таинствах. Но мы должны иметь в виду, что простота не всегда идет рука об руку с мифологическими или аллегорическими произведениями, которые являются наследием этой религии низших культов, предшествующей просвещению. Также следует помнить, что такая аллегория вполне может символизировать опасности, угрожающие бессмертному духу. Действительно, кажется вполне ясным, что на более позднем и продвинутом этапе развития таинств эти ужасы, принявшие материальную форму, считались символическими и должны были восприниматься только в психологическом смысле, то есть как опасности для души, которая гораздо меньше напоминает физическое тело, чем это было в верованиях более примитивного народа долины Нила. Однако будет гораздо полезнее, если мы рассмотрим эти идеи в том виде, в каком они зафиксированы в Книге мертвых.

Книга мертвых – это магическая книга – в том смысле, что в распоряжение усопшего отдаются все атрибуты повседневной земной жизни, чтобы он мог избежать гибели во время своего путешествия в загробное царство, осуществляемого при помощи заклинаний и магических приемов. Большинство текстов, составляющих эту книгу в том виде, в каком мы ее сейчас знаем, появились раньше династического периода. (Автор преувеличивает – древнейшие тексты основаны на надписях периода Пирамид и более поздних. – Ред.)

Надпись на саркофаге царицы Кхнемнеферт, жены Ментухотепа, монарха XI династии (ок. 2050 до н. э.), гласит, что некая глава Книги мертвых была «обнаружена в период правления Хесепти, царя, процветавшего в 4266 году до н. э.». Книга мертвых была известна в эпоху правления VI династии, то есть примерно в XXIV–XXIII веках до н. э., хотя до сих пор не обнаружен ни один из манускриптов этого периода (и приобрела окончательный вид в Саисский период – в VII–VI веках до н. э. – Ред.). Однако существование многих глав Книги мертвых в виде надписей на пирамидах доказывает, что древних манускриптов, видимо, было множество.

Как мы уже отмечали, Книга мертвых была предназначена для ее использования с того момента, когда усопшие становились обитателями загробного царства. Магия была основой существования в этом царстве, и, если дух не был знаком с формулой, которая помогала добиться уважения богов и демонов и даже неживых предметов, он был абсолютно беспомощен. Место, куда отправлялись усопшие древние египтяне, называли Дуатом. Они верили, что оно создано из тела Осириса. Это место считалось темным и мрачным, с огненными рвами, «чудовищами, окружавшими землю». В свою очередь, Дуат был ограничен рекой и горной грядой. Та его часть, которая была ближе к Египту, представлялась египтянам некой смесью пустыни и леса, через которые душа усопшего не имела возможности пройти, если ей не способствовал какой-нибудь добрый дух, который знал все тропинки в этой стране отчаяния. Все было покрыто непроницаемой тьмой, и под ее завесой ужасные обитатели этого страшного места, как могли, вредили вновь прибывшему, если только магическими словами он не мог доказать свое превосходство над ними.

Однако в этом ужасном месте был некий чудесный уголок – Секхет Хетепет (или елисейские поля), где находилось Секхет Аалу (Камышовое Поле), где, собственно, и жил Осирис со своими приближенными. Сначала он правил только этим уголком Дуата, однако постепенно ему удалось распространить свою власть на всю страну мертвых, монархом которой он и стал. Мы также знаем о существовании бога Дуата по имени Дуати, но он скорее был олицетворением этого места, и ничем более. Теперь желанием всех добрых людей стало добраться до царства Осириса, и для этого они тщательно изучали молитвы и обряды Книги мертвых, чтобы без особых проблем достичь этого благословенного уголка. Они могли добраться туда двумя способами – по суше и по воде. Водный путь был нисколько не легче, чем путь по суше: дорогу душе усопшего преграждали потоки огня и кипящей воды, а берега рек, по которым можно было проплыть на лодке, были населены злыми духами.

Из фиванского варианта Книги мертвых мы узнаем, что на Камышовом Поле было семь залов (или домов), через которые должна была пройти душа усопшего, прежде чем предстать перед самим богом. Двери каждого зала охраняли три бога – привратник, страж ворот и задающий вопросы. Вновь прибывший должен был обратиться к каждому из них по имени. Он также должен был помнить названия всех дверей. На деле имя каждого бога представляло собой заклинание, состоящее из нескольких слов. Камышовое Поле было поделено на пятнадцать районов, во главе которых стоял отдельный бог. Первый из этих районов назывался Аментет: там жили души, которые существовали за счет земных даров; правил этим районом бог Меникет. Второй назывался Секхет Аалу, то есть само Камышовое Поле; стены, окружающие его, были сделаны из материала, из которого было сделано само небо. Здесь жили души, которые были в восемь кубитов высотой, а правил ими Ра Херу-Кхутти, и это место было центром царства Осириса. Третий район был местом обиталища душ-духов, это была область огня. В четвертом жил ужасный змей Сати-Темуи, который молился за усопших, обитавших в Дуате. Пятый район был населен духами, которые питались тенями слабых и беспомощных душ. Судя по всему, это были некие прообразы вампиров. Остальные районы были очень похожи на уже описанные нами.

Мы находим другие описания Дуата в Книге Врат и Книге о том, кто в Дуате, где описано путешествие по загробному миру после пребывания в земном царстве. Сразу после сошествия в Подземное царство Осирис принимает вид барана с головой человека. Когда он появляется в преддверии Дуата на западе, в его честь звучат хвалебные песни в исполнении первобытных богов, в то время как змеи извергают из своей пасти огонь, при свете которого боги – проводники будут указывать ему путь. Все двери распахнуты настежь, и усопшие, оживленные земным воздухом, который несет с собой Осирис, на краткое время возвращаются в жизнь. Всем обитателям этой части Дуата по велению богов дают мясо и напитки. Усопшие, которые живут здесь, – это те, кому не удалось пройти многочисленные испытания, прежде чем быть допущенными к его двору. Они существуют только ради одного: кратковременного материального комфорта, обеспечиваемого им благодаря проезду божества через этот край.

Когда солнце, которое в этой форме известно как Аф-Ра, приближается к вратам, второй части Дуата, которая называется Урн (река), боги первой части покидают его и не видят его лица до следующей ночи. В этот момент лодка Аф-Ра встречает лодки Осириса и его приближенных богов, и здесь Осирис выражает пожелание, чтобы усопшим дали пищу, свет и воздух. Здесь он вступает в схватку со змеями Хау и Нехахер, как, собственно, поступают все боги солнца в ночное время. Победив их, он идет на Поле богов-земледельцев, где и отдыхает некоторое время. Там он откликается на молитвы живых от имени усопших и принимает подношения, дарованные этим.

Продолжив свое путешествие, Осирис пересекает двенадцать регионов Дуата. В некоторых из них мы видим, вероятно, абсолютно независимые места обитания мертвых, например царство Секера, бога, который, вероятно, гораздо старше самого Осириса. В этом месте лодка бесполезна, поскольку в мрачном царстве Секера нет рек. Таким образом, Секер оказывается враждебен Осирису. Осирис повторяет слова заклинания, которые заставляют богов этого места провести его подземными ходами, откуда он появляется в Амбете, где расположена река с кипящей водой. Но Осирис не покидает царства Секера, пока не добирается до шестой части Дуата, где живут усопшие цари Египта и Ка, или духи-души. Именно в этот момент Аф-Ра поворачивается лицом на восток и направляется к горе Восхода; до этого он путешествовал с юга на север. В седьмой части Дуата к нему присоединяется Исида и другие боги, и здесь его путь преграждает злобный змей Апоп, через тело которого приближенные к Осирису боги направляют колесницы. Группа богов сопровождает Осириса через восьмую часть Дуата. Но затем его лодка самостоятельно проплывает через девятую часть. А в десятой и одиннадцатой он, судя по всему, переплывает несколько озер, которые, возможно, символизируют лагуны восточной дельты Египта. В последней части его путь освещается диском света, вокруг которого кольцом свернулся змей.

В одиннадцатой части находятся священные воды Ну, и там обитает Нут, воплощение утра. Прежде чем лодка натыкается на великого змея Анх-Нетеру, двенадцать богов, взявшись за нос лодки, входят в тело змея с хвоста и тянут лодку сквозь это ужасное тело и вытягивают ее изо рта змея. Но в лодке уже находится не Аф-Ра; за время этого «проезда» сквозь змея он превратился в Хепри, в образе которого он возносится на небо с помощью двенадцати богинь, которые приводят его к Шу, богу воздуха. Шу помещает Осириса в проем полукружия стены, которая представляет собой конец двенадцатой части, и теперь он является глазам смертных в виде диска света, сбросив с себя свое мумифицированное обличье, в котором путешествовал по Дуату. Победа Осириса сопровождается радостным хором сопровождающих его богов, которые нападают на всех его врагов и уничтожают их и поют Осирису хвалебные гимны.

В одной из глав Книги мертвых мы видим Осириса сидящим в большом зале, крыша которого охвачена огнем и покрыта символами истины. Перед ним – символ Анубиса, четыре сына Гора и Пожиратель Запада, чудовище, охраняющее его. На заднем плане сидят сорок два судьи мертвых. Усопший предстает перед богом, и его сердце помещают на весы. Его будет взвешивать Анубис. Тот, писец богов, стоит рядом, чтобы фиксировать результаты на своих таблицах. После того как результаты сообщены Осирису, усопший, если его сочтут достойным, предстает перед ним и произносит ему длинную молитву, в которой он заявляет, что не совершил в своей жизни зла. Тех, кто не проходил испытание, поспешно уводили прочь, и, насколько мы знаем, их поджидала опасность быть съеденными чудовищем по имени Беби, ожидавшим их снаружи. Праведники же оставались жить с Осирисом и другими богами; усопший также, как уже было сказано, мог принять образ любого животного по своему выбору.

Жизнь усопшего, прошедшего испытание высшим судом, хорошо описана в тексте на надгробии Пахери, князя Эль-Каба, который гласит: «Ты идешь туда и выходишь с радостным сердцем и с наградой от богов… ты становишься живой душой и получаешь власть над хлебом, водой и воздухом. Ты превращаешься в феникса или в ласточку, ястреба-перепелятника или цаплю, как ты сам того пожелаешь. Ты плывешь по воде, когда начинается прилив. Ты живешь заново, и твоя душа не расстается с твоим телом. Твоя душа становится богом вместе с другими просвещенными, и с тобой говорят самые лучшие души. Ты живешь среди них и получаешь то, что дают тебе живущие на земле; ты владеешь воздухом, ты владеешь всем, чем только пожелаешь, и всего тебе дано в изобилии. Твои глаза даны тебе, чтобы видеть, а уши – чтобы слышать, рот – чтобы говорить, а ноги – чтобы ходить. Твои руки работают, чтобы поддержать тебя, твоя плоть растет, по твоим венам бежит кровь, и ты чувствуешь силу и здоровье во всех частях своего тела. У тебя есть сердце, но и твое прежнее сердце тоже принадлежит тебе. Ты поднимаешься к небесам, и тебя каждый день приглашают к столу Веннофера (Осириса), и ты получаешь то, что было принесено в дар ему, а также дары властителей некрополя».

Эта часть Книги мертвых, очевидно, представляет собой аллегорическое описание того, как солнце проходит по Подземному царству. Закат солнца наверняка заставлял древних людей задумываться над тем, где обитает светило в темный период суток, ведь для них солнце было живым существом. Древний человек мог наблюдать за его движением по небу, а свет и тепло, которые он получал от солнца, заставляли его считать светило источником всего самого доброго на земле. Человеку казалось совершенно очевидным, что его (солнца) дневная деятельность прерывалась из-за происков какого-то врага, а поскольку солнечное божество было воплощением добра и справедливости, то его враг неизбежно должен был быть воплощением зла. Постепенно этот враг приобрел в воображении древнего человека черты змея или дракона, который каждую ночь сражался со светилом и на какое-то время одерживал победу. Боги многих религий должны спускаться в Подземное царство, чтобы биться с силами тьмы и зла.

Теперь давайте обобщим основные моменты всего вышесказанного. Этот материал, по сути, представляет собой обзор всех литературных источников, имеющихся в нашем распоряжении и касающихся египетских таинств.

Плутарх говорит нам, что культ Исиды подготавливает человека к постижению знания о Высшем Разуме. Богиня дает знание о божественной истине поклоняющимся ей – тем, кто несет священную идею о богах в своей душе. Только тот является истинным слугой богини, кто, познакомившись с ее историей (или мифом), ищет скрытую в ней истину. «Очищающие обряды», связанные с этим поиском божественного, появились с целью распространения нравственности и счастья и сохранения значения некоторых ценных моментов истории или же представления некоторых природных явлений. Однако эта философия спрятана в баснях и аллегории, которые лишь приоткрывают истину или намекают на нее. Однако основная цель – это сформировать истинные понятия о природе божественного.

Миф об Исиде в том виде, как его описал Плутарх, вероятно, послужил мифической основой таинств Исиды. Однако Плутарх предупреждает нас, что существует большая разница между версией истории Осириса в его изложении и распространенной версией той же истории, рассказанной многими поэтами и сказителями, так как его, Плутарха, переложение является «отражением неких реальных вещей», что может быть подтверждено отношением египетских жрецов к обрядам, связанным с Осирисом.

Иамблих говорит, что для того, чтобы понять египетскую систему символов, следует забыть ее материальную природу и то, что завесы, скрывающие тайную истину, не рождаются из ошибочных представлений. Египтяне способны подняться до более возвышенных и вселенских сущностей – до Бога и демиургов, «не задействуя материю и не прибегая ни к каким другим способам, кроме соблюдения необходимого требования места и времени». Эта божественная тропа упоминается Гермесом, но только Битис, предсказатель царя Амона, объяснил ее суть. (Очевидно, это относится к тексту, написанному иероглифами, найденному этим святым в Саисе, но не дошедшему до нашего времени.) Сущность всего доброго сосредоточена в богах, а их власть передана жрецам. Более «божественный разумный человек», который раньше был связан с богами их образами, впоследствии переселялся в другую душу, которая адаптируется к человеческому облику, и через это становился связан узами необходимости и судьбы. Поэтому необходимо задуматься над тем, как ему освободиться от этих уз. Знание богов – единственная возможность сделать это, потому что научное знание добра – это идея счастья. Принятие зла и забвение добра составляет идею зла. Первое (знание богов, знание добра) божественно, второе (принятие зла и забвение добра) – смертно; первое – познание Отца; второе – отход от Него. Одно сохраняет истинную жизнь души; второе принижает ее до той степени, когда она становится непостоянной и изменчивой.

Первое – это основная тропа к счастью и известна нам как Врата в сферы демиургов, или Дворец Добра. Вторая стадия на этом пути – это адаптация разумной силы к сотрудничеству с добром и к его видению. В конечном итоге рождается союз с богами. Более того, после того как произошло соединение души с разумными частями Вселенной, душа отправляется в царство демиургов и объединяется с Вечным Разумом.

Апулей вносит в наше знание о таинствах очень важный момент, который касается ритуала египетских таинств. Его герой Луций заносит свое имя в список «священного воинства» богини Исиды и снимает себе жилье в ее храме после того, как его допускают к неким тайным обрядам для вновь посвященных, до того остававшимся для него тайной за семью печатями. По ночам ему являлось видение, и богиня предупреждала его, что ему необходимо ждать, пока она сама повелит инициировать его.

Инициация считается добровольной смертью и последующим возрождением. Как становится ясно из речи Исиды, время для инициации каждого человека выбирается при помощи астрологических вычислений.

Затем жрец познакомил Луция с выдержками из древних книг, написанных египетскими иероглифами, и с тем, что, судя по всему, являлось мнемоническими символами кельтских друидов. Затем Луций искупался в ванной неофитов, и его провели к жрецу, который затем доверил ему некоторые тайны, слишком священные, чтобы быть произнесенными вслух. После этого он постился десять дней.

Вечером в день посвящения Луций получил дары от посвященных, обрядился в льняные одежды и был введен в святая святых этого священного места. Он подошел вплотную к грани смерти, вступил в пределы Прозерпины, переродился во всех своих элементах и вновь вернулся на землю. Он увидел, как ночью усопшим светит солнце, приблизился к высшим и инфернальным богам и лично вознес им молитву.

Утром, после завершения всех обрядов, его обрядили в священную одежду из двенадцати накидок, как это положено посвященным. Он стоял на деревянном пьедестале с горящим факелом в руке, а на голове его красовался венец из пальмовых веток.

Затем собрались люди, чтобы посмотреть на него, и начиналось пиршество. На следующий день инициация продолжилась, когда он прервал свой пост.

Книге мертвых предшествовали Тексты Пирамид, которые рассказывали о том, как египетские цари соединялись с богами. Душа царя купалась в священном озере, затем его ждало омовение в водах Нила, после чего он пересекал Озеро Лилий на пароме. Он поднимался по солнечной лестнице и добирался до Города Солнца, открыв его ворота при помощи магического заклинания. Это заклинание было сообщено ему небесными глашатаями.

Более поздние надгробные тексты также дают нам представление о загробном путешествии и описывают опасности, которые могут подстерегать душу на этом пути.

В самой Книге мертвых эти идеи выражены в сжатом виде, а именно – строгом каноне или некой формуле, которые должны быть использованы духом после смерти. Нет необходимости приводить эту формулу на этих страницах, поскольку мы подробно рассмотрим ее в главах, посвященных обрядам таинств.

Давайте же попытаемся кратко и четко сформулировать информацию, предоставленную нам Плутархом и Иамблихом, которые, как просвещенные иерофанты, имеют дело с духовной сущностью, или теологией, таинств. Плутарх жил во время, когда было еще возможно узнать что-то о таинствах непосредственно от египтян, а по Египту он путешествовал очень много. Что касается Иамблиха, то он, будучи священником, обладал огромным знанием об элевсинских и других таинствах, и его пытливый ум, должно быть, собрал очень много ценного о египетских таинствах. Он пишет о них так, как будто они все еще совершаются.

У Плутарха мы находим, что:

1. Культ Исиды был подготовкой к достижению знания о Высшем Разуме.

2. Последователи этого культа, которые хранят его священную идею «глубоко в своем сердце», изучают историю Исиды (или миф) и пытаются отыскать скрытые в нем истины.

3. «Очищающие обряды», или таинства Исиды, преследуют одну цель: сохранить значение важных и ценных отрывков из истории, а также отобразить явления природы.

4. Эта философия окутана завесой сказок и аллегорий. Цель этого: сформировать истинные понятия о божественной природе.

Что касается Иамблиха, то он говорит нам, что:

а) египетский символизм имеет духовную природу;

б) через свою священную теургию посвященные Египта, соблюдая точный выбор времени[6], могут попытаться соединиться с божественным;

в) суть всего доброго заключена в богах, а их силой наделены жрецы;

г) божественный разумный человек, ранее соединенный с богами образами, физически пал, и его душа приобрела смертную форму, связанную узами судьбы и необходимости;

д) свобода от этих оков может быть достигнута только путем научного познания божественного;

е) первый шаг к этой свободе известен как Врата в обитель Демиургов; второй – это адаптация силы разума к взаимоотношению с божественным и его образом; третий шаг – подразумевает союз с богом.

Теперь становится очевидным, что эти утверждения Плутарха и Иамблиха дополняют друг друга. Положения Плутарха отличаются методичностью и в большей степени описывают культ, а положения Иамблиха более психологичны и оказывают познавательное воздействие на душу.

К этому нет необходимости что-либо добавлять. Что касается выводов нашего исследования, то читатель сможет ознакомиться с ними в главе «Философия таинств».

Глава 4

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ТАИНСТВ

Своими корнями египетские таинства уходят в глубокую древность, и в данном случае это не просто метафора. Возникнув из патриархальной практики вступления в контакт с божеством, они впоследствии были систематизированы и превратились в регулярно совершаемый обряд и аллегорию, носящие ассоциативный характер; причем это действо совершалось под руководством и при активном участии жреца. Вполне естественно, что с течением времени обряды утратили свою изначальную простоту и эффективность, но они все равно на века остались наивысшим проявлением того стремления человека к высшему, которое человеческий дух всегда считал необходимым для своего роста и благополучия.

То, что подобные братства тайных знаний существовали и среди древнейших народов Азии, Америки, Африки и Австралии, является самым убедительным доказательством древнейшего происхождения таинств религии во всех уголках мира. Кроме этого, имеющиеся факты, возможно, свидетельствуют о том, что рассматриваемый нами культ зародился и начал свое развитие в Стране Нила, хотя в нем есть особенности, которые дают основание предположить, что изначальная родина этих верований и системы обрядов была где-то на западе – возможно, в Испании или даже Северо-Западной Африке. Как бы то ни было, именно в Египте этот культ достиг своего расцвета.

Отношения между таинствами и низшими культами – тотемизмом, анимизмом и им подобными – поднимают вопрос, ответ на который найти чрезвычайно трудно. Как мы уже отмечали, исследования Ланга со всей очевидностью доказали, что даже народы, находящиеся на самом примитивном уровне развития, обладают знанием о божестве, или Отце всех людей, обладающем нечеловеческой силой, а также о простых божках, связанных с тотемными или другими древними племенами. Однако до сих пор остается неясным, предшествовала ли эта концепция тотемизму или анимизму или явилась их порождением. Некоторые выдающиеся ученые сходятся во мнении, что тотемизм, религиозная составляющая часть которого включает в себя кровосмесительные отношения с животными, появился на относительно позднем этапе развития религии. Можно даже сказать, что это одна из стадий выражения религии. Другие же считают, что развитие тотемизма шло одновременно с развитием веры в Отца всех людей. Однако, как кажется, все указывает на то, что эта система чрезвычайно раннего происхождения, об этом прежде всего говорит ее тип, чрезвычайно длительное существование и широкое ее распространение. Практически нет сомнений в том, что религиозная, да и социальная подоплека тотемизма не только предшествовала, но и шла рука об руку с практикой таинств в Древнем Египте и других странах в течение очень многих поколений.

При этом не стоит делать поспешных выводов о том, что похожие на животных боги Египта сохраняли свое тотемное значение в династический период, то есть в эпоху просвещения. Ни один трезво мыслящий ученый, занимающийся древними религиями, не может подвергать сомнению тот факт, что изначально эти боги имели тотемную природу, но вполне вероятно, что на более позднем этапе в них стало преобладать аллегорическое значение. Более того, существует еще один, более весомый довод в пользу этой теории. Тотемизм (или, по крайней мере, его «религиозная сторона») был связан с идеей жертвоприношения, союза молящегося с его покровителем, возникающего в процессе обрядового поедания плоти последнего в строго определенные периоды времени. То, что эта идея на века сохранилась и стала частью таинств, а также частью более светлых религий и даже в самом христианстве, хорошо известно (причащение). Однако в своей более грубой и примитивной форме эта идея довольно скоро перестала существовать в практике высших культов, где она уступила место идее духовного, а не материального союза (или единства) с Богом.

По всей вероятности, обряды и практика низших и высших культов взаимодействовали с идеями этих же культов. Они перемешивались, их с течением времени то принимали, то отвергали. Все они были теснейшим образом связаны с магией. Эта связь берет свое начало в глубочайших суевериях людей и носила чисто эмпирический характер, как и все древние философские течения и наука. По-иному и быть не могло. Даже сегодня человеческие мысли основаны на зыбучих песках древних суеверий и воображения, а поэтому на том же основании они при необходимости могут изменяться самым радикальным образом.

Однако магия, неуклонно развиваясь, нашла в суевериях очень эффективную питательную почву. Развитие магии шло параллельно с развитием религии и науки, и отрицать это невозможно. Основной тенденцией этого развития было стремление к свету. Когда мы ощупью ищем путь в темноте, то неизбежно натыкаемся на всякого рода препятствия и ошибаемся. В этом нет ничего преступного: ведь даже в невежестве можно найти ростки разума. Каждое магическое действие, каким бы странным и даже глупым оно нам ни казалось сейчас, было шагом в темноте навстречу знаниям и высшей магии. В Дордони и других местах Франции и Испании были найдены следы существования таинств в позднем (новом) каменном веке (палеолите). (Наличие религиозных верований и обрядов отчетливо видно уже в среднем палеолите – мустьерская культура. – Ред.) Это доказывают исследования Осборна Мак-Алистера, Обер-майера и других археологов. Об этом наглядно свидетельствуют раскопки в пещерах в Дордони и других местах. Стены таких пещер испещрены изображениями животных – оленей, слонов, лошадей, бизонов, – которые, без сомнения, имели важное религиозное значение. Кроме того, было найдено большое количество фигурок или идолов богинь, которые считаются изображениями Великой Праматери, по виду напоминающие Исиду или Деметру. Существуют убедительные доказательства того, что идея посвящения в мистический культ могла зародиться во Франции или Испании в этот период (30–10 тысяч лет назад). Существуют очевидные религиозные и культурные параллели между обитателями пещер юго-запада Франции и севера Испании и древними народами Балеарских островов и Крита, очевидно поощрявшие появление мистических обществ, подобных тем, признаки существования которых найдены во Франции. Действительно, древнему человеку было свойственно создание таких обществ или братств.

Таинства, относящиеся к обряду инициации, неизбежно возникали в древних цивилизациях. Но прежде чем подробно рассматривать этот вопрос, давайте на минутку задержимся на истоках магии. Существует множество самых разнообразных мнений по этому поводу. Хотя антропологи, такие как Фрезер, Маретт, Губерт, Маусе и другие, расходятся во мнении относительно ее основ, их работы все же проливают свет на некоторые, до того не проясненные вопросы. Однако все, написанное на эту тему, судя по всему, игнорировало одно примечательное обстоятельство, а именно – элемент удивления, которое и является истинной основой и источником настоящей магии. Согласно точке зрения одной из конфликтующих антропологических школ, почти все виды магии по своей природе сострадательны или подражательны. Например, когда лекарь из какого-нибудь дикого племени желает вызвать дождь, он забирается на дерево и разбрызгивает воду над клочком зелени в надежде, что бог, который «отвечает» за дождь, сделает то же самое; когда неграмотный моряк желает вызвать ветер, он имитирует свист чайки. Эта система абсолютно универсальна, но если мы сделаем верные выводы, то нам станет понятно, что в таких практиках нет элемента магии. Как указал Фрезер, должно быть очевидно, что, когда дикарь совершает обряд симпатической магии, он не считает такой обряд действительно магическим – то есть в представлении дикаря в этом обряде нет ни одного элемента чуда; он считает свои действия причиной, вызывающей желаемый эффект. Точно так же ученый сегодняшних дней верит, что, если он будет следовать определенным формулам, он получит нужный результат. Что касается истинной магии чудес, то она идет от результата к причине, поэтому создается впечатление, что симпатическая магия была просто описанием протонауки – именно благодаря умственным процессам, схожим с теми, благодаря которым открываются новые законы и совершаются настоящие научные прорывы. Тут присутствует дух определенности и уверенности, которого нет, например, в магии вызывания духов.

Однако не стоит слишком поспешно проводить резкую грань между симпатической магией и тем, что я называю магией чуда. Действительно, наши знания об основополагающих законах магии слишком поверхностны, чтобы позволить сделать это. Наши системы слишком переплетены между собой. Кстати, я могу сказать, что верю в то, что магия чуда почти всегда по своей природе спиритична, то есть она состоит из вызывания духов и сходных процессов. Правда, мне могут возразить, что некоторые маги и другие медиумы, которые обладают некоторыми экстрасенсорными способностями, проявляли их в момент вызывания. Я еще раз хочу подчеркнуть, что эти две системы перекликаются и накладываются одна на другую. Но это не означает (по крайней мере, никто меня не может убедить в этом), что они – одно целое.

Как любая другая магия, египетская магия уходила своими корнями в доисторические времена. Как сегодняшние дикари используют симпатические обряды, так и дикари каменного века, жившие в Египте, пользовались ими. При этом совершенно очевидно, что они вполне осознавали спиритическую сторону магии. Анимизм – источник спиритизма. Идея о существовании души возникла на довольно ранней стадии человеческой истории. Человека всегда интересовала природа сна. Куда девался реальный человек в часы сладкой дремы? Человек эпохи палеолита наблюдал за своим спящим братом, который казался ему мертвым – по крайней мере, он не реагировал на внешние раздражители и реальности жизни. Казалось, что из спящего что-то уходило; его покидал реальный, жизненно важный и оживляющий элемент. Озадаченный, доисторический человек понимал, что жизнь, когда приходит сон, не уходит, потому что в темном и эфемерном мире сна человек тем не менее задействовал мысли и чувства из своего повседневного мира. Если во сне человек переживал какой-то новый опыт или посещал дальние земли, то было вполне разумно предположить, что его эго (или сущность) временно покидало тело. Допустите такое предположение, и вы получите два отдельных целых – тело и душу, – внешне абсолютно одинаковые, потому что последняя на уровне сна выполняла функции, идентичные тем, которые выполняло первое на телесном уровне.

Значение этого разграничения заключается в том, чтобы подчеркнуть, что оба типа магии стали частью египетских таинств. Как мы видим, в них задействована как симпатическая, так и спиритическая магия.

Греки считали, что египтяне основали свои поселения в Арголиде и Аттике. Некоторые греческие авторы утверждают, что Дионис и Деметра и Осирис и Исида – это одно и то же. Более того, египтяне греческого периода (или периода Птолемеев) приняли эту идентичность богов. В IV веке до н. э. в Пирее, неподалеку от Афин, был основан храм Исиды, а при преемниках Александра Великого братства Исиды появились в очень большом количестве.

В некоторых гробницах в Элевсине при раскопках находили египетского жука скарабея (наряду с другими предметами, похожими на те, которые использовались в культовых обрядах Исиды). Также примечательно, что, хотя в архитектуре храмов, построенных в честь исконных греческих богов, не видно следов прямого египетского влияния, оно весьма заметно в храме Деметры в Элевсине и в других храмах. Культ Деметры и Персефоны (с элементами культа Диониса) был главным в Элевсине. Дочери Данаи, как говорилось в некоторых легендах, перенесли тайные обряды Деметры из Египта в Элевсин, и эти обряды (в том виде, в каком они существовали в V веке до н. э.) раскрывают для нас новую сторону Исиды – как покровительницы брака и семьи. Греки в VIII веке до н. э. основали в Египте (в дельте Нила) город Навкратис, и изображение Исиды, качающей Гора, которое сейчас находится в Каирском музее, было наверняка освящено каким-нибудь греком из Навкра-тиса примерно в V веке до н. э.

По мнению Фукара, в древности в Арголиду (Греция) прибыла большая группа беглецов из Египта. Там они основали династию, которая правила шестьдесят лет. Они насадили там культ Исиды под именем Деметры и поклонялись ей как богине сельского хозяйства и плодородия.

Сравнение Деметры и Исиды вполне возможно. Более того, вполне допустимо сказать, что элевсинский культ бывшей богини стал в Греции абсолютно новой религией.

Чтобы вернуться к вопросу о доисторических таинствах, в данный момент вполне уместно вкратце остановиться на них, как указывающих на естественное развитие обрядов посвящения. Как уже было сказано, все примитивные общества имеют те или иные таинства, и некое помещение, где эти таинства и совершаются в деревне, – это обычно центральное здание или группа домов с общим двором. В стенах этого «молельного дома» молодые люди проходят испытания, становясь мужчинами, и им открываются тайны, которые никогда не раскрываются перед женщинами и детьми.

Однако превыше всего стояли тайные братства жрецов, которые делились на степени инициации. Двери в эти братства были открыты только тем, кто желал пройти все муки испытания. У индейцев алгонкинов в Северной Америке было три ступени инициации – nabeno, miolle и jossaheeol, которая была высшей. На эту ступень никогда не допускался ни один белый человек. Такие братства были у всех племен краснокожих. Например, у одного из племен было братство святой трубы, члены которого принимали обет безбрачия и обязались изнурять себя постоянными постами и истязаниями. В Перу и в Мексике индейцы объединялись в касты, окруженные завесой мистической тайны, где соблюдались сложнейшие обряды посвящения. Эти касты стояли особняком от распространенных религиозных организаций. В Австралии тайные общества мистической направленности существовали с незапамятных времен, и то же самое можно сказать об Африке и многих районах Азии и Европы.

Вот тут нам абсолютно необходимо выяснить взаимоотношения таинств и антропологического фактора. На мой взгляд, эта взаимопомощь во многом базируется на идее о том, что человек раньше жил вместе с богами «на небе» и позже был сброшен оттуда за ненадлежащее поведение (или мятеж). Я полагаю, что таинства – это попытка дать человеку возможность возвратиться на место своего божественного происхождения.

Фробенций говорит нам, что у племени кич на Ниле есть своя версия того, как в самом начале люди жили на небесах. Некоторые из них ужасно разозлили Бога, который спустил их на землю по своему длинному золотому тросу, чтобы те, которые на земле станут хорошими, «правильными» людьми, могли вернуться по нему обратно.

Однако голубая птичка долго клевала этот трос и разорвала его, так что связь между землей и небом была прервана. Этот миф из сегодняшней долины Нила, судя по всему, является «выжившим» и дошедшим до нас представителем мифов Древнего Египта.

Он объясняет, как же все-таки возникли таинства, описывает врожденный и неразрывный от разума человека инстинкт. Как чудесно выразился А.Е. Уэйт, «если мы по очереди рассмотрим все основные ордена посвященных, которые в рамках одного исторического периода существовали в различных странах мира, и если мы попытаемся суммировать все закономерные выводы, касающиеся их, то мы увидим, что, несмотря на все различия, все они проповедовали одну доктрину. А также (несмотря на все вариации ритуалов и обрядов) в этих таинствах господствует одна конечная идея, так как все они преследуют одну конечную цель. Притча меняется, а мораль остается неизменной. Переходя с одного уровня на другой, каждый человек символически переходит от старой жизни к новой. Архаичные таинства Греции описываются как введение в новое существование, в котором правят добродетель и разум, причем обоим этим понятиям придается гораздо более полное и глубокое значение, чем в обычной жизни. С этим представлением о новой жизни связана и идея возвращения (то есть возрождения); другими словами, новая жизнь – это, по сути, жизнь старая, возвращенная посвященному, который воскрешается – по крайней мере, символически; при этом посвященный обретает то состояние совершенства и чистоты, которыми он должен был изначально обладать, как духовное существо, еще до того, что греки называли «нисхождением к общему». Отсюда становится ясно, что идея всех таинств – это существование до рождения того, что существует на уровне реинкарнации (как правило, отдельно от конкретного учения, и формы такого существования разные».

Если мы все-таки допустим это (и каким простым и естественным кажется это допущение всем, кроме тех, кто, по несчастью, слеп и глух ко всему Божественному в силу того, что такие субъекты находятся на чрезвычайно низкой стадии психической ментальности), то мы все равно должны не объяснять, а описывать развитие этого верования в человеческом разуме и шаги, предпринимавшиеся примитивным человеком для обеспечения воссоединения с Божественным. Мы можем выделить в одну группу стадию поклонения тотему, поскольку, хотя ее культовая практика нашла нишу и в эпоху большего просвещения, это произошло точно так же, как варварские обычаи продолжают существовать в современных условиях и от них невозможно избавиться в силу каких-то причин. Ничто не может помешать нам утвердиться во мнении, что в «падение человека» верили уже во времена тотемных верований и уже тогда люди надеялись на воссоединение с божеством в образе животного. Это вовсе не меняет инстинктивного характера веры в воссоединение с Божественным; это всего лишь его варварский вариант.

Вера в то, что солнце было божественной страной, потерянной для человека, была в древнем человеке очень сильна. В любом случае она символизировала потерянный рай, и вера в это прежде существовавшее государство вполне и легко укладывалась в эту идею. Высшей целью древней религии, таким образом, было возвращение души в эту славную и богатую страну, где когда-то обитали предки древних людей. Но как можно было достичь этой цели? Только магическими или полумагическими средствами. Древний человек представляет себе, что туда ведет лестница, сделанная из волшебных стрел, выпущенных в небо, которая каким-то сверхъестественным способом прикреплена к небу. По этой лестнице древний человек якобы мог подняться на небо. Как в Мексике и других странах, в исключительных случаях (во время жертвоприношений) древний человек использовал шест или весло, при помощи которого душа могла забраться выше облаков. Некоторые индейские племена полагали, что душа может достичь заветной земли в животе кита или же необходимо поймать птицу, чтобы та отнесла душу умершего человека в благословенные дали.

Однако наиболее типичным «средством передвижения» такого рода была все же солнечная лодка. У даяков с острова Борнео (Калимантан) таким вариантом лодки Ра или Осириса был корабль – дух. Однако, как доказывают рисунки, хранящиеся сейчас в Берлинском музее, идея об этом корабле является продолжением идей о птице, роге носорога и других. Каждые двадцать четыре часа этот корабль (Темпонтелон) отправляется в свое владение с грузом мертвых; ему препятствует ужасная непогода, огонь и другие опасности, но в конце концов он все-таки приплывает в Город Душ.

В египетских текстах мы находим примерно те же идеи у Осириса. Но возможно, этот элемент был привнесен в египетские таинства на более позднем этапе. В древних Текстах Пирамид и надгробных текстах нет никаких упоминаний о корабле душ. Судя по этим текстам, считалось, что душа умершего принимает образ птицы, чтобы добраться до загробного мира, хотя в качестве альтернативы в мифе есть и упоминание о лодке-пароме. В любом случае египетская солнечная лодка (барка или ладья), скорее всего, стала результатом развития идеи о птице. Ни в греческих элевсинских мифах, ни в других эллинских таинствах нет упоминания о путешествии корабля душ. Однако, как и некоторые египетские ритуалы, они повествуют о путешествии по загробному миру, или по миру тьмы и уныния, к свету.

