Михаил Барановский

Про баб

Киноповесть

Каждое утро встаю, чтобы пописать. Всегда так однообразно начинается день! Сорок семь лет подряд. Одно и то же. НА-ДО-Е-ЛО!

За окном метла скребет асфальт, шуршит листва. Звук в утренней тишине громкий, монотонный, завораживающий. Лежу – слушаю. Представляю себе этого узбека-дворника. Приехал сюда на заработки. Это же как хреново должно быть на родине, чтобы в Москву – дворы подметать! Ладно бы куда-нибудь в Антверпен или там в Брюгге… Хорошо, что я не узбек. Нет, я не ксенофоб, не расист – не люблю всех одинаково. И в первую очередь – себя.

Недавно мама рассказала, что каждое утро ее будит какая-то птица. Однообразно чирикает. Нет, даже не чирикает, а кричит. Да так настойчиво. Буквально в приказном тоне: «Пыс-пыс! Пыс-пыс!..»

Страшно подумать, какими криками будут будить меня птички, когда мне стукнет семьдесят пять… Как же не хочется стареть!

Во времена моего детства у нас в кооперативном доме был сантехник Женя. У него не было ни возраста, ни портретных характеристик. Или я уже просто не помню, как он выглядел в деталях. Женя неизбежно сидел во дворе за наскоро покрашенным зеленой краской столом и играл с мужиками в домино. Громко стучали костяшки по металлической столешнице. Звук осколочно бил по всем окнам трех хрущевок, составлявших двор.

Помню, один пенсионер впечатал в стол «пусто-пусто», выкрикнул: «Рыба!» – и «склеил ласты». Что-то с сердцем.

Хорошо умереть так, на свежем воздухе, ранней весной, скоропостижно. «Рыба!» – и пиздец. Что за рыба? Последнее, что слетело с его губ – не проклятие, не благословение, не тайна зарытых где-то сокровищ, не клич, не покаяние – «рыба». Хорошо.

Когда Женя был обморочно нужен, когда случалось что-нибудь из ряда вон, что-нибудь зловеще-канализационно-экстримальное, – он исчезал. Такое у него было свойство. Растворялся, дематериализовывался в самый неподходящий момент. Мой папа отправлялся на поиски. Найти Женю, как правило, было невозможно ни в одном из известных отцу пространствах. Когда рано или поздно он таки возвращал сантехника из небытия, воскрешал его из праха, тот заходил в квартиру в облаке неземного перегара, нереально грязный, весь потусторонний и в пакле… Женя наклонялся над нашим текущим унитазом и начинал командовать, как оперирующий хирург своими ассистентами. Не отрываясь от балансирующего между жизнью и смертью толчка, он обращался к отцу: «Толик, сышь? Дайка мне вон ту прокладочку». И к маме: «Лена, сышь? Принеси тряпку». И опять: «Толик, сышь?..»

Лежу. Во рту как кошки насрали. Накануне смотрел фильм о медведях. Они впадают в спячку на полгода. Страшно представить, как несет у них из пасти после пробуждения…

Надо вставать – чистить зубы. Каждое утро одно и то же! Сорок семь лет подряд! И главное – никакой пользы! Пульпит на пульпите, кариес на кариесе, пломба на пломбе, коронка на коронке. Даже голос в последнее время стал какой-то металло-керамический.

Сегодня приезжает Алик.

Когда покупал эту квартиру у одной столичной штучки, поинтересовался – чего это нигде дверей нет?

Она удивленно:

– А зачем вам двери?

Замялся:

– Ну… если гости приедут…

Где-то между снобизмом и брезгливостью:

– Вы что, любите гостей?

Бог его знает. Сто лет ко мне никто не приезжал. Люблю ли я гостей? Уж и не знаю…

Кстати, симпатичная была барышня. Как только ее увидел – сразу подумалось: «Я б вдул!» «Подумалось» – стилистически неточное слово. Что тут думать, в самом деле? Правильнее будет сказать – внутренний голос отчетливо проартикулировал: «Я б вдул!» Или не «внутренний»? Скорее «Я б вдул!» рождается, вспыхивает на уровне рефлекса. Как крик. Как реакция на ожог, внезапное падение, укус змеи, объявление о дефолте… Каким бы интеллигентным ни казался мужчина, вне зависимости от воспитания, количества прочитанных книг и прочей ерунды, при виде сексуальной тетки, если только он здоровый гетеросексуальный мужчина, все равно подумает: «Я б вдул!» Эта мысль самодостаточна. Она, как правило, не является отправной точкой для последующих размышлений и тем более действий. То есть можно, конечно, поразмышлять. Как именно бы вдул, при каких обстоятельствах… Но можно и не размышлять. Мелькнула в толпе какая-то большеглазая брюнетка на длинных французских ногах и исчезла. Успел только с междометием – ух! – «Я б вдул!» – и пошел себе дальше как ни в чем не бывало. Или на широкоформатном экране – Сальма Хаек. Только рассмотрел, только что-то такое завибрировало, только прорвалось: «Я б…», а тут прибежали фашисты или террористы и уволокли Сальму Хаек из кадра. И там за кадром скорее всего-таки вдули. А ты как дурак сидишь с попкорном на коленях рядом со своей женой. Прекрасной во всех отношениях (но все же не Сальма Хаек), и возможно, первый раз в жизни жалеешь, что не фашист, не террорист…

Хотя, конечно, при других обстоятельствах… У меня знакомый был – электриком работал в дурдоме. Так он рассказывал, как психи подходили близко-близко к экрану телевизора, снимали штаны и принуждали популярных телеведущих к оральному сексу.

Так примитивно все мужчины устроены. Поэт сказал: «Душа стремится в примитив». Точно.

Женщины тоже достаточно примитивно устроены. Не с точки зрения физиологии… Хотя с точки зрения физиологии они тоже примитивно устроены: клитор – недоразвитый мужской половой х…, точка G – недоразвитая простата… Так что, как видно, ничего особенного и с этого ракурса они из себя не представляют.

Как-то одна знакомая сказала: «Каждый раз, когда мужчина приглашает меня к себе домой на ужин, я думаю, что мы действительно будем ужинать…» Интеллигентная барышня, между прочим, с двумя высшими…

Напротив нашего дома на улице Пушкинской в Ростове было общежитие мединститута. В полуподвальном помещении – душ. Между окошком в стене и воздухоотводом из тонкой жести – щель. Женское отделение. Два шатающихся разбитых кирпича один на другом – под ногами. И еще чуть привстать на носочки. Желтый электрический свет, пелена пара, гулкие голоса, тонущие в шуме воды… И мальчик лет одиннадцати, засматривающийся иногда на фигуру колхозницы с эмблемы киностудии «Мосфильм», пухлые губы девочки с шоколада «Аленка», изгиб шеи, насильно посаженной за первую парту, вечно растрепанной двоечницы Лизы Ушаковой… И вот этот мальчик… Сквозь щель в несколько сантиметров между шершавой цементной стеной и листом жести цвета подгнившей селедки вдруг… этот мальчик подсматривает такую красоту! Всю жизнь, кажется, можно простоять вот так – на двух шатающихся под ногами кирпичах на вытянутых носочках! Такую красоту, перед которой застывает реальность и останавливается время, как в каком-нибудь Бермудском треугольнике…

– Ну! Дай позырить! – громко шепчет Алик и толкает в бок, от чего кирпичи под ногами вздрагивают, а сердце подпрыгивает.

В мединституте учатся студентки из разных дружественных стран – белые, шоколадные и цвета вафельного стаканчика пломбира за девятнадцать копеек. Всем им нужно ходить в душ, мыться. Вот это да!

– Ну, что там? Видно что-нибудь? – не унимается.

– Пара много…

– Совсем не видно?

– Одна ноги бреет!

– Да ну! Что, правда? Дай позырить! – опять толкает.

– Не дам – моя очередь.

– Ты уже полчаса стоишь! Моя!

– Нет, моя! Я только стал! – шепчу. – Отстань!

А сейчас… Что сейчас? «Я б вдул!» Ну, вдул и вдул… Что с того? Господи, как же скучно!

Алик приезжает…

Встал, заглянул в холодильник – хирургическая белизна обожгла глаза. Одинокое сырое яйцо. Это нормально – будет чем позавтракать. Главное – есть кофе и сигареты. Но в магазин все равно придется идти – надо же чем-то его поить и кормить. Так принято. Можно, конечно, все заказать по Интернету. Но необходимо двигаться, динамические нагрузки очень полезны в моем возрасте. Живот нарастает с пугающей быстротой. Стал бояться напольных весов. В прошлогодние штаны уже не влезаю. Да что там штаны – очки для чтения недавно стали давить в висках… Зрение падает. В сосудах образуются атеросклеротические бляшки… С каждым годом все больше напитываюсь смертью. Вдуть, конечно, еще могу. Но не так, как в американских фильмах, когда, страстно целуясь, спешно сбрасывают с себя одежду и резким движением руки сметают с кухонного стола дорогие сервизы и вкусную еду… Нет. Я бы сначала все поставил в холодильник, убрал, помыл, пропылесосил, проветрил… Потом отвел ее в спальню и неспешно вдул… Кстати, куда я его положу? И сколько он собирается гостить?

Люди бредут по улицам, сгибаясь под непогодой, как прописные буквы, как прописные истины. Люди мне неинтересны. Даже старые друзья. В каком-то возрасте фраза «старые друзья» приобретает другой смысл. Смещаются акценты. Уже не так важно, что друзья, – важно, что им до х… лет. Выходит, что и я не мальчик…

С новыми друзьями есть настоящее. Возможно, даже будущее. Вот только новых друзей нет… А со старыми – одно лишь прошлое. Через пару часов оно позвонит в дверь…

В магазине испытываю и радость, и печаль одновременно. Кофе, который я всегда покупаю, теперь стоит почти в два раза дешевле – акция «Шок цена!». С одной стороны, купить что-то за гораздо меньшие деньги – большая удача. С другой – обидно, что столько лет переплачивал…

Рядом крутится какой-то мужик. В одной руке держит упаковку мюслей, другой прижимает к уху телефон:

– Света, а с экзотическими фруктами брать? – Вчитывается в мелкую надпись на коробке, уточняет: – С ананасами, бананами, папайей… Мы такое едим?

Пиз…ц! Света все решает: что есть, что не есть. И главное, не стесняется. Орет на весь магазин:

– Света, яйца есть диетические и с йодом. – Вслушивается. – Нет, те, что диетические, они без йода. А с йодом, я так понимаю, не диетические. Это разные яйца, Света!

Бл…! До чего же хорошо, что я сам отвечаю за себя! И никакая Света не диктует мне, какие яйца покупать. Тем более что наверняка нет никакой разницы. Все дело исключительно в этой Свете.

В очереди к кассе полная женщина с оголенными руками, похожими на палки докторской колбасы в натуральной оболочке, открывает кошелек. В прозрачном отделении мелькают фотографии мужа и детей. (Они все едят и едят…) Что за глупость – хранить семью в кошельке?

