Евгения Микулина

Женщина-VAMP

Вдоль по улице метелица метет.

За метелицей мой миленький идет.

«Ты постой, постой, красавица моя,

Дозволь наглядеться, радость, на тебя.

На твою ли на приятну красоту,

На твое ли что на белое лицо…

Красота твоя с ума меня свела,

Иссушила добра молодца меня.

Ты постой, постой, красавица моя,

Дозволь наглядеться, радость, на тебя».

Д. Глебов

Глава 1

Хочется назвать ее мымрой. Но язык не поворачивается – даже мысленно, хотя я не уверен, может ли язык «мысленно» что-то делать, а тем более поворачиваться. Короче, невозможно назвать ее мымрой – слишком она хороша. Да где там «хороша» – будем честны с собой: она ослепительна. Неправдоподобно, неприлично, тошнотворно красива. И ладно бы она была красива, как многие нынешние «модные» девицы – в пластмассово-блондинистом духе; как стандартный кукольный продукт бьюти-спа-салона. Ну вы знаете этих мочалок, они все тощие, загорелые, с маникюром длиной пять сантиметров, крашено-пероксидные, и всем им на вид тридцать два года, причем неважно, сколько на самом деле: кудесники-стилисты и пятидесятилетнюю тетку, и девчонку восемнадцати с хвостиком отливают в один флакон… Нет, эта… мымра, мымра, мымра!.. Нет, она не такая. Я ни на секунду не сомневаюсь, что над ней колдует десяток визажистов – положение обязывает. Но она, чтоб ее, каким-то образом выходит из их цепких лапок… естественной. С матовой, гладкой, словно светящейся бледной кожей.

А губы у нее яркие, как от самой ядреной помады, но, ей-богу, – никаких следов помады не видно, контур совершенно естественный. Естественно совершенный. Может, там, в Лондоне, откуда эта гадина свалилась нам на голову, есть уже какие-то клиники, где такой цвет делают типа навсегда, ну как «вечную подводку», которая на самом деле татуировка? Да нет, вряд ли – я бы знал. Сколько лет в нашем бизнесе работаю, сколько сверстал журнальных страниц про чудеса косметологии – я бы знал, если бы кто-то в мире научился искусственно делать людям такие губы.

И потом, губы губами, а ее глаза? Огромные, темные, вишневого какого-то цвета и такие выразительные, с такими ресницами… А никакой косметики не видно! Ничего: ни туши, ни подводки, ни теней. Просто сияют два темных ночных лунных озера на бледном лице – словно сами по себе.

И над ними черные брови вразлет – такие щедрый на метафоры русский народ называет «соболиными». Ну их она точно красит и выщипывает, потому что не могут быть у женщины свои такие брови.

А волосы? Вроде бы они просто темные, но в них намешано столько оттенков – от теплого, как лошадиный бок, черно-каштанового, до какой-то красной меди. Волосы у нее тоже вишневые, – они так и переливаются в свете ламп накаливания, которые противно звенят под гипсокартонным потолком большой переговорной, когда она встряхивает головой или небрежно отводит прядь за ухо…

Нет, ну я просто идиот. Волосы-то она точно красит – тут никак сомневаться нельзя. Наверное, ее парикмахер ночами не спит, комбинируя все эти оттенки. Здесь точно продукт высоких технологий. Иначе просто быть не может. Что я, совсем, что ли, ума лишился? Конечно, это краска. Дорогая, самая совершенная в мире – как и все у этой дорогой, самой совершенной в мире мымры.

А ее фигура… Ну нет, про фигуру я сейчас даже думать не буду. Мне плевать, от чего у нее все так прекрасно, от фитнеса или от силикона, но думать об этом нормальный человек на редколлегии не может. Потому что в джинсах становится маловато места. И ведь она не тощая совсем – вон руки какие гладкие, ровные; и плечи совсем не костлявые – сейчас как раз видно, потому что у нее блузка с широким вырезом съехала вбок и обнажила левое плечо…

Стоп! Собирался же не думать. Черт подери… Надеюсь, она не скажет вот сейчас, что «все свободны, можно расходиться», – не хотелось бы мне сейчас вставать из-за стола и демонстрировать всем революцию в своих штанах. Хотя кто это заметит? Девчонки-ассистентки? Зануды-редакторы? Или веселые гомики-стилисты? Эти, может, и заметят, хотя не факт. У нас тут, знаете, массовое безумие, мы замечаем только ее, даже геи на ней помешались. Но она – мымра – точно заметит. От нее ничего не укроется. Иногда мне кажется, что у нее есть глаза на затылке и лишняя пара ушей. Потому что, ей-богу, она знает буквально все, что вокруг происходит. Словно мысли читает. И иногда так улыбается – слегка, одними уголками губ, снисходительно, как будто мы все тут малые дети, а она одна – взрослая.

Мымра.

И чего я, впрочем, вцепился в это слово из кинофильма «Служебный роман»? Во-первых, ни о каком романе и речи быть не может. Во-вторых, тут все другое… И Алиса Фрейндлих в том кино была в любом случае слишком страшная и старая, чтобы зритель мог поверить в волшебную силу любви и дивное преображение их офисной мымры в пленительную женщину. А эта, наша… Хотел бы я посмотреть, кто осмелится закрутить с Ней роман. Да и кому захочется? Она слишком совершенна. И она нам чужая.

Сколько ей, кстати, лет? Даже интересно. Выглядит она потрясающе – на двадцать пять от силы. Меньше даже. Однако нам ее скинули без всяких предисловий и объяснений, так, она будто много лет работала в Лондоне в издательской сфере. Значит, ей должно быть больше. Сильно больше.

Видимо, она из нынешнего поколения «лондонских русских», этих непристойно богатых олигархических деток, которые у любого труженика глянцевой индустрии вызывают естественную зависть и раздражение, потому что какого дьявола я тут сижу и работаю в поте лица, чтобы в свои уик-энды проводить время так, как они, – зависая в модных кофейнях за разговорами о свежем альбоме Coldplay (он ужасен – они все украли у U2!); новом фильме Вуди Аллена (скучно, но Скарлетт Йоханссон просто чудо какая красотка!) и о том, что «Одноклассники» – отстой и пора переходить на Facebook (который ничем, по-моему, не лучше этих самых «Одноклассников»). Короче, если она из тех деток, у нее такая, скорее всего, где-то «лапа», что она стала главным редактором, впервые еще сидя на горшке? Вот и опыт накопился…

Эта мысль заставляет меня улыбнуться. И я тут же чувствую на себе ее взгляд. Ну конечно, она заметила. Черт, я знаю, как нелепо сейчас выгляжу: сижу на дальнем от нее конце длинного стола, за которым мы всегда собираемся для совещаний, и специально избегаю смотреть ей в глаза, делая вид, что рисую что-то на листочке с разблюдовкой редакционного плана на сентябрьский номер. Ну я в конце концов арт-директор, мне положено рисовать. Кружок, теперь его надо взять в квадрат, расчертить диагоналями и продлить сегменты круга наружу – словно треугольные кусочки сыра, вырезанные из круглой головки. Черт. Кто-то мне когда-то говорил, что люди, рисуя такие вот сегменты круга, всегда думают о сексе. Ну то есть наоборот – думая о сексе, рисуют такие сектора… Черт. Черт. Чертова мымра.

Я знаю, что покраснел. Вернее, может, и не покраснел – часто кажется, что краснеешь, хотя на самом деле это не так, только ощущение одно. ОК, мне кажется, что я краснею. А она на меня смотрит… Чтобы как-то скрыться от ее взгляда, я опираю щеку на руку и запускаю пальцы в волосы – все равно они не слушаются никак и всегда похожи на разметанный ветром стожок, так что можно их ерошить сколько душе угодно: хуже не будет, потому что хуже не бывает.

– Влад, а что ты об этом думаешь?

Черт! Дорисовался. Она обращается ко мне, а я даже понятия не имею, о чем она только что говорила.

Я поднимаю голову и неопределенно хмыкаю.

Она смотрит на меня с этой своей противной улыбкой:

– Что ты думаешь по поводу съемки?

Какую, интересно, съемку она имеет в виду? Я бросаю быстрый взгляд вокруг себя и отмечаю, что стилист Олежка выжидательно повернулся ко мне. Значит, речь идет о его съемке мужской коллекции осеннего сезона. Значит, вопрос в том, будем ли мы снимать вещи на мальчике-модели, которого Олег, кажется, пытается закадрить, или как-то еще. От меня как от арт-директора, очевидно, ждут какого-то смелого и интересного предложения по стилистике съемки. Но мне совершенно нечего сказать. Не потому, что у меня нет идей, – спасибо, с этим все в порядке. Просто я не хочу давать Ей никаких идей.

Я пожимаю плечами. Мне надо хоть что-то ответить.

– Ну я не знаю. – Я с отвращением понимаю, что мой голос звучит хрипло. Приходится прокашляться. – Кхм, идея Олега в принципе неплохая. Подбор вещей удачный, а это большой подвиг, учитывая, какие лысые в Москве магазины, – наши закупщики все-таки очень странно работают… Но я не уверен, что нужно все показывать на одной модели. Как-то все-таки надо дать понять людям, что эта несчастная одежда подходит разным типам мужчин, а не одному.

Олег смотрит на меня с досадой – я испортил ему кадреж манекенщика. Мымра задумчиво кивает, как будто я сказал нечто умное, а не самую разбанальную банальность, и смотрит на меня из-под полуопущенных ресниц. О чем она думает? Словно оценивает про себя что-то. Инициатива разговора переходит к ответственному секретарю редакции, умной лупоглазой девочке Кире, которая отвечает в коллективе за распределение денег, и все начинают обсуждать, потянет ли наш бюджет, если мы наймем на съемку двух или даже трех манекенщиков. Уфф… Меня оставили в покое. Я могу снова расслабиться и вернуться к своему рисованию, старательно избегая сегментов круга. Расслабиться, впрочем, невозможно, потому что она опять на меня смотрит. Мне остается только стиснуть зубы. Рано или поздно эта чертова редколлегия закончится, и я смогу пойти в свой кабинет, и покурить, и побрести потом домой.

Я ее ненавижу, эту красавицу, я не хочу с ней работать. Я хочу, чтобы она убралась к чертовой матери в свой Лондон и чтобы все в журнале снова стало так, как было три недели назад, когда я уезжал в отпуск. Господи, неужели это было только три недели назад? Я хочу, чтобы на ее месте снова сидел Михалыч, мордастый, смешливый и бородатый, блестящий журналист, умница, пьяница, мой главный редактор на протяжении трех лет работы. Мой друг. Михалыч, а не эта холодная, совершенная, гламурная дрянь по имени Марина Леонова, которую руководство издательского дома назначило нам новым главным редактором. Михалыча уволили так внезапно – буквально за те две недели, что меня не было. Правда, начальство и раньше блеяло про то, что его «нельзя показывать рекламодателям». Ну ладно, я признаю, что толстый и всегда чуточку похмельный Михалыч и в самом деле был странным «лицом» для глянцевого журнала о мужской моде под названием Alfa Male, то есть, «вожак стаи», фигурально говоря, «первый парень на деревне». Но он все-таки был мужчина. В каком бреду начальство назначило главным редактором мужского журнала женщину? Причем женщину, которая выглядит так… женственно, как будто в собственном мобильнике не сможет разобраться, не то что спланировать большую статью о новинках автомобильной промышленности, – а у нас и этим надо заниматься.

Я сразу хотел уволиться – благо с моей репутацией меня в любом издательском доме с руками оторвут. Но Михалыч специально со мной встретился, чтобы попросить остаться. Мы напились в дупель, конечно, и он чуть ли не со слезами на глазах меня уговаривал не бросать наш дурацкий глянцевый листок. Потому что, говорил Михалыч, теперь, после его ухода, я – единственный, кто еще знает, каким должен быть наш журнал. Каким мы его задумали и три года делали. Нельзя допустить, говорил он, чтобы из-за «этой бабы» все развалилось.

Я его послушал и остался. И сижу теперь в нашем привычном офисе в старом здании на Петровке (нашему адресу все завидуют – конечно, рядом лучшие рестораны, но никто даже отдаленно не представляет себе, какие тут проблемы с парковкой!), в бледно-лиловый цвет покрашенной переговорной, за длинным серым столом с пластиковой столешницей, и слушаю звон ламп и гомон своих коллег, которые бурно обсуждают будущий номер, и рисую каракули на листке формата А4, и чувствую на себе ее взгляд.

Какого черта я послушал Михалыча? С самого начала было ясно, что дело швах. От одного взгляда на эту женщину, с ее идеальным лицом, гривой темных волос, с ее фигурой, вечно одетой во что-то шелковое и струящееся, у меня мороз прошел по коже. Потому что ее красота выносит мозг. И потому что ее сразу хочется придушить. И не говорите мне, что я просто боюсь совершенства, которое напоминает мне о том, как ущербен я сам. Ни фига подобного. Комплекс неполноценности – это не про меня. И не в том дело, что мне неприятно подчиняться женщине. Я же не шовинист какой-нибудь. Есть очень клевые женщины, которым я бы с большим удовольствием подчинялся… в том числе на работе. Но эта женщина просто невыносима. Я не знаю почему. Просто она… другая. Неправильная. «Не моя». Черт, я даже сам для себя не могу сформулировать толком, в чем дело.

Пока что в качестве главного редактора она не сделала ничего плохого или глупого. Наоборот – очень разумно ко всему подходит, и идеи у нее есть хорошие. Наверное. Иначе отчего все вокруг пребывают в таком восторге и со всех сторон только и слышится: «Ах, Марина то, Марина се». У мужиков-редакторов на нее у всех, по-моему, стоит. По себе знаю. Девицы все хотят быть на нее похожими – еще бы. Геи, судя по всему, тоже – один из них даже волосы в «ее» цвет перекрасил. Тупица. Такого цвета невозможно добиться обычной краской для волос. Это особенный цвет. Такого больше ни у кого быть не может. Только у нее.

Черт бы ее побрал!..

Хвала Аллаху – редколлегия наконец заканчивается. Я понятия не имею, что мы напридумали, но у меня будет шанс это выяснить – завтра Кира принесет мне листочек с обновленным планом номера и все заново расскажет. Хорошо быть «художником» – можно часть своей вызванной раздражением невнимательности списать на артистичность натуры. Я встаю, собираю со стола свои бумажки и уже нащупываю в кармане джинсов сигаретную пачку. Еще минута, и я буду свободен. Она уже исчезла – ушла в свой кабинет и тихонько прикрыла дверь.

Наступил вечер – теплый летний вечер. Небо за окнами офиса посинело. Сейчас хорошо будет пройтись по улице не торопясь, зайти в «Азбуку вкуса» за красным вином, чтобы было с чем скоротать время дома. Чем я займусь сегодня? Кино, что ли, посмотреть? Идти никуда не хочется – клубы осточертели. Какие на фиг клубы, когда я всерьез размышляю о том, чтобы написать заявление об уходе с любимой, между прочим, работы?

Это странно, но мне расхотелось идти домой. Я буду там один, и ничто не сможет отвлечь меня от неприятных мыслей. От Нее ничто не сможет отвлечь.

Я решаю задержаться еще немного на работе. В конце концов, я не успел перед редколлегией посмотреть макеты, которые наверстали мои дизайнеры, смешная парочка по имени Паша и Маша. Надо глянуть – я же им завтра утром должен буду сказать, что переделать. Переделывать им всегда приходится – ну нету у ребят настоящего картиночного чутья, той легкости, без которой глянцевые макеты не делаются. Да, посижу еще часок здесь. В Интернет слазаю, почту проверю…

Приняв это решение, я иду на кухню за кофе. Никто в офисе не понимает моей страсти к той странной бурде, что производит общественная кофеварка. У нас в редакции есть нормальная, хорошая кофеварка, в которой получается отличный эспрессо, и все ею пользуются. Но только не я. Мне нравится бурда – с молоком. Я ее так и называю – «бурда» и пью просто литрами. Ну должны же быть у человека свои причуды?

Я наливаю кофе в свою личную чашку, на которой написано «House vs God» – то есть «Хаус против Бога». Мне ее подарил Михалыч потому, что мне очень нравится сериал про циничного диагноста доктора Хауса, а там был эпизод, когда он соревновался с Богом – кто больше жизней спасет. Мне как-то болезненно-странно, что чашка тут, у меня в руках, а Михалыча больше нет. Это неправильно и чертовски обидно.

В офисе пусто, и ничто не мешает мне закурить прямо здесь, на кухне. Я держу в одной руке кружку, а другой сую в зубы сигарету и щелкаю зажигалкой, чтобы прикурить. Ничего сложного в этой операции нет – я проделываю ее по многу раз на дню…

– Влад? Могу я с тобой поговорить?

Черт! Ее голос звучит за моей спиной так неожиданно, что я роняю кружку. Как этой женщине удается так внезапно появляться, словно из пустоты? Ради бога, она же на каблуках – как может женщина бесшумно ходить на каблуках?!

Моя любимая кружка разбита вдребезги, кофе разлился по кафельному полу противной бежевой лужей. Черт, и на джинсы попало… Гадость какая!

Я понимаю, что ругаюсь вслух.

Марина сначала неподвижно стоит в дверях кухни, а потом делает шаг вперед, протягивая мне бумажные салфетки. Я принимаю это «подношение» и на секунду касаюсь ее пальцев. У нее очень красивые пальцы – длинные, тонкие, округлые ногти покрашены бесцветным лаком. Руки прохладные, что очень странно в такой теплый летний день, но неожиданно приятно.

Она делает шаг назад и говорит:

– Прости, пожалуйста. Я не хотела тебя пугать.

Пугать? Чем она меня может испугать?

Я смотрю на нее исподлобья, одновременно судорожно вытирая штанину, – бесполезная, между прочим, операция, джинсы все равно придется теперь стирать. Элементарная вежливость и офисная мудрость – она же все-таки моя начальница – заставляет меня буркнуть:

– Ничего страшного, всякое бывает. Это просто от неожиданности. Я не слышал, как ты подошла.

Она улыбается:

– Мне часто говорят, что я будто подкрадываюсь. Честное слово – ничего подобного. Я просто так хожу. Привычка.

– Хорошая привычка.

– Да, возможно.

Я смотрю на нее – на нее невозможно не смотреть, особенно когда она так близко и ее вишневые глаза не мигая встречаются с твоими. Я издаю какой-то странный звук, а затем мне удается членораздельная речь:

– Ты вроде хотела со мной поговорить?

Она пожимает плечами:

– Да. На самом деле я хотела спросить, есть ли у тебя планы на ланч на завтра. Если ты свободен, то, я думаю, нам с тобой стоит сходить вместе пообедать. Я вижу, что ты не особенно счастлив – недоволен тем, как все складывается. Это надо обсудить.

Она говорит это сдержанно, холодным деловым тоном. Меня же, наоборот, внезапно настигает вспышка ярости. Кровь бросается в лицо, и раздражение выплескивается в дурацком вопросе:

– Уволить меня хочешь?

Она снова притягивает мой взгляд – чертова гипнотизерша.

– Вовсе нет. Я хочу, чтобы мы с тобой сработались. Мне очень важно, чтобы в команде остался человек, который делал этот журнал с самого начала и знает, каким он должен быть. И я хочу показать, что я не так плоха, как тебе кажется.

Черт бы ее побрал – за ее проницательность и за то, что она сказала это буквально теми же словами, что и Михалыч. Ну, опустив, конечно, фрагмент про «эту бабу».

Мой гнев стихает так же быстро, как вспыхнул. Что мне остается, кроме как согласиться? Я бурчу свое «ОК» и отвожу глаза.

Марина удовлетворенно кивает и подходит к кофейной луже, в которой лежат осколки моей чашки.

– Не кручинься, царевич, по разбитой кружке. Я куплю тебе новую, лучше прежней, – говорит она напевно, явно изображая какой-то сказочный персонаж.

Я невольно улыбаюсь – у нее получается забавно.

Мы вместе наклоняемся над осколками и начинаем их собирать. Я замечаю со странным удовлетворением, что она совершенно спокойно ступает в край лужи своими, вероятнее всего, невообразимо дорогими замшевыми туфлями. Приятно, что ей наплевать на собственные дизайнерские шмотки. Хотя, конечно, почему бы ей беспокоиться – у нее их явно такие кучи, что можно и в кофе наступить, чтобы показать сотруднику свою демократичность. Это прямо-таки безнравственно, чтобы были на свете такие красивые и такие богатые люди.

Черт! Ну что за день сегодня такой неудачный?! Поднимая осколок, я неожиданно глубоко режу о неровный край указательный палец – на подушечке сразу появляется полоска крови. Я снова ругаюсь вслух, торопливо облизывая порез.

Марина резко отодвигается в сторону и отворачивается.

– Что случилось?

Она снова поворачивает ко мне напряженное, еще больше обычного побледневшее лицо и говорит сухо:

– Прости… Я совершенно не выношу вида крови.

Меня посещает странное чувство: мне и смешно, и как-то вдруг тепло на сердце, оттого что эта железная леди не лишена маленьких глупых женских слабостей.

Я улыбаюсь:

– Марина, брось, это же просто порез.

Ей не смешно – ее губы напряженно сжаты.

– Мне плохо даже от одной капли.

Я прячу руку за спину. Это странно, но мне почему-то не хочется, чтобы она сейчас ушла, – а она явно собирается уйти, пятится к выходу в коридор, стараясь на меня не смотреть.

Я спрашиваю мягко – надеюсь, что получается мягко, я вовсе не хочу над ней издеваться:

– А мышей ты не боишься?

Она отошла уже достаточно далеко и позволяет себе кислую усмешку.

– Нет, мышей не боюсь. – Она уже почти ушла, но оборачивается в дверях и говорит напоследок: – Я и крови не боюсь. Я просто не могу на нее смотреть спокойно.

Все – она ушла. И меня охватывает какое-то странное чувство – будто пустоты. Мне ничего больше не хочется – ни кофе, ни курить, ни тем более работать.

За окнами уже совершенно темно. Кое-как собрав с полу кофейную лужу (стыдно оставлять свинарник ночным уборщикам, которые скоро явятся в офис) и похоронив осколки кружки в мусорном ведре, я запираю кабинет и выхожу на улицу. Все по плану – и прогулка по городу, и покупка красного вина, и просмотр DVD. Но я уже не так раздражен, как после редколлегии. Завтра мы с ней пойдем обедать. Чем черт не шутит – может, ей и удастся объяснить мне, что «она не так уж плоха»?

– Мымра.

Я произношу это слово вслух – первый раз за день. И понимаю, что улыбаюсь.

Глава 2

Глубокая ночь. Небо над Москвой никогда не бывает по-настоящему синим и темным, в нем всегда реет какое-то противное марево, но сейчас оно мне нравится. Оно как-то неожиданно высоко, и с большой террасы, ради которой я и купила когда-то эту квартиру на девятом этаже в сталинском доме на пересечении Чистопрудного и Покровского бульваров, небо кажется огромным и глубоким. А шум машин где-то там, внизу, далеко-далеко, не мешает даже моим чувствительным ушам.

Вообще-то, было глупо покупать квартиру с такой большой террасой. Я все-таки очень болезненно реагирую на солнце – сгораю почти мгновенно, как часто бывает с белокожими людьми. Потому и живу почти постоянно в дождливом Лондоне, потому и переехала с такой готовностью в Москву, где слякотная непогода держится девять месяцев в году. Летом – днем – мне эта терраса, конечно, ни к чему. Но вечером и ночью, в то время, которое я, вечная сова, считаю своим, здесь чудесно. Когда я сижу на террасе в кресле, закинув ноги на пуфик, и потягиваю коктейль «Кровавая Мэри», слегка измененный по моей личной рецептуре, я чувствую себя великолепно. Это самое лучшее время моей жизни – хотя в моей жизни мне совсем не на что жаловаться. Я слушаю смутный шум большого города, я вижу его огни, и мне нравится, что я добилась идеального баланса: я и над огромным человеческим миром, и часть его. Это очень правильно и очень успокаивает.

Обычно – но не сегодня вечером. Сегодня я недовольна собой. Меня мучает совесть и досада на собственную неосторожность, – ведь я не могу сказать, что не замечала происходящего. Замечала, и еще как. Просто не захотела вовремя остановиться. Или не сумела все-таки? Увлеклась сладкими мыслями? Упустила момент? Как я могла – такая опытная, умудренная жизнью особа?

Мне ли не знать, что таким, как я, нужно жить аккуратнее? Мне столько всего дано. Я столько могу. Практически я могу сделать все, что придет мне в голову, и получить все, что захочу, – стоит только попросить вежливо, а иногда и просто протянуть руку. Но именно поэтому мне нужно быть осторожнее в своих желаниях. Нужно все время, постоянно следить за собой. Потому что исполнение моих желаний может причинить боль окружающим. Я-то пойду по жизни дальше, спокойная и бесчувственная, как обычно. Как всегда. А они – люди вокруг меня… Им будет больно от того, что я с ними сделала. Они будут сломаны, несчастны, разбиты. Обескровлены.

Я делаю еще один глоток коктейля и хмурюсь, прокручивая в голове события последней недели. Наверное, я совершила глупость еще в самом начале пути, когда спонтанно приняла предложение занять место главного редактора мужского журнала Alfa Male вместо Ильи Михайлова по прозвищу Михалыч, блестящего, но крайне ненадежного журналиста, который уже давно беспокоил моих лондонских друзей, владеющих выпускающим этот уважаемый модный листок издательством. Нет, я неправильно выражаюсь – того, что я приняла предложение, мне не жаль. Я сочувствую, конечно, уволенному Михалычу – он приятный человек, мне всегда нравились его статьи, и журнал его тоже в чем-то нравился. Но он, конечно, совсем не подходил на роль главного редактора в мужском журнале, который претендует на статус «лучшего в мире». Михайлов – стопроцентный мужчина, обычный, банальный мужчина без чутья и воображения. А я никогда не могла отделаться от простой мысли: журнал для мужчин не могут делать одни мужчины. Потому что зачем они существуют, эти журналы? Чтобы научить мужчину быть сексуальным – научить его нравиться женщинам. Но мужчины понятия не имеют, что нравится женщинам на самом деле. У них об этом какие-то искаженные представления. И когда они делают журналы исходя из этих представлений, получаются журналы не для мужчин, а для гомосексуалистов: мужчины там нравятся только сами себе. Мужской журнал должна делать женщина – женщина, понимающая толк в мужчинах. Такая, как я.

Нет, я не могу сказать, что жалею о принятом предложении. Мне наконец представился шанс сделать то, о чем я очень долго думала – мечтала даже. Но я в самом деле жалею о том, что приехала вот так сразу, не подготовившись. Не изучив как следует обстановку. Не познакомившись со своей будущей «командой».

Меня подвела самоуверенность – естественная, конечно, в человеке с моим опытом и знаниями, но все равно непростительная. Я знала наверняка, что с работой проблем не будет: в издательском деле я могу все. И ни к чему тут ложная скромность. Я так люблю все, что связано с производством журналов, – съемки, суету, лавирование между разными вкусами и интересами, разнообразие задач, вроде бы одних и тех же, но каждый день разных, так что даже мне не надоедает искать пути их решения… Саму тусовку, в которой крутится столько красивых и странных людей, что мне легко меж ними затеряться. Я столько всего и разного делала в журналах – писала, снималась, снимала, редактировала, издавала. Работала с людьми, жила рядом с ними, изучала их – любила и заставляла любить себя. Я так хорошо все это знаю. Ничто не может застать меня врасплох – так я думала еще неделю назад. Вернее, я вообще не думала об этом – у меня причин не было об этом думать и в чем-либо сомневаться.

Я непростительно расслабилась, и я была наказана.

Влад Потоцкий застал меня врасплох.

Конечно, я слышала его имя и видела его работу. И мне было совершенно очевидно, что именно он, его глаз и чутье, до сих пор делали русское издание Alfa Male более или менее красивым и сексуальным журналом – даже вопреки вопиющему несоответствию Михалыча должности главного редактора. Им очень повезло с арт-директором, думала я каждый раз, просматривая свежий номер, – а я всегда внимательно читаю весь «глянец», благо времени у меня предостаточно. По каждому его макету, по выбору обложек, по работе со шрифтами было видно: у Влада есть и дерзость, и вкус, и острое чувство моды, причем не только в одежде – он понимает и что интересно публике, и, главное, как это выразить на журнальной странице. Я заочно уважала его и твердо знала – что бы я ни изменила в Alfa Male, артдиректором непременно должен остаться Влад Потоцкий. Он ровно такой, каким должен быть арт-директор в МОЕМ журнале. Он – идеален, он – то, что мне нужно.

Я и представить себе не могла, насколько он идеален и насколько будет мне нужен.

Я оказалась совершенно не готова к его красоте. Я видела в жизни столько красивых людей – они окружали меня всегда. Я не думала, что кто-то может меня так поразить. Но вот же – пожалуйста. Такой простой, казалось бы, мальчик. Высокий, худой, длинный: длинные ноги в неброских дизайнерских джинсах, длинные руки, длинные пальцы, которые так мягко ложатся на клавиши компьютера, так красиво держат сигарету, так нервно барабанят по столу, когда он чем-то раздражен или просто задумался.

Он очень вкусно пахнет. Это удивительно, кстати, потому что у мужчин крайне редко получается подобрать себе одеколон, который бы меня не раздражал, – из-за чувствительного носа, и некоторые запахи, например магнолия, меня просто бесят, доводят до тошноты. Влад – другое дело. Он пахнет какой-то приятной свежестью, чем-то травяным и терпким – понятия не имею, что это, но что-то очень хорошее. Ну и еще он пахнет собой, конечно. Как все люди. Но он – как-то особенно.

У него такая странная грация – он будто слегка развинчен во всех суставах. Он слегка сутулится. Он кажется таким хрупким. И юным – чего стоят только его мешковатые футболки с дурацкими надписями вроде «Fuck Work!», кеды с развязанными шнурками и вечно взъерошенные волосы, чуточку волнистые, непослушные, темные рыжеватые волосы с выгоревшими на солнце прядями. Такие бывают у мальчишек, которые провели лето, гоняя по проселочным дорогам на велосипеде и целыми днями торча на берегу речки. Ну все правильно – он и есть мальчишка, самый настоящий мальчишка. Сколько ему лет – двадцать шесть? Рядом с ним я чувствую себя бесконечно, безмерно, непоправимо старой…

Московское небо над моей головой становится совершенно черным. На нем даже видны звезды. Я не знаю, сколько часов уже сижу здесь, на своей террасе, и как давно мое недовольство собой сменилось этой глупой, глупой, глупой мечтательностью. Хочется выпить еще один коктейль, но я не думаю, что это разумно, – мне вовсе не нужны завтра на работе покрасневшие глаза.

А, к черту все – выпью: утро я вполне могу просидеть в темных очках, а ко времени обеда с Владом все уже пройдет. Мне нужно выпить, потому что я устала ругать себя, я хочу просто посидеть здесь еще и подумать о нем. Это баловство чистой воды, я точно знаю, чего ни в коем случае не должна и не стану делать: я не буду приближаться к нему по-настоящему, так, как мне бы хотелось, потому что я ни в коем случае не могу причинить ему боль. Пусть я сейчас о нем думаю, но это ни во что не выльется, не пойдет дальше. Я не буду строить планов – если не считать плана держать его на расстоянии. Я – разумная, ответственная женщина, я не стану делать никаких глупостей. Но сейчас я очень, очень хочу подумать о нем еще. Почувствовать себя живой и настоящей – тут, одна в ночном городе, наедине с собой. Никакого вреда не будет. Я просто помечтаю…

Вкус «Кровавой Мэри» на губах заставляет меня вспомнить его губы – его широкий, подвижный рот, всегда готовый изогнуться в капризной усмешке. О, он капризен, и обидчив, и темпераментен, мой арт-директор, он не любит, когда что-то не по нему, и может надуться, как мышь на крупу, от любого неосторожного слова. Тогда на его высоких, резко очерченных скулах вспыхивает румянец – нервный, быстрый, восхитительного цвета, такой бывает только у людей с очень хорошей кожей. Он бледнеет так же быстро, как краснеет, – да, кровь бежит по его венам очень проворно… И когда он бледнеет, его темные брови выглядят так, словно их углем прочертил Модильяни, – линия такая же резкая, такая же безошибочно точная.

А его глаза… Я могу долго, долго думать о его глазах. Об их необычном, диковатом каком-то разрезе – бог знает, сколько разных кровей смешалось среди его предков, чтобы они стали такими. Об их цвете, который все время меняется с зеленого на свинцово-серый. О непристойно, не по-мужски длинных и густых ресницах. И о выражении этих глаз – одновременно и сонных и дерзких, словно похмельных. Иногда мне хочется назвать его взгляд «порочным», но это абсурдно. В нем нет порочности – Влад для этого слишком молод и слишком мало думает о самом себе. Это не порочность, а всего лишь беспечная наглость мальчишки, который знает, что талантлив, и привык к тому, что все его любят, и не задумывается – почему. Он никогда не любуется собой, он принимает себя как данность. Его обаяние в том и заключается, что он не подозревает, насколько исключителен, как выглядит со стороны, какое производит впечатление.

Он ослепителен. Необычен – сколько раз я отмечала про себя, что его лицо, с этими скулами, бровями, с этими дикими глазами и подвижным ртом, в профиль и фас выглядит совершенно по-разному, словно два лица двух разных людей. Одинаково красивых, одинаково юных, одинаково беззащитных.

Да, именно так. Он красив, юн, и он беззащитен. Как бабочка, которая умирает от одного прикосновения к ее крыльям.

Могу себе представить, какое у Влада будет лицо, если его кто-то сравнит с бабочкой! Я просто слышу, как он фыркает, поднимает одну угольную бровь, кривит губы и, чуть разведя лежащие на столе руки – странно, что у него есть этот жест, я много раз видела его у англичан, но не здесь, не в Москве, – словно подчеркивая ими вопрос, скажет с непередаваемой смешливой интонацией: «Чего?!»

О-о. Нельзя, мне решительно нельзя проводить время за такими мыслями. Я ведь знаю, что на самом деле он просто юноша, просто обычный человек, в котором как-то по-особенному – для моих именно глаз, для моего восприятия – соединились цвета, линии, жесты и запахи. Он не чудо природы, не феномен – он обычный москвич двадцати шести лет, умный, способный, красивый парень, умеющий одеваться и подать себя. Расслабленный. Обаятельный. Всё. Это, собственно, и всё.

Вот только я вижу в нем нечто большее. Нечто особенное. В моих глазах он… сияет. Он похож на… На самом деле он похож на какого-нибудь пастушка из греческого мифа, юного Париса или Адониса, которые бродили по запыленным горам между серыми оливами, не подозревая о своей исключительности, – но при этом красивые настолько, что вызывали восхищение, страсть и зависть олимпийских богов.

И Парис, и Адонис кончили плохо. Все эти пастушки кончили плохо. Хорошо, что я об этом вспомнила. Вовремя.

Небо светлеет – летние ночи коротки, скоро рассвет. Как всегда в это полусумеречное время, налетает холодный ветерок. Он заставляет меня поежиться. Не от холода, конечно, – я не чувствительна к холоду. Этот ветерок просто прилетел очень вовремя, чтобы вернуть меня к реальности – чтобы отвлечь от глупых мыслей и заставить взять себя в руки. Чтобы напомнить мне, кто я такая и как опасно этому красивому ребенку приближаться ко мне. И как непростительно с моей стороны будет приближаться к нему. Как бы мне этого ни хотелось. А мне давно – может быть, никогда за всю мою полную событиями жизнь – ничего так не хотелось. И значит, я должна быть очень, очень осторожна. Я всегда гордилась своим самоконтролем, своей внутренней дисциплиной. Может быть, они никогда раньше не подвергались такому испытанию?

Я вздыхаю, глядя на серое небо. Что мне еще остается, кроме как вздыхать?

В этой ситуации есть, однако, нечто позитивное. Он меня терпеть не может – я страшно его раздражаю. Он считает меня – и справедливо, конечно, – жестокой дрянью, которая лишила должности его близкого друга. Вероятно, он также считает меня дурой, взявшейся за работу, с которой не может справиться. Сегодня, на редколлегии, какие он бросал на меня смурные, сердитые взгляды, как поджимал губы, с каким остервенением рисовал каракули на бумажке с планом номера. С какой наглой небрежностью ответил на прямой вопрос по поводу модной съемки – в его тоне так и сквозило: «Отстань, женщина, ладно? Я тебя знать не хочу». Такое прелестное инфантильное раздражение. Такой трогательный протест уязвленной мужской гордости.

О, это правильно, Влад, – так ты и должен думать. Так и должен ко мне относиться. Держись от меня подальше, презирай меня, иронизируй. Не подходи ко мне. Для твоей же пользы. Для того чтобы моя совесть была спокойна.

У меня есть, впрочем, дилемма. Для него лучше держаться от меня на расстоянии. Мне куда легче блюсти дисциплину, если он будет меня ненавидеть. Но что хорошо – что единственно возможно! – для его и моей жизни, то очень плохо для работы. Нельзя, чтобы он принимал мои руководящие указания в штыки, считал их дурацкими бабскими капризами, которые можно игнорировать. Мне нужно, чтобы он работал на меня с удовольствием, – он нужен мне, чтобы делать журнал. А если он будет продолжать в том же духе, что и всю эту неделю (а он вел себя, как натуральный саботажник, – халтурил, тянул время, не слушал, чего я от него хочу, в общем, всячески пассивно протестовал), ничего не получится. Мы и сроки сдачи запорем, и журнал испортим. Значит, мне придется убедить его в том, что я не так плоха, как ему кажется.

Проблема в том, что я гораздо, гораздо хуже.

Как мне быть? Как вести себя, чтобы он меня принял как начальницу – но и только? Я могу очаровать его – это на самом деле до смешного легко. В этом-то и опасность – я знаю людей, знаю, как легко они переходят от раздражения к заинтересованности, от ненависти к страсти. Я вижу в его браваде и обиде тревожные признаки – вижу, что интересна ему, что занимаю его мысли. Я вызываю в нем желания, которые его бесят и интригуют. Я слышу, как бьется его сердце – как ускоряется его ритм, когда он смотрит на меня. Я знаю, отчего он краснеет и злится. Мне так мало нужно приложить усилий, чтобы он стал моим. Стоит только протянуть руку, и я получу все, что хочу. Но я не должна перейти грань. Мне нужно найти способ подружиться с ним – но не влюбить его в себя. А это сложно, сложно, сложно. Потому что грань очень тонка, а он очень красив, а я, в конце концов, всего лишь женщина.

Мне неприятно признаваться в этом самой себе, но опасность велика. Он мне слишком нравится. Я МОГУ потерять контроль. Могу оступиться. Но я не должна.

Сегодня, на кухне, когда он разбил из-за меня свою кружку и так нелепо и застенчиво по этому поводу злился, я оказалась близка к катастрофе. Я ведь намеревалась поговорить с ним сухо, спокойно, по-деловому. Но у меня ничего не вышло – я слишком много ему улыбалась, слишком часто смотрела в глаза и прикоснулась к его руке. И у него, конечно, сразу сбилось дыхание, и расширились зрачки, и задрожали руки. Хорошо, что он порезался об этот злосчастный осколок, – вид его крови меня хоть чуточку отрезвил. Вернул с небес на землю. Заставил, в конце концов, уйти.

Когда он спросил меня, не боюсь ли я мышей, в его голосе звучала… нежность. Это очень, очень плохо. Но куда хуже то, что мне это понравилось.

Над Москвой встает солнце, но на мою террасу попадает не сразу – она все еще скрыта густой серой тенью. Но это все равно знак того, что мне пора заканчивать свои одинокие посиделки. Я встаю, потягиваюсь и иду в квартиру – потихоньку собираться на работу. Такой хороший, свежий занимается день – мне так не хочется садиться в машину… Хм. Если взять крем против загара – с максимальной степенью защиты, – и надеть что-то с рукавами, и держаться на теневой стороне улицы… Тогда я, пожалуй, могу дойти до работы пешком. Да, так я и сделаю – пройдусь по бульварам. Приду на работу, как обычно, слишком рано. Ну и прекрасно – подам хороший пример сотрудникам.

Я прохожу в ванную – причесаться и нанести крем. Я внимательно изучаю себя в зеркале. Как я и думала, последний коктейль оказался лишним – глаза у меня покраснели. Надо не забыть солнечные очки.

Я размышляю над тем, не надеть ли мне любимое синее платье – оно очень мне идет. Но потом вспоминаю про солнце и про обед с Владом и натягиваю джинсы и закрытый топ с длинными рукавами. Я не люблю так одеваться, и это хорошо – не хочу чувствовать себя нарядной и соблазнительной. Во всяком случае не сегодня. Не с ним.

И, даже говоря себе все это, думая все эти совершенно правильные мысли, я вижу в зеркале, что на моем лице красуется глупая, счастливая улыбка. Ну что за наказание? Я ничего не могу с собой поделать: я улыбаюсь широко и счастливо, потому что иду туда, где увижу его. Потому что мы пойдем с ним сегодня обедать, и он будет мне улыбаться. И краснеть. И смотреть с недоуменным восхищением в глаза из-под неприлично густых ресниц, и ерошить непослушные волосы длинными, красивыми пальцами.

Тра-ля-ля-ля… Я иду сегодня обедать с Владом, и я очень, очень счастлива. Потому что я – бессовестная дрянь, забывшая всякий стыд и совесть.

Ну ничего – до ланча еще много времени, я успею вспомнить и стыд, и совесть, и опасность, которую я, существо без сердца, несу этому прелестному, хрупкому мальчику. Я возьму себя в руки – потом, попозже. А пока – пока я буду улыбаться.

Просто потому, что перестать улыбаться я не могу.

Глава 3

Не могу сказать, что всерьез боюсь спиться, но все же иногда я задаю себе вопрос: стоит ли молодому человеку, перед которым каждый вечер в чумной клубной Москве открывает массу приятных перспектив, тупо сидеть дома и в одиночестве глушить красное вино? Вчера вечером я мог куда-нибудь пойти. Мог созвониться с друзьями. Мог, наконец, к родителям заехать. Все было бы лучше, чем сидеть одному, пересматривать в десятый раз фильм «Престиж» и надираться, размышляя о тщете всего сущего. Это ненормально, чтобы человек предпочитал любимый фильм обществу живых людей. Но я все время чувствую себя таким замотанным, что просто не хочу и в свободное время тоже с кем-то разговаривать. Хотя разве обязательно при этом пить? ОК, я выпил всего одну бутылку. Но я выпил ее ОДИН. А это, говорят знающие люди, первый признак алкоголизма.

Остается только радоваться, что я плохо переношу крепкий алкоголь: виски, водка, коньяк – все это не ко мне. Как-то с юности «не пошло». Пью в результате вино, как девчонка. Но это хоть не так вредно. Вон все жители Средиземноморья его как воду пьют целыми днями – и ничего, никто не зовет каких-нибудь итальянцев нацией алкоголиков…

Теперь я сижу в кабинете, тупо пялясь в монитор, и жалею о том, что моя работа не позволяет мне целый день провести в темных очках: я же должен все-таки видеть неискаженные цвета на экране. У меня нет похмелья – еще чего не хватало, с одной-то бутылки хорошего вина. Но я лег в три утра и встал в половине девятого. И просто не выспался. Нет ничего хуже жизни совы, которой надо рано вставать. Мне бесполезно раньше ложиться – я все равно не засну. И в результате я все время недоспавший и злой – вот как сейчас.

Впрочем, у меня есть и другие причины для недовольства жизнью. Вчера, бредя вечером домой по бульварам, я придумал отличную концепцию той злополучной модной съемки – на трех манекенщиках. А сегодня с утреца наша милая Кира пришла ко мне и сообщила с постной миной, что бюджета на трех манекенщиков у нас нет. А на одном – Олеговом фаворите – я делать съемку не хочу. Во-первых, Олег от этого разботвится. Во-вторых, работать с одним манекенщиком неправильно. Ну и вообще – мне теперь жалко моей «тройной» идеи.

Но и в этом есть свои плюсы. Теперь мне хотя бы будет о чем говорить с Мариной во время нашего обеда – а он, между прочим, приближается с каждой секундой, и я думаю о нем со смешанными чувствами. Я понятия не имею, что она собирается мне сказать, чтобы убедить меня смириться с действительностью и начать работать как следует. Но что бы она ни сказала, я все равно не буду знать, что ей ответить. Мне самому трудно сформулировать перечень моих претензий к ней – как только я начинаю их сам себе озвучивать, мне становится и смешно, и грустно. Потому что это не нормальные претензии, а какая-то детсадовская обида на обстоятельства. У меня, видимо, и нет никаких реальных претензий – все мои проблемы во мне самом. Я просто боюсь перемен.

И еще мне неуютно, потому что я знаю – она опять будет выглядеть совершенством: холодная, ослепительная, элегантная, с головы до ног упакованная в дизайнерское шмотье. И я буду сидеть напротив и чувствовать себя лохом. А мне это, вообще говоря, не свойственно – и, хотя бы потому, неприятно.

Нет, так дело не пойдет – проблемы надо решать по мере их возникновения. Когда наступит время ланча (я бросаю взгляд на часы и понимаю, что до ужаса скоро – всего-то сорок минут), тогда я и буду страдать. А сейчас мне нужно поправить макеты – ребята мои в последнюю неделю расслабились и стали гнать какой-то недопеченный полиграфический продукт. Хотя не надо возводить на людей напраслину: расслабился я, их поведение – только реакция на мой креативный ступор.

Я сижу за компьютером в своей любимой позе: правая рука на мыши, а левой я подпираю голову. Очень удобно, если больше всего на свете тебе хочется упасть мордой на стол и заснуть. М-да, эту страницу надо просто переверстать – что могло заставить Пашу поставить пиджак от главного рекламодателя в корешок, так что в печати от него будет видна едва ли половина? А если его передвинуть, то надо все передвигать – на нем весь макет завязан. Г-р-р-р… Как там говорил Гэри Олдмен в «Пятом элементе»? «Если хочешь, чтобы работа была сделана как следует, делай ее сам…» Ну что-то в этом роде.

Над моей головой звучит тихий смешок:

– Теперь я понимаю, почему ты всегда такой лохматый.

Я вздрагиваю от неожиданности и вскидываю глаза. Марина. Конечно, это она – кто еще мог подкрасться так бесшумно? Я сразу раздражаюсь – на себя, потому что вид у меня наверняка идиотский. И одновременно борюсь с изумлением. Она не только своим неожиданным появлением застала меня врасплох. Она сегодня не такая, как я ожидал: никаких элегантных тряпок, на ней простые черные джинсы и синяя майка с длинными рукавами и на ногах смешные разноцветные кеды. Вполне могла бы сойти за обычную женщину – если бы не ее ослепительное, совершенное бледное лицо с темными-темными глазами. Каким-то образом сегодня, в самой простецкой одежде, она еще красивее, чем всегда. Хотя это, откровенно говоря, просто невозможно.

Я понимаю, что у меня разинут рот. И краснею. Великолепно – просто отлично, именно так ведут себя серьезные профессионалы, когда к ним обращается начальство. К тому же я понятия не имею, о чем она говорит.

Словно прочитав мои мысли, она поднимает бровь и кивает на мою левую руку:

– У тебя все время пальцы в волосах – вот они и оказываются… уложены с элегантной небрежностью.

Она улыбается. Я уже говорил, какие у нее зубы? Наверное, ее дантист зарабатывает миллионы. Или это вставная челюсть?

Попытка мысленно пошутить не срабатывает – дар речи ко мне все еще не вернулся. Мне остается только хмыкнуть и убрать наконец руку от головы.

Марина поднимает в воздух руку с сумкой и слегка ею встряхивает:

– Ты готов? Уже пора идти. Столик заказан на полвторого.

– Да, конечно. – Я быстро нажимаю «сохранение» и встаю. Хлопаю себя по карманам: сигареты, телефон и бумажник на месте. – Пошли.