Каким же образом появилась тогда идея о том, что душа обязательно должна пройти через инфернальный уровень, прежде чем выйти на уровень высший? Я не вижу тому никакого другого объяснения, кроме одного: древний миф о прямом попадании из земного временного пребывания человека на небо постепенно стал ассоциироваться с аллегорией о рождении и смерти бога плодородия Осириса или богини Персефоны (или римской Прозерпины), которые жили полгода в Подземном царстве. По нашему мнению, поклонявшиеся Осирису или Персефоне постепенно стали верить в то, что для спасения необходимо пережить тяжелое и полное опасностей путешествие. Лично я не вижу в этой теории сколь бы то ни было существенных слабых моментов, и мы знаем, что культ Осириса постепенно сросся с культом Ра, бога солнца. Я бы также добавил, что, на мой взгляд, египетские и элевсинские мифы, связанные с таинствами, были созданы людьми, привыкшими к жизни в песчаных, заболоченных и горных районах, что нашло свое отражение в описании ужасных путешествий, совершенных в поисках Осириса или Персефоны.

Нам чрезвычайно важно осознать все значение греческих таинств, которые, по сути, являются производным от египетских таинств. Столь же важно, чтобы на этом этапе нашего исследования мы поняли не столько обрядовую и церемониальную сторону нескольких культов, о которых будет говориться позже, но их религиозные и психологические основы.

В Греции подъем мистических культов с их таинствами был обусловлен определенной новизной мысли, которая в некотором смысле приняла характер религиозной революции. Впервые в истории Эллады религия, до этого иногда ограниченная рамками племени или даже большой патриархальной семьи, стала превращаться во всеобщую. В VI веке до н. э. возникли новые обряды и культы, причем к этим культам могли принадлежать не только люди, жившие в определенном городе или регионе, но все граждане, приезжие и даже рабы, если только они могли доказать жрецам этого культа, что подходят для посвящения.

Греческие мистические культы не обязательно были новыми религиями. В них наряду с новыми обрядами сохранилось поклонение прежним божествам племени или рода. При этом, если человек становился членом культа Элевсина (или Бахуса), то он вовсе не был обязан покидать государство, где он жил, или местную религиозную общину, к которой он ранее принадлежал. В Малой Азии зародилась тенденция отказа от приношений богу жертв как даров, призванных способствовать получению от божественных созданий еще больших милостей. Место идеи жертвоприношений заняла идея более тесного взаимодействия с богом. Эта теория, зародившаяся опять-таки в Египте, судя по всему, была привнесена в Грецию из Передней Азии (в частности, через семитоязычных финикийцев). Она несла с собой надежду на лучшую жизнь после смерти. Ранее дар (жертвоприношение) выражал надежду на лучшее в ближайшем и материальном будущем, новые же культы предлагали вероятность гораздо более восхитительного существования после смерти, чем то, которое обещали греки, чей Аид был просто подземной темницей и чей рай, Благословенные острова или Геспериды, судя по всему, был уготован лишь отдельным кастам или социальным группам.

Попытка достичь более близкого общения с божественным была поэтому отмечена большей уверенностью в будущем, которое ожидает душу. Религиозная составляющая тотемизма в лучшем случае была надеждой прикоснуться к божественной жизни священного животного, и в этом в большей или меньшей степени проявлялась алиментарная (питающая) тенденция. Теперь же таинства предложили некую религиозную основу; хотя сами таинства в Греции были осмыслены не до конца (из-за веры в бессмертие, которая изначально была частью древней философии). Надежда на будущий мир в какой-то степени зависела от духовного соединения в этой жизни.

Из Египта через греческие колонии в Малой Азии пришло новое направление, которое постепенно распространилось на всю Грецию, а затем и Италию. Сначала ритуалы, связанные с этим движением, судя по всему, приняли форму обрядов очищения. Эти обряды отправлялись кастой, известной как Agirte, или «собиратели». Название это данная каста получила оттого, что они имели привычку после проведения обряда осуществлять сбор даров или денег. «Собиратель» ездил из города в город со всеми своими принадлежностями – связкой священных книг, ручной змеей, барабаном и волшебным зеркалом, прикрепленным к спине осла. В общем, он был очень похож на странствующего мага более поздних веков. Прибыв в город или деревню, он ставил свой шатер, в котором и должны были проходить таинства, а затем шел по городу под бой барабана, а перед ним шел человек с переносным алтарем или макетом храма в руках. При этом он исполнял какие-то дикие танцы, иногда сбивая в кровь ноги или делая надрез на языке, так что кровь лилась рекой. Так он шел, пока вокруг него не собиралась толпа. Он вел эту толпу за собой к шатру, где к нему обращались с вопросами все, желавшие поучаствовать в его чудесах или испытать его знания в магии.

Конечно, это был всего-навсего некий первобытный жрец племенных таинств, которого чаще всего называли странствующим иерофантом. Это было всего лишь начало, а потому не могло не измениться со временем. Некоторые «собиратели» селились в одном месте и основывали постоянную религиозную общину, которая придавала новому движению некую системность и делала его по-настоящему институционным. Среди греческих племен уже существовали стихийно возникшие для отправления религиозных обрядов общины, которые отличались от культа общенациональных богов. Разница заключалась в одном: культы были открыты только для граждан данного государства (полиса), а местные общины – для всех, вне зависимости от социального положения, пола и т. д.

В этих братствах имелся собственный устав или собственные законы, которые касались принятия в братство новых членов, времени проведения общих сборов, объема пожертвований и т. д. В братствах имелись руководители, жрецы и жрицы, совершавшие ритуалы, руководившие инициацией новых членов братства и отправлявшие таинства. Священные помещения братства состояли из храма, зала для пиров и комнаты для инициируемых, где они жили во время прохождения предварительных испытаний. В обрядовых книгах этих частных и получастных братств скрупулезно описывалось, какие действия должен совершить вступающий в братство, где он должен стоять, в какой позе и какими жестами должен сопровождать свои действия.

Наиболее распространенной церемонией (а мы сейчас говорим о ранней Греции) была следующая: кандидат на инициацию получал символическое покровительство главного божества, когда ему на плечи накидывали шкуру молодого оленя. Затем совершался обряд очищения. С неофита срывали всю одежду и ставили на колени, после чего на него выливали ушаты воды, что должно было символизировать его готовность к дальнейшему прохождению обрядов. Иногда кандидата с ног до головы обмазывали глиной, грязью или смесью глины и отрубей.

В процессе обряда очищения собравшиеся поддерживали неофита громкими криками. После окончания обряда ему приказывали подняться с колен и воскликнуть: «Я избежал плохого и нашел лучшее!» Это означало, что теперь он был чист сердцем и духовно готов к участию в самом таинстве. Этот обряд, особенно если мы говорим о некоторых ранних греческих таинствах, по своей природе был близок к священной трапезе, то есть он был своего рода возвращением к древним практикам попыток достижения единения с богом через поедание животного, «представлявшего» бога.

После этого собиралась целая процессия, которая шествовала по улицам, при этом вновь посвященный нес над головой венок из веток фенхеля или тополя, или мистическую гробницу, или нечто вроде священного опахала, или даже змею. При этом он все время танцевал и выкрикивал:

– EVOE! SABOE! YUES A HES, A HES HUES!

Совершенно очевидно, что обряд был бы неполным без устного наставления и толкования природы таинств, звучавших из уст иерофанта. В чем была суть этой проповеди? Благодаря дошедшим до нас древним текстам мы можем с большей долей вероятностей определить ее характер.

Это выступление (или легомена, как его часто называли) было обращением к греческому мистику с обещанием ему безопасности в его познании тайн и пожеланием мужественно встретить все трудности и испытания. Мы не сомневаемся, что эта речь была составлена по образу и подобию схожих греческих обрядов и религиозных практик. Однако иерофант не мог по своему усмотрению выбирать те или иные выражения для своей речи. Они были строго определены раз и навсегда.

Из трудов святого Ипполита мы знаем, что одной из формул, используемых в таких случаях, была следующая: «Божественный Бримос, дитя Бримо, божественный ребенок». Это было священное раскрытие тайного имени бога Диониса. Таким образом, легомена состояла из некоторого числа коротких ритуальных фраз, которые представляли собой некое откровение о том, что видели мистики; эти фразы содержали объяснение видений.

Египтяне верили, что пространство между землей и небом – это место, где беспрепятственно происходят какие-то реакции и изменения. Они представляли небеса как свою собственную землю, омываемую небесным Нилом, местом обитания богов, разнообразных сонмов духов, гениев и демонов их собственных многообразных мифов. Жизнь этих существ очень напоминала жизнь людей на земле. Но периодически небеса подвергались нашествиям сил зла, а поскольку небесные обитатели ассоциировались со звездами, то движение и любые изменения в положении светил, как считалось, определяли ход и исход небесной войны с силами зла.

На этих изменениях положения планет и звезд жрецы основывали свои астрологические и магические вычисления. В храмах ставились и разыгрывались сцены из войн богов, а сопровождались эти сцены изменениями в звездной космографии. Именно такие драмы разыгрывались в Элевсине, где жрецы сами исполняли роли богов. После этого Зевс стал ассоциироваться с Деметрой, и этот союз давал людям надежду на те же урожаи и тот же достаток в загробной жизни, какие были у них на земле.

Мы знаем, что в Египте, в Абидосе, ежегодно воссоздавался миф об Осирисе, однако неясно, каким образом это представление было связано непосредственно с таинствами. Судя по всему, вполне вероятно, что оно представляло собой распространенную версию этих таинств. Сама «пьеса» не дошла до нас, однако на мемориальном камне Ихернофрета, одного из приближенных фараона Сенусерта II, сохранились ее основные моменты. Кстати, этот камень сейчас находится в Берлинском музее. Судя по всему, представление длилось несколько дней, а простые люди принимали в нем непосредственное участие.

Очевидно, представление состояло из восьми частей (актов). Первый акт представлял собой шествие, в ходе которого бог загробного мира Упуаут (с головой шакала или волка, «открыватель путей») искал Осириса. Во втором акте появлялся сам великий бог в своей священной лодке, которую несли на руках самые просвещенные из приезжих паломников. О путешествии священного судна рассказывали актеры, одетые как враги Осириса – Сет и его приближенные. Далее следовала сама битва, в ходе которой, судя по всему, актеры получали и наносили самые настоящие раны, однако, подобно Геродоту, Ихернофрет ничего не говорит о смерти бога. Вместо этого описывается священный характер события. Судя по всему, это происходило в третьем акте, который представлял собой аллегорию триумфа Осириса. Четвертый акт говорил о появлении Тота, который, вероятно, отправлялся на поиски тела бога. После этого разыгрывался обряд подготовки к похоронам Осириса, а также начиналось шествие людей к священному месту в пустыне неподалеку от Абидоса – люди шли туда, чтобы положить тело бога в гробницу. После этого разыгрывалась сцена сражения между жаждущим отмщения Гором и Сетом, и, наконец, в заключительном акте появлялся воскресший Осирис. Он входил в храм в Абидосе во главе триумфальной процессии.

Сценарий или, скорее, краткая схема этого мероприятия, которое происходило почти за 15 сотен лет до того, как свидетелем аналогичного представления стал Геродот, выглядит так:

«Я участвовал в «Шествии Упуаута», когда он начал восхвалять отца [Осириса].

Я оттолкнул тех, кто проявлял враждебность к ладье Нешмет, и я победил врагов Осириса.

Я участвовал в «Великом шествии», следуя за богом по пятам.

Я плыл в божественной ладье, когда Тот и… путешествие.

Я поставил на ладье, которую назвал «Сияющая в правде», небольшую часовню; я одел в великолепные одежды Господина Абидоса, когда он отправился в Пекер.

Я повел бога к его гробнице в Пекере.

Я защищал Веннофера [Осириса] в «Тот день Великой битвы»; я победил всех врагов и сбросил их с берега Недыта.

Я повел его к ладье, которая называлась «Великой». Она была прекрасна, как он; я обрадовал сердце восточных горных районов; я дал радость западным нагорьям, когда они увидели красоту лодки Нешмет. Она причалила в Абидосе, и они привели Осириса, первого из района Западной страны, Господина Абидоса, в его дворец».

Эта же церемония описана А. Море: описываемое таинство было известно под названием Peut sat, «великой погребальной процессии», и разыгрывалось людьми, изображавшими богов и богинь Исиду, Нефтиду, Тота, Анубиса и Гора. Сам Ихернофрет исполнял роль Гора, сына Осириса. Он купил ладью, построенную из дощечек акации и инкрустированную золотом, серебром и лазурью. Внутри он поместил деревянную статую Осириса и все необходимые амулеты из лазури, малахита и электрона.

Собиралась процессия, и «тело» Осириса плыло вниз по берегам Нила к Абидосу. Затем ладью переносили через Недыт (неизвестное место). Анубис, как ему положено, искал тело и находил его. Но когда друзья Осириса пытались поместить тело на ладью, начиналась битва между ними и сторонниками Сета. И в этой битве побеждал Осирис.

Кортеж следовал дальше и нес тело к гробнице Осириса. В это время Гор продолжал борьбу с врагами. Победив, он наконец добрался до гробницы Осириса, где статую Осириса одели в одежды бога, и она заняла место своего мертвого образа. Священная ладья после этого возвращалась в Абидос, и Осирис входил в свой храм и занимал место на троне в святая святых.

Периодическое воспроизведение такой мистерии, естественно, способствовало росту популярности Осириса. На табличках, найденных в Абидосе, часто встречаются молитвы паломников, с просьбой разрешить им после смерти принять участие в такой пышной процессии. Эти представления (или, как их еще называли, «игры страсти») распространялись от одного города к другому и несли людям надежду на будущее существование и веру в то, что магические средства, которые использовала Исида для воскрешения мертвого Осириса, будут столь же эффективны и применительно к людям.

Геродот, повествуя об этой священной драме, говорит: «Также и в Саисе, в священных пределах Афины [римск. Минерва. – Ред.], за молельной и в непосредственной близости от основания стены, находится могила того, чье имя я считаю кощунством произносить всуе. На примыкающей огороженной территории стоят обелиски, а поблизости от этого места сверкает озеро, обрамленное каменным бордюром. По величине это озеро примерно такое же, как и в Делосе [Дилосе], которое называется круглым. На этом озере они [египтяне] ночью разыгрывают сценки из приключений этого человека и называют их мистериями. Однако, хотя я подробно знаком с ними, я должен хранить о них молчание».

Создается впечатление, что «отец истории» Геродот считал представление, разыгрываемое в Саисе, строго охраняемой тайной. Действительно, вполне возможно, что то, чему он был свидетелем в Саисе, носило гораздо более тайный характер, чем популярные «страсти», представляемые в Абидосе. Правда, здесь следует принять во внимание значительный период времени, разделяющий представления, описанные Ихернофретом и Геродотом. Вдумайтесь, ровно столько же времени прошло между высадкой Цезаря на нашем острове Великобритания (Цезарь высаживался здесь в 55 и 54 годах до н. э. – Ред.) и Войной Алой и Белой розы! (1455–1485. – Ред.)

Египтолог Александр Море в своей книге «Цари и боги Египта» дает вполне разумное и подробное объяснение сущности священной драмы, разыгрываемой на публике. Он утверждает, что это торжество праздновалось в начале зимы в шестнадцати крупных городах Египта, и его воспроизведение этого действа основано на текстах, найденных в гробницах и храмах.

А. Море рассказывает, что первая же сцена повествовала о смерти Осириса. В этой сцене воспроизводилось расчленение тела Осириса и то, как части его тела были разбросаны по сторонам. На основании текста «Гимна Осирису», находящегося на стеле, которая хранится в Национальной библиотеке Парижа, А. Море делает вывод, что следующая сцена представляла собой воспроизведение поисков частей тела Осириса Исидой, которой помогали Гор, Тот и Анубис.

«Когда Осирис (то есть все части его тела) был найден, начиналось соединение фрагментов тела в одно целое и об этом повествовала следующая сцена. Диодор рассказывает, как Исида возрождает к жизни каждый фрагмент тела умерщвленного бога: «Она вложила каждый фрагмент тела в статую Осириса, сделанную в натуральную величину из воска и ароматических масел». Это описание предполагает совершение некоего магического действия, первым этапом которого было создание изображения Осириса. Это искусственное тело при соприкосновении с куском тела, помещенного внутрь его, должно было, в соответствии с магическим поверьем, ожить. Именно так члены семьи Осириса по кусочкам воссоздали божественное тело. Книга обрядов гласит, что Гор сделал для Осириса большую статую (мы бы сейчас назвали ее мумией), соединив все части расчлененного Сетом тела. «Теперь у тебя опять есть твоя плоть; у тебя опять есть твои корабли; у тебя опять есть руки, ноги и все остальное». Боги участвуют в этой тяжелейшей операции. Геб, отец Осириса, играет главную роль в этой церемонии. «Ра послал с небес бога Анубиса, который с помощью Тота и Гора соединил разрубленные части тела Осириса и спеленал его полосками льняного полотна.

Описание, которое мы видим в книге обрядов, на практике выполнялось неукоснительно. На торжественных празднествах в честь Осириса сооружались две статуи Осириса – они были сделаны из земли, смешанной с пшеницей, благовониями и драгоценными камнями. При этом отдельно вылеплялись фрагменты тела, которые Исида должна была принести в каждый храм Осириса. И когда жрец принес глину, чтобы добавить ее в форму, он сказал: «Я приношу Исиде эти части мумии Осириса».

Поблизости от статуи, уже одетой в облегающее полотно, которое с тех пор стало характерной чертой Осириса, Исида и Нефтида – в траурных одеждах, с распущенными волосами, с синяками на голове и груди от многочисленных ударов. Они умоляют Осириса «вернуться и вновь поселиться в своем восстановленном теле».

По мнению Море, второй акт состоял из сцен, описывающих возвращение души Осириса и воскрешение бога. Возрождение Осириса разыгрывалось в форме аллегории: статую Осириса на семь дней помещали на ветви кедра. При этом число «семь» символизировало семь месяцев, проведенных богом в чреве его матери Нут, богини этого дерева.

Это гарантировало статус возрождения, и эту статую, сделанную из земли, ячменя, пшеницы и благовоний, хоронили под священным деревом в день Праздника Полей, то есть во время посевной, чтобы статуя, полная зерен, «вернулась к жизни» при помощи вегетации.

В Дендере (Дандаре) и Филе сохранились барельефы, иллюстрирующие воскрешение Осириса. Тело бога вытянуто на погребальном ложе, а Исида и Нефтида заняты восстановлением скелета и облачением его в плоть при помощи магических пасов. Понемногу в ответ на магические жесты появляются ноги, руки и голова. Наконец бог начинает шевелиться, поворачивается на бок и поднимает голову. Судя по всему, этот обряд совершается в рамках разыгрываемого представления.

Сохранение возрожденной жизни было предметом третьего акта драмы. Статую одевали в изысканные одежды и расписывали в цвета жизни, натирали благовониями и маслами, причем каждое магическое действие имело собственное значение. Затем бога помещали перед столом, уставленным «всеми хорошими и чистыми вещами, которые дает небо, создает земля и дарит людям Нил, – хлебом, мясом, фруктами и напитками». Наконец статую помещали в священный алтарь, двери которого закрывали и опечатывали. С этого момента Осирис начинал жить своей жизнью. Он был просто типом возрожденной души. Если бог или человек желал так же возродиться в своем втором существовании, он должен был пройти через сходные обряды.

Тот факт, что драма стала частью египетских таинств, многое говорит об их истоках. Как говорит исследователь первобытной религии Маретт, древняя религия скорее вышла из танца, а не из мысли, она была ребенком вдохновения, а не философии. Но тем не менее не стоит верить в то, что вся сущность таинств заключена в драматических обрядах. И это доказано существованием двух вариантов таинств: Малого и Большого.

При этом нельзя упускать из виду, говоря о публичных таинствах, церемонию отца, или tetu. Этот так называемый «фетиш» представлял собой колонну с четырьмя капителями, и некоторые ученые считают его символом позвоночника Осириса. Другие же полагают, что это – символ платана или тамариска, внутри которого, согласно Плутарху, находился Осирис. Когда колонна лежала на земле, она символизировала мертвого Осириса, а в стоячем положении – Осириса воскресшего. На описываемом нами торжестве эта колонна поднималась при помощи веревок, и в этой процедуре принимал участие сам фараон.

Совершенно очевидно, что в основании таинств лежат самые простые вещи – земледелие и потребность в пище. И они странным образом переплетаются с более возвышенными сферами. Если человеку было суждено достичь в загробной жизни полного единения с Богом, то было необходимо обеспечить усопшему достаточно комфортные условия жизни на том свете. Об этом убедительно свидетельствуют египетские тексты. Умерший, как мы можем видеть из этих текстов, постоянно требует у богов хлеб, птицу, питье и другие необходимые вещи.

Специалисту по сравнительному религиоведению вовсе не покажется странным соседство такого относительно «низкого» и приземленного взгляда с куда более благородной идеей о союзе с Богом. Это соседство уходит своими корнями в эпоху, когда душа считалась чем-то материальным. Поэтому голодный призрак представлял собой вполне реальную социальную и религиозную проблему, а сыновья усопшего и его родственники по мужской линии остро чувствовали ответственность за него и несли к его могиле такие подношения, которые могли бы удовлетворить и задобрить его. В противном случае дух становился самым настоящим вампиром.

Эта вера в самом своем начале вряд ли могла как-то согласовываться с идеей единства человека и бога в загробном мире. Однако она продолжала существовать наряду с последней даже тогда, когда идея о духе приняла менее материальную форму. Тем не менее если мы говорим о практике подношения в качестве даров усопшему пищи, то здесь разновидностью магических приемов стало изображение всяческих яств на стенах гробницы. Таким образом, связанная с питанием составляющая «сделки» совершенно ясна. Постепенно, параллельно с появлением обряда «поедания бога», она наложилась на священную идею соединения с божеством и даже стала ее символом. По сути, идея духовного растворения в боге постепенно ограничилась материальным поглощением бога. Древний человек мог придумать только один способ достичь единения с богом – это просто-напросто съесть его, поглотить его, став таким образом частью божественной сущности, которая сначала была представлена в виде животного, а позже – хлеба и зерна.

Ритуал, связанный с расчленением, о котором говорилось в египетском мифе об Осирисе и греческом мифе о Дионисе, был непосредственно связан с сельскохозяйственной природой таинств. Разбрасывание останков бога, возможно, было аллегорическим изображением некоторых сельскохозяйственных работ – сева или просеивания зерна. Эта теория подтверждается рассказом о том, как Исида поместила несколько частей тела Осириса на амбар зерна. И опять-таки вполне вероятно, что это может быть своего рода воспоминанием об обычае приносить в жертву человека, как представителя духа зерна, и разбрасывать части его тела по полям, чтобы удобрить их. Мы согласны с мнением г-на Мането, что у египтян существовал обычай сжигать рыжеволосых людей и развеивать их пепел при помощи веялок. Примечательно, что эти жертвы приносились царями у могилы Осириса, поэтому вполне вероятно, что приговоренные к смерти изображали при этом самого Осириса, или были его «суррогатами».

Вот что говорит по этому поводу Фрезер: «Согласно одной из легенд, Ромул, первый царь Рима, был изрублен сенаторами на куски, и сенаторы захоронили его останки. Поэтому в день его смерти, 7 июля, совершились некие весьма любопытные ритуалы, которые, очевидно, были связаны с искусственным удобрением смоковниц и пальм».

Одна греческая легенда рассказывает о том, что Пентей, царь Фив, и Ликург, царь фракийского племени эдонов, были врагами бога виноделия Диониса, и о том, что непочтительные монархи были наказаны богами, в частности, Пентей был разорван вакханками (в том числе матерью и сестрами). Эти легенды вполне могут оказаться искаженным напоминанием о древних обычаях человеческих жертвоприношений. Это особенно касается божественных царей в образе Диониса, бога, во многом напоминающего Осириса, который, как и он, был расчленен на много кусков. Мы знаем, что на острове Хиос людей, приносимых в жертву Дионису, тоже расчленяли на много частей. Вполне логично предположить, что фракийский Орфей, который был точно так же расчленен на много кусков вакханками, погиб в образе бога, чьей смертью он и умер.

Безусловно, мифы были важнейшим дополнением к таинствам. Это не означает, что несколько богов египетского пантеона, которые были связаны с культами таинств, являлись исключительно мифическими фигурами или плодом бурной фантазии людей. Древний человек не «создавал» богов, как, кажется, считают изучающие сравнительное религиоведение, начисто лишенные воображения, сострадания или религиозного гения. Все происходило совсем не так: он, часто бессознательно, давал имена и приписывал человеческие свойства «силам» или явлениям, которые он справедливо считал проявлением божественного. Так, по крайней мере, на более позднем этапе он стал считать их демиургами или разными лицами одного бога.

Миф, как часть таинств, в большей степени носит характер аллегории или сказочного символизма, которые неотъемлемы от древней религиозной жизни. Как я уже говорил, Маретт в одной из своих работ высказывает предположение, что древняя религия была скорее «вытанцована», а не связана с высшим развитием мысли, которую современные ученые связывают с понятием «религия». То есть это была аллегория или драма из жизни бога, повелителя урожая или домашнего скота, театрализовано показывающая смену времен года и т. д. Такой миф-танец рассказывал о рождении бога урожая (например), его взрослении, вступлении в возраст совершеннолетия и, наконец, смерти. Со временем он стал восприниматься не только как аллегорическое описание жизни божества, но и жизни самого человека, его пути от колыбели к могиле. А период, проведенный богом плодородия под землей в темные месяцы своего земного пленения, или его «похороны», стал символизировать нисхождение человека в царство мертвых (Дуат, Аид и т. д.) и его последующее возрождение.

Не подлежит сомнению тот факт, что такой миф стал составной частью египетских таинств. На это прямо указывает не только обрядовая сторона элевсинских таинств, но и сама природа тех египетских богов, которые самым тесным образом связаны с нильским вариантом этих таинств. Безусловно, Осирис был богом-покровителем зерновых культур, пшеницы или ячменя. На очень многих надгробных и других рисунках Осирис изображен на фоне плодородной земли и обильного урожая. Но это еще не все: у египтян был обычай накрывать гробы крышками с нанесенным на них тонким слоем плодородной почвы с семенами. Со временем семена прорастали, что считалось символом воскрешения человеческого духа и источником симпатической магии, которая делала это возможным.

Дикарь не только ощущает более тесную связь с природой и космическими силами, чем его цивилизованный собрат, но и искренне верит, что эти силы проявляются в нем точно так же, как в почве, в урожае, деревьях и растительности в целом. «Мы, индейцы, не умираем навсегда, – сказал один из индейских вождей миссионеру из Моравии, – потому что, как зерно, наши души будут возрождаться повсюду». Это простое и одновременно поразительное признание, по сути, полностью раскрывает философию древнего человека в том, что касается воскрешения.

Поэтому у нас есть все основания полагать, что, как и в элевсинских и других таинствах, откровения египетских таинств содержали отрывки, которые описывали жизнь, смерть и воскрешение Осириса в образе зернового растения. Это становится особенно очевидно, когда мы знакомимся с отрывком, который описывает драматическое воссоздание жизни Осириса. В той части элевсинских таинств, которая описывает момент высшего откровения, мы читаем, что иерофант поднимает горсть зерна перед неофитом и они торжественно заявляют, что эта горсть зерна воплощает суть и глубину их таинства и что она заключает в себе всю мудрость, которую они так стремятся познать.

Ведь как в благородной простоте заключена высшая гениальность литературы, так и в духовной сфере познать высшую небесную истину можно лишь через простоту, естественность и внешнюю непримиримость. Вспомним, как простой цветок проник в самые глубины души Вордсворта, «вызвав слезы восторга», как Парацельс утверждает, что женщина, сидящая за прялкой, может глубже проникнуть в Великую тайну, чем самый великий ученый.

Точно так же самые потаенные тайны Бога и природы можно лучше понять, если они предстанут перед нами не в виде религиозных символов, а в виде затрагивающих душу природных символов, которые воплощают в себе рождение и смерть, жизнь и увядание, а также «великие движения», как точно назвал их Стивенсон. Что же касается религиозных символов, то они – не больше чем снисходительная шутка самоуверенного жречества, которое считает свой народ слишком невежественным и неспособным осознать глубинные истины иначе как в виде рисунков. Христианская церковь с самого начала использовала простые и даже слишком распространенные объекты, чтобы донести до людей глубинные истины и таинства, – агнца, мать и дитя, хлеб, вино, терновый кустарник, грааль, и они гораздо более эффективны, чем любые из более сложных символов, которые чаще ставят в тупик, нежели облагораживают духовное существование[7].

Суммируя имеющийся в нашем распоряжении материал, касающийся происхождения египетских таинств, мы видим, что:

– схожие братства, имеющие некую тайную «окраску», существовали у древних народов Азии, Африки, Америки и Австралии;

– они были связаны с тотемными верованиями, но не обязательно уходили в них своими корнями;

– магия стала частью философии и обрядовой стороны таинств как в «симпатической, так и спиритической форме»;

– греки считали, что их особые таинства имеют египетскую основу и для этой веры не нужны археологические доказательства;

– таинства связаны с идеей падения человека. Считалось, что раньше человек обитал на солнце или на небе, но был сброшен оттуда за плохое поведение. Таинства раскрывали путь, следуя которым человек может вернуться к месту своего божественного происхождения;

– миф о народе кич из Страны Нила раскрывает сущность настоящего существования этого верования. Вероятно, оно уходит своими корнями в Древний Египет, но, помимо всего прочего, эта вера выражает инстинктивную идею, живущую в человеке;

– человек предпринимал немало попыток, чтобы при помощи магии получить возможность вернуться к месту своего божественного происхождения. Эти попытки достигли своей кульминации в идее о солнечной ладье либо о корабле-духе, который родился из птицы;

– идея о том, что душа вначале должна преодолеть инфернальные пространства, чтобы появиться на высшем уровне, возникла из-за переплетения ранее существовавших представлений о мифах, о боге-покровителе сельского хозяйства Осирисе, чья история была аллегорически описана через историю растения, выросшего из зерна, проведшего в почве несколько месяцев;

– в Греции расцвет таинств сопровождался зарождением новой философии, носившей характер религиозной революции. Таинства дали толчок появлению всеобщих тенденций в вере. Кроме того, идея о соединении с Богом заняла место очищения через жертвоприношение и привнесла более обнадеживающий взгляд на жизнь после смерти;

– египтяне верили, что солнце – это то место, где происходит постоянное астрологическое действие и противодействие, то есть войны между божественными и злыми силами;

– происхождение египетских таинств, судя по всему, лежит в идее о падении человека и возможности его возвращения в божественные пределы. Постепенно с этой идеей соединилась сельскохозяйственная аллегория о божественных похоронах бога-зерна, что необходимо для перехода души через инфернальные сферы, где он жил часть года.

Что касается места происхождения египетских таинств, а значит, и всех таинств в целом, то я должен признаться, что склоняюсь к теории о том, что они зародились в доисторической Франции и Северной Испании среди кроманьонцев примерно в 16-м тысячелетии до нашей эры (автор имеет в виду мадленскую культуру позднего (верхнего) палеолита, совпадающую по времени с концом последнего, валдайского (вюрмского) оледенения Европы. Ее носители – кроманьонцы, яркие представители европеидной расы. Мадленская культура была распространена и восточнее (откуда, собственно, и двигалась на запад, истребляя населявших Европу неандертальцев) – в Восточной Европе это Мезинская (Черниговская обл.) и Кирилловская (Киев) стоянки, стоянки Елисеевичи (Брянская обл.), Косбёнки (на Дону – важнейшая и древнейшая группа стоянок кроманьонцев), а также на Урале, в Сибири, в Крыму, на Кавказе и др. – Ред.). По-моему, культ быка у кроманьонцев мадленской культуры был прототипом культа критского быка и аналогичного культа в Египте, что подтверждает мою теорию о том, что мистический культ Осириса и быка был завезен в Египет из Испании через северо-запад Африки (основа египетской религии и цивилизации была принесена в Египет скорее другим путем – с севера. – Ред.). Однако, откровенно говоря, мои знания по этому вопросу до сих пор слишком отрывочны, чтобы позволить настаивать на этой версии. Возможно, будет лучше, если мы станем считать, что египетские таинства сформировались в Египте. Ведь так или иначе, но именно в Стране Нила они приобрели не только свой собственный характер, но и дали начало многим другим таинствам.

Глава 5

ФИЛОСОФИЯ ТАИНСТВ

В том, что касается философии египетских таинств, наука ничем нам помочь не может. На данном этапе мы должны удержаться от рассмотрения теорий, выдвинутых антропологами и мифологами. Они полезны в том смысле, что проводят аналогию с распространенными ритуалами и обычаями. Однако когда мы начинаем рассматривать духовную составляющую, вопрос о священном и божественном, то сама мысль о том, что наука может «проверить алгеброй гармонию», кажется кощунственной. Дело в том, что существуют фундаментальные различия в психологической и ментальной основе науки и таинств, а также в том, что мистик никогда в полном смысле не сможет принять неглубокие выводы и материалистические доводы ученого. Он может использовать их в отношении самого факта материального существования предметов и неких исторических событий, но в более возвышенной атмосфере духовной жизни вторжение науки считается неуместным, и не только не поощряется, но и ограничивается!

Область духа наглухо закрыта для непосвященного. Она не только окружена стенами и засовами божественной высоты, занавешена непроницаемым туманом и дебрями мистического ужаса. Она, помимо всего, недоступна для непосвященных в силу их собственного невежества, а также склонности к гордыне и ошибочности суждений. Жемчужина познания и откровения даруется лишь избранным, помеченным божественной мудростью. Точно так же даром воображения и вдохновения обладают только те, кто несет на себе печать высшей доброты.

Тем не менее вполне возможно проводить духовные аналогии в духовных же обстоятельствах. Там, где мы обнаруживаем проявление божественной философии, мы вполне можем применять ее в других обстоятельствах. Уже было сказано, что конечная цель таинств заключалась в том, чтобы достичь единства с божественным здесь и потом. Этого невозможно было сделать лишь при помощи голой доктрины – здесь нужна была помощь высшей магии. Внешняя форма этой магии нашла свое выражение в обрядовой стороне таинств, то есть фактически в аллегории. Это было весьма символично по той простой причине, что в знаке, символизме и драматическом ритуале воплощены единственно доступные средства для внешнего выражения внутреннего стремления соединиться с божеством. Однако следует помнить, что в конечном итоге обряды – всего лишь разыгрываемые проявления внутренней веры и мысли. Древние люди, которые создали эти обряды и ритуалы, прекрасно знали, что драматическое воспроизведение процесса достижения единства с богом, материальное и символическое представление психического процесса не может не способствовать самому процессу, соединяя в человеке ментальное, физическое и психическое и заставляя их существовать как одно целое. То обстоятельство, что длительная подготовка неофита к инициации была необходима для проведения таинств, лишь еще раз устанавливает тот факт, что в основе всех внешних проявлений лежит нравственное и духовное стремление.

Дело не только в том, что силы зла и тьмы должны потерпеть поражение. Это подразумевается самой идеей единства с Божественным. В основе этой идеи – надежда на то, что человек может стать Богом, полностью раствориться в нем и идентифицировать себя с ним. Это не означает потерю индивидуальности, но скорее является ее развитием от конечности бытия к бессмертию, расцветом человеческого семени, которое пробивается сквозь смерть и конечность существования к свежему воздуху вечности.

Частое исполнение египетских таинств требовало, чтобы при каждом обряде принятия неофита в круг посвященных присутствовало несколько инициированных. Совершенно очевидно, что они были прекрасно осведомлены о сути и обрядовой стороне инициации. Частое совершение таинств наверняка было необходимым и обязательным условием для понимания и развития мистической жизни. Наш Господь дает нам понять, что частое повторение обряда причастия необходимо для глубокого понимания христианами истинного смысла божественной аллегории искупления грехов человеческих. Регулярное отправление египетских таинств, вне всякого сомнения, имело сходное нравственное значение и ценность.

Мы должны понять, что же египтяне подразумевали под тем, что мы называем душой. Они верили, что Ба, как они называли неразрушаемый дух, будет жить вечно, при условии, что тело, в котором жил этот дух, будет сохранено. Изначально, конечно, преобладала идея о том, что самая жизненно необходимая и вечная часть человека находилась в костях – по крайней мере, именно на это указывали доисторические верования и захоронения. Так возник дух Ка (двойной): образчик телесной души; невидимый (для человеческого глаза) призрак (или отражение) плотского тела. Ка мог материализоваться в статуе, портрете, мумии, которая, по сути, притягивала его.

Именно эта вера вдохновляла египтян на строительство гробниц в виде жилищ, в которых мог бы жить дух-призрак умершего человека. Такая жизнь была чисто материальной, и считалось, что усопший наслаждается в этом доме всеми удобствами и комфортом.

Хотя эта идея существовала на протяжении всей истории Египта, позже с ней стала соседствовать еще одна – но уже более возвышенная идея. Идея единства с богом породила более глубокое понимание судьбы человеческого духа, и она во многом потеснила, если вообще не уничтожила идею Ка. По сути, это было знанием о том, что более духовная душа и судьба – неотделимые свойства человечества. Наряду с телесной душой, или Ка, египтяне стали верить в духовную душу, Ба, которую они изображали в виде птицы с головой человека. Безусловно, это был символический намек на бурную природу бессмертной части человека. Судя по всему, первоначально считалось, что более эфемерная, возвышенная будущая жизнь была прерогативой фараонов, однако постепенно стало считаться, что такая жизнь возможна после смерти для всех. Однако сам Ба начинал свое существование только в момент смерти человека[8], то есть он (человек) должен превратиться в Ба, а многочисленные обряды должны были обеспечить это.

При этом отдельно от этой идеи (и параллельно с ней) возникла теория перемещения душ, и нет сомнения в том, что она получила широкое распространение среди египтян. Эта теория, которую в VI веке до н. э. принес в Грецию Пифагор Самосский, судя по всему, зародилась в Египте. Пифагор говорит нам, что причина миграции душ – это грех, а срок миграции души – 30 тысяч лет. После окончания этого срока и процесса самосовершенствования душа достигнет своей конечной цели – соединения с божественным. То есть перемещение души происходит по кругу, а душа, которая заканчивает этот цикл, становится богом, то есть растворяется в одном, которое является всем.