Я прекрасно обхожусь без семьи. В моем портмоне есть вакантное место. Женюсь ли я когда-нибудь снова? Жениться во второй, в третий раз – все равно что заваривать один и тот же пакетик чая. Или это просто жизнь теряет крепость, насыщенный цвет, терпкий вкус, аромат и превращается в бледную ослиную мочу…

Иду по безликой московской улице. Не люблю этот город. Не люблю мегаполисы. Таксистов, не знающих дороги. Высоких зданий не люблю. Туристов. Вокзалы. Аэропорты. Метро. Подземные переходы. Жару в каменном мешке. Зиму. Грязь. Вынужденное одиночество… Могу вспомнить окна всех квартир, где жил. Возвращался откуда-то и смотрел в свои окна. За ними кто-то меня ждал: родители, потом жена. И только в этой квартире, где живу сейчас, в окнах всегда темно, когда смотрю с улицы. Потому что только я могу включить там свет. Потому что живу один.

Приехал. Стоит на пороге, с портфелем, лыбится.

– Может, зайдешь?

– Смотри, я тебя за язык не тянул!

Объятия с похлопываниями в коридоре. Есть мужчины, которые умудряются красиво стареть. Морщины, седина, резко обозначившиеся носогубные складки, мешки под глазами придают им мужественности, обаяния, делают их более привлекательными. Мне, например, нравится, как стареет Аль Пачино. И совершенно не нравится, как это делаю я. Алик тоже хорошо стареет. Думаю, лет через десять будет пользоваться бешеной популярностью у женщин. Впрочем, у него и прежде не было с этим никаких проблем…

– Ну, как ты тут? – Ставит на пол свой портфель.

– Страшно рад тебя видеть, – признаюсь почти искренне.

– Да? А я вот на себя стараюсь не смотреть.

– Что так? И давно?

Отмахиваясь:

– А… надоело. Сорок семь лет! Изучил вдоль и поперек. Понимаешь?

– Естественно. Я на том же сроке.

Тычет в себя пальцами:

– Вот этой голове, этой коже и всему, что под ней, – сорок семь! – Внезапно замолкает, затем наклоняет голову набок: – Слышишь этот звук?

– Какой?

Меня пугают такие вопросы. Сразу представляю, как что-нибудь течет от меня к соседям или наоборот, или рушатся перекрытия, или еще что в этом роде…

– Мне, например, нравится какая-нибудь музыка, – продолжает. – Ну, там, Вивальди. «Времена года». Ну, сколько ты ее можешь слушать? Ну, раз, другой поставишь, а потом все равно надоест. Вивальди! «Времена года»! Надоест! А сорок семь лет слушать один и тот же скрипучий голос?! Господи, как же я от себя устал! Не могу видеть этот сорокасемилетний нос! Сорок семь лет быть одним и тем же человеком! Ведь однажды утром я не проснусь негром, или женщиной, или там собакой, птицей…

– Какая же ты зануда! Как же я по тебе соскучился!

– И я. Кстати, где туалет?

– Вот.

– Сейчас… – Заходит в туалет.

Слышу, как струя бьется об унитаз.

Из-за закрытой двери, громко:

– С другой стороны, если б я проснулся негром и приехал к тебе, то как бы ты меня узнал?!

– Я б тебя на порог не пустил, если б ты ко мне негром приехал.

– А если б женщиной? – Продолжает лить в унитаз. Видимо, долго терпел.

Струя прерывается. Скорее всего, у него простатит. А что, если уже аденома? Аденомы боюсь. Рака боюсь. Инсульта. Инфаркта. Хотя инфаркт, конечно, в сто раз лучше инсульта. Раз – и все. А инсульт… Не дай бог! Превратиться в овощ, ронять слюну на подбородок, бессвязно бормотать… Ослепнуть боюсь. Иногда кажется, что все в любой момент может погрузиться во тьму. Внезапно. И что тогда? Жить на ощупь страшно. Боюсь оглохнуть. Если бах – и тишина? Жуткая, беспросветная, мертвая… Что тогда?

– А если б женщиной? – слышу из-за двери.

– Тоже вряд ли…

– Некрашеной блондинкой двадцати семи лет с хорошей фигурой? – не унимается.

Слышно, как сливает воду, моет руки.

– Ну, не знаю… Ты еще долго?

Выходит, улыбается. Сразу видно – полегчало.

– И скажи после этого, что ты не расист! Так, ну что тут у нас? – осматривается. – Какие апартаменты! Представляешь, а мне говорят: хочешь в командировку в Москву? Я думаю: «О! Повидаю тебя на халяву!» Совмещу, так сказать, приятное с полезным.

– Ну и правильно, молодец.

Опять объятия с похлопываниями. Осматривается, подходит к книжной полке и берет камешек с Голгофы, который привез мне из Израиля черт знает когда. Когда я жил еще в Ростове и был женат. В прошлой жизни. Вожу этот камешек с одной квартиры на другую, из одного города в другой…

– Помнишь? – интересуюсь.

– Конечно, – вертит его в руке. – Знаешь, тут такое дело…

– Что за дело?

Возвращает камень на место:

– Да так… Потом… Слушай, – шарит взглядом по моей полезной жилплощади, – а мне у тебя нравится. Как тебе удается из такой квартиры барышень выгонять? Будь я женщиной, я бы отсюда никуда не ушел.

– Будь ты женщиной – некрашеной блондинкой лет двадцати семи с хорошей фигурой, – я б тебе вдул!

– Пошляк!

– Нет, правда. Я бы даже на тебе женился. Наверное…

Похоже, я действительно рад его видеть. Смотрю – воодушевился:

– А что? Готовлю я хорошо. Я аккуратный. Характер у меня ангельский… Я был бы хорошей женой. Родил бы тебе ребеночка…

– Нет, я бы тебя трахал только в презервативе.

– Это еще почему?

– Не хочу, чтоб ты беременел.

– А мне не нравятся резинки.

– Ну, ты мог бы пить противозачаточные пилюли.

Такой вариант его тоже не устраивает:

– Если не хочешь, чтобы я родил тебе ребенка, значит, ты меня недостаточно любишь!

Приходится оправдываться:

– Нет, дело не в тебе. Какие дети в наши годы?!

– Но мне-то всего двадцать семь! – не унимается. – У меня, можно сказать, вся жизнь впереди. Я хочу познать радость материнства. Кормить малыша грудью, петь ему колыбельные перед сном…

– К тому же у тебя отвиснут сиськи, ты растолстеешь… И я начну тебе изменять.

Нет, в чем-то все-таки повезло… Вот как подумаю иногда, какое счастье, что не бабой родился. Никогда у меня не будет целлюлита, не надо будет рожать, делать маникюр-педикюр, брить ноги, ходить на каблуках, стоять в длинных очередях в туалет и писать сидя! Никогда у меня не будет месячных! Сколько мороки с этими прокладками! И самое главное – ничто меня не заставит целоваться с мужиками! Какое все-таки счастье, что не бабой родился! Хотя у них не бывает простатита. И еще они, как правило, не лысеют. И живут, по какой-то неведомой причине, значительно дольше…

– И тебе не стыдно заявлять мне такое в лицо? – Прямо-таки багровеет по-настоящему, ноздри вздуваются, нижняя губа непроизвольно вздрагивает, кажется, вот-вот расплачется.

– Нет, это исключено. Больше никаких детей, – стою на своем. – У меня нет на это сил. Как представлю себе: опять присыпки, пеленки, подгузники, плач по ночам… Нет!

Смотрю – у него склеры увлажнились, блестят, стоит передо мной такой несчастный и даже носом шмыгает. А ведь мы еще и ста граммов не выпили!

Сбавляю обороты:

– Пожалуй, уже нет. Хотя…

Ржет сквозь слезы:

– Да ладно тебе! – обмякает, смахивает слезу.

Нет, правда! Теперь уже каждый год на счету. Пора задуматься если не о вечном, то хотя бы о пенсии. Хочется домик у моря. Уютной, теплой страны. Желательно – без зим. Покоя хочется. Порядка. Чистоты. Приятных на слух и глаз переливов волн. Открытых кафе. Неспешности. Праздности. Хорошей медицинской страховки. Потому что в этом возрасте если и задумаешь искать правду, то разве что в терапевтическом справочнике или в районной поликлинике. А что у нас за поликлиники – всем известно.

– Давай на кухню, – похлопываю его по спине.

Прихватывает в коридоре свой портфель:

– Ну, как ты? Чем занимаешься?

– Да ничего… Вот жду месседжа.

– В каком смысле? – интересуется.

– В разных смыслах. Вот, бывает, жду понедельника. Думаю, в понедельник будет месседж. А бывает, четверга… Потом марта… Кажется, в марте обязательно будет месседж. Кажется, когда же, если не в марте? Потом жду мая… Потом следующего года. Понимаешь, вот уже под пятьдесят, а месседжа все нет… Тебя эти мысли не пугают?

– Меня пугают практически любые мысли. В следующей жизни я хотел бы родиться каким-нибудь моллюском без единой извилины в голове. Но с собственным домиком. – Достает из портфеля бутылку. – Месседжа у меня для тебя нет, а вот водочки – привез.

Странно, что его пугают мысли. И живот у него не растет, как у меня. Высокий, подтянутый, достаточно крепкий. А я, несмотря на увеличивающееся пузо, – человек маленький, астенического типа сложения, склонный к тахикардии. У мыши, к примеру, сердце колотится чаще, чем у слона. Хотя по логике – все должно быть наоборот. Жизнь представляется мне неоправданным риском. Каждый день, укладываясь спать, боюсь не проснуться. С дугой стороны – хорошо умереть во сне, скоропостижно, неожиданно для себя. Главное – не успеть напугаться. Но спать люблю, несмотря на риск не проснуться. К тому же сон полезен уже потому, что когда спишь – не куришь. Потому что от курения может быть рак. Очень не хочется умирать от рака. Однако смерть (хоть и понимаешь, что неизбежна) откладываешь на потом, а курить хочется всегда именно сейчас, в эту самую минуту… Надо ж было додуматься – притащить с собой водку!

– Что, у меня водки нет, что ли? У меня и текила есть. Пьешь текилу?

– Ну, ты ростовской-то водочки давно не пил.

– Да что ж я ее различаю, думаешь? Ростовская-московская… Без разницы.

– Нет, ростовская сладкая! – вертит в руках привезенную бутылку. – Она же с родины.

– Я все равно буду текилу.

– Какой-то ты непатриотичный.

– Чем закусим? Есть спагетти.

– В смысле – макароны? – уточняет.

– Итальянские.

– Ненавижу макароны. С детства. Когда, помнишь, в магазинах ничего не было, а на всех полках – одни только макароны. Не понимаю, как можно прийти в ресторан и заказать макароны! Когда у мамы кончались деньги, а до зарплаты еще было какое-то время, она говорила: «Придется посидеть на макаронах».

– Теперь это «паста» называется и недешево, между прочим, стоит, если в ресторане.

– Черт знает что…

– Тогда бутерброды? – Главное – предоставить человеку возможность выбора.

– Нет уж, лучше сделай эту свою пасту. Так, чтобы на макароны не сильно смахивала. Можешь как-нибудь недешево?

– Тебе что, счет выписать?

– Ты ел когда-нибудь сашими из омара?

– Нет.

– Это что-то! В Эмиратах попробовал. Дорого безумно, но вкусно…

– Я вообще люблю всякие морепродукты.

– Устрицы с соусом или просто с лимончиком! И с белым вином хорошим. Красота!

– Я на Новый год с девушкой был в Париже. Зашли в один греческий ресторан, кажется, на Монмартре…

– Слушай, красиво живешь: девушка, Париж, Монмартр, – перебивает.