К счастью, в лифте мы едем не одни – я все еще слишком ошарашен, чтобы вести с ней сколько-нибудь разумную беседу наедине, в тесном замкнутом пространстве. На улице тоже проблем не возникает – мы просто идем молча. Марина подает голос только один раз: постояв секунду на залитом солнцем тротуаре, она бормочет тихонько, что «сегодня очень жарко», и быстро переходит улицу, чтобы попасть в тень. Никаких возражений – и правда жарко.

Столик ее секретарша нам заказала в ресторане «Барашка» – прекрасный выбор: совсем рядом с офисом и еда в самом деле очень вкусная. Мы садимся на террасе, в тени оранжевых занавесей, которыми столики отгорожены от любопытствующих прохожих. Официант немедленно приносит нам «комплимент от заведения» – по хрустальному стаканчику чая с чабрецом и засахаренные фрукты: это ресторан азербайджанской кухни и все меню имеет налет восточной экзотики. Здесь, чудо чудесное, даже суши в меню нет – а без них, кажется, ни одно место в Москве не обходится.

Марина к своему чаю не притрагивается и фрукты игнорирует. Логично – наверняка у нее какая-то диета. Сами собой такие фигуры у женщин не бывают – над ними нужно напряженно работать.

Ее заказ меня удивляет – она не хочет салата, ей не нужен гарнир, она просит принести ей кусок мяса с кровью, несоленый, без приправ, минимальной прожарки, «практически сырой». Не хило. И эта женщина не выносит вида крови?

По какой-то причине зрелище того, как она подносит вилку с кусочком ярко-розового влажно-кровавого продукта к своим белоснежным зубам, меня завораживает.

Я говорю, не подумав – первое, что приходит мне в голову:

– Хищница.

Она опускает глаза, словно я ее чем-то смутил. А потом смотрит на меня с оттенком печали во взгляде:

– Ты так обо мне думаешь? Что я хищная и жестокая? Вероятно, ты прав.

Теперь уже смущен я:

– Ничего подобного. Не знаю, зачем я это сказал.

Она пожимает плечами:

– Нет, это хорошо, что ты так сказал. Мы же оба понимаем, что речь не о мясе, правда? Речь о работе. И я честно тебе признаюсь – я не знаю, что, собственно, собираюсь тебе говорить. Потому что ты прав – я, вероятно, в самом деле хищная и жестокая. Но только для работы это неплохо. Для нашего бизнеса это иногда просто необходимо.

Я молчу. Я знаю, к чему она ведет: она собирается оправдываться за то, что сместила с поста главреда Михалыча. Я только не понимаю – зачем, все равно уже ничего не исправишь. И, сколько ни оправдывайся, моего разочарования от произошедшего это не уменьшит.

Марина продолжает, и в ее голосе теперь слышится улыбка:

– Я знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь о том, что вся эта история с моим назначением выглядит некрасиво. И ты прав. Но, честное слово, моя роль в этом деле минимальна. У нашего издательства есть хозяева. Они уже некоторое время были недовольны тем, как идут дела. Сам знаешь, обстановка на рынке сейчас не волшебная – конкуренция большая, кризис сказывается. Сейчас нельзя делать просто хороший журнал, как это было при Илье. Сейчас нужно делать исключительный, сногсшибательно эффектный журнал – и делать его за пять копеек. Подумай сам – мог Илья Михайлов с этим справиться?

Она права, конечно – не мог. Я работал с ним три года и высоко ценил, но именно поэтому я хорошо знаю его «потолок». Делать что-то необычное и блестящее в стрессовой ситуации – это не про Михалыча.

Я киваю, гоняя вилкой по тарелке свой кусок мяса – хорошо прожаренный: я кровавых стейков не люблю. Потом поднимаю на нее глаза и спрашиваю – довольно бестолково:

– Почему ты?

– Потому, что умею делать журналы. Потому, что наши хозяева – мои друзья: у нас за плечами долгая история общения и совместной работы в Лондоне. Потому, что хищная.

Я ерзаю в кресле. Мне не доставляет удовольствия этот разговор, хотя возразить ей я ничего не могу. Она легонько касается своими прохладными пальцами моей руки, заставляя посмотреть на нее – в ее гипнотизирующие темные глаза.

– Они попросили им помочь. Я этого не добивалась – я просто вошла в положение. Им нужен в Москве сильный человек, чтобы защитить то, что вы столько лет так хорошо делали. Им нужна на посту главного редактора жестокая, эффектная дрянь – чтобы остальные могли жить спокойно. Чтобы ТЫ мог жить спокойно, не думая о проблемах.

Меня поражает выражение ее лица – оно неуловимо печальное и чуточку отстраненное. Словно у человека, обремененного грузом каких-то тяжелых обстоятельств: он с ними смирился, но не забывает и все в жизни делает, «держа их в уме». Мне кажется, что она говорит не только о работе – есть еще что-то, чего я не знаю и чего мне, кажется, лучше не знать. Но я понимаю вдруг, с крайним изумлением, что не хочу видеть ее печальной. И не могу слышать, как она говорит о себе эти ужасные вещи – с этим отрешенным, смирившимся лицом…

– Зачем ты так о себе говоришь?

Определенно, у меня сегодня день идиотских спонтанных высказываний!

Она передергивает плечами:

– Потому что это правда.

– Нет. – Я как-то неожиданно для себя начинаю кипятиться и опровергать то, что она говорит о себе. То, с чем еще вчера – еще сегодня утром – был совершенно согласен. – То есть я не буду спорить – ты невероятно эффектная. Но дрянь? Но жестокая? Господи, ты себя… переоцениваешь. Черт, я не то хотел сказать. Я хочу сказать, что… Ты… Господи, я не сомневаюсь, что ты суперпрофи. Но ведь вовсе не за счет агрессии. Тебе это не нужно. Тебе достаточно просто слово сказать, и все будет сделано. И знаешь почему? Потому что ты красивая, и сильная, и все равно… хрупкая. Тебя не хочется обижать.

Господи, ЧТО я несу?! Я же так не думаю. Ну не думал еще минуту назад. Но теперь я готов отстаивать – и отстаиваю! – свою парадоксальную точку зрения с завидной горячностью.

Марина смотрит на меня изумленно, а потом, довольно неожиданно, начинает заливисто смеяться – заразительно, прижимая руку к щеке, взглядывая на меня искоса из-под длинных ресниц и недоверчиво покачивая головой. Глаза ее весело блестят.

У нее на щеках, оказывается, ямочки.

А я – идиот. Полный, законченный идиот. Она – моя начальница. На своих начальниц люди так не смотрят. И вообще, еще вчера я ее всей душой ненавидел.

Отсмеявшись, она доверительно наклоняется поближе ко мне – в оранжевой тени ее темные глаза отливают странным, красновато-фиолетовым блеском, и веселья в них уже нет, – и говорит:

– Спасибо. Ты не представляешь себе, как глубоко ошибаешься, но это совершенно не важно. Я все равно очень тронута. Мне много лет никто не говорил, что я хрупкая, и не стремился меня защитить. Оказывается, это очень приятно.

Я раздраженно качаю головой и смотрю на нее исподлобья – с ней просто невозможно, она говорит о своей силе с таким апломбом, что хочется ее щелкнуть по носу, как самоуверенную девчонку. Это просто смешно. Ошибаюсь я, как же! Нашлась, видите ли, «сильная женщина» – от горшка два вершка. Повинуясь дурацкой ассоциации, я задаю очередной «умный» вопрос:

– Сколько тебе лет?

Она реагирует неожиданно – короткой неловкой паузой – и уже открывает рот, чтобы ответить, потом меняет решение и выпаливает явную ложь:

– Тридцать.

Теперь моя очередь смеяться:

– Что?!

Она кивает, игнорируя мой недоверчивый смех, будто бы уже уверенная в своих абсурдных словах:

– Тридцать.

Впервые в жизни я встречаю женщину, которая ДОБАВЛЯЕТ себе возраст, причем неизвестно – зачем. При всех чудесах косметологии, при сколь угодно здоровом образе жизни ей никак не может быть больше двадцати пяти.

Я ловлю ее прохладные тонкие пальцы – определенно, моему идиотизму сегодня нет пределов:

– Врунья.

Секунду она смотрит на наши соединенные руки и затем медленно – чтобы не обидеть меня, видимо, она-то не идиотка – отодвигает свои пальцы от моих. Потом говорит, не поднимая на меня глаз:

– Нет.

О чем она? О возрасте, о вранье или о том, что не надо мне было брать ее за руку?

– Марина, что ты пытаешься доказать? Что тебе никто не нужен? Но это не так – это не может быть правдой. Всем людям кто-то нужен.

Она смотрит наконец мне в лицо и говорит – снова с той же непонятной мне, щемящей отрешенностью:

– Да. Всем людям кто-то нужен.

Мой внутренний герой, тот рыцарь на белом коне, который, очевидно, живет в каждом из нас, хотя в обычной обстановке его днем с огнем не сыскать, немедленно бросается в бой – мне непременно нужно ее утешить. Но при этом не напугать своими, мне самому пока неясными эмоциями. То есть мне нужно пошутить:

– Вот тебе, например, нужен я.

Что в этой фразе могло спровоцировать панику, мелькнувшую в ее глазах?

Я продолжаю, не желая отвлекаться на эти непонятные перемены настроения и снова стремясь ее отвлечь и утешить:

– Как арт-директор – определенно нужен, верно?

Она облегченно улыбается и кивает. Смотрит на меня искоса:

– Правильно ли я понимаю, что я больше не мымра и ты готов работать как следует?

Черт. Откуда она знает про мымру? Неужели услышала? Но я точно не говорил этого при ней… Я знаю, что покраснел, и могу только улыбнуться:

– Определенно, не мымра. И мне очень жаль, что я всю неделю халтурил. Детский сад, штаны на лямках, а не арт-директор. С этой минуты все будет хорошо. Отлично. Так, как ты скажешь. Так, как ты захочешь.

Теперь уже она касается моей руки – мимолетно, но этого достаточно, чтобы от ее прохладного прикосновения сердце мое забилось быстрее. Она смотрит на меня серьезно и теперь уже не грустно:

– Спасибо. Это много для меня значит. Я не говорила тебе этого раньше – не было ни повода, ни обстановки. Но я очень ценю твою работу – всегда ценила, даже когда еще просто читала ваш журнал. И когда я думаю о том, как ты быстро всего достиг, как рано начал – тебе ведь было сколько, двадцать три, когда вы начинали делать журнал? Ты ведь, кажется, был самым молодым арт-директором в истории Alfa Male, верно? Это просто поразительно на самом деле, что ты это все сумел. Когда я думаю об этом, я тобой восхищаюсь. Я страшно рада, что у нас все наладится. Ты мне нужен.

Она, видимо, специально подчеркивает это слово – мое слово из моей шутки, но она-то, похоже, не шутит. Она, кажется, считает, что я и правда что-то собой представляю. Ну хотя бы в плане работы.

Самая совершенная женщина в мире говорит, что я ей нужен. Хотя бы и просто для работы. С ума сойти.

Я чувствую себя очень странно – словно меня сначала надули, как шарик, а потом выпустили из меня воздух. Надо что-то делать, иначе меня увезут с работы в сумасшедший дом и Марина останется без арт-директора. Я судорожно копаюсь в мозгу – была же какая-то безобидная тема для разговора? И вспоминаю:

– Кстати, о работе. Кира сказала, что у нас нет бюджета на трех манекенщиков. А я уже все придумал – именно на трех. Я не маленький и понимаю: нет денег – значит, нет. Но и на одном парне я все вещи показывать не хочу, скучно будет. И я пока еще не успел придумать, как быть.

Она откидывается в кресле с очень довольным выражением лица – словно предвкушает что-то приятное:

– Как ни странно, у меня есть одна мысль. Вчера, после редколлегии, я пошла по магазинам – искала подарок старому другу на день рождения. И в мужском отделе Ralph Lauren испытала волшебное чувство. Там были три манекена, одетые в вещи из новой коллекции. Обычные безголовые магазинные манекены. Но они были ТАК одеты, что никаких голов им не надо – это были божественно прекрасные, сексуальные манекены. Знаешь эту историю, которую Джефф Голдблюм рассказывает про съемки «Парка юрского периода»? Там в одной сцене динозавр пытается его героя сожрать, и на съемках, естественно, использовали манекен. И Голдблюм говорит: «Это был такой дивный манекен – высокий, стройный, мускулистый, одетый в обтягивающие черные джинсы и майку… Я хотел бы быть похожим на него!» И эти манекены были в таком же роде. Каждый из них казался воплощенным мужчиной моей мечты. Головы бы их только испортили – сделали бы картину слишком конкретной. А так… я могла мысленно поместить на них любую, самую прекрасную в мире голову.

Я слушаю ее с удовольствием: мне нравится идея, к которой она меня подводит, ее энтузиазм и желание что-то придумать, и еще больше – откровенность, с которой она говорит о сексуальной мечтательности. Мне не стоит сейчас задумываться, почему мне именно это особенно нравится. Мне необходимо отвлечься. Я усмехаюсь – в ситуациях острого смущения это самое верное:

– Хочешь снять модную историю на безголовых манекенах?

– А почему нет? Пусть люди фантазируют. Мужчины будут подставлять им свою голову. Ты же знаешь статистику – читателей-гетеросексуалов раздражают мальчики-модели, потому что они слишком конфетные и по определению красивее, чем читатель: возникает комплекс неполноценности, и люди отказываются от покупки с мыслью «На этом красавчике пальто сидит хорошо, а мне не подойдет». А женщины будут представлять на манекенах головы мужчин, о которых мечтают. Женщины ведь тоже не всегда счастливы, глядя на манекенщиков: думают, что они все геи. А если и не геи – то, опять же, слишком красивы, чтобы быть доступными, а женщинам не нравится думать о недоступных мужчинах, у нас от этого депрессия. – Она забавно поджимает губы, словно отмечая, с похвальным смирением, что ей эта женская слабость тоже свойственна. – Мне кажется, безголовые манекены нас спасут. Идеальное тело, идеально одетое, и с любой воображаемой головой – это же дико сексуально.

Пока она говорит, я мысленно представляю себе съемку – это действительно может быть очень, очень здорово. Что называется, «дешево и сердито». Провокационно – с манекенами можно будет сделать все что угодно, и оттенок расчлененки придаст любой композиции ощущение опасности, которое несказанно украшает журнальную картинку. Да, она определенно молодец – с идеями у нее все в порядке. И самое главное – она вроде как не приказывает, не говорит мне, что делать, а намекает, что хотела бы увидеть. Она бросает мне мысль, просит: покажи мне, как это будет красиво. Хочется ей угодить.

Это приятное чувство, когда начальника хочется порадовать.

Только бы знать точно, что именно ее радует. Чего она хочет? Пойти, что ли, в тот же магазин и посмотреть на ее безголовую сексуальную мечту?

Вместо этого мой длинный язык уже занят оформлением вопроса:

– А какой он, мужчина твоей мечты? Ты чью голову подставишь на мои манекены?

Марина хитро улыбается:

– А ты стилизуй съемку – и я скажу, попал ты или нет. Если знать заранее, будет слишком легко.

Она права, конечно. Слишком легко и неинтересно. Куда увлекательнее будет придумывать образы, стараясь угадать – кто же он, ее идеал?

Нам приносят счет. Я пытаюсь заплатить, потому что меня так воспитали – начальница или нет, она женщина, и мне не нравится, когда женщина за меня платит. Но она меня останавливает:

– Во-первых, я тебя пригласила. Во-вторых, я спишу это на производственные расходы: «Уговаривала Влада Потоцкого не увольняться. Успешно».

– Хорошо. – Мне все еще это не нравится, но спорить с ней бесполезно. – Но в следующий раз плачу я.

Она бросает на меня быстрый взгляд:

– В следующий раз?

Мой голос звучит твердо:

– Да. В следующий раз.

Я страшно боюсь, что она, как женщина после неудачного свидания, поднимет бровь и скажет: «Следующего раза не будет!» Но это ведь ерунда: мы коллеги, у нас не свидание – следующий раз будет. Если, конечно, меня не госпитализируют в психбольницу с диагнозом «разжижение мозга».

Она кивает – хорошо, мол, будет следующий раз.

Уже на выходе из ресторана она вдруг оборачивается ко мне:

– Я, кстати, хотела тебя спросить… Влад – это от Владислава или от Владимира?

Вопрос довольно неожиданный – все вокруг так привыкли к моему имени, что давно его не задают. Но она-то знает меня всего неделю.

– От Владимира. Это глупо, наверное, что я его вообще сократил. Но, как ты сама сегодня вспоминала, я был когда-то очень молод, и мне было неловко называться серьезным и взрослым Владимиром. Я хотел сохранять непринужденность. Но Володя – это как-то не по-дизайнерски. А Влад звучит… ну претенциозно, конечно, но чуточку круче. И теперь это вроде как псевдоним.

Она удовлетворенно кивает, одновременно цепляя на нос солнечные очки:

– Хорошо, что не Владислав. Я знаю одного Владислава – исключительно неприятный тип.

Я мысленно перебираю нашу издательскую тусовку, пытаясь вспомнить неприятного Владислава. Ничего не приходит в голову, и я осведомляюсь:

– Тут, в Москве? Или у вас там, в Лондоне?

Она забавно морщится и отмахивается:

– Нет, ты его не знаешь. Он румын.

– Я вообще ни одного румына не знаю.

– Ну и слава богу. Поверь мне, ты ничего не потерял.

Так, болтая о какой-то ерунде, мы бредем обратно в офис. Дорога туда короткая – на мой вкус, слишком. Я не хочу возвращаться на работу, хотя задуманная съемка вызывает во мне известный трудовой энтузиазм и творческий зуд. Я просто не хочу расставаться с ней – не хочу, чтобы пропало это настроение, чтобы мы разошлись по своим кабинетам и снова стали только коллегами.

Но это, конечно, будет правильно.

Я взглядываю на часы. Мы обедали с ней всего-то два часа. И за это время я стал другим человеком. Или так мне кажется. Словно я спал, а теперь проснулся – взбудораженный, озадаченный, смятенный и необъяснимо счастливый.

Все это как-то невероятно глупо, но одновременно необратимо и неизбежно. Как-то… правильно. О господи.

Дорогая редакция, как жить дальше?!

Глава 4

Катастрофа. Это был не обед, а самая настоящая катастрофа. Я сделала неправильно буквально ВСЕ, совершила все возможные ошибки. Держала себя в руках, нечего сказать!

Кто-то, кажется, собирался быть холодным, собранным и деловым? Контролировать свое неземное обаяние? Сделать так, чтобы он тебя зауважал, а не влюбился? Держаться от него на расстоянии кто-то планировал?! Да уж! Одно слово – успех, полный успех по всем фронтам.

Глупить я начала сразу – еще когда заказывала еду. Не хотела же вообще ничего в рот брать. Но он так заразительно, с таким явным удовольствием ест, что мне тоже захотелось чего-то… пожевать. Непрожаренный стейк с кровью. Кровавый кусок практически сырого мяса – это, конечно, то, что должно было меня отвлечь от опасных мыслей. Дура! Как будто я могу спокойно чувствовать на губах любимый вкус – и при том не думать о других вещах, не испытывать другого голода, не смотреть на этого прекрасного юношу так, как не надо смотреть. Ясно же было, что мне только хуже станет: смотреть на его губы, реагировать на то, как он краснеет и бледнеет, а он много сегодня краснел и бледнел. Ох-ох-ох…

И у него были, конечно, для этого причины. Потому что я уже не знала удержу. Я и смеялась, и в глаза ему смотрела, и за руки хватала, и слабость свою, видите ли, показывала. То есть делала все, что делать категорически противопоказано. Не просто дура – еще и гадина, потому что понимала, что вытворяю, и все равно не прекращала.

А он, видите ли, считает меня хрупкой.

О, господи.

К концу обеда мы оба были уже хороши. Надеюсь только, что он в отличие от меня этого не заметил. Как он на меня смотрел – как будто я чудо господне. Как смеялся, когда я наврала про возраст, – с этим моим любимым жестом, чуточку разводя руками. Он думает, конечно, что я младше, чем сказала ему. Какие у него были глаза, когда он услышал, что нужен мне… Вот зачем я это сказала – так, как сказала? Обязательно было его дразнить? Что, совсем, совсем невозможно было удержаться?!

Но самое ужасное не только то, что я это все делала. Хуже то, что я наслаждалась каждой секундой. И хочу еще. Как люди говорят – аппетит приходит во время еды? Вот уж с чем не поспоришь.

Я снова сижу на своей прекрасной террасе в окружении вечерних теней, но чувство относительного мира с самой собой, которое владело мною вчера, теперь безвозвратно утеряно. Я сделала то, чего боялась, – я перешла грань. И теперь дороги назад уже нет. Не потому, что я не смогу остановиться – смогу, конечно. Мне не впервой приходится бороться с соблазнами, и куда более серьезными, чем желание завести роман с симпатичным молодым человеком. Нет, я не смогу теперь повернуть назад, потому что это причинит ему боль. Я хорошо знаю силу своего обаяния. И я его сегодня не сдерживала. Теперь он мой – как жертва гипноза. Как наркоман, подсаженный на опасную дурь с одного укола. Если я теперь дам задний ход – отстранюсь, он будет страдать. Он сам еще об этом не знает, но я уже нанесла ему непоправимый вред. А я так не хочу причинять ему боль.

Проблема в том, что больно ему будет все равно – раньше или позже. Но я не хочу ранить его намеренно, грубо, сразу. Не хочу отвергнуть, ничего ему не дав. Как, опять же, говорят люди – «лучше любить и потерять, чем не любить вовсе»? Верно. Он меня потеряет в конце концов – потому что я не умею любить, только желать. Но пусть хотя бы не сразу. Пусть побудет счастлив – немного. А потом, может быть, оно у него само пройдет? Никогда еще не проходило. Правда, за все годы моей жизни ни один человек от меня не спасся, если уж я давала себе волю. Но он все-таки современный мужчина, и он молод. Может быть, ему повезет, и он сможет пережить катастрофу, ходящую по земле под моим именем. И мне повезет – его разбитое сердце не останется у меня на совести?

Или я говорю себе все это из крайнего, предельного эгоизма – потому что слишком жадная, слишком голодная и слишком увлечена, чтобы теперь от него отказаться? Что, в самом деле, может быть циничнее моих аргументов: неужели и вправду будет гуманнее помучить его подольше, чем убить одним коротким ударом? Добрее и порядочнее будет отнять у него нечто, к чему он привыкнет и станет уже считать своим, чем не дать то, о чем он пока только мечтает? Нет уж, надо быть честной – он заслуживает моей честности хотя бы с самой собой. Конечно, во мне говорят не благие побуждения, а голод. Мне так нравятся его восторженные глаза. Мне так хочется чувствовать себя живым человеком, а рядом с ним я – живая. И он так красив.

Мне остается только надеяться, что я просто слишком самоуверенна и преувеличиваю свое обаяние. Что на самом деле ничего страшного не произошло. Но в глубине души я знаю, что это не так. О, черт, черт, черт! Почему я так расслабилась?

Мне не сидится на месте – я мечусь по террасе, по квартире, хватаюсь за книги, чтобы тут же бросить, включаю телевизор и бессмысленно переключаю каналы. Я не нахожу себе занятия. На самом деле мне нельзя сейчас быть одной. Мне нужно чье-то общество, нужно с кем-то поделиться своими сложностями. И есть только один человек в мире, который может мне помочь. Вот только он, скорее всего, будет надо мной смеяться… И правильно сделает. Но выхода у меня нет.

Тяжело вздохнув, я набираю номер телефона.

– Привет. – Мне не нужно представляться: он знает мой голос очень хорошо.

– Привет, душа моя. – Его голос звучит мягко и чуточку иронично – словно он уже знает, из-за чего я звоню: чтобы поплакаться в жилетку. Неужели я в самом деле не звоню ему, если у меня все хорошо?

Я закусываю губу:

– У меня есть некоторая… проблема. Я бы хотела поговорить.

За что я люблю Сережу – он никогда не задает лишних вопросов. В трубке слышится короткий смешок:

– Буду у тебя через десять минут.

Он не преувеличивает – я едва успеваю пригладить волосы, а он уже рядом со мной. Сидит в соседнем кресле, с коктейлем в руке – высокий, рыжеволосый, темноглазый и бледный, точно как я. Он – мой лучший друг, но многие принимают его за моего брата. В каком-то смысле это правильно – у нас действительно больше общего, чем у многих кровных родственников.

Он выслушивает мой слегка истеричный рассказ не перебивая. В руке у него неизменная сигарета. Я не раз спрашивала его, как ему вообще удается курить. Он всегда смеется и объясняет, что не затягивается, – ему просто нравится запах, и еще нравится зрелище собственной руки с сигаретой. Это чистое эстетство, и это так похоже на Сережу – Сержа, Серхио, как его только не звали за время нашей дружбы. Он – наверное, самое эстетски настроенное существо в мире.

Сегодня я очень ему благодарна за его эстетство: он не смеется, потому что ценит в моей истории – и в моей истерике – красоту парадокса. Но он, однако, прекрасно понимает, что проблема имеет место быть. Он задумчиво смотрит на ночной город, стряхивает пепел и обращается ко мне, подняв бровь:

– Ну ты сама прекрасно знаешь – есть только один способ все это прекратить.

Я угрюмо киваю:

– Да. Исчезнуть. Уехать к чертовой матери, будто меня и не было – будто я ему померещилась. Тогда ему все равно будет больно. Но он, возможно, забудет.

– Верно. – Сережа улыбается. – Возможно, забудет. Хотя будем честны друг с другом – забыть тебя невозможно.

– Не дразни меня, чудовище!

Он пожимает плечами:

– Я не дразню – я просто констатирую факты. Нас невозможно забыть. Особенно после того, как мы кого-то поманили.

Я гневно сжимаю зубы – хочется рычать, но это будет все-таки слишком.

– О, спасибо тебе, дорогой друг, ты мне очень, очень помог.

– Не злись на меня – я просто голос твоего разума. Но я также и твой друг, и я понимаю, что сложность в том, что уезжать ты не хочешь.

Он прав. Я не хочу срываться с этого места – и не только из-за эгоистичных соображений и желаний, как бы сильны они ни были, а изложив их Сереже, я поняла, что они очень сильны. Мне в самом деле нравится моя работа, я хочу тут что-то сделать. Мне нравится это место, этот город, эти люди. Мне не хочется… убегать от себя.

Он внимательно следит за выражением моего лица. Он не может читать мысли – никто не может, это все сказки, мне ли не знать, что в мире возможно и невозможно. Но он так хорошо меня знает, что иногда кажется, будто и слова не нужны. Потом делает неопределенный жест рукой, предлагая еще один путь:

– Я понимаю, что это тоже неприятная перспектива, но ты можешь его просто… отпугнуть.

– Как? Он смотрит на меня, как на игрушку с новогодней елки.

– Скажи ему правду. Или, хм, покажи.

– Ха! Он просто решит, что я сумасшедшая. И потом, столько лет хранить тайну, аккуратно строить свою жизнь – и пустить все это коту под хвост… Из-за чего?

– Из-за твоего желания не причинять ему боль. Пусть считает тебя сумасшедшей, но не бесчувственной – ты ведь этого боишься.

– Ты так говоришь, словно я боюсь, что он обо мне плохо подумает.

– А разве нет?

– Я боюсь объективного вреда, который я ему причиню.

Сережа снова пожимает плечами:

– Ну что ты с ним сделаешь? Не съешь же?

– Нет, конечно! – Как он может говорить такое!.. Это уж слишком.

Он удовлетворенно кивает:

– Ну это уже хорошо. Сама же знаешь, как часто эти вещи смешиваются. Но что тогда ты можешь ему сделать непоправимо плохого?

– Я разобью ему сердце.

– Это всего лишь обычное человеческое сердце.

Я отвечаю потерянным шепотом:

– Не обычное сердце. Это его сердце.

Сережа меняет свою расслабленную позу, чтобы потянуться и похлопать меня по руке. Взгляд его становится озабоченным:

– Марина, душа моя… Я давно не видел тебя такой расстроенной из-за мужчины. Ты, кажется, всерьез к нему привязалась.

– Именно это я и пытаюсь тебе сказать!

Сережа надолго задумывается и закуривает очередную сигарету, с наслаждением принюхиваясь к дыму. Потом смотрит на меня искоса:

– Но это ведь, в сущности, неплохо. Ты же знаешь – даже такие, как мы, иногда испытывают любовь. В том случае, если нам встретился кто-то… особенный. Может быть?..

Я решительно трясу головой:

– Может быть, это тот самый случай? Не говори ерунды – ты прекрасно знаешь, что все это сказки. Просто побасенки, которые мы придумываем для того, чтобы не казаться уж полными, абсолютными монстрами. Ну в самом деле – назови хотя бы один случай, когда произошло нечто подобное?

Сережа ухмыляется и протягивает руку за коктейлем – мой вариант «Кровавой Мэри» ему тоже нравится. После паузы он говорит наконец – в голосе его слышен оттенок триумфа:

– Ну вообще-то, такой случай есть. Самый знаменитый случай, если уж на то пошло. Владислав и Минна. Никто не посмеет усомниться, что он ее любил.

Его слова заставляют меня поежиться, вспоминая нашего общего знакомого – его смертельно бледное, вытянутое лицо, черные волосы, гладко зачесанные назад, хищные красные губы и глаза – страшные, пустые, угольночерные. Глаза человека, который знает и понимает только жестокость, который холоден и беспощаден, как никто на Земле. Человека, который при слове «надежда» хохочет страшным, лающим смехом, – хотя никто не осмеливается в его присутствии говорить о подобных глупостях. Я знаю, что раньше он был другим – таким его сделала одна-единственная история любви, ради которой он пошел на все, ради которой убивал и сам чуть не умер и которая окончилась ничем: возлюбленную у него отняли.

Сережа прав, конечно – прецедент был: такие, как мы, любят. Но эта аналогия никого не может утешить и приободрить. Я бросаю на Сережу мрачный взгляд исподлобья:

– Отличный пример. Для нее эта история закончилась просто чудесно. Что с ней случилось – умерла через три месяца в сумасшедшем доме, верно?

Сережа кивает, признавая, что я верно помню все неприятные детали этой истории, но все равно считает нужным возразить:

– Время было другое. Им помешали. И он, конечно, омерзительный тип – возможно, это сказалось. Ну на том, как он подошел к решению сложных вопросов, как построил отношения с окружавшими ее людьми. Но я знаю совершенно точно – потому что мы с ним много общались одно время, как тебе известно, и кое-что он мне рассказывал… Я точно знаю, что он никогда не простит себе того, что не смог тогда до нее добраться. А он правда не мог – он буквально собирал себя по кускам, физически. А ее очень хорошо охраняли. Он просто не успел – к тому моменту, когда он наконец ее нашел, было уже поздно. И он до сих пор ее помнит. До сих пор любит. И, надо честно признать, характер его от этого лучше не становится. Ну это проклятие нашей природы – не только нас забыть невозможно, мы сами тоже ничего не забываем. И не прощаем.

Я угрюмо смотрю с террасы вниз – прямо под моим домом, через улицу, по которой ходят, вечно дребезжа, трамваи, устроено кафе. На его открытой террасе сейчас, в этот жаркий летний вечер, сидят люди – пары, у которых свидание. Ну почему у некоторых все так просто, а я не могу даже кофе спокойно выпить? Мне приходит в голову новая мысль, и она тоже совсем невеселая:

– Хорошо, я признаю, что у Владислава были объективные сложности. Но все равно – чего он, собственно, хотел, когда ухаживал за ней? Что он мог ей предложить?

– Сама знаешь – вечную любовь, естественно.

– Знаю. И помню, какой ценой.

В моем голосе звучит осуждение. Сережа смотрит на меня вопросительно:

– Ты считаешь, цена слишком высока? Вспомни – она ведь тоже его любила. Тоже хотела быть с ним… вечно.

Я отвечаю со всей определенностью и с большой горячностью – мы говорим сейчас о моем самом главном жизненном убеждении:

– Цена не просто высока – она неприемлема. Это только показывает, какой он негодяй, насколько у него не осталось никаких человеческих чувств, – может, их и не было никогда. Я бы никогда не сделала ничего подобного. – Я останавливаюсь, чтобы перевести дух. – И не сделаю ничего подобного. Никогда.

Сережа качает головой, призывая меня задуматься.

– Марина, вспомни – она любила его. Она не могла его забыть и не могла без него жить. И именно это ее убило. Разлука ее убила.

Мне становится страшно и одновременно как-то физически нехорошо.

– На что ты намекаешь?

– Ты сама прекрасно понимаешь. Если случилось то, что, как мне кажется, случилось… То, возможно, мы говорим сейчас не о разочаровании и разбитом сердце. Эти вещи бывают, когда мы просто проходим мимо, не увлекаясь по-настоящему сами – ну уж точно не до такой степени, как ты сейчас, не до угрызений совести и ночных терзаний. И ты бы видела мечтательное выражение на своем лице, когда ты говоришь о нем!.. Когда мы просто развлекаемся, люди всего лишь… страдают. Когда мы любим – они погибают. Ты же знаешь, как работают эти вещи: мы всегда вызываем ответное чувство – устоять перед нами невозможно. Но чем сильнее наше чувство, тем сильнее ответное. Если мы любим по-настоящему… Тогда уже ничего не поделаешь.

Я закрываю глаза. Передо мной стоит лицо Влада, его дерзкие светлые глаза, лохматые волосы, улыбчивый рот, вся его юность, вся его беззащитность. Все, что теперь, из-за меня, так или иначе обречено на гибель. На меня накатывает волна животного ужаса. Боже, что я наделала? Как такое допустила?

Я обхватываю себя за плечи – мне кажется, что я сейчас развалюсь на части, – медленно качаю головой и шепчу:

– Я его не люблю.

– Хммм…

Я распахиваю глаза, чтобы посмотреть в лицо Сережи, – он выразительно поднимает бровь, и я повторяю, стремясь убедить прежде всего саму себя:

– Я его не люблю. И он не любит меня. Он в безопасности.

У моего лучшего друга очень грустный взгляд.

– Ты не властна над своим сердцем.

– У меня нет сердца!!! – Я кричу.

– Есть. Просто бьется оно очень медленно.

Он прав, конечно, – это действительно так. И вопрос весь в том, что мне теперь с этим сердцем делать? Как удержать его, чтобы оно не погубило человека, навстречу которому так неосторожно рванулось?

Видя мое потерянное, перепуганное лицо, Сережа тянется ко мне и берет за руку. Он хочет меня чем-то утешить, но что он может сказать? Любые слова сейчас только подчеркнут непоправимость и огромность того, во что я вляпалась – и втянула ни в чем неповинного человека. Сережа останавливается на единственно возможном варианте – на спасительной лжи:

– На самом деле, скорее всего, я зря тебя пугаю. Все это мистика, сказки, романтические легенды. Минна была странной, психически неуравновешенной девушкой, и ее великая любовь – всего лишь тяжелый невроз. И Владислав просто придумал все это, чтобы придать своему образу хоть какую-то привлекательность: вроде как он не просто бессовестный упырь, а несчастный страдалец, потерявший – погубивший – свою единственную возлюбленную. Ты права: мир сейчас другой, и твой Влад – нормальный молодой человек, не склонный к романтическим фантазиям и роковым страстям. И ты им просто увлеклась. Ничего страшного не случится. Тебе надо просто избавиться от искушения. А что говорил нам этот прелестный, остроумный ирландец, Оскар Уайльд? «Лучший способ избавиться от искушения – поддаться ему».

Я смотрю на Сережу с благодарностью за его попытку меня развеселить, но также и с недоумением и спрашиваю с нервным смешком:

– Что ты мне предлагаешь – плюнуть на все и просто соблазнить его?

– Я тебе предлагаю не ломать голову над вещами, которые ты не можешь изменить. Жизнь имеет свои законы, и нам они непонятны. Ты можешь быть осторожнее или безрассуднее, но все равно все будет так, как будет. Возможно, во всем этом есть высший смысл. Зачем-то же вы встретились? Вот и наслаждайтесь этим подарком судьбы.

Меня коробит непринужденность, с которой он уже говорит про нас с Владом «вы» – словно мы уже вместе, уже пара, уже неделимы. Словно мое появление в его жизни уже изменило ее непоправимо, необратимо и навсегда.

Вероятно, так оно и есть, и мои метания смешны: снявши голову, по волосам не плачут. С другой стороны, возможно, Сережа преувеличивает серьезность ситуации, и я тоже. Возможно, у меня просто истерика, и все дело яйца выеденного не стоит. Но в любом случае – как можно говорить об этом так… легко?

Я выдаю Сереже кривую улыбочку:

– Тебе легко рассуждать. Вот сейчас выйдешь от меня и встретишь на улице какую-нибудь… Минну, и всё – будешь в такой же кошмарной ситуации, как я.

Сережа встает с кресла быстрым, грациозным движением, ставит пустой стакан на широкий парапет террасы и берет меня за руку:

– Ну, единственное спасение от такой страшной перспективы – это взять тебя с собой. Когда ты рядом, я не вижу других женщин. Мне вообще не следовало выпускать тебя из виду так надолго – и ты бы не спуталась со своим Владом. Пойдем, прогуляемся. Нам надо развеяться и поесть – нельзя жить на одних коктейлях, – и нас ждет соблазнительный ночной город.

Он прав, конечно: и развеяться, и поесть нам необходимо.

Мы выходим из дома на ночной бульвар, и я бросаю еще один взгляд на влюбленные парочки, сидящие на террасе кафе. Весь ужас в том, что я очень легко представляю себе, что мы сидим тут с Владом – глядя друг другу в глаза, держась за руки. Как и положено влюбленным парам. Это было бы так правильно. Так естественно.

Так опасно.

Сережа уже вспоминал сегодня Уайльда и его афоризмы. Я тоже вспоминаю – но не шутки, а строку из «Баллады Редингской тюрьмы»: «Любимых убивают все…»

Глава 5

Агент Купер повернул дрын – и ничего не произошло.

Когда я был еще мальчишкой, мы с отцом смотрели сериал «Твин Пикс», который с какого-то пня показывали глубокой ночью по нашему еще советскому, кажется, телевидению. И там был момент, когда агент Купер в поисках зловещего Боба все шел и шел по каким-то катакомбам и нашел там наконец какую-то палку, торчавшую из стены. Что-то вроде рычага. И повернул его. И это его выстраданное действие не оказало ни малейшего влияния на дальнейшее развитие событий. Ну то есть, возможно, Дэвид Линч, если его спросить, объяснит, что поворачивание загадочного рычага полностью определило мрачный финал истории, но в фактическом действии, в сюжете это никак не отразилось. Потому-то мой обескураженный отец и произнес историческую фразу, которая потом вошла в наш семейный обиход: «Агент Купер повернул дрын, и ничего не произошло».

Вот и я теперь пребываю в ситуации агента Купера. Или того дрына? Я перевернулся. Всё во мне изменилось. Но ничего не произошло. Все, что казалось мне во время того обеда с Мариной таким значительным и судьбоносным, кончилось ничем. Я ничего больше не сделал. Пошел на работу, долго курил перед монитором, все еще полный своей странной эйфории. Пошел домой и думал о ней – естественно. Но к утру словно несколько… протрезвел. Взял себя в руки. Она ведь моя начальница. Люди не ведут себя с начальством так, как мне хотелось вести себя с ней. Они не мусорят там, где едят. И не заводят романов на работе. Особенно с начальством. Если они не идиоты, конечно. И хотя мне больше всего на свете хотелось следующим же утром снова позвать ее обедать, и снова видеть ее улыбки, и ловить ее прохладные пальцы, я не сделал ничего подобного. Я, конечно, идиот, но я не хотел ВЫГЛЯДЕТЬ идиотом. Так что я ничего больше не сделал – просто стал вести себя нормально и работать как следует. Именно этого она от меня, собственно, ждала и добивалась. И добилась.

Я ничего больше не сделал. И она ничего больше не сделала. Ну это-то как раз нормально – почему она должна была что-то делать, если я дурак и вообразил бог весть что? Она – разумная и правильная женщина, живет своей жизнью, занимается своими делами. Поговорила с капризным сотрудником, убедила его работать нормально и забыла об этом. Я часто говорю сам себе эту фразу – дисциплина, аутотренинг, все такое. – И каждый раз сам себя одергиваю: «О чем, тупица, „об этом“? Что ей было забывать? Что у тебя окончательно снесло крышу? Так это твоя проблема, не ее».

Точно – моя проблема. Моя проблема, что я не могу следовать своим же правильным решениям. Что невольно все время смотрю на нее – не так, как раньше, а словно выискивая в ее действиях какие-то тайные знаки. Какие-то… не доказательства, конечно, а скорее просто приметы того, что для нее это тоже что-то значило. Что она тоже что-то такое почувствовала там, за столиком в ресторане, в тени оранжевых занавесок, и теперь тоже… старается держать себя в руках? Избегает меня?

Кретин. Во-первых, она меня не избегает. Она внимательна, она включена в работу. Мы с ней каждый день торчим за моим компьютером, смотрим макеты. И мне лично это абсолютно не помогает. То есть она совершенно блестящий редактор, и глаз у нее – алмаз. Она точно знает, чего хочет, и иногда «видит» макет или съемку даже лучше, чем я. Но то, что я искренне восхищаюсь тем, как она работает, не облегчает мою жизнь. Мне было бы куда легче, если бы она была просто холодной, красивой и бездарной дрянью, какой я воображал ее вначале. То, что она холодная, красивая и талантливая, – это… несправедливо. Будь она не так, хм, совершенна, мне было бы легче.

Нет, она меня не избегает. Она просто ведет себя со мной абсолютно ровно – с симпатией, по-дружески, по-компанейски даже, как и со всеми остальными в редакции. Так, словно ничего не произошло. Ничего особенного.

Потому что, очевидно, для нее ничего особенного и не произошло.

Через пару дней после того обеда она сделала мне подарок. Я пришел утром на работу и обнаружил на своем столе новую кружку. Тоже с цитатой из сериала про доктора Хауса – фразой Everybody lies. «Все лгут». Это любимая присказка главного героя. Она сделала так, как обещала тогда на кухне, – эта кружка лучше прежней. И каждый раз, когда я пью из нее свою любимую бурду, я вижу эту фразу и думаю о Марине. Правильно, все люди лгут. Особенно – сами себе.

Потом она улетела в командировку – ее не было десять дней. Потом вернулась, и я до сих пор не могу простить себе подросткового нетерпения, с которым ее ждал, с самого утра думал, что вот сегодня я приду на работу – и она будет там. Честное слово, когда ее нет в офисе, тут все какое-то другое. Неправильное. Унылое. Поверить невозможно, что когда-то ее здесь не было. Что когда-то мне казалось, что она нам не подходит.

Она вернулась – такая же красивая, корректная и невозмутимая, как всегда. Хотя я вру – красивее, она была еще красивее, чем я ее себе представлял по памяти. Посмотрела на меня своими вишневыми глазами – я льщу себе мыслью, что она не отрывала взгляда чуть дольше, чем стоило бы, и спросила: «Ну как ты тут без меня?»

Мне хотелось честно взвыть: «Паршиво!» Но я, конечно, сказал, что все отлично. Потому что она говорила о работе, а не о чем-то, что происходит только в моей голове. Она кивнула, улыбнулась и занялась делами.

И с тех пор я живу, как дрын агента Купера. Я знаю, что ничего не предпринимать – правильно. Но это как-то невыносимо печально. Особенно потому, что она не дает мне никаких поводов что-либо предпринять. Она живет своей жизнью. Ходит на встречи. В свет выходит – в основном с этим своим Сережей Холодовым, жутко влиятельным газетным арт-критиком, который, оказывается, ее старинный друг. Когда я вижу, как он встречает ее с работы – высокий, рыжий, лениво-расслабленный, как спокойно берет ее за руку, и она не отнимает пальцев, смеется, и они куда-то вместе идут… В такие моменты мне хочется, как персонажу мелодрамы, сделать что-нибудь эффектное и бессмысленное – например, кулаком по стене ударить. Детский сад какой-то, честное слово.

Нет, ну я не маленький, конечно. Я не провожу ночи, обнимая залитую слезами подушку. Я честно решил, увидев этого Холодова и то, как прелестно они друг с другом общаются, что нужно перестать маяться дурью и начать жить. Извлек на свет божий призраков бывших подружек – Любу, в частности: она девушка легкомысленная, с ней можно общаться, не рискуя вызвать серьезных чувств. Никакой ответственности – чего еще можно желать от жизни? Но… откуда эта фраза – «кофий пил без всякого удовольствия»? Не помню, да и не суть важно. Важно, что Люба меня не отвлекла. Когда я ее целовал, передо мной стояло другое лицо. Я смотрел в другие глаза и воображал себе другие губы. А в такой ситуации невозможно общаться с хорошей девушкой, с девушкой, которую не хочется обижать и с которой неприятно ощущать себя подлецом. Короче, с Любой не получилось. Да и не могло. Она отличная девушка. Просто я изменился.

Интересно – люди всегда говорят, «изменился к лучшему». Или к «худшему». А ведь можно просто измениться. Стать не хуже и не лучше – просто другим. Как в этой дурацкой спамерской рекламе про то, что можно, отправив куда-то там эсэмэски за бешеные деньги, определить местонахождение человека по номеру его мобильника: «Ты знаешь, где теперь твой парень? А что, если он другой?» Опечатка, конечно, – они хотели написать «С» другой. Но опечатка по Фрейду – для меня, по крайней мере.

На дворе меж тем уже совсем осень. Дни стали короткими, и все время пасмурно. Спасибо, что снега пока нету, – хотя вполне мог бы идти, уже ноябрь. Может, опять будет противная сухая, серая и бесснежная зима, как в прошлом году. Гадость.

Я стою во дворе конторы – в наш офис надо входить со двора, через арку – и курю возле чахлой елки в кадке, которая зимой и летом украшает нашу стоянку. Хоть бы наряжали ее на Новый год, что ли… Я обедал один, и мне тошно идти внутрь. Что я там делать буду? Опять же курить, пить бурду и пялиться в монитор. И хотеть спать. Очень печально, что желание спать преследует меня только на работе – дома, ночью, оно куда-то пропадает, и я сижу до трех утра, бессмысленно переключая каналы, пока везде, кроме MTV и «Магазина на диване», не появляется разноцветная картинка настройки.

Вообще, может, у меня просто депрессия? Надо витаминов попить, что ли…

Я выбрасываю окурок – целюсь в урну, как обычно, промахиваюсь и наблюдаю за тем, как он дугой летит в угол за припаркованным там мотоциклом нашего директора по производству. И немедленно закуриваю следующую сигарету. Курить, наверное, надо меньше. Но кому какая разница? Я прикрываю зажигалку ладонью – во дворе, конечно, гуляет ветер. И, поднимая глаза от пламени, вижу ее.

Она выходит из арки и идет ко мне – поправка, ко входу в здание – легкой, словно танцующей походкой. Эта женщина равнодушна к холоду: она все в тех же летних разноцветных кедах, узких джинсах и короткой курточке – правда, с черным меховым воротником. Он сейчас поднят, и по контрасту со скучным цветом меха все разнообразие темных оттенков в ее волосах как-то особенно заметно – даже сейчас, под этим серым небом. Она такая… веселая. Глаза так и блестят. Она несет в руке прозрачный пластиковый чехол с длинным вечерним платьем.

О господи, нет. Я совсем забыл про сегодняшнее мероприятие. Черт! У нас же сегодня торжественная церемония – мы представляем очередной номер, но не просто так, а при большом скоплении рекламного и светского народа. Церемония вручения премии журнала Alfa Male самым стильным людям года. Мы для такого дела даже театр Et Cetera у Чистых прудов арендуем (исключительного уродства здание, между прочим). Я сам делал дизайн приглашений. И на них стояла, естественно, дата – сегодняшнее число! КАК я мог забыть?