Пифагорейство, которое является греческим вариантом египетской теории перемещения душ, отличается от буддистской или индуистской концепции перемещения душ. Прежде всего, это касается причины миграции душ (греха), ее природы (круг или цикличность) и способа спасения души. Вот что говорит Джевонс по этому поводу: «Этого вполне достаточно, чтобы доказать египетские корни этой теории, не говоря уже о том, что, как считается, Пифагор познакомился с ней именно в Египте. Египетская философия, которая учит, что душа возвращается к божественной сути, из которой вышла, воспроизводится в учении Пифагора о том, что душа вышла из эфира, звездного неба, куда возвращается в конечном итоге. Как египетские философы использовали религиозную терминологию, чтобы передать свои идеи, и учили, что для того, чтобы стать богом, Осирис (или один из Осирисов) соединился с божественной сущностью, так и Пифагор учил, что то же самое происходило и с душой, когда она стремилась раствориться в эфире или звездном небе, из которого, собственно, и вышла. Но даже если допустить, что Пифагор мог оказаться в состоянии самостоятельно разработать теорию, в основных моментах напоминающую доктрину, которая в Египте была результатом многовекового развития, то нам показалось бы странным, если бы две теории совпадали в более незначительных деталях. Позвольте привести один пример. В уже приведенном выше тексте Пифагора говорится, что душа, покинувшая тело, стремится напиться холодной проточной воды. О подобной жажде ничего не говорится в известных нам литературных источниках, если мы имеем в виду те греческие души – призраки, не разделяющие теорию Пифагора. Однако на надгробных плитах Древнего Египта мы видим, что обычно усопший молится за то, чтобы испить чистой воды. Кстати, индуисты тоже приносят воду, как подношение, умершим. Однако у индуистов дарование воды усопшим не связано со сверхъестественными существами, а у Пифагора – да. И, по странному стечению обстоятельств, у египтян тоже. Опять-таки, хотя идея Пифагора о сверхъестественных стражах, угощающих призрака водой, не встречается нигде больше в Греции, эта картина весьма распространена на египетских надгробиях. Например: богиня Нут наливает умершему живую воду, которую берет из платана. На картине, опубликованной Шабасом, усопший стоит на коленях перед Осирисом и получает от него живую воду из сосуда, под которым написано: «Это может испить душа». В египетской Книге мертвых говорится, что усопший должен защищать себя в своем долгом и опасном путешествии по загробному царству не только при помощи амулетов и талисманов, но и при помощи заклинания: «Я – Осирис». А у Пифагора призрак должен повторять, что он – божественный. Еще одно: вряд ли идея о проводнике в мир мертвых впервые пришла в голову именно Пифагору, в то время как Книга мертвых составлялась веками. Если мы скажем, что маленькая золотая табличка не может сравниться с Книгой мертвых, в которой сотни глав, то нам придется сделать вывод, что стихи на пифагоровых табличках – всего лишь кусочки из более крупного произведения. Стоит также добавить, что самым ценным из египетских талисманов (подобных пифагоровым таблицам), которые были найдены в гробницах, был отрывок из Книги мертвых (а именно – глава XXX): «Это должно быть помещено на сердце усопшего».

Джевонс далее говорит о том, что в «пифагорействе нет ничего, чего не было бы в религии Древнего Египта». Значит, миграция душ была злом, которого следовало избежать любой ценой. Если душа согрешила, то в наказание она должна была пройти весь круг развития – от низшей своей формы к высшей. Если же душа была безгрешна, то она сразу же допускалась к союзу с Божественным.

Здесь становится очевидным значение таинств. Если бы мудрецам было суждено избежать миграции, если бы им было суждено избежать навязанной силой эволюции, если бы добродетель и мудрость вместе могли бы избавить их от неминуемой опасности, то это могло бы произойти с некоей священной санкции, а также при помощи чудодейственной и мощной магии. Мы не можем сказать, как мистики могли знать о прохождении смертельного круга или об опасности попадания в него, но тот факт, что Пифагор объявляет о том, что сам испытал это, доказывает, что греки верили в способы постижения данной истины.

Можно предположить (и это наверняка так!), что инициация в таинства обеспечивала защиту души и ее избавление от мук миграции. Из Книги мертвых ясно, что древние египтяне настолько боялись, что не смогут преодолеть все опасности загробного мира и достичь соединения со своими богами, что наверняка придумали более совершенные способы достижения цели, чем те, которые описаны в этой книге.

Однако столь же очевидно, что эта дорога была открыта только очень немногим. Во-первых, бессмертие считалось уделом лишь царственных особ или, в крайнем случае, немногих мудрейших. Простой крестьянин и негодяй богач, несмотря на все ухищрения, вряд ли могли считаться достойными вечной жизни. Только человек с мудрым сердцем, проживший честную, безупречную жизнь, мог надеяться на соединение с Божественным. Да и считалось бы глупым и опасным выбрать кого-нибудь другого для такого опасного путешествия.

Поэтому кажется вполне вероятным, что таинства, помимо драматического жизнеописания бога и предоставления новичку возможности пройти через те же самые этапы жизни в надежде прийти к такому же концу, что и бог, символически изображали цикл миграции души, чтобы новичок смог избежать столь долгой разлуки с богом. Лично я полагаю, что в то время, когда посредством таинств разыгрывалась драма соединения с Божественным, эти таинства одновременно ассоциировались с теми магическими действиями, посредством которых неофит должен был избавиться от возможной миграции души. Это предполагает драматическое действие, в котором неофит должен был пройти через разные образы животных. Об этом свидетельствуют некоторые отрывки из Книги мертвых.

Стражи (демоны или гении) у нескольких врат, души которых охраняют путь в рай и которых усопший должен задобрить, называя их по именам, являются воплощениями различных животных и других форм существования, в которые должна вселяться душа, проходя по кругу развития. У многих из них головы животных, и они носят «значимые» имена: Пожиратель Останков (гиена), Два Пламенных Глаза (волк) и т. д. Поэтому если это не уровни миграции души, то что же это?

Мы знаем, что в греческих таинствах неофит должен был опуститься на землю и даже встать на четвереньки. Разве это не символизировало сначала уровень рептилий, на который попадала душа, обреченная на метемпсихоз, затем уровень млекопитающих и, наконец, уровень мумии? И разве обряды египетских таинств не включали в себя подобную же пантомиму? Я полагаю, что это было именно так, и я нахожу подтверждение этой теории в работе покойной Джейн Харрисон «Пролегомена», где, повествуя о колесе судьбы, описанном в греческих таинствах, посвященных Орфею, которые, без сомнения, имели египетские корни, она пишет о том, что в определенный момент разыгрывался побег из круга очищения: «Он заносит ногу над кольцом или кругом… он входит и, возможно, в какой-то момент выходит из священного замкнутого пространства. Что же касается непосредственно совершаемого обряда, то тут мы остаемся в полном неведении».

Греческие неофиты, которые проходили испытания таинствами, принимали обличье животных – собак, ястребов и т. д. Они возрождаются в образе молодых животных, то есть при помощи пантомимы они проходят через животные формы к формам человеческим, и я полагаю, что сцена, в которой неофитов обмазывали грязью, символизировала переход от низших ступеней к высшим. Что же это, как не драматическое воплощение трансмиграции?

Главное отличие между египетскими и индуистскими идеями перемещения душ заключается в следующем: в то время как карма перемещается по прямой линии, которая может уходить в бесконечность, египетская доктрина предполагала лишь существование некоего круга страданий, через которые должна пройти душа. Избавление в данном случае зависит от прохождения этого полного круга страданий и благосклонного решения Осириса, с которым достигается полный и вечный союз. В то же самое время буддистское и индуистское представление о конце странствий души (нирване) не зависит от решения бога и не состоит в растворении души в божественном сознании. Джевонс отмечает, что и в Индии, и в Египте «доминирующая религия и низшие формы (тотемизм и т. д.) влияли и воздействовали друг на друга», так что теория перерождения должна была каким-то образом согласовываться с верой в тотемизм, то есть идеей религиозной связи с душами животных. «Однако, – продолжает он, – хотя и в Индии, и в Египте тотемизм постепенно отошел от тотемных животных и хотя в обеих странах странствующая душа могла вернуться в человеческую оболочку, на этом сходство и заканчивается. В Египте метемпсихоз сначала был средством вознаграждения праведников, а затем – исключительно наказанием грешников»[9]. Однако в Индии метемпсихоз мог быть и наградой, и наказанием одновременно: идея перерождения стала составной частью метемпсихоза: все люди могли возродиться, но праведники получали «хорошее» рождение, а грешники – «плохое». Далее: в Египте существовал круг трансформации души, в конце которого душу ждало освобождение. В Индии же не было такого цикла и не было возможности освободиться от процесса перерождения: праведник получал «хорошее» рождение, а потом его поведение могло «спустить» его на низшую ступень. Но вне зависимости от того, хорошо вела себя душа или нет, она все равно была обречена на возрождение.

Однако то, что «вознесение» души было также описано в одной из частей таинств, ясно из аналогии в греческих и римских практиках, как то утверждают Вергилий, Платон, Апулей и Прокл. Тейлор говорит, что источники существования души также являются принципами, с которых она была низвергнута. Эти источники – демиурги, или земной интеллект, или Дионис (Бахус), как пишет Платон в своем «Федоне». «Душа, – говорит он, – спускается, как Персефона, в следующее поколение, но затем она распределяется в следующем поколении, подобно Дионису, и она заперта в теле Прометея или Титана: она освобождается от своих оков, используя силу Геркулеса, но она собирается воедино при помощи Аполлона и спасительницы Афины через истинное очищение».

Эта вера была связана с представлением о причине нисхождения души, что очевидно из отрывка из Апулея. «Я приблизился, – говорит он, – к границе смерти, и, вступив во владения Прозерпины (римский аналог Персефоны. – Ред.) и пройдя сквозь все элементы, я вернулся к моему изначальному состоянию. Ровно в полночь я увидел солнце, сияющее чудным светом вместе с вечными и высшими богами; и, приблизившись к этим божествам, я воздал им должное своим благочестивым обожанием».

Платон в своем «Федре» также замечает: «Было абсолютно справедливым получить возможность созерцать эту необыкновенную красоту, когда вместе с благословенным хором мы увидели это божественное зрелище и погрузились в созерцание. И мы воистину наблюдали за этим видением вместе с Зевсом; а другие созерцали его вместе с другими богами; в то же время мы оказались посвященными в таинства, которые можно назвать самыми священными из всех таинств на земле. И мы отмечали эти божественные оргии, и мы достигли истинной цельности нашей природы и освободились от «родимых пятен» зла, которые ожидали нас в будущем. Точно так же в связи с божественной инициацией мы стали зрителями огромного, простого, неподвижного и благословенного зрелища, появившегося в чистом свете. И мы сами были чистыми и безупречными и освобожденными от окружающей действительности, которую мы называем телом и к которой мы привязаны, как устрица к своей раковине».

Таким образом, становится ясно, что самая глубокая и потаенная часть этой инициации, которая известна как «созерцание», состояла во встрече с богами, пребывающими в отраженном свете (солнце).

Это было символом видений, которыми оправданная душа будет вечно наслаждаться в своем будущем состоянии, когда произойдет возвышение души до самого апогея. В своем эссе, посвященном «Республике» Платона, Прокл замечает: «Во всех инициациях и таинствах боги проявляют себя в самых разнообразных формах: иногда лишь бесформенный свет виден взору посвященного; иногда этот свет вдруг принимает контуры человеческого тела, а иногда превращается в нечто совершенно другое».

В одном из вещих высказываний арийского (иранского) пророка Заратуштры (Зороастра) говорится: «Не проси о проявлении бросающегося в глаза образа Природы, потому что ты не должен видеть этих вещей, пока твое тело не прошло через очищение, необходимое для инициации». Но что означает этот «бросающийся в глаза образ Природы»? Прокл говорит нам, что «для смертных луна является первопричиной природы и ее образом». В то же время платонист Тейлор замечает, что «если читатель желает узнать, что же нам суждено понять о природе, образом которой является луна, то пусть он обратится к следующей информации, почерпнутой в результате долгого и кропотливого изучения древней теологии: я пришел к выводу, что существует множество источников, содержащихся в самой сути создателей мира; среди них самые важные – это источник душ (Юнона – греч. Гера), источник добродетелей (Минерва – греч. Афина) и источник природы (Диана – греч. Артемида). Этот последний напрямую зависит от прекрасной богини Реи, и демиурги считали его абсолютно необходимым для продолжения рода. Эта информация дает нам возможность объяснить значение следующих отрывков из Апулея, которые, оставшись непонятыми, заставили современных людей поверить в то, что Апулей признавал только одно божество. Первый из этих отрывков содержится в начале одиннадцатой книги «Метаморфоз», где божественность луны будто обращается к нему таким возвышенным образом: «Вот я пред тобою, Луций, твоими тронутая мольбами; мать природы, госпожа всех стихий, изначальное порождение времен, высшее из божеств, владычица душ усопших, первая среди небожителей, единый образ всех богов и богинь, мановению которой подвластны небес лазурный свод, моря целительные дуновения, преисподней плачевное безмолвие. Единую владычицу, чтит меня под многообразными видами, различными обрядами, под разными именами вся Вселенная. Там фригийцы, первенцы человечества, зовут меня Пессинунтской матерью богов, тут исконные обитатели Аттики (афиняне. – Ред.) – Минервой (Афиной. – Ред.) Кекропической, здесь кипряне, морем омываемые, – Венерой (Афродитой. – Ред.) Пафийской, критские стрелки (критяне славились меткостью стрельбы из лука. – Ред.) – Дианой (Артемидой. – Ред.) Диктиннской, трехъязычные сицилийцы – Прозерпиной (Персефоной. – Ред.) Стигийской, элевсинцы – Церерой (Деметрой. – Ред.), древней богиней, одни – Юноной (отождествлялась с греческой Герой. – Ред.), другие – Беллоной (древнеримская богиня войны. – Ред.), те – Гекатой, эти – Рамнузией (Немезида, богиня справедливого возмездия, от аттического селения Рамнунт. – Ред.), а эфиопы, которых озаряют первые лучи восходящего солнца, арии и богатые древней ученостью египтяне почитают меня так, как должно, называя настоящим моим именем – царственной Исидой».

За этим отрывком открывается еще более естественное и древнее значение. Оно скрыто в народных верованиях, все еще распространенных во многих землях, о том, что луна является резервуаром жизни и силой души. На островах Меланезии люди верят в существование резервуара сверхъестественной, или магической, силы, который они называют mana. Он, как и orenola североамериканских индейцев, якобы хранится на луне, которая образует поэтому огромное хранилище этой силы, которое и считалось многими древними людьми источником всей жизни и энергии на земле. Большинство богинь луны присутствуют при рождении ребенка, а серп луны, как считают многие народы, может ускорить рост растений даже лучше, чем само солнце. Мы знаем, что сказочные феи всегда так или иначе связаны с луной. Существуют также всем известные повитухи, которые всегда готовы помочь смертным в момент рождения ребенка. Они, таким образом, являются духами жизни, приносящими новорожденному ребенку душу. Отсюда все сказки о подменах детей, где они играли чуть ли не главную роль. А это ведет к тому, и мы вполне можем это предположить, что в какой-то момент произошло смещение верований и идея о миграции души вошла в сказочную мифологию, а роль самой феи свелась к душе, которая постоянно возвращается на землю.

Глава 6

ФИЛОСОФИЯ ТАИНСТВ (продолжение)

Платон действительно утверждает, что конечной задачей таинств было вернуть человечество к принципам, от которых оно отошло. В древности люди (как сегодня дикари) твердо верили в идею о падении человека. Некоторые народы (например, древние валлийцы или индейцы нынешнего штата Аризона) верили, что человек поднялся из своего низшего состояния, тем самым предвосхищая теорию Дарвина. Однако практически все народы говорили о его нравственном и этическом падении, когда он отошел от состояния невинности.

Эта традиция, конечно, связана с идеей о плотском знании и нарушении нравственного запрета, с историей о падении с небес, порванном шнуре или шесте, который спустился на землю.

В молитве, с которой Психея обращается к Церере, безусловно говорится о падении души: «Я умоляю тебя твоей плодоносящей правой рукой, веселыми праздниками сбора твоих урожаев, крылатой колесницей твоих драконов и плодородием сицилийской почвы, и быстрой колесницей, и темными обрядами венчания Прозерпины, и светлыми празднествами, окружающими возвращение твоей дочери, и другими тайнами, о которых в Элевсине хранят полное молчание, – уменьши страдания твоей несчастной дочери Психеи»[10].

Тейлор говорит, что изнасилование Прозерпины символизирует падение души, что ясно видно из отрывка из Олимпиодора. Это же фактически подтверждает Саллюстий в его De Dies et Munolo: «Как следует из работ Апулея, изнасилование Прозерпины стало частью таинств, а значит, воплощало падение души и ее союз с темными сторонами тела. Действительно, если падение и возвышение души и ее состояние в тесном взаимодействии с материальной природой изображались в ходе таинств, то это было связано только с историей об изнасиловании Прозерпины, и ничем другим. Первая часть этого утверждения очевидна из приведенного выше отрывка из Апулея: «Я приблизился к границе смерти и, вступив во владения Прозерпины и пройдя через все элементы, вернулся к моему изначальному состоянию».

Насколько это психическое падение связано с идеей миграции души? На мой взгляд, они тесно взаимосвязаны, но это часто упускалось из виду. Символически падение Прозерпины проводит параллель с посевом зерна в землю. Вообще, Прозерпина была богиней зерна, а ее мать – богиней самой пшеницы. Теперь зерно связывается с идеей миграции душ, как это ясно показывает одна замечательная легенда. Британская (кельтская) богиня Керидвен, которая, без сомнения, являлась богиней зерна, преследовала Гвиона, которого она послала смотреть за ее волшебной чашей. В процессе этих поисков каждый из них принимает формы различных животных, и, наконец, Гвион принимает обличье пшеничного зерна. Керидвен глотает его, и он возрождается как волшебный поэт Тейлизин. Это не только легенда о миграции души, в которой фигурирует колос зерна, но и аллегория мистического возрождения через обрядовые таинства Керидвен. Более того, по крайней мере, один из ее адептов обращался к ней как к луне, а еще ее называли «богиней всех зерен», что явно ставит ее на один уровень с Церерой.

Когда Гвион невольно попробовал добродетель из ее Чаши Вдохновения, Керидвен стала преследовать его: Гвион превратился в зайца, когда она обратилась в гончую, догнала его и погнала к реке. Гвион нырнул в ручей и стал рыбой, но, когда и в воде богиня стала преследовать его, он обратился в птицу. Превратившись в сокола, Керидвен бросилась на Гвиона, тогда он, увидев на полу сноп пшеницы, нырнул в него и превратился в зернышко. Однако Керидвен обернулась черной курицей, опустилась на пшеницу, выклевала все зерно из снопа, проглотила и Гвиона, а затем в положенный срок родила его в виде прекрасного ребенка Тейлизина, который был найден в рыболовной сети Эльфина.

Теперь этот миф совершенно точно походит на обряд инициации. Керидвен сначала превращается в собаку. Вергилий в шестой книге «Энеиды», описывая то, что разрешено было открыть об элевсинских таинствах, говорит, что прежде всего его герой, когда жрица вела его к волшебной реке, увидел свору собак, а Плето в своих заметках о пророке Зороастре (Заратуштре) замечает, что в ходе совершения таинств существует обычай представлять неких призраков в виде собак. Собака, по сути, была стражем Подземного царства, и кажется вполне вероятным, что, когда инициируемый должен был войти в эти мрачные пенаты, проходя через мучительный круг необходимых испытаний, собака, возможно, становилась символической частью церемонии. Диодор, говоря о таинствах Исиды, упоминает, что присутствие собак придавало атмосфере особую торжественность, и он даже называет жрецов таинств «собаками», считая, что греки исказили еврейское слово «cohen» – «священник» и сделали из него свое слово «Кипе» – собака[11].

Однако собаку Гвен зовут Дормарт («Ворота печали»), поэтому, судя по всему, животные в британских таинствах несколько напоминали классического Цербера или египетского Анубиса и имели сходное значение – они походили на Л имена Прозерпины, с которым Апулей столкнулся в процессе инициации.

Затем мы видим, как жаждущий пройти инициации обратился в зайца, священного у бриттов животного. Но скорее всего, заяц здесь символизирует робость посвящаемого. Зайца нагоняют и гонят к реке. Главным обрядом в греческих таинствах был обряд очищения, который праздновался на берегу реки. Например, афиняне совершали этот обряд на Илиссе, речке в Аттике (у восточной окраины Афин), чьи берега назывались «мистическими» и чьи воды назывались божественными.

Согласно кельтской легенде, кандидат на инициацию погружается в воду, и здесь жреца, совершающего обряд очищения, символизирует выдра. Затем он превращается в птицу, которую символизируют друиды, а Тейлизин далее говорит нам, что сам не раз превращался в птицу (его противник становится ястребом, что очень напоминает египетскую мифологию). Наконец он превращается в зерно чистейшей пшеницы, смешавшись с кучей таких же зерен, и таким образом приобретает форму, священную для Цереры или Керидвен, которая принимает это зерно в свое лоно, оттуда он и рождается вновь.

Практически нет сомнений в том, что египетские и греческие таинства в той части, где они касаются падения души, были связаны с идеей миграции или метемпсихоза.

Басня, или аллегория, замечает Саллюстий, вещь теологическая до той поры, пока она относится к чистой философии. Когда дело идет о физическом, то она становится поэзией. Но когда происходит «смешение жанров», она становится применимой к обрядам инициации, «поскольку цель всех мистических обрядов – соединение с миром богов». Это я считаю самым важным моментом в нашем понимании таинств, поскольку показывает нам, что их надо понимать как мост между смертным и божественным. О таком мосте косвенно говорится в иудейских мистических писаниях, а также в некоторых мусульманских таинствах: он представляет собой психическую арку, венцом которой является божество, а человек поднимается к нему по ступеням. По крайней мере, так это представляли себе приверженцы каббалы.

Таким образом, в ходе совершения египетских таинств создавалась образная и аллегорическая картина падения и возвышения души. Нам следует думать о драме падения как о демонстрации пути, пройденного душой, от антропоморфного состояния (то есть сходства с человеком) через цикл испытаний до возвращения в первоначальное состояние – от человека до низших форм жизни – червя, змеи, млекопитающего. Сопутствует ли этому движению мыслительный процесс? Наверняка мы этого сказать не можем, но лично я не сомневаюсь, что да. В этом действе, несомненно, присутствовал элемент самоуничижения, выражавшийся в пантомиме. Неофит ползал, как рептилия, затем поднимался на четвереньки, как собака или молодой олень, надевал на себя шкуры животных, пока не завершался аллегорический процесс эволюции и он не поднимался во весь человеческий рост. Такой, вероятно, была основа внешней ритуальной стороны таинств.

Но гораздо более важным были качество и глубина мысли, сопровождавшей эту внешнюю сторону таинств, и магические средства, при помощи которых должно было быть достигнуто освобождение от животных форм. Как я уже говорил, животному положению соответствовало самоуничижение. Нужны ли были при этом еще какие-то обряды и слова? Вот что говорит о греческих таинствах мисс Джейн Харрисон: «Диоген Лаэртский, стремясь прославить Пифагора, сказал, что он был первым, кто начал утверждать, что «душа проходила свой путь по колесу необходимости, время от времени опускаясь до животного». Народ, который видел в змее душу героя, без труда мог сформировать идею метемпсихоза. Этим людям не надо было заимствовать эту идею у египтян, и все же вполне вероятно, что влияние Египта с его развитым культом поклонения животным существовало и способствовало внедрению идеи о священности жизни животного. Чуть ли не церемониальная нежность к животным, проявляемая во время совершения пифагорейских таинств, – скорее египетского, чем греческого происхождения. Идея родства с животными хорошо сочеталась с изысканным и сознательным унижением членов этого братства».

«Ребенком я упал в молоко», – говорил неофит этого братства. Греческий инициированный верил, что он возродится ребенком. Безусловно, это отдаленно напоминало об изменениях в развитии животного, которые находили свое символическое воплощение в египетских обрядах. Мы знаем также, что посвящаемый в культ Диониса (Вакха) «становился» молодым оленем. Кто будет при этом сомневаться, что эти превращения сопровождались изменениями в мыслительном процессе? Восхождение на новую ступень наверняка сопровождалось соответствующими молитвами и заклинаниями.

Но гораздо более важным был мыслительный процесс, сопутствующий обряду восхождения души на новую ступень развития, то есть повествованию о смерти и возрождении Осириса. Очень часто без достаточных на то оснований высказывалось мнение, что обряд таинств включал в себя все связанные с ними торжества и восхваления и что лишь магическая сила обряда могла дать неофитам надежду на соединение с божеством. Это означало бы, что таинства всегда оставались религиозной частью низших культов, «вытанцовыванием» мифа и что они иногда приобретали значения настоящей религиозной мудрости. Свидетельства же Иамблиха, Плутарха и многих других отвергают эту идею, как абсурдную.

Мы вряд ли можем сомневаться в том, что странствия души, то есть Исиды, были всего лишь частью обряда, предшествующей настоящей драме возрождения. Согласно элевсинским таинствам, душа спускалась из планетарного уровня, из тропика Рака, на планету Сатурн, которую Капелла сравнивает с грязной и мутной рекой и символом которой является море, где совершали омовение мистики. Позже появилась идея о том, что душа упала на лунный диск, а уже оттуда на землю, то есть тело человека. На этом этапе нам следует вспомнить миф о богине Баубо – в том виде, как его рассказывает отец Арнобий (христианин), иллюстрируя телесную связь души. Конечно, Арнобий рассказывает этот миф с целью дискредитации таинств, но тем не менее его рассказ полезен для нашего исследования.

Богиня Церера (Деметра) в поисках своей дочери Прозерпины (Персефоны) пришла к границам Элевсина в Аттике. Эта земля была населена людьми, называвшими себя автохтонами, то есть происходящими из земли. Их звали Баубо и Триптолем, Дисаулес – пастух коз, Евбул – пастух свиней, и Эвмол – пастух, давший начало всему роду Эвмолпидов. Этот род позже прославился своими иерофантами. Баубо тепло встретила Деметру, измученную своим горем, и попыталась развеселить ее своей лаской и весьма фривольными действиями. Для этого она попросила ее освежить тело и поставила перед ней всяческие напитки, чтобы та утолила жажду. Однако печальная богиня отвергла все предложения гостеприимной хозяйки. Ту, однако, это не смутило, и она продолжила настойчиво предлагать ей угощения и развлечения, от которых богиня так настойчиво отказывалась. После этого Баубо решила если не накормить свою гостью, то хотя бы развлечь ее. Для этого она обнажила нижнюю часть своего тела, которое и есть средоточие женской привлекательности. И, не оставляя попыток развеселить свою гостью, она повернулась к ней своей тайной частью. Богине явно понравился этот новый способ развеселить ее, и она рассмеялась. Лишь после этого она утолила свою жажду напитком, от которого раньше отказывалась.

Этот миф, безусловно, принадлежит к вопросу о сути тайного, будучи наполнен мистическим значением, которое является одним из основных наследий таинств. Как замечает Иамблих: «Подобного рода действия должны были освободить нас от низменных страстей, давая нам возможность увидеть все и одновременно подавляя желания благодаря невыносимой святости, сопутствующей всем обрядам. Ведь самый верный способ избавиться от страстей – это отдаться им, но с умеренностью, чтобы удовлетворить их».

Баубо может восприниматься как символ страстей или женского качества плотской жизни, посредством которого душа (или дух) соединяется с телесной оболочкой. Душа, пойманная в земные сети, опускается с небес и вновь рождается в телесной сфере, переходя от небесной чистоты к темноте и физическому существованию. Деметра или Кора (Персефона), разумная часть души, в ходе своих странствий по материальному миру очарована искусством Баубо, телесной жизнью, которая забавляет и отвлекает ее от печальных мыслей и заставляет забыть о всех печалях. Точно так же забавные фантасмагории земного существования отвлекают мужчину (и человека вообще!) от размышлений о божественном и заставляют его забыть о цели и причине его существования на земле и о необходимости физического развития. В своем заблуждении человек хватается за призрак материального или чувственного и забывает о божественном. Баубо в данном случае олицетворяет нечестивую влагу земного существования, которая ведет к загниванию и смерти[12].

Однако «блуждания души», должно быть, переживались египетским неофитом в дни, когда он концентрировался на них, в гораздо более жесткой манере, чем это можно себе представить. Умственное и психическое движение через несколько элементарных и «планетарных» сфер, которые являются несколькими уровнями существования, представляло собой, вероятно, опыт невыразимого мучения, оставлявший свой след в инициируемом. Это путешествие среди глубин великого океана духовного нельзя было не воспринимать без ужаса и агонии, практически не поддающихся описанию теми, кто невежественен или не имеет подобного опыта. Было бы кощунственно подвергать сомнению тот факт, что неофит фактически духовно путешествовал по закоулкам и мрачным расщелинам вечности. Начальные этапы путешествия, ужасные по своей новизне духовной свободы, не могут не наполнить душу, то опускающуюся в подземные сферы, то возносящуюся к пикам возвышенного – с таким изумлением, что каждая стадия путешествия должна была навечно запечатлеться в сознании неофита. По мере того как приближались и затем удалялись берега таинственных континентов вечности, можно только представить, какие бури эмоций одолевали даже мудрейших и самых решительных. Неудивительно, что это испытание часто сопровождалось смертельными исходами. Многие, пускавшиеся в это путешествие, никогда не возвращались. Можно только предполагать, какой ужас испытывали их неподготовленные души. Однако для нас эти испытания дают великий и всеобъемлющий урок мудрости, который открыт только для высших и благороднейших, мужественных и чистых.

Упорствующие в своих ошибках и даже не имеющие достаточной подготовки часто пускаются в опасный путь. Результатом же является сумасшествие или, в лучшем случае, помрачение рассудка. Завлекаемые посланниками дьявола, такие невежественные люди рассказывают, что даже для величайших это слишком опасное путешествие. Пусть же тот, кто сейчас читает эти строки и кто ни морально, ни физически не готов к грядущим опасностям, никогда не отважится пуститься в глубины таинственного и возвышенного. Это само по себе величайшее кощунство, и давайте не будем задаваться вопросом, какие наказания ожидают совершивших его. Я не хочу больше ничего говорить о том, о чем следует молчать, и все разумные и знающие люди подтверждают необходимость соблюдения обета молчания.

Однако результатом таинств было не видение или благая весть желаемого соединения с богом и не само это соединение. Участники таинства знали и были уверены в величайшей судьбе, ожидавшей их, если они будут искренне и преданно выполнять свои священные обязанности в оставшийся им остаток земного пути. В духовном смысле мистик действительно возрождался. Он считал день своей инициации первым днем своей новой жизни. Мы имеем достаточные доказательства того, что происходил некий обряд, аллегорически символизирующий это возрождение. Вот что говорит по этому поводу А. Море: «В Египте, чтобы символизировать созревание и возрождение, фигура умершего помещалась внутрь шкуры священного животного или деревянной фигуры коровы; иногда в ночь похорон в шкуру животного одевался сам жрец – в качестве замены усопшего. На следующее утро он освобождался от этой шкуры, что символизировало рождение ребенка из утробы матери. То есть мифология приходила на помощь магии, и усопший становился олицетворением бога солнца Ра, рожденного в виде теленка от коровы Нут, богини небес. И Плутарх, и Апулей говорят о деревянной статуе коровы, которую несли на плечах жрецы во время шествия в честь Исиды. Действительно ли деревянная корова означала для последователей культа Исиды то же самое, что и для всех египтян, а именно – «чрево», из которого усопшие рождались заново?

Судя по всему, римляне были хорошо знакомы с обрядом, связанным со шкурой животного. Вергилий дает пчеловодам рецепт, который проводит к моментальному размножению пчел. При помощи магических обрядов можно вызвать появление целого роя пчел из шкур священных быков. Это волшебное действие, как полагали римские писатели, уходило своими корнями в египетские и орфические обряды. С другой стороны, египтяне также были знакомы с идеей о том, что душа появлялась из шкуры жертвенных животных в образе пчелы. Известно ли было мистическое значение этой традиции неофитам? В любом случае присутствие на стенах обрядовых помещений изображения пчелы и утробного плода в окружении хлебных злаков предполагает, что эти символы в том или ином виде использовались, чтобы иллюстрировать тайну нового рождения».

О посвящении в элевсинские таинства было сказано, что «душа в момент смерти испытывает те же ощущения, какие испытывают люди при посвящении в великие таинства. Слово и вещь имеют много общего: мы говорим «teleirtan» (умереть) и «teleisthai» (быть инициированным). Сначала человек, часто неосознанно, делает первые шаги, которые являются весьма болезненным отклонением от верной дороги; это неизбежные метания в полной темноте. Затем, перед самым концом, возникает страх, ужас, паника. Однако после этого глаза человека открываются навстречу яркому, благодатному свету; душа входит в чистейшие пределы, где раскинулись зеленые луга и звучит сладкая музыка, и душа наполняется благоговейным восторгом».

Однако из одного из отрывков из Апулея становится очевидно, что богиня, которая вела неофита через ужасы окружающего пространства, охраняла его всю оставшуюся часть его земной жизни. Обращаясь к Луцию, Исида говорит: «Ты будешь жить счастливо, ты будешь жить со славою под моим покровительством, и когда, совершив свой жизненный путь, сойдешь ты в царство мертвых, то, как видишь меня сегодня здесь, так и там, в этом подземном полукружии, найдешь ты меня просветляющей мрак Ахеронта, царствующей над стигийскими тайниками и, сам обитая в полях елисейских, мне, к тебе милостивой, усердно будешь поклоняться. Если же примерным послушанием, исполнением обрядов, непреклонным целомудрием ты угодишь нашей божественной воле, знай, что в моей только власти продлить твою жизнь сверх установленного судьбой срока». То есть благочестивая жизнь является необходимым условием долгой жизни и будущего блаженства.

Опыт посвящения в таинства менял всю будущую земную жизнь инициируемого. Он знал о том, что ждет его в будущем, а потому мирно трудился весь остаток своего земного пути, потому что путь ему освещал факел будущей жизни. И он был готов к смерти, когда бы она ни пришла. Теперь ничто не могло скрыться от его взора, и он мог спокойно блуждать по дорогам прошлого и будущего. И тайные мысли людей также были открыты ему.

Однако прикосновение к Абсолютному должно было пробудить в просвещенном мозгу нетерпеливое желание покинуть материальные сферы и дотронуться до того, что он видел своим внутренним взором. Испытав блаженство духовной жизни, неофит вряд ли мог долго терпеть свое земное существование. Как поэт в своих стихах рисует некую воображаемую страну своих грез, как композитор, создавая свою музыку, представляет себе сферы, где играет музыка планетарного масштаба и вызывает радость и страсть, так и неофит, должно быть, жаждал попасть в божественный мир, где он когда-то вдохнул невыразимое счастье от соединения с богом.

Подводя итоги всего сказанного в этой главе, мы видим, что:

– в данном вопросе не стоит ждать помощи от одних лишь научных теорий. Высшее понимание (то, что иногда весьма грубо называют «странностью») одно лишь и может помочь нам в поиске истины, и то при помощи духовных аналогов;

– таинства частично были драматически выраженным символизмом или магией внутреннего стремления к соединению с богом или растворение в нем;

– египетская идея души была вначале представлена в образе полуматериального Ка, а позже – в образе исключительно духовного Ба;

– помимо этого, египтяне верили в идею переселения душ, которая весьма отличалась от индуистской или буддийской идеи. Египетская концепция заключалась в том, что душа должна была избежать зла, а сделать это можно было лишь путем посвящения в таинства. По всей вероятности, эта идея находила свое драматическое воплощение, что волшебным образом делало метемпсихоз излишним. Об этом свидетельствуют отрывки из Книги мертвых и греческих таинств;

– падение и возвышение души также нашли свое отражение в таинствах, о чем свидетельствуют греческие и римские религиозные практики. Последние включали в себя встречу с образом бога (видения);

– солнце и луна имели для неофита как символическое, так и физическое значение;

– падение человека также запечатлено в таинствах;

– падение души, вероятно, было связано с идеей миграции душ;

– Саллюстий говорил, что «целью всех мистических обрядов было соединение нас с миром богов». То есть они являлись мостом между смертными и богами;

– мыслительный процесс, сопутствующий обрядам таинств, был гораздо важнее самих обрядов;

– возрождение – и символическое, и психическое – было неотделимо от процесса соединения с богом.

И наконец: каким образом все эти работы о египетских таинствах, упомянутые во второй и третьей главах, сказались на теориях, которые мы выдвигали или цитировали здесь? Все они сходятся в следующем:

– знание о Высшем Разуме было целью египетских таинств. Но их философия была спрятана за завесой аллегории, и тем не менее они были призваны сформировать истинное представление о природе божественного;

– их символизм, как говорит Иамблих, – духовной природы;

– их неофиты жаждали соединения с богом;

– человек падал психически, а «более смертная форма» его души была воплощена в полуматериальном Ка;

– свобода от уз материального могла быть достигнута только путем «научного познания богов».

У нас, конечно, нет доказательств того, что таинства, о которых говорит Плутарх, были предназначены, как он считает, для того, чтобы «сохранить значение ценных эпизодов истории». Однако это доказательство может заключаться в аналогии между таинствами и древними обрядами других народов, которые пересказывают истории из жизни богов. Вместо мифа об Осирисе и Исиде в других системах таинств имеются похожие простые истории, и они, вероятно, имеют подобное же происхождение. Столь же вероятно, что такие истории представляли в аллегорической форме явления природы. При этом Плутарх замечает, что история, связанная с вполне реальными личностями, и мифы о природе часто тесно переплетались.