– Ну да, и девушка, и Париж, а… Да нет, все хорошо, просто замечательно, но… Как бы тебе сказать… Ну, не почувствовал я того, на что рассчитывал.

– А на что ты рассчитывал?

– Не знаю… на какие-то всполохи счастья, какие-то протуберанцы…

– А протуберанцев не было?

– Не-а. Посмотрел я на Эйфелеву башню, а она похожа на большую опору линий электропередач… И во мне совсем… как будто перегорело что-то.

– В общем, не готов увидеть Париж и умереть?

– Не готов.

– Ну, это возраст, старичок, чувства притупляются… Так девушка, значит, есть?

– Есть, – признаюсь.

– А я как раз хотел тебя познакомить с одной женщиной: красивой, умной, доброй. Ну, раз девушка…

– А так бывает: чтобы и красивая, и умная, и добрая?

– Бывает. Но у нее есть один недостаток.

– Ну вот…

Держит паузу:

– Она уже была твоей женой, – и ржет.

– Ну, это уже проехали.

– Проехали, так проехали… Так и что, греческий ресторан?

– Королевские креветки на гриле с чесночным соусом…

– Ты про креветки, а я вспомнил, как ты всыпал живых раков в стиральную машину активаторного типа! Что ты там хотел – помыть их побыстрее?

– Да, каша получилась… Отвратительно.

– И главное, потом с таким умным видом говорит: «Режим отжима надо было отключить…» Да… Так что за девушка?

– Сейчас фотографии покажу, воду поставлю и…

– Ну, ты пока так, на словах.

Ну как «на словах»? Даже не знаю, какие такие слова подобрать… Не рассказывать же, как у нее глаза сверкали, когда она выходила ко мне из метро – то ли от счастья, то ли от снега. Потому что снег тоже блестел от света фонарей и фар проезжавших машин. И отражался в ее склерах, сетчатке, зрачках и хрусталике… Офтальмология какая-то получается… Как это – «на словах»?

Или вот вчера сидела напротив меня в кафе, такая красивая, что у меня замирало дыхание от страха ее потерять…

Сделали заказ и ждали еды. Она взяла мою руку и поцеловала ее. А я исподтишка, мельком посмотрел на соседние столики – не видел ли кто? Было почем-то неловко, что кто-то заметит. Такая глупость…

А еще иногда мне кажется, что устройство ее тела идеально приспособлено, подогнано исключительно для меня. Мало ли у меня было женщин?! Но еще никогда я не испытывал ничего подобного.

«Что за девушка?» – Что тут скажешь?

– Ну, такая – молодая, дурная…

– Красивая?

– Красивая.

– Ревнуешь ее ко всем, наверное?

– Да нет…

– Так чего ж ты ее никому не показываешь?

– А кому я должен ее показывать?

– Мне, например. Слушай, ты же Тимку знаешь? Жену его помнишь?

– Тумбочка такая… – Вспоминаю.

– Ты ее давно не видел. Это уже не тумбочка, это уже целый шифоньер. Килограммов сто тридцать. Злая как собака. Так он ее ревнует. Не знаю… Представить себе не могу, кто на нее может польститься. Хотя, может, есть в этом какой-то кайф: такого зверя завалить! – Снова ржет. – Он ее ревнует! Представляешь?

Интересно, вот к чему это? Вдруг ни с того ни с сего…

– Зачем ты мне это рассказал?

– Да так просто.

Ну да! Так я и поверил:

– Ты на что намекаешь?

– Ни на что я не намекаю.

– Хочешь сказать, что если уж за этот шифоньер нельзя быть до конца уверенным, то что говорить о молодой и красивой? – Слышу, как нарастают децибелы и герцы моего голоса.

– Ничего я не хочу сказать, просто вспомнилось, и все. Что ты дерганый такой? Ставь свои макароны, и давай выпьем.

В последнее время действительно стал каким-то несдержанным, раздражительным. Надо, видимо, обратиться в институт нервных болезней имени Сеченова. Это ведь совершенно ненормально – так резко реагировать на все. Скажу больше – порой курю у себя на кухне в поздний ночной час в полном одиночестве, в полной тишине. Только дым струится изо рта да часы на стене дергают сухой, конвульсивной лапкой, как издыхающее насекомое. И тогда посреди этой тишины вдруг неожиданно для себя самого говорю вслух: «Да пошли все на х…!» Вырвалось и затихло. И дальше курю. С вами такого не бывает?

– Давай, – наливаю.

– Чего ты скис как-то. – Вижу боковым зрением, как он меня изучает.

– Нет. Ты прав, конечно, – сдаюсь. – Все врут, все изменяют, а ты надеешься, что с тобой такого не случится… Что твоя девушка, твоя жена будет тебе верна до гроба. Что у нее будет такая «пожизненная гарантия» на верность, как у зажигалки «Zippo»…

– Ну, может, тебе действительно повезет. Бывают же исключения.

– Исключения? – Снова во мне как будто что-то восстает. – Нет никаких исключений! Нет иллюстраций из жизни! Можно даже не рыться в памяти. Эти знакомые, те знакомые… У всех что-нибудь да было!

– Это да… Что называется, за примерами далеко ходить не надо.

– Не надо.

– Вот мне отец говорил: у нее глаза такие… Видел я такие глаза. Ты на ней не женись. Делай что хочешь, только не женись. Тебе придется сразу после месячных приковать ее наручниками к батарее и держать так, пока не забеременеет. Только в этом случае будешь уверен, что ребенок твой. Даже в магазин нельзя выпускать, даже мусор вынести… Ни-ку-да… Удивительно беспечный человек: когда ее привезли в родильное отделение, она до последнего разгадывала кроссворды… Я лет десять мучился – гадал: мой ребенок – не мой? А потом уже было все равно. Хотя по числам не складывается.

– Брось, он похож на тебя как две капли воды!

Хотя честно говоря – ничего общего.

– Похож… – соглашается. – Но по числам не складывается. Мне говорят: сейчас по ДНК анализ можно сделать. Все точно определят. Но зачем? Как я с этим жить буду, если что?

– Не нужны никакие анализы… Папу, конечно, надо было послушать. А анализы делать не надо.

– Ну, давай за встречу? – Поднимает рюмку. – А то пока они сварятся…

– Давай, чтоб нам не изменяли. Чтоб вот нам не изменяли!

– Давай, – поддерживает. – Пусть всем изменяют, а нам нет. Потому что мы самые лучшие.

– Думаешь? – Провоцирую.

– Уверен. – Настаивает.

– Откуда знаешь? Сколько раз мне говорили, нашептывали, что я самый лучший, самый замечательный, самый сексуальный, а я каждый раз думал: ну-ну… Лежал и рассматривал паутину на люстре.

– Ладно. – Чувствую, сдается. – Хватит про баб. Закрыли тему.

– Закрыли, – соглашаюсь.

Сидим молча, курим. Думаем о своем. За окном орут сумасшедшие дети, как будто их режут, распиливают на мелкие кусочки, рубят на части обагренными топорами. Знаю, если сейчас выглянуть в окно, ничего такого там не происходит – никакого кровавого беспредела. Просто прыгают через какие-нибудь скакалки или играют в догонялки. Мне известно, что самая высокая нота (ре четвертой октавы) взята французской певицей Мадо Робен, ей соответствует частота 2300 герц. Кажется, это называется колоратурным сопрано. У меня во дворе можно набрать целый хор из Мадо Робен! Вероятнее всего, двор находится в геопатогенной зоне. Возможно, недалеко от моего подъезда пролегает какой-то геологический разлом земной коры, влияющий на тембр детских голосов и отключение горячей воды в летний период. Макароны на плите тихо, по-стариковски, ворчат и фыркают в кипящей воде.

– А я вот читал, – оживляется, – что один половой акт заменяет часовую пробежку. Представляешь? Это сколько же мы с тобой километров намотали, не вставая с постели!

– А главное – на спортивную форму тратиться не надо, – поддерживаю.

– Нет, старичок, спортивная форма обошлась бы дешевле. Тут мы с тобой ничего не сэкономили.

– Да… Мне один знакомый как-то сказал: «Ты знаешь, я понял: из всех женщин самая дорогая для меня – жена… Все эти любовницы, бляди, проститутки – все равно обходятся дешевле».

Ржет:

– О, кстати, про проституток. К нам тут недавно приезжали депутаты из Москвы. И надо было им какую-то культурную программу организовать. Пошел в одно брачное агентство. Там такая тетя показывает фотографии красивых теток и спрашивает так, с прищуром: насколько серьезные, типа, меня интересуют отношения? Говорю: очень серьезные меня интересуют отношения. Серьезней не бывает, – говорю, – причем сразу с тремя. Ну, выбрал я: две – так себе, но одна – Лиза. Такая Лиза! Ты бы это видел! Рыжая, с раскосыми глазами. Лет двадцать. Фигура потрясающая. Все натянуто, как на барабане. Я потом с ней отдельно встречался, уже без депутатов. Правда, облажался, конечно, по полной программе. Главное, нажрался и ей звоню. Вот прямо вожжа под хвост – и звоню, договариваюсь, все… Меня тошнит, я выпиваю литр томатного сока залпом. Почему-то так показалось, что томатный сок мне поможет, и еду, значит, к ней на встречу. Уже подъезжаю, и тут звонит мобильный, беру трубку – она. Говорит: ну где же ты? Я открываю дверь, выхожу из машины, говорю: да вот же я! И блюю ей под ноги литром томатного сока – кроваво и безжалостно.

Заглядываю в кастрюлю:

– Макароны, по-моему, уже готовы. Ты как любишь: нормальные или альденте?

– «Альденте» – это чего?

Ну да, у кого я спрашиваю.

– Ну, такие, чуть недоваренные.

– Знаешь, у меня самолет только завтра, так что я могу подождать, пока они сварятся.

– Ну, как скажешь… А я тут как-то был на дне рождения у одного гэбэшника. Сидим у него дома, выпиваем. Хорошо выпиваем, много. Ближе к ночи гэбэшник заявляет: а не пора ли нам перейти границы приличий? И тут одна барышня говорит: я сейчас. И выходит куда-то из-за стола. Мы сидим, продолжаем выпивать. А она появляется в хозяйском кителе, гэбэшном, с полковничьими погонами, а под кителем – ничего. Выводит меня и еще двоих из-за стола, выстраивает в шеренгу, снимает с нас штаны, становится на колени и делает нам минет. Остальные гости сидят за столом, как в театре – выпивают, закусывают и за всем этим наблюдают. Все, конечно, уже в хлам, но все равно – неудобно. А что делать? Не уйдешь. Полковник грозным таким басом кричит: «Только на китель не кончайте! На погоны не кончайте!»

– Да… – Вздыхает. – Содом и Гоморра – города-побратимы. Ну, давай выпьем за любовь.

Спиртное растекается по грудной клетке. Чувствую, как с каждой рюмкой Алик становится мне все ближе. Как будто эта текила растворяет время и расстояния, недоговоренности и обиды, известковый налет и ржавчину отношений. Такое очищающее свойство у напитка. Как в рекламе средства для труб: «Устраняет даже сильные засоры».

– Знаешь, Илюха, я ведь виноват перед тобой. Давно уже душа не на месте. Все хочу тебе рассказать… – Замолкает, похоже, не знает, с чего начать облегчать душу.