Марина уже рядом со мной – она улыбается мне снизу вверх. Когда она стоит так близко от меня, я отчетливо осознаю вдруг, что она очень маленькая и хрупкая. Но она не часто оказывается так близко. Она кивает на свою ношу:

– Вот – забрала любимое платье из химчистки.

Я, честно говоря, несколько озадачен:

– Ты что, прямо из офиса поедешь? А как же марафет наводить?

Она пожимает плечами и смешно морщит нос:

– А чего стараться? Как говорит одна моя мудрая пожилая знакомая – «Кому ты хочешь там понравиться?» Ради этой толпы уродов можно не напрягаться. Переоденусь, причешусь и пойду.

Она права, конечно, ЕЙ совершенно необязательно прилагать какие-либо специальные усилия, чтобы выглядеть в сто раз красивее любой женщины в любом зале.

Она продолжает:

– Я бы и вечернее платье с удовольствием не надевала, но Хэмилтон этого не поймет. Он хочет, чтобы все было безупречно.

Хэмилтон – Грант Хэмилтон – это наш лондонский владелец, ее старинный друг. Ну это, как обычно – у нее все, кажется, старинные друзья. Хэмилтон – огромный, двухметровый примерно красавец блондин, практически не снимающий темных очков, и он второй после Сережи Холодова персонаж в моем черном списке гадов, с которыми Марина охотно и непринужденно проводит время. Обычно, слава богу, не при мне – а там у себя в Лондоне, куда ей так часто нужно по делам. Но сегодня, конечно, он здесь – приперся специально на наше мероприятие и привез с собой не то жену, не то подругу, высоченную тощую модель с бледной физиономией и заторможенным выражением лица – она, наверное, питается одним кокаином. С утра Хэмилтон прошелся по офису, пожимая всем руки, – у него, кстати, очень крепкое рукопожатие и очень холодные ладони, даже оторопь иногда берет. Сегодня он был ко мне особенно внимателен – очевидно, Марина ему рассказывала, что я сначала вел себя как саботажник, и теперь он присматривается: хорошо ли я работаю.

А я забыл про чертову вечеринку!

Хэмилтону страшно не понравится, если арт-директор Alfa Male явится на церемонию вручения призов хорошо одетым мужчинам в линялых джинсах и стоптанных кроссовках. И, похоже, эта мысль приходит в голову и Марине. Она смотрит на меня вопросительно:

– А ты? Собирался домой – переодеваться? – Она наигранно-печально вздыхает: – Ну что за мужчины нынче пошли – относятся к себе трепетнее, чем женщины. Метросексуалы!

Я понимаю, что она шутит, но мне все равно стыдно, и я поспешно начинаю оправдываться:

– Я не метросексуал, я просто дебил. Ты можешь поверить, что я начисто забыл, что тусня у нас сегодня? Меня даже прибытие Хэмилтона в офис не привело в чувство. Вспомнил, только когда увидел твое платье.

Марина прыскает со смеху и сразу становится совершеннейшей девчонкой. У меня в груди что-то болезненно сжимается.

Я люблю ее смех.

Я пожимаю плечами:

– Будем надеяться, что наши мальчики-стилисты еще не все содержимое модной кладовки на себя напялили и мне хоть что-то останется.

Модная кладовка – это комната, куда мы складываем вещи, которые берем на съемки. Что-то остается там навсегда: на моделях вечно что-нибудь пачкается и рвется, магазины это обратно не берут, и разнообразные дизайнерские джинсы и пиджаки превращаются в стратегический запас нарядной одежды как раз на такой, как сегодня, форс-мажорный случай.

Глаза у Марины неожиданно загораются энтузиазмом:

– Ой, пойдем быстрее посмотрим! Я хочу тебе что-нибудь выбрать сама.

О нет, только не это. Этого мне как раз не хватало: перебирать магазинные рубашки и брюки при ней – под ее взглядом, в тесной закрытой комнате. Но что я могу ей возразить? Я выбрасываю давно уже погасшую сигарету – я вообще забыл, что курил, – и следую за ней в здание.

В мгновение ока мы оказываемся на пороге кладовки. Она бросает на набитую вешалку и кучу сваленной в углу на столе одежды критический взгляд:

– Негусто. Но… – Она делает по комнате буквально три точно рассчитанных шага и извлекает из тряпочной массы темные джинсы, светло-серую рубашку и черный замшевый пиджак. Слегка нахмурившись, она добавляет к ним узкий шерстяной галстук – где она вообще его углядела? Потом она задумчиво кивает и поворачивается ко мне: – Вот. Это, конечно, далеко не вечерний костюм, но ты же у нас художник – тебе положено быть эксцентричным. Долой тупые смокинги! Мы им покажем новую вечернюю мужскую моду от Влада Потоцкого. Ой, ботинки забыла… Вот, возьми вот эти замшевые, к пиджаку. Марш в свой кабинет и примерь все это. Я хочу посмотреть, что у меня получилось.

Я повинуюсь, чувствуя себя маленьким мальчиком под суровым материнским взглядом. Ну да, мне четыре года, у меня нет ни прав, ни собственного достоинства… Иду, правда, не в кабинет, а в туалет – я все-таки хотел бы узреть себя в зеркале, перед тем как позориться перед ней.

Она выбрала хорошие вещи – они радикально разные, но каким-то образом сочетаются друг с другом. Это меня совершенно не удивляет. Мне интересно другое. Размер штанов и пиджака она, допустим, на глаз определила. Но как она угадала размер ботинок?

Я повязываю галстук и несколько секунд смотрю на себя в зеркало. Я собой недоволен. У меня идиотский вид – не из-за вещей, с ними-то все в порядке. Но выражение моего лица – потерянное, глупое и какое-то обиженное – оставляет желать много лучшего. Умыться, что ли? Если бы мое дерьмовое моральное состояние можно было просто смыть с физиономии…

Плеснув себе водой в лицо, я решительно выхожу к Марине.

Она ждет там же, в кладовке, пританцовывая от нетерпения. При виде меня она удовлетворенно кивает:

– Да! Хотя… Подойди ко мне.

Я понятия не имею, что она хочет сделать, и потому Марина застает меня врасплох.

Она поднимается на цыпочки и запускает пальцы в мои волосы, приводя их, очевидно, в еще больший, чем обычно, беспорядок. Ну да – ей же нравится, когда они растрепаны. Она об этом говорила… Или я это придумал?

Я чувствую ее прохладные пальцы на своей коже, смотрю прямо в ее темные глаза – она приблизила свое лицо вплотную к моему. Я вижу ее ресницы – они такие длинные, и одна зацепилась за другую. Я чувствую аромат ее волос – этот запах, как и их цвет, ни на что не похож и словами неописуем.

Я забыл, как люди дышат.

Мне хочется зажмуриться – я не могу сейчас смотреть ей в глаза. Она увидит в моем взгляде то, чего я не должен ей показывать.

И я не могу – потому что я не хочу пропустить ни единой секунды, когда мне можно смотреть на нее вот так, близко-близко. Я хочу стоять с ней так долго. Всегда. Я хочу запустить руки в ее волосы, и сжать ее лицо в ладонях, и узнать, прохладные ли у нее щеки: мне почему-то кажется, что да, такие же, как руки. Она такая бледная – словно Снегурочка. Кажется, что должна быть и холодная. Я так хочу это проверить.

Но мои руки безвольно опущены вдоль тела, и я чувствую, что они дрожат. Стыд какой. Если бы я мог провалиться под землю или хотя бы оторвать от нее взгляд, спрятать глаза, чтобы она не видела моего потрясения, не была свидетельницей моего позора – так близко, во всех унизительных подробностях. Но я не могу.

Но она еще не закончила свою пытку. Ее руки оставляют в покое мои волосы, она ослабляет слегка узел галстука и расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. Я чувствую ее пальцы на своей шее – мимолетное, быстрое прикосновение, от которого ноги становятся ватными, а джинсы… очень тесными. А потом она опускает руки на пояс моих брюк и вытаскивает наружу край рубашки.

Я слышу, как у меня перехватывает дыхание.

Господи, пошли мне мгновенную, легкую смерть. Прямо сейчас.

Зачем она это делает? Неужели она не понимает, ЧТО она делает?

Она отступает на шаг назад, смотрит на меня и ласково улыбается.

Как так может быть, что один человек готов сдохнуть от возбуждения, а второй улыбается, как будто ровным счетом ничего не происходит?

Она улыбается шире:

– Ну вот – теперь ты просто совершенство. Настоящий Alfa Male, как он есть.

Это уже слишком. Я закрываю глаза. Если умереть у меня сейчас не получится, так я хотя бы спрячусь от ее взгляда. Но с закрытыми глазами все еще хуже – в темноте я только четче осознаю ее близость. И ее холод, от которого меня бросает в жар.

Я снова смотрю на нее. Она уже не улыбается – у нее какое-то странное, непонятное мне выражение лица. Словно она смотрит не на меня, а в какую-то темную и далекую точку и видит там что-то свое. А потом она испускает легкий вздох и коротко кивает, словно приняв какое-то решение, и говорит с очередной из своих полу-улыбок:

– Ты как собирался добираться до театра?

Откуда у меня берется голос, чтобы ответить? Но я все-таки ухитряюсь пробормотать:

– Никак не собирался. Я ведь забыл про вечеринку. Но тут же можно пешком дойти.

Марина говорит решительно:

– Глупости – арт-директора пешком на такие вечеринки не ходят. Поедешь со мной. Мы должны приехать вместе – это будет правильно.

Я киваю – голос меня снова покинул. Такая красивая и хрупкая на вид женщина – а на самом деле она настоящий монстр. Как я выдержу поездку в машине? Специально она, что ли, надо мной издевается?

Она тоже кивает – с чувством глубокого удовлетворения от созерцания дела рук своих: моего костюма, прически и, надо думать, перевернутого лица. И уходит.

Я возвращаюсь на свое рабочее место как зомби. До выезда на наше мероприятие остался какой-то час – переодеваться уже нет смысла. Да и как я могу, когда она сама меня уже высочайше одобрила и даже причесала? Работать я не в состоянии – я просто не вижу, что у меня на экране компьютера. Мне остается только закурить очередную сигарету – руки до сих пор предательски дрожат – и сделать вид, что я с глубоким вниманием изучаю сигнал свежего номера, который лежит у меня на столе с утра. Это тот самый номер, куда мы поставили съемку с безголовыми манекенами, которую она с таким восторгом придумывала во время нашего обеда.

Номер открывается как раз на втором развороте этой съемки. Один из наших манекенов стоит у обшарпанной кирпичной стены, повернувшись к ней спиной, – он явно собирается драться с двумя другими манекенами, которые «подошли» к нему справа и слева. Намек, понимаете ли, на уличную агрессию – часть настоящей мужской жизни, о которой, как я думаю, наши читатели не имеют ни малейшего представления: по статистике, нас читают в основном женщины и гомосексуалисты. Я смотрю на фотографию, и на секунду мне кажется, что зрение мне изменяет.

Манекен у стены – тот, который потенциальная жертва, тот, что должен защищаться, – одет точно так же, как я сейчас.

Марина одела меня, как манекен из нашей съемки.

Ей понравилась эта съемка. Она сказала, лукаво улыбаясь, что я угадал. Она хотела увидеть на наших страницах мужчину своей мечты – и увидела: я одел наши манекены правильно.

А теперь она одела в эти вещи меня и хочет ехать со мной в одной машине.

Хочет быть этим вечером со мной?

Во рту у меня пересохло.

Я знаю, как называется ослепительное чувство, которое заставляет мое сердце биться так, будто оно вот-вот выломится из груди. Надежда.

Глупая, бестолковая, подростковая, мучительная – но все-таки надежда.

Глава 6

Когда примешь решение, даже глупое и неправильное, жить сразу становится легче. Да, ты понимаешь, что у твоего решения будут последствия, что это не конец тревогам, а начало проблем. Но так лучше и проще, чем терзаться сомнениями. Сомнения выматывают. Принятие решения дает силы – даже для того, чтобы нести потом за него ответственность. Решение, даже тяжелое, приносит с собой некое подобие эйфории.

Именно поэтому теперь, сидя на заднем сиденье своей служебной машины, увозящей нас в ночь после утомительного светского вечера, чувствуя рядом с собой теплое плечо Влада, видя боковым зрением его напряженный профиль и чуть дрожащую руку, которую он скованно положил на колено, я чувствую себя радостно. Мне хорошо, потому что я приняла решение. Моя совесть молчит. У нее еще будет шанс меня помучить, но не сейчас. Сейчас мне не до совести.

Удивительно, что я продержалась так долго. Так долго не уступала желанию – я, кого природа снабдила инстинктом мгновенно удовлетворять свои нужды, утолять свой голод. Несколько месяцев я не давала себе воли – это просто чудеса выдержки. Конечно, я очень старалась, и Сережа помогал – отвлекал и развлекал меня, как мог. Но мне с каждым днем становилось все яснее, что я сдамся. Я слишком эгоистична, слишком привыкла получать то, что хочу. Или кого хочу. И тот, кого я хочу, слишком мне нравится. Просто наваждение какое-то – сегодня, на этом вечере, было много красивых людей: мы их собрали, чтобы вручить призы именно за красоту. Но он, высокий, смурной, чуточку сутулый, лохматый, затмил для меня всех. Несколько раз за вечер мне хотелось отбросить приличия и начать целовать его – прямо там, при всех этих людях, под ироничным взглядом Гранта Хэмилтона, который все прекрасно понимает и очень оттого веселится. Был один момент, когда Влад сидел на одном из низких красных диванов, которыми мы для удобства гостей обставили фойе, тянул какой-то коктейль через соломинку и вдруг бросил на меня взгляд искоса… Я едва удержалась. Мое терпение на исходе. Я не могу больше отказывать себе в том, чего хочу. Что мне жизненно необходимо.

Но дело не только в этом – не только в слабости моей воли. Дело в том, что я с каждым днем видела: самоотречение не приносит никакой пользы. Оно бессмысленно, потому что мое старательно разыгранное равнодушие не помогает Владу отвлечься, забыть, переключиться на что-то другое. Сколько бы я его ни избегала, он все равно думает обо мне. Мне не удастся его отпустить – слишком поздно. Возможно, уже в момент нашей первой встречи все решилось, и у него – и у меня – вообще не было шанса избежать всего этого. И потому моя холодность не приносила пользы – она только заставляла его страдать.

Сегодня, когда я шла к нему по двору, у него были такие несчастные глаза. Они растеряли всю свою дерзость – теряли ее на протяжении всех этих месяцев, пока он тоскливо следил за мной взглядом, и печаль в них все копилась и копилась. И теперь в его глазах плескалось целое море тоски. И тогда я решилась. Я не буду его больше спасать – не буду мучить. Не буду продолжать сознательно и намеренно причинять ему боль. Я возьму его. И дам ему все, что смогу дать. А я могу дать ему так много.

Я не буду сейчас думать о последствиях. Что толку о них думать? Они неизбежны. Но они будут… потом, и кто знает наперед, какие они? То, что было раньше, было не с ним и не со мной. Мы – другие. У нас может получиться что-то хорошее, особенно если я буду разумна и осторожна, а я буду: у меня есть и опыт, и выдержка, и главное – стремление его защитить, уберечь от беды. Что бы ни было, произойдет потом. Сейчас я думаю только об одном: мне не нужно больше сдерживаться. Ему не нужно больше страдать. Сегодня, нынешним вечером, я смогу сделать его счастливым. Да, это самое важное. Не то, что я получу желаемое, а то, что ОН будет счастлив.

Какие странные, непривычные для меня соображения и чувства…

Он боится смотреть на меня – не доверяет себе. Он не решается надеяться. Дурачок. Какие у него были глаза, когда я прикоснулась к его волосам, – сколько в них было потрясения, томления… И гнева. Он сердился на меня – думал, что я его дразню. Как он зажмурился, пытаясь от меня отгородиться, и с какой паникой снова открыл веки и отдался на мою милость. Как он дрожал, когда я расстегивала его рубашку. Как прерывисто дышал и как стремительно побледнел… Мой ослепительный мальчик. Он в самом деле не понимает, как сильно мне нужен.

Я поворачиваю к нему лицо и улыбаюсь. Он немедленно реагирует: смотрит на меня. На его губах тоже появляется некое подобие улыбки – робкой, неуверенной. Он не знает, чего от меня ждать. Он стесняется моего водителя.

Я нажимаю на кнопку, чтобы поднять перегородку, отделяющую нас от шофера. Она ползет вверх бесшумно и, по моим ощущениям, слишком медленно. А потом мы оказываемся вдвоем в полутемной машине, невидимые для мира – с поднятым экраном, за тонированными стеклами. Его рука все еще лежит у него на колене, и я беру ее в свою. У Влада снова перехватывает дыхание – этот звук похож на маленький стон. Он не может его контролировать, он даже не сознает, что я его слышу. А я так люблю этот звук, он так меня возбуждает. Казалось бы, что мне от сознания того, что он меня хочет? Я должна бы привыкнуть к такой реакции со стороны людей. Но для меня это так важно – в ответ на его тихий вздох меня пронзает короткая, горячая вспышка желания. Как если бы кровь прилила к сердцу. Я сама состою из одних желаний – такова моя натура. И ничто в мире не доставляет мне большего удовольствия, чем ответное желание. Чувствовать его, ощущать физически для меня куда важнее, чем даже удовлетворять свои прихоти.

Я сжимаю его пальцы, и он закрывает глаза. Как легко его взволновать. Может ли быть, чтобы он так же остро чувствовал меня, как я его? Я не хочу больше сдерживаться – его реакции нужны мне, они меня согревают – в буквальном смысле слова. Я глажу пальцами его запястье – в том месте, где сильнее всего ощущается пульс, там, где люди обычно режут вены. Снова мой любимый вздох. Все еще не открывая глаз, он тихонько качает головой – то ли безмолвно возражает мне, то ли старается стряхнуть наваждение. Я отпускаю его руку и кладу пальцы ему на бедро.

Он резко вскидывает голову, его глаза распахиваются, и в них вся та же смесь возбуждения, гнева и боли, которые мне так лестны. Ему явно требуется усилие, чтобы заговорить, и голос его не очень хорошо слушается:

– Марина, что ты делаешь?

Это не грубость, не попытка меня остановить. Он в самом деле глубоко растерян. Я его понимаю: после того, как я с ним все это время держалась, мое поведение наверняка обескураживает.

Я отвечаю мягко:

– То, чего хочу. То, чего мне давно хотелось.

Он болезненно хмурится:

– Зачем ты так со мной?.. – и огорченно замолкает.

– Что? – Я так хочу его утешить!

Он собирается с силами и говорит с горечью:

– Ты со мной играешь. Зачем? Я сам виноват – я веду себя как полный идиот, я и правда жалок. Я понимаю – ты не могла, конечно, не заметить, что со мной творится. Это моя проблема, и я не хотел тебя ею беспокоить. Но ты знаешь – ты не можешь не знать, что со мной делаешь. – Он пожимает плечами, невесело улыбается и повторяет: – Ты не можешь не знать. У меня все на лбу написано. И я понимаю, что тебе все равно. Это нормально – это в порядке вещей, со всеми бывает. Так зачем ты теперь это делаешь? Ты издеваешься, или дразнишь меня, или пожалеть решила?..

Он закусывает губу, явно раздосадованный своей неожиданной откровенностью. Он не собирался говорить так много, не собирался так раскрываться – но я уже заметила, что рядом со мной он всегда говорит, не подумав, и жалеет об этом, и злится на себя. Я нахожу это невероятно трогательным. Но я несколько обижена тем, что он не верит ни в себя, ни в мою искренность. Впрочем, я сама виновата – слишком хорошо себя контролировала. Конечно, в моих сегодняшних действиях ему видится подвох. Но как он мог не заметить, что нравится мне? И как может думать, что я стану над ним издеваться?

Я кладу пальцы на его щеку, заставляя повернуться к себе. Какие у него все-таки глаза невероятные! И в них снова есть не только боль – он на меня сердится. Я смотрю на него пристально – мне нужно его убедить, потому что, пока он мне не поверит, ему будет больно. А когда больно ему – больно мне.

– Влад… Ты говоришь глупости. Я не играю. И жалость тут ни при чем. Неужели ты не видишь – не понимаешь? Или ты был слишком занят тем, что происходит с тобой, чтобы заметить, что происходит со мной? Так, для справки: все то же самое.

Он прикрывает на секунду глаза и снова качает головой, отрицая мои слова:

– Не может быть.

Но, даже говоря это, он непроизвольно прижимается к моей ладони щекой, инстинктивно ищет ласки, в возможность которой еще не поверил.

Я пользуюсь моментом – провожу пальцем по его угольной брови, погружаю руку в непослушные волосы… На его виске бьется жилка. Он такой… теплый. Такой живой. Кровь под его кожей так горяча.

Теперь уже моя очередь коротко вздыхать:

– Ты не представляешь, как давно мне этого хотелось.

Он чуточку поворачивает голову и целует мою ладонь. И шепчет снова:

– Не может быть. – Еще один поцелуй. – Я сплю.

– Я тебе снилась? – Надо же, он мечтал обо мне даже во сне. Мне должно быть стыдно той жаркой волны удовольствия, которая настигает меня от одной этой мысли, но мне слишком хорошо, чтобы растрачивать силы на стыд.

Он вскидывает на меня глаза и пытается изобразить улыбку:

– Когда мне удавалось заснуть… Да.

У него и правда измученный вид – под глазами тени. Я ощущаю новый укол совести – я так долго его терзала, борясь с неизбежным. А разве я стою его бессонных ночей?

Я поднимаю руку, чтобы коснуться его губ. Мои пальцы дрожат. Его губы – тоже.

Мой голос опускается до шепота:

– Ты не будешь больше страдать.

Он смотрит на меня очень серьезно:

– Почему-то я тебе не верю.

Влад, Влад… Ты куда мудрее, чем положено быть человеку, особенно столь молодому. Ты понимаешь – чувствуешь, – что от меня добра не будет. Но ты не прав. Я сделаю так, что ты БУДЕШЬ не прав. Я так хочу дать тебе радость.

Так же глядя ему в глаза, я отвечаю:

– Верь.

Он кивает:

– А что мне еще остается?

Машина давно уже остановилась – дорога от театра, где проходила наша вечеринка, до моего дома очень короткая. Вышколенный шофер – личный водитель Хэмилтона, привычный ко всему, – деликатно молчит за поднятой перегородкой. Изначально – официально – план был такой, что он отвезет домой меня, а потом уже Влада: он живет, что характерно, совсем рядом со мной, в тихом переулке у Садового кольца. Сейчас я должна уйти. Но я не могу – теперь, когда я наконец позволила себе к нему прикоснуться, я не могу от него отказаться. Я не хочу ощутить на месте его тепла пустоту.

Влад тоже почувствовал наконец, что мы стоим. Он опускает глаза, и у него неожиданно становится невероятно смущенный вид. Он выглядит совершеннейшим мальчишкой, когда, держа мои руки в своих, говорит со вздохом, чуточку хмурясь:

– Марина… Я сейчас буду выглядеть законченным козлом и придурком, но молчать – выше моих сил. – Он поднимает на меня взгляд, и я вижу его смятение, его полностью открытую навстречу мне душу и его жажду, которая, кажется, не уступает моей. – Я очень хочу тебя поцеловать. Но я не могу сделать это в твоей служебной машине…

Я улыбаюсь:

– Проблема легко решается. Мы стоим у моего подъезда. Пойдем.

– Я не могу… Получится, что я к тебе напросился. Это довольно унизительно.

– Не говори ерунды, ладно? Это я тебя прошу. – Я быстро провожу кончиками пальцев по его щеке и говорю правду: – Я не могу сейчас тебя отпустить.

Он снова опускает глаза и говорит с коротким смешком:

– Это хорошо. Потому что я бы не смог уйти.

Я отпускаю водителя, и мы с Владом идем молча по темному двору к моему подъезду. В синем свете горящего на крыльце фонаря он останавливается на секунду, держа меня за руку, но ничего не говорит – просто смотрит в глаза и опять качает головой, как в машине, словно пытаясь очнуться. Я не знаю, что он видит сейчас на моем лице. Надеюсь, что-то хорошее, а не только голод, который меня душит. Мне не хочется быть в его глазах хищницей. Я хочу быть в его глазах… человеком. Женщиной, которая влюблена.

Не надо, не надо мне говорить этих слов. Даже самой себе. Тем более – ему.

Я отпираю дверь магнитным ключом и вызываю лифт. На верхний этаж мы едем тоже молча, даже не прикасаясь друг к другу, стоя у противоположных стен кабинки. Я не могу оторвать от него глаз. Воздух вокруг меня звенит и поет.

Он МОЙ. Или скоро будет моим. Это так глупо, так опасно и так прекрасно.

В моей квартире всегда горит мягкий ночной свет – я не люблю, входя в комнату, обременять себя возней с выключателем. Мы стоим в полумраке прихожей, и я с удовольствием отмечаю, что Влад справился наконец со своим смущением. Его прекрасное лицо спокойно и серьезно – словно он осознал, что находится здесь по праву.

Секунду он стоит, просто глядя на меня в сумраке. Я смотрю на него снизу вверх – он настолько выше меня… Он делает шаг вперед, и он рядом со мной. Он нежно, аккуратно, словно боясь сломать, берет мое лицо в ладони. Улыбается чему-то внутри себя, какой-то тайной мысли, и говорит с протяжным вздохом:

– Моя Снегурочка.

А потом – наконец! – я чувствую на своих губах его губы.

И я не могу дышать. Не вижу ничего, кроме него – света его глаз, ласковой тьмы его волос. Не чувствую ничего, кроме его тепла, его запаха, его кожи и быстрого, сбитого ритма его сердца. Не слышу ничего, кроме его дыхания – его коротких, на стоны похожих вздохов. И я не хочу ничего видеть, чувствовать и слышать – ничего, кроме него. Я не хочу дышать без него. Я не хочу жить без него.

Я люблю его.

Я произношу эти слова про себя – признаю для себя их абсолютную, необратимую правду. И мне кажется, что я слышу где-то в глубинах мироздания глухой рокот: природа стонет, стонет так же, как когда встречаются друг с другом грозовые тучи, ломаются пласты земной коры во время землетрясения и сходят с орбиты планеты. Случилось то, чего не может и не должно было быть. То, чего не исправить.

Я люблю его.

Я убью его.

Если бы я могла плакать, я бы затопила мир слезами. Если бы я могла умереть, я бы умерла. Если бы я могла остановиться… Но я не могу.

Он целует меня, и вокруг нас рушатся и возникают из праха целые миры. Они должны сокрушить нас. Но я им не позволю. Никакая сила в мире не отнимет у меня человека, которого я люблю. Даже я сама.

Пусть они падают вокруг нас, эти обломки чужих миров. Они сложатся снова – в новый, иной, наш собственный рисунок, и в центре его будем мы.

Он целует меня, и вокруг нас возникает наш собственный мир. Своя Вселенная. В ней светит мое личное Солнце. И я никому не дам его погасить.

Глава 7

Я просыпаюсь в сумеречном свете раннего утра.

Мне холодно.

Как это часто бывает спросонья, несколько секунд я не могу сообразить, где я, – не помню, что со мной происходило. Видно, я очень крепко спал, в последнее время со мной это случается редко, – неудивительно, что у меня в голове такой туман.

Я лежу с закрытыми глазами, стараясь привести мысли в порядок. Мне снилось сегодня ночью что-то неимоверное, невероятное и несбыточное. Но, что особенно странно, чрезвычайно реальное. Мое тело чувствует себя так, словно мой сон не был сном: оно устало, его словно бы ломит, будто мои кости расплавили, а затем отлили заново. Но в то же время мне как-то легко. Это ощущение реальности меня, честно говоря, несколько пугает. Сны психически здорового человека не должны быть такими… осязаемыми.

Я открываю глаза и вижу над собой бледный квадрат незнакомого потолка с лепным карнизом. Я слышу за окном гудение машин. Москва – город, в котором этот шум не смолкает в любое время суток. Я поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с мерцающими нежными темными глазами женщины, которая мне снилась. И до сих пор снится?

Она улыбается уголками губ и поднимает руку, чтобы погладить меня по щеке. У нее такие холодные пальцы, и ее прикосновение так невесомо – словно на мою кожу опустились снежинки.

Я смотрю на ее бледное, хрупкое, невыразимо прекрасное лицо и говорю то, что чувствую, – говорю правду, которую не успел еще даже для себя осознать:

– Я люблю тебя.

Великолепно. Просто отлично: берем свое сердце и выкладываем перед ней на тарелочке, чтобы она могла его хорошенько рассмотреть, поковырять тонким пальчиком, может, даже разорвать пополам и заглянуть внутрь – проверить, как оно работает. Что еще она может сделать с моим сердцем – зачем оно ей, кроме как для удовлетворения любопытства? Я готов прикусить себе язык, но уже поздно. Это, впрочем, вполне в моем стиле – я же мастер необдуманных, спонтанных высказываний.

Она, однако, не смеется. Она закрывает на секунду глаза, и на лице ее мелькает странное выражение – словно мои слова причиняют ей боль. Но уже через мгновение она овладевает собой, встречается со мной взглядом и с легким вздохом вторит мне, как эхо:

– Я люблю тебя.

И хотя вот этого-то как раз совершенно точно не может быть, потому что не может быть никогда, именно теперь я окончательно осознаю, что не сплю. И все, что со мной – с нами – было, мне не приснилось.

Не сон. Ее ладонь на моей щеке в машине, ее слова о том, что она давно хотела прикоснуться ко мне, – не сон. Ее расширенные от желания зрачки, ее приоткрытые в ожидании губы – не сон. Ее поцелуй, ощущение ее холодных губ, которые каким-то образом обжигают, и от них невозможно оторваться, потому что это физически больно… Мальчишкой я однажды лизнул на морозе металлическую стойку качелей, и пристыл к ней, естественно, и порвал губу, стараясь освободиться. Я хорошо помню, как решался на это: знал ведь, что будет, всех детей об этом предупреждают, но не смог удержаться от соблазна узнать, КАК будет. Это повторилось, когда я поцеловал ее вчера. Я пристыл к ней навеки. Я навсегда прикован к ее обжигающе холодным губам и не хочу даже пытаться освободиться. Не потому, что будет больно, – хотя больно будет невыносимо. Потому, что это бесполезно, – мне все равно больше не понадобятся мои губы. Я никогда не буду целовать других женщин. Других женщин просто не существует. Это – не сон. Это ослепительная реальность моей новой жизни, которая возможна только рядом с ней.

Я целовал ее и слышал вокруг нас какой-то глухой рокот – смутный потусторонний гул. Наверное, это кровь шумела у меня в ушах – я сам понимал, что она мчится по моим венам с ужасающей быстротой. Но мне казалось, что этот звук – отголоски того, как рушится вокруг нас привычный мир и как собирается вновь, навеки измененный. Новый мир, построенный вокруг нас двоих.

То, как соскальзывал на пол белый мех норковой шубы, обнажая ее еще более белые плечи, – не сон. Контраст между ослепительной белизной ее кожи и темной кроваво-бордовой, цвета ее губ, тканью платья – не сон. Ее пальцы, избавляющие меня от одежды, ее легкие, быстрые, холодные прикосновения, оставляющие на моей коже огненные островки желания, похожие на ожоги, ее обнаженное тело, прижатое к моему – так, что я весь объят ледяным пламенем… Не сон. Мои руки, скользящие по ее гладкой прохладной коже, по ее груди, бедрам, шее, по спине и заставляющие ее вздрагивать от каждого МОЕГО прикосновения, – не сон. Ее губы, прижатые к моей шее – к тому месту, где бьется пульс, – и застывшие там на какое-то одно бесконечное мгновение, перед тем как она с усилием отрывается, чтобы прижаться лицом к моему плечу. Яростная жажда в ее глазах. Невыразимая печаль, с которой она повторяет мое имя. Сила, с которой ее тонкие руки обнимают меня за плечи, призывая опуститься вслед за ней на кровать. Стон, которым она приветствует соединение наших тел. Ее руки, сжатые в кулаки у нее над головой – ногти впиваются в ладони, словно она боится сделать этими руками что-то не то и останавливает себя на самом краю. Это она зря – мое тело с радостью примет все, что ей хочется с ним сделать, даже боль. Любую боль. Ее губы, сначала плотно сомкнутые, а потом искаженные странной гримасой страсти, – это почти оскал, он бы должен меня испугать, но только возбуждает сильнее. Судорога, проходящая по ее телу в момент оргазма. Не сон. Ее распахнутые, глядящие прямо мне в душу глаза. Мой ответ – мое полное, абсолютное опустошение, меня больше нет, я отдал ей всего себя, словно меня засосало в темную глубину ее зрачков. То, как дрожат мои плечи, когда я опускаюсь на нее во внезапно наступившей вокруг нас оглушительной тишине, и ее руки – все такие же холодные руки, – гладящие меня по спине. Не сон. Всё – не сон.

И это утро, утро нового мира, нашего мира, и ее взгляд, потрясенный, как будто и с ней произошло что-то невероятное, и ее ладонь, лежащая сейчас на моем сердце, – не сон.

Я немного напуган, но я улыбаюсь. А что еще делать человеку, с которым случилось чудо? Я зарываюсь пальцами в ее шелковые темные с красным отливом волосы. Моя рука дрожит.

– Я так счастлив. – Эти слова мелковаты для того, что я хочу выразить, они совершенно неадекватны масштабам моих чувств, но других я не знаю. Да и с любыми другими словами будет такая же проблема.

Она удовлетворенно вздыхает, придвигается поближе, чтобы прижаться ко мне, и произносит странную фразу:

– Это – самое главное.

Я хочу спросить ее, что она имеет в виду, хочу понять, что чувствует сейчас она. Но меня отвлекает тот факт, что ее кожа опять оказывается ледяной на ощупь. Неудивительно, что ей не до разговоров о счастье, – она просто-напросто замерзла. Я крепко прижимаю ее к себе.

– Ты совсем окоченела. Иди сюда – будем тебя греть.

Ее голова лежит у меня на груди. Она улыбается, закрыв глаза, и говорит насмешливо, напоминая мне о бородатом анекдоте:

– Графиня и при жизни не отличалась горячим темпераментом.

Я ерошу ей волосы:

– Дурочка. Ты замерзла, это правда, но я никак не могу пожаловаться, что ты была со мной холодна.

Марина приподнимается на локте, чтобы посмотреть мне в лицо – оценить его выражение. Похоже, ей нравится то, что она видит. Снова опустив взгляд, она объясняет:

– Я не замерзла, на самом деле. У меня просто пониженная температура тела. Всегда. Такая… м-м-м, генетическая особенность организма.

– Что-то серьезное? – Уровень тревоги в моем голосе удивляет меня самого. Я боюсь за нее – она такая хрупкая, и мне все время страшно, что она вот-вот почему-то исчезнет, и на этом фоне мысль, что она может быть больна, меня по-настоящему пугает.

Но Марина отвечает совершенно спокойно:

– Боже упаси. Просто генетика – у меня это с детства. С тех пор, как я себя помню. Мне это не доставляет никаких неудобств. Но тебе, наверное, рядом со мной неуютно?..

Мне хочется, став на секунду тем героем мелодрамы, который бьет кулаками по стене, заявить ей, что единственное место в мире, где мне хорошо, и правильно, и вообще следует быть, – это рядом с ней. Но я понимаю, что пафос в духе галантных романов XIX века покажется ей смешным. Хотя, с другой стороны, я уже сообщил ей, что люблю ее и что она делает меня счастливым. Сентиментальнее этого, наверное, уже ничего не может быть. Но мне все-таки кажется, что нужно сохранить остатки мужества и независимости – хотя бы внешние их признаки изобразить, чтобы она видела во мне хоть какую-то силу. А этого не будет, если она поймет, что наша ночь все внутри меня перемолола, как в мясорубке, и лишила всякой ориентации во времени и пространстве. Но, как шутится в старинной шутке, «фарш невозможно провернуть назад». Мне теперь так жить, и если я хочу, чтобы Марина позволила мне жить рядом с ней, я должен казаться сильным. Так что мне остается только спрятаться за бравадой. Я поднимаю бровь и усмехаюсь:

– Как же – неуютно мне… Это ты смотри, будь осторожна рядом со мной. А то растаешь, как Снегурочка.

Она смеется:

– Почему Снегурочка? Ты и вчера меня так назвал.

Я мучительно краснею, но врать ей не могу – мне остается только признаться, до какой степени она занимает мои мысли, как часто я о ней мечтаю.

– Потому, что я думал… ну раньше… Я помнил, какие у тебя холодные пальцы, и все время задавался вопросом: а холодные ли у тебя щеки? Потому что хотел сделать вот так… – Я беру ее лицо в ладони, как вчера в прихожей. – Хотел так сделать, и все думал – какой будет твоя кожа. И думал, что холодной. И называл тебя мысленно Снегурочкой. И был прав, оказывается.

Она хмурится в притворном замешательстве – включается в игру:

– Хм… Если я Снегурочка, то кто же ты? Юный пастушок Лель?

Я качаю головой:

– Нет. Он противный инфантильный хмырь. И он ее не любил. Очевидно, я Мизгирь – горячий и страстный мужчина.

Она вскидывает брови:

– Не подходит. Снегурочка его не любила… И он умер. – Марина передергивает плечами, словно стряхивая неприятную ассоциацию. – Нет, это противная сказка, где никому не досталось ничего хорошего. А быть Снегурочкой при Деде Морозе я не хочу – у нее нет личной жизни. И таять над костром не хочу. Нам надо найти другую сказку.

Я пожимаю плечами:

– Снежная королева? Я, конечно, староват для Кая, но мы можем считать, что мальчик вырос. За время пути собачка могла подрасти.

– Я не отдам тебя какой-то занудной и правильной Герде. – В эту секунду она очень серьезна.

Я смотрю ей в глаза и отвечаю тоже совсем нешутливо:

– Я не уйду. Мне не нужна никакая Герда. У тебя есть лед в холодильнике? Давай сюда – я сложу тебе слово «вечность».

– И ты будешь сам себе господин, и я буду должна подарить тебе весь свет и новые коньки? – Она улыбается какой-то особенной, мудрой и тихой улыбкой.

– Весь свет и новые коньки – это отличная идея. Но ту часть насчет «сам себе господин» можешь забыть. Это мне не надо.

Зачем мне быть самому себе господином, если мне нравится принадлежать ей? Что я буду делать со своей свободой, если вдруг ее обрету – если она вдруг меня прогонит?

Она смотрит мне в глаза и повторяет – будто переспрашивая:

– Вечность?..

Я не понимаю, что означает выражение ее лица. По нему снова как будто проскальзывает боль. Я только киваю:

– Вечность.

Она закрывает глаза и наклоняется ко мне. Я прижимаюсь губами к ее лбу; моя рука лежит на ее волосах. Мы сидим так в постели, не шевелясь, очень долго. Будь моя воля, я бы вообще с места не двигался.

Но ее настроение уже изменилось – она мягко отстраняется от меня и соскакивает с кровати:

– Кстати, о холодильнике. Ты, надо думать, умираешь с голода. Пойдем, я тебе приготовлю завтрак.

Она удаляется своей характерной танцующей походкой – предположительно, в сторону кухни. Она ослепительно красива: тонкая, точеная обнаженная фигура, словно вырезанная из слоновой кости или какого-то особенно гладкого, лишенного прожилок мрамора. Ее нет рядом всего-то пять секунд, но я уже ощущаю пустоту и сиротское одиночество. Быть вдали от нее – невыносимо, пусть даже эта «даль» измеряется тремя метрами пола, покрытого пушистым белым ковром.

Марина замечает мой взгляд и грозит мне пальцем:

– Я знаю, о чем ты думаешь. У тебя голодные глаза. Но поверь мне: сначала тебе лучше утолить настоящий голод.

Я, конечно, повинуюсь ей и тоже поднимаюсь с постели. Но бормочу очень тихо:

– Мне лучше знать, какой голод – настоящий.

Она отвечает мне с порога комнаты, не оборачиваясь, и в голосе ее звучит смех:

– Я тебя слышала… И ты все равно не прав. Я хорошо знаю людей! Давай ты подождешь с такими безапелляционными утверждениями, пока не попробуешь мой фирменный омлет с сыром. Кстати, ванная – через левую дверь, сразу за гардеробной.

Мне определенно нужно в ванную, и я следую ее указаниям, заодно пользуясь случаем изучить квартиру, которую вчера вечером, естественно, не разглядел, – я вообще ничего вокруг себя не видел, не то что красот интерьера. Судя по высоте потолков, это старая квартира – дом, очевидно, «сталинский», из довоенных: мои родители-архитекторы научили меня распознавать подобные тонкости. И Марина мало что в ней изменила: двери, лепнина, паркет выглядят подлинными – хотя, конечно, отреставрированными. Это мне нравится – терпеть не могу, когда хорошие квартиры покупают ради места или вида из окна, а потом потрошат, лишая какой-либо индивидуальности, и набивают холодной угловатой белой мебелью.

Мебель у Марины, правда, тоже белая – в основном, хотя в наличии множество оттенков от слоновой кости до туманно-серого. Даже деревянные части вроде подлокотников кресел или книжного шкафа побелены. Но стиль у вещей очень правильный – спокойно-консервативный. Словно это «бабушкины» вещи, только чуть обновленные, перетянутые модным холстом вместо протертого старого бархата. Может быть, кстати, так оно и есть – может, здесь и жила когда-то ее бабушка. Я не знаю этого – я вообще, в сущности, очень мало о ней знаю.

Через ее гардеробную я прохожу зажмурившись. Не хочу знать, как много у нее дизайнерских шмоток, и не позволю царящему там идеальному порядку заставить меня мысленно устыдиться собственной квартиры, где мятые джинсы и майки разбросаны по всей мебели, книжки и диски лежат где попало и все покрыто шерстью вечно линяющего престарелого кота Баюна – к которому мне, кстати, нужно бы сегодня попасть, чтобы подсыпать еды в миску и несколько развеять его сонное одиночество.

Интересный у меня ход мыслей – «надо бы попасть домой»… С чего я взял, что у меня будут с этим трудности? Вероятнее всего, она меня сейчас накормит и выставит. Это моя проблема, что я совершенно не хочу уходить, что в моем мозгу одна за другой проносятся увлекательные картины того, как можно провести нынешнюю субботу, вообще выходные… Разные есть способы – главное, что все они для меня завязаны на желании быть с ней рядом. А в том, что она это желание разделяет, никакой уверенности нет.

Ее ванная похожа на спальню – тоже вся в оттенках белого. И тоже уютная. На видном месте на столешнице матовой фарфоровой раковины я обнаруживаю запечатанную зубную щетку. Интересно, когда она успела ее тут положить? Меня как-то неприятно поражает мысль, что, пока я валялся в отключке на ее кровати и невежливо дрых, она вставала, ходила по квартире без меня, принимала душ и доставала эту зубную щетку. Кстати, очень предусмотрительно иметь в хозяйстве запасные гигиенические принадлежности для случайных гостей. Моя щетка, между прочим, синяя. Из запасов для гостей-мужчин, надо думать.

О – ну конечно. Она и свежее полотенце тоже положила на видном месте. Очень гостеприимная девушка.

Я принимаю душ, в очередной раз за это утро поражаясь тому, каким чужим мне кажется собственное тело. Словно соприкосновение с ней что-то во мне изменило. Фарш невозможно провернуть назад… Все правильно, мое тело больше – не мое. Оно принадлежит ей.

Господи, какой же я сентиментальный кретин!

Собственная физиономия в зеркале меня не вдохновляет. Влажные волосы стоят дыбом – ну это как всегда. Я делаю попытку несколько причесать их пальцами – без какого-либо успеха. Остается надеяться, что Марине действительно нравится моя растрепанная шевелюра. Выражение глаз у меня какое-то дикое – словно я чем-то потрясен и напуган. Впрочем, так ведь оно на самом деле и есть, и удивляться тут нечему. На шее у меня засос. Это хорошо, это приятно. Плохо то, что я здорово оброс, – у Марины такая нежная кожа: наверное, ей неприятно прикосновение рыжей щетины на моем подбородке. Бритвы, однако, нигде не видно – бритвы ее стратегические запасы для приходящих мужчин не предусматривают. И на том спасибо. Бриться ее станком Venus я, пожалуй, все-таки не буду.

Самое обескураживающее в моем положении, конечно, то, что я голый. Сюда я пришел, как-то об этом не подумав. Но выходить голым из ванной… по-моему, несколько самонадеянно.

Я нервно оглядываюсь по сторонам в поисках выхода из положения. Я могу, конечно, обернуться полотенцем и пуститься на поиски своих штанов. Но я понятия не имею, где их искать, и это тоже может оказаться неловким ходом…

И тут я вижу на двери заботливо приготовленный для меня мужской халат – атласный, прости господи. Приятного темно-серого цвета.

Черт возьми, лучше бы у нее была наготове бритва.

Несколько секунд я провожу в каком-то очень противном разделе своего мозга – там, где перед моими глазами стоит образ расслабленного и самовлюбленного арткритика Холодова, одетого в халат, который теперь приготовлен для меня.

Но потом я замечаю то, что хотя бы отчасти примиряет меня с действительностью. На воротнике халата имеется магазинная бирка. Он совершенно новый, этот халат, – никакой Холодов его не надевал. Просто опять стратегические запасы.

Я улыбаюсь, вертя бирку в руках, а потом обвязываюсь полотенцем. Я вполне способен отыскать свои джинсы и в таком виде. Ничего со мной страшного не случится.

Мои джинсы, кстати, оказываются тоже на видном месте – на стуле возле кровати. Марина – очень вдумчивый, предусмотрительный и заботливый человек. Я натягиваю джинсы и иду в кухню – направление мне указывает запах свежего кофе.

Она права, конечно, – я действительно, оказывается, голоден как волк. А ее омлет в самом деле великолепен. Она сидит напротив меня за кухонным столом (благослови ее небеса, она добрая женщина – жалеет мою нервную систему и потому надела халат, шелковый, такого же бордово-кровавого цвета, что и ее вчерашнее платье). Облокотилась на стол, подперла щеку рукой и завороженно смотрит, как я ем. Ей-богу, я не понимаю, что она видит во мне такого, отчего у нее глаза затуманиваются и на губах блуждает тихая улыбка.

Под ее взглядом я в очередной раз краснею. Заметив это, она поясняет, неопределенно помахав в воздухе свободной рукой:

– Ты очень аппетитно ешь. Очень заразительно.

– Видимо, недостаточно заразительно. Ты сама-то почему не ешь?

Перед ней стоит стакан с какой-то загадочной красноватой бурдой, которую она приготовила себе в блендере, пока жарился мой омлет. Марина пьет ее через соломинку. В ответ на мой вопросительный взгляд она корчит одну из своих забавных гримас:

– Особая диета. Это биологически активный коктейль. Очень полезно.

– Дашь попробовать? – Мне интересно все, что связано с ней. И, конечно, я хочу знать, ради чего она в это чудесное утро отказывается от своего дивного омлета.

Марина очень решительно трясет головой:

– Ни в коем случае. Это гадость страшная. Ты же знаешь – все, что полезно, невкусно. И вообще, это только для девочек. Влияет на кожу, нормализует гормоны, все такое. Тебе это не нужно.

Я смотрю на нее в недоумении:

– Как можно делать мужской журнал, будучи до такой степени женщиной?

– Странно, что ты так говоришь. Я сама себе иногда кажусь мужиком в юбке. Мне кажется, у меня вполне мужское устройство мозга.

Я смеюсь:

– Поверь мне, пить противный биологический коктейль, потому что он полезен для кожи, – это не по-мужски.