Глава 7

ТАИНСТВА ДРУГИХ СТРАН

Вопрос о существовании таинств в других странах очень важен для изучающих оккультизм и магию. Дело не только в том, что такие таинства иллюстрируют возможное египетское происхождение этих обрядов и церемоний. Они также фиксируют аналогичные обстоятельства, которые могут пролить свет на египетский мистицизм и тайные практики. Почти во всех частях света мы находим примеры существования мистико-религиозных обществ, которые по своему характеру так сходны, что их общее происхождение не может оспариваться. В Греции, Африке, Австралии, Америке эти тайные общества настолько процветали, что было бы глупо и абсолютно ненаучно не связать их с каким-то общим источником.

Эту связь я уже проследил в главе, которая касается источника таинств. Остается лишь описать те вне египетские системы, которые, наиболее вероятно, могут помочь в понимании египетской школы. Работы Фукара и Море достаточно ясно показывают, что греки почерпнули идею элевсинских таинств и таинств культа Диониса из Египта, хотя Джевонс и Фарнелл сходятся во мнении, что это произошло посредством западноазиатских верований. Однако г-н Фукар все же восхитительно доказал, что Де-метра из элевсинских таинств – это эллинизированная Исида[13].

Связь между Египтом и древней Элладой доказана надписями на памятниках XVIII династии, которые свидетельствуют о том, что в XVI веке до н. э. и позже чиновники царя Тутмоса III и его преемников часто посещали острова Эгейского моря. Поклонение Деметре, возможно, имело чисто эллинское происхождение, но оно приобрело ту же окраску, что и поклонение Исиде, и примерно в VI веке до н. э. безусловно впитало в себя все идеи культов Исиды и Осириса. Мое перо говорит, что «нет необходимости быть египтологом, чтобы узнать Исиду в богине, носящей греческие одежды, покровительнице плодородной земли, урожая и хлеба, которая награждает своих последователей той же судьбой, какую она обеспечила своему мужу Осирису и которая ведет их к сияющему раю через ужасы тьмы, ожидающей их за границей жизни».

Откровения, приготовленные для посвящаемого в элевсинские таинства, были доступны для всех, кого сочли достойным, и состояли в традиционных обрядовых откровениях о жизни и за ее гранью. Они включали в себя элементы драмы, раскрывающей тайны священных предметов и некоторые формулы заклинаний. Разыгрываемая драма включала изнасилование Коры, или Персефоны (римская Прозерпина), Аидом, богом Подземного царства, горе ее матери Деметры, ее странствия в поисках дочери, ее союз с Целевсом и рождение Евбола и способ, которым Триптолем родил свою сводную сестру Кору. В следующих сценах иерофант и жрицы Деметры разыгрывали свадьбу Зевса и Деметры и демонстрировали зрителям конечный результат – раскрытое ножом зерно, продукт земли и неба. Эти сцены разыгрывались в священном потаенном месте, под сводами храма. Декораций было очень мало, а каких-то сложных механизмов вообще не использовалось.

«Молчание ночи, – говорит этот знаток таинств, – изменения света и тени, волшебный голос сакрального глашатая, пышные одежды жрецов и иерофантов, участвующих в торжественной процедуре, пение хора – то жалобное, то торжественно-радостное – оказывали огромное влияние на чувства и воображение. Сердце, уже взволнованное подготовкой к инициации, уносилось на крыльях впечатления, произведенного таинствами, в священные пределы. Обещания и полупризнания наставника, которому было поручено подготовить новичка к инициации, уход в афинский Элевсин, пост, регулярные обряды очищения и жертвоприношения, шествия с песнями и танцами из Афин в Элевсин, выкрики «Iacchos!» (то есть Иакх, или Дионис. – Ред.), прибытие священного огня в город и, самое главное, нетерпеливое ожидание откровения и всегдашняя склонность человека к сильным эмоциям.

И когда наконец жрец раскрывал ему заветные двери в непознанное, разве мог он не чувствовать себя ближе к богам, как будто ему дозволено лицом к лицу увидеться с богами».

Тео из Смирны весьма убедительно доказывает, что существовало пять этапов посвящения в элевсинские таинства. «Первый из них – это предварительное очищение, потому что никогда мистическое и тайное не доверяется всем, кто хочет прикоснуться к нему; однако есть некоторые, которым голос ведущего не дает продолжить инициацию, – это люди с грязными руками и невыразительным голосом. Ведь необходимо, чтобы все допущенные к инициации прошли через ритуал очищения, после чего обрядовая часть таинства продолжается. Третий этап называется проверкой. А четвертый этап, который является завершением и целью проверки, заключается в возложении короны на голову инициируемого. Посредством этого инициируемый мог получить возможность делиться с другими своим знанием о священных обрядах, в которые он был посвящен. После этого он становился «факелоносцем» или толкователем таинств или поддерживал нормальное функционирование одного из священных мест. Но пятый этап, следующий из всех вышеперечисленных, – это этап дружбы с божеством и наслаждение от общения с ним». С этим сходна традиция политических споров, которым предшествует некое ощущение или упражнение в соответствующих математических дисциплинах с ранней юности. Именно поэтому Эмпедокл утверждает, что необходимо очиститься от грязных мыслей, нарисовав пять фонтанов с веслом из нерастворимой латуни; однако, согласно Платону, очищение может быть лишь результатом пяти математических дисциплин: арифметики, геометрии, стереометрии, музыки и астрономии. При этом философская традиция доказательства теорем – логических, политических и физических – аналогична инициации. Но он (то есть Платон) называет проверкой испытание на подлинность – людей и идей. Он считает обвязывание головы, или коронацию, символом силы, которую получает человек от его наставников, силы, которая дает ему возможность вести других к вершинам познания. А пятый этап – это чистая и высшая радость и, по Платону, «ассимиляция в божественном настолько, насколько это подвластно человеку».

Джевонс объясняет, почему элевсинские таинства приобрели в Греции такую популярность. По его мнению, неудовлетворенность местной религией, которая практически не оставляла человеку надежды на будущее существование за пределами мрачного Аида, вынудила человека отправиться на поиски «большей надежды», как назвали бы это теологи конца XIX века. Греки VI века до н. э., жаждущие существования счастливого загробного царства, откликнулись на чужеродную идею лучшего будущего и стали искать священные места, где все еще сохранились таинственные древние обряды (почти все они были «иностранного производства»). Элевсин оказался местом, где эти обряды с абсолютной точностью удовлетворяли требованиям людей: они предлагали афинянам именно то, что они искали, а в гимне Деметре греки нашли необходимую мифическую или историческую основу, которая и придавала этим обрядам законную силу.

Элевсинская богиня представала в образе зерна пшеницы, а само растение изначально было тотемным растением этого района. Обряды, связанные с поклонением богине, были мрачными, таинственными и очень впечатляющими. Миф о богине «объяснял», как ее дочь Кора, зерно, приходила на землю, чтобы две трети года жить со своей матерью, а остальное время она жила с Аидом, царем Подземного царства, не только по природе самого растения, поливаемого сверху и прорастающего из земли, но из-за своего замужества за Аидом, что дало ей власть над будущим людей после смерти. Все это в целом было не только аллегорическим рассказом о жизни растения, но и символизировало воскрешение человека. Жизнь, смерть и новое рождение пшеничного зерна для древнего человека было лучшей аллегорией его собственного существования здесь и потом.

Томас Тейлор, последователь Платона, предлагает нам глубоко мистическую теорию о высших объектах, задействованных в элевсинских таинствах. «Малые таинства, – пишет он, – были созданы древними теологами, чтобы через оккультное передать состояние нечистой души, заключенной в земном теле и соединившейся с материальной природой, или, другими словами, чтобы дать понять, что такая душа в этой жизни погибает, насколько она вообще может умереть; и что после растворения земного тела, находясь в состоянии нечистоты, она [душа] испытывала смерть еще более глубокую и окончательную». Филолог Макробий, не проникая в темные глубины древних, тем не менее, по их описаниям инфернальных покоев, сделал вывод, что они почитали лишь сиюминутное тело. Для него было абсолютно очевидно, что душа, пока она не проходила очищение философией, переживала смерть через союз с телом. Однако это совершенно абсурдно, поскольку все соглашаются в том, что древние теологические поэты и философы принимали и подробно описывали идею о будущей жизни, где каждому воздается свое – и награда, и наказание. В это же время они через оккультное доказывали, что смерть души была не чем иным, как глубинным союзом души с губительными узами тела. Действительно, если эти мудрые люди верили, что в будущем человеку воздастся по его делам, и одновременно считали связь с телом смертью души, то отсюда неизбежно следует, что наказание души и последующее ее оздоровление не что иное, как продолжение ее состояния в настоящем и перемещение от сна ко сну и «от видения к видению».

Единственное возражение, которое можно выдвинуть против этой точки зрения, – это то, что она в некоторой степени противоречит египетской идее о воскрешении самого материального тела. Одной из главных целей египетских таинств и египетской религии в целом было сохранение материального тела в возвышенной форме, и нельзя сомневаться в том, что та же самая идея – сохранение материального тела через придание ему необходимого запаса еды после смерти – пронизывала и элевсинские таинства. Также нет сомнения в том, что постепенно эта идея приобрела более глубокое и более оккультное аллегорическое значение.

Орфические таинства, или таинства культа Диониса, представляют собой постепенное проникновение религиозных церемоний из Малой Азии и Египта, которые отличаются от общих церемоний в Греции. Они носили не только чисто ритуальный характер, но и определенную эстетическую нагрузку. Так культ Орфея запрещал употребление животной пищи, а в особых случаях и ношение шерстяной одежды, причем оба этих запрета были введены египетскими жрецами.

В поэзии Гомера и другой ранней поэзии Греции Дионис (Иакх) и Деметра упоминаются крайне редко. Однако позже растущая популярность таинств поставила этих божеств в первые ряды греческого пантеона богов. То, что эти культы были переплетены друг с другом или, по крайней мере, связаны, следует из генеалогического родства между основными богами, поскольку, согласно с орфической теорией, Загрей, первый аватара Иакха, или Диониса, был сыном Персефоны, дочери Деметры, и позже воскрес из-за путаницы в связи с его убийством как Диониса.

Изменение в эллинских теориях произошло в начале VI века до н. э., когда Египет впервые по-настоящему распахнул свои двери перед греками. Безусловно, это произошло благодаря связям Греции как с Египтом, так и с Фригией, и другими царствами. Дионис и Деметра постепенно стали ассоциироваться с Осирисом и Исидой, поэтому все культовые обряды поклонения этим богам, заимствованные из египетских таинств, естественным образом стали использоваться в культах их греческих аналогов. Именно фригийский элемент этих культов придал им тот разнузданный и резкий характер, столь несвойственный египетским таинствам.

Среди обрядов и оргий, привнесенных в Грецию, были обряды культа Зевса на горе Ида на Крите, культа Деметры в Элевсине, культа кабиров (богов-спасителей) на островах Самотраки, Лемнос и Имброс (переименованный турками в Гёкчеаду) и Диониса (или Иакха, римский Вакх) в Дельфах на горе Парнас или Фивах. То, что такие обряды имели схожий характер, доказывается тем, что они во многом перепутались в умах тех, кто писал о них. Ну а то, что они фактически имели ограниченный набор практик, доказывается случаем с престарелой жрицей, которая сначала отправляла обряды культа Деметры, потом – кабиров, а потом – Кибелы.

Достаточно ясно, что в возникновении этих культов были задействованы не только египтяне. Правда, не следует забывать о псевдоразнузданном характере праздников в честь Исиды в Бусирисе, которые описал Геродот и в ходе которых египтяне якобы нещадно били друг друга (или себя?). Вот что говорит по этому поводу Гроут: «Обряды стали более яростными, почти экстатическими. В ходе их достигалось высшее возбуждение – телесное и умственное. Легенды стали более грубыми, более трагическими и менее патетическими. Женщины реагировали на происходящее особенно остро, хотя их религиозная чувственность часто считалась неуправляемой. Они везде проводили собственные религиозные церемонии отдельно от мужчин – правда, в случае колонистов (особенно азиатских) именно женщины правили страной и поэтому сохранили большую часть неэллинских практик и ощущений. Бог Дионис, который, по легенде, был одет в женскую одежду и вел за собой войско возбужденных женщин, вызывал в зрителях временный экстаз. Те же, кто сопротивлялся внешнему воздействию, поскольку были склонны к неповиновению, наказывались либо особым приговором, либо умственными кошмарами. Те же, кто давал полную волю своим чувствам в означенное время и со всеми соответствующими ритуалами, удовлетворяли свои желания и считали, что обеспечили себе спокойное и безоблачное будущее. Толпы женщин, одетых в шкуры молодых оленей, несли в руках освященные жезлы Диониса. Во время священного периода они собирались неподалеку от Кифрона, проводили там ночь с факелами и отдавались демонстрации отчаянного возбуждения, танцуя и взывая к богу. Говорят, что они раздирали животных на части, чтобы поесть сырого мяса, и резали себя, чтобы ощутить боль порезов. Мужчины при этом давали выход своему возбуждению на улицах, играя в цимбалы и тамбурины и пронося по улицам изображения бога».

Судя по всему, Геродот был уверен, что культ Диониса был заимствован из Египта. Кадм, изобретатель греческого алфавита, привез его в Грецию и научил этому культу Мелампия, который привнес в него вакхические пляски с их фанатическим возбуждением. Более того, миф о расчленении Загрея, первого воплощения бога Диониса, в точности совпадает с аналогичным мифом об Осирисе, а плач и траур вакханок, которые мы находим в мифе о Пентее, разорванном на куски его собственными матерью и сестрами (вместе с толпой вакханок), вызывают в памяти печаль Исиды, когда та узнала о смерти Осириса, а также само расчленение бога и рыдания Исиды и Нефтиды над его останками.

Позже фракийский Орфей стал, так сказать, своего рода Моисеем секты, которая особенно тщательно соблюдала все обряды культа Диониса (Иакха), а не только некоторые правила, касающиеся еды и одеяния. Геродот и пифагорейцы считали, что эти правила также заимствованы в Египте.

Если мы перейдем к описанию отдельных мистических систем Греции, то элевсинские таинства, как считалось, были основаны самой богиней Деметрой. По элевсинской легенде, Деметра прибыла с Кипра, и ее охватила глубокая печаль, поскольку Аид (с согласия Зевса) унес ее дочь Персефону (Кору) в свое Подземное царство. Деметра искала ее днем и ночью, но безуспешно, а потом Гелиос раскрыл ей истинный смысл ее потери. Она пришла в Элевсин и стала няней у Демофона, сына царя Келеоса, как Исида была няней у сына царя Египта. Подобно Исиде, она по ночам клала Демофона в священный огонь, но в конце концов ей не дала это сделать испуганная царица Метанейра, которой Деметра и раскрыла свою божественную сущность. Она повелела царице возвести в ее честь храм и алтарь, где она и стала жить.

Однако Деметра не позволила зернам злаков прорастать в почве, и человечество могло бы погибнуть, если бы встревоженный Зевс не послал Гермеса к Аиду (Гадесу), чтобы вернуть Персефону. Однако Аид сумел заставить жену проглотить зернышко граната (пищи умерших), что сделало для Персефоны пребывание на земле в течение всего года невозможным.

Перед возвращением на Олимп Деметра раскрыла Ке-леосу, Триптолему, Диоклу и Эвмолу природу обрядов и церемоний, которые должны были соблюдаться в ее честь, и таким образом возникли священные таинства Элевсина. Менее значимые таинства совершались в феврале в честь Персефоны, а более значимые – в августе в честь самой Деметры.

Как показывает мисс Джейн Харрисон в своей книге «Вступление к изучению греческой религии», «древние праздники урожая» элевсинских таинств почерпнули почти все свое духовное значение из культа Диониса.

Серьезные сомнения возникают относительно характера Больших и Малых элевсинских таинств. Малые таинства, судя по всему, были посвящены Персефоне, а не ее матери Деметре и появились несколько позже. Ученый в пьесе Аристофана «Плутос» говорит: «В течение года отмечаются два вида таинств – Малые и Большие…Большие были посвящены Деметре, а Малые – Персефоне, ее дочери». Малые таинства представляли собой нечто вроде очищения для других, говорит он. Стефан Византийский добавляет, что «Малые таинства, совершаемые в августе, были имитацией того, что происходит с Дионисом». Таким образом, Дионис разделил Малые таинства с Корой, или Персефоной.

Джордж Фукар настолько глубоко изучил элевсинские таинства, что все, что он может сказать относительно их значения, имеет огромную ценность при рассмотрении предмета таинств в целом. В отличие от покойной мисс Джейн Харрисон, чьи теории рассматриваются в этой главе чуть позже, он не согласен с тем, что культ Орфея имел в практике элевсинских таинств больше чем символическое значение.

Он утверждает, что Малые таинства совершались весной в Афинах в храме Агоры. Это происходило за несколько месяцев до празднования Больших таинств. Им предшествовал подготовительный этап, который длился пятьдесят пять дней. Как уже было сказано, само празднество происходило не в Элевсине, а в Агоре на левом берегу реки Илисс, где стоял храм Деметры и Коры, или Персефоны, а сами обряды отправлялись жрецами, двое из которых были из старинных элевсинских родов Эвмолпидов и Кериков. Существовала каста женщин, чья деятельность состояла в том, чтобы собирать загрязненные вещи и уносить их к морю для очищения или уничтожения.

Во время Малых таинств члены культа совершали очищающие омовения в реке Илисс. Стефан Византийский говорит нам, что Малые таинства состояли из «имитации истории Диониса», части его мифа, которая была не известна всем и которая могла бы помочь им лучше понять откровения Больших таинств. Рождение бога, а также его смерть, возрождение и союз с Корой происходили прямо на их глазах. Что касается Малых таинств, то это – все, что мы можем наверняка сказать о них.

Большие таинства проходили частью в Афинах, а частью – в Элевсине. 14-го числа месяца Бодромиона священные предметы переносились из Элевсина в Афины. Они помещались в священной часовне храма в Агоре в специальные ящики. Переносили их жрицы из рода Эвмолпидов. Процессия заходила в долину, где расположены озера, образующие своего рода границу между Элевсином и Афинами. Это были священные озера Деметры и Коры, а рыба, которая водилась в них, предназначалась только для жрецов Элевсина. Позднее процессия выходила на морской берег, и там ее встречали совет и граждане Афин.

Алтарь в Агоре, как и в Элевсине, был окружен высокими стенами, которые должны были оградить его от взоров непосвященных.

Торжества начинались 15-го числа месяца Бодромиона, с восходом молодой луны. Первый день, который назывался Агирмос, был отмечен сбором всех мистиков в святилище, которое располагалось прямо у Элевсина. В этот момент перечислялись все, кто по определению не мог принимать участия в таинствах, – преступники, грешники, убийцы и варвары. Затем определялось, как и во что должны были быть одеты мистики.

По прибытии в Элевсин мистиков окропляли водой из священной вазы, помещенной при въезде в город. На второй день мистики спускались к морю, чтобы совершить обряд очищения под крики глашатаев: «Мистики – в море!»

Следующий день назывался Иакхос – по имени духа или божества Цикла, или мифа о Деметре. В этот день образ этого божества помещался на колесницу и в сопровождении жрецов и жриц храма перевозился в Элевсин, где должны были совершаться главные обряды. Процессия въезжала в селение под восторженные крики и при свете факелов.

Вместе с образом Иакхоса перевозились мистические предметы, которые использовались при обряде инициации. По странному стечению обстоятельств Страбон описывает Иакхоса (Иакха) как «демона Деметры, основателя таинств» и говорит, что именно его имя выкрикивалось посвященными в ходе шествия. Статуя Иакха с факелом стояла в храме Деметры, и, судя по всему, у него были свои собственные жрецы, хотя и не было своего святилища. Как говорит профессор Фарнелл: «Он приходит как незнакомец и гость и уходит в конце священного обряда». Судя по всему, Иакх действительно появился в этой системе таинств довольно поздно, хотя и был в достаточной степени популярен. Может быть, его имя – искаженное Вакх (Дионис)? Ответ будет почти наверняка утвердительным, как нам доказывает трагедия Софокла «Антигона». Он считался сыном Зевса и смертной женщины Семелы и, вероятно, стал частью элевсинских обрядов из-за большой популярности среди афинян.

Как я уже отмечал выше, элевсинские таинства были основаны на принципе строжайшей секретности, но не из-за «религиозной инфекции», а по гораздо более серьезным причинам. Их секретность была установлена законом, и ее нарушение вызвало гнев возмущения в Афинах. Эсхил также пострадал из-за того, что отчасти раскрыл элевсинские таинства в своих трагедиях.

Утром 12-го числа Бодромиона (сентябрь – октябрь) совершался торжественный обряд жертвоприношения Деметре или Коре с целью получения желаемого результата. Движения приносимых в жертву животных и состояние их внутренних органов показывало, будет ли результат благоприятным или нет. Жертвенным животным обычно была свинья, части которой служили пищей на торжественной трапезе. Затем начинался непосредственно обряд инициации. Страбон говорит, что секретная часть таинств придавала им волшебную идею божественности и раскрывала инициируемым природу таинств. Разыгрывалась мистическая часть истории Деметры и Коры, и вполне вероятно, что в этом действе участвовали высшие жрец и жрица. Тертуллиан говорит: «Почему жрица Цереры (или Прозерпины) оказывается похищенной, если не сама Церера переживала то же самое?», а Апулей в своем повествовании о Психее заставляет ее упомянуть о «невысказанных тайнах мистического ящика, крылатых колесницах демонов-посланников, нисхождении Прозерпины – невесты Гадеса, в твоих блужданиях при свете факела в поисках дочери и других тайнах, которые хранит святыня Элевсина». Основываясь на этих свидетельствах, мы можем с уверенностью сказать о том, что великий миф Деметры и ее дочери разыгрывался перед глазами собравшихся в храме таинств (Телестрион). Символические странствия в поисках Персефоны, судя по всему, разыгрывались ночью неподалеку от этого места. Также, практически наверняка, совершался символический обряд бракосочетания, в ходе которого все инициируемые вступали в мистический контакт с божеством, поскольку в представлении древнего человека бракосочетание было теснейшим образом связано с причащением. Однако у нас нет никаких свидетельств того, что в этой аллегории было что-то грубое или непристойное.

Совершенно очевидно, что за этим следовало символическое рождение священного дитяти. Это был один из древнейших эпизодов в греческих ритуалах. Некоторые из древнейших греческих сакральных танцев иллюстрировали эту аллегорию. Я полагаю, что именно об этом говорит Ориген, когда цитирует слова жреца: «Богиня Бримо родила Бримоса, священного ребенка».

Однако существуют некоторые сомнения относительно этого эпизода. Самое удивительное, что практически идентичный обряд существовал в древней Мексике, где на одном из празднеств символизировалось рождение бога маиса (кукурузы), а предшествовал этому обряд священного бракосочетания.

Я не хочу сказать, что между этими двумя обрядами существует какая-то культурная связь, но их идентичный характер слишком бросается в глаза, чтобы его можно было игнорировать, и эта идентичность может укрепить наши предположения относительно Элевсина.

Максим Турий предполагает, что такие праздники, как элевсинские, имели под собой сельскохозяйственную подоплеку, и Варто говорит нам, что «в элевсинских таинствах нет ничего, что не было бы связано с зерном». Таким образом, он встал на сторону антропологов, абсолютно игнорируя конечную цель всех этих церемоний, которая, без сомнения, была связана с познаниями тайн загробной жизни. Я подчеркиваю это, потому что всегда существует опасность упустить из виду эту общую черту таинств.

Теперь пора подойти к более подробному рассмотрению обрядовой стороны таинств. Лишение еды, судя по всему, символизировало пост Деметры. Этот обряд прерывался ритуальным поеданием еды из священных закромов – мяса, меда, вина, сыра и пряностей. Судя по всему, этот сундук был сделан из дерева и имел цилиндрическую форму; имелась также специальная корзина (halathos), где хранились одежды Деметры. «Цицероном» называлась чаша, из которой участники таинства пили вино. Пройдя через все эти элементы обряда, участник таинства венчался миртовым венком.

Затем участникам таинства открывались некоторые священные тайны. Темистий (ок. 317–388, греческий философ-перипатетик) упоминает, что, приближаясь к алтарю богини на этом этапе, неофит чувствовал, как его охватывает тревога, он испытывал печаль и сомнение, с трудом находя вход в святилище. Однако, когда иерофант открывал ворота и приподнимал одежды статуи, демонстрируя ее красоту, когда неофит видел великолепный мрамор, освещенный священным светом, все страхи исчезали, и интеллект неофита поднимался на недосягаемую высоту. Вместе с тенями, которые окутывали неофита, он растворялся в свете. Кажется, что все это связано с чем-то большим, чем прояснение видения смертного, и почти наверняка предполагает, что неофит на этой стадии имел возможность первый раз заглянуть в бессмертие.

Теперь мистик должен был перейти либо символически, либо духовно через мир теней, куда спустилась Кора. Поскольку я подробно описывал этот этап таинств в другой главе, здесь нет необходимости снова останавливаться на этом. Из этого места ужаса и мрака мистик попадал в елисейские поля, пронизанные светом, и созерцал там сакральные предметы, которые мы уже описывали. Далее шло обращение жреца, которым и завершались Малые таинства.

Финал эпоптической (созерцательной) стадии таинств известен нам гораздо хуже, однако специалисты сходятся во мнении, что он практически был связан с обрядом, посвященным колосу и зерну. Это единственный обряд, связанный с Большими таинствами Элевсина, который в большей степени касается Диониса, а не Деметры. Мы видим, что большое количество неофитов останавливались, пройдя первую ступень инициации, а вторая ступень начиналась только через год. У нас имеется достаточное количество свидетельств этому. Так, святой Ипполит говорит, что в молчании всем демонстрировался колос пшеницы (или фаллос. – Ред.), и он говорит об этом так смело и с такой уверенностью, что мы вряд ли можем сомневаться в точности его слов. Его свидетельства помогают нам связать элевсинские таинства второй степени с Египтом. Дионис, или Иакхос (Иакх), был богом-покровителем Больших элевсинских таинств, и нет сомнения в том, что миф о его жизни представлял собой основу для высших таинств. Мы уже говорили об этом мифе и отметили его значение. Я не могу усомниться в том, что этот миф был абсолютно идентичен мифу об Осирисе.

Глава 8

ТАИНСТВА ДРУГИХ СТРАН (продолжение)

На данном этапе нашего исследования абсолютно необходимо суммировать то, что было написано покойной Джейн Харрисон об элевсинских таинствах в ее «Вступлении к изучению греческой религии». Она считала их местным, элевсинским вариантом «халоа», или праздника в честь Деметры, Коры (Персефоны) и Диониса по случаю обрезания виноградных лоз и дегустации сделанного из них молодого вина. Великолепие и духовное значение элевсинских таинств связаны с тем, что Афины восприняли их в чисто политических целях, и с тем, что в какой-то момент они стали ассоциироваться с таинствами Диониса и культа Орфея.

«В целом под таинством понимается обряд, в ходе которого раскрываются определенные сакральные вещи, которые верующий не может видеть, пока не пройдет некоторых обрядов очищения»[14].

Вслед за принесением сакральных предметов из Элевсина в Афины 15-го числа Бодромиона происходил отбор кандидатов на инициацию. 16-го же числа проводился обряд, известный как «К морю, мистики!» – по зову, которым глашатаи призывали начать обряд очищения. Он означал изгнание зла, и в путешествии длиной в 6 миль каждый мистик брал с собой молодого поросенка, с которым он и совершал купание в море. Мисс Харрисон, цитируя Иоанна Медийца, говорит, что «таинства возникли из отторжения всего нечистого, как эквивалент освящению». И надо сказать, что это гораздо лучшее определение, чем то, которое дала она сама.

В ночь с 19-го по 20-е процессия совершивших очищение мистиков отправлялась из Афин в Элевсин, неся с собой изображение Иакхоса (Иакха, Диониса), но «далее мы не можем назвать точный порядок совершения различных обрядов инициации».

Затем совершалось подношение мистикам первых фруктов, в частности, они пробовали kykeon – священную брагу, и вручение мистикам некоторых сводов правил, касающихся этих обрядов, что не было «догмой или даже верой», но лишь заявлением о совершенных ритуальных действиях. Из сакральных предметов, взятых из ящика и помещенных в корзину, а затем вновь возвращенных в ящик, «мы не знаем ничего». Подобно сакральным предметам Тесмофории, еще одного праздника (шара, зеркала и конуса), они могли иметь вполне заурядный характер.

«Поздние авторы, описывавшие элевсинские обряды, постоянно употребляют слово «стадия». Затем мисс Харрисон цитирует весьма важные описания Пселла (важность которых она, очевидно, увидела в трудах Тейлора, который также часто ссылается на них): «Таинства о них (демонах), как, например, таинства Элевсина, воспроизводят двойную историю Део, или Деметры, и ее дочери Ферефанты (Персефоны. – Ред.), или Коры. Как и в обрядах инициации, здесь есть и любовные истории, а Афродита морская поднимается из глубины волн. Далее следует обряд бракосочетания Коры. А инициируемые сопровождают его пением: «Я отведал с тамбурина, я испил из цимбалы, я пронес священные предметы, я вошел в комнату молодоженов». Затем они разыгрывают родовые схватки Део. По крайней мере, мы слышим крики Део, и мы видим разлив желчи и приступы боли. Затем появляется существо с ногами козла в знак того, что Зевс сделал с Деметрой. После этого следуют обряды в честь Диониса, появляется гробница, и многочисленные подношения, и посвященные в культ Шабазия, и люди, совершающие обряды в честь Матери, и звенящий очаг Теспротии, и гонг Додоны, и Кочувая и Коичес – две фигуры, олицетворяющие демонов, и после этого со своим танцем вступает Баубо».

Затем, как говорит мисс Харрисон, «разыгрывается сакральная пантомима… где Дионис и другие орфические божества выступают скорее в роли демонов, а не богов. Религия Орфея является таковой в том смысле, что она – поклонение реальным тайнам жизни, а не конкретным богам; это поклонение самой жизни в ее высших тайных проявлениях любви и экстаза». Вот как об этом сказал Мюррей в его «Древней греческой литературе»: «Разум велик, но он – не все. В мире есть вещи, которые находятся за пределами логики и разума, причины эмоций, которые мы не в состоянии выразить, которым мы склонны поклоняться и которые мы считаем самыми драгоценными в жизни. Эти вещи – Бог или его проявления, не волшебные бессмертные существа, но «вещи как таковые», вещи полностью не человеческие и не нравственные, которые вызывают восторг и слезы или разрушают жизнь человека, не теряя при этом своей чистоты». Вот, пожалуй, и все, мисс Харрисон.

Именно это чувство вдохнуло жизнь в таинства в их позднейших культах, – это не просто связь человека с Богом, когда человек становится богом, но признание того, что любовь и экстаз есть суть Бога, и того, что все человеческие барьеры и табу не способны встать между человеком и Богом в этих его проявлениях. Эта правда известна поэтам и музыкантам через ритм, который и есть экстаз. Эта правда является художникам через цвет, который есть материальное проявление ритма. А благодарные, щедрые и любящие познают эту истину через то, что есть самое благородное, – любовь человека к человеку, жертву, которую мы готовы принести во имя любви. И не важно, любовь это к одному человеку или всем людям вообще. Ведь любовь, не требующая жертвы, – это все равно что искусство, не знающее ограничений, и она столь же невозможна, как тело без души.

Значит, этот чудесный дар и был главным в орфическом культе, который, как мы видим, должен был стать частью наполовину сформировавшихся обрядов элевсинских таинств.

Что касается таинств культа Иакха (Диониса), которые якобы были созданы Орфеем, то они строились на основе следующего тайного повествования: Дионис, или Иакх, когда он был еще ребенком, был приобщен титанами (не без помощи Геры) к различным занятиям, без которых в тот период жизнь считалась неполной. Ему особенно понравилось любоваться в зеркало на свое отражение. И однажды, когда он слишком увлекся этим созерцанием, титаны разорвали его на куски. Не удовлетворившись этим жестоким деянием, они сначала погрузили его останки в воду, а затем поджарили их на огне. Но когда они лакомились его останками, Зевс, узнав об этом, обрушил свой гнев (то есть гром) на них и поручил Аполлону, брату Иакха (Диониса), предать останки погибшего земле. Когда это было сделано, Дионис (чье сердце было похищено и спрятано Палласом) воскрес и вернулся к своей земной жизни и забавам и затем пополнил ряды богов. Тем временем из паров праха сожженных титанов появилось человечество.

«Чтобы осознать истинное значение этого повествования, – говорит Тейлор, – необходимо вспомнить, что все сказки, относящиеся к мистическим обрядам, переплетены между собой…

Во-первых, под Дионисом, или Иакхом, мы должны понимать разум мирской души; ведь существует много внешних проявлений этого бога, или Иакха, которые рождены из его сущности. Под титанами мы должны понимать мирских богов, вершиной которых является Иакх; под Зевсом (римск. Юпитер) – Демиурга, или создателя Вселенной; под Аполлоном – бога солнца, благодаря которому Вселенная существует в симметрии и порядке в силу Высшему Разуму и гармонирующей силы. И наконец, под Афиной (римск. Минерва) мы должны понимать то высшее, разумное, повелевающее и судьбоносное божество, которое охраняет и сохраняет все промежуточные жизни в безупречном состоянии через разум и самоподзаряжающуюся энергией жизнь и не дает материи распасться.

Под чистым состоянием Иакха в период его созревания и взросления подразумевается процветающее состояние разумной природы. Ведь, согласно орфической теологии души, находясь под покровительством Кроноса (римск. Сатурн), представляющего собой чистый разум, движутся не от юности к старости, а в обратном порядке. Средства, к которым прибегли титаны, символизируют те очевидные и делимые энергии мирских богов, посредством которых разум Иакха (Дионис, римск. Вакх) был разорван на части. Ну а под зеркалом мы должны понимать, выражаясь языком Прокла, способность Вселенной принимать множество интеллектуальных совершенств».

Тейлор говорит, что символами обрядов Иакха были: колесо, кедровый орех, физические упражнения, плод гесперид, зеркало, кусок шерстяной ткани и кость лодыжки. Они являют воплощение разумной энергии, матрицу души, энергию земного интеллекта, правды, поступательное движение интеллекта и развитие Иакха вместе с природой.

Джевонс предлагает более современное прочтение мифа. Он говорит: «Зевс в гневе своими молниями испепелил титанов и превратил их в золу. Из этой золы появился род человеческий. Отсюда – два начала в человеке: одно – от Титана, второе – от Диониса, злобное и божественное, материальное и духовное. Таким образом, народное сказание из древней орфической литературы использовалось, чтобы создать базу для учения Пифагора о противостоянии тела и души и об усилиях последней избежать заточения в первом и соединиться с мировой душой, божественной сущностью, которая иногда называется Ураном, а иногда – Зевсом. Точно так же орфический миф о расчленении Загрея титанами использовался для подтверждения пифагорейской теории пантеизма: тело Загрея было одной реальностью, божественной сущностью всех вещей, которая теряет свое божественное единство через деяние титанов, или демонов зла. Однако стремление души освободиться от своей телесной оболочки, проникнуть на божественный уровень, раствориться в нем и таким образом отринуть свое отдельное существование является свидетельством той изначальной гармонии и единства, которые были нарушены вторжением сил зла, а также конечной судьбы души, когда та пройдет все стадии очищения».

Метерлинк со своей обычной прозорливостью сразу же постиг сущность сравнительного характера легенды о Иакхе. Он говорит: «Дионис, бог-дитя, убитый титанами, чье сердце спасла Афина, спрятав его в корзине, и который был возвращен к жизни Зевсом (римск. Юпитер), и есть Осирис, Кришна, Будда; он есть все божественные инкарнации. Он бог, который нисходит или, скорее, проявляет себя в человеке. Он – смерть, временная и иллюзорная, и возрождение, настоящее и бессмертное. Он есть временный союз с божественным, то есть не что иное, как прелюдия к союзу окончательному, бесконечному циклу вечного Пришествия».

Гераклит, которого считали философом таинств, объясняет природу этого цикла. «На периферии этого круга начало и конец суть одно целое». «Божественность в себе, – говорит Август Диес, – источник и конец отдельной жизни. Единство поделено на множества, а множество находит свое разрешение в единстве. Причем множество и единство существуют одновременно, а эманация души божественного сопровождается непрерывным возвращением к божественному. Все идет от Бога, и все возвращается к Богу; все становится одним, а одно становится всем. Бог, или мир, един: божественная идея проникает во все элементы Вселенной. Одним словом, система Гераклита, как и система Вед и египтян, является системой унитарного пантеизма».

Однако гораздо более ясный и глубокий вклад в понимание истинной природы орфических таинств внесла покойная мисс Джейн Харрисон, которая сделала абсолютно очевидным, что Орфей «был реальным человеком, великой загадкой, пророком и учителем, который мученически погиб и чья логика стала святыней». Эту теорию подтверждают такие авторитеты, как Страбон и другие. По ее мнению, Орфей «взял древнее суеверие, глубоко укоренившееся в первобытных обрядах в честь Диониса, и придал ему новое духовное значение. Орфей, вероятно, появился с юга, и его культ в его древнейшей форме лучше всего изучен на Крите. На Крите, и, возможно, только там мы находим то странное смешение египетского и древнепелатского (пеласгского – догреческое население юга Балканского полуострова. – Ред.), которое нашло свое выражение в орфических обрядах. Диодор говорит, что Орфей отправился в Египет, чтобы изучать там обряды и теологию».

Когда последователи культа Диониса верили, что они одержимы богом, это было шагом вперед к убеждению, что они стали богом, как последователи культа Осириса после смерти становились Осирисом и становились с ним одним целым.

Еще более духовное начало было привнесено в древние вакхические обряды Орфеем. Одержимость и сумасшествие, которые характеризовали эти обряды, уступили место более спокойному и возвышенному размышлению и ритуалу. Великий шаг, сделанный Осирисом, когда он поддерживал древние вакхические верования, заключался в том, что он изменил саму концепцию бога и стремился найти божественность совсем другими способами. Блаженство, которое он искал, было не физического, но духовного свойства. Главная идея орфической религии заключалась в возможности достичь божественной жизни.