Сливаю воду, откидываю на дуршлаг спагетти, немного чесночка и чуть оливкового масла – прекрасный гарнир к затянувшемуся на годы раскаянию.

– Ну вот, – ставлю спагетти на стол. – Не знаю, правда, как они с текилой сочетаются…

Смотрит в открытое окно, на двор с пищащими на нестерпимо высоких нотах детьми, каркающими на французский манер воронами, со свежевыкрашенными желтыми скамейками, узбеками в оранжевых костюмах коммунальных служб, высокими тополями, разодетыми в пух… Смотрит в окно, как будто мысленно натянув на стену соседнего дома белую простыню, на которую невидимый, подвыпивший киномеханик проецирует сцены из нашего прошлого… Выцветшая черно-белая кинопленка шуршит перфорацией, соскальзывает, обрывается на самом интересном…

Отворачивается, переводит унылый взгляд на тарелку:

– Макароны со всем сочетаются. И с портвейном, и с водкой, и даже с твоей текилой.

– Лучше бы, конечно, с вином… – настаиваю. – К спагетти подошли бы легкие белые вина или «Кьянти»… В идеале.

– В жопу идеалы! – Поднимает рюмку.

Звеним стеклом, плещем текилой на стол, вливаем в себя сок голубой агавы, опыленной летучими мышами где-то в прериях, на западе Мексики. И что вы думаете: холодные тона сменяются теплыми пастельными, возвышающими дух палитрами.

– Жизнь прекрасна и удивительна! – восклицает. – Тащи фотографии.

– Сейчас. Я тут эти карточки взял и поехал к родителям. Заодно, думаю, пусть хоть посмотрят на невесту. Ее Оля зовут. Я тебе говорил? Ну, ладно. Приезжаю, в общем, туда-сюда, и показываю фотографии. Отец листает, мама за спиной у него стоит и через плечо смотрит. И отец листает, листает… в полной тишине… Никаких комментариев, никаких вопросов – ничего. И уже к концу альбома говорит: «Ну, сиськи вроде есть». И все, больше ничего, понимаешь? Мама вообще ни слова не сказала.

Молчит, смотрит испытывающее. Затем цепляет неловко макаронину, но та стремительно ускользает с вилки и безжизненно шлепается на стол. Пытается ухватить ее пальцами, но незначительный диаметр и масляная поверхность делают все попытки тщетными.

– Блядь! – про макаронину. – А что их так напрягло? – про родителей.

– Не знаю. Ну, моложе она меня. На много. Ну и что с того?

– Ну, сейчас это нормально. Молодая жена… – облизывает пальцы. – В общем, это нормально. Но их понять можно. Они хотят быть за тебя спокойны. Хотят передать тебя в надежные руки. Хотят, чтобы за тобой ухаживали.

– Я что, инвалид, чтобы за мной ухаживать?

– Пока нет, – соглашается.

– Ну вот.

– Но у тебя язва, и вообще ты же ноешь все время, как межреберная невралгия. Сколько я тебя помню, ты все время ноешь и на что-нибудь жалуешься: то язва, то голова, то лимфатические узлы… А они хотят, чтобы будущая жена следила за твоим здоровьем, питанием, ну, по хозяйству там, и все такое…

Отлично! Вот, оказывается, что мне нужно!

– По этой логике я должен жениться на сиделке из дома для престарелых.

– Нет, просто девушка, которая моложе тебя, которой сколько? Двадцать три – двадцать четыре?

– Двадцать четыре… Скоро будет.

– Она вряд ли всем этим сильно озаботится. Они же – родители – они же это прекрасно понимают. Что же они еще могут сказать? «Сиськи вроде есть…» Не более того.

– Ну не знаю…

– И старичок, чем моложе женщина, тем больше поводов для ревности. Так что надо хорошо себе представлять, на что идешь.

– Я понимаю… Но как бы это сказать… Тут другая пропорция, соотношение другое. Страх потерять – сильнее радости обладания. Я не настолько ее хочу, насколько боюсь потерять. Я ее ревную ко всему. Даже к ее прошлому. Она достаточно умна, чтобы не рассказывать мне никаких подробностей. Но я как подумаю о тех, что у нее были до меня… Сразу представляю себе вереницу членов… Сам себя накручиваю. Бывает, возьму ее телефон, пока она спит, зайду с ним в туалет и смотрю сообщения, звонки… Меня трясет всего, когда я этим занимаюсь. Чувствую себя гадко, омерзительно. Но ничего не могу с собой сделать. Никогда ничего подобного со мной не было. Веришь? Никогда.

– Значит, она тебе повод дает?

– Не знаю… нет, ничего конкретного. Но чувствую, что может.

– Ну, давай выпьем, и покажешь фотографии, а то уже заинтриговал.

– Ну, давай. Может, это все нервы?

– Может. Нервы на самом деле ни к черту.

Значит, и у него тоже! Никогда бы не подумал… Как-то звонит мне один знакомый и говорит: «Пойдем, Илья, развеем суицидальные настроения. А то замучили совсем панические атаки». Пошли, конечно. Сидим в кафе – развеиваем суицидальные настроения. Ну, не очень-то получается. Это как-то сразу стало понятно, что дело не быстрое. Сидим-сидим… Ждем. Молча. Долго. Прислушиваемся к себе. Потом он спрашивает вдруг: «Как дела?» Можно подумать, по моему внешнему виду не понятно, как у меня дела… «Бывало и получше», – отвечаю. На самом деле, уже даже и не припомню – бывало ли «получше»? Сижу, вспоминаю, когда я последний раз был счастлив.

Буквально не за что ухватиться. Не то чтобы я всегда был таким унылым говном. Нет! Просто, видимо, очень высоко задираю планку: хочу воссоздать в памяти момент наивысшего, ничем не омраченного наслаждения… Единственное, что приходит в голову, – это случай из детства…

Рядом с домом, где жила бабушка, я часто видел лошадь, запряженную в телегу, на которой привозили продукты в столовую какого-то училища. Я всегда останавливался, чтобы посмотреть на лошадь. Иногда дед давал мне девять копеек, и я покупал ей булочку с изюмом или марципаном. Точнее, с марципаном – только когда не было булочек с изюмом. Потому что булочка с изюмом не идет ни в какое сравнение с булочкой с марципаном. Булочка с изюмом даже пахнет вкуснее. Поэтому я всегда старался угостить лошадь именно такой булочкой, протягивая ее на ладони, чтобы лошадь случайно не укусила меня за палец. Я всегда волновался в такие моменты. Зубы у нее были желтые и пугающе большие. Еще мне нравилось гладить лошадь по щеке. Для этого дедушке приходилось брать меня на руки. Лошадь косила карим глазом. Таких огромных щек я не видел никогда в жизни!

Однажды дед договорился с конюхом, и тот прокатил меня по улице. Вот именно это и было счастьем! Помню огромный лошадиный круп прямо перед глазами, запах, исходивший от него, цокот копыт, движение хвоста из стороны в сторону. А потом хвост поднялся вверх, и лошадь покакала прямо на ходу. Конюх дал мне подержать вожжи. Они пахли навозом, лошадью. Этот запах тут же въелся в руки. И потом, в постели, перед сном вспоминал этот чудесный день, булочки, лошадь, запах… В детстве мне нравилось засыпать и просыпаться.

– А у тебя? – интересуюсь.

– Чего?

– У тебя как дела?

Задумывается надолго. Как будто что-то анализирует.

– Так себе…

– Тут ко мне в гости приезжал один религиозный еврей. Он жил у меня три дня. И все эти три дня совершал на моих глазах различные религиозные отправления. Так вот он сказал, что на вопрос «Как дела?» надо непременно отвечать, что все замечательно, что лучше просто не придумаешь. «Тогда, – говорит, – Всевышний услышит такой ответ и решит: “Ты считаешь, что это замечательно? Так я тебе покажу, что такое замечательно”. А если начинаешь ныть, говоришь, что все плохо, все просто ужасно и тому подобное, то он думает: “Ах, ты считаешь, что это ужасно? Ну, так я тебе покажу, что такое ужасно”». Так что теперь стараюсь отвечать в том смысле, что все зашибись, но, правда, не всегда получается. Нет-нет да и проболтаешься.

– А ты боишься Бога? – решаю поддержать разговор.

– Я всего боюсь, – вздыхает.

В кафе играет тихая музыка. Он говорит, что уже из последних сил отражает панические атаки. Говорит, что к новому штурму не готов, что и так уже сдал все стратегические рубежи…

Разливаю текилу по рюмкам:

– Знаешь, какое чувство основное, преобладающее в моей жизни?

Поднимает брови:

– Какое?

– Чувство тревоги.

– Это по поводу девушки? Этой Оли?

– Да нет. Вообще… Работа, неоплаченные долги… Не в смысле финансов, хотя и этого хватает, а в смысле каких-то жизненных обязательств: дети, родители… Ну, понимаешь…

– Очень хорошо понимаю. Сам весь в долгах. Ну, за детей, за родителей – чтоб они не болели. Это самое главное. А то если они еще будут болеть на фоне всего этого сплошного невроза… – Задумчиво смотрит в рюмку на просвет.

– Да, чтоб не болели, – чокаюсь.

Смотрю, как он мучается со спагетти – пытается намотать на вилку. Ворчит:

– Неудобная закуска – неоперативная…

– А ты заранее наматывай, – советую.

– Точно!

После очередной рюмки, жуя, вытирая масляный подбородок тыльной стороной руки:

– Илюха, я должен тебе кое в чем признаться. Давно уже собираюсь, и все духу не хватает…

Опять…

– Да ладно тебе… Меня как-то одна девушка спросила: «Тебе со мной хорошо?» Я сказал: «Мне с тобой хорошо». Подумал немного и добавил: «И без тебя хорошо».

Оживляется:

– Это сильно. Это надо запомнить.

Я всегда легко расставался с девушками. Избавлялся от них одним щелчком, как от выкуренной сигареты – только искры в разные стороны. Быстро и решительно. Или как-нибудь незаметно, как будто случайно выпала из рук – я уже далеко, а она лежит на асфальте и тихо дымится, пока не истлеет совсем.

– А без нее мне плохо и с ней плохо. Понимаешь?

– Да… Это как спагетти… Нужно, наверное, немного альденте…

– Альденте?

– Ну да, и огонь чуть поменьше…

– Может быть…

– Точно тебе говорю – альденте. Возраст-то уже не детский. Не надо лихачить…

Легко сказать! Любовь – как паническая атака, когда «нечаянно нагрянет»… Вот в одном журнале прочитал, что любовь – это кратковременное повышение уровня дофамина, норадреналина, пролактина и чего-то там еще… Молекула фенилэтиламина вызывает возбуждение и эйфорию. Боже ж мой! Сколько в жизни проблем из-за какой-то несчастной молекулы! Сколько разбитых судеб, скандалов, депрессий, смертей, войн, исков о разделе имущества… Только от того, что взыграла где-то там, под черепной коробкой, какая-то ничтожная молекула!

Думаю, мировые фармацевтические концерны должны озаботиться производством препарата, блокирующего эту молекулу. Давно уже пора выпустить на рынок таблетки от любви. Как было бы здорово: пропил курс пилюль или сделал прививку и знаешь, что ни при каких обстоятельствах, ни при каких условиях уже не подцепишь эту заразу! Всегда будешь сохранять присутствие духа, трезвый взгляд на жизнь и чувство юмора.