Марина встает из-за стола, ставит передо мной пепельницу (она определенно идеальная женщина, если понимает, что без утренней сигареты и кофе – не кофе!), а потом убирает свой пустой стакан и мою тарелку в посудомоечную машину.

– Наверное, ты прав. Ну тогда будем считать, что я делаю хороший мужской журнал именно потому, что женщина до мозга костей и знаю, каким должен быть настоящий мужчина.

– Я помню – он должен быть манекеном без головы. Чтобы к нему можно было приставить любую – по желанию… Скажи мне, гражданка начальница, ты специально вчера одела меня, как в той съемке?

Она смотрит на меня с непередаваемым лукавством:

– Конечно. Нужно же было дать тебе понять, что я о тебе думаю.

Мое сердце начинает биться быстрее. Я, наверное, опять покраснел.

Марина поясняет мягко:

– Я же сказала тебе, что манекены в съемке и правда похожи на мужчину моей мечты. Неужели ты не видел, что одел их… собой? В самом деле нет? Как странно. Ты просто не видишь себя со стороны. Но, может быть, это и хорошо. Иначе ты бы зазнался.

Мне остается только молча разглядывать столешницу – из кремового мрамора, между прочим. Кем вообще надо быть, чтобы иметь кухонный стол из белого мрамора? Я кое в чем все-таки был прав в те невообразимо далекие времена, когда считал ее балованной сучкой: у нее все, от одежды до кухонного стола, неприлично, невыносимо дорогое.

Но теперь мне не до этого. Теперь я сижу и предаюсь самоедству. Я не понимаю, как такое может быть, чтобы она – ОНА – видела во мне что-то особенное. И до сих пор не верю, что она не шутит, не преувеличивает, не жалеет меня – со снисходительностью, которая подобает высшему существу, благорасположенному к простым смертным.

Я и не заметил, как она оказалась рядом со мной и ее прохладная ладонь легла на мое голое плечо. Я поднимаю глаза, и у меня в очередной раз перехватывает дыхание от того, как она красива.

Она улыбается, но голос ее звучит серьезно:

– Влад… Очень важно, чтобы ты понял одну вещь. Сейчас, в спальне… Что я сказала тебе, когда ты утром открыл глаза?

– Что любишь меня. – Хотелось бы знать, какое у меня сейчас лицо?..

Она кивает:

– Верно. И я сказала это не просто в ответ тебе. Я сказала так, потому что это правда. И – слушай внимательно, это тоже важно: я никогда – никогда – не говорила такого, ни одному человеку. Ни одному живому существу. Я не бросаюсь красивыми словами после хорошего секса, никого не утешаю, никому не хочу сделать приятное. Это не в моей природе. Я – очень эгоистичное существо, я точно знаю, чего хочу, и никогда от этого не откажусь. Тебе нужно это знать – тебе нужно понимать меня, для твоей же пользы. В моей любви нет ничего особенно хорошего, и тебе, на самом-то деле, стоило бы держаться от меня подальше. Правда, теперь уже все равно поздно – я тебя не отпущу. Я хочу тебя, я тебя получила, и теперь ты всегда будешь рядом. Потому что такая, как есть, – я люблю тебя. И не смей в этом сомневаться. Никогда.

Она говорит с такой убежденностью, с такой внутренней силой – даже как будто с гневом. Остатки моего вынесенного мозга шепчут мне, очень издалека и едва слышно: к ее предупреждениям стоило бы прислушаться. Что-то в них, наверное, есть. Я ведь и сам чувствую, что она необычная женщина, что рядом с ней со мной происходит нечто странное – какой-то распад личности. Словно, обретая ее, я теряю себя.

Но мне важнее та, другая часть ее тирады – про любовь и про то, что она меня не отпустит, поскольку хочет меня и хочет, чтобы я был рядом. Все это внушает мне такую эйфорию, что я не могу сосредоточиться на неприятном. Мне слишком хочется верить именно этим словам.

Маринина рука все еще лежит у меня на плече, и я склоняю голову, чтобы поцеловать ее запястье. А потом обнимаю за талию, чтобы привлечь к себе.

Ее глаза полуприкрыты, а дыхание прерывисто. Ее губы – ее холодные, как металл на морозе, обжигающие губы – кажутся такими яркими на бледном лице. Я целую ее.

Не сон. Ее короткие вздохи, мое ошеломленное молчание, наши прикосновения, выражение ее глаз, и ее древняя как мир и непонятная мне печаль – все это правда.

Я держу ее в кольце своих рук, и ей это нравится. И это не сон…

Глава 8

Я сижу за компьютером в своем кабинете. За окном – темный январский вечер. Мой кабинет на верхнем этаже, и я слышу, как за окном воет ветер. Странный, тоскливый и первобытный звук, будто мы в деревне, а не в центре мегаполиса. Кажется, вот-вот к стонам ветра добавится волчий вой.

На экране передо мной мерцает заходная страничка новостного сайта. Я быстро просматриваю свежие ссылки, ища подтверждения своим смутным догадкам. И меня душит страх. Я хочу понять, права ли я. Но одновременно все мое существо восстает против того, что с каждой минутой кажется мне все более очевидным. Невозможно, чтобы реальность так скоро нарушила то почти идиллическое существование, которое я вела в последние недели. Хотя бы не сейчас. Желательно – никогда. Ну почему годами не бывает никаких происшествий, так что даже скучно становится, а в тот момент, когда это совсем некстати, начинает происходить что-то крайне неприятное – тайные стороны моей жизни словно бы выползают из тени, грозя нарушить хрупкое равновесие? За что мне такое?

До сих пор все складывалось довольно гармонично.

Я не просто получила Влада – не просто добилась того, что хорошо для меня. Я если и не сделала чего-то, что было бы действительно хорошо для него, то по крайней мере еще не причинила ему никакого вреда. Я ничем его не ранила. Не сделала больно – ни физически, ни душевно. Мы вместе уже больше месяца, а он до сих пор жив, здоров, весел и счастлив. Он больше не страдает – не так, как прежде. И он все еще видит во мне… Интересно, что он, собственно, во мне видит? Хотелось бы мне сказать просто – «любимую женщину». Но я не могу – это будет не совсем верно. Я не знаю, что за мысли проносятся в его лохматой голове, когда он смотрит на меня не отрываясь и следует за мной взглядом, куда бы я ни пошла, – как… как подсолнух за светом. Но я понимаю, что в его глазах я – нечто особенное. Что он мысленно наделяет меня какими-то нечеловеческими, мистическими качествами – недаром, говоря со мной, он так часто сбивается на образы из сказок. Но не обычных, а несколько зловещих – о таинственной и холодной деве, которая будто околдовала бедного юношу. Как «прекрасная, безжалостная дама» в стихотворении Джона Китса: «La belle dame sans merci, ты видел, ты погиб». Один разговор о Снежной Королеве чего стоил… А вчера на работе я была Медной горы Хозяйка: я попросила его что-то исправить в верстке, он пустился в объяснения, что и почему не ладится у него с этой страницей, а потом бросил на меня быстрый взгляд и протянул, довольно похоже изобразив мою манеру говорить: «Ну что, Данила-мастер, не выходит у тебя каменная чаша?»

Определенно, он видит во мне что-то особенное. И стесняется этого – думает, что у него крышу снесло и его «заносит». А еще он думает, что любит меня слишком сильно, сильнее, чем я его, это он считает проявлением своей «слабости», что его гнетет. Потому-то я и не могу сказать, что он не страдает вовсе.

Понимает ли он, что мои слова о любви – не шутка и не ложь? По-моему, нет. И, сколько я ни говорю ему о своих чувствах, он мне не верит. То есть он радуется, конечно, но в глубине души все равно убежден, что я просто жалею его и хочу сделать ему приятное. И простая мысль – с какой стати мне делать ему приятное, если я его не люблю? – не приходит бедняжке в голову.

Он боится, что я его не люблю, но дело в том, что бояться ему надо как раз моей любви.

Надо отдать Владу должное – на работе он держится очень корректно. Мне повезло, что он такой порядочный человек: иной в его положении, в разгар романа с начальницей, мог бы начать фамильярничать и пользоваться своей властью. Влад – никогда. Возможно, потому, что не понимает своей власти надо мной, – он знает только о моей власти над ним. Но и на нее он никак публично не намекает. Никаких пошлостей – все его поклонение происходит в свободное от работы время.

Даже на нашей новогодней вечеринке он вел себя в высшей степени корректно, хотя вести себя прилично на корпоративе – достижение, немыслимое для любого смертного. Среди пьяного безумия, в ходе которого стилисты модного отдела лихо отплясывали с толстушками из бухгалтерии, приводя всех в замешательство и смущение, мой арт-директор не стал злоупотреблять ситуацией. Среди общего нелепого разгула он вызвал меня всего на один танец и не позволял себе никаких вольностей – только смотрел мне в глаза, долго, пристально. И улыбался. И это было для меня важнее любых, самых откровенных объятий. Тем более, что и для них нашлось время – потом, когда мы ушли оттуда порознь, чтобы не привлекать внимания, и встретились на углу занесенного снегом Кузнецкого моста, и поехали через белый ночной город на такси ко мне, и пили шампанское на террасе, глядя на оголенные деревья бульваров и огоньки праздничной иллюминации, которыми украсилось кафе у меня под окнами, и, когда я заметила, что он мерзнет, мы отправились в спальню и занимались любовью в призрачном свете, которым всегда награждает город свежий снег.

Мне повезло: да, меня поразила опасная, неразумная страсть, но я инстинктивно выбрала хорошего человека. Я внимательно слежу за реакциями окружающих нас людей и пока что могу быть спокойна: никто ничего не замечает. Ну, кроме тех, кто очень, очень хорошо меня знает.

Сережа все понимает, естественно, но он тактично ушел в тень, когда все решилось, – теперь он только звонит мне время от времени и расспрашивает, как и что, хитро при этом посмеиваясь.

Я, признаться, злюсь на него. Что в этом смешного? Нет, я понимаю, конечно, что смешна я сама. Но, учитывая все обстоятельства, он мог бы быть и потактичнее. Старый циник. Не будь он таким давним другом, ему бы непоздоровилось.

Хэмилтон тоже, конечно, все понял – от его взгляда ничего не скроется, недаром я не только много лет с ним работаю, но и на самом деле его уважаю. Прямо перед Новым годом, когда он в очередной раз приехал в Москву – как раз ради нашей корпоративной вечеринки, Грант их никогда не пропускает, потому что испытывает извращенное удовольствие, говоря людям приятные слова на праздниках, – мы с ним имели разговор. Он специально оставил где-то шататься в одиночестве свою красотку Ванессу – предупредив, конечно, чтобы она вела себя прилично в чужом городе и держала себя в руках. Странная она все-таки девица, я столько лет ее знаю, и у нас, казалось бы, должно быть много общего, но я до сих пор не научилась находить хоть какие-то темы для разговоров с ней…

Так или иначе, Грант оставил ее одну и позвал меня в наш любимый клуб «Дети ночи». Единственное место в городе, где подают «Кровавую Мэри» так, как мне это нравится, – если, конечно, знаешь, у кого из барменов попросить. Мы сидели в отдельном кабинете, который и мне, и Гранту всегда предоставляют без лишних слов, как только мы появляемся в дверях – вернее, раздвигаем занавеси из тяжелого красного бархата, которые заменяют в этом заведении двери. В кабинете нам не мешали мерцающие огни и шум танцпола, и Грант с любопытством смотрел на меня, постукивая бледными пальцами по столу из темного дерева, – интерьер в этом месте замечательно готичный, все сплошь черное, или красное, или серебряное. Я понимаю его любопытство: наверное, от меня и в самом деле было трудно ожидать того, что я сделала. Я всегда производила впечатление выдержанной, разумной особы.

Разговор у нас вышел не столько тяжелый, сколько бессмысленный. Грант повторил все, что говорил мне Сережа тогда на террасе, – то, что я и сама прекрасно знаю. Что это неосторожно. Что это, скорее всего, плохо закончится. Что рано или поздно мне придется разруливать возникшую ситуацию. В какой-то момент он сказал: «Ты вольна, конечно, жить так, как хочешь, – не мне тебя упрекать. И за тебя я не беспокоюсь. Мне мальчика жаль – он чертовски хороший работник, я сам его нанимал, и мне не хотелось бы его потерять. Лично ты не сделаешь ему ничего плохого – в это я верю, потому что хорошо тебя знаю. Но сама по себе ситуация… может стать напряженной. Это вечная проблема сильных мира сего – мы не можем никого приблизить к себе, не поставив под удар. Как там говорил у Шекспира Кориолан, когда он проклинал Рим? „Не замкнут мир меж этих стен“. Мы живем не в изоляции. Нас много. У нас есть соперники, они следят за нами орлиным оком и только и ждут, чтобы мы оступились. И мы уязвимы, если у нас есть то, что нам дорого. В твоем случае это Влад. Положение нашего фаворита – временное и шаткое. Находиться слишком близко к власти… чревато. Нельзя оставлять его в подвешенном состоянии бесконечно. Если уж ты приблизила его к себе, не останавливайся на полпути. Укрепи его положение. Сделай его… равным себе. Одним из нас».

Я вежливо, но решительно отказалась – мол, придумаю что-то еще. На то, что предлагает мне мой любимый лондонский друг и начальник, я не могу пойти. Не готова – и, наверное, никогда не буду готова. Потому что Грант говорил не о том, чтобы выделить Владу энное количество акций компании и ввести его в совет директоров…

Хэмилтон пожал плечами и перевел разговор на другую тему.

Да, я не могу сказать, что вообще все вокруг безмятежно. Но с Владом, по крайней мере, дела обстоят хорошо. Конечно, бывают моменты, когда я чувствую себя неуютно. Один такой наступил уже в первый день нашего романа, когда, пораженный и обрадованный тем, что я искренне хочу провести весь уик-энд с ним, – он явно на это не рассчитывал, – Влад сообщил мне, изрядно стесняясь, что ему обязательно нужно попасть домой, чтобы покормить кота. И я пошла с ним. Мне так же мучительно оставаться вдали от него, как и ему – от меня. И это было огромной ошибкой. Потому что при виде меня его кот – серьезное, старое и мудрое животное – будто с ума сошел. Он смотрел на меня дикими глазами, шипел, выгибал спину и пятился в угол. Он и от Влада шарахался – наверное, чувствовал на нем мой запах. Мне пришлось пробормотать, что животные меня не любят, и выйти на улицу – и даже оттуда мне были слышны отголоски затихающей кошачьей истерики.

А я ведь знала заранее, что так будет, – не стоило мне подниматься в квартиру. Но мне хотелось посмотреть, как Влад живет. И я сглупила. Непростительно.

А живет он, надо сказать, в совершенно очаровательном месте – на улице Чаплыгина, на втором этаже старого пятиэтажного дома. Совсем рядом со мной – в пяти минутах пешком. Дверь его подъезда – старая, деревянная, покрыта облупившейся коричневой краской. За ней – лестница, мраморные ступени, все кривые, полустертые. Дверь в квартиру обита кожей, с медными гвоздиками по контуру – это так мило, я столько лет таких не видела. В коридоре скрипучие полы, и в лучах света пляшет неистребимая пыль – во всех старых квартирах так. Две комнаты и кухня – маленькие, но с высоченными потолками, невероятно захламленные, полные книг и дисков. Как ни странно для такого модного молодого человека, Влад слушает много классики, настоящей и «классики рока», – он смеется, что его музыкальное развитие остановилось приблизительно на группе Queen.

Мне жаль, что я не могу оставаться у Влада в квартире, – мне кажется, то, что он все время вынужден приходить ко мне, вызывает у него неловкость. Это понятно: любому мужчине хочется принимать женщину на своей территории. Но я не хочу подвергать старого кота ненужному стрессу. И не хочу, чтобы к туманным рассуждениям Влада о моей необычности прибавились тревожные соображения о том, почему от меня шарахаются животные. Мне и так везет, что мой возлюбленный не замечает многих странных вещей. Того, например, как мало я сплю. Того, что я практически ничего не ем. Того, что слышу его, даже когда он шепчет что-то в другой комнате. Того, что я люблю гулять в основном в пасмурную погоду. Того, что меня невозможно согреть, – это даже кажется ему романтичным. Он любит меня и принимает такой, какая я есть. Мне несказанно, невероятно повезло с ним. В самом деле, даже если бы я специально выбирала, кого мне любить и губить, я не смогла бы найти никого более подходящего.

Но и более НЕподходящего – тоже. Потому что, имея склонность и предназначение отсекать человека от привычной, нормальной жизни, я выбрала того, кому есть что терять. Самого талантливого. Красивого. Молодого. Из тех, у чьих ног должен расстилаться весь мир, – только Влад этого не осознает, как не осознает своей красоты. Человека из большой, любящей семьи – он познакомил меня со своими родными в неделю после Нового года. Их так много – у него есть родители, брат и сестра, и какие-то тучи племянников и племянниц. И они приняли меня так тепло – не потому, что я им чем-то понравилась, наверняка я показалась им странной. Нет, они были веселы и любезны просто потому, что я – «девушка Влада». Им этого достаточно.

Если бы все было так просто.

Они простили ему даже, что он не встретил с ними Новый год, как делал всю жизнь, – мы провели праздник наедине, снова у меня, наверху, и это была, наверное, лучшая ночь моей жизни. А он, чудак, еще стеснялся мне это предложить – думал, что у меня есть какие-то бурные планы, что я хочу увидеть своих друзей, куда-то пойти. Что мне мало будет его одного, чтобы быть счастливой. А мне ничего не нужно, кроме как сидеть с ним на ковре под живой, терпко пахнущей елкой, и говорить о всякой замечательно важной ерунде, и слушать, как он читает мне старое стихотворение «Плюшевые волки». Ему кажется, что фраза «Все я жду, что с елки мне тебя подарят» – это про его чувство ко мне. Но – все как раз наоборот. Это он – мой подарок. Бесценный и незаслуженный.

Он подарил мне подвеску – один крупный гранат на тонкой золотой цепочке. Сказал, что цвет камня напомнил ему мои волосы и глаза.

Я подарила ему ключи от своей квартиры. По-моему, для него это оказалось важно. Важнее, чем все те дорогие вещи, от машины до платиновых часов, которые я могла бы ему подарить и которые одну за другой отмела, понимая, что не хочу оскорблять его этими роскошными пошлостями. Интересно: близость к нему меня меняет. Несколько лет назад я не колеблясь осыпала бы приглянувшегося мужчину подарками, даже не задумавшись о том, что это его унизит. Я говорила себе, что рядом с Владом чувствую себя живой. Но нет – не просто живой: человечной.

Чем дольше я общаюсь с ним, тем яснее понимаю, какой он живой – насколько он человек, как он хрупок и уязвим. И у меня начинается самая настоящая паранойя. Я боюсь за него. В мире столько опасностей, о которых он даже не помышляет…

Я сижу в своем кабинете перед компьютером – у меня много работы, потому что завтра рано утром я улетаю в Европу на модные показы, и меня не будет неделю, а после новогодних каникул столько всего нужно успеть. Но я, вместо того чтобы разбираться со своей забитой спамом электронной почтой или писать сотрудникам задание на время моего отсутствия, нервно смотрю ленту новостей и хожу по всем этим скандальным сенсационным ссылкам, рассказывающим о драматических событиях, происходящих в городе. Бродячие собаки загрызли бомжа. Пенсионер ушел из дому и не возвращается уже неделю. В лесопарковой полосе на прошлой неделе нашли тело женщины с перерезанным горлом. На этой нашли мужчину – выглядит странным, что жертва другого пола, поскольку почерк преступления очень похожий… Обычно все эти ужасы проскальзывают мимо сознания – о них не хочется думать. Но стоит только начать, и от ощущения ежедневной, постоянной опасности, развеянной в воздухе, становится дурно.

Мне кажется или таких новостей стало в последнее время больше? Это ведь разные трупы, и разные случаи – каждую неделю новый. Нет, выходит, не мне одной показалось – желтые газетки тоже пишут что-то о маньяках, которым особенно привольно в период праздников, когда все ходят по городу расслабленные и полупьяные. Конечно, они всегда так пишут – им только дай сенсацию, чтобы ухватиться за нее и нагнать страху на публику в попытке еще больше увеличить свои тиражи. Но меня не всегда посещает чувство, что эти истерические разговоры на чем-то основаны. Что в городе – моем городе, который я знаю очень хорошо и приблизительно знаю, чего от него ждать, – нынче что-то не так. Какие-то тени закопошились на границе между светом и тьмой, делая вылазки из своего мира в мир людей. Проверяя, что им будет дозволено.

Я не хочу оставлять Влада одного в этом городе. Даже ненадолго – даже на неделю. Неделя – это немного, но для того, чтобы отнять человеческую жизнь, много времени и не нужно. Нужна всего одна секунда. И я не могу допустить – даже в мыслях, – что эта секунда может коснуться Влада. Одна секунда – и я потеряю все, что у меня есть. О, к черту меня с моим эгоизмом! Одна секунда – и все, что он значит в мире, его тепло, его красота, место, которое он занимает в жизни своих близких и, да, в моей жизни, все, что ОН есть… Всего этого не будет. Достаточно одной секунды.

Я понимаю умом, что этот страх за него иррационален, – он здоровый и сильный мужчина, он вполне разумно себя ведет, ему ничто не грозит. Ничто случайное. А у меня нет никаких реальных оснований думать, что происходит что-то неслучайное. Не ориентироваться же, в самом деле, на то, что пишут в желтых газетах.

Основная версия, которой интернет-газеты объясняют большое количество трупов, обнаруженных в городе за последние недели, – это версия о «гастролерах»: провинциалах и наемных рабочих, которые в свободное праздничное время совсем распоясались. Это естественно: стройки, на которых они в основном заняты, закрыты, по домам разъехались не все, заработанное быстро оказалось пропито, и очень хочется еще водки. Куда как проще – ограбить человека на темной зимней улице. Куда как проще – не рассчитать и убить, вместо того чтобы просто оглушить. Такие вещи действительно случаются сплошь и рядом. Это неприятная угроза, но она ничто по сравнению с тем, что мерещится мне.

Гастролеры… Гастролеры могут быть разные.

О господи. Не хочу даже думать об этом.

У меня звонит телефон – на экране высвечивается номер Влада. Его не было сегодня в офисе – он был на съемке, и весь день, мой последний день перед отлетом в Милан, прошел словно впустую. Но теперь он освободился и, конечно, хочет увидеться. Как и я. Будь моя воля – будь я Снежной Королевой и Хозяйкой Медной горы – я бы никуда не уехала и ни на секунду его от себя не отпускала.

Я отвечаю на звонок, я слышу его голос. И мне приходит в голову утешительная мысль. Может быть, я вогнала себя в панику просто потому, что мне не хочется никуда ехать, и я ищу поводов, чтобы остаться?

Расскажи я Владу о своих страхах, он бы смеялся над моими женскими истериками – как и положено нормальному мужчине. И мне было бы легко и хорошо, и я сама себе казалась бы мнительной дурочкой, которая вообразила невесть что, как та баба, что, пока с печи летела, семь дум передумала…

Но есть вещи, о которых я не могу ему рассказать.

Глава 9

Эйнштейн любил доказывать теорию относительности шуткой. Представьте, говорил он, что вы провели час в обществе прекрасной девушки, – он покажется вам коротким, как мгновение. Но тот же самый час будет тянуться, как столетие, если вы проведете его на горячей сковородке. Время относительно. Все относительно.

Неделя, которую я провел в Москве без Марины, пока она была на модных показах, – это мой час на раскаленной сковородке. Нет, конечно, задница моя ни к чему не пригорела. Но время тянулось бесконечно. Не относительно, а абсолютно бесконечно. Утра, когда невозможно заставить себя разлепить глаза, – во мраке, потому что зимнее утро в Москве ничем не отличается от ночи. Сердитый взгляд кота, который, зашипев однажды на Марину, с тех пор все время смотрит на меня с непередаваемым осуждением, когда я возвращаюсь от нее домой, – словно ему не нравится мой роман. Впрочем, домой я возвращаюсь все реже. Мне не хочется об этом думать – не хочется слишком оптимистично смотреть на наши с ней отношения, – но все же мне приходило в голову уже не раз, что, возможно, мне придется отдать Баюна маме. Она будет в экстазе – она всегда говорит язвительно, что «детям можно заводить домашнее животное, только если они готовы за него отвечать». Ей понравится, что сынок-лоботряс оказался-таки неспособен заботиться о своем коте. Но что мне остается? Сделать выбор между женщиной и котом в пользу женщины – это ведь все-таки взрослое решение, нет?

К черту Баюна – пусть смотрит как хочет. Мои утра все равно не становятся от этого лучше или хуже. Я варю себе кофе, я курю, бессмысленно таращась в телевизор в ожидании прогноза погоды на канале «Евроньюс», я тащусь в ванную и принимаю душ, я с отвращением выползаю на слякотную, холодную улицу. Погода настолько мерзкая и промозглая, что я даже шапку ношу – вещь для меня практически немыслимая. Бывают в Москве такие дни, когда одновременно холодно и влажно. Гадость.

Путь до метро «Красные Ворота» – среди припаркованных на тротуаре машин, по колено в черной жиже, которая заменяет в этом городе снег, – тоже не особенно бодрит. Метро – просто страшный сон: сонные, злые и вонючие люди, набившиеся в вагон, как сардинки в консервную банку. Только в отличие от сардинок добровольно. Иногда я смотрю на эту толпу, и мне хочется обладать супер-способностями или даже абсолютной властью – чтобы всех их куда-нибудь убрать. Хотя бы на время. Это неприятное чувство – кому понравится сознавать себя злобным троллем, ненавидящим людей?

Работа… Я уже устал удивляться, какой бессмысленной и пустой кажется мне наша контора, когда Марины нет на месте. И даже теперь, когда я точно знаю, что она вернется, и знаю, как она ко мне относится… Все равно без нее невыносимо тоскливо. Говорят, разлука укрепляет чувства. Не знаю – у меня, видимо, по-другому. Мои чувства разлука отупляет. Мне ничего не хочется – я словно сплю. Ну я вру, конечно, – одно чувство у меня остро, как никогда. А именно – желание быть с ней рядом.

Я, наверное, ненормальный. У меня каких-то винтов в голове недостает. Нельзя же до такой степени зависеть от другого человека!

Сегодня, стараясь заглушить свою тоску, я провел в высшей степени непродуктивный день: макеты смотрел вполглаза, раскладывал пасьянс и слушал последний альбом Oasis. Ничего так, нормально – но от мыслей отвлечь неспособно, честно говоря. А еще я поминутно проверял почту – она иногда пишет, даже из командировки. И теребил свой телефон, надеясь обнаружить от нее эсэмэску. Она – спасибо ей – часто мне пишет, хотя и коротко: «Скучаю. Люблю. Береги себя». Это глупо, вот так хвататься все время за телефон: сегодня она ничего не могла бы написать, потому что она весь день в дороге – летит.

Летит ко мне. Завтра – великий день: суббота, и она будет в городе. И моя жизнь возобновится. В ней снова появится свет и смысл.

Но до завтрашнего утра нужно еще как-то дожить. И, чтобы не торчать опять одному в квартире, пьянствуя и переключая телеканалы, я совершил странный поступок: пошел в джазовый клуб, где диджействует мой однокурсник Федя, комический толстяк, похожий на черноглазый пельмень с бородой. Я не понимаю, как можно было так разжиреть к двадцати семи годам, но ему это удалось.

Не знаю, зачем я туда поперся: мало того что я не особенно привязан к Феде и к джазу, он еще и диджей плохой. Видимо, где-то в глубине души я мазохист. Так или иначе, я туда приехал и там вдоволь настрадался. И зачем-то надрался. За те же деньги мог сделать это дома и под хорошую музыку. Нет, неправда – дома вышло бы дешевле.

Короче, я очень осмысленно провел вечер – почти так же хорошо, как день.

И вот теперь я возвращаюсь домой. Еле успел на последний поезд в метро, между прочим. Значит, уже больше часа ночи.

Круглосуточные ларьки у «Красных Ворот» тускло светятся во мраке, маня усталых путников зайти и купить еще бухла. У дверей одного из них продавщица-татарка курит и кокетничает с милиционером. В потоке теплого воздуха у выхода из станции прикорнула парочка бомжей неопределенного пола и возраста. На Садовом кольце дежурят таксисты – надеются словить пассажира, не рассчитавшего время. А я иду, шагаю по Москве – мне нужно свернуть от этого очага кипучей ночной жизни в темный переулок, который выведет меня к Большому Харитоньевскому (тому самому, что упомянут у Пушкина в энциклопедии русской жизни, романе «Евгений Онегин»), который мне надо перейти, и попасть на свою улицу Чаплыгина, и домой, где меня встретит осуждающий взгляд кота.

Прекрасный, четкий план, и я не настолько пьян, чтобы не осуществить его.

Здесь идти всего-то минут пять. Ну ладно – в моем нынешнем состоянии десять.

Я благополучно добираюсь до перекрестка, поскользнувшись всего один раз.

И на выходе в Харитоньевский, где на углу красная кирпичная спортшкола и чуть дальше давно закрытая и полуразрушенная чулочная фабрика, на освещенные окна которой я любил смотреть мальчишкой, – там крутились такие огромные бобины с нитками и ходили туда-сюда работницы в синих халатах… На этом углу я попадаю в безвыходную ситуацию.

Из заброшенного сада Юсуповского дворца, и со двора закрытой фабрики, и еще из каких-то неясных теней, которыми полон зимний город, мне навстречу выходит стая бродячих собак. Огромных, как слоны, и глухо рычащих.

Я боюсь собак.

Я понимаю, что это глупо и до крайности унизительно для взрослого мужика моих габаритов, но я ничего не могу с этим поделать. Мне было четыре года, когда меня укусила овчарка, с которой я хотел поиграть на даче. И с тех пор… С тех пор я просто себя не контролирую. При виде большой собаки я цепенею, у меня самая настоящая паническая атака.

А теперь передо мной пять больших собак.

Я боюсь собак, и они это чувствуют.

И, честно говоря, ЭТИХ собак, пожалуй, и в самом деле стоит бояться. Все же говорят, что московские бродячие своры – реально страшная штука. Они нападают на людей. Пару недель назад была даже новость, что они загрызли бомжа. Обычно такие новости пропускаешь мимо ушей – обычная газетная страшилка. Но сейчас, глядя на жуткие морды и слушая голодное урчание, я этому охотно верю.

Черт, чего ж делать-то?

Я стою один в темном переулке, пьяный и перепуганный насмерть. Я не могу сдвинуться с места – во-первых, они меня окружили. Во-вторых, страшно пошевелиться. В любом случае, может, это и хорошо: если я сдвинусь с места, я могу их спровоцировать.

И что теперь? До утра так стоять? Надеяться, что они примут меня за фонарный столб и потеряют интерес? Это вряд ли. Залезть на забор вокруг Юсуповского? Наверное, я смогу. Но их это не остановит – съесть они меня, конечно, не съедят, но за ногу, при их-то размерах, тяпнут запросто. И перспектива заболеть бешенством радует меня почти так же сильно, как угроза быть съеденным.

Они ждут, что я буду делать. От них страшно несет псиной, и этот запах не прибавляет мне уверенности в себе.

Ситуация нелепая до крайности. Но мне никогда в жизни еще не было так страшно.

Большой рыжий пес, стоящий чуть впереди других, делает шаг в мою сторону. Одновременно я слышу движение – и рычание – у себя за спиной.

Я теряю голову. Я бегу.

Это самая большая ошибка, которую можно было сделать. Свора немедленно разворачивается, как хорошо вымуштрованный военный отряд, и бросается за мной. Они истошно лают. Им сейчас весело – у них охота.

Мне ни за что от них не убежать.

И куда мне бежать-то? Вокруг ни души, ни даже фонаря. Орать и звать на помощь? Без толку – здесь нет людей. Здесь повсюду собачья вотчина.

Я падаю и уже через секунду чувствую на себе возню мохнатых тел, тяжесть лап, которые проходятся по моим ногам, и вонючее дыхание. Я стараюсь подняться, но здоровенный рыжий пес – видимо, их вожак – прыжком бросается на меня и снова сбивает в грязь. Его зубы маячат прямо у моего лица – у моего горла. Я инстинктивно закрываюсь руками, и его челюсти смыкаются на моем рукаве. Он отбрасывает мою руку в сторону очень легко – одним движением головы. Мог бы и откусить. Сейчас подумает – и откусит.

Я закрываю глаза.

Кто ты, скелетик в желтом саване с бантиками? Я смерть твоя, мужик. Чего ж ты такая… нелепая?

Рычание, вонь и клацание челюстей окружает меня со всех сторон.

И вдруг я слышу новый звук – тоже рычание, но какое-то другое. С другой интонацией.

Еще один пес?

Но псы не могут прыгать так, как та бледная тень, что пронеслась – пролетела – у меня над головой в темноте.

Псы не приземляются на две ноги и не хватают других псов руками, скидывая с меня и с силой швыряя о стену, – я слышу, как ломается собачий хребет, и слышу жалкий визг, с которым обмякшее тело падает на снег.

Звери забыли обо мне: растерянные и разъяренные неожиданным нападением, они все развернулись, чтобы атаковать существо, которое так лихо расправилось с их вожаком. Они прыгают на него одновременно, но ему это нипочем. Размытый светлый вихрь движется быстро, он одновременно повсюду: взбегает вверх по стене метра на два и прыгает оттуда с коротким гортанным рыком, хватая за загривки сразу двух псов – останавливая их в прыжке. Снова слышны хруст и визг. Еще две псины подыхают в грязи. Их лапы конвульсивно дрожат.

Еще один пес не успевает прыгнуть – его мой спаситель останавливает ударом ноги.

Последняя собака все-таки делает отчаянную попытку добраться до горла врага. И я слышу чудовищный, тошнотворный звук – хуже хруста и визга: словно чавканье, с этим звуком разрывается кожа, и хлопок, с которым вырывается воздух из разорванной трахеи, и хлюпание плещущей из вскрытого горла крови.

Я отворачиваюсь от этого ужаса. Меня выворачивает.

Я все еще лежу на мостовой, опираясь руками в грязь. Я весь дрожу – это не страх, это шок. Все похоже на страшный сон – такие вещи в реальной жизни не случаются. Я не могу заставить себя обернуться и посмотреть, что там, за моим плечом, происходит. Я оцепенел. И я жду, что псина, которая только что на моих глазах кого-то загрызла, кинется на меня, – прикрыв глаза, я уже вижу перед своим лицом кровавый оскал.

Но ничего не происходит. На улице царит почти полная тишина. Слышно только, как дышу я – сбито, прерывисто. И слышно второе дыхание – спокойное и ровное.

Человеческое.

Я медленно поднимаю взгляд на того, кто меня спас.

Это небольшое, хрупкое на вид человеческое существо. Светлое короткое пальто расстегнулось, оно запачкано в пылу борьбы. На нем кровь. Стекла сверху, из разодранного горла?

Нет. Я вижу бледную обнаженную шею – на ней нет ни царапины. Но выше, на подбородке, и правда есть кровь. Существо поднимает тонкую, белую руку и вытирает кровь со своего лица.

Окровавленная собака с разодранным горлом лежит без движения у ног, одетых в узкие черные джинсы и смешные разноцветные кеды.

Я смотрю в черные, непроницаемые глаза женщины, которую люблю, и мне кажется, что я прямо сейчас сойду с ума. Если уже не сошел. Наверное, сошел – иначе как можно объяснить все это?

Марина.

Марина появилась словно из пустоты, бледной стремительной тенью. Марина взбежала вверх по вертикальной стене. Марина голыми руками сломала хребты четырем бродячим псам. Марина рычала, как дикий зверь.

Марина… загрызла на моих глазах собаку?..

Хотелось бы мне знать, что у меня теперь с лицом. Наверное, что-то страшное, потому что Марина, встретившись со мной взглядом, на секунду прикрывает глаза, и на ее прекрасном, бледном, испачканном звериной кровью лице появляется гримаса невыносимого страдания. Я и раньше видел, как по нему проносилась тень какой-то затаенной боли. Но это было ничто – лишь намек на ту агонию, что она испытывает теперь. И одновременно я вижу в ее чертах… обреченность.

Словно она всегда знала, что так будет. Что эта боль настигнет ее.

Она открывает глаза. Я никогда не видел у нее таких глаз. Они… старые. Мертвые. Как будто ей тысяча лет.

Она тихонько качает головой и слегка разводит руками, показывая на окружающие ее трупы. И шепчет:

– Влад. Мне так жаль…

Это она – моя Марина. Это ее голос, ее черты, ее фигура, которая всегда казалась мне такой хрупкой. Нет никакого способа примирить только что увиденное с тем, что я знаю о ней, с тем, что я вижу сейчас.

По всему судя, это женщина, которую я люблю. Но сделанное ею только что… То, как она выглядит сейчас… Это не могла сделать женщина, которую я люблю. Это никакая женщина не могла сделать. Это вообще не мог сделать человек.

Я стою перед ней на коленях в снегу, не в силах подняться. Я могу только протянуть к ней руку – моя рука все еще дрожит. Она делает инстинктивный шаг назад – словно бы думая, что я боюсь ее, и желая показать, что мне она не причинит вреда.

Я и сам не знаю, боюсь ли. Мне кажется, что мой мозг сейчас взорвется. И меня определенно скоро опять вывернет. Мне приходится снова опереться рукой на грязный снег. А потом, справившись с приступом тошноты, я поднимаю на нее взгляд – я смотрю в ее тысячелетние глаза и спрашиваю – глухо и, наверное, едва слышно:

– Марина… Ради бога… ЧТО ты такое?

Глава 10

Самое смешное, что я оказалась в этом переулке совершенно случайно.

«Смешно», конечно, неподходящее слово. Иронично? Чудовищно? Абсурдно? Несправедливо? Выводит из себя? Рвет сердце? Убивает?.. Да, так будет верно.

Меня убивает несправедливость того, что произошло. Высокая ирония этой ситуации. Я готова взвыть от гнева… И одновременно рухнуть на колени, благодаря небеса за то, что оказалась в нужное время в нужном месте. Пусть моей дерзкой попытке обрести человеческое счастье теперь пришел конец. Но зато он… Он жив. За это любую цену можно заплатить. Все, что угодно, можно отдать.

Я оказалась в этом переулке случайно. Я не следила за ним, не пыталась уберечь от беды, не собиралась спасать. Я просто хотела поохотиться: знала, что в этом районе много бродячих собак – самой естественной добычи для таких, как я, городских хищников. Я увидела, что мои будущие жертвы сами нынче ночью охотятся, – эти твари часто нападают на людей, именно поэтому я всегда истребляю их с чистой совестью.

Я бросилась спасать человека, не понимая еще, что это Влад, – запах псины вокруг него был настолько силен, что я не почуяла его запаха, самого дорогого для меня в мире. Какая ирония.

Я осознала полную меру того, что произошло, только когда увидела его полные ужаса глаза и услышала, как он выдохнул мне в лицо свой вопрос: «ЧТО ты такое?» И мой мир – мой счастливый, уютный, тщательно выстроенный мир – рухнул в одну секунду.

Он видел то, что я сделала с собаками. Слышал мое рычание. Видел меня в действии – видел силу и скорость, каких не бывает у нормальных людей. Слышал звук, с которым я перегрызла глотку последней псине. Видел кровь на моих губах. Теперь он узнает – поймет, – кто и что я такое. И это означает, что я его потеряла.

Будь на моем месте кто-то другой, Влад был бы уже мертв. Самое ценное, что есть у меня и мне подобных, – это наша тайна. Смертные не должны ее знать. Их удел – неведение: они становятся нашими жертвами в неведении, потому что мы нападаем внезапно, ничего не объясняя. Но даже если мы охотимся не на них, но им не повезло и они оказались свидетелями нашей охоты, мы должны убивать их… Никаких свидетелей. Наш темный мир должен всегда оставаться во тьме. Таков закон. Этот закон необходимо строго соблюдать – иначе воцарится хаос.

Да, таков закон. Но не мне его применять. Я уже нарушила все законы, когда полюбила его и подпустила к себе. Нам законы теперь не писаны. Я – это я. Он – это он. Я его не убью. И никому не дам убить.

Не это разрывает мне сердце – сердце, которое почти не бьется, почти не живет. Один удар в минуту – это не сердцебиение. Не признак жизни. Но этого, как выясняется, достаточно, чтобы сердце болело как живое.

Мое сердце разрывается от выражения на его красивом, любимом, человеческом лице. Он видит меня сейчас такой, какая я есть. Он видит во мне монстра. Он никогда больше не сможет меня любить. Все кончено. Кончено… Да, я знала, что так будет. Но я надеялась, что не так скоро. Еще не сейчас. Не теперь, когда я только-только его нашла.

Все кончено.

Но он жив.

Это должно меня утешать. ЭТО должно быть для меня главным… Об этом я должна буду теперь думать, стараясь утешить себя в неизбежном, уже охватившем меня одиночестве. Одиночестве, которое я даже слезами не смогу излить. Потому что такие, как я, не могут плакать.

Я прикрываю веки – я не могу больше смотреть на его лицо. На ужас и недоумение в его глазах. И в темноте слышу его голос – он переспрашивает неуверенно, его голос слегка дрожит:

– Марина? Ответь мне…

Я снова встречаюсь с ним взглядом. Это удивительно, но страх перестал быть основной эмоцией, которая им владеет. Он хмурится, склоняет голову набок. В его выражении есть что-то… вопросительное. Мне знакомо это выражение – я видела его раньше. Он… беспокоится. О господи, он беспокоится обо МНЕ!

Как забавно – он не собирается сбежать от меня, охваченный инстинктивным ужасом. Нет, он не такой – он большой оптимист, мой юный возлюбленный. Ему все еще кажется, наверное, что я могу дать какое-то нормальное, логическое – человеческое! – объяснение тому, чему он стал свидетелем. И я понимаю, что мне придется ему объяснить. Я завлекла его в свои объятия, и он заслуживает правды.

Она ужаснет его, но это к лучшему – может быть, так ему будет легче меня забыть. Вытеснить из своего сознания. Как страшный сон.

Он все еще ждет моего ответа.

Я заговариваю и понимаю, что голос мой звучит странно – как чужой:

– Это не так просто объяснить. Нам лучше найти более спокойное место для разговора. – Я делаю паузу, потому что мне трудно продолжать. Трудно, но надо: – Если, конечно, ты меня не боишься.

Влад вскидывает голову – бледный синий свет фонаря, так похожий на лунный, тускло ложится на выгоревшие рыжие пряди в его темных волосах… Он так красив. Он отвечает с бравадой – как и положено мужчине, он хочет быть сильным, и он даже отдаленно не представляет себе, как он на самом деле силен, – какое мужество нужно человеку, чтобы говорить со мной так спокойно, как он сейчас.

– Я – боюсь тебя? С какой стати… Ты спасла мне жизнь. – Он качает головой, и его голос опускается до шепота. – Я только не понимаю как.

Я восхищаюсь им, как никогда в жизни. Я должна ему сказать. Он заслужил.

– Я расскажу тебе. Что бы ни было, обещаю – я расскажу тебе правду. Но нам в самом деле лучше уйти отсюда. Ты замерзнешь. Вставай.

Он фыркает – с мальчишеским возмущением:

– Я замерзну? На себя посмотри. Ты в кедах!..

– Я не боюсь холода. Ты – другое дело. Вставай.

Наконец он меня слушается и делает попытку выбраться из сугроба, в который загнали его собаки. На его лице появляется гримаса боли.

Внутри у меня все сжимается:

– Что с тобой? Ты не ранен? Они тебя не укусили?

Он раздосадованно качает головой:

– Нет, нет… Но проблема есть. Крайне глупо, но я, кажется, вывихнул ногу.

– Дай посмотрю.

Я делаю шаг в его сторону, ища в глазах выражение, которому положено там быть, – ужасу перед приближающимся монстром. Но ничего подобного не вижу. Настороженность – да. Досаду на свое мелкое увечье – да. Но страха в нем нет. Поразительный человек. Неудивительно, что я его полюбила.

Я закатываю ему штанину и ощупываю лодыжку. Интересно, какими сейчас, на морозе, ему кажутся мои вечно холодные пальцы?

– Это не вывих. Просто растяжение. Как думаешь, ты сможешь идти? До твоего дома недалеко. Ты можешь опереться на мое плечо.

Я помогаю ему подняться. Он делает пробный шаг, снова кривится от боли, а потом возражает:

– Нет, ко мне нельзя – Баюн будет на тебя орать, а я не хочу, чтобы он тебя обижал. Нам лучше пойти к тебе. Идти я смогу, только медленно. Может, тачку поймаем?

Несколько секунд я смотрю на него в задумчивости. Удивительное он все-таки существо. Вокруг него разворачивается настоящий ночной кошмар, он понятия не имеет, что я такое и чего от меня ждать, но тем временем думает о том, что мне неприятно недоверие его кота. Может, у Влада просто шок, и он поэтому так странно спокоен?

Нет смысла медлить на холодной улице, среди собачьих трупов и мелкой поземки. Простуда станет ненужным добавлением ко всем проблемам, которые свалились на него сегодня. Я подставляю ему плечо.

– Дойдем хотя бы до Садового кольца – здесь мы машину в жизни не поймаем.

Он слушается, без всяких колебаний опираясь на мое плечо. Сто метров, которые отделяют нас от Садового, тянутся бесконечно. Мне очень бы хотелось сейчас подхватить его на руки и преодолеть это расстояние за доли секунды. Но это ему вряд ли понравится. Взрослым мужчинам не нравится, когда женщины носят их на руках – если только в фигуральном смысле.

Такси мы ловим относительно легко – в ночное время Садовое кольцо полно желающих подзаработать водителей. Наша пара – рослый парень, бессильно опирающийся на девушку, – не кажется шоферу странной: мало ли в ночной Москве пьяных. Дорога до моего дома занимает всего-то пять минут – пробок, слава богу, в два часа ночи нет.

В подъезде моего дома нас ожидает неприятный сюрприз: лифт сломан. Влад выдает раздраженный вздох – его совершенно не радует перспектива подниматься на девятый этаж на одной ноге. Несколько секунд я колеблюсь. Мне все еще не хочется его шокировать. Он уже столько видел – и скоро он узнает все остальное… Нет смысла скрывать от него разные несущественные мелочи. Но я все равно не могу открыть ему больше – пока. Какая я трусиха…

Я поднимаю брови:

– Нам сегодня не везет. Придется терпеть. Держись за меня.

Мы идем по лестнице долго, останавливаясь почти на каждой площадке. Влад опирается на мое плечо, и я чувствую его всем телом. Это приятно. Чувствовать его теплое тело рядом с собой приятно. В эти минуты, прижимая его к себе, я почти счастлива.

И все это время, ощущая его тепло, я умираю от боли. Это – последний раз. Последние секунды, которые он проводит рядом со мной.

Я потеряла его… Потеряла, потеряла, потеряла.

Стоя на лестничной площадке у моей двери, он поворачивает ко мне озадаченное лицо:

– Это какой-то бред!

– Что? Мы шли так медленно… Я, кажется, не делала ничего необычного.

– Я едва дышу, а ты даже не запыхалась. Это довольно унизительно.

Что я могу поделать? Мне остается только пожать плечами:

– Я объясню. Обещаю.

Он смотрит мне в глаза очень пристально, решительно сдвинув брови:

– Тебе очень многое придется мне объяснить.

Мой бедный, бедный, любимый дурачок. Ты услышишь мои объяснения, и ты никогда не сможешь меня простить…

Наконец мы сидим в теплом полумраке моей гостиной. Я заставила Влада переодеться – в моей квартире уже скопилось достаточное количество его вещей, и проблем с этим не возникло. Я переоделась сама: собачья кровь на джинсах и свитере – это противно. Я налила ему вина.

Как это похоже на наш обычный, спокойный, счастливый вечер!

Мне кажется, что боль вот-вот расколет меня пополам.