Отрывок из трагедии Еврипида «Критяне» дает нам ключ к теории и практике орфических таинств, где лидер мистиков признается в своей вере и говорит о природе обрядов, связанных с ней. Он говорит, что он выполнил «красные и кровоточащие пиры» бога. Здесь содержится явный намек на жертвоприношение быка, вероятно связанное с греческой легендой о Минотавре и (я полагаю) являющееся наследством гораздо более древнего культа быка доисторических кроманьонцев южной Франции. Основная часть этого обряда была связана с разрыванием жертвы и поеданием ее сырой плоти.

Климент Александрийский восклицает: «Я не буду танцевать ваши мистерии, как, говорят, это делал Алкивиад, но я сорву с них одежды и выведу их на открытую сцену жизни, прямо перед лицом тех, кто является зрителем этой драмы истины. Последователи культа Вакха проводят оргии в честь сумасшедшего Диониса; они отмечают божественное сумасшествие обрядом поедания сырого мяса, а конечным завершением их обряда является раздача мяса жертвенных животных собравшимся. Их головы увенчивают змеями, они выкрикивают имя Евы, той Евы, которая познакомила людей с грехом. А символом их вакхических оргий является священная змея». Это – протест христианского священника, которому «были отвратительны языческие таинства» и который хотел сказать, что они – всего лишь разнузданные оргии. Для обоснования этого Климент Александрийский выбрал один из самых древних и варварских обрядов. Но, как справедливо замечает мисс Харрисон, «хотя во Фракии последователи культа Вакха (Диониса) разрывали на части козла, хотя на Крите в какой-то период времени сырым съедали быка, нам не стоит все же на основании этого делать вывод о том, что любой из этих обрядов регулярно совершался в цивилизованных Афинах».

Из эпической поэмы «Дионисиак» Нонна Панопольского (IV – нач. V в. н. э.) мы узнаем, что у мистиков был обычай обмазывать себя белой глиной в знак своего очищения и имитировать действия титанов во время убийства ими Загрея (Диониса). Это просто означает, что изначально, когда разыгрывался миф о Загрее, титаны, как и другие первобытные люди, были в «боевой раскраске» воина. Это было необходимо, чтобы обеспечить себе защиту, ведь подобное «преображение» делает человека кем-то еще, такая раскраска защищает его от демонов, она отпугивает чужого. И еще одно замечание: очень часто титанов называли «людьми из белой глины».

Орфей возвысил и очистил брутальный и жестокий элемент вакхических таинств. Мисс Харрисон увидела некоторую странность в том, что орфический культ соединил священного быка со змеей; однако этот самый бык-змея – всего лишь разновидность дракона, существующего во всех мифологиях мира, рогатой змеи у американских индейцев и китайцев, животного с частями тела, принадлежащими всем без исключения животным, и т. д.

Мисс Харрисон, ссылаясь на комедию «Облака» Аристофана (где он высмеивает софистов. – Ред.), пародию на орфизм, полагает, что это произведение открыло его тайну. Она говорит: «Полное открытие… этих и всех других таинств представляло собой лишь интенсификацию, мистификацию старых элевсинских обрядов – «Появись, появись!» у последователей культа Вакха (Иакха, Диониса) и «призывание» бога-быка женщинами Элиды. Именно это богоявление, открытое и внутреннее, и было истинной целью очищения и обожествления. Цель заключалась не в возвеличивании тайных догм, а в познании самого бога. Мы не знаем, до какой степени в пантомиме находят свое выражение эти богоявления, но вполне вероятно, что в какой-то степени это было действительно так».

Однако для нас самым важным является существование орфических таблиц – восьми брошюрок, выгравированных на тончайших листах золота, которые были найдены в гробницах Италии и Крита.

Эти таблички, захороненные вместе с усопшими, содержали указания мертвым о том, как вести себя в загробном царстве; заклинания, которые надо было повторить, и т. д. Фактически они составляют своего рода Книгу мертвых.

Табличка из Петилии описывает, что слева от входа в Аид находится источник, к которому не могут приблизиться духи мертвых. Еще один, еще более замечательный источник находится возле Озера Памяти: он охраняется духами, и из него душа должна испить воды, после чего она станет одним из героев прошлого. Это – явная параллель с верованием Осириса, и в египетской Книге мертвых мы также находим главу об испитии воды в загробном царстве.

Мистический культ кабиров также весьма интересен и заслуживает нашего внимания. Очень трудно высвободить его из огромной массы подробностей, касающихся этого культа, которые мы находим в трудах мистиков эпохи классицизма. Фересид, Геродот и Нонн говорят о кабирах как сыновьях Гефеста (римск. Вулкан); Цицерон называет их сыновьями Прозерпины (Персефоны), и частенько их отцом называют Зевса (Юпитера). У Дионисия из Галикарнаса, Макробия и Варрона сходная точка зрения на происхождение кабиров, однако им противостоит Альтори из Венеции. Он считает, что кабиры были не более чем служителями богов, которые были обожествлены после смерти, а дактияи, куреты и корабанты – это всего лишь имена, под которыми они были известны. Страбон считает их жрецами Гекаты. Бохарт признает в них три основных божества – Плутона, Прозерпину (Персефону) и Меркурия.

Если мы будем придерживаться общепринятой точки зрения, то культ кабиров уходит своими корнями в Египет, где мы видим древний храм в Мемфисе, посвященный им. Геродот предполагает, что пеласги, древние жители Пелопоннеса, изначально обитали на острове Самотраки (Самофракия), где они и основали свой культ и знаменитые таинства, в которые имели честь быть посвященными такие герои, как Кадм, Орфей, Геракл (римск. Геркулес), Кастор, Полидевк (римск. Поллукс), Одиссей (римск. Улисс), Агамемнон, Эней и македонский царь Филипп II, отец Александра Великого. Оттуда пеласги завезли свои таинства в Афины, оттуда же они появились в Фивах.

Судя по всему, в Мемфисе культ кабиров не получил сколь бы то ни было существенного распространения. На монетах их изображали в виде пигмеев вместе с знаком Гефеста. Они также появились в мифологии финикийцев. На островах Лемнос и Тенедос (совр. турецкий Бозжаада) отправлялись их обряды. Относительно числа кабиров мнения расходятся, однако все сходятся в том, что они были близнецами. В более поздние времена их ассоциировали с близнецами Диоскурами – Кастором и Поллуксом (Полидевком). Дионисий из Галикарнаса говорит, что их было «двое молодцев, вооруженных пиками». Кенрик в своей работе «Египет до Геродота» говорил, что страны, в которых преобладал культ самофракийцев и кабиров, были населены либо пеласгами, либо золами, которые из всех эллинских племен были наиболее близки к пеласгам.

Само название «кабиры» обычно считалось происходящим от финикийского слова «могущественный», и эта этимология вполне соответствует тому факту, что богов на острове Самотраки называли Divi potes, то есть «всемогущие боги». Однако Кенрик полагал, что финикийцы использовали какое-то другое слово, которое греки перевели как Kaberious, и оно обозначало два великих элемента – огонь и ветер.

Карфагенский писатель Санкониат сообщает нам, что культ кабиров был карфагенского происхождения и был связан с Осирисом. Бог Тот повелел кабирам составить собственные записи о событиях прошлого. И действительно, культ кабиров, судя по всему, был завезен в Египет и Грецию из Северной Африки и постепенно влился в культ Осириса. Судя по всему, кабиры были изобретателями судов, искусства, охоты и рыболовства, а также строительства и ремесел. Они также изобрели письменность и научили людей пользоваться солью и медикаментами. Наконец, этот писатель говорит нам, что Посейдон и кабиры поселились в Берите (Бейруте, то есть в Финикии, ныне Ливан), но они жили там только до того, как начали совершать человеческие жертвоприношения. В следующем отрывке кабиры изображаются как ремесленники и рыбаки, и в этом смысле слово «кабиры» скорее обозначает народ, а не культ.

Рич в своих «Оккультных науках», суммируя точки зрения писателей на кабирийские таинства, говорит: «Культ кабиров дает ключ к пониманию странствий Энея, основания Рима и Троянской войны, равно как и плаванию аргонавтов. Самотракия (Самотраки) и Троя были так тесно переплетены в этом культе, что очень трудно определить, где именно он зародился, и боги Лавиния (древний город в 18 километрах к югу от центра Рима. – Ред.), который, предположительно, был колонией троянцев, были самофракийскими. Точно так же Палладий, некий карлик, был связан одновременно с Энеем и Троей, Римом, богиней Вестой и Пенатами (у римлян – домашние боги, покровители дома и семьи. – Ред.), а также с религиозными верованиями и обрядами нескольких городов южной Италии. Г-н Кенрик также признает в Энее мифический персонаж, чьи качества были схожи с качествами кабиров, и далее делает некие интересные замечания относительно гомеровских сказаний. Он делает вывод, что основная причина Троянской войны проистекала из желания связать воедино и объяснить происхождение древней религии (причина Троянской войны более прозаична – контроль за Дарданеллами и масштабный натиск на Хеттское царство, союзником которого была Троя, народов моря, в том числе ахейцев. – Ред.). В заключение он отмечает весьма примечательную вещь: якобы страны, в которых преобладали культы самофракийцев или кабиров, были населены либо пеласгами, либо эолами, из всех эллинских племен и по языку, и по истории ближе всех находятся к пеласгам. Таким образом, мы можем сделать следующие выводы: во-первых, племена пеласгов, живших в Италии, Греции и в Азии, были объединены общностью религиозных обрядов и идей, а также письменностью, искусством и языком. Во-вторых, значительная часть того, что мы называем «героической историей Греции», – не что иное, как мифы, созданные, чтобы объяснить следы этой близости в условиях, когда время и появление новых стран и народов уничтожили древние связи и создали почву для возникновения таинственности. У нас нет никакой уверенности в том, что система кабиров уходит своими корнями в Финикию, Египет, хотя полностью исключать этого нельзя. Таинства культа кабиров совершались в беотийских Фивах и на острове Лемнос – причем только ночью. Кандидата на инициацию увенчивали ветками оливы, и на нем была пурпурная набедренная повязка. Одетый таким образом и соответствующим образом подготовленный к церемонии, он садился на ярко освещенный трон, а остальные инициированные устраивали вокруг него танцы. Можно предположить, что подобные торжества постепенно превращались в обычные оргии самого разнузданного и аморального характера, поскольку со временем древняя вера и почитание святынь сошли на нет. Тем не менее древний культ был чистым по форме и великолепным в своем мистическом значении, которое передавалось от обряда к обряду, пока, наконец, его последний луч не растворился в масонстве. Основной идеей культа был переход (через смерть) к высшей жизни, и пока внешние чувства находились под влиянием магнетизма, вполне возможно, главным жрецам этих церемоний делались признания о добрых и злых делах».

В Мексике процветал культ нагуалистов, чьи жрецы назывались naualli, то есть магистрами магии. В основе этого культа лежала вера в личного стража духа. Его называли «нагуаль», и он появлялся при рождении у каждого ребенка. В «Истории Гватемалы», которую в конце XVII века написал Франсиско Антонио Фуентес-и-Гусман, автор дает некоторую информацию о волшебнике, который после ареста объяснял властям, каким образом каждому ребенку назначается свой нагуаль, – когда ему сообщали о дате рождения ребенка, он готовился к обряду в доме родителей (ребенка) и, взяв ребенка на улицу, вызывал демона. Затем он доставал маленький календарь, в котором каждому дню соответствовало какое-то животное или предмет. Так, в этом календаре 1 января соответствовал лев, 2-му – змея, 8-му – кролик, 19-му – ягуар и т. д. Когда взывание к демону завершалось, нагуаль ребенка появлялся в виде определенного животного или предмета, соответствующего в календаре дню его рождения. Затем маг обращался к нагуалю с определенными молитвами, прося его защитить ребенка. Он также повелевал матери ежедневно приходить на место, где ей будет являться нагуаль, который впоследствии будет сопровождать его всю жизнь.

Некоторые из последователей этого культа обладали способностью обращаться в нагуаля. Томас Гейрис, английский католик, который был миссионером в Гватемале среди индейцев майя около 1680 года, описывает в своей книге «Новый обзор Вест-Индских островов» якобы имевшее место волшебное превращение двух вождей соседних племен, а также смертельную схватку между ними, которая закончилась смертью одного из них. Один могущественный нагуаль имел способность к более чем одному преображению и мог принимать самые разнообразные обличья.

В одной из местных книг рассказывается об одном из великих царей-магов Гватемалы, который мог превращаться в змея, орла, ягуара и даже в низших животных. Исповеди аборигенов католическим священникам во многом напоминают признания европейских ведьм на средневековых судилищах. Так, на исповеди умирающего старик заявил, что при помощи «дьявольского искусства» он превращался в своего нагуаля (то есть духа-двойника), а девочка лет двенадцати признавалась, что во время одного из своих ночных полетов она отдыхала на крыше того самого дома, где жил местный священник.

Как только индейская аристократия Центральной Америки была уничтожена или обращена в христианство, произошла смена характера народных верований. Жрецы ацтеков понимали, что если они хотят вообще сохранить свою веру, то она должна чем-то притягивать к себе людей. Поэтому они направили всю свою энергию на то, чтобы превратить низшие культы в смертельное орудие ненависти, направленное против белых. В этом новом направлении веры магия переплелась с политическим заговором против испанского господства, и в результате возник мощный и необычный культ, получивший название «нагуалири», где главным божеством был сам Сатана. По крайней мере, об этом пишут те, кто противостоял этому культу и делал все для его уничтожения.

Это таинственное тайное общество имело свои отделения во всех частях страны. Внутри общества существовала строгая градация, причем посвящение на каждый уровень происходило только после длительной подготовки и испытаний. Местные братства, или логии, были некими признанными центрами культа. Во главе каждого братства стоял верховный жрец, или магистр магии, у которого зачастую под началом было до тысячи простых жрецов и который правил достаточно большой территорией.

Должность жреца этого культа передавалась от отца к сыну. Высшим уровнем этого культа, судя по всему, был «ксочималка», или «ткач цветов». Скорее всего, это название было дано этому уровню потому, что его члены обладали способностью обманывать чувства верующих при помощи странных и приятных видений, вызываемых сильными наркотическими веществами, например растением семейства Erythroxylaceae (к которому относится и Егуthroxylon coca – кокаиновый куст, или кока), сильно напоминающим чеснок. Его сначала высушивали и оставляли в деревянном сундуке для ферментации. Нагуалисты также использовали растение ololiuhgui (это растение Rivea corymbosa, которое в Мексике называется «коатльшошоуки» («зеленый змей»). Семена этого растения называются «ололиуки», их действие на организм человека сходно с действием ЛСД. – Ред.), из семян которого делали мазь, которую, в свою очередь, смешивали с растертыми пауками, скорпионами и другими ядовитыми животными и полученную смесь втирали в тело.

Нагуалисты обмазывали себя магическим маслом, посредством которого они якобы могли летать по воздуху, и предавались диким и разнузданным танцам, как это делали английские ведьмы. Они встречались на перекрестках дорог, где танцевали под волынку, пили странные напитки и яды, совсем как ланкаширские или девонширские ведьмы.

Однако колдовство было не единственным магическим приемом нагуалистов. Они владели самыми разнообразными приемами. Они могли сделаться невидимыми и незаметными ходить среди своих врагов. Они могли перемещаться на дальние расстояния и по возвращении рассказывать об увиденном. Подобно индийским факирам, они могли создать перед взором собравшихся реки, деревья, дома, животных и другие предметы. Судя по всему, нагуалисты могли вскрывать себе полость тела, не проливая ни капли крови, могли отрезать конечности у людей и заменять их другими и т. д. Они могли без ущерба для себя показывать трюки с огромными змеями, вызывать в воздухе таинственные звуки, вводить в транс людей и животных и вызывать духов. Священники-миссионеры верили во все эти их способности. Что же тогда удивляться, что местные жители относились к нагуалистам со смесью ужаса и благоговения.

Эзотерические подробности тайных церемоний и обрядов нагуалистов нам до конца не известны. О них мы знаем полностью только из разрозненных отрывков воспоминаний испанских миссионеров, которые неустанно трудились среди местного населения.

Таинства Митры, распространившиеся в Римской империи перед окончательным утверждением в ней христианства, имели иранское происхождение, и о зарождении этого культа мы имеем только отрывочные сведения. Мы можем сказать, что Плутарх в двух строчках выразил сущность культа Митры, который брал свое начало в поклонении богу солнца и насчитывал многовековую историю (культ Митры вышел из зороастризма, но корни его уходят в глубокую древность – в эпоху общности арийских народов в южнорусских степях – в 4–3-е тысячелетия до н. э. – Ред.). Поклонение Митре стало в какой-то степени знаменем римских легионов, особенно тех, которые располагались на Каледонской стене (вал Антонина в Шотландии. – Ред.) и на Рейне. К II веку до н. э. обряды Митры получили широкое распространение в южной Италии. Нравственные идеи митраизма были очень высоки (Митра непримирим к лжи, нарушителям клятвы, договора, закона и согласия. – Ред.), и поэтому ему не пришлось бороться с космополитическими идеями, как египетской религии. В теологии митраизма элементарные силы и небесные тела получали божественные почести. На митраистских алтарях постоянно горел огонь, и на них почти всегда было изображено солнце. Во всяком случае, иранский Митра сумел поразить религиозное воображение Европы.

Миф о Митре связан с историей преследования и убийства мистического быка. Когда, где и как этот эпизод митраистской мифологии стал ассоциироваться с религией бога – неизвестно. Судя по всему, Митра – это солнце, а бык – не что иное, как земля. На некоторых барельефах мы видим изображение колосьев, торчащих из хвоста умирающего животного, а его кровь дает жизнь виноградникам, рождающим священный сок, освящаемый в таинствах. Этот подход очень напоминает один друидический миф. (Естественно, так как кельты происходят от того же общего индоевропейского корня. – Ред.) Как мы знаем, друиды (кельтские жрецы и судьи) считали Британию местом обитания священного белого быка, и белые быки ежегодно приносились в жертву у подножия дуба, чтобы их кровь могла напитать его свежими соками. Примечательно, что бык символизировал «сердце пастбищ», как в Европе, так и в Египте и Иране. Его убийство является символом увядания и возрождения природы и гарантией конечной победы над злом и смертью.

Таинства Митры можно было лицезреть, только пройдя через многочисленные обряды очищения. Святой Иеремия сохранил для нас описание семи ступеней, которые должен был преодолеть неофит на пути к полному единению с богом. Это были «Коракс, Крифиус, Милее, Лео, Персей, Гелиодром и Патер». По Порфирию, первые три ступени были лишь предварительными на пути к инициации, и только Львы (Лео) могли считаться полными и настоящими связными бога. Переход на каждую ступень сопровождался символическими действиями. Говорили, что неофит, ослепленный и связанный, должен был пройти через огонь и принять участие в воображаемом убийстве. В любом случае неофита испытывали на наличие мужества и чести.

Я мог бы еще многое написать о древних таинствах Америки, Африки и Австралии, но я уже частично коснулся этого в главе «Происхождение таинств». Однако я все же рассказал о тех культах, которые наиболее близки египетским, и этого достаточно.

Глава 9

РИТУАЛ ТАИНСТВ

Египетские таинства делились на две части – Малые и Большие таинства. Первые были связаны с культом Исиды, а вторые – с культом Осириса. Во времена Птолемеев, возможно, существовал и еще один уровень таинств, который был связан с культом Сераписа, бога, который считался священным в эпоху правления династии Птолемеев. Этот бог постепенно приобрел собственную индивидуальность, соединив в себе черты Осириса и быка Аписа. Из работ Апулея мы знаем, что таинства Исиды представляли собой Малый уровень, а таинства Осириса – более высокий уровень инициации. Он также говорит о третьем уровне, таинствах Сераписа, но мы не знаем, соответствовал ли он еще более высокому уровню познания.

Фукар, который, возможно, является самым крупным знатоком египетских таинств, полагает, что Малые таинства были посвящены Исиде, а Большие – Осирису. Он показывает, что в Греции аналогом египетских таинств являются элевсинские таинства. Один уровень этих таинств был посвящен Деметре, греческой форме Исиды, а второй – Дионису (Иакху). Диодор Сицилийский также отмечает сходство между египетскими и элевсинскими таинствами и говорит, что инициация Осириса – это фактически то же самое, что инициация Диониса, а инициация Исиды схожа с инициацией Деметры, «только имена поменялись». Если это так, то, значит, Большие и Малые таинства поменялись местами. Плутарх также отмечает, что Орфей учредил грандиозные празднества инициации в Аттике и что именно он принес в Грецию из Египта таинства Исиды и Осириса, а эти боги – аналоги Деметры и Диониса.

Это дает нам отправную точку для дальнейшего исследования. Но для начала нам следует прояснить один немаловажный вопрос. Насколько тесно были связаны представления, в ходе которых разыгрывались сцены жизни и смерти Осириса, с самими таинствами? Ну, во-первых, нам следует четко понимать, что эти разыгрываемые драмы были не просто театральными шоу, с которыми у них было очень мало общего. Они, скорее, были чем-то вроде средневековых мистерий. Согласно работам Климента Александрийского, неофиты элевсинских таинств лицезрели драму Персефоны и Деметры, их скорбь и скитания при свете факелов в храме Элевсина, а Прокл уверяет нас, что это представление было тайным, как и «все таинства Осириса», как замечает Фукар. Но мы знаем, что, по Геродоту, некие египетские театрализованные зрелища были доступны широкой публике. Как мы увидим, исследования Море также установили существование тайных сценических воплощений жизни и смерти Осириса.

В этой главе делается попытка суммировать полученную из всех доступных нам источников информацию об обрядовой стороне египетских таинств, а в десятой и одиннадцатой главах я надеюсь структурировать эту информацию относительно Больших и Малых таинств. Поль Фукар считает, что религия Осириса была в большей или меньшей степени аллегорией на росток пшеницы, который всегда имел религиозную ценность и значение. Он цитирует Джорджа Фукара, который говорит, что некоторые памятники, которые не так давно привлекли к себе всеобщее внимание, проливают свет на эту аллегорию. «В древнейшем каталоге Британского музея, – говорит он, – Арундейл обращает внимание на ряд памятников в форме пшеничного колоса. Ни один из них не датируется ранее чем эпохой Новой империи, хотя в музее в Лейдене и других можно найти и более древние формы».

Комментируя эти слова, Поль Фукар говорит, что в текстах фиванской книги, известной под названием «Часы ночи», показано божество, которое держит в руках два чудесных пшеничных колоса, которые соответственно называются «семя» и «зерно», и он считает это аллегорией на жизнь и смерть Осириса с зерном, поэтому нет нужды далее останавливаться на этом вопросе. Однако важно, что, по мнению Фукара, эта аллегория связана с отрядами и церемониями Больших таинств. Инициация в культ Исиды, по его словам, аналогична инициации в элевсинские таинства.

В «Поэме об Апулее» Луций, пройдя обряд посвящения в культ Исиды, не собирается продвигаться дальше, пока не пройдет год с момента инициации, и только тогда ему было «велено свыше» пройти инициацию в культ Осириса. Далее он признается, что, хотя природа и религия двух божеств были теснейшим образом переплетены, между двумя обрядами инициации существовала большая разница. То же самое можно сказать об отдельных, но тесно связанных культах Деметры и Диониса, хотя в данном случае обряды Деметры считались Большими таинствами.

Давайте же внимательно проанализируем утверждения Апулея. Его герой Луций освободился из тела заколдованного образа осла и, снова наслаждаясь образом человека, обещает посвятить свою жизнь богине Исиде. Он снимает каморку на территории храма и становится активным участником ежедневных обрядов в честь богини. Через некоторое время Луций проходит обряд инициации, но только после того, как богиня указывает ему время этого ритуала, совершенно ясно, что весь обряд инициации считался смертью Прежнего человека и рождением Нового. После утренней службы верховный жрец показывает Луцию священную книгу, написанную иероглифами, из которой он черпает свои наставления Луцию. Потом его крестят, опуская в ванну, ведут обратно в храм, где он возносит молитву богине, затем верховный жрец знакомит Луция с некоторыми заклинаниями и приобщает его к простой жизни без мяса или вина. Луций проводит десять дней в постоянных медитациях, после чего возвращается в храм на закате и принимает дары от посвященных. Одетый в льняные одежды, он входит во внутренние покои храма. Больше Луций о таинствах Исиды ничего не говорит, за исключением того, что он подошел близко к границам жизни и смерти, перешагнул их, возродился во всех своих элементах и снова вернулся на землю. Он видел солнце, светящее ночью мертвым, он приблизился к высшим и низшим богам и лично вознес им молитву; и после этого Луций говорит нам, что, хотя мы услышали обо всех этих вещах, мы, по сути, ничего не знаем о них.

Следует ли нам в связи с этим предположить, что Апулей разговаривал с нами, прибегая к аллегории? Я лично так не считаю. Я скорее склонен предполагать, что то, что он хочет довести до сведения читателя, – это именно то, что он испытал в процессе инициации. Причем все было именно так, как он это описывает, однако человек, не имеющий такого опыта, не осознает истинной природы того, что он видел и испытал. Религиозному мистику или адепту магии никогда не удавалось передать другим значение или конечный смысл своего собственного религиозного опыта исключительно в силу его уникальности. Так и Апулей находится в столь же затруднительном положении в силу данных им обетов хранить священную тайну. Он рассказывает нам, как это мог бы сделать любой путешественник, о сферах, через которые он прошел, – о всем, им увиденном и услышанном. Но как уста путешественника могут быть скованы печатью молчания относительно целей его поездки в священный город, так и Апулей ничего не говорит о своих странствиях «сквозь все элементы». Короче говоря, он пытается объяснить нам, что постичь таинства можно только через чувства.

Однако мы можем почерпнуть некоторые сведения о его путешествии из аналогичных сведений, касающихся таинств Деметры в Элевсине, которые, как мы знаем, были не чем иным, как таинствами Исиды в греческом варианте. Он, например, говорит, что «он переступил через порог Прозерпины» (то есть Персефоны). Это именно то, что делал посвящаемый в элевсинские таинства. В этих таинствах драматически разыгрывались приключения Деметры и Коры в Подземном царстве, а мы знаем, что Кора – это еще одно имя Персефоны (римск. Прозерпина). Плутарх говорит: «В момент смерти душа получает такие же впечатления, что и те, которые проходят обряд посвящения в таинства». Он далее говорит о том, что душа должна пройти через много опасностей и трудностей в своем путешествии по миру теней, пока, наконец, перед ней не засияет чудесный свет и она не приблизится к высшим сферам.

Дион Кассий, Иоанн Златоуст, Аристид (видимо, автор имеет в виду Публия Элия Аристида, греческого ритора, жившего в 117–190 годах, друга императора Марка Аврелия. – Ред.), Гимерий и Прокл упоминают о видениях, которые поражали воображение посвящаемых во время этих церемоний. Эти мощные по своей силе видения преследовали участников церемонии во время их движения по святилищу. Я уже упоминал о том, каким образом могут вызываться эти видения – либо при помощи наркотических средств, либо механическим воздействием. Однако следует упомянуть о том, что в храме Элевсина было крайне мало места или средств для того, чтобы вызвать эти фантасмагорические образы. Правда, археологические раскопки иногда свидетельствуют об их наличии. Все же я более склонен считать, что эти видения были результатом долгого голодания и крайне возбужденного состояния посвящаемых, чему в немалой степени способствовало разыгрываемое вокруг них действо. При этом я не исключаю полностью и их сверхъестественного происхождения.

Сам Платон также упоминает об этих видениях. В знаменитом отрывке из диалога «Федр» он выдвигает теорию Идей, или Сущностей, которые душа обдумывала в прошлой жизни и которые помогали ей сохранить память о прошедших событиях. Для пояснения своей мысли Платон упоминает о видениях во время совершения таинств. Именно в связи с этим Платона обвиняли в том, что он поведал миру о том, что должно было быть скрыто от чужих глаз. Этот отрывок должен был показать, что видения имели спиритическую духовную природу, хотя представали в виде телесных объектов, и что они имели отношение к прошлым жизням мистиков.

По мнению Плутарха, видения были необходимы, чтобы дать человеку прямое знание божественных реальностей, и являлись скорее игрой воображения, чем чем-то материальным.

В «Федре» Платона, видимо, имеется еще одна ссылка на обряды посвящения: он упоминает о тропе, по которой душа спускается в области инфернального, как о чем-то чрезвычайно сложном, в путешествии по которому необходим проводник. Я уже упоминал об орфических таблицах, где описаны блуждания души после смерти и опасности, которые поджидают ее там. Если мы суммируем все доступные нам сведения по этому поводу, то можно обозначить следующие моменты.

Считалось, что инициируемые совершают путешествие в низшие пределы.

Они представали перед темными правителями, и только затем до них доходил свет высших сфер.

В том, что наше предположение верно, нас убеждает диалог, который мы находим у Луция, где один из двоих усопших, спускающихся в мрак Аида, говорит своему спутнику: «Скажи мне, Цинисций, ты, который был посвящен в таинства Элевсина, – не считаешь ли ты, что все здесь напоминает твои странствия?» – «В мельчайших подробностях, но посмотри, как женщина с факелом, которая идет с таким странным и угрожающим видом, напоминает фурию». Из этого диалога становится ясно, что первые ступени посвящения в таинства Элевсина напоминали о блужданиях души в Аиде и что они основывались на элевсинской истории.

Фукар обращает особое внимание на сходство деталей, которые приводит Апулей, говоря о таинствах Исиды и фрагментах элевсинских мистерий. В то же время он отмечает, что между ними существовали и различия, причем весьма существенные. Например, инициации в братство Исиды, судя по всему, не приурочивались к какой-то фиксированной дате, а посвящаемые не были подготовлены к ожидавшим их испытаниям – напротив, человек ожидал милости от богини, которая помогла бы ему пережить предстоявшие муки. Это очень важное различие, которое должно предостеречь нас от слишком поспешного проведения аналогий между практиками египетских и элевсинских таинств. В то же время очевидно, что мистический герой Апулея Луций ни в коем случае не был обычным инициируемым. Его священное занятие было определено формальным приказанием самой Исиды, полученным им во сне. Г-н Фукар подчеркивает жажду Луция пройти инициацию, его длительное ожидание этого момента и аскетический образ жизни. Однако, откровенно говоря, я должен признать, что у меня есть глубокие сомнения в том, насколько этот рассказ иллюстрирует истинный путь инициируемого. Прошлая довольно вольная жизнь Луция, который, судя по всему, принадлежал к аристократии своего времени, а также его сравнительно короткий период подготовки к инициации едва ли согласуются со строгими требованиями жрецов культа Исиды. Несмотря на это, вполне возможно, что поклонение Исиде после перенесения культа на новую почву носило не столь суровый характер, как в стране происхождения культа. Также вполне возможно, что существовали некие трудности в привлечении новых последователей и просто сторонников культа, а внешняя непрезентабельность Луция (легкомысленный молодой повеса, глупо прожигающий свою жизнь) должна была быть расценена жрецами как знак лучшего будущего для него. К тому же его ослиная внешность символизировала врага – Сета. Короче говоря, там, где требовалась пропаганда, можно было пренебречь строгими правилами отбора кандидатов на инициацию. А то, что эта пропаганда была весьма действенной, доказывается широкой популярностью романа Апулея.

В своем монументальном труде «Культы греческих государств» Льюис Фарнелл выдвигает несколько возражений, касающихся предположения о том, что элевсинские мистерии являлись доказательством ужасов Подземного царства. В этот период, замечает он, греки не были знакомы с настоящими ужасами и не подвергались им. Но вряд ли эти ужасы были созданы воображением Полигнота, Платона и других. И если они не были общепризнанными, то таинства сделали их таковыми. Фарнелл, как и многие ученые, занимающиеся фольклором, сводит все к чему-то напоминающему обычное «вытанцовывание» мифа и отвергает все намеки на инфернальные ужасы. Он также не верит в то, что в обряде инициации использовались какие-то декорации, механизмы или мистические рисунки. Однако первое возражение вполне можно опровергнуть при помощи исторических фактов, как это и сделал г-н Фукар на с. 404 своего труда.

Из инфернальных областей памяти или воображения мистики переходили к полям света, чтобы увидеть те вещи, которые две богини обещали своим преданным последователям. Среди них были священные предметы, о которых мы имеем очень смутное представление, – в частности, наиболее важными являются статуи двух богинь. Климент Александрийский говорит нам, что «пароль» элевсинских таинств был таков: «Я голодал, я пил ячменный напиток, я брал предметы из священного сундука, пробив скалу, я поместил их в хранилище (kalathos), а оттуда – обратно в сундук». Знание этой формулы, судя по всему, и отличало посвященных. Это заклинание означало, что мистики пили из того же самого сосуда, что и Деметра, когда она прервала свой длительный пост, и вкушали ту же священную пищу, а именно злаки и фрукты.

Вот что говорит Фарнелл: «Если мы взвесим все свидетельства и вспомним необычайное впечатление, которое действо производило на греческий характер и темперамент, решение проблемы уже не будет казаться нам далеким или странным. Торжественный пост и подготовка, мистическая пища и питье, разыгрываемое представление, чрезвычайная святость обнаруженных предметов – все это не могло не вызвать в верующем если не чувство абсолютного единения с божественной природой, то, по крайней мере, чувство близости и дружеских отношений с богами. При этом посредством мистического контакта устанавливалась сильнейшая симпатия. Но эти божества, мать и дочь, а также темный бог где-то в отдалении были силами, которые правили загробным миром, а тот, кто при инициации в этой жизни заручился их дружбой, по простой логике веры считал себя достойным их благословения в жизни загробной. А это, насколько мы можем судить, было основанием, на котором расцвела элевсинская надежда».

Это красноречиво свидетельствует о том, что со стороны греческих «посвященных» присутствовала некая двусмысленность, и, судя по всему, Фукар согласен с этим предположением, когда он цитирует Синесия (Синесий Киренский (между 370 и 375 – ок. 413), греч. философ, оратор, поэт. – Ред.), который говорит, что Аристотель полагал, что посвящаемые были обязаны не столько понимать, сколько получать впечатления. Это, в свою очередь, создавало предрасположенность к мистическому заблуждению. Отрывок из Плутарха подтверждает это мнение.

Однако мне кажется, что большинство пишущих на эту тему едва ли брали в расчет один очень важный момент, касающийся элевсинских таинств. Дело в том, что элевсинские мистерии ни в коей мере не были идеальным отражением египетских таинств. И именно так они и должны рассматриваться.

Вся атмосфера двойственности, окружающая элевсинские таинства, и само заявление о том, что их нет необходимости предчувствовать, сразу же находят свое объяснение. В этом переносе на новую почву того, что так хорошо понималось в Египте, мы видим лишенную основы и скомканную общую идею всего египетского существования. Мы также видим, что в элевсинских мистериях обряды в честь бога имеют меньшее значение по сравнению с культовыми обрядами богини, то есть это зеркальное отражение египетской практики. Если в элевсинских таинствах и присутствовало какое-то сомнение, то его точно не было в Саисе или в Египте, потому что сомнение никогда не числилось среди недостатков египетских жрецов. Мы также должны помнить, что течение времени не могло не оказать своего губительного влияния на изначальные принципы таинств. Оно также и исказило их чистоту и цели. Широко известно, что, когда жрецы не могли дать внятное толкование тому или иному явлению, они либо призывали на помощь подходящий к данному случаю миф, либо (что еще хуже) прибегали к помощи псевдомистицизма. На мой взгляд, это прекрасно объясняет неясность и неопределенность, окружавшие значение элевсинских таинств. Однако я не считаю, что то же самое относится и к элевсинской мистической идее, связанной с безупречной чистотой элевсинской ритуальной практики. Если тому нужны дополнительные доказательства, то их с легкостью можно обнаружить во фрагментарности орфических таблиц и в их частичной связи с Книгой мертвых и другими египетскими текстами. То, что литературное отражение египетского мистицизма в Греции и эллинистической Сицилии столь туманно, вероятно, является лучшим подтверждением того, что обрядовые и «теологические» представления элевсинцев о египетской религиозной мысли и практике были весьма смутны и разрозненны.

Однако утверждение Тео из Смирны о том, что существовало пять ступеней посвящения в греческие таинства, безусловно, поможет нам установить необходимое сходство с Египтом, если оно действительно существует. Эти ситуации были таковы:

ритуальное очищение;

история священных обрядов;

проверка;

обвязывание головы и коронование;

дружба с божеством.

Мы сразу же видим, что в общем-то это ничем не помогает нам в нашем исследовании. Совершенно очевидно, что здесь Тео пропустил ступень созерцания, которая предшествовала очищению, причем как в Греции, так и в Египте.

Итак, мы можем не сомневаться, что в обрядах посвящения и в египетские и в греческие таинства были ступени созерцания и очищения. С третьей ступенью – историей – мы можем связывать драматизированное воспроизведение жизни – мифа о боге. После этого инициируемому открывались священные предметы, шел обряд вкушения священной пищи, а затем по призыву глашатаев мистик совершал церемониальное омовение в море или в Ниле. Затем следовало путешествие по царству Аида к елисейским полям (или через Аментис, к полям Иалу (Иару) в случае египетских таинств), после чего разыгрывалось символическое возрождение Диониса или Осириса, и неофит достигал соединения с божеством.

Как же наша «реконструкция» программы обряда посвящения в египетские таинства соотносится с повествованием Апулея? Судя по нему, обряд должен был состоять из: 1) созерцания; 2) очищения; 3) воспроизведения мифа о боге; 4) лицезрения священных предметов; 5) «дегустации» священной еды; 6) омовения; 7) путешествия через Аментис (царство Запада) в Иалу (Иару) – рай Осириса; 8) возрождения Осириса; 9) соединения с Осирисом.