Алик, бычкуя сигарету в пепельнице:

– Слушай, ну ладно мужики – мы так устроены. У нас же по любому поводу встает… – Ловит мой скептический взгляд. – Ну, ладно, уже далеко не по любому поводу, но все-таки… Мелькнет что-то такое, проскочит какой-то ток, и, слава богу, встает.

– У них ведь тоже встает. Ну, у теток, – уточняю.

– Слушай, я тебя умоляю! Что там может вставать?

– Не знаю, но встает. Можешь мне поверить.

– Нет, я не понял: ты на чьей стороне? Ты что, феминист? Может, ты даже считаешь, что женщины – такие же существа, как мужчины, только без х..? Это глубочайшее заблуждение! Вот в чем твоя проблема! Ты относишься к ней как к живому человеку, как к мыслящей субстанции. Ждешь от нее человеческих реакций. А человеческие реакции им не свойственны. К женщине надо относиться как к вещи! У нее в конструкции заложено: давать, сосать, улыбаться и варить кофе. Если неожиданно она выкинет какой-нибудь фортель, ты не должен выяснять с ней отношения. Тебе ведь не придет в голову выяснять отношения со сломанной кофеваркой или посудомойкой. Ты просто пойдешь в магазин и подберешь новую модель. Так что ничего у них не встает. Это чистое блядство! Ну, не томи, неси фотографии.

Иду в комнату за альбомом.

Кричит из кухни:

– Ты тут везде куришь?

– Ага.

– Вот это правильно. Как мне это надоело: «Послушай, ты не мог бы здесь не курить?» – кривляясь. А где мне курить? Анька меня вечно куда-нибудь отсылала.

Возвращаюсь с альбомом:

– Кстати, как она?

Отмахивается:

– А… Что ей сделается? Слушай, пока не забыл. Звонит мне недавно Вовка Фомичев. Говорит: я сейчас к тебе с девушкой приеду, она, говорит, хочет втроем. Ну, хрен с вами, приезжайте. Втроем так втроем. Хотя я этого не люблю.

– Да, я знаю, – подкалываю.

– Тем не менее я по такому случаю пропылесосил, пыль протер почти везде, белье чистое постелил. Диван отодвинул от стенки к центру комнаты, чтобы подходы со всех сторон были свободны… Кандидат наук, психолог – нимфоманка с бешенством матки. Просто дотрагиваешься до нее, а она уже вибрирует вся в твоих руках… Как она кричала, как стенала. Бедные соседи! А я только что квартиру купил, только въехал. Что они обо мне подумали? Так, посмотрим. – Открывает альбом. – Вау! Ну, что тебе сказать… Какие волнительные изгибы! – Чертит пальцем по фотографии. – Сиськи вроде есть… Нет, если серьезно, тут есть что ревновать. Есть за что опасаться. Вот он – повод для ревности. Вот, – тычет пальцем в снимки, – мне это знакомо. Слушай, а при такой внешности что у нее с мозгами?

– Молодая-дурная, но умная. Умная… Смеется, правда, не в тех местах.

– Смеется не в тех местах – это плохо, – с видом знатока. – Это уже не перерастет.

Не знаю, зачем я все это ему говорю. Мне сорок семь. Я давно живу на свете. Теоретически я бы уже мог стать дедушкой. Или вовсе – умереть. А все равно веду себя как мальчишка. Мне кажется, что другие мужчины опытнее и мудрее меня. Тот же Алик… Но никто ничего не знает наверняка. Все мы живем невпопад, наугад, как придется, или обманываем себя. Все мы, по большому счету, дети – седые, лысые, морщинистые, страдающие гипертонией, язвой луковицы двенадцатиперстной кишки, простатитом, геморроем…

Помню, бабушка забирала меня из школы. Наверное, я учился тогда в первом классе. Она держала меня за руку. Мы шли домой. Рука ее была теплой. И вся бабушка казалась большой и теплой. Мы шли медленно. Она жаловалась на сердце и то и дело останавливалась. Мне было хорошо рядом с ней, спокойно, уютно. Мне и сейчас хочется, чтобы кто-то большой взял меня за руку и повел куда-то, где я буду в безопасности, в какое-то такое место, где меня со всех сторон будет окружать забота…

– Понимаешь, я не знаю, как она ко мне относится.

– Она что, не говорит, что любит тебя? – удивляется.

– Да нет, говорит.

– Ну, а что тогда?

– Не знаю. Как-то не так, может, говорит. Ну и кроме слов это же еще по-всякому проявляется. Должно проявляться…

– Она слушает то, что ты ей говоришь?

– Слушает. Внимательно слушает, заинтересованно.

– Хорошо. В постели она все для тебя делает?

– Да вроде, – пожимаю плечами.

– Ей хорошо с тобой в постели?

Вот прицепился!

– Думаю, да. Но она никогда не сказала мне, что я самый лучший. Понимаешь, никогда не говорила мне, что так, как со мной, ей еще ни с кем не было хорошо…

– Ну, а если бы говорила, ты бы изучал паутину на люстре и думал: «Ну-ну…»

– Да, но это уже второй вопрос. И еще: она меня не гладит.

– В каком смысле? – недоумевает.

– В прямом. Лежим, смотрим телевизор – я ее глажу. По голове, по попе… Ну, я же знаю, что ей приятно. И мне приятно делать ей приятное. Это же понятно. Мне тоже было бы приятно, если бы меня гладили по голове, по попе… Но она меня не гладит.

– Послушай, ты храпишь. – Совершенно не к месту, по-моему.

– При чем тут?

– Как при чем? Я в ужасе оттого, что мне сегодня придется с тобой спать. Я знаю, как ты храпишь – одеяло сдувает! А она спит с тобой чуть не каждый день и терпит. Это ли не доказательство ее любви?

– Ну, не знаю. Я как-то спал с одной барышней, так она меня раз десять за ночь будила только затем, чтобы сообщить: «Илюша, ты храпишь». Она всю ночь это твердила как сумасшедшая. Как будто я сам не знаю. Вроде она мне какую-то важную информацию хочет донести. Главное, одну и ту же фразу талдычит и талдычит: «Илюша, ты храпишь. Илюша, ты храпишь…» Не удосужилась даже слова местами поменять, чтобы не так однообразно звучало. Утром уехала, даже не позавтракав. Хотя я предлагал. Даже кофе не выпила. С тех пор я ее не видел.

– Вот, правильно! А Ольга не сбежала от тебя после первой же ночи. Кстати, сколько вы уже вместе?

– Полгода, чуть больше.

– Да ей памятник поставить нужно! – взвивается.

– Да нет, она засыпает раньше, а просыпается позже… А в ее возрасте сон крепкий. Младенческий. Она ничего не слышит.

– Она что, глухая? Вот ты же не слышал никогда, как ты храпишь!

– Ерунда это все. Я привык, что меня любят женщины. Так любят, что мне воздуха не хватает, так, что дышать нечем. А тут столько воздуха вокруг, понимаешь?.. И не гладит.

– Может, тебе все это кажется? Ну не гладит она тебя… Знаешь, чувство, что недодали, развито в людях сильнее чувства благодарности.

– Может быть, у нее, как ты говоришь, в конструкции не заложено – гладить?

– У всех заложено.

– Заводской брак? – выдвигаю версию.

– Пойду поссу. – Он привык все делать заранее – когда идет в туалет, штаны начинает расстегивать уже на кухне.

Сижу, глотаю сигаретный дым. Все-таки хорошо, что он приехал. Давно я ни с кем так (вот так!) не разговаривал. У них там тратятся на психоаналитиков. А у меня всех расходов – текила да макароны.

Выходит из туалета:

– Скажи, а она глотает сперму или сплевывает, как у стоматолога?

– Сплевывает. А что?

– Вот это плохо…

– Ну, если ей противно глотать? Ты вот сам-то когда-нибудь пробовал свою сперму на вкус?

– Не представлялось случая. Но если женщина любит, то будет глотать, а не сплевывать.

– Какая гадость! Будь я женщиной, я бы не глотал. Ни за что. Нет. Фу, какая мерзость!

– Если женщина любит тебя по-настоящему, то любит тебя всего. Включая твою сперму. Я расстался с одной из-за этого.

– Не знаю… Расстаться с девушкой только потому, что она не глотает твою сперму… Не понимаю! Вот всем барышня хороша: красивая, умная, заботливая, хозяйственная, но не глотает!

– Да, у меня вообще серьезные требования к женщинам!

Ну вот что он из себя строит?!

– Я никогда об этом не думал: глотают – не глотают… Никогда не придавал этому значения. Получается, я теперь должен вспомнить всех поименно: кто глотал, а кто нет? – Чувствую, опять выхожу из себя.

Он тоже, видимо, это понимает. Понимает, что перегнул палку:

– Ладно. Давай больше не будем на эту тему. Не будем про баб. У меня от этого настроение портится.

– У меня тоже. Все, ни слова про баб.

– А то… слишком много чести.

– Выпьем? – предлагаю.

– Еще как! – соглашается.

Выпиваем, закуриваем, молчим. Дым плывет над нашими головами и в восходящих потоках, под потолком превращается в дымку, которая по народной примете к хорошей погоде, а зимой – к дождю.

– Вот курить бы бросить… – мечтательно.

– Да, – поддерживаю. – Но резко нельзя бросать. Обмен веществ… Один взял, бросил резко и скопытился.

– Нет, резко нельзя, – кивает.

– Ни в коем случае. Но постепенно не получается.

– Да, и так плохо, и так плохо… – Пытается философствовать, уставившись куда-то в пространство.

– Да нет, постепенно не плохо, а просто не получается.

Тут он концентрирует взгляд на мне и начинает как-то поерзывать на стуле:

– Слушай, старичок, кажется, я знаю, в чем проблема…

– В чем?

Держит паузу, интригует. Я не поддаюсь – продолжаю спокойно курить, не задаю никаких вопросов, никак не выдаю интереса.

– Вот ты скажи мне, – все-таки не выдерживает, – ты клитор сосешь?

– Дурак! – Ну вот что это за вопрос?

– Дурак не дурак, а недовольных еще не было. Я их брею. Завожу в ванную, усаживаю… У меня там все для этого приспособлено. Я люблю их брить. Я даже специальный станок купил – один на всех. Что ты! Все в полном восторге! – Грустно как-то констатирует, без энтузиазма. – Давай выпьем, что ли?

Текила заканчивается.

– Вот что я тебе скажу: ты очень счастливый человек. У тебя есть красивая, умная девушка, которую ты любишь. И вы вместе. Радуйся. Это пройдет. Радуйся тому, что есть сейчас. Давай выпьем за это. У меня этого нет, и я тебе по-хорошему завидую. Будь здоров!

– И ты не хворай. – Выпиваю.

– Наверное, ты прав. Не знаю… Я как-то потерялся во времени.

– В смысле?

– Вот говорят же: нельзя жить прошлым. Знаешь почему?

– Потому что прошлого не вернуть. Нельзя остановить мгновение. Что упало, то пропало… Ну и так далее.

– Да. Можно, конечно, повспоминать прошлое. Все-таки там было много хорошего. Детство – прекрасное время.

– Намного лучше старости, я считаю.