Он сидит на моем белом диване, устало откинувшись на спинку, в моем любимом бежевом свитере с треугольным вырезом – мне так нравится, когда он надевает его на голое тело, и достаточно только прикоснуться к плечу, чтобы ощутить его тепло сквозь тонкий трикотаж. Его волосы, как всегда, растрепанны. Длинные пальцы неторопливо поворачивают ножку бокала. Он смотрит на меня своими настороженными светлыми глазами и делает свободной рукой приглашающий жест:

– Марина… Ты спасла мне жизнь – это правда, без крестиков, без ноликов, без всяких алкоголиков. Ты здорово дерешься с собаками. Ты бегаешь по вертикальным стенам. Ты очень быстрая, и у тебя сейчас какое-то странное выражение глаз. Такое… нездешнее. Это все вызывает… вопросы, скажем так. Я очень тебя люблю, ты это знаешь. Но я, честное слово, хотел бы понять, что вообще происходит. Оно как-то – ну не вполне реально. Я пил, конечно, но, ей-богу, не так много… Так что объясняй.

Он замолкает, выжидательно подняв брови. Я должна ему ответить. Больше тянуть нет смысла. Двум смертям не бывать… О да – мне ли не знать!

Я стою на другом конце комнаты – мне легче говорить, стоя вдали от него:

– Ты не все мои странности перечислил.

– Вот как? И что же я забыл?

Я делаю глубокий вдох – как перед прыжком в воду с высокой-высокой вышки.

– У меня ненормально холодная и белая кожа. Я сплю не больше трех часов в сутки. Я не выхожу на открытое солнце. Я практически никогда не ем и не пью. – С каждым словом я делаю шаг вперед и незаметно для себя оказываюсь рядом с ним. Я приближаю свое лицо вплотную к его лицу. – Посмотри мне в глаза, Влад. Какого они цвета?

Он смотрит, и во взгляде его отражается замешательство.

– Они… вишневые. Это особенный цвет. Только твой. – Он улыбается.

Черт бы его побрал с его неуместной нежностью!

– Господи, Влад, посмотри внимательно! Я знаю, что любовь слепа, но не до такой же степени. Они красные, Влад! У меня красные глаза.

Он вопросительно поднимает бровь:

– Линзы?

Это просто невозможно. Он меня с ума сведет когда-нибудь. Вздохнув, я делаю шаг назад и протягиваю ему руку, кладу его пальцы на свое запястье.

– Пощупай. Ты чувствуешь пульс?

Он сосредоточенно ждет и, конечно, ничего не находит. Я кладу его пальцы на свою шею – туда, где обычно пульс заметнее, чем на руке.

– А здесь? Нет?

Его глаза расширены – они ищут чего-то в моем взгляде, он пытается вникнуть в мои слова.

– У меня нет пульса, Влад. Мое сердце не бьется.

Его глаза распахнуты мне навстречу, но в них снова нет страха – только это его идиотское беспокойство за меня.

– Марина, это ненормально… Ты чем-то больна?

– Черт возьми, Влад, ты что, кино никогда не смотришь?!

Он выглядит… обиженным.

– Смотрю, естественно. Но при чем тут кино? Какое кино?

И правда – который из сотен снятых о моем племени фильмов теперь назвать? Я еще никогда в жизни не рассказывала людям о себе – я понятия не имела, как это трудно. Я представляла себе его ужас. Отвращение. Что угодно – но только не это. Он просто не понимает. Не может сложить вместе два и два и сделать выводы. А я… я не могу заставить себя произнести вслух одно-единственное слово, которым меня следует называть. Одно слово, которое все ему объяснит.

Я отхожу от него и останавливаюсь возле домашнего бара. Отвинчивая крышку термоса и наливая себе в стакан темно-красную, как мои глаза, жидкость, я обращаюсь к Владу, оглядываясь через плечо:

– Помнишь, ты спросил меня как-то – сколько мне лет?

– Помню. Ты мне явно наврала.

Этот невозможный человек усмехается!

Я поворачиваюсь к нему и медленно киваю, держа свой стакан в руках.

– Точно – наврала. Ты решил, что я себе прибавила лет, и не мог понять – почему. Ты был прав – и не прав. Мне в самом деле не тридцать. Я моложе. И одновременно… несколько старше. В мой последний день рождения мне исполнилось двадцать три. – Я делаю паузу. Мне самой странно думать о том, что я сейчас скажу, и нужно собраться с силами… Ну вот – я решилась: – Это было в 1812 году.

Наконец на его лице появляется выражение, которого я все это время жду. Шок. Он побледнел. Он смотрит на меня не отрываясь. Костяшки сжимающих бокал пальцев побелели. О господи, он сейчас раздавит бокал и порежется – только этого мне не хватало!

Мне уже некуда отступать. Я снова подхожу к нему.

– Я неплохо сохранилась, верно? Это все благодаря особой диете – помнишь мои противные биологические коктейли, красную бурду, которую я не дала тебе попробовать?

– Помню.

У него такое лицо, как будто его сейчас стошнит. Правильно. Так и должно быть. Я знала, что так будет. Но не представляла, что будет так больно.

– Вот. Пить не надо – тебе в самом деле не понравится. Просто понюхай.

Он слушается, и его как-то странно передергивает. Он закрывает глаза – в первый раз за все это время он отрывается от моего лица. У него больше нет сил смотреть…

Я киваю. Все правильно. Все так, как должно быть.

– Это кровь. Человеческая кровь. Я должна пить ее, чтобы жить.

Я подношу стакан к своему лицу – запах, от которого его передернуло, мне кажется очень вкусным. Я делаю глоток.

Он отвернулся от меня и ниже опустил голову – я вижу только его профиль. Его красивый профиль, с высокими скулами и черными бровями. Его глаза закрыты, и я вижу на его сомкнутых длинных темных ресницах слезы. Мое сердце переворачивается в груди. Он плачет обо мне. О себе. О том, что узнал.

Как я завидую его слезам!

Как я хотела бы плакать вместе с ним. Страдать вместе с ним. Жить вместе с ним.

Я смотрю на свое отражение в темном зеркале на стене за его спиной. У моего отражения совершенно опустошенный вид, и на губах блестит темная влага. Я говорю – мягко, тихо, и, наверное, печально:

– А теперь посмотри мне в глаза и скажи, что ты меня любишь.

Глава 11

– Я люблю тебя.

Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их обдумать. Не слишком быстро – ей не придет в голову, что я это просто так говорю, автоматически. Или защищаясь от чего-то – ну как подозреваемые в детективах, когда они чересчур поспешно отвечают на вопрос следователя, и он понимает, что они что-то скрывают. Мне и не нужно обдумывать свои слова. Они звучат искренне, потому что это правда. Я люблю ее. Даже несмотря на то, что сейчас узнал… Конечно, я люблю ее. Как я могу ее не любить?

Да, ситуация совсем не проста. Не каждый день человек узнает о том, что женщина, которую он любит, тяжело больна. Такие вещи сами собой в голове не укладываются – в ту минуту, когда я это понял, и понял, ЧТО она о себе воображает, я пережил глубочайший шок. У меня даже слезы на глаза навернулись. Дурь, конечно, и детский сад, но вообще понятно – за этот вечер со мной много всего странного случилось. Да и пить надо меньше. На секунду мне пришлось зажмуриться и отвернуться – чтобы как-то справиться с собой. Но потом, когда она выдала мне свой печальный «ультиматум»… Конечно, я сразу открыл глаза, и посмотрел на нее, и сказал, что люблю. Потому что это правда. То, что она серьезно больна, не имеет для меня никакого значения. Никто, как говорится, не обещал, что будет легко. Я люблю ее и знаю, что она… все для меня. Но она больна. Значит, я буду с ней рядом – пока мы вместе не найдем выход.

Она смотрит на меня с невыразимой печалью. Ее бледное лицо кажется еще бледнее обычного, темные глаза расширены, но они больше не мертвые – в них горит отчаяние. На губах у нее блестит кровь. Бедная моя девочка.

Я что-то об этом читал – о людях, которые искренне считают себя какими-то монстрами, и это даже сказывается на их физической природе. Правда, там было что-то про волков-оборотней – как оно называется, это заболевание… Ликантропия! Они правда думают, что превращаются в зверей, и из-за этого реагируют на полнолуние и все такое. В тяжелых случаях даже реально бегают по улицам с воем. Ну если есть такая форма безумия, когда люди считают себя оборотнями, – почему не вампирами?

Даже и такая, кажется, болезнь есть – когда требуются переливания крови… Какая-то гемоглобиновая недостаточность. Или пигментов каких-то в крови недостает… О господи, я же что-то такое видел – даже верстал! Работал до Alfa Male в разных бульварных листках и как сейчас помню дурацкую картинку с изображением Дракулы, моими же руками заверстанную в бокс к статье про… чего-то там было про парафин. Нет. Порфир? Нет, это камень такой… Да! Порфирия. Это называется порфирия – наследственное заболевание крови, очень редкое. Со всем набором «вампирских» симптомов – жаждой крови, бледностью и непереносимостью солнечного света. Правда, про скорость и силу там ничего не было сказано, вроде, наоборот, порфирия – практически инвалидность… Или я не помню. Может, это уже результат самовнушения? Черт, я ничего о таких вещах на самом деле не знаю, да это и неважно сейчас. Неважно, как называется мания, которая делает ее такой несчастной. Даже если у Марины порфирия, проблема не только в этом. Проблема в том, что она ВЕРИТ в то, что она – вампир. Это, по-моему, не со всеми больными бывает.

Значит, самое главное сейчас – не медицинские термины.

Сейчас самое главное – ее успокоить.

Моя фраза про любовь, похоже, ее не обрадовала совсем. Она смотрит на меня… недоверчиво. Настороженно. И даже чуточку раздраженно – будто я неразумный ребенок, который не хочет понять какой-то очевидной вещи.

Как дать ей понять, что все хорошо – или будет хорошо, – не рассердив ее? Не могу же я сказать ей, что «все это глупости». Никакие не глупости – для нее-то уж точно. А я не знаю никакого способа ее утешить, кроме как обнять. А я не уверен, что она даст мне себя обнять. Она в каком-то странном состоянии находится – истерическом.

Как обидно быть таким беспомощным.

Я могу только попытаться.

Я встаю с дивана и делаю шаг в ее сторону. Черт бы побрал мою подвернутую ногу – я тут же вынужден плюхнуться обратно на диван, хрюкнув от боли. Мне остается только улыбнуться ей как можно спокойнее и сказать:

– Иди ко мне, а? Мне сейчас до тебя не добраться, а я хочу тебя обнять. Тебе нужно успокоиться.

Марина закрывает глаза с выражением бесконечной усталости на лице. Она не двигается с места. Пауза держится довольно долго, а потом она говорит:

– Ты сумасшедший, да? Я полюбила сумасшедшего.

Я сумасшедший?! Да уж. Отличный поворот мысли. Но высказаться в духе «чья бы корова мычала» будет определенно бестактно и медицински совершенно неправильно. Поэтому мне остается только пожать плечами:

– Очень может быть. Безумие любви, и все такое.

Ее глаза резко распахиваются – она смотрит на меня… с каким-то подобием ярости. Ее губы растягиваются в странной гримасе – кажется, она сейчас зубами щелкнет. Серый волк, зубами щелк… Я должен признать, что это довольно страшно. На секунду она и правда становится похожей на какого-то монстра – оскаленного, рассерженного. Ее голос звучит как рычание:

– Тебе смешно?

Я невольно выставляю вперед руки – словно защищаясь от нее. Я не знаю, честно говоря, как себя вести. Это наша первая размолвка, между прочим!

– Не смешно. Прости, глупо получилось.

Гнев на ее лице сменяется искренним изумлением:

– Ты мне не веришь, что ли?!

Вот тут мне нужно быть осторожным – я ведь не хочу ее расстраивать, верно? Но я должен сказать, что думаю на самом деле. ОК, она выглядит сейчас рассерженной, но больные порфирией – даже безумные больные порфирией – это ведь не настоящие вампиры. Черт, никаких НАСТОЯЩИХ вампиров вообще не существует. Я имею в виду, что больные порфирией не агрессивны. Она ничего мне не сделает, верно? Значит, я вполне могу сказать о своих мыслях. Она побесится, но потом успокоится – должна успокоиться, потому что я ведь знаю, что и она меня тоже любит. И не может же быть, чтобы до меня ей ни один врач не говорил того, что я собираюсь? И поэтому, набравшись храбрости, я говорю, стараясь контролировать свои интонации:

– Я этого не говорил. Я понимаю, что ТЫ веришь… Но тебе просто надо успокоиться. С тобой все в порядке. Ты просто больна. Это порфирия, верно? Я читал…

Она не дает мне закончить фразу – она снова рычит и снова выглядит… не совсем человеком. Как на перекрестке с собаками. Как только что, когда думала, что я шучу. Секунду она медлит там, в дальнем конце комнаты, у домашнего бара, где наливала себе в стакан… видимо, настоящую кровь? Она словно бы усилием воли удерживает себя на месте и бормочет очень тихо, с какой-то даже тенью иронии в голосе:

– Я и подумать не могла… Боялась ему сказать… А он… НЕ ВЕРИТ!

И в этот момент происходит нечто странное. Страннее, чем ее прыжки там, на улице. Только что Марина стояла у стены, совершенно неподвижно. А в следующую секунду она уже взмыла в воздух – развернулась в прыжке – и приземлилась на широком мраморном подоконнике у меня за спиной. Примерно в восьми метрах от того места, где стояла. Она сидит там на корточках и смотрит на меня через плечо.

– Я просто ВЕРЮ, что со мной что-то не так?!

Еще один прыжок – еще шесть метров, и она оказалась наверху книжного шкафа.

– Банальная порфирия?! Плюс – я безумна, и воображаю себе невесть что?

Еще один прыжок – на этот раз всего метров на пять. Она сидит у моих ног и смотрит на меня исподлобья, горько усмехаясь.

– Об этом ты тоже читал?

Да, это не слишком похоже на порфирию. И на самовнушение тоже.

Это что-то… реальное.

И страшное.

Я физически чувствую, как кровь отливает от моего лица. Я, наверное, сейчас не просто бледный, а прямо-таки зеленый. Не знаю, как чувствуют себя люди перед обмороком, – может, так, как я сейчас?

Но Марине, видимо, этого недостаточно.

Она властным движением протягивает ко мне руку:

– Дай мне ладонь!

Я повинуюсь – не то чтобы у меня был выбор. Я беспомощен перед ней, как кролик перед удавом. Мне не страшно – я просто полностью лишен воли.

Хотя что я сам себе-то вру? Конечно, мне страшно!

Она замечает испуганное выражение моих глаз и тихонько качает головой:

– Не бойся. Я никогда – никогда! – не сделаю тебе ничего плохого. Мне просто нужно… почувствовать запах. Дай руку.

Она подносит мою ладонь к лицу – как делала много раз за время нашего романа. Но на этот раз на ее лице не нежность, как бывало раньше, а что-то другое – слова, чтобы описать это новое выражение, у меня как-то не находятся. Как зачарованный я слежу за мелкими изменениями в ее знакомых, любимых чертах. Она принюхивается к моей коже – прижимается носом к запястью, к тому месту, где видны вены, где бьется пульс – пульс, которого я у нее не почувствовал… Хотя, кстати говоря, я всегда был в этом смысле безнадежен – на всех занятиях по медицинской подготовке пульс ни у кого не мог обнаружить никогда.

Держа мою руку у лица, Марина склоняет голову набок и закрывает глаза – зажмуривается, будто в порыве мечтательности. Или словно прислушивается к чему-то внутри себя. И через секунду, когда она их открывает, они и правда не вишневые больше – они красные. Она открывает рот – приближает губы к моему запястью – и останавливается, не прикасаясь к коже, в сантиметре от моей вены.

Ее клыки удлиняются прямо у меня на глазах.

О господи.

Это правда?

Неужели это МОЖЕТ быть правдой?

Марина отстраняется от моей руки – глаза у нее все еще красные, и клыки звериные. Моя кисть безвольно падает на колено.

Не глядя Марина берет с журнального столика рядом с собой штопор, которым только что открывала для меня вино, и одним резким движением вонзает его себе в ладонь. А потом так же резко выдергивает.

Я дергаюсь всем телом в дурацком порыве остановить ее – и в инстинктивной реакции на воображаемую боль, которую испытываю вместе с ней. Потому что я все мысленно испытываю вместе с ней. Но на ее лице не отражается даже тени боли.

На ее ладони зияет сквозная рана, похожая на стигмат.

У этой раны рваные, развороченные края. Но из нее не вытекает ни капли крови.

А потом, через секунду, рана начинает затягиваться – словно в документальном фильме о живой природе, когда на убыстренной перемотке показывают долго-долго снимавшиеся кадры того, как прорастает семечко или распускается цветок.

Марина хмурится – видимо, рана заживает слишком быстро – раньше, чем она еще что-то успела мне показать. Она снова проделывает свою операцию со штопором. Я снова дергаюсь – мне кажется, меня сейчас вывернет.

А Марина тем временем берет с того же столика свой стакан и делает пару глубоких глотков. И показывает мне глазами на свою ладонь.

Теперь, когда она попила, из развороченной раны сочится кровь. Свежая кровь, которой в теле у Марины только что не было… А теперь есть – и она вытекает из раны, словно… вода из дырявого ведра.

Через несколько секунд кровотечение останавливается.

Еще через минуту ладонь у Марины гладкая, без единой царапины, – как будто ничего не было.

Она сидит передо мной на ковре – она больше не сердится. Она видит по моему лицу, что все мне доказала. И ее глаза снова становятся черными, страшными и старыми – и в них нет больше ни жажды крови, которую будит в ней мой человеческий запах, ни гнева на мою человеческую ограниченность, ни раздражения моим человеческим легкомыслием. В них только боль – древняя как мир. Я должен непременно узнать у нее, что же такое она пережила в жизни, что же такое видела на белом свете, чтобы боль ее стала такой… необъятной. Неутолимой и неисчерпаемой.

Она поднимает на меня взгляд, и ее губы, все еще перепачканные кровью, изгибаются в кривой, невеселой усмешке:

– А теперь?

Ее зубы снова ровные – клыки не длиннее обычных, человеческих.

Я знаю, о чем она спрашивает. Теперь, когда я наконец понял, о чем она говорила, когда получил ответ на свой вопрос – ЧТО она такое… Теперь могу ли я посмотреть ей в глаза и сказать, что люблю ее?

Она сидит передо мной на ковре, такая маленькая – встань мы рядом, она едва будет доставать мне до плеча. Такая тоненькая и хрупкая – я могу сомкнуть пальцы на ее талии, ее стопа меньше моей ладони, – я знаю, мы это проверяли. Я знаю каждый миллиметр ее миниатюрного, холодного тела. Я могу бесконечно любоваться тем, как переливаются оттенки в ее разметавшихся по плечам черно-красных волосах. Каждая линия ее бескровного бледного лица, каждая трещинка на ее окровавленных губах для меня – целый мир. Она молчит теперь, но в моем сознании звучит ее смех, и нежность ее голоса, и вздохи ее страсти. И ее рычание – да, и оно тоже…

Я не знаю, как нормальные люди должны реагировать на то, что сейчас со мной происходит. Я никогда ни во что сверхъестественное не верил – желаний не загадывал, даже глупых, из серии «если сейчас из-за угла выйдет брюнет, значит, я сдам экзамен на “отлично”». Я даже ни одного вещего сна не видел. Я обычный, ничем не примечательный москвич двадцати шести лет. Не особенно умный. Не особенно храбрый. Никакой… Я ничего не знаю о том, что за силы правят миром вокруг меня. Я думал раньше, что это законы физики. Похоже, что нет, – но мой мозг не приспособлен для того, чтобы осваивать все эти непостижимые вселенские материи. Я столкнулся с тем, чего не понимаю. И я не могу даже попытаться понять – потому что, извините, это вне человеческого понимания. Жизнь ткнула меня носом в некоторый факт: то, что я всегда считал сказкой, бредом, литературной легендой… То, в мифичности чего даже и не думал никогда сомневаться, – это нечто оказалось правдой. Сверхъестественное существует. В мире много такого, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

Вампиры существуют.

Моя девушка – вампир.

Как прикажете переварить все последствия такого открытия за несколько секунд?

Это невозможно, и я даже пытаться не буду.

Я знаю только то, что касается меня.

У моих ног сидит женщина, которая изменила мой мир, изменила меня – подарила мне чувство, которое я всегда считал выдумкой поэтов. Выдумкой такой же нереальной, как вампиризм. Женщина, чье появление раскрыло мне глаза на всю красоту Вселенной, обострило все мои чувства и полностью меня перекроило. Женщина, которая превратила мое существование… в жизнь.

В конце концов, что такое вампир? ОК, она пьет кровь. А я люблю хот-доги – многие думают, что это страшная гадость. Мне не все равно, что она ест?

Она сидит у моих ног, бледная, потерянная, сложив руки на коленях и подняв на меня взгляд. В ее глазах боль, которая ее убивает. Боль, которая МЕНЯ убивает. Потому что у меня нет жизни без нее – отдельно от нее.

Говорят, вампиры – не-мертвые. Носферату. В них нет жизни. Но как тогда она могла подарить жизнь мне? А она сделала это. Подарила мне жизнь.

Зато мне теперь есть что отдать ей.

Говорят, у вампиров нет души. Не знаю, есть ли душа у меня. Но если есть – я дам ей свою. Ее сердце не бьется – мое будет биться за двоих.

В ее теле нет крови. Я отдам ей свою.

Не знаю, как нормальные люди должны реагировать на то, что со мной происходит. Я, наверное, ненормальный. Она права – я сумасшедший. Может, я и не всегда таким был, я не знаю, но теперь это и не важно.

Я знаю только то, что касается меня.

Я хочу только одного в подлунном мире – быть с нею рядом. И никогда больше не видеть в ее глазах этой боли. Потому что ей незачем там быть.

Я смотрю ей в глаза, беру ее печальное лицо в ладони и говорю правду:

– Я люблю тебя.

Глава 12

Бессмертное существо двухсот двадцати лет от роду, предположительно проклятое Господом, не имеет права быть счастливым. Паразит с холодным телом, которое не старится только благодаря вливаниям живой, теплой крови, не может рассчитывать на то, что его будут воспринимать как человека. Существо, чье сердце бьется со скоростью одного удара в минуту, не должно ни любить, ни тем более быть любимым. Как может быть любимо нечто, что не знает ни жизни, ни сердечной боли, ни смерти?

Все это – непреложные правила, очевидные законы мирового устройства. Кому придет в голову в них усомниться? Сама мысль об этом противоестественна.

То, что происходит между мной и Владом, опровергает все правила. Нарушает все законы. Заставляет сомневаться в очевидном. Но благодаря Владу это ниспровержение мирового порядка выглядит – ощущается – совершенно естественным.

По всем законам, божеским и человеческим, узнав правду, он должен был как минимум бежать от меня, исполненный отвращения, – невзирая на свою больную ногу. Как максимум он мог бы умереть от страха – в истории моего племени и такое бывало.

Вместо этого он посмотрел мне в глаза и сказал, что любит меня, и поцеловал в окровавленные губы. А теперь он лежит в моей постели и спит, прижимая теплую щеку к моему холодному плечу, закинув одну длинную руку за голову, а другой крепко сжимая мои пальцы. Он не отпускает меня – даже во сне. Его темные рыжие волосы спутаны, на подбородке пробилась щетина – которая, как ему кажется, должна меня раздражать, хотя я несколько раз уже успела ему объяснить, что моей коже не страшны подобные мелочи.

У него такие длинные загнутые ресницы. У него такое спокойное, умиротворенное лицо – ни одной складки на лбу, даже тонкой линии нет между широких бровей. Его дыхание ровно, и губы слегка приоткрыты. Он улыбается. Он счастлив.

За окном занимается зимний рассвет, день будет морозный и, наверное, солнечный – небо розовое и словно бы в дымке. По заснеженной террасе за окном моей спальни ходит ворона – ищет что-то, что закопала в сугробе за ту неделю, что меня не было. Когда я здесь, животные и птицы избегают приближаться к моему жилищу. Логову, как сказали бы романисты. Они любят драматические слова. И придумывают много ерунды.

Ночью Влад несколько раз говорил, что страшно рад тому, что, как он выражается, «мы вчера вечером встретились». Не потому, что мне удалось спасти его от проклятых собак, – об этом он, кажется, уже забыл. И уж точно не потому, что ему стала известна правда обо мне, – хотя, кажется, он и этому в каком-то смысле рад, потому что не любит неизвестность и неопределенность. Нет, он рад, видите ли, тому, что нам удалось провести вместе больше времени, – он очень соскучился, но рассчитывал увидеть меня только сегодня, а так нам досталась лишняя ночь.

Поистине судьба подарила мне какого-то необыкновенного человека.

Я могла бы объяснить это просто – тем, что он в самом деле сумасшедший и не осознает всей… сложности ситуации. Но это не так. Я внимательно наблюдала за его лицом, когда он, одну за другой, отбрасывал все сколько-нибудь безобидные теории, которые могли бы объяснить то, что я делаю, – то, чем являюсь. Объяснить меня. Он встревожился, потому что счел меня больной. Ему было больно, потому что он заподозрил меня в безумии. Ему стало страшно, когда нормальные объяснения оказались несостоятельны. Но он испугался не меня – он испугался столкновения с непостижимым.

Несколько секунд, после того как рана на моей ладони затянулась и клыки вернулись в норму, он смотрел на меня расширенными, невидящими глазами. Словно перед ним было не мое лицо – которое, наверное, в эту секунду казалось ему вовсе чужим и незнакомым. Нет, он видел что-то другое – его глаза словно всматривались в белесую завесу между моим и его миром, стараясь продраться сквозь вязкую серую пелену, сфокусироваться и увидеть реальность.

В эти секунды его глаза – его светлые, дерзкие глаза, которые так часто меняют цвет и которые я так люблю, – казались пустыми. Мною владели странные чувства. Боль – конечно, потому что эти мгновения должны были стать последними, что мне суждено было провести рядом с ним… Счастье – но это как обычно, я всегда счастлива, когда я с ним. И благодарность за то, что они даны мне, эти секунды, и он все еще рядом.

А потом в его взгляде появилось что-то новое. Он в самом деле что-то увидел за границей наших миров. И это что-то заставило его глаза проясниться и наполниться болью – в ответ моей – и теплом. Тепло было обращено ко мне, и оно оказалось так же осязаемо, как тепло его пальцев и губ, когда он взял мое лицо в ладони, чтобы поцеловать.

Я была уверена, что потеряла его. А вместо этого он просто отверг все в угрожающем ему потустороннем мире и решил, что будет видеть только меня. Женщину. Человека. Любимую… Момент истины, который должен был стать величайшей трагедией для меня – и для него тоже, потому что и ему было бы тяжело меня потерять, – стал для нас началом настоящего счастья. Как там сказано в Библии? «И познаете истину, и истина сделает вас свободными…» Это о том, что случилось с нами. Между нами нет больше лжи. И теперь мы свободны.

Он подарил мне себя. И вместе с собой подарил мне настоящую жизнь.

Мне больше не нужно врать ему. Не нужно ничего скрывать. Он все знает, и он все равно меня любит. Я не знаю, есть ли в мире Бог, – я никогда не видела никаких доказательств его существования. Но то, что сделал для меня Влад, – это настоящее чудо. Единственное светлое сверхъестественное событие, которое случилось в моей долгой жизни. И за это я ему благодарна. И счастлива.

Я только об одном печалюсь – о его наивном, растерянном мальчишеском взгляде, который мне всегда так нравился. Теперь, когда он знает меня, настоящую, он больше не будет так смотреть на меня. Я убила этот взгляд… Хотя нет: Влад сам с ним покончил. Он теперь смотрит на меня как взрослый. Как более сильный. Это так странно – я могу поднять его одной рукой и бегом отнести на другой конец Москвы… У меня уйдет на это примерно десять минут. Но я чувствую, что он сильнее меня. Я старше его на две сотни лет, но он – взрослее. И поэтому я не буду сейчас, когда он проснется, напоминать ему о том, как все это странно и как опасно ему быть рядом со мной. Не буду уговаривать уйти, чтобы успеть спасти самого себя от проблем и боли. Он – мужчина, которого я люблю. Он принял решение. Да, оно меня поразило, и мне до сих пор трудно понять, что им двигало. Но у меня нет никакой силы воли, чтобы это решение оспаривать.

Я слишком счастлива, чтобы с ним бороться.

В комнату проникают первые лучи солнечного света. Это очень некстати, но что делать? Даже в России и даже зимой бывают эти ослепительные дни – мороз и солнце, день чудесный, еще ты дремлешь, друг прелестный. Мне нужно задернуть шторы, и, нехотя высвобождая руку из крепкой хватки своего все еще дремлющего прелестного друга, я тихонько встаю с кровати.

Секунду я стою возле окна, глядя на сверкающий снег. Это очень красиво. Я так хорошо помню время, когда мне не нужно было в такой день прятаться от солнца, – можно было, надев полушубок и теплые рукавицы, выбежать в усадебный сад вместе с детьми, и купаться в рыхлых сугробах, взметая в воздух облака тонкой снежной пыли, и падать, задыхаясь от смеха, ловя съехавший с головы платок. Щеки мои краснели от мороза, на глазах выступали слезы, и кончики пальцев замерзали в промокших рукавицах. Петя и Анечка, такие серьезные в свои три и пять лет, протягивали ручки, чтобы поднять маму из сугроба… И муж стоял у окна своего кабинета, глядя на наши безумства, и качал головой: «Машенька, ну что ты, право, как дитя малое в крестьянские игры играешь. И ребятишек приучаешь…» Но в голосе его звучала улыбка – ему нравились наши забавы.

Мои глаза тогда были карими. В венах текла живая кровь. Я была очень счастлива.

А над Москвой стояла комета 1812 года, и Наполеон уже вел к моему городу армию, в которой служил капитаном кавалерии человек, который отнял у меня жизнь…

– Почему тебе нельзя на солнце?

Голос Влада за моей спиной звучит неожиданно – я так задумалась, вспоминая, что не услышала, как изменилось его дыхание, когда он проснулся. Я оборачиваюсь к нему. Он сидит в кровати, до пояса прикрытый одеялом. В рассеянном полумраке зашторенной солнечной комнаты Влад особенно красив – он весь какой-то… медовый: от рыжих волос до теплых зеленых глаз. Я развожу руками:

– Я быстро сгораю.

В его глазах мелькает тревожное выражение:

– В каком смысле?

Я смеюсь:

– Не как в кино – я не превращаюсь в кучку пепла за тридцать секунд! Я просто очень быстро обгораю – ну как обычно люди сгорают, только мне для этого нужно буквально пять минут. Ничего смертельного, просто больно, и волдыри, и кожа потом долго восстанавливается. И нужно много… – Решусь ли я сказать это слово вслух? Была не была! – Нужно много крови, чтобы восстановиться.

При упоминании моей особой диеты Влад даже ухом не ведет. Он все еще беспокоится:

– А если дольше – дольше пяти минут?

Я пожимаю плечами:

– Я не сумасшедшая – я никогда не пробовала этого делать. Но, по логике, ничего хорошего не будет…

Влада передергивает, и меня, честно говоря, тоже. Я никогда не видела этого, но я слышала рассказы тех своих братьев, кто гораздо старше меня, тех, кто жил в древности и в Средние века, когда мне подобные не только охотились на людей свободно, не думая о последствиях и не стараясь себя контролировать, но и сами были предметом охоты и истребления. Тогда люди, поймав вампира, выставляли его на солнце. На самом деле это единственное, что может нам серьезно повредить, – ни чеснок, ни кресты, ни серебряный кол, ни святая вода нас убить не могут – это все сказки, придуманные людьми для вящей храбрости.

И солнце тоже не убивает. Но оно по-настоящему мучит.

Сережа – Серхио – жил в XVI веке в Испании. Он, собственно, родился в Испании – и как человек, и как вампир… Он видел своими глазами, как тело оставленного на солнце вампира покрывается язвами, как отваливаются от него лоскуты кожи и целые клочья плоти. Как привязанным к столбу на площади остается один скелет – и как он, немыслимым и необъяснимым образом, продолжает кричать… Такие вещи надо знать, конечно – каждый должен знать свою природу и что ему угрожает. Но иногда я жалею, что он мне об этом рассказал. Мне не нужно спать долго, всего два-три часа в сутки. Но этого вполне достаточно, чтобы увидеть кошмар…

Влад кисло улыбается:

– Ну в Египет мы с тобой определенно в отпуск не поедем.

– Нет, не поедем – веселья особенного не получится. – Я возвращаюсь к кровати, сажусь рядом с ним и беру его руку в свои. – Ты не переживай, пожалуйста. Я очень… прочное существо. Мне нелегко причинить вред или боль.

Он вскидывает на меня потемневшие глаза:

– Нелегко, но можно.

Я улыбаюсь:

– Труднее, чем ты думаешь. Гораздо труднее, чем тебе. Мне, например, по-настоящему есть нужно не чаще раза в неделю. Можно и реже. А тебя нужно срочно покормить, иначе ты ослабеешь. Давай пойдем на кухню – я тебе завтрак приготовлю.

Влад решительно трясет головой, отвергая мои попытки сменить тему.

– Я не хочу есть. Вот ты говоришь – «труднее, чем я думаю». Но я на самом деле не знаю, что думать. – Он выглядит растерянным. – Я ничего о тебе не знаю. Я имею в виду, я читал Брэма Стокера и кино какое-то смотрел, но, я так понимаю, все это имеет мало отношения к реальности, верно? Я имею в виду, вот на мне серебряный крест – но тебя это, похоже, не беспокоит, хотя, по книжкам судя, должно бы. И вряд ли мне удастся отпугнуть тебя головкой чеснока – если только я ее не съем…

Я понимаю, что он серьезен, но все равно не могу удержаться от смеха. Он смеется вместе со мной, но потом взгляд его снова становится серьезным, и он мягко, но решительно притягивает меня к себе и, обняв, опускает рядом с собой на подушку.

– Марина, кроме шуток, мне нужно… Я хочу знать о тебе все.

Я уютно устраиваюсь рядом с ним – на самом деле мне тоже не хочется сейчас никуда идти. Мне вообще некуда торопиться – у меня впереди вечность. Я вопросительно поднимаю бровь:

– Что именно «все»? Если я тебе сейчас начну рассказывать историю своей жизни, это займет много часов.

– Я никуда не тороплюсь. – Он смотрит на меня выжидательно и улыбается. – Во-первых, сегодня выходной день. Во-вторых, даже если бы и рабочий – у меня, знаешь ли, очень благодушно настроенная начальница. Она меня постоянно балует.

Он-то улыбается, а на мое сердце ложится холодная тень. Да, у меня впереди вечность. Мне в самом деле некуда торопиться. Но для Влада все обстоит не так. Он… Смертен. Я не хочу произносить это слово, даже мысленно, точно так же, как чуть раньше не хотела говорить с ним о крови. Как я стала труслива! Неужели так всегда – люди начинают бояться, когда им есть что терять? Надо взять себя в руки и посмотреть в лицо правде. Он смертен. Я обязана об этом помнить. Потому что речь не только о том, что через шестьдесят примерно лет его жизнь естественным образом подойдет к концу. Речь еще и о том, что близость ко мне, принадлежность к моему миру делают его жизнь куда более рискованной – уже прямо сейчас. В моем мире человека – смертного человека – подстерегает столько опасностей. У меня есть враги, которые могут захотеть нанести мне удар – как и предупреждал мудрый и многоопытный Грант Хэмилтон. У меня имеется и просто масса знакомых, которые относятся к человеческой жизни с куда меньшим, чем я, Грант или Сережа, пиететом.

Мне нельзя забываться, нельзя утопать в своем счастье – я должна все время помнить о том, что Владу опасно быть рядом со мной. Впрочем, я слишком эгоистична, чтобы оттолкнуть его или уйти самой. Значит, мне остается только быть настороже… Тем более, что Влад и без вампиров умудряется словить неприятностей на свою буйную голову – в его вчерашней встрече с собаками не было ничего мистического, зато угроза для жизни была самая непосредственная.

На моем лице, очевидно, отражается часть моих неприятных мыслей: Влад хмурится и, осторожно коснувшись пальцем кончика моего носа, спрашивает, старательно изображая легкомысленную шутливость:

– О чем задумалась?

Я вздыхаю и укладываю голову к нему на плечо:

– Не важно.

– Нет, важно. Я же сказал, что хочу все о тебе знать.

Я смеюсь:

– Так не получится. Ты должен хотя бы задавать мне вопросы. Знаешь, есть такая игра – «Любой вопрос». Ты можешь задать мне любой, абсолютно любой вопрос, а я обещаю, что честно на него отвечу, не кривя душой.

– Странная какая-то игра – у меня сплошное преимущество, а тебе придется все время напрягаться. В чем заключаются тогда мои обязанности?

– Ну рано или поздно задавать вопросы тебе начну и я.

Влад приподнимается на локте, чтобы посмотреть мне в лицо:

– Нет, это все равно несправедливо по отношению к тебе. Я совсем неинтересный, и ты и так обо мне все знаешь… Ты – другое дело. Ты особенная.

В эту фразу можно было вложить много смыслов – слова сами по себе очень просты и ничего не значат. Они могли бы прозвучать как «ты монстр». Но в сочетании с выражением его лица – с поклонением, которое я вижу в его глазах… В этом сочетании они в который раз заставляют меня пожалеть о том, что я физически не могу плакать. На этот раз не от боли, а от счастья. Что я такого сделала хорошего в своей жуткой, вообще говоря, жизни, чтобы такой человек относится ко мне ТАК – с такой нежностью, с таким трепетом, с таким непререкаемым, абсолютным обожанием?

Я глажу его по щеке:

– Особенный у нас как раз ты. Я – просто обычный вампир.

Он закатывает глаза и возмущенно фыркает:

– Мы ходим по кругу… Я, собственно, и пытаюсь у тебя выяснить, что такое «обычный вампир». Напоминаю, еще вчера вечером я был убежден, что это все выдумки романистов, сценаристов и прочих мракобесов.

Я делаю строгое лицо:

– Задавай вопросы.

Я не кокетничаю – это было бы глупо, да и выглядит двухсотлетняя кокетка нелепо. Я просто-напросто стесняюсь. А еще мне интересно, с чего он начнет? Каким будет его первый «любой вопрос»?

Он краснеет – он тоже смущается. Смотрит на меня искоса, хмыкает, прочищая горло, и усмехается:

– Мне придется пройтись по книжным стереотипам. Я правильно понял, что чеснок на тебя не действует?

– Не больше, чем на обычных людей. Ну чуть больше. Я просто сильнее чувствую запахи – а запах чеснока, конечно, очень резкий.

– А серебро? Мой крест…

– Влад, я думаю, что он на самом деле не серебряный, – я его не замечаю. Хотя вообще серебро мне немного неприятно. Но не критично.

– А то, что это крест?

Я улыбаюсь:

– Кресты на нас не действуют. И святая вода тоже.

– А почему?

– Потому что это все религиозные предрассудки. А я… мы… мы не уверены, что наше существование как-то связано с вопросами добра и зла, рая и ада. Мы не знаем, откуда взялись…

– Разве не с Дракулы и с его ссоры с Богом? Кстати, Дракула… Он как – существует?

Я представляю себе бледное лицо с горящими глазами, которое не раз вспоминалось мне за последние месяцы. Лицо самого отчаявшегося вампира в мире, вампира, который любил – и потерял – смертную женщину. В том, что Бог есть, я не уверена, но вот в существовании Дракулы сомневаться не приходится. Как и в том, что, если бы Бог был, граф бы с ним непременно повздорил.

– О да. Только его зовут, конечно, не Дракула. Нет, и не Цепеш – это имя из-за романа Брэма Стокера ему тоже пришлось сменить. Граф Владислав Не-скажу-как-зовут живет в данный момент в Париже. Твой тезка – ну почти. Но, как я тебе, кажется, между делом говорила, тип он неприятный. Но он не первый и отнюдь не самый древний из нас. Грант, например, старше.

Несколько секунд Влад молчит, откинувшись на подушку и словно оцепенев. Когда он снова заговаривает, голос его звучит хрипло:

– Я не ослышался, да? Ты только что сказала «Грант»? Грант Хэмилтон?!

– Да. – Мне трудно удержаться от смеха. Интересно, почему именно это его так поразило?

– Наш лондонский владелец? Вампир? – Влад с шумом выдыхает: – С ума сойти можно. Ну ладно… То ли еще будет, ой-ой-ой. По крайней мере теперь мне понятно, почему он назначил тебя главным редактором. Вы все друг за дружку горой, да? Рука руку моет и все такое…

Он шутит – он смеется. Словами не описать, какое это для меня облегчение.

Отсмеявшись, Влад надолго погружается в задумчивость и рассеянно гладит меня по волосам. А потом наконец он озвучивает предмет своих размышлений:

– Ты, Грант… Наверное, вокруг еще много вашего… народа. Почему же все так… спокойно? Я имею в виду, вам же все время хочется есть. А вокруг столько людей. Как вы… сдерживаетесь? Вот ты ходишь на работу – но по офису не лежат горы трупов и не текут реки крови.

Я молчу, не спеша отвечать. Мне интересно – доведет ли он свой вопрос до логического конца. Он останавливается, взглядывает на меня, и наконец его мозг делает следующий шаг:

– Как ты со мной рядом находишься – неужели тебе… Ну… не…

Он запинается, и я заканчиваю фразу за него:

– Не хочется тебя съесть?

Он кивает, глядя мне прямо в глаза, и снова в его взгляде нет страха. Влад просто ждет моего ответа и примет его, каким бы он ни был. Этот юноша не перестает меня поражать.

Я легонько касаюсь пальцами его руки:

– Нет. Не хочется. Жажда – это сильное чувство, но отнюдь не необоримое. Когда мы сыты, мы вообще об этом не думаем. Ты же не думаешь о еде все время, верно? Наш голод – это обычный голод.

Интересное у него выражение глаз – сочувственное… Но и настороженное. Я догадываюсь, что он хочет у меня спросить, но не собираюсь больше ему помогать. Я обещала ответить на любой вопрос, но не мне решать, что ему спрашивать.

Наконец он говорит:

– Голод у вас обычный. Только еда необычная. – Пауза – он собирается с силами. Решился: – Ты часто… Охотишься?

Я отвечаю честно:

– Да. Каждую неделю. Я же говорила.

Он отводит глаза. Его можно понять: трудно смотреть в глаза женщине, которая только что призналась, что каждую неделю совершает убийство. Он отводит глаза, но его пальцы не отпускают моей руки… Он все еще со мной – ему просто нужна минута, чтобы уместить в своем сознании еще один кусочек вселенского ужаса.

Нехорошо его мучить – мне ведь нет нужды проверять его на прочность. Я и так знаю уже, что он – самый сильный. Я беру его за подбородок и заставляю снова посмотреть на себя.

– Влад… Я не убиваю людей. Я убивала когда-то: у меня была долгая жизнь. Но и тогда – не слишком часто. Теперь – никогда: если мне очень нужно, я пью донорскую кровь, ее не так уж трудно достать, если знаешь нужных людей и места, – а за долгие годы мы научились приспосабливаться. Но без охоты мне жить скучно – мне необходимо движение, азарт, выброс адреналина. Так что большую часть времени я охочусь на животных. Что, по-твоему, я делала вчера в том переулке? Я знала, что там много бродячих собак, – я пришла за ними.

Я не буду ему сейчас говорить, что так щепетильно отнюдь не все мое племя. Я не буду говорить о тех диких, разнузданных ребятах, которые иногда начинают шалить в городах, пренебрегая безопасностью нашего народа, плюя на хрупкое равновесие, которое мы установили, чтобы спокойно жить в мире людей, на необходимость соблюдать секретность. Они дикие существа – настоящие отморозки: хорошо еще, если у них хватает совести охотиться на бродяг и бомжей. Иногда они нападают просто так, без разбора. И тогда более разумным вампирам приходится вмешиваться и наводить порядок. Выступать в роли своеобразной народной милиции… Это – тоже часть моей жизни, но о ней я пока не буду говорить.

Влад улыбается:

– Это… хорошо. Меня это немного беспокоило.

– Только «немного»?

Он пожимает плечами:

– Немного. Потому что я не думал на самом деле, что ты… убиваешь. Я, конечно, не знал о тебе очень важных вещей. Но самое главное я о тебе знаю.

В его глазах снова это невероятное, удивительное, необъяснимое выражение – доверия, восхищения и преданности. Это чудо – его присутствие в моей жизни, его отношение ко мне – хорошо тем, что оно не сиюминутно: случилось – и рассеялось. Оно продолжается, происходит все время: каждую минуту, с каждым его вдохом и ударом сердца Влада чудо происходит снова и снова.

Я прикасаюсь пальцем к его губам:

– Я люблю тебя.

Его руки лежат на моей спине.

– А я тебя… – На секунду он отстраняется, чтобы еще раз взглянуть мне в глаза. У него есть еще какой-то вопрос – судя по всему, важный, потому лицо у него становится смущенным и неуверенным. – Я вот что еще хотел спросить… Тебя нельзя ранить. Ты не чувствуешь холода и боли… – Я отвечаю кивками – я не понимаю, к чему он клонит и почему у него такое встревоженное выражение глаз. Он опускает взгляд – смотрит на свои пальцы, нервно теребящие простыню, и наконец спрашивает: – А меня… – Он запинается и поднимает руку, чтобы погладить мою щеку. – Что насчет меня? Ты чувствуешь это? – Его ладонь ложится мне на плечо. – И это? – Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб и в прикрытые глаза. – А это? Тебе… тебе ведь не все равно? Ты чувствуешь… меня?

Мне нет нужды отвечать ему – мое тело отзывается на его прикосновения дрожью, и я невольно тянусь к нему: следую за движениями его руки, ищу его губы, и дыхание мое становится неровным.

Его лицо совсем рядом с моим – он целует меня и улыбается, не отрываясь от моих губ. И говорит со счастливым коротким вздохом:

– Это хорошо. Потому что это беспокоило меня очень сильно.

Определенно, у него странно расставлены жизненные приоритеты. Но кто я такая, чтобы его разубеждать?

Глава 13

Самое удивительное впечатление моей новой жизни – осознание того, что вампиры очень застенчивые существа. Да, они ослепительно красивы, безгранично сильны, гипнотически обаятельны и бессмертны. И когда ты просто так встречаешься с ними по жизни, они первым делом производят на тебя не самое приятное впечатление: заносчивые, слишком совершенные типы, от которых так и веет сознанием собственного превосходства. Когда ты узнаешь их получше, они начинают вести себя более дружелюбно, но все равно пребывание рядом с ними – постоянная цепь унижений для обычного смертного, склонного краснеть, спотыкаться, ронять разные вещи (и не успевать подхватить их в полете), туго соображать и отвечать невпопад. Они, конечно, никогда не издеваются над людьми прямо – но всегда смотрят на тебя, будто бы мысленно приподняв иронически идеально вычерченную бровь.

Но все это – только до тех пор, пока вампиры не знают, что ты знаешь, кто они такие. Тогда они совершенно меняются. В присутствии человека, которому известно об их, хм, особенностях, они начинают вести себя с преувеличенной деликатностью – вампиры словно бы тебя стесняются. Ты, смертный, знаешь, почему они такие сильные, ловкие и красивые. И из-за этого твоего знания они страшно парятся – они как будто извиняются за все свои совершенства. Возможно, потому, что все их неоспоримые достоинства зависят от одного существенного недостатка – да, они быстрые, но они… мертвые. И им за себя неловко.