В случае с Луцием мы видим: 1) созерцание; 2) наставление; 3) очищение путем омовения; 4) посвящение в магическую формулу; 5) дальнейшую медитацию; 6) прохождение через инфернальные сферы; 7) прохождение через все элементы; 8) возрождение; 9) соединение с богами.

Таким образом, наша «реконструкция» не вполне совпадает с описанием Апулея. Однако имеются и некоторые общие моменты: созерцание, очищение, путешествие через низшие и высшие сферы, возрождение, соединение с богами. По крайней мере, мы можем не сомневаться в существовании этих ступеней в обоих таинствах.

У нас также нет оснований сомневаться в том, что действительно имело место драматическое воспроизведение мифа и поедание священной пищи. По крайней мере, в более поздних таинствах эти ступени присутствовали. В первом случае об этом нам говорит Геродот. А свидетельство Апулея о посвящении в магию слов настолько согласуется с тем, что мы знаем о египетских практиках, что у нас нет оснований сомневаться в этом.

Мне кажется, что мы можем отыскать истину, только соединив эти две формулы. Однако о том, как ступени посвящения распределялись между Большими и Малыми таинствами, я буду говорить в следующих главах.

Примечание. Хекетхорн в своем не отличающемся точностью труде «Тайные общества» описывает обряд посвящения в таинства Исиды. Я сомневаюсь в полноте и точности источника, из которого черпал информацию вышеупомянутый автор:

«Кандидат в сопровождении проводника подходил к глубокому колодцу или шахте в пирамиде и, неся в руке факел, спускался туда при помощи лестницы, прикрепленной к краю. Добравшись до дна, он видел две двери. Одна из них была зарешечена, а вторая открылась под воздействием факела в его руке. Пройдя в эту дверь, он видел извилистую галерею, а тем временем дверь за его спиной захлопывалась, и эхо от этого удара разносилось над сводами галереи. Он видел надписи, подобные следующим: «Кто пройдет по этой дороге один и ни разу не обернется, тот будет очищен огнем, водой и воздухом; и, преодолев страх смерти, он поднимется из глубин земли к свету дня, подготавливая свою душу принять таинства Исиды». Продолжая идти вперед, кандидат подходил еще к одним железным воротам, которые охраняли трое вооруженных стражей, чьи сверкающие шлемы были увенчаны фигурами животных, – это были церберы Орфея. Здесь кандидату давался последний шанс повернуть назад. Предпочтя идти вперед, он прошел испытание огнем – проходил через зал, наполненный горючими предметами, которые горели и образовывали стену огня. Пол был покрыт раскаленными докрасна кусками железа. Однако между ними были узкие промежутки, куда человек мог без опасения поставить ногу. Преодолев это препятствие, кандидат проходил испытание водой. На его пути возникает широкий и темный канал, наполненный водой Нила. Поставив слабо мигающий фонарь на голову, человек погружается в канал и плывет к противоположному берегу, где его ожидает самое тяжелое испытание – воздухом. Он высаживается на платформу, едущую к двери из слоновой кости, обрамленную двумя стенами из латуни, в каждую из которых вмонтировано огромное колесо из того же металла. Он тщетно пытается открыть дверь, потом ему удается наконец ухватиться за большие железные кольца, вделанные в нее. Но внезапно платформа уходит у него из-под ног, холодный порыв ветра гасит лампу, колеса начинают вращаться с ужасающей скоростью, а он остается между двух колец, висящих над пропастью. Однако, когда его силы подходят к концу, платформа возвращается, дверь из слоновой кости открывается, и он видит перед собой великолепный храм, ослепительно освещенный и заполненный жрецами Исиды, одетыми в мистические знаки своего ордена, с верховным жрецом во главе.

Его подводят к тройственной статуе Исиды, Осириса и Гора – еще одного символа солнца, – где он клянется никогда не предавать гласности все то, что открылось ему в святилище. Затем он пьет воду Леты, которую подносит ему верховный жрец, чтобы он забыл обо всем, что слышал, а затем – воду Мнемозины, чтобы запомнить все уроки мудрости, переданные ему таинствами. Затем неофита приводят в святая святых храма, где жрец знакомит его с тем, как использовать символы, которые он теперь знает. После этого его всенародно объявляют человеком, который был посвящен в таинства Исиды – первую ступень египетских таинств».

Глава 10

ОБРЯД ВОЗРОЖДЕНИЯ

Теперь мы отойдем от аналогий и попытаемся воссоздать формулу и сущность обрядовой стороны и самой идеи египетских таинств.

Здесь нам может оказать неоценимую помощь замечательный очерк профессора Александра Море, чья книга «Мистерии Египта» познакомила нас непосредственно с обрядами таинств и их духовной основой.

Метод профессора Море при изучении таинств основывался на мельчайших намеках и самых смелых предположениях, и от этого он столь великолепен и столь ясен, что я считаю, что лучше всего позволить читателю самому познакомиться с отрывками из этой работы.

Море полагает, что египетские таинства были предназначены для ограниченного круга элиты жречества и зрителей и совершались по строго определенным дням в отдельно стоящих зданиях. Египтяне называли эти церемонии Seshtoou и Akhout, что означает примерно следующее: «вещи священные, славные и прибыльные». Совершаемые обряды сопровождались определенными словами и жестами. По словам Иамблиха, происходили такие вещи, которые невозможно описать словами, а некоторые явления передавались аллегорически – подобно тому, как природа выражает видимые причины через видимые формы, – символические действия были более эффективны, чем молитвы или произнесение «заветных слов», именно необъяснимая сила символов передавала смысл божественных предметов.

То есть некоторые действия и аллегории посредством симпатической магии становятся более действенными, чем молитва или догма[15].

Плутарх говорит: «Исида не хотела, чтобы канули в Лету все те сражения и испытания, которые она перенесла и в которых проявились ее мужество и мудрость. Поэтому она и основала священные таинства, в которых в аллегорической (подражательной) форме передавались сцены ее трудного пути. Она сделала это, чтобы эти сцены могли служить уроком благочестия и утешения мужчинам и женщинам, на долю которых выпали такие же испытания». По сути, сцены смерти и воскрешения Осириса частично разыгрывались на открытом воздухе и в присутствии зрителей, а частично – внутри храмов и святилищ Осириса. То есть существовало два варианта таинств – публичный, напоминающий средневековые представления, и тот, который считался тайным и священным.

Сцена смерти Осириса обычно разыгрывалась в первый день месяца Пахонс. Фараон играл роль Осириса, бога плодородия. Он срезал ветку особого растения, приносил в жертву белого быка, чтобы задобрить бога плодородия Мина. Этот бык являлся воплощением Осириса, а на двадцать второй день месяца Тот разыгрывалась еще одна сцена, символизировавшая воскрешение бога[16].

Однако в промежутке между этими публичными церемониями совершались секретные таинства. Все, что разыгрывалось перед всем народом, символизировало историю жизни Осириса. Внутри же святилища отправлялись таинства, символизировавшие воскрешение бога. Во времена Древнего царства они были известны как «священные обряды, совершавшиеся в соответствии с тайной книгой действий верховного жреца», или главного вершителя таинств[17].

У каждого бога и у каждого культа были свои таинства, однако, как говорит Иамблих, погребальные таинства описывались как «таинства Абидоса».

В великих храмах династии Птолемеев в Ид фу (Эдфу), Дандаре (Дендере) и Филе были обнаружены помещения, где и совершались таинства. Они находятся в той части храма, куда доступ простых людей был ограничен или вовсе закрыт. В Филе, например, был небольшой храм Осириса, состоявший из двух помещений на крыше, но сами обряды описаны иероглифами на архитраве храма.

Обычно скульптурная сцена состоит из статуи Осириса, облаченной в погребальные одежды, кровати, на которой находится божественная мумия, и различных аксессуаров – корон, скипетров, оружия, сосудов со святой водой, кувшинов с благовониями и миром. Персонажи действа – это жрецы, исполняющие роли членов семьи Осириса: Шу и Геба, деда и отца Осириса; его сына Гора, Анубиса и Тота, богинь Исиды и Нефтиды – сестер Осириса (Исида также жена) – и других богинь, которые выполняли роль плакальщиц. Возле них стоит верховный жрец, который читает тексты; слуга, выполняющий обряд возлияния и окуривания и который использует магические предметы, предсказатель и Великий Свидетель, подтверждающий явление бога.

В текстах делается упор на тот факт, что ночью и днем по двенадцать часов охрану несет отдельная стража. Священный труп охраняется днем и ночью, чтобы никакое зло не могло приблизиться к нему. Священная драма состоит из двадцати четырех сцен, по одной на каждый час суток. Она начинается в первый час ночи (шесть часов по нашему времени) и завершается в последний час следующего дня (примерно пять-шесть часов). Драма развивается постепенно, заканчиваясь воскрешением бога. Каждый час брался отдельно, как содержащий в себе полноценное действо.

В начале каждого часа страж входит вместе со своими сопровождающими и совершает обряд. В середине часа он восклицает: «Восстань, Осирис, ты восторжествовал над своими врагами». Несмотря на этот торжествующий крик, Исида продолжает безутешно плакать. В целом все действия могут быть вкратце описаны следующим образом: Исида и Нефтида жалуются на смерть Осириса, Исида вспоминает, как она прошла сушу, море и царство мертвых Дуат, чтобы найти его. Она умоляет богов и богинь присоединиться к ней в ее скорби – по крайней мере, так написано в текстах, хранящихся в музее в Берлине. Затем боги входят в «чистое место», где лежит мертвый Осирис. Гор, Анубис и Тот – главные действующие лица этой сцены. Они несут с собой магические инструменты, сосуды со свежей водой, благовониями и маслами. Обряд начинается с дегустации священных напитков и еды. На шестой час на мертвое тело Осириса брызгают водой из Нила – она должна воскресить его в образе Ра, Создателя всего живого на земле.

Затем Осирис попадает на небеса в сопровождении Ка, или двойника своей души, и жрец восклицает: «Земля воссоединилась с небесами». В следующий час проливается «вода земли», а в третий час разыгрывается драма испития священной воды, которая должна вернуть душу бога к месту его рождения. «Возьми воду, которую ты можешь взять в свою страну». Последующее испитие воды из Элефантины в четвертый час освежает сердца богов. Далее вроде бы следуют снова испитие воды и вкушение священной пищи, однако это не подтверждено никакими исследованиями.

После завершения предварительных обрядов боги совершают ряд чудес над телом Осириса. Первое чудо – это восстановление тела бога, которое было расчленено Сетом. Исида разыскала все части тела, кроме одной (гениталии были проглочены рыбой Оксиринхом, в которую временно превращался Сет), с помощью Анубиса восстановила скелет, совершила очищение плоти и соединила все части вместе. Голова соединилась с туловищем. Исида и Гор совершают магические действия, чтобы воззвать к душе бога.

Следующая мистерия связана с оживлением тела Осириса при помощи святой воды, которая дает жизнь и силу, а также при помощи масел и натираний. Верховный жрец дотрагивается до каждой части тела Осириса магическими предметами. Предполагается, что в четвертый час дня мумифицированное тело Осириса предается земле в Бусирисе. В этом действе отображена тайна его растительного возрождения, то есть возрождение бога как его ежегодное появление в виде ростка пшеницы или кукурузы. В этот же час провозглашается, что у Осириса есть еще одна ступень возрождения – животная. Совершается жертвоприношение животных, а их шкура символизирует кожу врага Осириса – Сета, которая служит полотном, в которое заворачивают тело Осириса. Это своеобразная «колыбель», в которой или через которую бог возрождается как дитя или как животное.

«Я приветствую тебя! – восклицает Исида. – Я вижу твою колыбель, дом, где божественный Ка возобновляет твою жизнь». Эта шкура – шкура коровы, и таким образом символически вызывается Нут, покровительница домашнего скота и мать Осириса. Осирис распростерт на этой шкуре, и его мать Нут приходит, чтобы поговорить с ним. Она умоляет его восстать из мертвых.

Бог, который является главным во время этих обрядов, – это Анубис. У него в руках шест с прикрепленной к нему шкурой животного. Он делает пассы над шкурой с распростертым на ней Осирисом. Анубис надеется путем магических действий ускорить процесс, символизирующий созревание плода в утробе матери и нового появления бога на свет.

На шестой час дня провозглашается, что «мать Нут разрешилась от бремени», и в честь этого воздвигается столб, отец, «фетиш» Осириса, как это описано Ихернофретом.

В полдень Осирис оживает, то есть это происходит в час, когда солнце находится в зените. Затем фараон лично приближается к нему, неся свои подношения. В двенадцатый час (от пяти до шести по нашему времени) обряды завершаются. Зажигаются лампы, которые должны отпугнуть злых духов, и растворяются все двери. Осирис вновь обрел магическое слово (ma-khrou) демиургов, которое способно защитить его от всякого зла, опасностей и трудностей. Он снова мирно живет в своем тайном храме.

По мнению А. Море, очень большое значение придается обряду «животного» возрождения. Здесь мы можем видеть проявление одного из самых таинственных «секретов» египетских обрядов, о которых дошедшие до нас памятники очень мало сообщают. Теоретически сам усопший воскресает, проходя через шкуру жертвенного животного. На дошедших до нас рисунках мы видим усопшего или посвящаемого, который сам совершает этот обряд. С течением времени этот обряд стал прерогативой прислуживающих в храме или приносимых в жертву людей или животных.

Существовало несколько вариантов этого обряда. Изначально действие разворачивалось следующим образом: жертву (или жертв) душили, чтобы их дух мог возродить мертвого к жизни. На начальном этапе человеческие жертвы считались символами врага Осириса, Сета. Позднее в качестве жертв стали использовать военнопленных, в основном эфиопов, а еще позже, на более цивилизованном этапе развития, на смену людям пришли жертвенные животные – быки, газели, свиньи, которые были животным воплощением Сета. Однако сама процедура оставалась неизменной. То есть люди или карлики должны были проходить через шкуру жертвенного быка или газели.

В этих церемониях всегда присутствовала одна молчаливая человеческая фигура, Тикену, которую тянули на деревянных дрогах перед шкурой жертвенного животного. Затем в земле вырывали яму, куда помещали шкуру, бедро и сердце быка, а также волосы Тикену, после чего все сжигалось: это был обряд принесения в жертву части вместо целого. Через пламя симбиоз человека и шкуры поднимался к небесам.

Считалось, что именно Анубис раскрыл богам и людям средства возрождения, определенные ритуалами «прохождение через шкуру-колыбель» во имя Осириса. Этот обряд, судя по всему, существовал еще в период Древнего царства. В этот период Тикену плыл на солнечной барке вместе с трупом. В эпоху Нового царства Тикену уже находится на дрогах жертвы. Он больше не накрыт шкурой, теперь его покрывает длинная простыня или саван, который иногда покрыт пятнами, как шкура животного. В некоторых сценах цветной саван Тикену надет даже на Исиду[18].

Прибыв к гробнице, Тикену принимал участие в обряде, который состоял в следующем: он ложился на низкую кровать, и далее совершается магическое действие, изобретенное Анубисом. Это замена симпатической магии во время акта жертвоприношения. Тикену, играя роль человеческого эмбриона, вылезает из цветной шкуры-саркофага, как новорожденный младенец.

В более позднюю эпоху образ Тикену из обряда исчезает, а его место занимает один из жрецов. Обряд был существенно упрощен, а жрец просто лежал на скамейке, завернутый в саван, и, казалось, спал. Однако результат этого сна был настоящим чудом, потому что, проснувшись, жрец произносил: «Я видел отца моего [Осириса] во всех его воплощениях». Упомянутые воплощения – моллюски, пчелы и, наконец, тень. Когда жрец вставал со своего ложа, он якобы приносил с собой «тень шкуры-савана», то есть возрожденную душу усопшего, а также моллюсков и пчел, которые являются свидетелями того, что шкура стала утробой, давшей жизнь живым существам, улетающим с новой жизнью. Что касается тела, то оно больше не умирает. Душа и тело возрождаются к новой вечной жизни[19].

Все это, по мнению Море, имеет исключительно древнее происхождение, чуть ли не доисторическое. Саван, который носит Осирис, – это развитие существования Тикену. Возрождение стало ассоциироваться с предметом, известным как shed-shed, который, судя по всему, был механизмом, посредством которого душа поднималась на небеса, и который точно так же ассоциировался со шкурой-колыбелью. Многие другие шкуры, помимо коровьей, выполняли функции шкуры-колыбели. Усопший изображается в солнечной ладье ребенком, как воплощение возрожденной юности, с развевающейся сзади шкурой. В этой картине, как считает Море, художник хотел отобразить обряды таинств столь тонким образом, чтобы они не были очевидны непосвященному. Море говорит, что «эти фигуры изображают древнюю процедуру инициации, о которой мы ничего не знаем».

Глава 11

ВОССОЗДАНИЕ ТАИНСТВ

А. Море тут же задает вопрос: могли ли живущие посредством таинств улучшить свое земное существование и обеспечить будущую загробную жизнь? По его мнению, ответ на этот вопрос найти сложно. Обряды таинств в основном были ориентированы только на фараона.

Название праздника было Sed, что означает Праздник хвоста. Фараон прикреплял себе к поясу искусственный хвост. Это было, так сказать, напоминание о шкуре колыбели, a sed – это всего лишь искаженное sheshed или shedshed, то есть название механизма, при помощи которого душа перемещалась на небеса. Таким образом, юбилей фараона был празднованием таинства шкуры, одного из символов инициации.

Примерно то же самое происходит в ведических ритуалах индуизма. На церемонии Дикса, или обожествления человека, которое праздновалось ведическими священнослужителями, тот же самый механизм shed создавался для того, чтобы им мог воспользоваться приносимый в жертву, которому давали шкуру черной антилопы. Shed символизировал матку, шкура – плаценту, отделяющую плод от внешнего мира, а пояс – пуповину. Брызги воды символизировали семя, а сама церемония напоминала церемонию возрождения Осириса, в которой масла и притирания наносились на оболочки. В действительности Дикса – это драматическое воплощение второго рождения, возрождение, которое делает человека богом, то есть последняя инициация.

В праздновании Sed мы видим ту же формулу, строительство храма, окропление водой, прохождение через шкуру животного и т. д. Но был ли этот обряд исключительно прерогативой царя? Неужели только после смерти посвященные совершали обряды, которые гарантировали возрождение? Мы знаем, что некий человек «прошел сквозь шкуру» по специальному соизволению своего царственного господина в Абидосе. Этот чиновник был в момент инициации жив, но совершенно очевидно, что в то время, о котором он говорит, этот обряд совершался редко. Была ли инициация полной? Существовали ли ступени инициации? То обстоятельство, что в греко-римский период полная инициация существовала в таинствах Исиды и что она включала в себя якобы смерть и последующее возрождение, делает вполне вероятным тот факт, что упомянутый выше чиновник был допущен к высшим ступеням инициации.

Возможно, мы можем считать «полностью посвященными» тех, чьи эпитафии содержат информацию о том, что они были совершенными адептами, укрепленными в своей вере и знавшими магическую формулу, или теми, «кто знает все секреты магии Двора». Они были посвященными при жизни. Другие же становились ими только после смерти, и они обретали посвящение через погребальный обряд Осириса. В надписях, относящихся к эпохе Нового царства, часто встречается фраза: «Он, кто возобновляет свою жизнь», то есть возродившийся через инициацию.

По мнению А. Море, главной причиной возникновения таинств Осириса было возрождение после смерти посредством магических обрядов, главнейшим из которых является обряд со шкурой. Гарантированность вечной жизни – это результат инициации. Памятники древней империи раскрывают нам процесс инициации, через который прошел живой царь во время обрядов поклонения. Тайные обряды запечатлены в «таинстве шкуры». В сопровождении богов с головой собаки, шакала Сета, Анубиса и Упуаута (двое последних были «богами шкуры») царь или жрец, одетые в шкуру, проходят путь от возрождения до небес при помощи некоего механизма (shedshed, который был шкурой, а стал, в силу моды или общественного признания, одеянием, балдахином или лентой). Опять-таки напомним, что когда-то шкура священной коровы Нут, символа Праматери рождения, стала божественными городами Оут, Месика, Кенемт и Шедт.

Давайте же теперь обратим свое внимание на интереснейшее описание таинств, данное А. Море. Оно дает нам не только понимание точки зрения официального египтолога, но и отличное средство для сравнения его выводов с нашими собственными.

В общем виде выводы, сделанные Море, выглядят следующим образом.

Египетские таинства представляли собой сохранение тела жрецов, специально для этого расчлененное с целью прославления. Это были связанные друг с другом обряды – причем это могла быть связь через слова или жесты, которые невозможно передать словами. При этом некоторые обряды представляли собой драматургическую аллегорию, например смерть и воскрешение Осириса.

Дух, который управлял всеми этими обрядами, был духом симпатической магии. Эти обряды отправлялись в строгом соответствии с тайной Книгой жрецов, причем все это происходило в самых дальних и скрытых от людских взоров помещениях храма.

Жрецы играли роль членов семьи Осириса. Им в этом помогал хор священнослужителей, которые читали тексты и совершали магические действия, окуривание помещения и окропление водой.

Священная драма состояла из двадцати четырех сцен, каждая из которых разыгрывалась в строго определенный, специально предназначенный для этого час дня или ночи.

Постепенно эти сцены вели к самой главной сцене – воскрешению бога Осириса и состояли из освящения, окропления тела водой, окуривания помещения, чтобы отпугнуть злых духов, соединения отдельных кусков тела воедино, прикосновения к ним магическими предметами, очищения плоти и магических пассов, имевших целью призыв к душе вернуться в бренное тело.

Затем следовали таинства возрождения Осириса в его растительном и животном проявлениях. На последнем этапе совершалось жертвоприношение коров, а их шкуры служили шкурами-колыбелями, через которые бог мог возродиться как сын своей матери Нут, богини неба, выступавшей в образе коровы.

Анубис ложится на шкуру в надежде своим примером или при помощи симпатической магии заставить Осириса сделать то же самое и тем самым возродиться. Появляется мать Нут в образе шкуры-колыбели, и, чтобы засвидетельствовать воскрешение бога, воздвигается колонна-символ Осириса.

На раннем этапе египетской истории в качестве жертвы обычно приносили человека, однако позже его место занял Тикену, человек, иногда карлик, завернутый в саван, раскрашенный в виде коровьей шкуры. Это существо играло роль человеческого зародыша, появляющегося из шкуры-колыбели, как новорожденный появляется из утробы матери. Еще позже место Тикену занял служитель храма, который спал и просыпался, принося с собой тень, или возрожденную душу умершего Осириса.

Возрождение также ассоциировалось с предметом, известным как shedshed, посредством которого душа Осириса поднималась на небо и который связывался со шкурой-колыбелью.

На царском торжестве Sed разыгрывалась схожая церемония, где шалах символизировал матку Нут, откуда и происходило новое рождение Осириса. Подобная же церемония существовала в ведических обрядах индийских ариев.

Совершенно очевидно, что эти обряды относились как к живым, так и к усопшим. Прошедшие через них были посвященными в таинства. Таким образом, посвященный был потомком принесенной ранее жертвы.

Насколько эти выводы согласуются с теми, которые были сделаны в девятой главе? Здесь нет упоминания ни о созерцании (размышлении), ни об очищении, хотя они и подразумеваются. Также здесь нет упоминания о ступенях явления священных предметов или поедания священной пищи. У Море также отсутствует путешествие через Аментис к Налу (Иару), хотя мы находим в его описании и разыгрывании мифа о боге и церемонию по его возрождению.

Также эти выводы не вполне согласуются с описанием церемонии, данным Апулеем, где упоминается посвящение в магические слова, медитация и путешествие по инфернальным сферам и элементам. Опять-таки Море никаким образом не упоминает о соединении с богами. Одним словом, здесь игнорируется самая «духовная» составная таинств.

Я полагаю, что эти различия являются следствием двух причин. Во-первых, Море, без сомнения, дает нам воссоздание таинств в том виде, в каком они существовали на сравнительно раннем этапе развития. И он ясно дает это понять. В его описании нет ничего, что относилось бы к более позднему периоду, чем XVIII династия. Описание Апулея относится к гораздо более позднему периоду – более чем 1500 лет спустя. Из этого должно быть ясно, что потребовались поколения, чтобы таинства прошли путь от своих ранних форм, которые он описывает, до тех, которые описаны Апулеем.

Опять-таки ясно, что Море подробно описывает только один обряд таинств – обряд возрождения. Согласно Апулею, он был частью Малых таинств, и мы знаем, что Малые таинства в Элевсине почти целиком состояли из драматического воспроизведения смерти и возрождения Диониса – греческого аналога Осириса. Эти факты свидетельствуют о том, что на относительно раннем этапе, о котором Море пишет лишь, что тогда была изобретена та часть таинств, которая была связана с возрождением, Большим таинствам еще предстояло развиться, а что касается Сераписа, то есть Третьей ступени, то мы знаем, что она была преднамеренно придумана Птолемеем с помощью греческих и египетских жрецов. Таким образом, Море говорит лишь об обряде возрождения.

Здесь возникает некоторая трудность, которая еще более осложняется сравнительно поздним периодом появления материала, которым мы располагаем. Были ли действительно Малые таинства посвящены Исиде, а Большие – Осирису? Как мы знаем, обряд возрождения был известен с древних времен, и он был, по крайней мере, связан с Исидой и Осирисом. Этот обряд почти полностью вращается вокруг фигуры Осириса, но, как мы знаем, позже он стал рассматриваться как Малые таинства, которые связаны исключительно с именем и культом Исиды.

Я полагаю, что с течением времени личность Исиды стала столь доминирующей, что заслонила собой (по крайней мере, в том, что касалось обряда) фигуру Осириса. Он молча и неподвижно лежал на своей лежанке и был пассивным действующим лицом, в то время как Исида играла главную роль, и ее громкие жалобы привлекали к ней внимание, а также вызывали интерес и любовь к ней, как к святой жене и матери. Плутарх дает ясно понять, что в его время ее считали главным действующим лицом таинств, их инициатором и руководителем.

Когда же на более позднем этапе у таинств появился более духовный идеал, который стал ассоциироваться исключительно с Осирисом, великим повелителем загробного мира, обиталища душ, и возникли Большие таинства.

Поэтому из египетских источников и благодаря исследованиям А. Море мы знаем о Малых таинствах (которые позже стали называться таинствами Исиды) больше, чем о Больших таинствах (или таинствах Осириса).

Что конкретно мы знаем о Больших египетских таинствах? Тексты гробниц и Книга мертвых в основном говорят о вариантах процесса возрождения; проход царя через озеро Лилий и его последующее прибытие в Город Солнца очевидным образом связаны с возрождением Осириса и шкурой-колыбелью, хотя напрямую об этом нет упоминания. На самом деле кажется, что это путешествие само по себе было связано с солнечной баркой (ладьей), и вполне возможно, что именно shedshed (что-то вроде ковра-самолета) волшебным образом поднимался к небесам, а шкура живущей на небесах «матери-коровы» могла подниматься туда при помощи симпатической магии.

Я полагаю, мы сможем гораздо больше узнать о таинствах Осириса, сравнив их с элевсинскими таинствами. Аид и Персефона – это не что иное, как Осирис и Исида в другом воплощении. Не важно, что Деметра, Великая Праматерь, играет здесь главную роль, ведь о ней был миф, связанный с египетским (и более старым). Кроме того, интерполяция случая с Иакхосом (Дионисом) делает атмосферу таинств вдвойне близкой Осирису. Из всей запутанной и сложной массы несложно восстановить канву мифа об Осирисе, а значит – Больших таинств. Мы опять видим, что тени мифов об Осирисе и Исиде в гораздо большей степени проецировались на них, чем древний обряд возрождения, описанный А. Море. Странствие Деметры в поисках Персефоны – это те же странствия Исиды в поисках Осириса, а рождение священного ребенка Бримоса – это рождение Гора. Более того, весь миф имеет то же самое «сельскохозяйственное» значение, что и миф об Осирисе.

Поэтому я полагаю, что мы можем воссоздать египетские таинства в том виде, как они стали впоследствии известны.

Малые таинства, или таинства Исиды, состояли из:

1) подготовки;

2) наставлений верховного жреца о тайнах «Книги жрецов», содержащей магические слова;

3) обряда крещения;

4) десяти дней, проводимых в аскетической медитации вне стен храма;

5) введения в святая святых храма (посвящаемый одет в льняное платье, которое со временем превратилось в шкуру-саван);

6) разыгрывания драмы Осириса в течение двадцати четырех часов, с шести вечера до пяти вечера следующего дня, во время которых неофит проходит различные обряды, связанные с символическим рождением Осириса. На более поздней стадии, в эпоху Апулея, эта ступень включала в себя прохождение через Аментис к Иалу (Иару) и «через элементы» и видение богов Осириса и Исиды (то есть соединение с богами).

Море в своей книге «Цари и боги Египта» пишет о таинствах столь полно, что я не могу не процитировать его:

«Было ли нисхождение в Аид (в святой деве) истолковано так же, как это сделали египтяне? Представал ли неофит, как и усопший египтянин, перед судом Осириса и взвешивали ли его совесть на весах правды и справедливости? Тексты не дают ответа на эти вопросы, однако суд в Подземном царстве очень часто упоминается в сочинениях Вергилия, Горация и Овидия. Видимо, он также был известен служителям культа Исиды, пусть даже и через римские источники. В защиту этой точки зрения свидетельствуют раскопки Помпей: среди гипсовых барельефов того времени был найден Пожиратель, египетское чудовище, съедающее не прошедших суд правды. Можно ли предположить, что суд Осириса был одной из сцен или картин, которые показывали неофиту? Что касается секретов, которыми делился с ним жрец, то, скорее всего, это было магическое заклинание, которое облегчало усопшему египтянину его оправдание. Более того, этический кодекс членов культа Исиды, согласно Плутарху и Апулею, их следование законам жизни храма, их любовь к справедливости, их жажда правды – все это достоинства, которые ставили себе в заслугу усопшие египтяне в надежде получить «благословение» Осириса.

Неофит, находясь в состоянии возбуждения после десятидневного поста и медитаций, был, вероятно, менее восприимчив к выхолощенным подражательным действиям или обычному ходу обрядов, но зато его глубоко потрясала глубинная значимость смерти Осириса и обещание бессмертия. Помимо этого, обстановка стала более живой. Покидая место, где он испытывал муки смерти, неофит попадал еще в одно помещение, где Исида, облаченная в белые одежды и сверкающая драгоценностями, по-матерински приветствовала его. Неожиданно комнату освещали лучи сияющего света. Луций «видел во тьме ночи солнце, сияющее ласковым светом». Именно в самом сердце солнца Ра, на солнечной барке, египтяне «поместили» свой рай. Сам Осирис, соединенный с солнцем, стал одним целым со звездой, чье ежедневное рождение и смерть являются еще одним символом человеческой судьбы. На этой ступени инициации неофит, сначала олицетворяемый с Осирисом, а потом с Ра, «рождался через все элементы и приближался к богам внизу и к богам на небесах». Так было и с благословенным египтянином, который в другом мире «обожал утреннее солнце, луну, воздух, воду и огонь». Возможно, посвящаемый в Книге мертвых показан путешествующим в солнечной барке, возможно, это был путь через двенадцать районов елисейских полей, которые соответствуют двенадцати часам ночи. Это объясняет появление двенадцати священных одежд, которые он надевает в ходе инициации. Из текстов Порфирия мы знаем, что «души, проходя через сферы планет, надевают, подобно туникам, обличья этих звезд». Как бы там ни было, неофит после завершения обряда инициации должен, как все египетские усопшие, раствориться в Ра, подобно Осирису; когда он вновь появляется перед людьми, над его головой сияет нимб из лучей, как у бога Ра». Большие таинства, или таинства Осириса: Я полагаю, что по аналогии с Большими элевсински-ми таинствами и из-за сельскохозяйственного характера драмы страстей Осириса они были связаны с аллегорией ростка пшеницы или другого зернового растения. Мы помним, что святой Ипполит упоминает о демонстрации колоса. Миф об Иакхе (Дионисе) или Бахусе («незнакомце») в Больших элевсинских таинствах представляет собой, по сути, заимствованный миф об Осирисе, представляемый в Саисе. Приняв это как данность и сравнивая два обряда, мы получим следующий ход событий:

1) странствия и жалобы Исиды (подобные странствиям и плачу Деметры по Персефоне);

2) обнаружение тела Осириса;

3) «воссоздание» или возрождение бога как ростка зерна.

На мой взгляд, Большие таинства сформировались именно вокруг этих идей. Миф или аллегория Осириса в Больших таинствах были основой для еще большего понимания природы бога, его создания, того факта, что он поддерживает человека, что человеческое тело мистическим образом является его собственным, созданным посредством материальной связи через пшеничный колос. Древние жители Мексики называли своего главного бога «бог маиса – и нашей плоти». Именно таковым египтяне считали и Осириса. Однако Большие таинства обладали не только материальной стороной. Их главным и фундаментальным уроком было само существование тела, вскормленного богом, и души. Они состояли (как и христианский обряд причастия) признанием и осознанием того, что существовал мистический и духовный хлеб, который лучше и гораздо более эффективнее, чем весь земной корм – хлеб души. Это, и только это, было центральной идеей Больших египетских таинств.

Глава 12

ИЛЛЮЗИЯ И ФАНТАСМАГОРИЯ ТАИНСТВ

В работах писателей древности можно найти самые удивительные утверждения, касающиеся чудес механического и другого происхождения, которые исполнители египетских и других таинств привносили в свои церемонии для создания атмосферы оккультного страха. Нам говорят, что, пройдя ступени наставления и подготовки, посвящаемый оказывался в области столь тайной и темной, как инфернальные области, освещаемой только периодическими всполохами огня, благодаря которым неофит мог видеть страшные призраки и ужасные картины. Из темных углов раздавалось шипение змей и вой диких зверей, эхо от которых разносилось под сводами храма, внушая еще больший ужас.

Внезапно помещение заливал яркий свет, начинала дрожать земля, как при землетрясении, а картины и статуи, окружавшие новичка, оживали, обращаясь к нему с предостережениями и угрозами. К нему приближались духи усопших, однако они отступали, когда он протягивал к ним руку. Гремел гром, сверкали молнии, а перед глазами обезумевшего от страха неофита все множились ужасные сцены – одна страшнее другой. Наконец появлялись боги, и он в страхе склонялся перед ними.

Конечно, невозможно определить, сколько в этих рассказах правды, а сколько – игры воображения. Однако очевидно, что участники таинств использовали механические и другие средства, чтобы усилить эффект таинственности, которую они всячески культивировали. Это обстоятельство настолько мало понимается и ценится посвященными, что часто граничит с обычным шарлатанством. И все же многие адепты среди мистиков были посвящены в технику чудес и ее использования, а иногда применяли свои знания для оккультных толкований. Хотя это искусство не относится к высшему уровню оккультной магии, тем не менее такое занятие никак нельзя считать недостойным. Лишь ограниченный ум, который ищет низменное в использовании сценических средств для презентации правды мифа, может считать его таковым.

Кассиодор, государственный деятель, историк и писатель VI века н. э. (р. ок. 490 – ум. ок. 575, римлянин по происхождению, работавший на короля остготов Теодориха. – Ред.), в своем труде упоминает о «науке создания удивительных машин, эффект от действия которых переворачивает весь порядок вещей». Сальверт замечает, что поскольку в его время (1846 г.) нельзя было поместить египетский монолит на пьедестал без титанических усилий, то очевидно, что египтяне достигли совершенства в механике. Он говорит, что для того, чтобы спуститься в пещеру Трофония, тот, кто приходил получать совет оракула, оказывался перед отверстием, куда вряд ли мог пролезть человек нормальной комплекции. Однако, как только человек, встав на колени, протискивался в отверстие, вниз его уже тащила какая-то невидимая сила. Механизм, используемый для этой цели, был связан с другой техникой, которая в то же самое время увеличивала вход в грот.

Флавий Филострат (римский ритор III века) в своем труде «Жизнеописание Аполлония Тианского» повествует, что, когда мудрецы Индии вели Аполлония к храму их бога, исполняя гимны и шествуя торжественным маршем, земля, в которую они ритмично ударяли своими жезлами, волновалась, как море, и поднимала их почти на 2 фута, а затем успокаивалась и становилась ровной.

В «Неизданных древностях Аттики», выпущенных в 1817 году «Обществом дилетантов», есть очень любопытный отрывок, касающийся остатков работы механизма, обнаруженного в храме Деметры (римск. Церера) в Элевсине, месте проведения таинств. Некоторые английские путешественники, которые посещали его, видели, что пол храма – грубый и неотполированный и находится гораздо ниже, чем прилегающий портик. Они полагали, что, вероятно, находившийся в древности на уровне портика деревянный пол закрывал нынешний пол и скрывал пространство, где помещался механизм, при помощи которого верхний пол приводился в движение. В почве под храмом были видны два глубоких желоба, а поскольку туда было практически невозможно протащить ни одну повозку, путешественники сделали вывод, что эти желоба предназначались для механизмов, которые были нужны для поднятия тяжелых предметов, – «вероятно, двигающийся пол». В подтверждение своей точки зрения англичане прошли по другим желобам, которые могли служить для использования противовесов при поднятии пола. Англичане обнаружили также места вбивания клиньев для фиксирования пола и удержания его в неподвижности на нужной высоте. Это были шесть отверстий, просверленных в мраморных блоках и приподнятых над землей – по четыре справа и слева, где можно было зафиксировать деревянные штыри большого диаметра. Сальверт говорит:

«Мошенничество всегда выдает себя. Как бы ум неофита ни был занят всем происходящим, скрип колес, шум машин не мог не поразить его слух и не выдать слабую руку человека за всеми этими чудесами, которые должны были внушить неофиту ужас и восхищение перед сверхъестественными силами.

Безусловно, такую опасность предвидели, однако вместо того, чтобы заглушить шум работающих машин, участники таинств, напротив, усиливали его, уверенные, что тем самым они лишь усилят в неофите благоговейный ужас. Ужасающий гром, сопровождавший разряд молнии, расценивался простыми людьми как рука богов, а маги стремились сделать так, чтобы раскаты грома были слышны, когда они говорили от имени богов.