– И первая любовь, и собственные зубы! Замечательно! Но ничего не вернуть, понимаешь: ни той любви, ни тех зубов… Ничего не вернуть! Еще я пришел к выводу, что очень аморально жить настоящим. В смысле, сегодняшним днем. Жить, чем бог послал. Такая жизнь не требует практически никаких интеллектуальных и физических усилий. Потому что когда нет целей – нет и напряжения. А какие могут быть цели у человека, живущего одним сегодняшним днем? Иногда может показаться, что мы живем ради будущего. Ради завтра. Вот завтра мы будем страшно богаты, счастливы… нас будут любить совершенно потрясающие женщины… Мы будем возить их на Канары или на Фиджи… Что тебе больше нравится. И вот уже сорок, а завтра все не наступает. То есть наступает, но совсем не то… не такое завтра… В этом настоящем завтра ничего этого нет. Это завтра сильно смахивает на вчера…

– И даже на сегодня…

– Это, понимаешь, какое-то совсем не такое завтра, на которое я так рассчитывал…

Если честно, иногда я кажусь себе занудой. Вот как сейчас. В конце концов, Байрон был прав, утверждая, что выбор невелик: либо ты испытываешь скуку, либо наводишь ее на других… Чувствую – как-то он сник. Пускает дым в подвесной потолок. Глаза у него покрасневшие. И в целом вид какой-то уставший, если не сказать измученный. Это и понятно: длинный день с перелетом, производственные вопросы, изнуряющие переезды по Москве в общественном транспорте, текила, макароны-альденте, а тут еще и я со своим нытьем… Может, он хочет отдохнуть, лечь спать и надо предложить? Я и сам все время зеваю. Но это не от усталости. Скучно засыпать и скучно просыпаться. Изо дня в день выполнять одни и те же нехитрые манипуляции: есть, пить, ходить в туалет, раздеваться, одеваться, стелить постель, разговаривать по телефону, смотреть телевизор, читать… Жизнь скучна и однообразна! Удивительно, как многие умудряются этого не замечать! Как можно годами ходить на одну и ту же работу, как Алик, общаться с одними и теми же людьми, спать с одной и той же женщиной, переизбирать президента на второй срок?!

– И еще она требовательная очень, – вырывается неожиданно для самого себя.

– В каком смысле?

– Любит, чтобы обязательно свечи, музыка…

– Ну, это все они любят…

– Да, но не просто свечи, а чтобы непременно ароматизированные… Причем обязательно из натуральных ингредиентов – соевого и пальмового воска. Две тыщи за штуку.

– Похоже, девушка с запросами… Анька попроще, конечно. Я обычно в хозяйственном покупал, что-то рублей по десять… И ничего. Но у вас, ясная поляна, столица… Откуда это, вообще, пошло?

– Что?

– Ну, свечи те же…

– С Древнего Востока, думаю. Жрецы возжигали разные благовония в честь богов.

– Ну, знаешь… В Древнем Риме, например, все подтирались палкой с приделанной к ней губкой. Стояла в ведре с соленой водой. Одна на всех. И что теперь? А в средневековой Европе вытирали жопу сеном, соломой, травой. Тоже, между прочим, натуральные продукты!

– Гаргантюа подтирался молодым пушистым гусенком, если помнишь.

– Вот тоже, по-моему, очень романтично! Черт знает что! Насмотрелись дурацких фильмов. Вот раньше такого не было.

– Когда это раньше?

– Ну, при совке! Набросил тряпочку какую-нибудь на абажур и вперед – никаких вопросов! Никто про свечки даже не заикался! Ну, и что? Я тебя перебил, кажется…

– Вот в последний раз – свечи зажег ароматизированные (по две тыщи за штуку) с маслом чайного дерева и еще чего-то цитрусового, музыку поставил, легли… Только я к ней – говорит: «Музыка какая-то слишком быстрая…» Пришлось вставать, искать другой диск. Включаю, снова ложусь, только к ней – говорит: «Это что, блюз? Я под блюз не могу, извини…»

– Не спросил – почему?

– Нет. Какая разница?

– Нет, ну, чем блюз-то не подходит? Я понимаю, там, кантри, диксиленд или какие-нибудь тирольские переливы, а блюз-то почему не подходит?

– Ну, если не может человек под блюз? Короче… Опять же встаю, ищу подходящий диск. Ставлю Леонарда Коэна. Леонард Коэн, думаю, идеально должен подойти – медленный, он даже не поет, а так, речитативом напевает…

– Ну да.

– Красивый такой голос, хрипловатый, интимный. Ну, то что надо, в общем…

– Коэн на такой случай – просто супер. Я всегда ставлю. Под Коэна трахаться первое дело.

– И я так думал.

– И что?

– Только я к ней – она вроде бы ничего…

– Ну вот!

– Целуемся, все такое, и вдруг отстраняется и говорит: «Слушай, он же про демократию поет! Ты не мог бы что-нибудь другое поставить, чтобы не про демократию, а про любовь?»

– Что, так и не пое…ся?

– Да ну тебя.

– Нет, меня это бесит, правда. Такие все эстетки! Свечи, шампанское, музыка… Меня же никто ни разу не спросил: хочу ли я под музыку? А меня, между прочим, музыка отвлекает…

– Правда?

– Буду я тебе врать!

– Может, тебе к урологу сходить? Вдруг это простатит или не дай бог аденома?..

– Чего? – вспыхивает. – При чем тут аденома? И что я ему скажу: доктор, у меня под музыку не встает?

– Может, это симптом!

– Глупости! Просто я десять лет, если помнишь, отучился в музыкальной школе. Не могу я музыку воспринимать как фон. Так что либо сексом заниматься, либо музыку слушать.

– Как все непросто…

– Да просто все на самом деле, нечего выпендриваться!

– А кто выпендривается?

– Ну, эта твоя Оля! Да все они!

– Ладно тебе, – успокаиваю – не на шутку, смотрю, разошелся.

– Нет, ну ты у нее спроси при случае: зачем ей музыка в постели? Так, ради интереса.

– Да я спрашивал…

– Да? – Поднимает брови. – И что?

– Ничего, говорит, помогает не отвлекаться на посторонние звуки.

– Что еще у вас там за звуки?

– Ну, диван, к примеру, может скрипеть…

– Большое дело! Купи новый.

– Или вся эта физиология… она же разными чмоками… хлюпами сопровождается…

– Господи, куда мы катимся, Илюха?..

Отворачивается, громко сопит. Изучаю его профиль – глаз колет щетина. Мне не удается так равномерно и быстро зарастать. Бреюсь в лучшем случае через день. А тут у человека столько тестостерона, аж, наружу прет… Насмотревшись в окно, взъерошив копну неопределенного цвета волос, вздыхает:

– Знаешь, что самое неприятное?

– Что?

– Я могу представить себе все свои будущие радости. Все… И от этого мне как-то грустно.

– Еще по одной? – предлагаю.

– Никаких противопоказаний. – Придвигает свою рюмку.

Бутылка текилы пуста – отошла первая ступень. Опустилась под стол, будто рухнула в бездну Тихого океана, и мы забыли о ней навсегда. Люди невероятно высокомерны и в той же степени эгоистичны. Они даже не задумываются о том, что в этот момент в точке падения могут проплывать киты или стая дельфинов… Людям наплевать. ЦУП радостно докладывает о том, что космический корабль выведен на околоземную орбиту, и никого не гнетет судьба китов и дельфинов… Никого! Вот о чем я хочу ему рассказать! Вот о чем мы еще не поговорили!

– Ученые из разных стран, – начинаю издалека, – давно ломают голову над тем, что заставляет морских млекопитающих выбрасываться на берег.

Перестает сопеть, смотрит на меня удивленно:

– И что их заставляет?

– По одной из версий, к этому приводит загрязнение воды в зоне, где они обитают, по другой – на китов так иногда влияют фазы луны и магнитные бури. А не так давно британские исследователи установили, что чаще всего морские животные совершают самоубийство после военных учений, так как их дезориентируют сигналы, посылаемые эхолотами кораблей.

– Эхолотами? – уточняет.

– Да.

– Я вот вспомнил, как-то читал, что если скорпиона обложить горящими углями, то он вонзит себе в спину жало и умрет от собственного яда. Не знаю, правда это или нет.

– Я тоже.

Кухню немного покачивает. Но в целом все системы работают нормально, экипаж чувствует себя хорошо.

– Доставай свою ростовскую!

– О! – восклицает, радостно отвинчивая пробку. – Вот, попробуй нашей-то! – Сцеживает бесцветную патриотическую жидкость в рюмки.

После текилы ростовская бьет по обонянию с изощренной жестокостью. На какое-то время лица наши становятся похожими на морды шарпеев. Все только лишь наметившиеся и лишь приноравливающиеся к нам морщины вдруг накидываются и в мгновение испещряют наши физиономии, пока ростовская опускается по пищеводу.

Алик крякает, занюхивает волосатой рукой проскочившие пятьдесят граммов:

– А? Ну как тебе родная?

– Охренительно! – выдавливаю.

– Знаешь, я в Одессе был только один раз. Давным-давно, еще мальчиком. В пубертатный период… – Переходит на доверительный шепот: – У меня тогда болели яички.

– И что? – удивляюсь.

– И все! Больше никаких воспоминаний об этом городе. Совсем никаких, понимаешь?

Странный человек…

– К чему ты это рассказал?

– Не знаю…

– Ну, давай за детство, что ли? – пытаюсь как-то восстановить логику развития диалога, наливаю.

– Ага… Помнишь, как мы с тобой в пионерский лагерь ездили?

– Да… Помню поезда. Я лежал на верхней полке, уткнувшись подбородком в подушку, смотрел в окно и ждал, когда начнется море… Мне ни разу не удавалось застать этот момент…

– Какой?

– Ну, когда оно начинается… Вроде только что не было никакого моря. Смотришь в окно – бац – середина моря. В какой момент оно началось – непонятно. И так всегда. Может быть, пока в туннеле едешь, оно начинается?

– Может, не знаю…

– Да, вы с Анькой всегда целовались, когда поезд в тоннель входил, в темноте…

– Да… А потом, когда из туннеля выехали, я на ней женился…

(Тут он передергивает хронологию событий. Между поцелуями в туннеле и женитьбой на Аньке был определенный временной отрезок – лет десять, наверное…) И ты год со мной не разговаривал.

– Полтора – если быть точным…

– Что, до сих пор простить не можешь?

– Что ты на Аньке женился? – Зачем я переспрашиваю – и так же понятно. – Не могу.

– Вот ты дурной! – нежно. – Это же хорошо, что она за меня вышла.

– Чего это хорошо? Назови хоть одну причину.

– Пожалуйста, – с готовностью. – Целых две. Во-первых, если бы она вышла за кого-то другого человека, то есть не за меня и не за тебя, было бы хуже.

– С чего это?

– Ну, я ж тебе не чужой, – улыбается наглой своей улыбочкой. – Это… до некоторой степени все равно что за тебя. А во-вторых, у тебя сейчас смотри как все хорошо. У тебя молодая, красивая Оля… А я, получается, на старухе женился. Аньке-то уже как нам с тобой!

– Аньке? – снова зачем-то переспрашиваю. – Ну да… Но все равно…

– Что все равно? Я с ней почти двадцать лет прожил… с твоей первой любовью! И это разные вещи, понимаешь, – туризм и эмиграция… Две большие разницы. Вот ты куришь, где хочешь.

– При чем тут?