Поведение вампира в присутствии хорошо осведомленного человека напоминает извиняющиеся ухмылки заядлого курильщика, оказавшегося в компании людей некурящих. Они ему, конечно, курить не запрещают – все нынче такие вежливые и политкорректные с инвалидами и идиотами, а курильщик среди некурящих – это практически инвалид и уж точно представитель «меньшинств». Но ему курить среди них как-то неудобно. И он закуривает упрямо, назло, чтобы не уступать диктатуре здорового образа жизни, но дымит без всякого удовольствия, каждую секунду помня о том, что все окружающие его молчаливо осуждают – или, что еще хуже, жалеют, считая, на сколько минут эта чертова сигарета сокращает продолжительность его жизни. Я – заядлый курильщик, и оказывался в такой ситуации не раз и не два, так что в поведении вампиров узнаю много знакомых примет. Это тем более странно, что курильщик из моего примера – один против многих. А у нас все наоборот – одинокий и «правильный», я самим своим видом смущаю целую толпу сверхъестественных существ.

Конечно, я могу судить только о тех вампирах, которых знаю лично, – о цивилизованных типах, которые не собираются тебя сжирать, не тратя время на рефлексию. Я говорю о вампирах, нацеленных на мирное сосуществование с людьми и осведомленными, как я, и пребывающими в неведении. Я это страшно уважаю: будь я на их месте – совершенный, бессмертный и обладающий численным превосходством, – я бы одинокого и хилого человечка давно сожрал и откинулся в кресле, посвистывая и забыв о недавней неловкости, как о страшном сне. Но мои знакомые вампиры не поддаются искушению, потому что уважают выбор своей подруги, – они называют ее «сестрой», они все друг другу братья и сестры. Они, конечно, не могут понять, что такого она во мне нашла, – я и сам не уверен, что понимаю это. Но вампиры никогда ей об этом не скажут, и, пока она меня ценит и хочет видеть рядом, они тоже будут меня терпеть. Это я как раз понимаю – моя большая и дружная семья ко всем «пришлым» женам, подругам и женихам относится точно так же: любой Вася Пупкин будет считаться членом семьи, пока он нравится моей сестре, и все такое. Но что вампиры станут со мной делать, если я вдруг Марине надоем… Об этом я стараюсь не думать. Я не представляю себе, чего ждать. Потому что, хотя и знал раньше того же Гранта Хэмилтона, это было до того, как он узнал, что я знаю. Тогда он был просто моим всесильным английским начальником, а я был просто оболтусом-дизайнером, и он вроде как ценил мои профессиональные качества. Я его ничем не смущал, потому что не знал его ТАЙНЫ. А теперь… Ясно же, что все по-другому. Черт его знает, что он сделает, если мое положение вдруг… изменится. Просто уволит – или заодно пообедает?

Нет, об этих вещах лучше не думать – во-первых, потому, что можно и ума лишиться (если у кого какой остался, конечно). Но главное – потому, что я не желаю даже в мыслях представлять себе момент, когда Марина вдруг от меня устанет. Я боюсь этого, конечно, постоянно, и я понимаю, что рано или поздно это произойдет, потому что мне нечем ее удержать и увлечь. Во мне нет ничего интересного – я самый обычный человек. У меня даже нет запаха какого-то особенного, который бы выделял меня из людской массы, – ну как у этой девицы из «Сумерек», которые я, узнав о Марине правду, посмотрел в образовательных целях, за что она меня обсмеяла, взъерошила мне волосы и назвала «дурачком». Это послужило мне хорошим уроком – о просмотре «Дракулы» с Гэри Олдменом я ей рассказывать уже не стал… Хотя, между прочим, на гламурных американских вампиров мои знакомые похожи куда больше, чем на сморщенную летучую мышь в дурацком парике, цилиндре и круглых солнечных очках. В любом случае Марина права – я дурак. Влюбленный дурак без особых примет – ни тебе сходства с утраченным в глубокой древности женихом, ни героиново-притягательной крови. Мне нечем ее удержать, и когда-нибудь она меня оставит. Только одна мысль слегка утешает: когда она бросит меня, мне будет наплевать на остальную ее «семейку». Пусть едят – на здоровье. Приятного аппетита, ребята. Я весь ваш.

Но я о таких вещах сейчас не думаю. Я просто живу – и жизнь моя, в принципе, похожа на сценарий молодежной комедии о придурке, которого неожиданно приняли в свой круг какие-то мистические существа – как Джима Кэрри в «Однажды укушенном». Да, все верно, я пересмотрел в последнее время много фильмов по заданной тематике!.. Это удивительно приятная, легкая и увлекательная жизнь. На работе Марина все еще старается соблюдать политес и ничем не показывает нашей близости. Но она перестала скрывать меня от своих друзей. Я теперь вхож в вампирское общество. Насчет работы она права – не нужно компрометировать профессиональный процесс любовными отношениями: люди перестанут уважать… меня, конечно, ее-то никогда. Хотя, честно говоря, я уверен, что все уже давно всё знают – в большом офисе такие вещи скрыть невозможно. Насчет свободного времени… Не знаю. Я не уверен, что мне стоит так уж навязывать ее «семье» свое общество. Но она, по-моему, просто наслаждается моментом – она в эйфории потому, что ей больше не нужно от меня ничего скрывать, и таскает меня с собой всюду. Будто хвастается. Ну а мне самое важное – чтобы она была счастлива. И поэтому я теперь выхожу в свет куда чаще, чем когда-либо в своей жизни, – и в основном с вампирами. А вампиры – московские по крайней мере, но, надо думать, и остальные тоже – большие тусовщики. Ну любой стал бы тусовщиком, если бы ему требовалось спать максимум три часа в сутки, и силы его были поистине бесконечны, и проведенная на танцполе пьяная ночь никак не отражалась на внешности.

Они не перестают меня удивлять в этом моем странном, на грани между сном и явью существующем, новом мире. Я всегда думал – ну по своим ограниченным книжно-киношным представлениям, – что вампиры ничего не могут есть и пить, кроме крови. Насчет еды у них и в самом деле есть некоторые проблемы – они, как животные, едят только сырое или практически сырое мясо. Но насчет питья… Они, оказывается, могут пить все, что смешивается с кровью, – что, в общем, логично. То есть алкоголь им отнюдь не противопоказан. Собственно, Марина, например, очень любит «Кровавую Мэри» – только добавляет в нее не томатный сок, а настоящую кровь. И у нее есть любимый бармен – Майк, что может быть пошлее бармена по имени Майк? – в клубе «Дети ночи», где я теперь провожу практически все свои ночи, и он готовит эту жутковатую смесь специально для нее. Я не люблю Майка – смазливого типа с зализанными назад черными волосами, в обтягивающей накачанные бицепсы педерастической черной майке: он улыбается ей самым похабным образом. Мне приятно думать, что и я его раздражаю: он мне страшно завидует. Потому что я прихожу с Ней. А оказаться рядом с Мариной – заветная мечта любого существа в брюках, равно смертного и бессмертного, которое переступает порог вампирского ночного клуба.

Да, у вампиров есть свой ночной клуб. Им владеет вампир – по совместительству очень известный московский модельер, чью физиономию я не раз заверстывал на страницы светской хроники в нашем журнале, и никогда в жизни бы не подумал, что он… ну, не человек. Я, честно говоря, всегда полагал, что его стройность и бледность объясняются тем, что он плотно сидит на кокаине. Ну, так или иначе, клуб его устроен по старому и верному принципу: если хочешь что-то скрыть, выстави это напоказ – люди ни за что не заметят очевидного. «Дети ночи» находятся в переулке неподалеку от нашего офиса на Петровке, имеют два этажа, один из них подвальный, и оформлены в «готическом стиле». Интерьер в клубе вампирский до пошлости – он похож на декорации к попсовому видеоклипу 1980-х: красные занавеси, черная мебель, демоническая подсветка и официантки в кожаных ошейниках. Людей сюда тянет, как мух на мед, – место, прямо скажем, с драйвом, и диджеи всегда хорошие. Иногда и сам хозяин встает за пульт. Обычные посетители наряжаются вампирами и прутся сюда праздновать Хеллоуин. А вампиры ходят сюда запросто, как домой, – неузнанные и незаметные в толпе ряженых. Я научился их отличать – по холодным рукам, по темно-красным глазам, но главное – по олимпийской расслабленности, с которой они делают все, даже танцуют, – и я не про медленные танцы говорю… Они все делают без усилий, с какой-то особой грацией. Потому что они – совершенные животные.

Кстати, о животных – вот в этом смысле вампиры меня разочаровали. Они не могут превращаться в животных. Ни в волков, ни в летучих мышей, ни в крыс. Ни даже в зеленый дым. И мысли они не читают, и гипнотизировать на расстоянии никого не могут. Все их особенности – совсем не волшебные, а какие-то… чисто физиологические.

Ну хорошо хотя бы то, что для подкрепления сил им не нужно спать в гробах, наполненных родной трансильванской землей.

Сегодня у нас запланирована большая тусовка – потому что Грант Хэмилтон в городе. С тех пор как Марина завела со мной роман, лондонское начальство стало наведываться в московский филиал издательства чаще. Раньше Грант приезжал от силы раз в три месяца и задерживался на день-другой. Теперь ездит каждый месяц и остается на неделю. Он напряженно работает над тем, чтобы я чувствовал себя в их компании непринужденно, – очевидно, ради Марины. Или следит, как бы чего не вышло?

Иногда мне кажется, что он за меня беспокоится.

Так или иначе – Грант в городе, он привез с собой Ванессу, которая тоже… член «семьи», и сегодня мы снова зависаем в «Детях ночи». Вернее, пока что я тут зависаю один – мои друзья задерживаются, потому что им нужно поохотиться. И вот я сижу тут, на диване из черного бархата, и пью уже третий джин с тоником, а они где-то там рыщут по городу, уничтожая бродячих собак. И присматриваю за Ванессой, чтобы она ненароком не сожрала какого-нибудь бомжа: Марина объяснила мне, что у нашей топ-модели проблемы с самоконтролем. Они у нее и при жизни были – до превращения.

Я не могу сказать, что обстановка «Детей ночи» мне так уж нравится. Здесь слишком шумно, слишком людно, и меня откровенно раздражает весь этот маскарад и бутафория с барными стойками в виде гробов. Когда я один, мне здесь нечего делать – все это совершенно «не мое». Но я обещал, что буду их ждать уже на месте. А если я обещал что-то Марине, то, значит, я буду тут сидеть и ждать, даже если у меня голова раскалывается. Надо еще выпить, вот что. И покурить…

Официантка в черном латексе приносит мне коктейль необыкновенно быстро – вся обслуга заведения уже знает, что я «особый клиент», прихожу сюда с VIPами. Так что мне даже двигаться с места не надо – можно просто сидеть и смотреть на все прибывающую толпу и следить за тем, как все более пьяными становятся танцы. Одна парочка привлекает особенное внимание – главным образом потому, что молодому человеку удалось добиться практически точного сходства с вампиром. Он высокий, бледный и в самом деле хорошо двигается. Темные волосы уложены гелем и стоят торчком. Очень модный тип. Только пьяный в стельку, хотя ночь еще ранняя и время детское. Девица с ним не такая интересная – типичная московская блонда с нездоровым темно-коричневым загаром, с устрашающе длинными ногтями и в устрашающе короткой кожаной мини-юбке. Она к нему так и липнет, а он все время, играючи, присасывается к ее шее.

Как люди могут быть такими пошляками?

Очевидно, я сам пьянее, чем думал. Потому что я долго наблюдаю за этой парой, прежде чем понять, что молодой человек мне знаком. Это же Степа Малахов – директор отдела моды из журнала «Лидер», который вся глянцевая общественность, естественно, называет за глаза журналом «Пидор». Мы с ним когда-то вместе работали – я был в «Пидоре» старшим дизайнером, пока Грант Хэмилтон не переманил меня в Alfa Male. И, собственно, только из-за старинного знакомства меня не удивляет тот факт, что Степа целуется взасос с девушкой, – вся остальная Москва автоматически считает его геем, но я точно знаю, что это не так. Он просто слишком модный – хотя его, впрочем, служебное положение обязывает. И теперь, приглядевшись, я понимаю, почему не узнал его сразу: он волосы покрасил в более темный цвет. Надо думать, для «готичности». Он вообще-то парень неплохой – просто не слишком умный.

По обычному закону вероятностей, ровно в ту минуту, как я его узнаю, Степа отрывается на мгновение от своей спутницы, поднимает глаза – и видит меня. И с оглушительным воплем «Потоцкий!» бросается ко мне через толпу, чтобы плюхнуться рядом на диван. Музыка такая громкая, что ему приходится орать:

– Влад! Ты здесь чего – какими судьбами? Как у тя дела?

Он еле ворочает языком, и физиономия у него болезненно бледная. Сильно пьян? Или тоже подсел на что-то? Все-таки жить в Москве очень страшно.

Я неопределенно машу рукой в сторону танцпола:

– Ничего, как все – культурно отдыхаю. Дела хороши.

– Ты все там же, в «Альфе»? В отряде, как грится, спецназа?

– Все там же.

– Не скучаешь?

– А что – хотите обратно позвать?

– Ну ты же понимаешь – один раз не пидорас. Один раз в «Пидоре» поработать нельзя – туда нужно вернуться.

Я вежливо смеюсь над старой шуткой – Степа, который и правда как-то раз увольнялся из «Лидера» и уходил на вольные хлеба, работать стилистом модных показов, отметил ею свое возвращение на насиженное журнальное место, – и качаю головой:

– Не, это не ко мне. Какая скука, когда главредов меняют с космической скоростью.

Степа сразу понимает, о чем я говорю: увольнение Михалыча из «Альфы» – господи, неужели это было меньше года назад? – наделало в нашей среде много шума. Его осоловевшие глаза загораются любопытством:

– А че, вашу гламурную суку тоже собираются подвинуть?

Я знаю, что он пьян, и понимаю, что он никак не может со стороны осознавать, как хороша Марина, какой она крутой редактор и уж тем более – как важна она конкретно для меня. Но его легкомысленно сказанная пакость вызывает у меня бесконтрольное желание дать ему в морду. Я с трудом сдерживаюсь и отвечаю спокойно:

– Никто ее никуда двигать не собирается. И она не гламурная сука. Она суперская. В работе просто монстр. И человек приятный.

Степа недоверчиво фыркает:

– Да ладно! Прямо-таки тебе с ней хорошо? А как же Михалыч?

– Мне с ней отлично. – Ох, я надеюсь, что на моей физиономии не появилось в этот момент идиотски-мечтательное выражение. Потому что чувства меня охватили самые идиотские и самые мечтательные. Когда уже они перебьют всех собак на сегодня и придут? Я хочу ее увидеть. И целовать. Быть с ней рядом. Я не хочу беседовать с пьяным Степой Малаховым, пытаясь перекричать очередной микс Рианны.

Степа хмыкает:

– Поддался знаменитой харизме?

Я понимаю, что нужно срочно поменять направление его расспросов:

– Повышению зарплаты я поддался, если честно.

Степа сразу успокаивается и понимающе подмигивает – хотя ему это, с пьяных глаз, не очень хорошо удается:

– Ну это святое. Мне бы кто зарплату повысил…

– А ты попробуй – уволься еще разок?

– Э, два раза этот номер не пройдет. Один раз не пидорас! А два – это уже что?..

Разговор, безусловно, движется к тупику – Малахова и его шутки долго выносить нельзя. Кроме того, с той секунды, как я позволил себе подумать о том, что скоро увижу Марину, мною овладело почти лихорадочное нетерпение. Я не могу сидеть на месте и не хочу болтать – мне приходит в голову мысль выйти покурить на улицу и, таким образом, вроде как ее встретить… Но сначала мне нужно сбросить с хвоста Степу. Черт, мне вообще-то хорошо бы его совсем сбросить – если он сейчас увидит нас с Мариной и Грантом тут вместе, то по всему городу сразу же поползут слухи, которых мы так стараемся с ней избежать. Имеет смысл встретить их хотя бы для того, чтобы предупредить – в клубе имеются склонные к сплетням знакомые…

Мне нужно чем-то отвлечь Степу. Я бросаю взгляд в зал, пытаясь обнаружить среди дергающихся тел его блондинистую подружку.

– Да что мы о работе-то, как дебилы? Что это с тобой за девушка?

Степа тоже устремляет взгляд в толпу:

– Фиг знает… В смысле, я с ней только что познакомился. Она чего-то сказала, кто она, но кто их слушает? Пиарщица какая-то. Или рекламщица. Лина? Лена? Чего-то в таком духе.

Я поднимаю бровь – надеюсь, это выглядит как эротический намек:

– Ничего такая, активная.

Он машет рукой:

– И не говори! Но щас вся Москва такая – на каждого гетеросексуального мужика десять недотраханных баб. Все активные – надо же им как-то пристраиваться.

– К тебе пристроишься, пожалуй!

Степа широко ухмыляется:

– Ко мне пристроиться – самое милое дело. Только ненадолго…

Вот оно, мое спасение – я наконец заметил в толпе Лену-Лину. Она сидит у барной стойки с обиженным видом и бросает в нашу сторону гневные взгляды начинающего василиска – они не убивают, но обжигают. Я указываю на нее Степе.

– Малахов, вот там твоя спутница сидит у бара и явно хочет еще коктейль. Либо ты идешь к ней, либо ты ее потеряешь!

Степа нехотя встает, теряет равновесие и едва не падает на меня:

– Доктор, мы ее теряем… Но ты прав – она и правда злится. Я пойду – она вообще-то клевая. И танцует хорошо, и вообще.

Я киваю, проявляя понимание ситуации, достойное настоящего друга, и бормочу дежурное «Еще увидимся». Наблюдаю за тем, как Малахов, покачиваясь, пробирается сквозь толпу, протискивается на барный стул рядом со своей пассией и начинает, изредка указывая в мою сторону, объяснять ей что-то про старого друга и неожиданную встречу. Она понимающе кивает и с успокоенным видом принимает от него новый стакан с коктейлем. Минута – и он уже кладет руку ей на задницу, и она смотрит на него с кокетливой улыбкой.

Это ужасно, конечно, но он прав: в столице нашей Родины городе-герое Москве так мало нормальных мужчин и так много одиноких женщин, что даже тотальный козел с пивным брюхом, лысиной и потными подмышками легко находит себе подружку почти модельной красоты. Степа – это еще хороший вариант: он придурок, конечно, и, видимо, торчок, но он хоть выглядит нормально, и девушке не противно лечь с ним в постель.

Внезапно мое глухое раздражение «Детьми ночи» и вообще обстановкой этого вечера переходит все границы. Я не могу здесь больше находиться. Мне нужно хотя бы на пять минут выйти – воздухом подышать. Ну и покурить. Мало я в дыму курил – теперь нужно, конечно, покурить и на ветерке.

Я стою на брусчатой мостовой перед красными занавесками, они на террасе «Детей ночи» вместо входной двери, обозреваю жизнь ночного города – даже в столь поздний час люди куда-то спешат, ловят такси, обнимаются, думают о чем-то своем – и курю. Швейцар, он же охранник, смотрит на меня равнодушно – мало ли почему я вышел, может, у меня внутри помещения телефон не ловит сеть. В городе весна – вечер теплый и какой-то синий-синий. Похоже, был небольшой дождик: мостовая мокрая, и в ней отражаются фонари. И воздух даже здесь, в центре города, кажется замечательно свежим после спертой атмосферы клуба. Был такой прекрасный анекдот из серии «про английских джентльменов». Выходит джентльмен после бурной ночи в клубе на улицу – рассвет, туман, он еле на ногах держится. И спрашивает швейцара: «Что это тут за странный запах?!» А швейцар ему невозмутимо объясняет: «Это свежий воздух, сэр!»

Интересно, как мои вампиры вообще выносят этот клуб – у них ведь такие чувствительные носы, им же там должно быть противно до ужаса?

И тут, словно вызванные из темноты силой моей мысли, в конце улицы появляются они. Уж сколько раз я их такими видел – а все равно дух захватывает, как и всегда, когда перед тобой что-то экстраординарное. Бледные, красивые, разные, но неуловимо похожие, такие ослепительные даже в неброской одежде. Они так легко двигаются, что словно бы не идут, а летят над мостовой. Как крокодил из хохлацкого анекдота – низэнько-низэнько…

Грант – высоченный, но грациозный, как танцор. Существо, родившееся в горах Шотландии в XII веке, боровшееся с дикими зверями и англичанами и, как я глубоко убежден, наведшее кого-то в шоу-бизнесе на идею фильма «Горец», перевидавшее за свои века все, что только можно, и обычно облаченное в строгий деловой костюм. А по танцполу он двигается так, что Майкл Джексон может съесть свою шляпу от зависти. Ванесса – странная молчаливая девица, но она реальная, настоящая топ-модель, и была ею еще до того, как стать вампиром, и это, как говорится, видно. Ее обратил Грант – вернее, сначала он ее «открыл», сделал ей карьеру, печатал ее темноволосую красоту на обложках всех своих журналов, а потом… Потом, как он говорит, пришел момент, когда у него кончилось терпение смотреть, как она методично убивает себя наркотиками. И он подарил ей новую жизнь – и себя заодно. Сережа Холодов – еще один, как выяснилось, Маринин «брат». Этот-то что здесь делает – на охоте они его, что ли, подцепили? Не могу сказать, что полностью избавился от ревности, которую он во мне вызывал, когда всюду ходил с Мариной. Он мне все еще не слишком симпатичен. Но я не могу не оценить его ленивую грацию, его злое чувство юмора и его утонченное лицо, которое словно сошло с полотен Эль Греко. А очень может быть, что на полотнах Эль Греко и в самом деле мелькает именно его лицо – испанец Серхио в то время уже жил…

Я отношусь к ним всем по-разному. Но я вижу и понимаю, что они все прекрасны. Но Марина – лучше всех. Как бы все они ни были хороши, она совершеннее – ее лицо самое красивое, ее глаза самые яркие, ее походка легче остальных. Они крокодилы и летят низэнько. Она – скользит по воздуху, как Царевна-Лебедь по волнам.

Марина замечает меня первой – возможно, слышит мой запах: в нем, конечно, нет ничего эдакого, как в романтических книжках, но она отличает его и отмечает, потому что все люди пахнут по-разному. И немедленно ускоряет шаг – подтанцовывает ко мне, веселая и довольная. Она сегодня на каблуках, и прекрасное лицо оказывается чуть ближе ко мне, чем обычно, и я сразу утопаю в ее вишневых глазах – теплых, влажных и сытых. Она тянется, чтобы поцеловать меня (Холодов, стоя чуть поодаль, иронически поднимает бровь), и спрашивает:

– Ты чего здесь стоишь?

– Вас встречаю.

– Правда? – Она, похоже, искренне этому рада.

– Правда. – Я улыбаюсь в ответ на ее улыбку. – Но на самом деле у нас есть некоторая проблема: там в клубе парень, которого я знаю по прежней работе. Жуткий сплетник. Увидит нас вместе – могут возникнуть сложности.

Грант подходит к нам и хмурится – как я уже говорил, он всегда настороже:

– Какой парень?

– Степа Малахов из «Лидера». Последний раз, когда я его видел, он обжимал какую-то девку у бара. А перед тем расспрашивал о Марине, и не собираешься ли ты уволить ее, и как мне с ней работается.

Мы с Грантом теперь на «ты» – по крайней мере в неформальной обстановке. Ну да, он мой босс – но он же еще и вампир, и я про это знаю. Так что я ему теперь – что-то вроде родственника. Или хотя бы друга семьи.

Грант пожимает плечами и отмахивается от моего предостережения:

– Я его знаю. Жуткий выпивоха. Сколько ты здесь стоишь – минут двадцать?

– Три сигареты… Да, минут двадцать.

– За это время он уже наверняка впал в анабиоз. Пойдем, все будет в порядке. В крайнем случае сделаем вид, что Марина не с тобой, а с Серхио.

Холодов, который тоже уже успел закурить сигарету – вот еще ходячее недоразумение, курящий вампир! – бросает на меня взгляд искоса. Ей-богу, на его хитрой рыжей морде отражается настоящее торжество. Я невольно сжимаю зубы в бессильном раздражении. Это тот случай, когда я вообще ничего не могу поделать: если я попытаюсь с ним подраться, от меня мокрого места не останется…

Марина, улыбаясь, крепко сжимает мою руку:

– Не обращай внимания на этих дураков – они тебя дразнят. У меня есть план получше. Если этот твой Степа Малахов еще в сознании, мы просто натравим на него Ванессу – и он забудет обо всем на свете. Что думаешь, Грант?

Ванесса широко улыбается, обнажая свои идеальные хищные зубы, – у нее своеобразное чувство юмора, и ей нравится, когда Хэмилтона ставят на место. Грант издает короткий смешок, признавая, что Марина его уела:

– Туше. Ладно, пойдем внутрь. Зря мы, что ли, сюда добирались?

Все вместе мы заходим обратно в клуб.

Мне кажется или человеческая толпа невольно расступается перед ними? Наверное, кажется – люди все-таки удивительно слепы. Я не понимаю, как можно не заметить, что эти существа – ДРУГИЕ. Прекрасные и немного пугающие. Особенные. Вот уж поистине – боги и монстры в одном флаконе.

Если бы я в кино изображал эту сцену – «вампиры заходят в зал», – я бы точно впал в первейший прием бездарного режиссера: снимал бы их в рапиде, в замедленной съемке. Но я, к счастью, кино не снимаю. И даже не смотрю на вампиров со стороны. Я иду вместе с ними – потому, что они мне это позволяют. Потому, что одна из них меня любит. Неважно, надолго, на день или навсегда, – как я ее. Сейчас, сегодня – она меня любит.

То, что она любит меня. То, что я с ней, с ними, то, что на меня падает их отраженный свет… Это опьяняет похлеще любого коктейля.

Стыдно признаваться в этом, но надо быть честным с собой: мне очень нравится быть частью их мира.

Глава 14

– По-моему, тебе надо его обратить.

– Пошел к черту!

Сережа хмыкает и щелкает зажигалкой. Он превращает процесс закуривания в целое шоу – безуспешно прикрывает сигарету от ветра руками, отгораживается плечом, он занят только этим. И все для того, чтобы спрятать от меня глаза, в которых, как мне отлично известно, пляшут искры веселья. Наконец он снова встречается со мной взглядом:

– Ну видно же, что ему только этого и хочется!

Я была права – ему, черт возьми, весело!

Мы сидим у меня дома, на террасе – в Москву пришла весна, воздух стал теплым, и теперь ночные посиделки на открытом воздухе вновь стали времяпрепровождением, которое может доставить удовольствие не только вампиру. Сегодня, впрочем, смертных здесь нет: Влад ушел спать к себе домой на Чаплыгина. Заявил, что ему необходимо присмотреть за своим котом. И что завтра рабочий день, и ему, в отличие от некоторых, нужно поспать перед работой – хотя бы пару часов, а тут, с нами, ему это точно не удастся. Он прав, конечно, – уже пять утра, еще полчаса назад мы были в клубе, и он немало выпил. Ему нужно отдохнуть. Но мне все равно неуютно от мысли, что он от меня ушел. Неуютно и холодно – я и сама не сознаю, как привыкла все время чувствовать рядом его тепло, физическое и душевное. И мне кажется, что он ушел не по всем этим разумным и правильным причинам, а потому, что злится на Сережу. Который объявился сегодня крайне неожиданно и весь вечер в клубе вел себя довольно противно. С ним такое бывает, это верно. Но мне все равно кажется, что мой друг мог бы проявить деликатность.

Да, я знаю, что он ревнует меня к Владу: ему странно, что после стольких лет сдержанности и равнодушия к любовным делам я выбрала в спутники смертного – да еще и, как кажется Сереже, самого обычного. И сегодня вечером он пришел явно именно для того, чтобы рассмотреть Влада поближе и попытаться меня понять. Результат налицо: Влад разозлился – он ведь всего лишь человек. А Сережа получил массу удовольствия, дразня его. Ведь и ему тоже ничто человеческое не чуждо.

А теперь он сидит на временно освобожденной территории, дымит своими сигаретами и заявляет, что Влад, дескать, безумно увлечен вампирским образом жизни, полностью покорен нашим обаянием – завидует нам и хочет быть одним из нас!

Самое неприятное, что в его словах, возможно, есть доля истины.

А если это так, то я не вижу здесь никакого повода для шуток. Жизнь вампира – не увеселительная поездка и не пропуск в волшебный мир гламура. Это… ну не зря это испокон веков считалось проклятием. Даже когда вампир живет цивилизованно, сохраняя все возможные приличия, тьма, которой мы принадлежим, всегда где-то рядом – всегда оттеняет даже самые светлые наши моменты. И мне страшно, что человек, которого я люблю, не замечает угрозы, не видит темной стороны Луны. Мне кажется, я знаю, почему: Влад подсознательно защищается от неприятных сторон моего мира. Он твердо решил видеть во мне только хорошее и распространяет эту частичную слепоту на все, что со мной связано.

Но такое его поведение добра не принесет.

Я вскидываю взгляд на своего старого друга:

– Хочется, перехочется, перетерпится. Я не буду этого делать. И не надо об этом говорить – особенно с ним! Не делай невинные глаза – с тебя станется… Это неправильно, это совершенно ему не подходит, и не надо поощрять в нем эти дурацкие мысли.

Сережа пожимает плечами – но, слава богу, он хотя бы хихикать перестал.

– Глупости ты говоришь. Невозможно заранее сказать, подходит смертному такая судьба или нет. В конце концов, тебя вот никто не спрашивал, хочешь ли ты быть вампиром, – а между тем отлично получилось.

Во мне поднимается волна черного гнева – я бросаюсь на него, одним прыжком через всю террасу, и рычу прямо в лицо:

– Как ты смеешь это говорить?! Ты, из всех существ на свете… Ты же прекрасно знаешь историю моего обращения – ты знаешь, КАК мне это было отвратительно.

Сережа отстраняется от меня и поджимает губы.

– Прости. Это в самом деле прозвучало некрасиво… Но я всего лишь имел в виду, что, если уж человек правда этого хочет, он в самом деле готов стать одним из нас… В обращении может и не быть ничего плохого. Ты сама понимаешь, что от этого всем нам – и ему – было бы легче.

Я немного успокаиваюсь и спрыгиваю с бетонного парапета на покрывающую пол серую керамическую плитку.

– Он сам не знает, чего хочет. И он точно ни к чему не готов. Он не знает и сотой доли того, что на самом деле происходит в нашей жизни.

– Так расскажи ему.

Я молчу.

Сережа склоняет голову набок:

– Ты боишься ему рассказать. Ты все еще его защищаешь. Но почему, собственно? Он вполне взрослый. Он может сам принимать решения. Ему нравится наша жизнь.

Я качаю головой в бессильной печали:

– Любое решение, которое, как ему, может быть – может быть! – кажется, он готов принять, будет необдуманным, поверхностным человеческим решением. Мы для того и обладаем мудростью, которую наживали веками, чтобы оберегать людей от таких вещей. И тем более мы не должны делать что-то нехорошее только потому, что нам от этого будет легче.

– Ему тоже будет легче. Подумай, как ему сейчас неловко: мы сильнее его, красивее, мы в любой момент можем его сожрать. Рядом с нами он ни в чем не уверен – он даже в твоей любви не уверен, потому что он «всего лишь человек», и уступает любому из твоих кровных братьев. Подумай, сколько он всего обретет, если станет одним из нас… Могущество, красота. Бессмертие, чтобы быть рядом с тобой вечно.

– А ты не думал о том, сколько он всего потеряет? – Я не злюсь больше: теперь мне просто грустно. – Он потеряет жизнь, семью, тысячу человеческих удовольствий. Возможность выходить на солнце. Есть пиццу – он любит пиццу. Иметь детей. Плакать… Тебе на все это наплевать, наверное, – ты слишком старый вампир, ты уже не помнишь, как все это бывает. А я еще помню. Потому что не давала себе забыть.

Сережа слушает меня внимательно, но на лице его написано неодобрение.

– И, по моему глубокому убеждению, ты делала это зря. Ты только себя мучаешь. В этом нет ни пользы, ни смысла.

– В смирении всегда есть польза и смысл. Ему нужно учиться всю жизнь, даже если живешь века.

Мой старый друг возмущенно фыркает – он как-то вдруг разозлился:

– Да что ты говоришь! Марина, я и в самом деле стар и многое из человеческого уже забыл. Но я прекрасно помню, как ровно такие же слова о смирении говорил отец-настоятель в монастыре, куда меня в пятнадцать лет запихала моя семейка – для того, чтобы я не мог претендовать на наследство! Ты так ценишь все человеческое… Как насчет человеческой жестокости и жадности, подчиняясь которой старший брат заточает младшего в тюрьму католической обители – без единого шанса на жизнь, свет, свободу и любовь? Меня постригли в монахи насильно еще мальчишкой – и я должен был заживо сгнить в своей келье, так и не узнав ничего… ни о чем. Те три года, что я провел в монастыре, были адом на земле – все недостатки нашего нынешнего положения меркнут перед тем, что я пережил там. Телесные наказания, посты, похоть жирного лысого настоятеля, бесконечное лицемерие – и полная, абсолютная беспросветность, когда ты знаешь, что вот тебе восемнадцать, и тебя ничего больше не ждет – впереди пустота, – ты никогда не будешь ЖИТЬ! Ты проклинала своего создателя, я знаю, и, конечно, ты была права. Он поступил с тобой непростительно. Но я… Я буду вечно благодарить свою создательницу… Ты не можешь себе представить, какое это было чудо, когда в моей келье появилась среди ночи эта невероятная, неправдоподобно красивая женщина и заговорила со мной, объясняя, что заприметила меня в церкви во время мессы – увидела, что я несчастен, и решила спасти. Я понимал, конечно, что происходит что-то нечестивое, – только демон мог проникнуть ночью в монастырь в облике неземной красавицы. Но мне было все равно. Вечное проклятие было лучше моей тогдашней жизни. Она поцеловала меня – она любила меня, – и она подарила мне то, о чем монахи только лгали: жизнь вечную. – Он замолкает и передергивает плечами, сам, видимо, смущенный неожиданной горячностью своего рассказа. После паузы он говорит уже куда спокойнее: – Я никогда не оглядывался назад. Не жалел ни об одной секунде своей человеческой жизни. К черту смирение! Если жизнь человека похожа на ад, мы имеем право принять решение за него.

Я смотрю на Серхио с болью: мы знакомы почти двести лет, мы в самом деле лучшие друзья, но он никогда еще не был со мной так откровенен. Я не знала подробностей его человеческой жизни и его обращения – не понимала горечи, с которой он думает о людях, и боли, которую ему причинили. Я прикасаюсь к его руке:

– Я сожалею… Я понимаю, что не все люди были при жизни так счастливы, как я. Не всем было что терять. Но пойми… Влад – не в монастыре. И не в аду. Он счастлив. Ему, как и мне когда-то, есть за что ценить жизнь.

Сережа смотрит на меня с глубокой печалью в темных глазах:

– Я не для того рассказал тебе это, чтобы растрогать. Я хочу, чтобы ты задумалась: ни один смертный не станет любить вампира, если у него… все хорошо. В жизни человека чего-то недостает – только тогда он обращается за любовью к мертвецу. И мертвеца притягивает к себе только тот, в ком что-то уже умерло.

Его серьезность пугает меня – я по-настоящему вздрагиваю и опускаю глаза:

– Во Владе ничто не умерло. Он самый ЖИВОЙ человек, которого я знаю.

– Возможно, ты не так хорошо его знаешь. Нам ведь трудно понять людей – даже если мы хорошо помним, как сами были людьми. Даже если мы их любим.

Мне совсем не нравится этот разговор, хотя я и понимаю, что он необходим. Я понимаю в глубине души, что Серхио говорит правду. Я действительно многого не знаю о Владе – многое в нем ставит меня в тупик. Начиная, собственно, с легкости, с которой он принял мою истинную природу. И пока он человек, а я нечеловек, между нами всегда будет стоять незримая, но прочная преграда, и каждое наше прикосновение – даже очень осязаемое, очень телесное – будет подобно соприкосновению рук через ткань перчатки. Или через прозрачное стекло. У Антониони в «Затмении», кажется, есть такой эпизод: влюбленные стоят по разные стороны стеклянной двери и прикасаются губами к стеклу – каждый со своей стороны. Это красивый поцелуй. Но не настоящий.

Неужели все, что происходит у нас с Владом, такое же – отстраненное? И всегда будет таким?

Я не хочу так – я хочу владеть им целиком. И принадлежать ему целиком.

Но я не хочу ради этого делать его вампиром. Я хочу любить ЧЕЛОВЕКА. Я не понимаю ту вампиршу, которая спасла Серхио, – зачем она сразу обратила его? Неужели нельзя было помочь ему, не принимая последних, крайних мер?

Вопрос срывается с моих губ непроизвольно – непрошено:

– А она любила тебя?

Сережа поднимает на меня рассеянный взгляд – похоже, он тоже заплутал в своих мыслях, и мысли это были невеселые. Но он сразу понимает, о чем я спрашиваю:

– Кармела?.. Не знаю. Наверное, любила. Иначе что заставило ее прийти мне на помощь? Она ведь не голод утолить явилась – она пришла забрать меня с собой.

– И вы были вместе?

Он кивает:

– Да. Пятьдесят лет.

– А почему вы расстались?

Пауза. Он не поднимает глаз:

– Она умерла.

Вампирша? Умерла? Каким образом это случилось?

Мне не нужно задавать вопрос – Сережа и сам понимает, что требуются объяснения. Он молчит, очень старательно занимая руки: достает из пачки очередную сигарету, повторяет свой спектакль с зажигалкой… Когда он наконец заговаривает, на лице его лежит красный отблеск зажженной сигареты:

– Как ты помнишь, мы жили в Испании. В Испании была святая инквизиция. Кармела умерла на костре. Ярким солнечным днем. На площади в центре Мадрида. Серебро не убивает нас, но кол в сердце – это кол в сердце. Это не та рана, которую можно легко заживить. Особенно на солнце. Все вместе… Все это вместе было слишком много, даже для вампира. А я стоял в толпе и не мог ничего сделать – потому что она заклинала меня, между своими стонами, не подходить к ней. Они думали, что она, как погибшая грешница, обращается к Богу – отказывается призвать его к себе даже в последний час. А она хрипела свое «Не подходи!», чтобы не дать им меня поймать, – просила дать ей умереть спокойно, зная, что у меня все хорошо. Хорошо!.. – Он долго, долго молчит, а потом добавляет вполголоса: – Не выношу Мадрида. После того как я убил всех инквизиторов совета – пятнадцать, кажется, человек… Трудно вспомнить точно, когда рвешь их на части… Никогда не видел в одной комнате такого моря крови. Но я не выпил ни капли, ни одного глотка. Меня тошнило от одной мысли об их крови… После этого я никогда больше не возвращался в Мадрид.

Перед моими глазами проносятся чудовищные картины – яркие, как кадры несуществующего фильма, отчетливые, как ночной кошмар: солнце, которое причиняет нестерпимую боль. Огонь десятиметрового костра, который может испепелить даже нашу прочную кожу. Боль и бессилие, когда невозможно двинуться с места – можно только ждать. Женщина, которая не спускает умирающих глаз с возлюбленного, умоляя его не спасать ее – потому что это его погубит. Юноша, который смотрит на ее муки в бессилии – смотрит из темной тени капюшона, на ярком солнце, в толпе ликующих по поводу казни монстра людей. Его боль, и его бессилие, и его ожидание. Юноша, разрывающий на куски палачей, – кровавая баня, устроенная потом, когда ничего уже нельзя поправить…

Мой голос опустился до шепота:

– Господи…

– Да. Они сделали это во имя Господа.

Мы оба молчим.

Через некоторое время Серхио поднимает на меня взгляд и треплет по руке:

– Прости меня за этот рассказ. Я не хотел тебя расстроить. Все это не имеет отношения к нашей нынешней жизни, верно? Костры инквизиции давно уже погасли.

Да, верно, костры инквизиции погасли. Но в мире столько вещей, которые могут отнять у тебя любовь… Бродячие собаки. Случайные пули. Дикие вампиры. Пьяные водители. Даже тяжелый грипп.

Мне нужно увидеть Влада – нужно быть рядом с ним, знать, что все хорошо. Иначе я сойду с ума.

Я бросаю на своего друга извиняющийся взгляд:

– Ты ведь простишь меня, если я теперь тебя оставлю? Мне нужно к нему.

Серхио криво усмехается:

– А как же его кот?

Я пожимаю плечами:

– Я не буду заходить в дом. Я просто в окно посмотрю.

– Будь благоразумна – уже скоро утро, и девица, сидящая на подоконнике второго этажа перед закрытым окном, может попасться кому-нибудь на глаза.

– Я все равно должна пойти.

– Чтобы проверить своего мальчика? – В голосе его снова звучит ирония. Он дразнит меня, как дразнил Влада в клубе… Поразительно, как быстро у него меняется настроение. – Обрати его, Марина. У тебя сразу отпадет необходимость с ним нянчиться.

Я уже встала, чтобы уйти, но что-то в его интонации заставляет меня спросить:

– Ты так уничижительно о нем говоришь… Да ты не ревнуешь ли, часом?

Серхио тоже встал – он убирает в карман свои сигареты и мобильный телефон, лежавший все это время у него под рукой на столике: он, кажется, присмотрел себе кого-то в клубе и, возможно, ждет звонка или эсэмэски. Забрав свои вещи, он оборачивается ко мне и отвечает с невозмутимым видом:

– Боже упаси. Да, ты его любишь, и меня слегка раздражает, что ты выбрала его. Но ревновать к чему-то столь… временному? Даже если у него будет долгая и счастливая жизнь… Через каких-то полвека он все равно умрет. Я подожду. Что для меня полвека?

С этими словами он вспрыгивает на парапет и, махнув мне на прощание рукой, делает шаг вперед. Я слежу за тем, как он плавно перелетает с балкона на балкон, потом цепляется рукой за ветку дерева и бесшумно соскакивает на тротуар. Пижон, воображала и выпендрежник… Юноша, бессильно смотрящий из тени капюшона на то, как убивают его возлюбленную. Мой друг. Как все непросто… Я закрываю на секунду глаза и вздыхаю.

С улицы раздается тихий смех Серхио – похоже, он услышал мой унылый вздох и понял его причину. Не оборачиваясь, он еще раз вскидывает руку в прощальном жесте и растворяется в тени деревьев на бульваре.

Идея последовать его примеру выглядит очень соблазнительно, но я беру себя в руки и спускаюсь вниз обычным способом.

Утро понедельника, уже почти рассвело. На улицах кое-где появляются люди. Я бегу, не обращая на них внимания, – все равно, пусть меня заметят. Я двигаюсь так быстро, что, скорее всего, они решат: эта стремительная тень им просто померещилась.

Я бегу по прохладным серым улицам и думаю о том, что сказал мне мой друг.

Каких-то полвека… Нет смысла ревновать к тому, что столь временно.

И нет никакого способа исправить ситуацию, не делая того, что противно всему моему естеству.

Я ненавидела вампира, который меня обратил, – ненавидела много лет, пока не набралась сил и опыта, чтобы найти и убить его. Я поклялась, что никогда никого не обращу, – и до сих пор держала слово. Я не хочу нарушать его ради человека, которого люблю. Особенно ради него.

Чтобы добраться до окна в спальне Влада, мне нужен один прыжок. Улица совершенно пустынна, и девица на подоконнике второго этажа никого не волнует. Я заглядываю в полутемную комнату и встречаюсь взглядом с котом Баюном. Он злобно шипит, соскальзывает с внутреннего подоконника и исчезает в глубине комнаты.

Полумрак мне не помеха: я ясно вижу все в комнате и слышу каждый звук – от тиканья часов до дыхания Влада. Все в порядке – у него все в порядке, он спокойно спит.

Звонит будильник. Влад со стоном поворачивается на другой бок и пытается зарыться лохматой головой поглубже в подушку. А я улыбаюсь: у меня созрел приятный маленький план – повидаться лишний раз и загладить вину за дурацкую ночь в клубе…

Через секунду я уже стою в подъезде перед его дверью и нажимаю кнопку звонка.

Он не открывает очень долго, и я понимаю бедняжку – вставать, наверное, совсем не хочется. Наконец в коридоре слышатся его шаги и его гневное бормотание: он проклинает раннего посетителя.

Он открывает дверь, удивленно моргает, и на его заспанной физиономии возникает широкая смущенная улыбка.

Я улыбаюсь в ответ:

– Сюрприз. Кофе угостишь?

За его спиной слышится гневное шипение.

Влад закатывает глаза и делает предупреждающий жест рукой:

– Секунду – подожди секунду, я затолкаю Баюна в ванную.

Я вхожу в квартиру под звуки его возни с котом и прохожу в спальню – смятая постель хранит его запах, и я, закрыв на секунду глаза, вдыхаю его и улыбаюсь.

Хорошее утро. И еще целых полвека таких – разве это плохо? Разве этого мало?

Глава 15

Я никогда еще раньше не был по-настоящему влюблен и по-настоящему счастлив в любви. Поэтому я не знаю, как, собственно, складываются наши с Мариной отношения?

Вот мы идем с ней по бульварам (по тенистой аллее, конечно), и она балансирует на бордюрном камне, ребячливо делая вид, что вот-вот упадет, и при этом настойчиво держится за мою руку – абсурдная идея, потому что потерять равновесие она, конечно, не может. Просто ей приятно, наверное, держать мои пальцы в своих. На ней легкий синий пиджак, темные волосы собраны в короткий хвостик, но одна прядка выбилась и легла на шею. Маленькие ноги в балетках ловко переступают с камня на камень, и когда она взглядывает на меня, глаза ее смеются и сама она будто сияет в отраженном солнечном свете. Открытое солнце ей вредно, но его отблески делают ее еще красивее.

С той ночи, когда в клубе к нам присоединился Сережа Холодов, и я глупо разозлился, и утром Марина пришла ко мне мириться, прошла неделя. За это время в городе окончательно случилась весна – все деревья уже зеленые, воздух теплый и легкий, и пыли еще нет, и вообще во всем царит полная идиллия. Сегодня пятница, и мы с ней преступно сбежали с работы пораньше: я – якобы смотреть площадку для съемок, которую давно уже видел, она – вообще никому ничего не объясняя. На то она, в конце концов, и начальник. Впереди у нас вечер, который мы проведем вместе, и ночь, и еще два упоительно-свободных дня, когда не нужно думать ни о макетах, ни о съемках, ни о том, как угодить рекламодателям, ни об уехавшем наконец лондонском руководстве. Вообще ни о чем – только друг о друге. Наше будущее безоблачно – ближайшее, по крайней мере. Наше настоящее безмятежно и окрашено приятным озорным чувством вины: точно такое бывает, когда в школе с уроков сбежишь. Наверное, еще и из-за этого Марина так весела – идет по своему бордюрному камню между гравийной дорожкой и свежей зеленой травкой, усеянной желтыми звездочками цветков мать-и-мачехи, в тени молодых липовых листочков, и словно танцует.

Мы движемся в сторону ее дома, от Петровского бульвара к Чистым прудам, но мы не торопимся. У нас нет определенных планов. Зачем они, когда главное – то, что мы вместе? Мы должны, во-первых, проверить, появились ли уже на пруду утки. Потом, может, зайдем в кино – если в «Ролане» идет что-нибудь приличное. Или посидим в кафе – в стекляшке под ее окнами: Марине почему-то очень нравится, когда мы там сидим, ей кажется, что это «правильное» занятие для влюбленной пары.

Мне нравится идти рядом с ней, и я счастлив видеть ее такой довольной и спокойной. Когда в городе ее «семья», она тоже бывает веселой и оживленной, но какой-то более взвинченной. Настороженной. Словно все время ждет откуда-то подвоха. Или просто пытается усидеть на двух стульях. Не знаю, может быть, ей неловко на самом деле сводить меня с ними. Может, она тоже видит, что я рядом с ними тушуюсь… Проигрываю. Я-то глубоко убежден, что выгляжу рядом с ними – а с ней особенно – совершеннейшим недоумком. И сейчас, когда мы идем с ней вместе по улице, люди, наверное, думают – как я сам часто думаю, видя пары, в которых женщина гораздо красивее мужчины: «Бедная, видно, совсем ей не из чего было выбирать, если она связалась с этим придурком».