Лабиринт Египта включал в себя много дворцов, построенных таким образом, что их двери не могли быть открыты без того, чтобы изнутри не раздался раскат грома. Когда Дарий I Гистасп взошел на трон, его новые подданные пали ниц перед ним и поклонялись ему, как избраннику богов и как самому богу, и в тот же момент раздался гром, и они увидели всполох молнии».

Маймонид, еврейский раввин, захваченный маврами Испании в начале XIII века, говорит о зданиях, где оракульские идолы, или образы ангелов, хранились евреями. При помощи различных приемов их заставляли «говорить»; о подобных же идолах пишет некий Гермес Трисмегист. Кассемий в своем труде цитирует комментатора ювеналий, у которого машина, при помощи хитроумных приспособлений, «разговаривала», и, кажется, об этом писали специалисты по древней истории.

Гастон Масперо в своей книге «Новый взгляд на Древний Египет» приводит интересные факты, касающиеся «египетских оживших статуй». Он говорит:

«Ничего не делалось без предварительной консультации с богами, а бог, воплощенный в своей статуе, выслушивал просьбу и издавал совет посредством звука, действия или знака. Особой привилегией считалось отвечать на задаваемые вопросы. Однако это касалось не всех статуй, а только тех, которые были особым образом подготовлены к этому. Насколько я знаю, до нас не дошла ни одна из них. Можно предположить, что они чаще всего были из дерева, раскрашенные или позолоченные, как обычные статуи, но делались из подвижных частей. Рука могла подниматься до уровня локтя и плеча, так что рука статуи могла лечь на предмет и оставаться на нем должное время. Голова двигалась на шее, склонялась вперед и назад и вновь занимала свое место. Судя по всему, ноги были неподвижны, да и вряд ли кто-то мог решить столь сложную задачу – заставить статую ходить. Статую, воплощавшую образ божества, надо было как-то оживить; для этого вызывалось божество, олицетворением которого она являлась, и при помощи некоей операции, о которых мы мало что знаем, часть этого божества помещалась в дерево – это была душа, дублер, сила, которая никогда не покидала статую. Таким образом появлялись земные боги, точные копии небесных богов, их посланники на земле, способные защитить, наказать и научить людей, подарить им сны и предсказывать будущее. Когда к ним обращались, они прибегали к одному из двух способов – жесту или голосу. Они, как правило, выбирали слово и произносили вердикт, соответствующий обстоятельствам, – либо в нескольких словах, либо выражая его в длинной речи.

Они двигали руками и головой в такт словам. Это вовсе не считалось чудом, это была часть повседневной жизни, а консультации с богами – частью обязанностей главы государства, царей или цариц. Так было и в эпоху Фиванского царства, и позже.

Идолы кивали два раза, чтобы выразить согласие, или говорили «громким, внятным голосом». Фактически жрецы были отстранены от этой обязанности. Их функции не были тайной, они исполняли свои обязанности открыто и в присутствии многих людей. «Жрецы занимали свое место в религиозной иерархии, и все люди знали, что именно они приводили в движение руки и головы идолов в нужный момент. Это не было одним из тех шарлатанств, которые мы обычно подозреваем в таких обстоятельствах».

Как же тогда можно было с доверием относиться к таким советам? Просто потому, что люди привыкли верить, что статуи оживляли души богов. Жрецы полагали, что рука, которая заставляла статуи двигаться, сама была осенена высшей силой.

Из природы некоторых оптических чудес и на основании помпезной церемонии таинств и инициации мы можем сделать вывод, что все эти чудеса и фантасмагории были невозможны без неких научных знаний и ухищрений. Древние люди были знакомы с технологиями изготовления зеркал, которые изображали объект в множественном виде или вверх ногами и, что еще более удивительно, иногда абсолютно теряли способность отражения. Абсолютно не важно, зависело ли это исключительно от воли человека, или это было нечто аналогичное поляризованному свету, который, достигая отражаемого объекта под определенным углом, поглощается, не отражая образа. Очевидно, что в любом случае использовались эти зеркала очень искусно – чтобы породить самые причудливые видения. Аулий Геллий (римск. писатель II века), цитируя Варрона, сообщает нам обо всех этих фактах. Но при этом он считает изучение такого любопытного явления недостойным настоящего философа. Легко понять, откуда появилось столь нелогичное и вместе с тем столь широко распространенное мнение. Если бы те, кто под влиянием развития цивилизации занимался реформированием науки, направили свои усилия на экспериментальную проверку этого явления, секреты шарлатанов больше не носили бы гордого названия магии.

«Роскошные сады, великолепные дворцы», которые внезапно появлялись в процессе инициации, возникали как будто ниоткуда, освещенные волшебным светом, как будто солнцем. Главный секрет заключается в том, каким образом свет падал на предметы, в то время как зритель оставался в темноте. Это было не так уж трудно сделать, и когда посвящаемый спешил из одного подземного помещения в другое, то поднимаясь, то внезапно опускаясь, он мог легко представить себя похороненным в недрах земли. А как, можем спросить мы, могло произойти так, что тауматурги, чья цель состояла в том, чтобы найти способ увеличить число своих чудес, могли остаться в неведении об этом изобретении? Одних лишь наблюдений было вполне достаточно для этого».

Видения в ходе таинств появлялись часто. А. Кирхер в своем «Эдипе Египетском» говорит, что «в проявлении, о котором не должно быть ничего сказано… на стене храма появлялась рассеянная масса света, постепенно приобретавшая четкие очертания некоего лица – по всей видимости, божественного и сверхъестественного, сурового на вид, но с неуловимой печатью доброты и невыразимо прекрасного. Согласно канонам своей тайной религии, александрийцы почитали его как Осириса и Адониса».

Иамблих говорит: «Цель магии – не создавать вещи, но вызывать образы и заставлять их снова исчезать, причем без следа». Правда, во всех других своих работах он осуждает использование такой фантасмагории.

Святой Епифаний в своем «Письме против еретиков» обвиняет тауматургов в использовании сильнодействующих веществ, обострявших чувства посвящаемых в таинства. Плутарх донес до нас описание таинств Трофония, рассказанное человеком, который провел две ночи и день в пещере. Эти таинства больше похожи на видения человека, находящегося под влиянием мощного наркотика. Тимарх, сбитый с толку посвящаемый, испытывал сильную головную боль, когда начались видения (то есть когда наркотики начали действовать), а когда видения исчезли и он очнулся от своего забытья, он также испытывал острую головную боль.

Нет сомнений в том, что во время таинств использовались белладонна, опиум и другие наркотики – чтобы усилить воздействие на новичка (как это доказано тем обстоятельством, что он часто впадал в глубокий сон). То же самое произошло и с Павсанием, когда его посвящали в таинства Трофония. Жрецы сначала велели ему испить из Колодца Забвения, чтобы он забыл свои прошлые мысли. Затем Павсаний пил из Колодца Воспоминаний, чтобы он восполнил видения, которые должен был увидеть. Затем Павсанию показывали магический образ Трофония, чтобы он поклонялся ему. Затем его обряжали в льняные одежды и вели в святилище, где находилась пещера, в которую Павсаний спускался по лестнице. На дне пещеры сбоку было отверстие, куда он проваливался, лишь ступив туда ногой. Затем Павсаний возвращался через то же самое отверстие. Когда он вступил на трон Мнемози-ны, жрецы спросили, что он видел, и затем вновь отвели его в святилище Доброго Духа. Как только Павсаний приходил в себя, он должен был описать видение на маленькой табличке, которую вешали в храме.

Кажется, количество наркотиков, которыми «угощали» посвящаемых, было бессчетным. Вода Леты и Вода Мнемозины, о которых мы уже упоминали, вполне вероятно, не были просто водой. Многие из тех, которые обращались за советом к оракулу, возможно, испытывали то же самое, но только в меньшей степени. Кстати, некоторые оракулы были открыты для общения с посвящаемыми, но также требовали от них пройти своеобразную инициацию. Судя по всему, такой оракул был и у Трофония, о чем писал Плутарх и о чем упомянуто выше. Плутарх говорит нам, что некий Тимарх, проведший два дня и две ночи в гроте, испытывал сильнейшую головную боль, когда перед его глазами стали появляться видения, вызванные наркотиками, которые он принял. Но когда Тимарх вышел из этого полубессознательного состояния, его не покинуло чувство дискомфорта. Через три месяца после визита в грот Трофония он умер. Вероятно, испытанное им оказалось слишком большим шоком для его нервной системы. Да и действие наркотиков наверняка пошатнуло его здоровье. Как бы там ни было, Сюидас говорит нам, что все, кто приходил советоваться с этим оракулом, на многие годы погружались в глубокую меланхолию. Когда их иллюзорное состояние заканчивалось, их переносили к воротам грота и давали им возможность постепенно прийти в себя. Для этого им давали восстанавливающее силы питье.

Знаменитый гашиш (анаша), который использовался братством ассасинов (XI–XIII вв.), чтобы привести своих членов в состояние райского блаженства, – всего лишь экстракт конопли, который до сих пор используется на Востоке, чтобы вызывать видения. Однако Сальверт, судя по всему, считает, что ассасины не могли не знать о секретном наркотике, который они, вероятно, позаимствовали у египтян и который, возможно, использовался в египетских таинствах. Это был Камень Мемфиса, круглый предмет яркого, сверкающего цвета, размером примерно с галечный камень. Сальверт полагает, что этот наркотик был искусственного происхождения и использовался для снятия болевых симптомов.

Однако в некоторых таинствах использовались и духи, имеющие сильный запах и большую проникающую способность. Например, в орфических таинствах специальный аромат должен был сопровождать вызывание духа каждого божества. Древние тауматурги хорошо знали физические свойства ароматов и их влияние на психику человека. Конечно же применялись также различные масла и притирания. В повествовании о враче из Египта Ахилле Тации упоминается о том, как он вылечил некоего Лейциния от приступов бешенства, прикладывая мазевые повязки к его голове.

Редактор книги Сальверта, доктор А.Т. Томас, добавляет интересную черту, говоря о действии таких мазей и притираний, которые, возможно (а возможно, и нет!), вызывали некоторые видения во время таинств. Он говорит нам, что, когда человек погружен в сон, вызванный такими мазями, его сны окрашены в самые авантюрные тона. «Если неожиданно внести яркую лампу или факел в комнату, где находится человек в состоянии такого сна, ему либо приснится, что он находится на экваторе или в тропиках, либо что он бродит по полям, залитым ярким солнцем, либо он увидит во сне огонь. Если внезапно открыть дверь, но негромко – чтобы не разбудить спящего, – ему приснится гром; если нежно пощекотать его ладонь, его сны приобретут оттенок экстатического восторга… Если в нормальном состоянии его ум занят какими-то мыслями, то они обязательно всплывут во сне… Скорее всего, притирания, которыми пользовались маги, имели наркотические свойства. Но вне зависимости от этого, то, что нежно возбуждает кожу, действует и на всю нервную систему и вызывает сон и сновидения». Еще один специалист по магии пишет, что мази, использовавшиеся колдунами, состояли из человеческого жира, смешанного с соком петрушки, царь-зелья (мать-и-мачеха), плодов картофеля, пятилистника и сажи.

Вполне возможно, что аналогичные мази использовались и последователями культа Иакха. Но в любом случае не подлежит сомнению, что воображение неофитов было обострено укрощением плоти и голоданием, воздействием одиночества, темноты, а также священной едой и питьем. Не обходилось, конечно, и без специальных «травок». В Египте забота о разных частях человеческого тела осуществлялась тридцатью шестью гениями воздуха, а жрецы вызывали каждого духа отдельно.

Глава 13

ХРАМЫ И КУЛЬТОВЫЕ МЕСТА ПРОВЕДЕНИЯ ТАИНСТВ

Египетскими городами, тесно ассоциировавшимися с таинствами, были Саис и Фивы. Согласно Геродоту, Саис, теперь практически несуществующий, был местом проведения таинств, а в Фивах, как мы знаем, стоял огромный храм Исиды. Сейчас от этого храма остались лишь руины – из-за разрушающего влияния воды, которой современные инженерные сооружения затопили местность.

В главе I Книги мертвых мы находим отрывок, который вроде бы указывает на другое место. «Я гляжу на потаенные вещи в Стране Ра». Эти строки относились к рождению и смерти бога солнца, которые разыгрывались в храме Секера (Секер – ипостась бога Ра. – Ред.) в Саккаре. Эти обряды отправлялись между полночью и рассветом. И снова в главе CXXV Книги мертвых (рукопись из Ани) мы читаем: «Я вошел в Ре-Стау (загробный мир Секера, возле Мемфиса. – Ред.) и увидел Потаенную Вещь (или Таинство. – Ред.), которая находится там». В главе CXLVIII мы читаем: «…в день новой Луны, на шестой день праздника, на пятнадцатый день праздника, в праздник Уага, в праздник Тота. В день рождения Осириса, в праздник Мену, в ночь Хекера, во время таинств Маат, во время таинств Акертета», так что становится ясно, что не только существовали и другие таинства, помимо таинств Осириса и Исиды, но и существовало несколько мест, где они проводились.

Самая ранняя форма египетского храма представляла собой простое плетеное сооружение, которое служило местом, где стояли символы бога; алтарь представлял собой лишь подстилку из тростника. Самые древние храмы появились из стены, окружавшей стелу, которая позже была подведена под крышу.

С началом Нового царства строительство храмов стало представлять собой гораздо более сложный процесс, хотя основа храма оставалась неизменной. Самая простая форма храма – это круговая стена, пилон или ворота храма с боковыми башнями, перед которыми обычно воздвигались две огромные статуи царя и два обелиска, где находились священные символы. Затем к этой простой форме начали добавляться новые элементы: три пилона, разделенные тремя рядами сфинксов, обрамленные колоннами дворики, и, наконец, огромный внутренний зал (гипостиль). Таким образом многие египетские цари увеличивали здания, построенные их предшественниками.

Такие храмы стояли в центре многонаселенных городов, а высокие стены ограждали их от шума и суеты узких улиц. Главный проход, ведущий к основному пилону, представлял собой широкую дорогу, идущую через оживленный квартал. По бокам дороги стояли статуи львов, собак и других священных животных. Напротив этого главного проезда стояли два обелиска – статуи царя, основавшего этот храм, – как его защитника. По обеим сторонам входа находились высокие квадратные башни со слегка наклоненными внутрь сторонами, – конечно, изначально они имели оборонительную функцию, и проход через пилон мог, таким образом, быть надежно защищен от всех врагов. В отверстии у основания пилона были закреплены высокие шесты. Прикрепленные к ним разноцветные флажки должны были отпугнуть всех злых духов, как это делал символ солнца, прикрепленный к главным воротам (этим символом был крылатый диск). Чаще всего они были сделаны из дерева, которое в Египте было очень ценным материалом, и покрыты сверкающим золотом. Внешние стены были украшены цветными барельефами и надписями, изображавшими героические подвиги основателя храма, поскольку храм был одновременно и памятником человеку, и святилищем главного бога. Внутри пилона находился большой двор под открытым небом. Обычно по краям он был обрамлен колоннами. В крупных храмах, таких как храм в Карнаке, проводились большие праздники, в которых имели право принимать участие горожане. Через низкий дверной проем шла дорога в гипостиль, окна которого находились под самой крышей. Поэтому в зале всегда царил полумрак, в то время как само святилище находилось в полной темноте.

Это святое место было основным помещением храма. Здесь стояло что-то вроде большого ящика, прямоугольного по форме и открытого спереди. Часто это отверстие было закрыто решетчатой дверью. Этот ящик служил вместилищем божественных символов, а иногда и клеткой для священных животных. По обеим сторонам святилища находились темные комнаты, используемые как кладовые для священных одежд, штандартов, священной ладьи, храмовой мебели и т. д. Следует отметить, что по мере перехода от сияющего яркого света в первом дворе к полной темноте святая святых потолки делались все ниже. Внутренние стены и колонны были украшены цветными барельефами, изображавшими обряды и богослужения, связанные с главным божеством храма. Поэтому очевидно, что, если бы таинства действительно проводились в храмах (а это, согласно Апулею, было именно так), должен был быть сделан переход от преддверия храма к его святая святых. Так, мы говорим о неофите, стоящем у «ворот храма» или «перед входом», а затем – перед «секретами внутреннего святилища».

Вокруг храма находился двор (femenos), окруженный стеной, внутри которого находились другие, меньшие по размеру храмы, с кущами священных деревьев, и птицами, и озерами, по которым плавала священная барка. Это было место обитания священнослужителей. Иногда в этих садах стояли дворцы. Снаружи имелись священные тропы, ведущие в разных направлениях. Иногда они вели от храма к храму; иногда – через города, деревни и поля, а иногда – к Нилу, где на якоре стояли лодки. По этим тропам шествовали священные процессии с образами богов; с ними шел и правитель государства, неся свои подношения богам. Именно по этим тропам усопших несли к их гробницам.

О Греции часто говорят как о «стране храмов». Но с еще большим основанием это можно сказать о Египте. Эти величественные храмы до сих пор стоят, как будто только что вышедшие из-под рук иерофантов, которые спроектировали и создали их.

Возможно, ничто в древних таинствах не поражает воображение современного человека и не вызывает у нас чувства такого возвышенного удивления, как идея лабиринта. Он представляется нам как подземная система, проходящая извилистым путем сквозь толщу горы, или как тропа, осаждаемая оккультными опасностями под сводами древних храмов. Сначала вы разочарованы, когда узнаете, что слово «лабиринт» означает всего лишь здание со сложными запутанными ходами (на Крите, в Кноссе). Но такое сочетание звуков и букв может лучше передать атмосферу мистического чуда или нарисовать картину призрачного страза. Само слово «лабиринт» – это слово-легенда, причудливая сказка о древних и магических ассоциациях.

Самый известный (помимо лабиринта на Крите) лабиринт – это, конечно, Великий Египетский лабиринт, который находился в Хаваре в Файюме и который был в разные периоды описан Платоном, Геродотом и Страбоном. Однако существует некое сомнение в том, что хоть кто-то из них действительно изучал его. В своей «Естественной истории» Плиний пишет, что он был сооружен царем Аменемхетом III, хотя Геродот уверяет, что по крайней мере двенадцать египетских монархов трудились над его созданием. Плиний говорит, что вход в лабиринт был сделан из парийского мрамора, а все остальное было из гранита. Он же утверждает, что это огромное сооружение было столь прочным, что века и тысячелетия не могли разрушить его.

В лабиринте было тридцать «районов и областей», в каждом из которых был свой дворец. К тому же там были храмы всех богов Египта и сорок статуй Немезиды в стольких же по счету святилищах. Там же находились и бесчисленные пирамиды высотой в 11 локтей (1 локоть равен примерно 46 сантиметрам. – Ред.). Многочисленные галереи пересекались под столь немыслимыми углами, что любой попавший туда терял способность ориентироваться. Плиний красноречиво описывает портики и залы для трапез, куда вели широкие каменные ступени, огромные колонны, статуи богов и царей, которые заполняли пространство лабиринта. Он пишет, что в некоторых из дворцов двери издавали столь ужасный звук, что он напоминал раскаты грома, а Стикс необходимо было пересекать в полной темноте.

Профессор Уильям Флиндерс Петри, который исследовал лабиринт в 1888 году, определил, что его длина 300 метров, а ширина – 240 метров. Этого было достаточно, чтобы разместить «все храмы на востоке Фив». Данное сооружение, расположенное между Крокодил ополем и озером Мерис (совр. озеро Карун), Петри сумел идентифицировать как лабиринт, упомянутый Геродотом. Это место было покрыто обломками известняка, остатками некогда огромного здания, которое было уничтожено жителями Гераклеополя, потому что «они боялись и ненавидели его». Игнорируя описание Плиния, которое он считал неточным, Петри предложил в качестве «реставрации» лабиринта некую структуру, состоящую из девяти святилищ, каждое из которых стояло в отдельном дворике с колоннами и с выходом в огромный зал, на противоположной стороне располагался такой же ряд двориков. Второй зал вел к еще одной группе двориков. Петри также обнаружил мумии священных крокодилов, которые якобы были похоронены в этом здании. Там же находились фрагменты статуй (в основном Себека, бога-крокодила), колонн, алтарей и известняковых копий пирамид.

Невозможно сказать наверняка, совершались таинства в лабиринте или нет, однако, скорее всего, проводились. Это место кажется прототипом лабиринта в Кноссе (дворец в Кносе (Кноссе) на острове Крит, построен около 2000 года до н. э. – Ред.) на Крите, где совершались таинства Диониса. Между этими двумя лабиринтами существует еще одна связь: это были места, где обитали чудовища – крокодил в Файюме и Минотавр (на Крите). Сегодня на некоторых изображениях Минотавр больше напоминает крокодила, нежели быка. На печати, найденной в Кноссе, Минотавр очень похож на Себека, бога-крокодила. Мисс Харрисон говорит: «Как-то совсем не очевидно, что он бог-бык». По этой и другим причинам я полагаю, что лабиринт в Файюме все-таки был местом проведения таинств и даже основным (и изначальным!) местом их отправления.

Одним из главных, но более поздних храмов таинств был знаменитый храм Серапеум в Александрии, построенный Птолемеем. (Еще один большой Серапеум был в Саккаре. – Ред.) Руфин, который посетил этот храм в конце IV века, описывает его следующим образом: «Гора, на которой он построен, была создана не природой, но руками человека. Он возвышается над основной массой зданий, и к нему ведут более ста ступеней. Его квадрат занимает огромную площадь. В нижней части находится несколько сводов. Это основание, куда свет проходит через отверстия вверху, разделено на потайные комнаты, отделенные друг от друга и предназначенные для магических функций. Круг верхнего этажа занят залами для собраний, клетушками для необходимых принадлежностей и очень высоким зданием, обычно занятым охраной храма и жрецами, принявшими обет святости. В самом центре возвышается храм, украшенный колоннами из драгоценных материалов и построенный из великолепного мрамора. В нем стоит статуя Сераписа таких размеров, что бог достает одной рукой до правой стены, а другой – до левой». Стены святилища, судя по всему, были покрыты сначала золотыми пластинами, затем – серебряными, а снаружи нанесен третий слой – из бронзы с целью защиты двух других. (В Серапеуме также имелся филиал Александрийской библиотеки – по одной версии, 42 800 свитков, по другой – около 70 тысяч. – Ред.) Описывая руины Исеума, А. Море говорит: «Исеум (храм Исиды) в Помпеях не был столь огромных размеров, как мы знаем сегодня, он занимает место более древнего храма, уничтоженного землетрясением в 63 году и восстановленного населением Помпей. Храм снова функционировал, когда произошла катастрофа 79 года.

В центре квадратного дворика, окруженного руинами колонн, находилось святилище, украшенное постаментом на семи колоннах. Подняться туда можно было по ступеням. Внутри святилища расположена площадка, которая служила одновременно и пьедесталом для статуи Исиды, и своеобразным чуланом для хранения предметов культа. С левой стороны дворика находится большой алтарь и несколько более мелких алтарей для жертвоприношений. Там же поблизости стоит маленькое квадратное здание с узким подземным проходом и двумя мраморными скамейками. Судя по всему, это был зал испытаний, где ночью спали желающие пройти инициацию и где в ночных пророческих снах им являлась Исида. За святилищем во внешней стене было пять больших ниш, ведущих в большой зал, видимо служивший «школой», где проводились собрания, игры и лекции, на которые приходили последователи культа Исиды. Рядом с этим залом находилась ризница с фонтаном для обряда очищения. Наконец, между храмом и прилегающим к нему городским театром можно увидеть остатки пяти комнат, в которых жили жрецы».

Что касается храма, где совершались элевсинские таинства, то стена, окружавшая священные сооружения Элевсина, была частью городских укреплений. Сам храм Деметры, как и в Афинах, назывался Элевсиниумом. В маленьком храме справа от боковых пропилей имелись два барельефа, олицетворявших бога и богиню. Рядом располагался храм Деметры, стоявший на скалистом возвышении, а бок о бок с ним стоял гораздо меньший по размеру Телестрион, или Зал инициации.

Фукар замечает: «Достаточно бросить взгляд на план этого комплекса, чтобы увидеть, как не похож Телестрион на греческий храм». По его словам, это, по сути, вообще не храм, а именно зал инициации для участников этих таинств. Площадь зала – 2712 квадратных метров, и в нем могло разместиться 3 тысячи человек. Очевидно, говорит Фукар, что здание было сооружено в стиле иранской архитектуры. План здания абсолютно такой же, хотя пропорции значительно меньше.

Глава 14

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЖИЗНИ ТАИНСТВ

Вряд ли можно оспаривать тот очевидный факт, что сущность египетских таинств, их тайны и философия были перенесены египетскими жрецами в страны Европы и Азии в период распада древней египетской религии и зарождения в долине Нила предпосылок христианства. Точно так же, как маги были тесно связаны с греческими философами, так и египетские жрецы, изгнанные из страны, направились в Грецию и там наполнили верования жителей этой страны своей философией. Более того, школы мистицизма, расположенные в Александрии, посылали сотни посвященных в Константинополь и Рим. Как мы уже видели, культ Сераписа и Исиды проник в самые отдаленные уголки Римской империи и даже в Британию, поскольку в местном друидизме совершенно очевидно их влияние. Сальверт пишет: «Мы полагаем, что колдовство было основано теми египетскими жрецами последнего поколения, которые с самого зарождения Римской империи путешествовали по его территориям и которые, хотя и презирались обществом, тем не менее продолжали находить своих прозелитов в низших слоях общества». Далее Сальверт утверждает, что поклонение кошке и козе, столь распространенное в европейской магии, также, вероятно, уходит своими корнями в Египет. Он добавляет: «Хорошо известно, какую важность придавали колдуны тому или иному предмету или действию. Одним из таких предметов был ключ, и мы знаем, как много излечений было совершено при помощи ключа святым Губертом или святым Иоанном Богословом. Крест с рукоятью, который мы часто видим на египетских памятниках, тоже был ключом, знаком монаршей власти. Но у него был и еще один, более глубокий и древний смысл».

Сальверт (к суждениям которого надо все же относиться с большой осторожностью) дает нам очень полезную информацию, когда высказывает предположение, что «магическая книга, известная как Pseudomonarchia Demonum, тоже имеет египетские корни и что имена, упоминающиеся в ней, воспроизводятся с небольшими изменениями в некоторых работах по магии. В этой книге упоминается сирена, фигура, относящаяся к планисферам, некий старец верхом на крокодиле и с соколом на руке. Третья фигура – это нечто вроде верблюда, что говорит о его египетском происхождении… еще одно существо – наполовину волк, наполовину человек, имеющий, как Анубис, клыки собаки; и пятое существо – это Аммон, или Гаммон, имя которого говорит само за себя».

Когда Октавиан (с 27 года до н. э. – римский император Август) завоевал Египет в преддверии христианской эры (в 30 году до н. э.), был нанесен первый по-настоящему мощный удар по египетской религии на ее собственной территории. Однако она пережила свой ренессанс в Италии и на западе Римской империи, вновь появившись в Европе, где культ Исиды поднялся практически на ту же высоту, что и в Египте. Он пробудил интерес к египетской религии во всех слоях общества и стал чрезвычайно моден в Италии.

В Италии храм Исиды был построен в Помпеях в 105 году до н. э., а в 38 году н. э. на Марсовом поле в Риме Калигула возвел величественный храм Исиды Кампенсис. Культ богини в Риме процветал почти пятьсот лет. Зная, какие классы жрецов служили в храмах Исиды в это время, мы можем предположить, что аналогичные типы иерофантов существовали и в Египте в храмах Осириса и Исиды. Прежде всего, существовал верховный жрец, которому помогали три группы жрецов: предсказатели, чьи обязанности заключались в том, чтобы беседовать с богами; «столисты» – которые одевали статуи богов в одежды светлых или темных тонов, чтобы символизировать некое полузнание людей о божественном, и pactophori – стражи священной доктрины. Все они были одеты в длинные светлые одежды, грудь и руки были обнажены, а голова выбрита. Жрицы носили длинные прозрачные одежды с завязанными на груди платками. В руках у них было нечто вроде трещотки, которая должна были отпугивать главного носителя зла – Сета.

Однако вряд ли чистое поклонение Осирису и Исиде получило такое широкое распространение в Европе. Пройдя через Александрию, эти культы вобрали в себя многое из тайных учений этого таинственного города, где философия Греции тесно переплелась с теологией Египта.

Первый царь династии Птолемеев попытался наладить взаимопонимание между своими греческими и египетскими подданными, основав в Александрии религию, в которой сплелись элементы греческой и египетской веры. Он сделал своими советниками искусного мифолога Мането и грека Тимофея из рода Эвлиопидов. Тем самым Птолемей объединил элевсинский культ с культом Исиды и даже изобрел новое божество, которое должно было стать главным в новом культе. Это был Серапис, чье точное происхождение не вполне понятно и который, возможно (а возможно, и нет), является соединением Осириса с быком Аписом. Как бы там ни было, Серапис занял место Осириса и ему вместе с Исидой поклонялись в Риме и Греции. Часто вместе с ними соседствовал и Анубис, которого часто идентифицировали с Гермесом.

Титанические усилия небольшой группы мистиков из Александрии привели к закреплению этого синтетического культа в Западной Европе. Итальянские порты, торговавшие с Александрией, и были теми воротами, через которые новая старая религия проникла в Европу. Многочисленные купцы, моряки и рабы явились первыми миссионерами культа Исиды в Италии. Эта религия поначалу была встречена здесь в штыки, однако популярность системы Пифагора, в которой соединились черты многих философий Востока и Запада, способствовала распространению нового культа. Поклониться Исиде собирались тысячи, ведь она обещала им не только жизнь и свою помощь после смерти, но и заботу в настоящем. Жалостливый и эмоциональный рассказ о мертвом Осирисе и материнское беспокойство Исиды оказывали огромное влияние и притягивали к себе тысячи людей, чья жизнь была далека от счастливой. Особенно это касалось женщин.

В течение десяти лет, с 58 по 48 год до н. э., шла ожесточенная борьба между сторонниками старой римской религии и приверженцами нового культа, пока, наконец, Исида не заняла место рядом с древними богами. Когда Египет стал римской провинцией, культ Исиды еще более укрепился, и скоро императоры также стали считать себя слугами богини. Культ Исиды и его обряды распространились в Испании, Северной Африке. Руины ее храмов можно увидеть в Голландии, в Германии (Кельн), в Англии (Йорк), во многих городах Франции и в Швейцарии.

И дело было не только во внешней стороне культа. Европейцы того времени привыкли к мифологии, которую можно описать как «континентальную». То есть божества племен, населявших Галлию и Британию, очень напоминали богов Греции и Рима. Можно считать доказанным, что самые важные из них имели общее происхождение (индоевропейское. Языческие божества всех индоевропейцев – от кельтов Британии и Галлии до германцев, славян, иранцев и индоариев – довольно близки и имеют общий корень. – Ред.). Однако верованиям, окружавшим их, не хватало нравственного чувства и твердой перспективы, а появление нового культа заполнило эту нишу. Однако, с другой стороны, европейцы не в достаточной степени воспринимали египетский культ животных по той простой причине, что уже давно пережили рамки тотемизма. Примечательно, что Апулей лишь вскользь упоминает об этой стороне египетской религии.

Главной целью пропаганды в Александрии, согласно Плутарху, было утверждение единства божественной природы. Она соединяла платонизм с триединым монотеизмом. Она взяла себе в помощь научную и философскую мудрость своего века, чтобы возродить тайное значение, которое древняя мудрость замаскировала в легендах и передала грядущим поколениям. Однако рука ревнивого мифолога слишком видна в данной конструкции, поэтому самые чудовищные суеверия соседствуют в ней с глубокими идеями. Тем не менее идеалы аскетичной чистоты, честной жизни и представления о загробной жизни, содержащиеся в этой новой мифологии, разительно отличались от древних религий Европы, и это способствовало будущему принятию людьми христианских идей. Короче говоря, эта новая вера породила необычайную духовную энергию, которая в первые века новой эры боролась за самовыражение, а влияние ее было глубоким и длительным.

Девиз культа Исиды: «Будь мужественным». Его можно увидеть на многих могилах того времени, и он указывал, что человеческая душа, хотя ей еще, возможно, предстояло пройти через многие тела и смерти, достигнет Вечной Жизни. В Европе проводились грандиозные фестивали египетских верований. Это был праздник благословения священной ладьи 5 марта, празднование поисков и нахождения Осириса в ноябре, когда организовывался пир в честь посвященных. Эти фестивали переросли в пышные многоцветные праздники, в которых сохранялось многое от древнеегипетского символизма.

Практически нет сомнения в том, что чистота египетских таинств под влиянием европейской действительности во многом поблекла. Египетские верования трансформировались под влиянием греческой философии больше, чем смогли вдохновить последнюю. Если они и сохранили свои широкие границы, то их основа ее претерпела значительные изменения. Наступил упадок. Точность обрядов, способ их отправления стали считаться более важными, чем идея, стоявшая за ними[20].

Конечно, это не упадок в полном смысле, а лишь возвращение к древней практике, где обряд уходил своими корнями в столь смутные верования, что их вряд ли можно назвать мифами, и требовал для своего объяснения нового мифа. Фактически иногда изначальный импульс носит столь призрачный характер, что многие ученые, занимающиеся сравнительным религиоведением, даже настаивают, что обряд первичен, а миф – вторичен. В каком-то смысле это возможно, но в любом случае обряд не может быть первичен по отношению к идее мифа или воображению.

Таким образом, магическая часть таинств стала гораздо более важной частью перенесенных на новую почву египетских таинств. Это следует из римских текстов того времени. Мудрые и, я бы сказал, «кальвинистские» жрецы Фив в Мемфисе использовали имеющиеся в их распоряжении магические приемы с вызывающей восхищение сдержанностью. Однако в Европе, которая по-детски жаждала чуда, торжественность магии исчезла. Космополитический Рим, жаждущий новизны, слишком часто считал храмы Исиды или Сераписа алтарями суеверий. И слишком часто жрицы, которые должны были бы охранять секреты и охранять магические тайны, передавали их в руки тех, кто обращался к ним за помощью, не имея никаких серьезных идей.

Во времена Страбона храм Сераписа в Канопусе (совр. Абу-Кир на северо-востоке от Александрии) осаждали страждущие из самых разных слоев общества. Он славился случаями магического излечения самых разных болезней. Столь же славны были и храмы Исиды.

Что касается продолжения жизни греческих таинств, то Пифагор, который, судя по всему, путешествовал по всему миру и был посвящен в таинства всех стран, где он побывал, из полученного знания создал свою собственную систему.

В ней испытательный срок составлял пять лет. Это были годы воздержания и молчания. Кандидату отказывали, если он проявлял страсть или нетерпение, честолюбие и самодовольство в мирском понимании этого слова. Испытаниям подвергались и его личное мужество, и невосприимчивость к боли. Если кандидат оказывался достойным, он становился посвященным первой степени. Через некоторое, довольно продолжительное время он мог быть посвящен во вторую степень, а потом он становился пифагорейцем.

В системе Пифагора грамматика, риторика и логика считались необходимыми для развития разума. Пифагор также считал необходимым преподавание математики, поскольку полагал, что конечное благо человечества состоит в тайной науке чисел. Он выделял также геометрию, музыку и астрономию, а также разработал систему символов для иллюстрации высшего значения системы. Так, равнобедренный треугольник свидетельствовал о совершенстве божества, правый угол символизировал союз небесного и земного, квадрат – Божественный Разум и т. д.

Латинские авторы, которые пишут о таинствах, жили в своего рода переходный период, и они раскрывают его особенности. Вергилий в «Энеиде» говорит о воротах из слоновой кости, через которые он и его проводник проходили в процессе путешествия по инфернальным сферам.

Однако там были и другие ворота, через которые входил жаждущий инициации. Все сферы инициации имели двое ворот – спуск в преисподнюю и подъем к справедливости. Древние поэты говорили, что через ворота горна входили истинные посетители, а через ворота из слоновой кости – ложные. Из этого отрывка некоторые критики сделали вывод: Вергилий хотел сказать, что все, сказанное им об инфернальных сферах, можно считать сказкой. Но не таково было намерение поэта. В действительности он имел в виду, что будущее государство является истинным, а воплощение его в таинствах – лишь призрак. Поэтому ворота из слоновой кости были всего-навсего дверью храма, через которую посвященный выходил, когда церемония заканчивалась.

Конечно, невозможно шаг за шагом проследить генеалогию таинств через историю средневековой Европы, но должно быть очевидно, что их влияние длилось не один век. Это можно видеть и в александрийских школах, и в ответвлениях в Испании, в том числе в ее части, захваченной арабами, и в мистических работах отцов средневековой христианской церкви, а также работах алхимиков, более поздних иллюминатов и т. д.

Мы уже не говорим об искусственно сохранившемся культе Исиды в некоторых районах Парижа и в Америке. Этот культ, судя по всему, был воссоздан людьми, весьма смутно знакомыми с древними обрядами, и в основе его лежали совершенно другие идеи его основателей.

Гораздо более полезно попытаться найти остатки египетских таинств в некоторых других тайных обществах, особенно у ассасинов.

История тайного общества ассасинов, отголоска александрийской теологии, а значит, и египетской мистической философии, еще не заняла своего места в причудливой картине истории Ближнего Востока. В умах большинства людей и даже тех специалистов, которых увлекла гламурность истории, это странное братство было не более чем гнездом фанатиков-убийц, чьей единственной целью было убивать «неугодных Старцу Горы» (братство было создано в XI веке иранцами для борьбы с оккупантами-сельджуками и их пособниками из среды богатых иранских горожан. В XII веке распространило свое влияние на Сирию и Ливан, где вело борьбу с крестоносцами. Иранские ассасины были в 1256 году разгромлены монголами; сирийские и ливанские разбиты в 1272 году египетским султаном Бейбарсом. – Ред.). Более поздний характер этого общества лишь подтвердил это мнение. Но в действительности ассасины уходили своими корнями в Александрию, а значит – в Египет, хотя верования братства были основаны на высших принципах ислама, а само это сообщество имело мало общего с основными принципами египетской философии.