– При том! Никто тебе не скажет: «Ты не мог бы здесь не курить?» А где мне курить? Может, в туалете? Или вот знаешь некоторые на лестничной площадке… Там еще к перилам прикручивают проволокой консервную банку и курят. Хорошо… Здороваются с соседями… Стоят там, в тапочках, в штанах таких спортивных с отвисшими коленками, и курят… Она мне: «А чем тебя не устраивает кухня в качестве места для курения?» Я что, живу в аэропорту? Или на вокзале? Почему я должен курить в специально отведенных местах? Это унизительно. Я у себя дома. Я у себя дома я могу курить, где хочу. Так?

– Так, – киваю.

– А она заявляет: «Между прочим, это еще и мой дом. Я хочу у себя дома дышать чистым, неотравленным воздухом. Почему ты лишил меня этого права?» Какого, блин, права? – кипятится. – Я говорю: «Ты что, зеленая? Хочешь бороться со мной за экологию?»

– Ну… на кухне, по-моему, совсем не унизительно курить… – слабо солидаризуюсь со своей первой любовью.

– Вот не надо! – прямо-таки багровеет. Он всегда легко воспламенялся. Такая у него особенность. Помню еще с детства. Щеки, как сенсорная электроплита – разогреваются и краснеют моментально. – Знаю! – практически орет. – Сначала тебя просят покурить на кухне, потом подойти поближе к форточке… И вот ты уже на лестничной площадке в отвисших на коленках штанах… Так что не надо строить иллюзий, – машет у меня перед носом рукой. – Ты мне вообще должен быть благодарен, что я тебя избавил от всего этого. Взял, как говорится, огонь на себя, – вроде бы успокаивается. – И еще знаешь: у каждой женщины, о которой ты втайне мог только мечтать, обязательно найдется мужчина, которому она до смерти надоела…

– Анька тебе до смерти надоела?

– Теперь уже не важно… Вот, слушай! Звонит мне недавно Танька Орешкина. Училась с нами в классе Танька Орешкина, помнишь? Я ее в школе сильно любил и с тех пор не видел. Говорит: давай встретимся. Помнишь, – говорит, – ты мне обещал, что старость вместе коротать будем? Я говорю: так до старости еще вроде далеко. Она настаивает – давай встретимся! Я говорю: я тебя побрею. Она – делай со мной что хочешь. Ну, встретились… – Замолкает на несколько секунд. – Нельзя было этого делать, конечно.

– Чего, брить? – недоумеваю.

– Да нет, – раздраженно. – Что я теперь буду вспоминать? Эту женщину – дряблую, со следами ошибок молодости на лице, с богатым жизненным опытом? Я-то помнил, вспоминал ту юную, такую… Она убила мои воспоминания. Понимаешь? Никогда не встречайся с одноклассницами… – Смотрит на меня пристально, не меняя позы, даже не мигая, как с фотопортрета. Затем возвращается в трехмерное пространство с координатами моей кухни. – К чему я все это?

– Да, к чему?

– А ни к чему… Не помню… А! Вот! – оживляется. – Нельзя жить вне времени. Время все время напоминает о себе: отражением в зеркале, здоровьем, постаревшими родителями, повзрослевшими детьми… Его нельзя полностью игнорировать. Но можно отступать от него в сторонку, самую малость. Иногда надо это делать. Давай за это выпьем.

– Давай.

Ростовская уже привычно прокатывается по горлу, мчится в желудок, как к себе домой.

Не поднимая глаз от стола, не занюхав, не закусив:

– Я вот что хотел сказать… Знаешь, я перед тобой виноват. Сильно виноват… И хотел попросить прощения…

Останавливаю его жестом с советского плаката «Водке – нет!»:

– Да ладно… Я знаю. Все знаю.

– Как?

– Так… Она мне сама рассказала…

– Кто?

– Ира. – Как же мне не хотелось все это ворошить!

– При чем тут?.. Я о другом совсем…

– А я об этом! Я знаю – ты с ней спал. Ты спал с моей женой. Мой лучший друг спал с моей женой. Хотя сейчас все это уже не важно. Я все это уже переварил… Не хочу к этому возвращаться… – Закуриваю.

– Глупости какие! Не спал я с твоей женой!

– Слушай, не надо. Я все знаю: когда, где, при каких обстоятельствах… – Только бы побыстрее все это закончить.

– Да не было никаких обстоятельств…

– Были. Знаешь, мне неприятен этот разговор.

– А кому он приятен? Мне, что ли? Ты же сам и начал.

– Ладно, все… Не будем про баб.

– Не будем, – эхом и замолкает.

Сидим – молчим. Дети за окном затихли. Я и не заметил когда. Спят в своих кроватках. Наорались и спят. Набираются сил, чтобы завтра вопить с новой силой.

Чувствую, как что-то подступает прямо к горлу вместе с изжогой.

– Все-таки ты сволочь порядочная, – вырывается.

– На самом деле ты мне должен быть благодарен, – еще и огрызается.

– Как, опять? – интересуюсь. – За то, что ты трахался с моей женой?

– У нее была депрессия. Ей нужен был какой-то эмоциональный выхлоп… Она бы все равно это сделала, понимаешь? Хорошо, что это был я. А мог быть кто-нибудь другой, посторонний. И не известно еще, чем бы все закончилось…

– Отлично! Выходит, ты из гуманистических соображений трахнул мою жену…

– Ну, если уж на то пошло, твою бывшую жену.

– Нет, тогда еще она была вполне настоящая! А вот как раз после этого стала бывшей.

– Вот только этого не надо! Не надо на меня все валить.

– Слушай, – стараюсь говорить спокойно, даже вкрадчиво, – а чего ты приехал?

– В смысле? – недоумевает.

– В прямом! Чего ты ко мне притащился?

– Зря ты так… – включает свою электроплитку. – Если хочешь, я уйду, конечно…

– Это она тебя подослала?

– Ерунда какая…

– Или совесть замучила – решил реабилитироваться за свою подлость? Решил меня, типа, в семью вернуть? «Хочу познакомить тебя с одной женщиной… Умной, красивой…»

– Ладно, извини, старичок… Я, пожалуй, действительно пойду. – Встает, тянется за своим портфелем.

Вскакиваю, ору:

– Сидеть!

Несколько секунд он стоит как вкопанный, а потом подскакивает ко мне и выдыхает прямо в лицо неприятным ростовским перегаром:

– Ты чего орешь?!

Отступаю на полшага:

– Имею право! Население Земли – шесть с половиной миллиардов человек! Половина из них женщины! Тебе мало? Мало, да?

Снова противоестественно приближается ко мне, снова вколачивает в меня обернутые в сивушный запах слова:

– Мало! Мало! Из этих трех миллиардов две трети старухи и младенцы! Так что остается всего ничего – какой-то миллиард! Большинство из которого – китайцы! Если вычесть китайцев, страшных и замужних, – получатся вообще слезы!

Опять вынужден отступить:

– «Замужних»! С каких пор тебя это смущает?!

– Может, дело не во мне? – брызжет слюной мне в лицо. – Может, это с тобой что-то не так? А я просто рядом оказался. Я ведь всегда был рядом! Куда ж им деваться? Они все ко мне прибивались.

– Да пошел ты! – Толкаю его в грудь, опускаюсь на стул.

Стыдно сказать – чувствую, как слезы текут по щекам. Закрываю лицо руками. Вот опять превращаюсь в ребенка. В самый неподходящий момент. Ладошки мокрые, слезные каналы переполнены жидкостью, она протекает сквозь пальцы, сочится по рукам, как в детстве арбузный сок, как вода с кукурузных початков, с солью – по локтям. Почему я не могу остановить эти слезы, обиды, боль и безысходность?

– Что со мной не так, скажи мне? Что?

Слышу, как он мечется по кухне:

– Не знаю… Со всеми нами что-то не так… Это нормально…

– Нормально? – Глотаю соленую слизь, скопившуюся в носоглотке.

– Абсолютно.

Вытираю рукавом слезы.

– Ладно, извини… Так что ты хотел сказать?

– Что?

– В чем-то признаться… – шмыгаю носом.

– Да ладно… Как-нибудь в другой раз. Что-то многовато признаний на единицу времени.

– Чего уж там, раз пошла такая пьянка… Давай выкладывай.

– Ну, смотри… Я тебя за язык не тянул… Только знаешь что… Давай перед этим еще по одной?

– Как скажешь, – наливаю.

Пьем не чокаясь, как на похоронах.

– Помнишь, лет двадцать назад я в Израиль ездил?

– Ну? – Никак не думал, что эта история уходит своими корнями в такое далекое прошлое.

– Ты меня попросил камешек с Голгофы тебе привезти…

– Да, спасибо тебе.

– Не стоит. Ну, вот…

– Что?

– В общем, я тебя обманул… Мне правда стыдно…

Ничего не понимаю:

– В каком смысле – обманул?

– Это случилось двадцать лет назад… Я был мальчишкой… Понимаешь…

– Ничего не понимаю. О чем ты?

– Просто я закрутился: экскурсии, родственники… У меня ж там куча родственников… По папиной линии…

– И что? – Удивительно, как можно так мучительно приближаться к сути.

– В общем, я забыл.

– Что забыл?

– Про камень с Голгофы…

– Как забыл? – Встаю, иду в комнату, беру камень, возвращаюсь. – А это что? – Верчу камнем у него под носом. – Это забыл? Хочешь, дам тебе таблетки от склероза? Сам давно уже хотел пропить курс, но все время забываю.

– Это не с Голгофы…

– Как не с Голгофы?

– Ну… Я когда уже прилетел из Израиля и к тебе собирался… Только тогда вспомнил, что забыл привезти тебе камешек с Голгофы…

– Вспомнил, что забыл? И что?

– Черт… Ну, я вышел из дома, смотрю – там стройка… была… На Пушкинской. Там, где сейчас губернатор живет… Красивое такое здание, знаешь? Ну, я взял там какой-то камешек. Прости.

– На стройке? – Снова зачем-то переспрашиваю, хотя все и так понятно.

– А что было делать? Нет, я не это хотел сказать…

– То есть этот камень не из самого сердца Иерусалима? Не с Голгофы?

– Ну что ж ты такой тупой?! Я ж тебе объясняю…

– Этот камень с обычной ростовской стройки? Я правильно тебя понимаю?

– Да.

Кладу камень на стол.

– На него там, вполне возможно, собаки ссали…

– Какая разница: ссали, не ссали?

Тут меня снова захлестывает:

– Я тебе объясню, какая разница! – ору ему в физиономию. – Я этот камень с собой из квартиры в квартиру, из города в город! Я его в самолет с собой беру всегда, потому что летать боюсь!

– Видишь, помогает…

Он еще издевается!

– Я с ним двадцать лет разговариваю. Я его двадцать лет под подушку кладу и целую перед сном! – Сам чувствую – перегибаю палку.

– Ну, это ты в любом случае зря…

– Заткнись! – как-то само собой срывается. Причем как-то даже не угрожающе, а истерично выходит. Голос от неожиданности, вероятно, спотыкается и отскакивает куда-то в область колоратурного сопрано. Но на него, судя по всему, действует. Потому что он кривится, весь сморщивается, как от глотка ростовской:

– Слушай, я тебе привезу настоящий камень. С Голгофы. Правда. Специально поеду…

– Да пошел ты! – привычным своим баритоном.