Мне лично хочется в такие мгновения схватить ее в охапку и начать целовать до умопомрачения прямо посреди бульвара или кафе, при всем честном народе – поскольку она так красива, что я, честно говоря, так и так никого и ничего вокруг не замечаю. А еще таким поцелуем мне хочется как-то физически заглушить посещающие меня неприятные мыслишки о том, насколько я жалок рядом с ней. Но я не уверен, наступает ли у нее умопомрачение… и от моих поцелуев, и вообще. Я ведь отдаю себе отчет в том, что в каждую секунду ее существования, даже в порыве страсти – особенно тогда! – какая-то ее часть занята только одним делом: поддержанием контроля. Контроля над своим голодом. Над слишком бурной реакцией на мой человеческий запах. Да и просто над своей физической силой – ей нужно следить за собой даже сейчас, когда она вроде бы так легкомысленно идет по бортику газона: следить, чтобы ненароком не сжать мне пальцы слишком сильно и не сломать руку…

Мы не идем в кино – там нет ничего интересного, только какая-то романтическая комедия. Одно из безусловных достоинств романа с вампиршей – она, в отличие от остальных девушек планеты Земля, равнодушна к романтическим комедиям. Мы идем, однако, в кафе – исключительно ради удовольствия посидеть на открытой террасе, под звон проходящих трамваев. Я люблю это заведение – оно было одной из первых московских кофеен постперестроечной эпохи и по молодости казалось мне страшно шикарным. Кофе тут отличный, и еще яблочный пирог с ванильным мороженым. Но баристы работают со скоростью улиток – на то, чтобы сварить простой капучино, у них уходят годы…

Пока мы ждем кофе у стойки (на места здесь заказы не разносят), я в очередной раз мысленно восхищаюсь Марининой выдержкой. Даже мне, простому и довольно флегматичному смертному, хочется убить белобрысую девицу, которая цедит с идиотской улыбкой по слову в минуту: «Спа-а-аси-и-ибо-о-о за за-а-ака-а-аз… С ва-а-ас пя-я-ятьсот тридца-а-ать два-а-а ру-у-убля-я-я…» и медленно, как черепаха, ползет к кофеварке. А потом еще медленнее – к холодильнику за молоком. А потом исчезает на кухне в поисках ложек, или салфеток, или еще чего-нибудь подобного. Будь я вампиром, девица уже была бы обескровлена. А мне не нужен был бы кофе. Впрочем, будь я вампиром, мне с самого начала он был бы не нужен. Может, поэтому Марина так спокойна? Или просто потому, что у нее другие представления о времени – когда у тебя впереди вечность, какие-то лишние пять минут ожидания кофе не имеют большого значения…

Мы сидим в кафе очень долго. Я пью кофе и курю. Марина просто смотрит на меня – своим внимательным, ласковым взглядом. Хотелось бы все-таки знать, что она во мне видит. Почему она выбрала меня из тысяч смертных, что встретились ей за жизнь? Казалось бы, к чему думать об этом – надо просто молчать в тряпочку и благодарить высшие силы за то, что дали мне такое счастье. Но мне нужно знать. Если я не буду знать, чем ей понравился, то не смогу ее удержать.

Мы болтаем о всякой всячине – немного о работе, немного о книгах, немного о кино. В такие минуты, как сейчас, я очень благодарен своим родителям за культурное воспитание. У нас очень умная семья, и едва ли не каждое утро за завтраком мы говорили о вещах, до которых иные семьи никогда в жизни не добираются в своих беседах, – о Шекспире, Микеланджело, бог знает еще о чем. Притом без занудства – нам все было весело. И теперь я думаю – какое счастье, что я хоть что-то в этой жизни знаю! О чем бы я иначе говорил с Мариной? С Мариной, которая лично знала Лермонтова, и Байрона, и Оскара Уайльда, и, как это ни смешно, Брэма Стокера, которая помнит восстание декабристов и Крымскую войну. Я шучу иногда – наверняка она знает, где хранятся и сокровища Романовых, и золото партии? Знает, наверное, но не признается.

Мы сидим на открытой террасе кафе до тех пор, пока небо не становится синим и не загораются фонари. Посвежело – мне приходится натянуть куртку, которая в течение всего этого теплого дня бездарно болталась то у меня в руках, то переброшенная через сумку. Теперь мне стало холодно, и куртка пригодилась.

В обычной – в нормальной – паре я бы отдал свою куртку девушке. Но Марине не нужна моя куртка – ей не холодно. Наоборот – ей, наверное, только теперь стало хорошо.

Потом мы идем к ней и садимся смотреть кино – в ходе нашей беседы выяснилось, что я не видел «Ребекку» Альфреда Хичкока. А это один из Марининых любимых фильмов, и она заявляет, что посмотреть его очень важно.

Она лежит в моих объятиях на белом диване, уютно устроив голову у меня на плече, подогнув под себя ноги, и рассеянно водя пальцем по моей голой руке. Она кажется довольной, счастливой и расслабленной. Но на самом деле ведь она не расслабляется. Она все время держит себя в узде.

Фильм действительно великолепный. Помимо того что все играют очень здорово, там еще потрясающие съемки – такой пронзительный солнечный свет, такие резкие тени, такой серебристый полумрак. Все же черно-белое кино – самое красивое. Кино, в котором лица светились, глаза сияли, а кровь была черной.

На экране главный герой, аристократ Максим де Винтер, невольно мучает своей скрытностью и мрачностью молодую застенчивую жену. Его можно понять – свою первую жену он убил, потому что она была редкой сукой. Они смотрят вместе со второй женой домашний фильм о своем медовом месяце – с тех пор их отношения несколько испортились. В какой-то момент девушка говорит неуверенно: «Но мы ведь счастливы, Макс. Мы очень счастливы». А он отвечает горько: «Если ты говоришь, что мы счастливы, значит, так оно и есть. Счастье – нечто, о чем я не имею ни малейшего представления». И идет снова включать сломавшийся кинопроектор. Теперь картины их недавнего веселья смотрятся особенно… тоскливо – по контрасту.

Мне кажется или Марина слегка напрягается в этом месте – едва заметно меняет позу, и пальцы ее на секунду перестают гладить мою руку?

Мне так неловко, потому что приходится все время испытывать ее терпение. Быть причиной того, что ей некомфортно. Пусть даже и невольной причиной – я же ничего не могу поделать с тем, что я человек.

Самое нелепое в этой ситуации то, что я не могу ей об этом сказать. Она просто отшутится – скажет мне, что я забиваю себе голову глупостями и что, да, какие-то мелкие неудобства она, возможно, и испытывает, но это ничто по сравнению с радостью, которую я ей доставляю. Допустим – допустим, хотя данный аргумент мне особенно не понятен. Какая от меня радость? Впрочем, нужно, наверное, быть полным козлом, чтобы думать про себя: «Я доставляю девушке радость тем-то и тем-то!» Тут степень самодовольства нужна космическая. А у меня космическая только степень недовольства собой.

Кроме всего прочего, мне очень трудно сформулировать нечто важное. А именно – куда, собственно, движутся наши отношения?

Если бы она была обычной девушкой и я относился к ней так, как я отношусь… Я бы конечно же попросил ее выйти за меня замуж. Не предложил, а именно что ПОПРОСИЛ. Вот еще тоже – я никогда не понимал мужчин, которые думают, что своим предложением оказывают девушке какую-то честь: я, мол, жениться на тебе хочу! Да мало ли чего ты хочешь, чудище лесное? Может, она тебя в грош не ставит и не нужен ты ей вовсе. Не раздуваться от самомнения надо – «я готов к браку», – а молиться про себя, чтобы тебя не послали на три буквы в ответ на твое «щедрое» предложение… Я никогда не боялся того, что называется «серьезными отношениями», – для меня штамп в паспорте имеет значение. Потому что это… правильно – жениться, если понимаешь, что перед тобой главная женщина твоей жизни. Не факт, конечно, что она бы согласилась: даже будь она человеком, она все равно была бы самым совершенным человеком в мире, а я все равно был бы собой. Но если бы Марина была человеком, я бы, конечно, рискнул. Потому что жить без нее для меня немыслимо. И хотя брак не гарантирует, что она меня будет любить всю жизнь, но он все-таки дает какую-то иллюзию… взаимных обязательств.

Но Марина – вампир. Как можно сделать предложение вампиру? В браке каждый должен получить что-то, чего без брака не имеет. Что я могу дать ей, чего у нее нет? Помощь? Защиту? Не смешите меня. Она во всем меня превосходит. Она вечно юная и бессмертная. А я рано или поздно облысею и растолстею.

Черт, я похож на героя какого-нибудь старинного романа, который не решался сделать предложение любимой потому, что она была богаче его…

Марина, кстати, естественно, еще и зарабатывает куда больше, чем я. Но если я еще и об этом буду думать, то можно вообще повеситься.

Короче, я какое-то жалкое существо, где-то между альфонсом и домашним зверьком, – я «доставляю ей радость», и этим моя роль в картине мира ограничена.

Настоящий мужчина должен был бы что-то с этим сделать. Но единственное, что можно в такой ситуации сделать, – это вооружиться гордостью и… уйти. Расстаться. Как там говорил Александр Дюма-сын своей возлюбленной Альфонсине Мари Дюплесси – той самой «даме с камелиями»? «Мадам, я недостаточно богат, чтобы любить вас так, как этого хочу я, и недостаточно беден, чтобы вы любили меня так, как этого хочется вам». Ну что-то в этом роде. Наверное, впрочем, это ложная гордость – жертвовать чувством из-за такой фигни, как неравенство – социальное или, как у нас, биологическое. Как говорят англичане – отрезать себе нос, чтобы наказать свое лицо… Но это все в любом случае праздные размышления. Нет у меня гордости – ни ложной, ни настоящей.

Я не могу от нее уйти. Потому что без нее я сразу сдохну, а я себе не враг. Я собой недоволен, это верно, но в тяге к саморазрушению не замечен.

Единственное место, где мне хорошо, где я чувствую себя живым – МОЕ место, – рядом с ней. И я буду рядом с ней – на любых условиях, даже в положении комнатной собачки. Ну и говорите на здоровье, что я слабак. Если уж я человек – значит, имею право на человеческие слабости.

Есть еще одна проблема – мне кажется, да нет, я уверен, что она многое от меня скрывает. Не рассказывает каких-то важных деталей из своей жизни. Бог знает, почему – наверное, пытается меня оградить от каких-то неведомых ужасов. Даже уже интересно, что это за ужасы такие? Гранта, что ли, спросить? Или Ванессу – когда они в следующий раз приедут? Наверное, лучше Ванессу – мне кажется, она охотнее пойдет на откровенность, воспользуется случаем попугать меня и разозлить Марину. Как я уже говорил, у нее своеобразное чувство юмора.

Но есть вещи, о которых мне никто, кроме Марины, не расскажет. А именно – о ее прошлой жизни. Она сказала мне, когда стала вампиром – в 1812 году. Ей было двадцать три. Значит, родилась в 1789-м – она старше Пушкина! Да, она сказала мне дату, но на этом откровения и закончились. Она не говорит о том, кто и как ее обратил и какой была ее жизнь до этого. И мне почему-то кажется… бестактным ее расспрашивать. Мне кажется, это что-то интимное. Да, наверное, так и есть – что может быть интимнее, чем такое вот перерождение?

Хотя другие рассказывают об этом более-менее легко: Грант, например, любит говорить о своем обращении, считает это интересным военным анекдотом. Но у него и правда все было довольно увлекательно и даже героично. Его клан ввязался в какую-то междоусобицу из-за кражи овец – этот вопрос, как я понимаю, в Шотландии испокон веков был животрепещущим. Но эта войнушка была необычная – по следам и приметам воины его клана поняли, что нападавших всего-то трое, но урон они наносили несоизмеримый со своей численностью. Так что на очередное сражение вышли лучшие – и впереди всех шел Грант, который был в деревне кем-то вроде вождя. Так и вижу его – огромного, плечистого, в грязно-коричневом килте, с рыжей бородой и гривой темно-русых волос, заплетенных в грубую косу. Они сражались отчаянно, и многие пали в битве – три воина, с которыми они сошлись, отличались какой-то нечеловеческой силой. И вот, в пылу сражения, Гранту повезло – один из его противников оказался прижат спиной к огромному валуну. И Гранту удалось поразить его мечом в сердце. На секунду противник опешил, а потом вдруг встрепенулся, как дикий зверь, и, вырвав из своей груди клинок, ринулся на Гранта – но вместо того, чтобы ударить мечом, рванул зубами его плечо – прокусил до крови. И Грант, разъяренный этим диким даже для дикой Шотландии действием, почувствовал прилив невероятной ярости и силы – и бросился на обидчика, снова и снова поражая его ударами клинка. Все было бесполезно – врага ничто не брало, после каждого удара он лишь улыбался, хотя кровь хлестала у него из многочисленных ран… Грант думает, что в какой-то момент он случайно хлебнул этой крови – в разгар битвы и не такое бывает. И после этого его судьба решилась… Он был укушен и сам выпил крови вампира – этого случайного глотка вполне хватало для обращения.

В той битве вампиры отступили – не захотели, видимо, привлекать к себе лишнего внимания истреблением половины деревни. Их племя всегда было помешано на секретности. Гранта, многократно раненного, посчитали мертвым – и свои, и чужие. Соплеменники ушли, чтобы принести какое-то подобие носилок – тащить огромного Гранта просто так никому из них было не под силу. А он, оставшись в одиночестве, полуживым среди трупов, почувствовал себя очень странно. Его бросало то в жар, то в холод. Его трясло, как в лихорадке, и все кости ломило – не то чтобы от боли… Просто казалось, что их переплавляют в нечто новое. Он пролежал там, спрятавшись за камнями, до зари. Занялся пасмурный осенний день, и он встал – обновленный. Иной. Встал, чувствуя в себе нечеловеческую силу. Чтобы опробовать ее, он ударил рукой по валуну, возле которого вчера боролся с врагом, – и расколол камень надвое. Он испугался. Он очень хотел пить, но вода из протекавшего в долине ручья его не привлекала. Зато на берегу ручья паслась отбившаяся от стада овца… Повинуясь инстинкту, Грант бросился на нее и загрыз. Ее кровь утолила жажду – хотя бы отчасти. И в этот момент из ближнего перелеска вдруг выступил его вчерашний враг – целый и невредимый, несмотря на то, что в бою грудь его была изрешечена ударами меча. Он расхохотался – и раскрыл объятия, приветствуя нового брата. Он объяснил Гранту, что с ним произошло.

Мне, если честно, эта история напоминает дикий случай, который какое-то время назад муссировала желтая пресса, – про то, как столкнулись на поле два футболиста, разодрались в кровь, и их кровь перемешалась. А один из них был ВИЧ-инфицирован и заразил другого. Жуткая история – но, ей-богу, есть в ней что-то схожее с обращением моего босса.

Откуда уж взялся в Шотландии этот старший вампир со своими товарищами, что они там делали – об этом Грант не рассказывает. Может быть, не знает: он, как я понимаю, слинял от своего создателя при первой же возможности. Шотландцы – народ свободолюбивый, им какая-то там кровь не указ… От создателя Грант ушел, но к своему клану, конечно, вернуться уже не мог. Он жил поблизости, прячась в горах и питаясь животными. Жил, пока не умерли от старости его мать, а потом жена. Пока не встали на ноги его сыновья – у него их было двое. Он следил, чтобы у его семьи, у его клана все складывалось хорошо. Защищал их от любых напастей. Кто-то, как он говорит, даже видел его однажды в тени гранитных валунов. Видел и узнал в нем легендарного воина, который пал в бою, но не был похоронен, так как тело его исчезло, и потому, по местным поверьям, вечно бродит близ деревни – добрым и всесильным духом, оберегающим покой клана.

А потом, когда Гранту уже нечего было делать дома, он ушел – отправился странствовать. Но это, как он всегда говорит с усмешкой, уже «отдельная история».

Иногда я задаюсь вопросом – зачем Грант Хэмилтон рассказал мне историю своего обращения, да еще так подробно? Намекал на что-то?

Марина не рассказывает мне историй – она только изредка обмолвится о чем-то, что помнит или чему была свидетельницей.

Она слишком многого мне не рассказывает. И я, наверное, никогда не узнаю, почему. Потому, что охраняет от неприятного? Или потому, что думает про себя: Влад – явление временное. Зачем мне тратить на него душевные силы?

Кино закончилось – на удивление оптимистично, надо сказать: дом у героев сгорел, зато между ними установилось наконец взаимопонимание. Все так же лежа в кольце моих рук, Марина меняет позу – она поворачивается ко мне и поднимает лицо, подставляя губы для поцелуя. Я прикасаюсь к ее холодным губам, и меня мгновенно бросает в жар. Я стаскиваю резинку с ее волос и вижу, что у меня дрожат пальцы.

То, как она на меня действует, – словами не опишешь. Ее поцелуями, ее прикосновениями, ее близостью невозможно насытиться, сколько ни целуй ее, сколько ни находись с ней рядом. Она обнимает меня – ее прохладные руки гладят мою спину, стаскивают с меня майку, расстегивают мои джинсы, и у меня пересыхает во рту. Я чувствую, как ее холодное, морозное дыхание смешивается с моим, но, вместо того чтобы остудить меня, оно только усиливает жар. Жажду.

Да, именно так это называется. Жажда. Неутолимая, жгучая – как в кошмарном сне про пустыню, когда видишь перед собой воду, пытаешься пить, но она утекает сквозь пальцы. Так, наверное, чувствовал себя Тантал в царстве мертвых – видел перед собой серебристую влагу, но не мог до нее дотянуться.

Неужели жажда, с которой живет Марина, такая же?

Должно быть, это просто невыносимо.

Что же мне сделать с собой, чтобы не причинять ей страданий?

Как же нам с ней быть?

Я лежу на ковре и смотрю на нее снизу вверх. Ее глаза прикрыты, она закусила губу. Ее лицо – словно древняя магическая маска, оно нечеловечески красиво, и оно немного пугает. Она двигается надо мной, такая легкая, невесомая, сосредоточенная, она словно затаила дыхание – она ждет чего-то внутри себя.

А потом она вздрагивает, и с ее губ срывается короткий стон.

Она открывает глаза и смотрит прямо в мои расширенные зрачки:

– Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю.

И, как обычно, я больше не принадлежу себе – я весь растворяюсь в ней. Как будто она выпила меня без остатка – досуха. Мне кажется, что я только что умер – и воскрес. Как обычно – потому что это происходит всякий раз, когда мы занимаемся любовью. Но привыкнуть к этому, конечно, невозможно… Всем бы такое «обычно».

Жажда не мучит меня – сейчас, сию минуту. Но я знаю, что она вскоре вернется.

Я притягиваю Марину к себе. Она мирно, расслабленно лежит у меня на груди, такая холодная рядом с моим разгоряченным телом, и я чувствую, что она улыбается. Но я знаю, что на самом деле она не расслабляется. Не позволяет себе расслабиться. Не может позволить.

Иногда я думаю – может, лучше было бы, если бы она меня убила? Тогда мы бы оба не мучились.

Я закрываю глаза и глажу ее по волосам. Несколько минут мы лежим тихо – счастливые. А потом тишину разрывает гнусное пиликанье моего мобильного телефона. Черт! Когда я уже научусь отключать его, находясь я с Мариной? Или хотя бы мелодию звонка сменю и поставлю что-нибудь нормальное вместо этого мерзкого писка?

Я понятия не имею, где мой телефон, и бессмысленно шарю рукой, пытаясь нащупать его в джинсах – они лежат ближе всего. Я как пьяный, который ищет ключи под фонарем, потому что там светло… Может, людям надоест, и они прервут звонок? Фигли – телефон все трезвонит.

Марина поднимает голову и бросает быстрый взгляд вокруг себя:

– Он под диваном.

С благодарной и виноватой улыбкой я наконец дотягиваюсь до аппарата.

На дисплее высвечивается номер Любы – моей старинной подружки, той самой девушки, романчиком с которой я тщетно пытался когда-то заглушить свою безнадежную влюбленность в Марину. Черт! Это совершенно некстати… Пятница, вечер – если бывшая девушка звонит в такое время, значит, она наверняка надралась где-то и будет вести с тобой долгий бессмысленный разговор, добиваясь душевного тепла и/или одноразового секса. Я очень хорошо отношусь к Любе, но мне сейчас, мягко скажем, не до нее.

Марина видит имя на дисплее и кислое выражение моего лица. Она мягко улыбается:

– Ответь. С людьми надо быть вежливым. – Она встает – быстрым, едва уловимым гибким движением и, обнаженная, удаляется в сторону кухни: – Поговори, а я пока сделаю себе коктейль, а тебе вина налью.

Я смотрю ей вслед – я не в силах оторвать от нее взгляда – и одновременно нажимаю кнопочку с изображением зеленой телефонной трубки.

В голосе Любы звучит облегчение – оттого, что я наконец ответил. И раздражение – потому, что я слишком долго не отвечал. Она выпаливает:

– Слава богу! А я уже думала, что с тобой тоже что-то случилось. Ты на похороны завтра идешь?

– Чего? – Звучит не слишком вежливо, но отражает мое состояние. Я понятия не имею, о чем она. Может, она кому-то другому звонила?

Любин голос звучит теперь недоверчиво:

– Ты что, не знаешь, что ли?

– Что я знать-то должен? Какие похороны?

– Неужели тебе никто не сказал?

– Чего не сказал? Люба, говори уже нормально, а?

И она начинает говорить нормально. Она рассказывает мне, что случилось.

Я слушаю ее очень внимательно – и одновременно вполуха. Я словно оцепенел. Я смотрю прямо перед собой, но я мало что вижу.

Марина появляется в дверях с бокалами в руках, и при одном взгляде на мое лицо улыбка на ее губах гаснет.

Я поднимаю на нее глаза.

Я знаю, что она сейчас видит в них.

Страх.

Глава 16

Погода сегодня пасмурная, и очень хорошо. Это дает мне возможность поехать с Владом на кладбище. Даже не знаю, что бы я делала, если бы день оказался солнечным, – как бы выходила из положения… Сейчас ведь не XIX век, когда все проблемы решались с помощью плотной вуали. А отпустить его одного было бы немыслимо. Во-первых, потому, что он страшно расстроен случившимся и очень переживает, и я должна быть рядом с ним – так поступают люди (и вампиры), когда любят друг друга. Во-вторых – и это самое главное, – потому, что я не могу теперь выпускать его из виду, ни в коем случае, ни на секунду. Это небезопасно. Теперь уже совершенно очевидно, что у меня не паранойя. В городе действительно происходит что-то нехорошее. И оно подошло к нам очень близко.

Я должна защитить его, но я даже отдаленно не представляю себе – как. Я не могу находиться рядом с ним круглые сутки. Ему нужно ведь какое-то личное пространство. И я не хочу тревожить его… лишний раз. Тревожить сильнее, чем он встревожен сейчас. И я не могу, конечно, попросить Серхио присмотреть за ним – это будет неуместно и разозлит их обоих. Но что-то придумать мне придется.

Удивительно, как за пять минут может полностью перемениться картина мира. Я оставляла Влада спокойным и довольным – разве что раздраженным неожиданным звонком бывшей подруги. Я нашла его через мгновение потрясенным, растерянным – и испуганным. Мне всегда было интересно наблюдать за тем, как люди реагируют на стресс – как они подбираются, раздражаются, нервничают, как мельчайшие жесты выдают их душевный раздрай. Но зрелище того, как Влад вдруг застеснялся меня и машинально натянул джинсы, как ссутулился и принялся нервно кусать ногти, сидя на том же ковре, где мы только что любили друг друга, – но теперь словно отстранившись от меня, думая о своем, переживая свое потрясение… Все это вызвало во мне отнюдь не любопытство. А причинило мне боль. Его реакция – такая объяснимая, такая человеческая – лишний раз показала мне, как сильно я от него отличаюсь. Насколько я ему чужая.

Я не могу обижаться на него – у меня нет причин. Его реакция естественна. Когда человек узнает о смерти своего друга, даже просто знакомого, он всегда напрягается. Когда речь идет об убийстве – он испытывает шок. Потому что люди никогда не думают о жестоких и страшных вещах, как о чем-то, что может произойти так близко от них – с ними.

Влад рассказал мне о том, что случилось, скороговоркой – словно бы нехотя. Убили его старинного приятеля по имени Степан Малахов – они когда-то работали вместе, но давно не виделись. До тех пор – и это почему-то беспокоит Влада особенно сильно, кажется ему чем-то ироническим и абсурдным, – пока не пересеклись случайно в «Детях ночи», как раз в тот вечер, когда мы были там в последний раз. Это Степану Малахову во избежание сплетен Влад не хотел показываться на глаза со мной, и я тогда шутливо предложила «натравить» на него Ванессу. Влад даже показывал его мне издалека – обычный смертный, в меру смазливый, нелепо одетый в «нашем», вампирском стиле, очень пьяный и по-своему трогательный… Я, признаться, не обратила на него особенного внимания, даже толком не запомнила лица – только бледность, и темные волосы, и даже, кажется, дурацкую подводку на глазах: это вошло в последнее время в моду. А теперь этот нелепый юноша мертв – его тело обнаружила пришедшая в понедельник домработница. В какой-то момент в течение последовавшего за той клубной пятницей уик-энда он встретил кого-то, кто поехал с ним домой и убил его – оставил тело посреди гостиной, на полу.

Что именно произошло, как именно был убит этот Малахов, какие получил раны – из-за чего истек кровью… Влад не стал спрашивать. Ему до сих пор не хочется думать о подробностях, узнавать их, анализировать. Это тоже понятно и очень по-человечески, и мне конечно же не хочется лишний раз нервировать его, расспрашивая о том, что кажется ему невозможным, нереальным кошмаром. Но ему – нам – придется узнать подробности. Я должна знать, что именно произошло. Мне нужно знать, чтобы понять наконец, откуда идет угроза.

Влад прав, акцентируя свое внимание на том, что они с Малаховым последний раз виделись именно в «Детях ночи». Мне необходимо в точности знать, кто и как убил человека, который был завсегдатаем клуба, в котором кишат все московские и приезжие вампиры. Со мной рядом человек, которого я тоже приучила ходить в этот клуб. Он мне очень дорог.

Влад стоит рядом со мной в кучке пришедших на похороны людей – облаченный в подобающее случаю строгое черное пальто с поднятым воротником, он сунул руки в карманы и ссутулился больше обычного. Он какой-то нахохленный, словно ему холодно и он пытается сжаться, чтобы как-то уберечь тепло. Это у него чисто психологическое – день пасмурный, конечно, но на самом деле теплый. Темно-рыжие волосы Влада треплет ветерок. Он смотрит куда-то в пространство – мимо людей. А я изучаю окружающих, пытаясь понять по их лицам, какое они имели отношение к убитому человеку. Может быть, я сумею что-нибудь узнать, если буду смотреть внимательно?

На похороны пришло довольно много народу – это неудивительно, потому что Малахов был известным в Москве человеком. Я вижу здесь, например, Стаса – Станислава, он ведь поляк, Чепракова, модельера, владельца «Детей ночи». Он единственный вампир среди присутствующих. Мы с ним обмениваемся быстрым, понимающим взглядом – ради этого он даже на секунду снимает черные очки. У него красные глаза. Охотился на запрещенную дичь? Или просто перепил собственных коктейлей, заливая потрясение? Он знал Малахова по работе – юноша был журнальным стилистом и часто использовал чепраковские вещи в съемках. Я не думаю, что он имеет отношение к этой смерти. Может быть, он, как и я, воспринимает ее как тревожный признак того, что обстановка в нашем городе неспокойная.

Степа Малахов, обнаруженный на полу своей квартиры с перерезанным горлом, – это не просто жертва убийства. Он – новое звено в цепочке из аналогичной серии убийств, которые совершались в Москве с середины зимы. С новогодних праздников, когда газеты заговорили о появлении в городе маньяка-гастролера.

Я вижу в толпе и другие знакомые лица. Наш стилист Олег – я все время обращаю на него внимание, потому что он ведет себя абсурдно: как это иногда случается с геями, мальчик избрал МЕНЯ моделью для подражания и все время пытается приспособить к себе мой стиль, вплоть до того, что покрасил волосы в некое подобие «моего» цвета… Олег плачет. Они с Малаховым были не просто знакомы – они дружили. Возможно, между ними даже что-то было – хотя это сомнительно: Малахов, в отличие от Олега, общался с девушками. Не знаю, многие ли из них сюда пришли. Наверное, да – я вижу много растерянных, заплаканных женских лиц. Одна – самая растерянная и заплаканная, со стянутыми в небрежный хвост светлыми волосами – беременна. Подружка Малахова беременна – у мертвеца родится ребенок… Хоть какое-то светлое пятно есть во всей этой чудовищной ситуации. Девушку поддерживает, приобняв за плечи, высокий пожилой мужчина в сером плаще и с серым лицом: Степин отец, какой-то крупный бизнесмен.

Матери убитого юноши здесь нет – она за границей, со своим вторым мужем и младшей дочерью. Не захотела приехать. Или не смогла. Не стоит винить ее – скорее всего, это не черствость. Возможно, она в самом деле не нашла в себе сил приехать на эти похороны. Людям непросто переживать такие вещи. И не только людям.

Это страшно – хоронить своих детей. Я знаю. Я помню…

Девушка, которая позвонила вчера Владу – Люба, высокая, кобылистая шатенка, – тоже здесь. Она первым делом подошла к нам поздороваться, бросила на меня мрачный взгляд и снова отошла в сторонку. Они с Малаховым работали в одном журнале. Она продюсер, они плотно общались – ей сейчас очень нелегко.

Это энергичная особа, и я понимаю, почему не нравлюсь ей. Я бы на ее месте тоже себя не любила.

Илья Михайлов, мой предшественник на посту главного редактора Alfa Male, тоже здесь – толстый, потный и, как обычно, пьяный, он то и дело грустно сморкается в огромный клетчатый платок и растерянно почесывает свою густую бороду. Говорят, что его могут назначить руководить «Лидером» – журналом, где работал Малахов. Он бросает на меня взгляд и отмечает, что мы с Владом вместе. С недоумением? С осуждением? С иронией – «я так и знал»? Или с тревогой?.. Наверное, у меня все-таки и паранойя тоже есть: мне во всем мерещится подвох. Как там говорят шутники: «Если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами никто не следит…»

Забавное получается дело: в сущности, эти похороны – наш первый с Владом совместный «выход в свет» в качестве пары. Любому, кто видит нас сейчас, очевидно, что мы вместе. А видит нас вся журналистская Москва – весь профессиональный цех, от которого мы так тщательно и, как мне кажется, тщетно скрывали наш роман. Теперь о нем все знают точно и будут судачить. Ну и пусть. Какое значение имеют человеческие сплетни перед лицом смерти?

Похороны заканчиваются наконец. Люди начинают расходиться. Малахов-старший увозит беременную подругу сына на своем черном «мерседесе». Толпа разбивается на группы – по близкому знакомству, дружбе, по интересам. Кто-то предлагает поехать куда-нибудь и выпить. Чепраков говорит, что в «Детях ночи» сегодня ни с кого из присутствующих денег брать не будет. Это сообщение вызывает среди скорбящих сдержанный, но заметный энтузиазм.

Иногда люди все-таки ведут себя удивительно жалко и пошло.

Мы с Владом переглядываемся, и он произносит одними губами:

– Поедем домой. С меня хватит.

Я молча киваю. По возможности незаметно мы пробираемся сквозь толпу к моей машине, маленькой трехдверной «ауди» с затемненными стеклами. Я не люблю на самом деле затемненные стекла, они кажутся мне претенциозными, но я не могу без них обходиться – в Москве все-таки регулярно случаются солнечные дни. Я сажусь за руль. Влад вообще-то умеет водить, у него даже есть права, но он не покупает машину принципиально – заботится об экологии, а еще – не хочет бросать пить.

Мне никуда не скрыться от сознания того, что он еще совершеннейший ребенок.

Мы въезжаем в центр довольно быстро – выходной день, и город практически пуст. Машин так мало, словно вернулись 1950-е годы – вот когда езда по Москве была сплошным удовольствием. Я скучаю по тем временам: город был гораздо приятнее.

На Чистых прудах я притормаживаю и осторожно спрашиваю Влада:

– Отвезти тебя домой?

Он смотрит на меня вопросительно.

Я поясняю:

– Может быть, ты хочешь побыть один.

Он смотрит на меня пристально – его лицо напряжено, а серо-зеленые глаза кажутся сейчас очень темными, в них нет ни дерзости, ни внутреннего света, который мне так нравится. Его взгляд печален, и, как мне кажется, не только потому, что мы с ним только что были на похоронах. Он медленно качает головой:

– Нет. Я хочу быть с тобой. Если, конечно, ты этого хочешь.

– Что за глупости ты говоришь? Конечно, я этого хочу. Я просто подумала – может, у тебя нет настроения. Людям иногда нужно одиночество, чтобы пережить стресс.

Влад усмехается – совсем невесело:

– Я не знаю, что нужно людям. Мне нужно быть с тобой. Сейчас. И всегда.

Мне кажется или он имеет в виду что-то более серьезное, чем… обычно?

Я не буду думать об этом. Я не хочу с ним говорить об этом. Не сейчас. Никогда.

Я ничего не говорю в ответ – просто проезжаю вперед и разворачиваюсь на Покровском бульваре, чтобы подъехать к своему дому.

В лифте мы едем молча. Глаза Влада опущены – он не смотрит на меня. Хотелось бы мне знать, о чем он теперь думает, мой печальный и прекрасный возлюбленный.

Он начинает целовать меня прямо в коридоре, не снимая пальто, – едва прикрыв за собой входную дверь. Целует страстно, настойчиво, с каким-то отчаянием, прижимая к стене, опрокидывая подвернувшийся на пути стул, сметая с ближайшего столика всякую мелочь – ключи, перчатки, пепельницу. Он даже отрывает пару пуговиц от моей блузки. Он очень сосредоточен – словно пытается не дать себе и мне остановиться и задуматься.

Он опускает меня на тот же ковер, что и накануне. Я смотрю на него снизу вверх, и при виде его напряженного, отрешенного лица – он ни на секунду не закрывает глаз – мне хочется плакать. Я знаю, что Влад пытается сделать, – он видел сегодня смерть близко-близко, он задумался о ней, и теперь ему, как и всякому человеку, хочется доказать себе, что к нему это не относится. Что он ЖИВ. Люди занимаются сексом, чтобы почувствовать себя живыми. Для них любовь и в самом деле сильнее смерти – на каждую смерть люди могут ответить актом зарождения новой жизни.

Только вот у нас с ним это не так… Для Влада это не так. Он может любить меня, обладать мною, он может заставить меня забыть обо всем и сам забыться на время, но это не станет доказательством жизни. Как может любовь к мертвецу победить смерть?

Он любит мертвую женщину. Наша любовь не может породить жизнь. Она – тупик, у нее нет будущего, нет выхода к свету, у нее нет иного финала, кроме смерти. И поэтому все, что между нами происходит, противоестественно. Неправильно… Богопротивно. Даже когда оно невыносимо прекрасно – как сейчас.

Мне кажется, что в глубине души он это понимает.

Я слежу за его лицом – за тем, как страсть постепенно прогоняет с него напряжение и тоску, как уходит бледность, как становится мягким взгляд. Я слушаю его прерывистое дыхание, его стон, я ощущаю дрожь его тела и отвечаю ему – всем своим существом.

Он опускает голову, прижимает лоб к моему лбу, закрывает глаза и говорит едва слышно – губы его слегка подрагивают:

– Обрати меня.

Я тоже закрываю глаза. Вот оно – то, чего я ждала и чего так сильно боялась.

– Нет.

– Почему нет? – В его голосе нет ни обиды, ни возмущения. Он даже позы не меняет – он все так же обнимает меня, наши лица все так же касаются друг друга. Я собираю все свое мужество для честного ответа.

Как же мне тяжело говорить с ним об этом – говорить вот так, держа его в объятиях, чувствуя всю разницу между нами: его тепло и мой холод, стук его сердца и молчание моего, его жизнь – и мою смерть…

– Я не хочу тебя убивать.

Он отстраняется от меня – снова не от обиды, а просто для того, чтобы посмотреть в глаза, – и проводит пальцами по моей щеке:

– Ты жива.

Я качаю головой:

– Нет. Ты знаешь, что это не так. Ты слишком умен, чтобы себя обманывать.

Он улыбается – слабой, но спокойной улыбкой:

– Это не я себя обманываю. Это ты думаешь о себе… неправильно. – Он снова касается рукой моего лица. – Да, ты холодная, и сердце твое молчит, и в теле нет крови. Но ты любишь. Значит, ты жива.

Боже, боже, боже… Как мне с ним быть? Что мне сказать ему, чтобы он понял? Особенно когда мне самой так хочется поверить ему – позволить его глупой человеческой романтике победить холодную логику моего существования.

– Это… другое. Я говорю о другом. Влад, просто поверь мне – ты не хочешь этого. Не хочешь такой… жизни.

Он смотрит на меня очень серьезно – стиснув зубы, он собирается с силами, чтобы сказать мне что-то очень важное для себя. Наконец ему удается найти нужные слова – он ловит мою руку и, сплетя свои пальцы с моими, говорит:

– Марина, я не верю в жизнь после смерти. Когда я умру – я умру. И мне все равно, что меня убьет – старческий Альцгеймер, случайный кирпич, шальной вампир или какой-то психопат в темном переулке. Меня не будет, и я не найду тебя больше – нигде, никогда. Потому что ты жива. Так или иначе… Жива. Меня не будет. А ты – будешь. А я не хочу оставлять тебя и быть без тебя – ни в жизни, ни в смерти. Мне не нужна ни ваша сила, ни ловкость, ни красота, ни само по себе бессмертие. Мне нужно только быть с тобой. Как я могу жить, если впереди меня ждет только пустота, в которой не будет тебя? Не будет нас?

Я молчу. Что можно сказать ему в ответ на такое? Я даже не представляла себе, что для него это значит так много – что он ТАК все это видит. Нашему племени свойственно все время недооценивать людей – мы все думаем: оттого, что они такие хрупкие и временные, люди не способны чувствовать так глубоко, так всеобъемлюще, как мы. Но они могут… Да, Влад страшно заблуждается, все в его системе ценностей перевернуто с ног на голову, он хочет умереть, чтобы только не потерять меня, а это просто смешно…

Во все века безумные влюбленные, потеряв любовь, умирали, потому что не могли больше жить, – жизнь в одиночестве была для них невыносима. Мой безумец хочет умереть, чтобы сохранить любовь… У него получается какой-то перевертыш свадебного обряда – «пока смерть не соединит нас». Безумие. Но он верит в то, что говорит, – он чувствует то, в чем признается.

Это пугает меня. Так не может – так не должно быть.

Я могла бы, конечно, указать ему на то, что в его рассуждениях есть противоречие. Если он прав, если смерть в самом деле конец всего – а у меня нет никаких причин думать, что это не так… Если за смертью следует пустота и в смерти он… исчезнет, то ему должно быть все равно, что меня с ним не будет. Его не будет – и некому станет тосковать по мне.

Это так просто и так страшно. Это значит, что, когда он умрет, пусть через много-много счастливых человеческих лет, у меня не останется в мире ничего. Только абсолютная, звенящая пустота. Его не будет, и это МНЕ никогда больше не найти его.

Я не должна так думать. От этого слишком просто перейти к жалости к себе – к мыслям о том, как я буду страдать, как мне будет без него плохо. Что, его смерть на самом деле разлучит нас – окончательно и непоправимо. Что если я обращу его, я сохраню его навеки и никогда не потеряю. Что, обращенный, он все-таки будет существовать. Начав думать об этом, слишком просто прийти к мысли, что моя так называемая «жизнь» – это все-таки лучше, чем полное небытие. Что мое преступление – убийство, которое он предлагает мне совершить, – в каком-то смысле спасет его.

Господи, что же мне делать? Я не хочу обращать его – не хочу превращать в полутруп, который вынужден пить кровь и начинает разлагаться, проведя полчаса на солнце.

И я не хочу даже думать о том, что вместо него во Вселенной когда-нибудь не будет… ничего. Не хочу даже представлять себе такой мир – мир без него.

Я бессмертна – я могу жить вечно. Но зачем мне вечность, в которой не будет его? Абсурдно, нелепо, совершенно как девчонка я вспоминаю в этот момент строчку из песни – песни, которую написал мой друг, друг, который уже умер. Who wants to live forever – when love must die… Кто хочет жить вечно, если любовь умрет?

Кто захочет убить свою любовь, чтобы не потерять ее?

Я не знаю, что мне делать – как мне быть. Я даже не знаю, что мне думать… Мне остается только обнять Влада крепче и повторить:

– Я не хочу тебя убивать.

Он целует меня в шею и прижимает щеку к моему плечу:

– А я не хочу умирать. Я просто хочу быть с тобой – всегда. Вот и все.

Ему кажется, что разговор окончен – тема исчерпана.

Как у него все легко… Одно слово – человек.

Мы лежим так, обнявшись и держась за руки, очень долго. Мы молчим.

На нас медленно наступает ночная тьма.

Глава 17

Человеческое сердце – это просто мышца, которая качает кровь и гоняет ее по сосудам. Человеческая душа – это фикция, существование которой не доказано, сколько бы мистики ни твердили про пресловутый «двадцать один грамм», на который якобы отличается масса живого и мертвого тела. И это просто удивительно, как много мы, люди, придумали разных разностей про эту мышцу и про эту фикцию весом с шоколадную конфету. Сердце у нас «болит», «разбивается», мы чувствуем любовь «всем сердцем», мы страдаем «до глубины души», мы прославляем «душевное родство», наша душа «уходит в пятки» и «возносится на небеса». Мы используем все эти красивые слова, чтобы описать разные химические реакции своего тела на внешние раздражители, игру его гормонов, нервные импульсы, проносящиеся между нашим мозгом и нашей кожей.

Я разумный, практичный житель мегаполиса XXI века. Я всегда верил в материальность мира и в то, что человеческие чувства – это прежде всего физиологические реакции, и весь набор слов, которые их описывают, – продукт нашей цивилизованности. Набор мифов, которыми окружили себя люди, научившись мыслить и возжелав доказать, что отличаются от животных. И даже несмотря на мистику, которая окружила мою жизнь в последнее время, я в общем все равно верю в материальность мироздания. Потому что это не мистика, на самом деле – мои вампиры не сверхъестественные создания, они физические существа – просто другие. Более совершенные и сильные. Более хищные. Они стоят наверху пищевой цепочки. Но и они материальны.

Да, я все это знаю. И мысленно могу раз за разом повторять безупречные цепочки аргументов в пользу своих убеждений. Но когда я пытаюсь сформулировать для себя, что же со мной происходит, я все равно пользуюсь сентиментальными клише – красивыми словами, которыми люди испокон веков говорят о своих чувствах.

Я люблю Марину «всем сердцем» и отказываюсь признать, что это чувство – просто результат буйства гормонов. Люблю не только ее тело, будь оно хоть тысячу раз самым красивым в мире. Нет, я люблю ее «душу», потому что ее внутренний мир, ее личность – это не просто работа ее мозга, это что-то еще, нечто большее, и, возможно, это нечто весит как раз двадцать один грамм.

И мое сердце БОЛИТ, и на душе у меня камнем лежит сознание того, что она не любит меня так же сильно и безусловно, как я ее.

Она не хочет быть со мной всегда. Я не нужен ей навсегда.

О да, она говорит о том, что ей дорога моя человеческая жизнь – моя человеческая природа. Она заботится обо мне. Она ограждает меня от того, что считает страшной судьбой, богопротивным превращением в живой труп… Марина считает, что стать таким, как она, – это слишком большая цена, которую я могу заплатить за возможность быть с ней вечно. Что смерть лучше, чем ее жизнь. И она права, наверное, – что я об этом знаю, в конце концов? Наверняка она права. Только мне от этого не легче.

В тот вечер, когда мы вернулись с похорон и я попросил ее обратить меня, она отказалась. Она даже не стала подробно объяснять мне причин своего отказа. Сделала вид, что я не пойму. Конечно, я ведь всего лишь человек – где мне ее понять.

Если поднять этот разговор снова, она скажет, что хочет сохранить мне жизнь. Но я не буду этого делать. Потому что за ее заботливыми словами я услышу другое… Я услышу правду: вечность – это слишком долго. Я не нужен ей так надолго.

Я не могу попросить ее выйти за меня замуж – это слишком самонадеянно с моей стороны. Не могу попросить ее стать моей… Я сделал то, что возможно в моей ситуации – в ситуации, когда слабому что-то нужно от сильного. Я попросил ее сделать меня… своим.

А она мне отказала.

Я могу тысячу раз сказать себе, что она действует исходя из моего блага. Но чувствую я только одно… Я чувствую, что она меня отвергла.

Я и представить себе не мог, как это больно. Это фантомная боль – в моем теле нет органа, который мог бы болеть от разочарования, от чувства отверженности и ненужности. Но я чувствую эту боль в своем сердце. Там же, где живет моя любовь к ней. И эта боль, так же как и любовь, теперь всегда со мной – каждую секунду моей жизни.

Иногда от этой фантомной боли хочется кричать. Хочется бить кулаком в стену. Хочется свернуться комочком на полу и тихо скулить, как брошенная собака, которой я себя ощущаю. И мне самому странно, что я не делаю ничего подобного. Но нет – как и положено нормальному человеку, я прекрасно иду по жизни, «держа лицо».

Я хожу на работу и благополучно справляюсь со своими обязанностями. Придумываю съемки, выбираю обложки, проверяю макеты, сижу на редколлегиях. Улыбаюсь. Хожу обедать. Встречаюсь с друзьями и родственниками. Смотрю кино.

Я провожу наедине с Мариной каждую минуту, которую нам удается урвать. И я счастлив – естественно, ведь она со мной.

Я счастливее любого смертного. И одновременно несчастнее. Она со мной, и она меня любит – как может. Любит сильно и глубоко. Но… не бесконечно. Наверное, это часть ее природы. Возможно, это свойство всех вампиров – они не могут отдать себя целиком. Не знают абсолютного чувства. Потому что у них нет живого сердца?

Почему я все время думаю про эту сентиментальную чушь о душе и сердце?

Рабочий день сегодня складывается очень нервно. С утра я скандалил с производственным отделом – пришел сигнальный экземпляр очередного номера, и я обнаружил в нем явный брак: одна из съемок, четыре портрета каких-то там «главных холостяков страны», оказалась запорота. Они и так-то не красавцы, эти пузатенькие бизнесмены, а тут у них еще оказались все лица серые – не завидные холостяки, а зомби какие-то. Производственники откровенно налажали со сканированием и наврали мне с три короба, что якобы проблема была в слайдах, которые мы им предоставили. Я поднял оригиналы, и конечно же с ними все в порядке – это просто небрежность сканирования. И дернул же меня черт не посмотреть эти именно цветопробы – их подписывал вместо меня старший дизайнер Паша, которого я решил «воспитывать ответственностью» и посылать иногда вместо себя в производственный отдел. Ну чтобы он чувствовал, что начальство ему доверяет, и профессионально рос. А этот идиот подписал плохие цветопробы. А я – тоже идиот – его не проконтролировал… Конечно, ничто не предвещало беды. Но я не должен был расслабляться. Потому что теперь к моему справедливому гневу на сканировщиков неизбежно примешивается досада на себя – за то, что пустил дело на самотек.