Как в настоящее время полагают немецкие ученые, секта ассасинов восходит к секте Мухаммеда, известной как исмаилиты. Судя по всему, организация ассасинов была основана во второй половине XI века в Иране уроженцем Хорасана, то есть таджиком, Хасаном Сабахом, который распространил свои идеи на Сирию и Ливан. Фактически она была ветвью Западной ложи исмаилитов в Каире, которая, как и другие ветви, признавала своим высшим руководителем халифа. Членами секты были как мужчины, так и женщины. Во время правления халифа Хакима (996–1021) она приобрела особенное влияние. Этот правитель выстроил в Каире роскошный дворец и собрал там уникальную библиотеку, где были представлены лучшие математические и астрономические приборы своего времени. Позже эта библиотека превратилась в публичный университет, куда для чтения лекций всем желающим были приглашены профессора юриспруденции, логики и медицины. Говорят, что одежды профессоров были очень похожи на мантии современных преподавателей британских университетов.

Но в основе знаний, которые получали слушатели в этом Доме мудрости, лежало глубокое и сложное мистическое учение. Оно состояло из девяти ступеней инициации в секту. Первая ступень ставила своей целью распространить влияние этого учения на слушателей. А на последней инициализируемому внушали, что «ничему нельзя верить, но всего можно достичь». На промежуточных стадиях слушатель проходил через лабиринт исламского мистицизма, включавшего в себя природу истины, содержащейся в Коране, оккультное значение тайных чисел жизни семи великих творцов закона и систему Платона и Аристотеля. Однако самая последняя ступень была скрыта от глаз посвящаемого, и ему цинично заявляли, что пророки и учителя, рай и ад, религия и философия были всего лишь праздной мечтой и что в мире, который лишь представляет собой осколки хаоса, позволены любые действия. Такая философия, вернее, отрицание философии выражено в «Рубай» Омара Хайяма, который был близким другом Хасана, основателя культа ассасинов, и был не только его кровным братом, но и общался со Старцем Горы. Однако позже автор «Рубай» стал под защиту Низама-аль-Мулька (1018–1092, государственный деятель Сельджукского государства, везир султанов Ала-Арслана и Мелик-шаха, фактический правитель государства. – Ред.), еще одного сподвижника Хасана, и, судя по всему, отошел от своих прежних связей с орденом. Тем не менее его великая поэма свидетельствует о его приверженности философии наслаждения, лежавшей в основе идеологии ассасинов.

Однако Хасан, тогда честолюбивый руководитель секты исмаилитов, очень четко понимал, что план каирского общества как средство достижения власти был неудачен. Поэтому он решил придать анархической философии этой секты более практический характер и использовать ее в полную силу. Однако Хасан признавал, что если хочет иметь за своей политикой реальную силу, то она должна иметь религиозную основу. Когда в 1090 году он обосновался в горной крепости Аламут в горах Эльбурс, Иран, он потребовал от своих последователей строгого соблюдения норм ислама. Хасан снизил количество ступеней посвящения с девяти до семи, сделав упор на необходимости принимать в орден только тех, кто обладает знанием человеческой природы. Посвящаемого учили, что аллегория является истинной дорогой к религии и что посредством ее можно почерпнуть мудрость из Корана.

Философия культа ассасинов породила суфизм, тот мистический пантеизм, который считает, что божество обладает качествами и добра и зла, и что оно полагает их находящимися в равновесии, и что человек свободен выбирать или то, или другое. Крайняя убежденность ассасинов в правильности своей философии сделала их (и их веру) враждебными по отношению к другим религиям и светским властям, и, чтобы распространить влияние на весь исламский мир и за его пределы, эта секта прибегла к тактике терроризма – они убивали лидеров своих политических противников. Чтобы обеспечить осуществление всех своих замыслов, Хасан установил ступень федаи, или «преданных» (буквально «жертвующие собой»), которые должны были стать инструментами его гнева. Это были в основном юноши, выкупленные у своих, как правило, очень бедных родителей в качестве фактических рабов и воспитанные в духе железной дисциплины и беспрекословного послушания. Их обучали нескольким языкам, чтобы они могли отправиться туда, куда было угодно послать их шейху. Помимо этого, они употребляли гашиш, откуда, собственно, и пошло название секты (ассасин – европеизированное «хашишим», то есть потребитель гашиша. – Ред.).

Самое романтическое и одновременно самое правдоподобное описание процесса подготовки федаи к предстоящим трудам дано в произведении «Мемуары Хакена», историческом романе, написанном вскоре после падения Аламута. В нем рассказывается, что Старец Горы повелел заложить сад удовольствий, в центре которого он возвел строение с богато украшенными окнами. Этот дворец был полон роз, фарфоровых изделий, чаш из серебра и золота. В доме прислуживали слуги, одетые в платья из персидского шелка. Его колонны благоухали мускусом и амброй. Сад был разделен на четыре части, в каждой из которых росли самые разнообразные деревья и цветы, а пересекали его ручьи и искусственные каналы с водой.

В этот маленький рай приводили федаи, кому выпала честь стать убийцей. (Несколько дней (но недолго, чтобы не приелось) федаи вкушал изысканные блюда. Его телесно ублажали красивые девицы, нанятые Старцем Горы. Затем юношу снова погружали в наркотический сон. – Ред.) Придя в себя после наркотика, он вспоминал обстановку, которая превосходила все его самые смелые ожидания. Юноше федаи говорили, что это был действительно рай, в котором только и ждут его героической смерти. Затем к федаи обращался сам шейх, который подтверждал слова рабов и провожал его на роскошный банкет. Затем шейх говорил федаи, что если он выполнит его приказы и убьет указанного человека, то немедленно попадет в чудесные сферы, которые удивительным путем перед этим уже посетил. И готовый на все федаи отправлялся на выполнение своей миссии.

Скоро ассасины стали большой силой в Иране и Сирии. Их первой жертвой был Низам-аль-Мульк, с которым Хасан и Омар Хайям были дружны. За ним последовал его сын, а затем пришла очередь сельджукского султана Мелик-шаха. Преемник этого монарха пошел было войной на ассасинов, но он был так напуган их действиями и тактикой, что быстро заключил с ними мир. Хасан умер в весьма преклонном возрасте в 1124 году, убив обоих своих сыновей и сделав преемником главного советника Хиабусурга-Омида, в правление которого орден переживал не самые лучшие времена. Список жертв ордена к этому времени был уже очень велик. Четвертый шейх Горы – еще один Хасан – обнародовал тайную доктрину общества, объявив, что ислам отменен и все люди должны предаваться играм и веселью. Далее он провозгласил, что он назначен наместником Бога на земле, но четыре года спустя он сам был убит, и его место занял его сын Мухаммед II, чье сорокашестилетнее правление было отмечено беспримерной жестокостью. Однако у него было несколько врагов, главным из которых был знаменитый Саладин (Салах-ад-Дин). Мухаммед II стал основателем сирийской ветви общества. Именно с этой ветвью ассасинов вступали в тесный контакт крестоносцы, а эмиссары Мухаммеда II убили графа Триполи Раймунда и Конрада Монферратского. Хасан III восстановил прежнюю формулу исмаилитской доктрины – что люди должны строго придерживаться норм ислама. Его правление было единственным, во время которого не было политических убийств, а соседи считали его вполне добрым соседом. После тридцати лет правления Хасан III был убит своим преемником Рихнеддином. Но возмездие было скорым – всего лишь год спустя монголы во главе с Хулагу завоевали Иран, взяли Аламут (1256) и другие укрепления ассасинов и убили правящего монарха. Было убито более 12 тысяч ассасинов, и их власти пришел конец. Та же судьба постигла сирийскую ветвь секты. Однако в более изолированных долинах Сирии все же поселились отдельные ассасины и надолго задержались там. В любом случае, сходные доктрины иногда можно встретить в Северной Сирии. Вполне вероятно, что, если даже официальная философия ордена исчезла, ее отдельные идеи могут сохраниться в каких-то искаженных формах. Именно эти идеи питают многие преступления фанатиков, еще сохранившихся в этом регионе.

Таким образом, культ ассасинов во многом связан с александрийской и неоегипетской обрядовостью. Дело лишь в том, что эта обрядовость была искажена и поставлена на службу династии жестоких тиранов.

Орден розенкрейцеров, конечно, отличался гораздо большей «чистотой» и тоже являлся «дальним родственником» египетской религии. До сих пор остается неразрешенным вопрос: процветал ли он когда-либо, а если да – то каковы были его основные идеи и цели? Ответ на первую часть этого вопроса еще только предстоит дать, хотя уже существует достаточно много доказательств того, что орден никогда не был процветающим. В настоящее время все сходятся во мнении, что откровения ордена розенкрейцеров, реальные или вымышленные, были связаны с пропагандой лютеранства. Во второй четверти XVII века одна за другой появились три работы (Universal Reformation, Fama Fraternatis и Confessio Fraternatis), целью которых было очищение неправедного и суетного века путем основания общества ученых и просвещенных. Дух времени был промистическим, а основатель предполагаемого братства сдобрил свое обращение к мировой мудрости щепоткой мистицизма.

Кристиан Розенкрейцер (или, в других источниках, Ро-зенкрейц), как говорится в этих работах, человек благородного происхождения, много путешествовал по Востоку и там познакомился с оккультным знанием. По возвращении в Германию он основал тайное общество, состоявшее сначала из четырех, а потом – из восьми членов, которые жили вместе в Доме Священного Призрака. Познакомив своих сподвижников с тайными знаниями Востока, Розенкрейцер возложил на них миссию «излечения общества» по всей Европе. Но каждый год в определенный день сподвижники должны были собираться вместе. Их паролем были слова «Крест Розы». Они должны были хранить тайну общества сто лет. Кристиан Розенкрейцер умер в возрасте ста шести лет, и даже его ученики не знали места его захоронения. Однако, когда орден просуществовал сто двадцать лет, нашли дверь в Доме Священного Призрака, ведущую в комнату с тайными книгами ордена. Под алтарем было найдено тело Розенкрейцера, причем оно не было тронуто разложением. В правой руке он держал книгу, написанную золотыми буквами. Вслед за этим описанием следует обращение ордена к миру. По сути, это было провозглашение протестантской веры. Оно утверждало, что одной из целей его членов было «изготовление золота»: «Хотя сотни тысяч людей должны были взглянуть на него, оно все равно должно остаться нетронутым, неизменным, невидимым и скрытым от безбожников».

В Confessio содержится более подробное описание целей и традиций ордена, который имел несколько ступеней. В ряды общества принимались не только князья, дворяне или богачи, но и «низкие и незнающие люди, при условии, что они оставались чисты сердцем и неэгоистичны». В ордене существовал эзотерический язык, и он собрал больше золота и серебра, чем весь остальной мир. Однако членов ордена интересовало не только накопление богатства.

Дух ордена хорошо продемонстрирован следующим отрывком Роберта Фадда: «Мы обладаем тайным знанием, мы окутаны тайной, чтобы избежать оскорблений тех, кто считает, что мы не можем быть философами, пока не используем наше знание во имя каких-то земных целей. Нет таких, кто не думал бы, что наше общество не существует, потому что они никогда не встречали нас. И они делают вывод, что такого братства нет, потому что мы не стремимся привлечь его в свои ряды. Мы не стоим на той открытой всем ступени, куда, как он хочет, может попасть любой глупец, чтобы лишь удовлетворить свое любопытство».

Естественно, в тот охваченный религиозным пылом и мистицизмом век это заявление произвело настоящий фурор. Сотни ученых предложили себя ордену, хотя в этом обращении не было ни намека на адрес. Однако никто из них не получил ответа. Судя по всему, автором трактатов ордена был Иоганн Валентин Андреа (1586–1654), известный теолог из Вюртемберга. Он также был известен как сатирик и поэт, и даже было высказано предположение, что истинной причиной опубликования им этих трактатов было то, что он искренне ненавидел то жалкое состояние, в котором пребывала его страна после Тридцатилетней войны 1618–1648 годов. Он надеялся изменить это состояние, учредив такой орден, как описан в Fama, который был интеллектуальным светочем века. То, что он не назвал себя открыто автором этих книг и не ответил на просьбы сотни желающих вступить в орден, было объяснено отходом от первоначальных планов.

Однако это «объяснение» не вполне удовлетворительно и маловероятно, поскольку упускает из виду тот факт, что Андреа не только не признал авторство этих книг, но и вступил в группу, высмеивающую орден розенкрейцеров, как химеру. Более того, он написал книгу «Химическая свадьба Христиана Розенкройца в году 1459», которая была едкой сатирой на братство. Примечательно также, что «Вселенская реформация» была целиком и полностью заимствована из Raguaglio di Parnasso Бокаллини, который пострадал за свою веру в 1613 году.

Работа Бокаллини, хотя и не проникнута духом волшебного, безусловно находится в полном соответствии с мистической традицией и явно навеяна более древними мистическими трудами, связанными с каббалой и другими течениями. Работа эта лютеранская по духу, в ней практически нет тевтонского влияния, а поэтому она остается оппонентом реальности розенкрейцерства. В то время Рим становился врагом всех оккультных наук, что вынудило многих ученых встать под знамена лютеранства. Невозможно подвергать сомнению серьезность намерений Бокаллини встать в оппозицию ордену розенкрейцеров, но так или иначе в его работе все равно очевидно влияние более древних источников, чем он сам готов признать. Я в данном случае говорю о влиянии египетских таинств.

Говоря об упадке таинств, Хекетхорн замечает:

«В таинствах все зиждилось на астрономии, но за астрономическими символами был скрыт куда более глубокий смысл. Оплакивая исчезновение солнца, участники таинств оплакивали свет, дающий жизнь; работа элементов по законам родственных связей ведет лишь к упадку и смерти. Посвящаемый стремился выйти из рабства ночи и прийти к свободе Софии, он хотел на ментальном уровне погрузиться в божество, то есть в свет.

Посвящаемых знакомили с догмами древней природной мудрости, но они сами должны были постичь их на основе вдохновения своей души. Перед последователями культа представала не мертвая наука, но живой дух познания. Но именно по этой причине, потому что многое надо было понять изнутри посредством вдохновения, а не путем устного наставления, таинства постепенно пришли в упадок, идеал уступил место реальности, а простые физические элементы – сабаеизм и аркизм – стали их главенствующей чертой. Эмблемы и символы, связанные со смертью и воскресением, указывают на тайну того, что моменты высшего физического наслаждения разрушительны для телесного существования (то есть то, что самый яркий свет – это отблеск рая), и стали применяться только к окружающей природе, а их неверное толкование привело к появлению всевозможных суеверий. Эти суеверия наполнили землю преступлениями и войнами, болью и ненавистью, жестокостью и всякого рода преследованиями».

В этом утверждении есть, конечно, ошибки и несоответствия, но я процитировал его в заключение этой главы, так как оно в целом дает представление о фактах, соседствующих с исчезновением таинств с публичной сцены и их превращением в тайные общества. Истина заключается в главной мысли о том, что вдохновение было истинной движущей силой таинств и что непонимание этой истины способствовало их исчезновению из общественного знания.

Глава 15

ЗНАЧЕНИЕ ИНИЦИАЦИИ

Теперь нам необходимо хотя бы попытаться определить полезность таинств и уроки, которые они дают сегодняшним мистикам. Даже человеку далекому от мистицизма ясно, что, хотя истинный смысл таинств замаскирован внешними проявлениями и официальными системами мировых религий, он сохранился и до сих пор способен открыться тому, кто действительно ищет его. Ведь суть таинств может оценить лишь тот, кто готов принять ее. Причем путь к этому может быть и личным, то есть индивидуальным.

Как неоднократно подчеркивалось в этой книге, внешняя сторона инициации является только дверью к подлинному духовному познанию. Ритуал сам по себе – ничто по сравнению с этим знанием, так же как правила поведения за столом не имеют ничего общего с самим процессом еды. Хорошие манеры символизируют лишь процесс и придают ему значимость, ничего более. Церемонии и символы, в отличие от духовной значимости, могут быть даже унизительными, однако они зачастую объясняют то, что нельзя выразить простыми словами, а именно: они эффективны для пополнения несовершенных средств человеческой речи с целью передачи подсознательных идей, хотя при этом они не должны расцениваться как выполнение любого действия, имеющего магические или сверхъестественные последствия. Повторюсь, инициации сами по себе не могут дать полное представление о правде. Уровень истины, которую может постигнуть мистик в ходе инициации, зависит от его духовного потенциала.

Природа учения, веками открываемого последователям несколькими магическими орденами, несомненно может быть сведена к одной формуле, несмотря на все разнообразие обрядов и церемоний, которыми они характеризовались. Это возможность начала новой жизни, а точнее, возвращения к прежней жизни, в рай, из которого человек был изгнан, воссоединения с божественным сообществом, из которого человек был исключен из-за собственных поступков. Центральным моментом всех мистерий являлось положение о внеземном существовании, а такое существование ассоциировалось с понятием реинкарнации. Таким образом, инициация – это одновременно бессознательное и умственное стремление посвященных к воссоединению с божественным сообществом, растворение в нем. Инициация сопровождается познанием того, как человек приходит в мир материального и как он должен заново вознестись в рай. В определенных мистериях посвящаемого инструктируют, что он по собственной воле должен пройти через смертный виток своей жизни, в других – что инициация – это только первый шаг на пути к душевному росту.

Несколько ступеней инициации, хотя они значительно различаются в зависимости от различных орденов, которые существовали в истории человечества, в действительности могут быть сведены к трем или, возможно, к четырем: первая – стадия возникновения, или возрождения, вторая – стадия неизменности, своеобразного душевного «зависания», третья – юношество и, значительно реже, четвертая ступень, продолжение юности, символизирующая познание нового состояния. Они могут даже (как мы можем видеть в мистериях Исиды) являться подготовительным этапом, периодом созревания души, предшествующим возрождению. Некоторые, например мистерии друидов, символизировали не менее трех рождений – естественного рождения, рождения неофита и рождения как следствия инициации, но на самом деле разница между ними скорее кажущаяся, чем реальная. Только тогда, когда материальная жизнь остается позади, а сверхъестественное возрождение достигнуто, можно сказать, что инициация состоялась. Три ступени посвящения могут для упрощения быть описаны как очищение, рукоположение и просветление.

Является ли инициация сама по себе достаточной для настоящего просветления? Мы не можем сомневаться, что египетским и греческим мистикам было передано истинное знание. При этом данного знания самого по себе недостаточно без духовного преобразования в душе неофита. Действительно, настоящий неофит уже становится жрецом и проповедником, а проповедник не может быть никем иным, кроме как демонстратором, советчиком или вдохновителем. Он ни словом, ни делом не может превратить неофита в совершенного посвященного, пока в сердце новичка не будет возвышенного намерения и ответственно осознаваемого желания. В действительности инициация – это внутренний духовный акт, чудо, произошедшее в земной жизни человека, человека свободного, ничем не скованного, определившегося и отвечающего за свои поступки, который в финале самостоятельно постигает смысл вдохновения и просвещения. Можно уловить отзвуки такого подхода в идее христианского спасения, которая гласит, что совершенно не важно, как горячо или как долго внешние силы формировали человеческую душу; ее спасение не может быть гарантировано до тех пор, пока дверь в рай не будет открыта изнутри.

При этом будет справедливо отметить, что, даже полностью завершив процесс инициации, посвященному нельзя передавать полное значение церемонии тем, кто остался за ее порогом, даже если физически и духовно посвященный способен на это. Даже нарушив свою клятву, посвященный (если он решится на это) может открыть непосвященному слова и внешние формы обрядов, но это не будет иметь для него никакого значения просто потому, что неземные материи будут ему недоступны, его кругозор будет ограничен мирским «знанием» и представлениями. Действительно, те секреты, которыми с ним пытаются поделиться, раскрываются и проникают в душу в форме безмолвных символов, а не с помощью слов. И они обычно усваиваются не столько как подсознательная реакция или медитация, сколько в форме внезапного озарения.

По правде, в мистериях нет ничего такого, что прирожденный мистик не мог бы выдумать с помощью своего гения – точно так же, как истинный поэт неизменно открывает для себя фундаментальные истины, относящиеся к его вдохновенному искусству, которые обывателю покажутся почти сверхъестественными. Он быстро обнаружит, к примеру, что человеческая душа несовершенна, что ей не хватает должной восприимчивости, основы общения со сверхъестественным; он пройдет через церемонию бракосочетания и единения с божественным, поймет, что дух бессилен, – эти и другие убедительные примеры озарения быстро станут доступны для понимания истинного мистика. Из этого следует, что самоинициация возможна, она достигалась сотни раз отдельными индивидуумами, чьи души, возможно, имели не один этап реинкарнации.

Погружение души в материю – одна из самых главных тайн человеческого существования, так же как и его противоположность – взлет души в высоты нематериального. Эти две ипостаси символизируют смерть и возрождение, и они были воплощены в таинствах. Это – невысказанная тайна веков, ставшая частью идеологии многочисленных мистических орденов. Это, по сути, интеллектуальная и психическая составляющие божественного, когда душа, разбуженная под действием инстинктивной и пробудившейся духовности, постигает знание об истине своего происхождения и «реальности» существования. Это – вновь разбуженное чувство восприятия, а инициация – всего лишь внешняя сторона необходимости соединения с божественным, символический жест пробудившегося сознания.

Посредством инициации можно достичь лишь того, что должно быть достигнуто. Кажущаяся нелепость этого утверждения содержит столь глубокую и столь очевидную правду, что она кажется ненужной. И тем не менее: египетские, греческие и христианские таинства могут казаться отличными друг от друга, как небо от земли, однако на деле они представляют собой одни и те же, лишь немного отличающиеся в деталях ритуалы, окружающие истину, воплощенную в храме, созданном в начале сотворения мира. Путь хорошо проторен, а камни прочно вросли в землю. В том, что получает посвященный, нет ничего лишнего – это богатство, обаяние, долгая жизнь, способность овладеть оккультными приемами. Они, по сути, есть признак легкой и утомленной души, блуждающей в лабиринтах храма, тщеславной и низкой по своей сути. Подлинные же истины – это доброта, понимание, совершенное восприятие и радость познания полноты жизни, раскрывающейся перед духом.

Из туманности своей собственной природной веры мистик, кем бы он ни был, поднимается до высот истинного познания высшей правды божественного. Прокл говорит нам, что древний мистик сначала идет тропой популярной мифологии, пока, наконец, не встретится лицом к лицу с вечным божеством. Он говорит нам, что душа сначала видит тени и образы вещей, но, «возвращаясь к себе, она медленно осознает и лицезреет собственную сущность. Она видит разум, а позже – божественную суть, с которой в конечном итоге и соединится».

Некоторые авторы полагают, что для этого необходимо состояние глубокого транса, самогипноза, известного всем великим поэтам, когда «мысль» становится свободной, а поэтому инстинктивной и подлинной.

Изначальное очищение неофита ведет к возникновению такого состояния, и мы можем полагать, что мистическая купель содержала вещества, вызывающие состояние транса. За этим следовало нисхождение в преисподнюю, что символизировало ужас мистика перед своим новым состоянием, и оно же предшествовало благословенному отдыху в елисейских полях. Основываясь на приведенных выше свидетельствах, а также сведениях, почерпнутых из других источников, я полагаю, что в некоторых таинствах на разных стадиях инициации использовались как гипнотические, так и лекарственные средства, однако я не намерен заострять на этом лишнее внимание, так как совершенно очевидно, что этого не происходило, если иерофанты были осведомлены об особенностях и потребностях конкретного человека.

Однако это касается лишь Малых таинств. Суть откровения в Больших таинствах заключалась в интеллектуализации, когда посвященным открывался архетипичный образ вселенской природы. За этим откровением следовало созерцание и соединение с Высшими. Таким образом, можно видеть, что обряд и театрализованное представление имели крайне мало общего с высшими ступенями инициации, которые почти полностью носили сверхнормальный и духовный характер. Но для того чтобы адекватно выразить это, одного лишь языка недостаточно. Эти вещи ощущаются: их нельзя ни увидеть, ни услышать. Здесь заканчивается мысль и начинается истинная магия как прямое действие разума. Ведь истинная магия является основой философии таинств. Жизнь мистична, путь мистичен, точно также, как жизнь и путь магии, магии волшебства, того «нереального», которое более реально для мистика, чем реальное; того экстаза, который является высшей музыкой Вселенной; того волшебства, которое есть язык и жизнь в божественном. Истинный поэт, который неизбежно является мистиком и который стремится к тому высшему и возвышенному восприятию, которому не хватает «мысли», и мистик, который в конечном итоге всегда должен быть поэтом, входят в эти сферы, к смущению, ревности и отчаянию маленьких людей, просто потому, что они владеют ключами от волшебства, к которому мир стремится сквозь низменные и плотские удовольствия, вместо того чтобы искать его в бескрайних полях духовного пространства и в тех неземных высотах, где, собственно, и обитает душа человека.

Ведь что еще можно познать в этом ученичестве жизни, как не вечное приближение к другим сферам? Мир, по сути, – это аэродром, на котором человек строит, устанавливает и испытывает те крылатые механизмы, которые унесут его в бессмертие. Если он в своем ученичестве потерпит неудачу, то, без сомнения, вернется к месту своего изначального труда. Этот процесс совершенно неверно описан как природа наказания или воздаяния. Но это лишь самодисциплина Божественного, пытающегося на расстоянии оправдать себя различными экспериментами в глубинах времени и пространства, посылая своих «полномочных представителей» заполнить все сферы и восторжествовать, когда его посланники вернутся, чтобы почерпнуть новые силы из источника Конечного.

Поэтому необходимо создать такое психическое состояние – через постоянное созерцание Божественного, космического расстояния, чуда отдаленности, которые не являются сердцем рая. Размышление, исследование, уменьшение умственного и психического хаоса, земной сумятицы сердца, разума и души и достижение покоя через постижение одной простой мысли и конечной необходимости – соединения с Богом. Это единственно возможный путь адепта.

Он открыт ему через многочисленные тропы, помимо тех, которые существуют в таинствах мировых религий, но эти тропы, по меньшей мере, уже исхожены, хотя некоторые и впрямь темны и неясны. Это, безусловно, религия будущего, суть и сердце всей жизненной силы, которая стоит за догмами всех религий. Человек, который искренне и преданно следует своему истинному призванию и церкви, в достаточной степени способен пройти по этому пути, но чаще всего он вдыхает лишь дым факела, а не света и его радости, и слишком часто он упускает радость знания и определенности, раздираемый сомнениями, которые являются побочными явлениями горения лампы веры.

Более того, истинное значение соединения с Божественным слишком часто воспринимается неправильно, особенно теми, кто страшится его, как предвестника природы физического уничтожения человека. В известном смысле человеческая душа никогда не выпадает из общения с Божественным. Ее истинный характер тем не менее позволяет ей с большей легкостью воспринимать идею о своей природной порочности. Никуда не годная и воистину дьявольская идея о том, что сердце человека полно зла, вероятно, разрушила больше жизней, чем привела к дороге добра.

Душа человека устала оттого, что ей постоянно говорят о ее порочности, в то время как в целом она исполнена добра и изо всех сил стремится найти путь к «туманам солнечной системы». Кто может упрекнуть ее, если она в той же степени устала от религий, в которых истина о том, что вечная жизнь должна неизбежно закончиться экстазом (если выполнены все ее законы), изрекается священником, при всей своей добродетели делающим упор на темные стороны жизни и лишение духа волшебства?

Сознание единства с Богом – это первый значимый признак того, что союз с Божественным начался. Но оно еще не означает достижения полного единства. Я полагаю, что это состояние, предшествующее инициации, поскольку соединение с Богом растет и развивается по мере того, как растет и осознание, выражение и интуитивное постижение последовательных действий духа. Крылья крепнут, а полет становится все более долгим. Лампа горит постоянно, и она дает знак человеку использовать ее огонь. Исследование Другого Мира должно быть продолжительным и глубоким, а опыт, почерпнутый в процессе этого познания, должен стать источником силы для нового и более сильного огня.

Однако неофит должен понять, что таинства должны быть описаны как таинства земли. Их предназначение – это переход от конечности бытия к бессмертию, а следовательно, они не могут быть отнесены к таинствам Божественного, о котором человек знает понаслышке, но не может даже постичь его природу.

Можем ли мы придавать значение таинствам, основанным на мифологии, вся суть которых стала эфемерной? Уже было сказано, что мы не можем искать помощи в системах обрядов, которые воплощают простые или признанные истины. Однако сравнивать эти две вещи нельзя. Таинства, основанные на мертвой мифологии, не могут быть отторгнуты в сторону просто потому, что их основа мертва. Ведь совершенно очевидно, что они являются продуктом древних философских систем, которые и породили их. Они находятся не только в прямой связи с историей, но (и это самое главное) являются частью этой истории, скалой, на которой она выстроена, и поэтому игнорировать или неверно толковать их – значит то же самое, что раскачивать остов кораллового острова.

Поэтому я верю, что египетские таинства вполне открыты современным мистикам, поскольку именно египтяне впервые в истории человечества представили обоснованную, взвешенную и официальную систему верований и практики. Цель инициации – это всего лишь попытка осознать место человека во Вселенной и в божественной системе вещей. Египетские таинства в полной мере выполнили эту задачу в упорядоченной и философской манере. Поэтому их значение и уроки фундаментальны, а потому незыблемы.

Удивительно неразумное отношение большей части населения Европы к глубочайшим тайнам духовного существования представляет опасность для той его части, которую ученые называют арийцами или кавказцами (термин «кавказская раса», введенный немецким антропологом И.Ф. Блуменбахом (1752–1840) и довольно широко распространенный в западной литературе, означает «белая раса» или «европеоидная раса». В нашей литературе употребляется термин «европеоидная» (раса) и «индоевропейцы» (языковая семья). В данном случае имеются в виду населяющие Европу европеоиды индоевропейской (она же арийская) языковой семьи – германская, романская, славянская, балтийская, греческая, албанская группы, а также присутствующие в Европе осетины (иранская группа) и, в диаспоре, армяне (армянская группа. – Ред.). Жадно ухватившись за материальную составляющую жизни, люди позволили себе забыть о бесценных сокровищах духа. Нетерпение, с которым люди относятся к духовной составляющей, представляющей особую важность для благополучия их расы и отдельного человека, должно, без сомнения, возбудить беспокойство в мужчинах и женщинах, склонных к экзальтации. И все же никогда еще наши любимые острова (то есть Великобритания и др. – Ред.), да и американский континент не ощущали столь острую необходимость в созерцании предметов, которые столь много значат для измученного и опустошенного страстями мира.

Многие века опыта, сохраненного Древним миром, который не знал суеты и внутреннего беспокойства нашего времени, показывают, что уроки этого опыта должны быть всесторонне и глубоко изучены англоговорящим миром, который так глубоко вовлечен в проблемы гораздо более древних народов Востока, унаследовавшего мудрость Египта. Неужели мы не понимаем, что из-за недостатка внимания и размышления, из-за прискорбной погони за материальным мы отбрасываем в сторону величайшее сокровище, подаренное нам миром?

Возможно, я выражаюсь слишком примитивно и не могу в полной мере выразить свою мысль, но я говорю очень серьезные вещи. Страна или империя, которые не могут позволить себе задуматься над великими проблемами психического существования, которые погрязли в мире материального и мире удовольствий, которые не строят свое существование на фундаменте неоспоримой истины и чей народ полагает, что мудрость должна быть основана на материальном факторе, которые, короче говоря, не имеют ни сил, ни желания двигаться к духовному возвышению, находятся в крайне опасном положении. Теперь наша раса увеличила свои возможности для культивирования этой самой мудрости высших вещей, которые раньше она презирала или игнорировала.

«Там, где нет света, люди погибают». Я еще раз процитировал хорошо известную поговорку, потому что никакая другая не описывает нашу нынешнюю ситуацию. Я уверен, что ни один человек не может вести жизнь в полной психической безопасности без хотя бы минимального размышления над глубоко потаенными божественными вещами. Точно так же я уверен, что ни один народ или страна, которые в главном игнорируют подобные вещи, не может вершить справедливость и ставить перед собой высокие идеалы. Как спокоен (относительно. – Ред.) был Египет все 5 тысяч лет существования империи! Он был исполнен достоинства, богат и счастлив в своем созерцании Божественного. Ни один другой народ не был столь набожен, благочестив и удовлетворен своей жизнью. И так продолжалось до тех пор, пока Египет не был завоеван народом, стоявшим на более низкой ступени духовного развития (македонцами, давшими династию Птолемеев. – Ред.). Духовное спокойствие Египта разрушилось, и страна была обречена. Разве нет опыта, который наш мир мог бы перенять у Египта? Он есть, и его всего лишь надо внимательно изучить.

Примечания

1

Это не совсем так, как мы увидим позже. К примеру, неофиты проходили тщательнейший отбор.

2

Как мы увидим, осознание тайного смысла символа является неотъемлемой частью истинной инициации.

3

И выставление напоказ тайных символов.

4

Я также не могу привести достаточных доказательств того, что таинства совершались именно внутри пирамид. Там, безусловно, совершались погребальные обряды фараонов, и их связь с таинствами, собственно, и является единственным обоснованием этой теории.

5

Эти праздники, очевидно, были связаны с таинствами не Осириса и Исиды, а других богов. Сегодня мы практически ничего о них не знаем.

6

Конечно, это относится к астрологическим вычислениям, на которые ссылается Иамблих.

7

Вовсе не намереваюсь призвать к полному отказу от системы символов, которые являются неотъемлемой частью таинств; я всего лишь осуждаю их иррациональное, излишнее и зачастую лишенное логики использование.

8

Судя по всему, здесь прослеживается связь между Ба и идеей о корабле-птице.

9

То есть в условиях тотемизма благом считалось соединение с тотемным богом (или богом-животным); однако вследствие развития цивилизации соединение с богом-животным стало восприниматься как нечто отвратительное, и возникла необходимость уйти от этого, чтобы обеспечить человеку соединение (теперь желаемое) с божественным.

10

Мы видим, что даже части мифа становятся «священными» и способными использоваться в заклинании. Упоминание о них и об обстоятельствах мифа усиливает магическую силу заклинания.

11

«Собакой» в египетских таинствах был конечно же Анубис, и один из жрецов носил маску собаки.

12

Эта часть мифа может быть объяснена с научной точки зрения как попытка заставить Деметру (Цереру) прибегнуть к симпатической магии. Женщины, которые, согласно Геродоту, обнажались на торжествах в честь Осириса, вероятно, делали это по сходным мотивам.

13

С этой теорией не был согласен покойный Эндрю Ланг, считавший, что подобные грубые аналогии можно провести практически для всех эллинских культов.

14

Возможно, это справедливо в отношении некоторых обрядов, объединенных под названием «таинства», или таинств на сравнительно низкой стадии развития. Однако это определение неприменимо во второй ступени развития таинственных культов из-за мифа, который создается вокруг их обрядов, или из-за нравственных норм, содержащихся в них.

15

Тому существует вполне разумное антропологическое и мистическое обоснование. Подражательное или символическое действие, проистекающее из племенного танца или тотемного (или дототемного) обряда, имело гораздо более древнее происхождение, чем молитва или заклинание, а потому обладало большей силой. Мифу предшествует простой обряд, а поскольку его изначальное значение, как правило, уже забыто, то он становится «мистическим». Темные силы, из которых невозможно составить ни один миф, в человеческом сознании появились раньше, чем боги, а с «пришествием богов во всем великолепии исторической мифологии, лишенные мифологической оболочки, «силы» и связанный с ними символизм приобретают священность тайны».

16

Это была сцена, упоминаемая везде в связи со стелой жреца Ихернофрета.

17

Судя по всему, он носил маску Анубиса с головой шакала.

18

Одетая в саван фигура Тикену напоминает фигуру посвящаемого – в том виде, как его изображают на рисунках на элевсинских сосудах. Вряд ли это сходство может быть случайным.

19

Мы видим упоминание о пчеле и в греческих таинствах. Трии, няни Аполлона, обладали свойствами пчел, а мед был священной пищей посвященных. О жрицах Деметры также упоминают как о пчелах, а царица-мать с египетским париком на голове изображена на покрытой глазурью тарелке из Камироса (на острове Родос. – Ред.). В средиземноморских легендах пчела – это восставшая душа, как бабочка – в кельтских легендах.

20

В реальности это действительно было гораздо более важно, хотя бы с точки зрения восприятия.

Content

Льюис Спенс
Таинства Египта. Обряды, традиции, ритуалы

Предисловие

Глава 1 ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Глава 2 ЛИТЕРАТУРНЫЕ ИСТОЧНИКИ

Глава 3 ЛИТЕРАТУРНЫЕ ИСТОЧНИКИ (продолжение)

Глава 4 ПРОИСХОЖДЕНИЕ ТАИНСТВ

Глава 5 ФИЛОСОФИЯ ТАИНСТВ

Глава 6 ФИЛОСОФИЯ ТАИНСТВ (продолжение)

Глава 7 ТАИНСТВА ДРУГИХ СТРАН

Глава 8 ТАИНСТВА ДРУГИХ СТРАН (продолжение)

Глава 9 РИТУАЛ ТАИНСТВ

Глава 10 ОБРЯД ВОЗРОЖДЕНИЯ

Глава 11 ВОССОЗДАНИЕ ТАИНСТВ

Глава 12 ИЛЛЮЗИЯ И ФАНТАСМАГОРИЯ ТАИНСТВ

Глава 13 ХРАМЫ И КУЛЬТОВЫЕ МЕСТА ПРОВЕДЕНИЯ ТАИНСТВ

Глава 14 ПРОДОЛЖЕНИЕ ЖИЗНИ ТАИНСТВ

Глава 15 ЗНАЧЕНИЕ ИНИЦИАЦИИ

Примечания