– Ну вот, так я и знал…

Интересное дело! А чего он ожидал?

Первое желание, конечно, запустить каменюкой ему в рожу. Но то ли приличное воспитание, то ли врожденная нерешительность не дают пойти на поводу у порыва. Понимаю, что правильно было бы немедленно выбросить этот подарок прямо в окно. Но что-то меня опять же останавливает. И тут, как пишут в романах, «перед моим мысленным взором пронеслась вся моя жизнь»…

Кто-то мне рассказывал байку про то, как мальчик Петя гулял в лесу и нашел под кустом ежика. Он принес его домой, и ежик стал жить у Пети. Днем ежик спал, а ночью смешно цокал по квартире. Он любил пить молоко и грызть соленые орешки. Летом Петина семья поехала на дачу. Ежика тоже взяли с собой. На даче ежик приносил пользу саду и огороду, там перестали водиться кроты. А однажды Петя проснулся от того, что ежик сидит у него на груди и пристально смотрит Пете в глаза. К концу лета у ежика выпали все колючки, а тело покрылось чешуйками. Еще у ежика выросли два рога, а на лбу появился третий глаз. И тогда все поняли, что Петя принес из лесу не ежика, а какую-то другую ху…ню.

Вот абсолютно про меня история. Бл…! Ну, точно! Ведь буквально все, что попадалось мне на пути и казалось чем-то прекрасным и даже возвышенным, все, с чем я связывал свое будущее и надежды на счастливые перспективы, все в финале, как правило, оказывалось обоссанным ростовскими дворнягами кирпичом или какой-то другой ху…ней!

– Да сядь ты, успокойся… Ну, извини, я двадцать лет уже мучаюсь… Никак не мог решиться. А вот сказал – и сразу легче стало… Действительно.

– Скотина!

– Сразу от сердца отлегло… Ну что ты носишься? Садись, выпьем уже.

– Гад.

– Фух… Как камень с души! Я налил уже.

Подхожу, бросаю камень на стол. Он громко скачет по деревянной столешнице и замирает в районе пустой пачки сигарет «Житан». Резко выпиваю и сажусь. Теперь мне кажется очевидным, что к Голгофе он не имеет никакого отношения. Как я мог не замечать очевидного все эти годы? С другой стороны – я к нему привык, знаю на ощупь все его трещинки, бугорки и впадины… В общем, достаточно хороший камень. Жаль только, что не с Голгофы…

Вдруг слышу голос. Я даже сразу не определил, кому он принадлежит. Только по шевелению губ понял, что говорит мужчина напротив:

– Мишка огромный. Ты когда его последний раз видел? Года три назад? Огромный. Лапа сорок восьмого размера. Я ему уже не нужен. Разве только чтобы денег дать. А так… Знаешь, я тебе правда завидую. Обидно, конечно, что она тебя не гладит… Хочешь, я с ней поговорю, и будет гладить как миленькая. Потом запишу ее телефон и позвоню…

Молчу. Нет сил произнести ни слова. Такая усталость. Паралич голосовых связок. Не знаю, бывает ли такой диагноз… Но мне кажется, я больше никогда не смогу выговаривать слова. По крайней мере, в настоящий момент не вижу в этом ни малейшего смысла.

– Я тут как-то Аньке письмо написал по электронной почте, – продолжает. – Написал, чтобы она ко мне возвращалась. Глупость, конечно. Но написал… Написал – возвращайся ко мне сегодня. Немедленно. Написал, что это письмо является спамом, что разослал его еще пятидесяти женщинам, мол, кто раньше встал, того и тапки… Она всю жизнь мечтает поехать в Новую Зеландию. Я клялся и божился. Я обещал, что завтра же займусь оформлением виз в эту чертову Новую Зеландию. Потому что эта Новая Зеландия – хорошо забытая Старая. Ей нравится, что там океан и тепло круглый год. И летом все ходят в шортах. А зимой – в утепленных шортах… Я написал ей, что не могу забыть ее голос. У нее ведь очень сексуальный голос. Таким голосом надо говорить по-французски. А лучше петь. Если бы я имел возможность слышать его каждый вечер перед сном, я был бы самым счастливым человеком. Так я ей написал. И еще, что в этом случае выбросил бы все свои компакт-диски… Но она, конечно, ничего не ответила. Да я и сам понимаю, что это невозможно. Я знаю. Она меня не любит. Ну и ладно. Ну и хорошо. Потому что жалко же взять так и выбросить триста с чем-то компакт-дисков!

Наливает себе и выпивает. Мне кажется, что глаза его слезятся. Возможно, это от сигаретного дыма…

– Мы же договаривались, что не будем про баб, – с претензией.

– Договаривались, – соглашаюсь. – Ты же сам и начал.

– Да? Ну, извини… Сам себе противен.

Как же мне это знакомо! Расточаю претензии направо и налево, сверкаю глазом, морщу лбом, цыкаю зубом. Неприятное зрелище.

– Я тебе завидую, старичок! Она молодая – у вас будут детки. А я так девочку хочу. Я бы ее так любил, так любил… – И плачет.

– Старик, ты чего? Ну?

– Да все нормально, нормально. А как твой? Как Женька?

– Все хорошо. Во втором классе.

– Кстати, по поводу его матери… Она ведь тебя любит. По-моему, до сих пор любит.

– Иди в жопу! Она звонит тут как-то. Говорит: «Ты суши ешь?» Я говорю: «Ем». Она мне сообщает: «Я тут статью читала про суши и сразу о тебе подумала». Я говорю: «Странные у тебя ассоциации». Она говорит: «В суши бывают глисты. Они откладывают личинки в желчных протоках и там размножаются. Очень активно размножаются. Вот, собственно, и все, что я хотела тебе сказать. Пока», – и частые гудки. – Оживляется: – А вдруг правда?

– Что правда?

– Вдруг у тебя и правда все желчные протоки забиты глистами?

– Давай лучше про баб.

– Да, про баб лучше. – Снова лыбится. – Кстати, где они?

– Хочешь, поедем в баню? – предлагаю.

– В баню?

– Там хорошо.

– А чего с собой надо взять? Кроме водки?

– Ничего. Там все дадут.

– Все-все? – Не может поверить своему счастью.

– Да, надо только выбрать, чего ты хочешь: баню и сухой массаж, баню и водный массаж или баню и пип-шоу.

– Это мне нравится. А в чем разница?

– В первом случае – идешь в баню, потом две девочки делают тебе эротический массаж, а потом набрасываются и отсасывают.

– Это подойдет, – после недолгого раздумья. – Ну, так на всякий пожарный скажи: что другие варианты?

– Во втором случае – идешь в баню, потом две девочки делают тебе массаж в бассейне, а потом набрасываются и отсасывают. В третьем случае – идешь в баню, потом две девочки показывают тебе стриптиз…

– …потом набрасываются и отсасывают?

– Как ты догадался?

– Хорошая программа. Ты был?

– Да.

– И как?

– Да как-то… Везде полумрак. Девочек этих не очень видно. Оно, может, и к лучшему. Вообще плохо видно. Лежал, думал: чистые ли тут простыни? Не ворвутся ли сейчас какие-нибудь люди в черных масках с автоматами… И вообще – зачем мне все это надо?

– Это старость, дорогой мой. Это абсолютно неадекватная реакция на голых баб.

– Скажи, тебя это не удивляет?

– Твоя реакция на голых баб?

– Нет, что мы уже такие взрослые, самостоятельные! Что можем пойти в ночной клуб или к проституткам, куда угодно! Разве это не удивительно? Мы можем делать, что захотим! Полная свобода! До сих пор не могу к этому привыкнуть.

В детстве я мало чем болел. Иногда мне хотелось казаться не то чтобы больным – не совсем здоровым. Временами я прихрамывал. Порой по моему лицу, как принято писать в романах, «пробегала гримаса боли», и я прикладывал руку то к сердцу, то к животу. Наверное, мне просто хотелось быть старше. И вот, чем старше я становлюсь, тем больше мне хочется вернуться в детство… Такой парадокс…

За окном темно. Если не вставать из-за стола, то покажется, будто там ничего нет, – никакой опоры, никакой тверди, а лишь бесконечность мглы, пустоты, небытия. Но пройдет несколько часов, и в окне, как в ванночке с проявителем из моего детства, начнут прорисоваться сначала едва различимо, а потом все более контрастно – дома, деревья, небо и облака… Дворник-узбек будет скрести метлой по асфальту, люди выходить на работу, хлопая металлическими дверьми подъездов, вороны, перескакивая с ветки на ветку, станут громко каркать, а ветер приглушенно шуршать листвой… И все пойдет по привычному кругу.

– Она меня обманывает, – шепчу. – Я не знаю точно, определенно не знаю… но изменяет. Или по крайней мере готова изменить. Это же значит, что она меня не любит. И что, спрашивается, мне делать? Я же ее люблю. А я, может, вообще никогда никого до нее не любил.

Снова реву, как баба. Не знаю, откуда столько жидкости берется в голове. Решаю встать в надежде на то, что тогда вся влага быстрее стечет из головы в мочевой пузырь. Сквозь слезы вижу Алика – подтаявшего, потерявшего фокус, размытого, неяркого. Он приближается, становится чуть более резким.

– Что ж это за жизнь! – выдыхает, прижимает меня к себе. – Почему же так по-дурацки в ней все устроено: мы любим одних, а они – других, а те – третьих. И все несчастливы. И все друг другу изменяют. Но что самое обидное: мы-то изменяем формально, на физиологическом уровне, а они – нет. Они с идеологией, с чувствами… Они даже не изменяют, они – предают. Не люблю это слово. Но действительно же – предают. Вообще, у любви не женское лицо.

– Да… Никто нас не любит… – хлюпаю, подтверждая.

– А никто никогда нас не полюбит и не пожалеет так, как нам хотелось бы… Вот я тебя пожалею. Я тебя поглажу.

– А я тебя, – отвечаю ему взаимностью.

– Ничего. – Слышу: хлюпает в ответ у самого уха. – Все будет хорошо. С каждым годом фраза «все будет хорошо» дается все сложнее… Но тем не менее.

Чувствую, как пропитывается моими слезами-соплями его рубашка в области плеча. Да и у меня ухо все мокрое от его слез.

Внезапно берет меня за плечи, отодвигает от себя, смотрит в глаза:

– Ты, Илюха, очень хороший. Я тебя знаешь как люблю. У меня ближе тебя друга нет. Ты самый лучший. Дай я тебя обниму. – Снова прижимает к себе.

– И я тебя очень люблю. Несмотря ни на что… – гнусавлю ему в плечо. – Вот если бы ты был женщиной, я бы на тебе женился не раздумывая. Никогда бы тебе не изменял. – Теперь уже сам заглядываю ему в глаза. – А ты мне?

– И я бы тебе никогда! – уверенно и с готовностью. – Я бы тебя брил и клитор тебе сосал. И не предал тебя никогда!

Стоим, обнявшись, и плачем. Такие дела. Потом он отступает на шаг.

– Сейчас еще выпьем альденте и поедем в баню, – решительно.

– Да, хорошо, – шмыгаю носом. – Хорошо, что ты у меня есть.

– Ну, все, – вытирает мне слезы, – а то я сейчас не удержусь и поцелую тебя. – Поехали в баню.

– Поехали, – соглашаюсь.

Content

Михаил Барановский

Про баб Киноповесть