И это было только начало чудесного дня. Вторую его половину я провел, пытаясь как-то поправить макет рекламного разворота, который изготовили в нашем отделе «производства рекламы». Во всех издательствах есть такие – бывает, что у клиента нет готового макета рекламных полос, и они делают его с помощью наших стилистов, и дизайном занимается специальный отдел. Идея в общем хорошая – она придумана для того, чтобы в журнал гарантированно вставали только очень качественные, красивые рекламные макеты. Проблема в том, что в нашем отделе производства рекламы работают исключительные дебилы, которые едва умеют верстать. Зачем их там держат, для меня загадка – но держат, и это значит, что я массу своего бесценного времени трачу на то, чтобы исправлять их ошибки. Сегодня эпопея была особенно тягостной и особенно важной. Они делали макет для какого-то невероятно крупного и важного рекламодателя, очень богатого благотворительного фонда под названием ЛНВХ. Бог знает, что скрывается под этими буковками, – они свое название не расшифровывают и никоим образом не дают понять, чем именно этот фонд занимается: из исходных картинок понятно только, что чем-то христианским, потому что имеется смутное изображение крестов, небес и романтического восхода. И сделать им нужно тоже «взгляд и нечто», используя только их название, телефон и слоган «Сделаем мир чище и лучше». Очень информативно. Может, они пылесосы продают? Если учесть цену нашего разворота, то они, должно быть, продали немерено пылесосов.

Естественно, что при таких унылых условиях задачи макет у наших рекламщиков получился пошлейший. Естественно, я никак не мог его утвердить и начал переделывать. И в результате не только обидел наших тупых дизайнеров, но еще и вынужден был провести много увлекательных минут, беседуя по телефону с пиар-менеджером этого ЛНВХ, дамой с феерическим именем Ангелина Лопушонок, и пытаясь утвердить свой вариант макета. Происходило это не без сложностей и глупостей, хотя все ее наивные претензии в любом случае ничто перед эпизодом из моей ранней дизайнерской жизни, когда капризная клиентка прислала мне образец цвета, который хотела видеть в макете (как сейчас помню, какой-то особый оттенок бордового), по ФАКСУ – в виде черного квадратика, само собой. Но когда мне уже удалось утвердить макет для этих ЛНВХ и все закончилось хорошо, я раскрыл свежий номер нашего дражайшего конкурента, журнала «Лидер», и увидел там разворот рекламы этого же фонда – вполне приличный, кстати, разворот. И вот скажите мне – какого черта эти люди наняли нас делать новый макет, если у них уже был готовый? Только чтобы денежку потратить дополнительную?

Все это меня очень разозлило. Ненавижу бессмысленную работу.

Надо будет спросить у Марины, чем хоть занимается на самом деле этот фонд. Наверняка же она знает. А может, и нет. У нас ведь в издательстве все строго – редакция не лезет в то, чем занимается коммерческий отдел, который продает рекламные полосы. У нас «суп отдельно, мухи отдельно». Купили люди разворот на хорошем месте – и спасибо им… Никаких вопросов, лишь бы платили.

И вот уже половина седьмого, и работа в общем и целом закончена, но торопиться уходить из офиса мне сегодня бессмысленно – Марина занята. Сначала у нее какая-то очень важная встреча вне офиса, а потом ей нужно поохотиться. Это значит, что я как минимум до одиннадцати вечера должен где-то болтаться, пока она не освободится.

Я мог бы, конечно, пойти в «Дети ночи» и выпить. Но Марине это не понравится. После того, что случилось со Степой Малаховым, она стала очень нервно относиться к моим походам в места скопления вампиров. Особенно – без нее. Она говорит об этом неохотно – как обычно, пытается меня от чего-то уберечь. Но я понял одно: они с Грантом почему-то уверены, что убийство имело какое-то отношение к их братии. У Гранта налаженные связи с высокими чинами в московской милиции (не хочу даже думать о том, что и ТАМ сидят вампиры! Вампир-мент – что может быть страшнее, а?), и эти высокие чины сообщили ему кое-какие детали расследования. Которое, естественно, зашло в тупик – ну это как обычно. Короче, если раньше было известно только, что Степе перерезали горло, то теперь еще выяснилось, что, несмотря на это, крови в комнате не оказалось. Нормальный человек сделал бы вывод, что его убили в другом месте и перенесли труп. Вампиры увидели в этом сигнал тревоги: они говорят, что так их незаконно охотящиеся на людей соплеменники обычно заметают следы. Выпьют кровь – а потом, чтобы скрыть следы укусов на шее, перерезают горло.

О господи. Если я еще немножко об этом подумаю, меня стошнит прямо на рабочем месте. Я и до сих пор с трудом укладываю в сознании мысль, что речь идет вовсе не об абстрактной сводке криминальных новостей, а о человеке, которого я хорошо знал и видел, считай, накануне этого ужаса…

Я не хочу об этом думать, но думать приходится, потому что смерть Малахова изменила нашу жизнь. Мы теперь постоянно настороже. Грант и Марина убеждены, что Степу убил некий вампир, которого встретили в «Детях ночи», вампир, которого они не заметили или, вообще, которых они не знали. Грант первым делом проверил свою дорогую Ванессу – он все еще опасается за ее способность контролировать себя. Но в тот уик-энд они все время были вместе. Марина тоже не проявила снисхождения к своим друзьям – она с пристрастием расспросила Сережу Холодова: ей показалось, что он с кем-то познакомился в тот вечер в клубе и что, возможно, встречался с этим «кем-то» позже. Холодов в ответ изумленно поднял брови и переспросил – что, по ее мнению, могло бы заставить его знакомиться в клубе с пьяным смертным мужчиной? Мне-то кажется, что с него все что угодно станется, – все-таки он очень загадочное существо, даже для вампира. Но Марина и Грант уверились, что ближний круг их «семьи» ни в чем не виноват. Значит, остаются вампиры, с которыми они не общаются плотно. А их в Москве десятки, если не сотни. И есть еще ребята, которых они зовут «гастролерами», – вампиры, которые не рискуют безобразничать у себя дома и ездят по чужим городам, чтобы охотиться на чужой территории.

Вот сейчас, думая об этом, я отчасти понимаю желание Марины защитить меня от своего мира. Но меня ведь нужно защищать только до тех пор, пока я человек. Если бы я был одним из них, я бы не вызывал нездорового аппетита вампиров и мне бы ничто не грозило.

Если бы она хотела, чтобы я был с ней вечно… Но она не хочет.

Я не буду, не буду, не буду думать о наших отношениях. Это слишком больно, особенно когда я один – как сейчас. Когда она рядом, сознание ее близости, прикосновение к ее прохладной коже, вид ее ослепительного лица, нежность в ее глазах помогают мне забыться – смягчают мою боль. Когда она рядом, я слишком счастлив – и слишком растворен в ней, – чтобы вообще о чем-либо думать.

Я, впрочем, лукавлю – обманываю сам себя. Когда она рядом, мне еще вдвое больнее. Поскольку все то, что меня утешает, – все то, что заставляет забыться… Все это одновременно напоминает мне, что я не нужен ей так, как нужна мне она. То, что меня сейчас утешает, – это то, что я потом потеряю.

Надо думать, все кончится тем, что меня просто аккуратненько так разорвет на две части – между черным отчаянием и полной эйфорией. Нельзя быть одновременно счастливым идиотом и трагическим страдальцем. У меня раздвоение личности. По мне определенно плачет психиатрическая больница.

Эти глубокие и, если честно, циклами повторяющиеся в моей голове рассуждения не мешают мне отправиться на офисную кухню за кофе – с кружкой «Все врут», подаренной мне Мариной… Пока я наливаю себе любимую бурду, любимая женщина как раз идет мимо меня по коридору – отправляется на встречу.

Как обычно, при взгляде на нее у меня захватывает дух – а ведь я видел ее сегодня весь день, и она при мне утром надевала эту бежевую блузку, обнажающую одно плечо и придающую ее бледной коже золотистый оттенок, и эту обманчиво-строгую черную юбку, у которой на самом деле имеется разрез до середины бедра, и эти балетки, в которых ее тонкие щиколотки кажутся даже стройнее, чем на каблуках. Она при мне укладывала на косой пробор свои темные волосы, так чтобы они волной падали на одну щеку. При мне хмурилась, причесывая пальцем брови, – и потом кокетливо просила меня провести по ним губами: мол, только от этого они лежат гладко, как ей нравится… Это просто невозможно, чтобы женщина была так красива. Даже если она вампир. Вот ты какой, северный олень… Вот они, оказывается, какие, эти «женщины-вамп».

Марина задерживается в дверях, поправляя висящую через плечо замшевую сумку и обращаясь ко мне с преувеличенной сдержанностью: да, все в Москве уже знают, что у нас роман, но мы все равно стараемся не слишком это афишировать и на публике ведем себя корректно. Так что она просто улыбается мне и говорит тихо:

– Я постараюсь освободиться как можно быстрее. Но мне все равно придется подождать темноты.

Я понимаю, о чем она: если женщина планирует загрызть посреди улицы бродячую собаку, она, конечно, должна делать это в темноте. Или хотя бы в сумерках. А в Москве наступает лето, и стемнеет не раньше десяти вечера.

Я пожимаю плечами:

– Не переживай, пожалуйста. Я найду чем заняться.

Она смотрит мне прямо в глаза – взгляд у нее обеспокоенный:

– Будь осторожен, пожалуйста. Мне очень не хочется оставлять тебя одного.

– Марина, я не маленький. Со мной ничего не случится. Я посижу тут еще часок, а потом пойду домой – сначала к себе, Баюна покормлю. А потом к тебе. Иди поешь спокойно – я буду тебя ждать на террасе с кофе и сигареткой.

Уголки ее губ ползут вверх:

– Точно?

– Точно. – Я иду за ней к лестнице, провожая до лифта. – Хочешь – можешь мне позвонить после встречи, проверить, не съел ли меня Кракен.

Мы только вчера пересмотрели с ней ту серию «Пиратов Карибского моря», в которой капитана Джека Воробья пожрало морское чудовище.

Она качает головой и бросает через плечо, уже разворачиваясь к дверям лифта:

– Дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие.

– Виноват. Исправлюсь.

Двери закрываются – я вижу ее лицо лишь мельком. Она говорит:

– Я люблю тебя.

Все – лифт уехал.

«Я тоже люблю тебя», – произношу я ей вслед. Очень может быть, что она меня слышала. Она и не на такое способна.

Я, как и обещано, валандаюсь еще час в офисе, смотрю какие-то ролики на YouTube, пью кофе, курю и всячески тяну время. Наконец ни никотин, ни бурда в меня уже больше не лезут, и я иду домой по теплой вечерней Москве. Машин мало. Загораются фонари. Этот вечер очень похож на тот, почти ровно год назад, когда я разбил на кухне свою чашку и Марина шарахнулась от вида и запаха моей крови. В тот день, в сущности, началась наша любовь – по крайней мере ее официальная, осознанная часть.

Я был счастлив тогда – хотя не понимал этого. И я счастлив теперь. Несмотря ни на что. Она со мной. Она любит меня – любит как может. Нельзя требовать невозможного – ни от людей, ни от вампиров. И если у меня есть хоть капля разума, я буду доволен тем, что у меня есть. У меня и так есть больше, чем у кого-либо еще на планете.

Когда я добираюсь до своей квартиры на улице Чаплыгина, становится уже почти совсем темно. И дело не том, что поздно, – просто за те полчаса, что я шел сюда по бульварам с Петровки, погода успела перемениться. Собрались грозовые тучи, и весь город заполнил странный желтоватый свет, какой бывает иногда перед летним дождем. Я люблю такую погоду – мне нравится это звенящее напряжение, разлитое в воздухе и приятно щекочущее нервы, ощущение того, что сейчас что-то случится и это будет чуточку опасно (вдруг шаровая молния прилетит?!) и невероятно красиво.

Я вообще всегда любил летние дожди – лет в двенадцать даже специально уходил иногда гулять перед грозой, чтобы идти в одиночестве по мокрым улицам, слушая шум капель, промачивая кроссовки в быстрых грязных ручейках, бегущих в сторону канализационных решеток, и вдыхая резкий, сладкий, разом усиливающийся в такие моменты запах свежей листвы и влажной земли.

Когда я отпираю дверь, дождя еще нет. Квартира полна отсветами уличного предгрозового сияния. Я окликаю Баюна, удивляясь тому, что кот не приветствует меня, как обычно, в прихожей возмущенными воплями на тему: «Как ты смел, хозяин, так надолго меня забросить – да еще и ради этой своей тетки!» Он ведь чувствует Маринин запах и всегда знает, что я был с ней.

Баюн не откликается, и я со все большим недоумением отправляюсь искать его по квартире. Мало того, что кота нигде не видно, – он еще и молчит. Залез под ванну и заснул, как с ним это бывает? Так должен был бы уже проснуться от моих окликов.

Я прохожу в спальню – Баюн еще мог, конечно, притаиться на моей кровати и планирует на меня напрыгнуть: есть у нас с ним такая игра. Типа он охотник… Но и на кровати его нет.

И в этот момент я замечаю, что окно в комнате приоткрыто.

Черт, неужели я забыл закрыть окно и старый дурак в него сиганул в погоне за какой-нибудь мухой? Конечно, у меня всего-то второй этаж, ничего страшного с ним, наверное, от этого прыжка не случилось – но он, похоже, убежал… И где я теперь буду его ночью, да еще и в грозу, искать?

Машинально – возможно, ожидая увидеть своего беглого придурка на подоконнике, – я делаю шаг вперед, к открытому окну. И спотыкаюсь обо что-то мягкое и маленькое.

В прямоугольнике света, падающего в окно от фонаря, я вижу своего кота. Он лежит на полу, с нелепо застывшими лапами, и шея у него свернута под каким-то странным углом. Очевидно, мертвый.

Я опускаюсь на корточки перед мохнатым тельцем и с изумлением ловлю себя на том, что едва сдерживаю слезы. Нервы у меня ни к черту, но что же делать? Я чувствую себя страшно виноватым перед несчастным зверем. Бедный мой Баюн… Какого черта я его к маме не отправил? Зачем оставлял одного так надолго? Видно, он заболел чем-то – или старость его настигла вот так вдруг… Что же я за сволочной хозяин, что у меня старый кот умер в одиночестве?

Я протягиваю руку, чтобы погладить мертвого кота – бессмысленное действие, конечно, но мне это нужно… И отдергиваю ее, наткнувшись на что-то влажное.

У Баюна мех на шее мокрый.

Я подношу руку к глазам. Даже в полумраке видно, что пальцы у меня испачканы чем-то темным.

Я смотрю на горло мертвого кота внимательнее, и мне становится нехорошо.

Баюн не просто умер. Его убили.

Кто-то или ночью, пока я был у Марины, или днем, когда я находился на работе, залез в мою квартиру и ЗАГРЫЗ моего кота.

Это какой-то бред.

Это какой-то кошмар.

Кто и зачем мог такое сделать?!

Сердце мое холодеет. Зачем – это понять никак нельзя. Кто… Это – немножко другое дело. У меня есть знакомые, которые едят животных.

Вампиры.

Я не думаю, конечно, что это сделал кто-то из моих… друзей. Это не поддается никакой логике. Значит, это был кто-то еще.

Чужой вампир. В моей квартире побывал чужой вампир.

Зачем? Что ему здесь нужно?

И что случилось бы со мной, если бы я был дома вместе с Баюном?

Все опасения, которые испытывает по моему поводу Марина, все ее предостережения и просьбы следить за собой как-то вдруг перестают быть нелепицей и абстракцией. Она права – ее мир действительно полон опасностей. Они где-то рядом – совсем рядом со мной.

И, кажется, я кому-то в этом мире не нравлюсь.

Я стою над телом Баюна в странном оцепенении.

У меня звонит телефон – я чувствую, как он вибрирует в нагрудном кармане рубашки.

Дисплей освещает мою дрожащую руку мертвецким синим светом. Это Марина. Ее голос звучит словно издалека – видимо, там, откуда она звонит, прием плохой.

– Влад? Ну все, я закончила свою встречу, успешно, кстати, сейчас быстро-быстро поем и буду дома буквально через полчаса. Ты где – ты еще не там? – Я не отвечаю, и в ее голосе немедленно слышится тревога: – Влад? У тебя все в порядке?

Мне нужно ей ответить – иначе она по-настоящему перепугается. Я сглатываю и с трудом нахожу голос, чтобы сказать:

– Честно говоря, не совсем.

Глава 18

Вампир не может умереть от разрыва сердца. Но пока я бегу по вечернему городу от Измайловского парка, где я думала поохотиться, в центр, к Владу, мне кажется, что это вполне реальная угроза. Мое сердце бьется, конечно, очень медленно – так медленно, что это и за биение не считается. Но заходится от страха оно, как живое.

Дорога занимает у меня целых двенадцать минут: не потому, что я не могу бежать быстрее, – я могу. Просто еще недостаточно поздно – на улицах далеко не пустынно. Мне приходится иногда давать крюк, чтобы избегать людных мест и ни на кого не налететь. Каждую секунду из этих двенадцати минут я буквально схожу с ума от страха, гадая, что именно случилось и что еще может случиться. Влад сказал мне только, что кто-то загрыз его кота – в квартире, которую он, уходя, оставил запертой. Я дала себе время лишь произнести скороговоркой, что сейчас буду у него, и быстро захлопнула мобильник. Я должна оказаться там как можно быстрее – немедленно. Кто знает, когда напали на кота? Кто знает, как далеко ушел тот, кто это сделал?

Мысль о том, что где-то рядом с Владом в эту секунду может быть дикий «гастролер», заставляет меня прибавить ходу – ровно посреди Садового кольца. Машина, перед капотом которой я проношусь, резко берет в сторону, водитель тормозит, сигналит и кричит мне что-то вслед через открытое окошко – матом, конечно. Я могла бы сейчас остановиться, поднять машину этого кретина и бросить к чертовой матери на обочину. Это было бы славно – мне бы полегчало, если бы я могла сбросить напряжение, хотя бы на секунду. Но мне, к счастью, не до него – мне нужно торопиться.

Пока я бегу, разражается гроза, которая собиралась весь вечер. Это очень некстати – запахи в такой атмосфере ослабевают. А мне нужно разобраться, кто был у Влада. Смогу ли я узнать запах? Или мне придется просто запомнить его – на будущее?

Наконец я на месте! Окно квартиры Влада все еще приоткрыто, и в него наверняка летит водяная пыль. Это плохо – следы его посетителя на подоконнике, считай, утрачены. Но в каком-то смысле это кстати – мне не придется терять время на то, чтобы входить в подъезд. Один прыжок – и я уже на подоконнике и заглядываю в темную комнату.

Влад сидит на краешке стула неподвижно и смотрит в пол – видимо, туда, где лежит убитый кот. В руке у него сигарета, на столе рядом с ним – пепельница, в которой уже лежит пара окурков. Черт, зачем же он курит – еще больше сбивает запах?

С другой стороны – откуда ему было знать, что мне это помешает?

Я осторожно открываю створку окна пошире. Этот звук и движение моего силуэта за стеклом заставляют Влада вздрогнуть и уронить сигарету. Он тревожно вглядывается в дождливую темноту за окном, но, узнав меня, облегченно вздыхает:

– Марина… Слава богу, это ты. На секунду я подумал, что это… ну кто-то еще.

Я понимаю, что он имеет в виду. Ему тоже, конечно, пришло в голову, что его «гость» может все еще быть где-то поблизости, – и неожиданный прыжок на подоконник его, естественно, испугал. Я делаю успокаивающий жест:

– Прости меня… Я не хотела тебя пугать. Но сейчас все в порядке. Мне, конечно, трудно судить при таком дожде, но я практически уверена, что чужих рядом нет.

Он кивает, принимая мою информацию к сведению, но вид у него все равно неважнецкий. Но он старается держаться молодцом – видимо, чтобы успокоить уже меня. Как это для него типично… Хочется сказать – «как это по-мужски». Но для обычного мужчины это как раз не совсем типично… Сколько их осталось теперь – мужчин, которые в опасной ситуации стараются утешить и поддержать женщину? Кто вообще помнит о том, что женщина – это женщина, даже если она такая, как я, и умеет бегать по вертикальным поверхностям? Нет, показное спокойствие нетипично для современных мужчин. Это только Влад такой – Влад, человек, которому место скорее в моем времени, чем в его собственном. Мужчины моего времени гуляли и пили, но не забывали о ценности женщины, и даже в его возрасте тоже бывали инфантильны. Нынешние мужчины так скучны. Они инфантильны от лени. А мужчины моего времени не взрослели потому, что сохраняли мальчишеский задор. Потому что гусар или кавалергард не может быть по-настоящему взрослым, ему нужна мальчишеская лихость, чтобы постоянно идти на смерть, не думая о ней. Играя с ней. И чаще всего проигрывая – но сохраняя при этом на лице улыбку.

Влад – мой «гусар». Он очень бледен, и улыбка у него получается кривоватая, но он все равно шутит – протягивает ко мне руку, приглашая внутрь комнаты:

– Заходи?..

Я улыбаюсь в ответ – тоже, наверное, не особенно убедительно, но не ответить на его улыбку невозможно, даже в такой ситуации, – и спрыгиваю в комнату.

У меня много дел – мне нужно начать изучение обстановки как можно быстрее и не отвлекаться. Но в таких вещах приоритеты не всегда расставляются по законам логики. Я смотрю на осунувшееся от пережитых волнений лицо своего возлюбленного, на его вымученную улыбку и, вместо того чтобы обнюхивать квартиру, делаю шаг вперед и заключаю его в объятия. Влад сжимает меня в ответ с такой силой и отчаянием, что даже мое нечеловечески твердое тело это чувствует. Он целует меня в макушку и коротко вздыхает. Я прячу лицо у него на груди.

С минуту мы стоим едва дыша, а потом я слегка отстраняюсь, но только для того, чтобы взять его лицо в ладони, погрузить пальцы в непослушные волосы. Я покрываю поцелуями его шею, подбородок, губы, щеки, веки и шепчу бессвязно и невнятно:

– Все хорошо… Все будет хорошо.

Он отвечает на мои поцелуи и смущенно хмурится:

– Прости меня, ради бога… Сам не знаю, чего я так расклеился. Просто это так… неожиданно. И как-то очень близко подошло.

И снова я понимаю, о чем он. Мне следовало этого ожидать. До сих пор он не воспринимал всерьез ни моих предостережений, ни моих опасений за него – за то, к чему может привести его близость к моему миру. Да, история со Степой Малаховым его поразила, но он конечно же не верил нашим с Грантом предположениям о том, что в смерти его приятеля замешаны вампиры. А теперь… Теперь, когда один из них, и явно агрессивный, побывал у него дома, Влад, естественно, подрастерял свое легкомыслие.

Поправка: он утратил лишь часть своего легкомыслия. В голове у него еще гуляет порядочный ветер, потому что, сжав ладонями мои плечи, Влад неожиданно восклицает:

– Марина, да ты совсем промокла! Давай я тебе дам что-нибудь сухое – переодеться. Моя рубашка подойдет? Вот прикол – ты еще никогда не надевала моих рубашек. Ну потому, что ты никогда не оставалась у меня.

Ну что за дурачок! Сколько можно забывать о том, что для меня мокрая одежда не имеет значения? Сколько можно реагировать на меня так, словно я обычная девушка, заботиться обо мне – как о живом человеке? Я поднимаю брови:

– Влад… Напоминаю: я не мерзну. Мне наплевать, что я промокла. Мне нужно заняться делом. Где Баюн?

Влад разом мрачнеет и показывает мне кивком на небольшое, прикрытое полотенцем тело на полу, практически рядом с окном, – я не заметила его, потому что сразу прыгнула слишком далеко в комнату.

– Вот. Я не стал его передвигать – подумал, что тебе важно увидеть, где он лежит. Но мне пришлось его накрыть. Я не мог просто так тут сидеть и смотреть на него.

Я киваю:

– Это ничего. Мне главное – все здесь обнюхать. Я должна выяснить, кто у тебя был. Или хотя бы попытаться.

Влад понимающе хмыкает и размыкает объятия. Я склоняюсь над мертвым животным, закрыв глаза и пытаясь разделить в своем сознании разные запахи, которыми наполнена квартира. Мне мешает то, что здесь повсюду пахнет Владом, – этот запах, для меня совершенно особенный и очень, очень любимый, отвлекает меня и рождает в моем теле привычное, чуточку опасное возбуждение: томление, в котором страсть всегда неразделимо сплетена с голодом. Он был прав на самом деле, когда как-то осторожно осведомился у меня, не трудно ли мне при нем сдерживать свои охотничьи инстинкты. Трудно. Не потому, конечно, что я хотя бы на секунду испытываю желание его укусить… Нет – хотя мысль о том, что он весь полон горячей, пульсирующей кровью, никакого вампира не может оставить равнодушным, и он пахнет ВКУСНО – это и Сережа, обычно равнодушный к таким вещам, отмечал. Кстати, все красивые, сексуально привлекательные люди пахнут вкусно – это, очевидно, закон природы. Я искренне сказала Владу, что жажду крови контролировать не так уж трудно. Но моя проблема в другом – он вызывает во мне постоянное желание, а у моего племени один голод связан с другим. Мы животные, и нами правят инстинкты и желания: мы хотим любви, когда охотимся, – и жаждем крови, когда любим. Не будь я так страстно влюблена во Влада, я могла бы вообще не думать о его крови. Но сейчас мне трудно отделить одно от другого и сложно отвлечься от любимого запаха – кроме всего прочего еще и потому, что я голодна: после его звонка об охоте, естественно, нечего было и думать.

Я делаю над собой усилие и отвлекаюсь от своих навязчивых желаний. Я сосредотачиваюсь на других запахах, которые пробиваются сквозь главный и самый для меня важный. В квартире, конечно, много обычных, скучных запахов: дерево, краска, жидкое мыло, пыль, въевшийся и свежий сигаретный дым, вода из крана, дождевая вода, сыр в холодильнике и пролитое когда-то на ковер вино. Запах кота тоже, конечно, повсюду – никогда его, кстати, не любила, мне бы и в голову не пришло ЭТО есть. Свежая кошачья кровь. И вот тут, у перегрызенного кошачьего горла, запах… Да! Особенный, резкий, хотя, в принципе, довольно приятный запах, похожий на запах земли и прелой листвы в лесу… Запах мертвого, но чистого и холодного тела.

Вампир. Здесь действительно побывал вампир.

Знаю ли я его запах?

Я следую за ним по комнате, пытаясь понять это. Я стараюсь восстановить цепочку событий. Вот он залез в окно. Он, кстати, или она? Этого я понять не могу. Пусть будет «он»… Вот он залез в окно и, видимо, сразу столкнулся с Баюном. Он убил кота не от голода – в животном осталось много крови… Возможно, просто от неожиданности: зная Баюна, я уверена, что тот вел себя агрессивно, шипел и орал. Возможно, наш гость просто загрыз кота, чтобы тот не шумел. Расправившись с животным, он спокойно прошелся по квартире. Осмотрел кровать. Перебрал музыкальные диски. Достал с полки парочку книг и аккуратно поставил на место. Покопался в шкафу с одеждой. Задержался у рабочего стола. Рассмотрел стопку фотографий, которые Влад позавчера забрал из печати, – там есть несколько снимков, на которых мы с ним вместе, нас снимал Сережа Холодов. Эти снимки вызвали у гостя особенный интерес – он вертел их в руках и изучал довольно долго – на них его запах держится вполне отчетливо. А потом… Потом он просто вернулся к окну и выпрыгнул на улицу. Где его след потерялся – теперь, после грозы, уже совершенно безнадежно.

Я чувствую запах вампира-визитера очень четко, но я все еще не могу понять, знаком ли он мне. Мне кажется, что да, но уверенности нет. Возможно, я сталкивалась с ним раньше, но, видимо, очень давно и недолго – я не могу вспомнить ни лица, ни обстоятельств, сопровождавших появление в моей жизни этого запаха, и это сводит меня с ума. Нет, это точно было не в Москве, и не в последнее время – определенно не в «Детях ночи». В Лондоне, может быть? Где-то в офисе издательства – туда к Гранту ходит много всякого народа, и вампиров в том числе… Нет. Я не помню!

Я никогда не была особенно сильна в этом – я не слишком хорошо различаю запахи своих братьев. Мне нужна помощь. Мне нужен вампир более опытный и более привычный к охоте. В Москве я знаю только одного такого.

Я оборачиваюсь к Владу – он стоит у стены, скрестив руки на груди, и смотрит на меня… с некоторым страхом. Насторожившись, я переспрашиваю:

– В чем дело?

Он качает головой, словно стряхивая неприятную мысль:

– Ничего. Просто я никогда не видел тебя… такой. Когда ты вот так крадешься по комнате, закрыв глаза и принюхиваясь… Мне кажется, что я тебя совсем не знаю.

Я улыбаюсь, хотя мне совсем невесело:

– Я говорила тебе, что в моей жизни есть много разных сторон, кроме силы, скорости и эффектной внешности. Теперь ты видишь, какое я… животное.

Влад вскидывает на меня взгляд – его светлые глаза блестят в полумраке.

– А я говорил тебе, что ты зря скрываешь от меня эти «разные стороны». Зря думаешь, что меня это испугает. Страшно только то, чего не знаешь. Со всем, что знаешь, можно жить. Если, конечно, действительно этого хочешь.

Он говорит со спокойной уверенностью, и я снова вижу его таким, каким он был в ту ночь, когда узнал правду обо мне – и принял ее без колебаний и оговорок. Я люблю его таким – спокойным, сильным, люблю, когда он берет на себя роль старшего. Люблю, когда он заставляет меня чувствовать себя дурочкой, которая боится теней, – как и положено слабой женщине. Я не слабая женщина, я и при жизни была сильной. Но мне нравится, когда он снимает с меня груз ответственности. Я люблю его таким, как сейчас.

Впрочем, я люблю его любым.

Интересно, русское слово «любой» – связано ли как-то со словом «люб»?

Влад между тем отходит от стены, чтобы приблизиться ко мне, обнять и провести пальцем по моим губам.

– И ты не животное. Ты женщина, которую я люблю.

В его серьезном, бледном, темнобровом лице заключен весь мой мир.

Я не могу его потерять. Не могу допустить, чтобы ему грозило что-то неведомое.

Меня переполняет столько эмоций – страх за него, забота о нем, благодарность ему. Зависимость от него… Чувств слишком много, и они слишком глубоки для меня. Это человеческие чувства, и мне, нечеловеку, с ними нелегко – почти невозможно – справиться. Если я сейчас попытаюсь как-то выразить все оттенки горечи и счастья, которые рождает во мне присутствие в моей жизни этого мужчины, я сломаюсь. Я не знаю, что со мной будет. Будь я живой женщиной, я бы разрыдалась. Но мне недоступен подобный выход эмоций – и как часто за последние месяцы я жалела об этом!

Мне остается только оставить его слова без ответа – отвлечься, перейти к делу, чтобы не растерять окончательно остатки своего разума. Я прикрываю на секунду глаза и говорю с кислой улыбкой – то, что я сейчас скажу, не доставит ему удовольствия:

– Возможно, я и правда не животное – нюх меня подводит. В твоей квартире действительно был вампир, но я не могу узнать запах. Мне кажется, что я его знаю, но я не могу вспомнить. Я хотела попросить тебя… Я знаю, что ты не очень любишь Сережу, но мне сейчас нужна его помощь. Он хороший охотник. Можно ему прийти сюда?

Надо отдать Владу должное – он хорошо скрывает свое недовольство. Лишь на долю секунды поджав капризные губы, он недоверчиво хмурится и говорит иронически:

– Иногда ты меня все-таки удивляешь… Зачем тебе с такими церемониями спрашивать моего разрешения? Он нужен тебе – нам… Нам нужна его помощь. Что я, дурак, что ли, и сейчас заявлю: «Нет! Ноги его тут быть не должно?»

Я была права – он, конечно, не счастлив при мысли о том, что сюда явится мой друг, которого он считает своим соперником. Я думаю, ему неприятна мысль, что этот соперник должен будет помочь мне обеспечить его, Влада, безопасность. Он не хочет быть ничем обязанным Сереже – потому что это лишний раз напомнит ему, как сильно они отличаются. Ему все кажется, что он в чем-то уступает вампирам.

Почему моему возлюбленному не приходит в голову простая мысль: да, Серхио быстрее и сильнее его, и он бессмертен. Но я его не люблю! Знаю уже двести лет – и за все это время не полюбила. Я люблю Влада – слабого, уязвимого… и живого.

Но развивать с ним подобную тему и времени нет, и место неподходящее, да и проблема эта не имеет решения. Так что я просто киваю и отхожу к окну, чтобы позвонить своему старому другу – своему кровному брату.

Оценив серьезность ситуации, Сережа оказывается на Чаплыгина уже через десять минут. Он тоже бежал через полгорода, как и я (он собирался, правда, не охотиться, а идти куда-то развлекаться, может быть, даже уже приехал в клуб – звоня ему, я слышала в трубке звуки танцевальной музыки), и тоже прибыл через окно. Глядя на него, сидящего на подоконнике, со стороны, я пытаюсь представить себе картину глазами Влада и понимаю, что все это, конечно, очень странно. Вот у вас на подоконнике второго этажа сидит на корточках худой рыжеволосый красавец в коричневых вельветовых брюках и бежевом замшевом пиджаке с мокрыми от дождя плечами и с беспокойством осведомляется, «насколько свежий мы нашли след». Психоделика какая-то, на самом деле.

Сережа, увы, ведет себя не самым лучшим образом. Он вообще склонен в последнее время проявлять нехарактерную для вампира ревнивость и пользуется случаем показать Владу, что тот чужой в нашем мире. Вот и теперь он явно и нарочно отодвигает его в сторону: слушает рассказ об обнаружении кота вполуха, а потом переключается на меня и с преувеличенным вниманием вникает в мои сомнения и соображения по поводу смутно знакомого запаха.

Влад, впрочем, тоже хорош: в тот момент, когда Сережа говорит наконец: «Ну что же, давайте и я принюхаюсь» – мой дорогой арт-директор довольно демонстративно закуривает сигарету. Я издаю рассерженное шипение. Влад делает изумленное лицо – мол, а что случилось? Сережа, склонившийся было над подоконником, где к запаху неизвестного гостя уже давно примешались мой и его следы, бросает на Влада короткий взгляд через плечо и весело, едва ли не одобрительно усмехается. Он оценил маневр своего соперника по достоинству. Это мелкая, но пакость, и Сереже нравится, что Влад его задирает, а не складывает лапки перед «превосходящими силами противника». В этот момент между ними, как ни парадоксально, проскакивает искра взаимной симпатии – они уважают друг друга за проявление духа здоровой конкуренции. Кроме того, им обоим, кажется, нравится сама атмосфера опасности – сам факт того, что с нами происходит что-то необычное и интересное. Какое-то приключение.

Им смешно! Им обоим, черт бы их побрал, смешно! Проклятые мужчины – как они не понимают, что все это не игрушки?!

В общем, Сережа делает вид, что на свежую порцию сигаретного дыма ему наплевать. Возможно, так и есть – у старого испанца хороший нюх. Он проходит по тем же точкам, где была и я, – останавливается, принюхивается, закрывает глаза и склоняет голову на плечо. И с каждым шагом по комнате выражение его лица становится все более встревоженным – и одновременно озадаченным. Наконец, вернувшись к телу кота и тщательно обнюхав его еще раз, он понимает на меня взгляд внимательных темных глаз:

– Марина, я должен признать, что это довольно странно. Я, безусловно, знаю этот запах, хотя он едва уловим. Конечно, запах выветрился: окно было открыто долго, и дождь помешал. Хотя, как вы можете судить по свежести трупа – кровь в нем не застыла, – он был здесь днем, а никак не прошлой ночью. Но этому запаху тут нечего делать.

Я присаживаюсь рядом с ним на корточки, тоже принюхиваясь. Влад молча наблюдает за нами, сидя на кровати.

– Что ты имеешь в виду? Любому постороннему вампиру нечего здесь делать.

– Я не об этом. – Сережа раздраженно закатывает глаза. – Я имею в виду, что этому запаху нечего делать не просто здесь, в этой квартире, – ему в городе нечего делать. Этот вампир просто так по миру не шастает. И если уж он в Москве, мы должны были бы знать… Хотя… – Взгляд моего старого друга затуманивается, и он начинает сосредоточенно беседовать сам с собой, будто бы размышляя вслух. На самом деле – я уверена в этом! – он просто выпендривается, дразнит меня. – Этому странному, очень слабому запаху может быть и другое объяснение. Может быть, это он – просто он был очень осторожен… Но это не снимает вопроса: как он оказался в Москве и почему мы не узнали об этом раньше? Но, может быть, это кто-то, кого он обратил: запахи создателя и обращенного часто похожи – кровь ведь общая, в какой-то степени. Да, это может быть и так. Но и это тоже странно. Что ему, или его созданию, делать здесь – какое ему дело до Влада? Хотя, если он в городе, это очень многое объясняет…

Терпение мое кончилось – с гневным рычанием я хватаю Серхио за грудки:

– Немедленно прекрати ломать эту комедию! Не играй со мной в игры. Ты можешь прямо сказать мне, кого учуял?

Серхио смотрит мне в глаза с наигранным изумлением – словно не может понять, из-за чего я так раскипятилась. А потом задумчиво хмурится и качает головой:

– Нет, душа моя… Боюсь, что не могу. – Я снова рычу, и он вскидывает брови: – Не потому, что хочу тебя позлить. Просто я на самом деле не уверен. Я не играю, Марина, – бог с тобой, я понимаю, что это вовсе не смешно. Мне действительно нужно все еще раз обдумать – пройтись по городу и навести кое-какие справки. Дайте мне время… ну хотя бы до завтрашнего вечера. Думаю, я смогу все выяснить и пойму, есть ли опасность, или все это ложная тревога.

Влад возмущенно отзывается на эту тираду:

– Как это может быть ложной тревогой, если чертова скотина загрызла моего кота?

Сережа смотрит на моего рассерженного возлюбленного с меланхолически-философским выражением лица:

– Люди – очень темпераментные существа. Как с вами все-таки трудно… Поясню: вполне возможно, что злого умысла не было – произошел просто несчастный случай. Прискорбный, не спорю. Но несчастный случай – не более. Чтобы понять это наверняка, мне нужно найти твоего гостя. Найти его могу только я. Если это тот, о ком я думаю, – он не станет ни с кем, кроме меня, разговаривать. Он скрытен… О боже, просто поверьте мне – я в самом деле не могу просто так вам сказать о своих подозрениях. – С этими словами Серхио встает с пола, бросает на ставшую уже совсем темной комнату еще один задумчивый взгляд и вспрыгивает на подоконник. Развернувшись ко мне, он говорит мягко: – Не волнуйся ни о чем. Просто будьте вместе – этого достаточно, чтобы обезопасить Влада. Завтра ведь суббота, верно? Значит, вам нет нужды расставаться. Я позвоню завтра вечером. Да, давайте-ка я возьму несчастное животное и похороню его. Мне все равно надо идти – а вам двоим зачем лишний раз мокнуть под дождем? Давай его сюда, Влад. Вместе с полотенцем – вряд ли ты им еще будешь пользоваться, после такого-то… Вот так… Ну все. Adios.

Секунда – и он уже исчез за окном, и его скрыла пелена моросящего дождя, сменившего вечерний грозовой ливень.

Влад смотрит на меня в полумраке и устало пожимает плечами:

– Что это было?

Я пересекаю комнату, чтобы сесть на кровать рядом с ним.

– Это был Серхио в своем репертуаре. Ни слова в простоте. Иногда мне кажется, что он меня с ума сведет. – Влад криво усмехается – ему приятно, когда не нужно изображать, что ему нравится Холодов. Я поднимаю указательный палец: – Но – но… За одно я могу поручиться: если он сказал, что прямой угрозы нет, – значит, это правда.

Влад недоверчиво качает головой:

– Почему я должен ему верить? С какой стати ему обо мне беспокоиться?

Я целую его в лоб.

– Дурачок. Он не станет беспокоиться о тебе, это верно. Но он не будет обманывать меня. Потому что знает, что я его никогда не прощу. Потому что знает, как ты мне дорог.

В ответ на это Влад ничего не говорит – он только вздыхает и кладет голову мне на плечо. Мы сидим вместе, усталые, – даже я чувствую себя утомленной, пусть не физически, а эмоционально. Но мы счастливы.

Подумать только – впервые за год я могу остаться у Влада! Мне неприятно, конечно, думать, что это стало возможным только благодаря смерти невинного животного. Но и вовсе не радоваться я не могу. Все-таки я вампир, и мысль о том, что мое давнее желание наконец осуществится, доставляет мне большое удовольствие.

Влад находит губами мои губы. Его глаза закрыты. На его прекрасном лице лежит отсвет уличного фонаря, и по нему скользят тени, которые оставляет бегущая по оконному стеклу вода.

Мы целуемся.

За окном шумит дождь.

Глава 19

Нервы у меня в последнее время стали ни к черту.

Может быть, я просто устал. Но может статься, что нормальному смертному человеку просто нельзя находиться все время в непосредственной близости ко всякой потусторонней жути. Я люблю Марину. Мне нравится ее мир. Но я всего лишь человек – у меня силенок недостает, чтобы держаться «на уровне» с бессмертными существами.

Но будем откровенны: мне, конечно, не все нравится в ее мире. Прежде всего – то, что я так мало о нем знаю. Меня раздражает таинственность, которой окружает себя эта разветвленная семейка кровососущих. Задаешь им простой вопрос или сложный – задаешь им ЛЮБОЙ вопрос, и они начинают загадочно хмуриться, закатывают глаза, склоняют головы набок и молчат. Или бормочут что-нибудь невразумительное. Их обещаниям нельзя верить. Естественно – они могут обещать смертному все что угодно, выполнять-то это не обязательно. Беседовал бы я с мухой – что, меня бы беспокоило ее моральное состояние, ее любопытство? Стал бы я ей что-то обещать? То-то.

Нет, я не говорю что Марина считает меня мухой. Но мне кажется время от времени, что она воспринимает меня… недостаточно серьезно. Солидности мне не хватает в ее глазах. Опять же естественно. Откуда ей взяться, этой солидности? В ее глазах я хрупкое существо, которое нужно оберегать и защищать, как ребенка. И скрывать от него правду. И самое противное, что так оно, конечно, и есть – в какой-то мере. По сравнению с ней и ее семьей я и правда очень хрупкий, и им приходится меня защищать. Однако я не ребенок – я заслуживаю правды.

Но как раз правды-то я от них добиться и не могу.

Началось все с того, что Холодов конечно же нас обманул. То есть, возможно, перед Мариной он обещание и сдержал – он позвонил ей на следующий вечер после смерти Баюна и сообщил о результатах своих исследований. Слушая его, Марина неподвижно смотрела в стену перед собой и бледнела с каждым словом – вот уж не думал, что она может стать еще бледнее обычного. Она бледнела и кивала, и в голосе ее, когда она задавала уточняющие вопросы, звучало напряжение. «Ты уверен?.. Это действительно так?.. Невероятно!.. Хорошо. Я тебе верю. Но ты ответишь мне головой, если ошибся. Ты меня знаешь – я не шучу». А потом Марина захлопнула крышку телефона, обернулась на мой вопросительный взгляд – я ждал, конечно, что она расскажет мне новости, – и сказала с непроницаемым выражением лица: «Опасности для тебя нет. Это был несчастный случай. Тот, кто в нем виновен, не побеспокоит нас больше».

И все!!! Больше я не услышал от нее никаких объяснений, хотя, видит бог, я ее расспрашивал так настойчиво, что она даже зашипела и выпустила на секунду клыки. Не потому, что собиралась на меня напасть, – видимо, просто в самом деле сильно разозлилась и на мгновение потеряла контроль над собой.

Холодов при нашей следующей встрече вообще сделал вид, что ничего не было и говорить нам не о чем. Они с Мариной словно сговорились и аккуратно отодвинули меня на обочину – за границу своего мира.

Впрочем, скорее всего, они действительно сговорились.

Чертовы самодовольные, самовлюбленные, совершенные упыри! Я имею право знать, что происходит. Это был мой кот, черт подери! Моя квартира. И моя жизнь. Я имею право знать, что в нее лезет – что ей угрожает.

Самое смешное, что их уловки шиты белыми нитками, а «заговор молчания» выглядит просто нелепо. Я знаю, что они врут мне, потому что их действия красноречивее любых рассказов.

Если бы опасности не было, они бы расслабились – зажили бы беспечно, как раньше, до смерти Степы Малахова и проникновения неизвестного в мою квартиру. Но они не расслабляются. Когда они вместе, я все время ловлю их на том, что они переглядываются, словно пытаются без слов друг другу что-то сообщить. Жалеют, наверное, что не владеют телепатией, будто какие-нибудь супергерои.

И они не оставляют меня в покое. Не оставляют одного – по-моему, ни на секунду. Марина стала проводить со мной все свободное время – мы уходим с работы вместе, мы проводим ночь вместе, мы идем утром на работу вместе. Если ей вдруг куда-то очень нужно без меня и я остаюсь вроде как один – я все равно не один. Холодов не показывается мне – понимает, вероятно, что я в любую секунду готов дать ему в глаз. Накипело. И я бы дал при малейшем поводе, даже понимая, – ему это не причинит никакого вреда, а я руку сломаю. Но я знаю, что за мной все время следует какая-то тень: кто-то из них все время приглядывает за мной. Беспокоятся они – как бы чего не вышло. Оберегают от опасности, «которой нет».

Маринина заботливость дошла в какой-то момент до смешного – она заявила, что не будет больше ходить на охоту. Что, мол, это не так уж важно и она прекрасно обойдется запасами донорской крови, которые хранятся у нее в холодильнике. Я сказал ей, чтобы она не говорила ерунды. Мне не нравится эта ее идея – по целому ряду дурацких причин. Взаимоисключающих причин на самом-то деле. Во-первых, я ничего не могу с собой поделать, но мне все еще не очень приятно, когда она пьет человеческую кровь. Во-вторых, мне жалко ее, когда ей приходится пить кровь из холодильника или разогревать ее. Я знаю, что это невкусно, что Марине нужна горячая кровь, кровь живого существа, кровь, которая только что бежала по венам. В-третьих, она без охоты становится совершенно дерганая – ей некуда девать энергию. Ей нужно уставать, нужно тратить адреналин, иначе она начинает беситься. Это называется «гиперактивность» – ну как у моих племянников, которые, если не устанут как следует за день, перед сном как подорванные носятся по квартире, хохоча и прыгая по диванам, и все заканчивается истерикой.

Это был один из многих за последнее время случаев, когда мы… ну поругались. Потому что я не мог в двух словах объяснить ей основания для своих возражений. Я НЕ МОГУ открыть рот и сказать ей, что мне не нравится, когда она пьет человеческую кровь – что меня тревожат красные, по-настоящему красные глаза, которые у нее потом бывают. А она никак не могла признаться, что просто-напросто боится оставить меня одного, – конечно, мне ведь «ничего не грозит».

Мы порычали друг на друга, стоя возле безупречно белого холодильника на ее безупречно белой кухне, но пришли все-таки к компромиссу. Она ходит на охоту – очень редко и ненадолго, а я в это время терплю тень Сережи Холодова под своим окном. Кроме того, чтобы потратить часть энергии, она ходит со мной в спортклуб, изнуряя себя беговой дорожкой. Ей это, конечно, никакая не нагрузка – наоборот, ей нужно все время сдерживаться, чтобы не выдать ненароком своей настоящей силы и скорости. Но я зато стал заниматься, по-моему, больше, чем надо, – эдак скоро превращусь в Шварценеггера… Но нет, не превращусь, – скорее подохну от усталости. И не надо будет дожидаться, пока меня кто-нибудь загрызет. И все проблемы решатся сами собой.

Мне кажется, что в последнее время я стал ее несколько… раздражать.

Нет, конечно, она все еще любит меня – иначе не стала бы, наверное, так париться из-за моей безопасности. Но, по-моему, она больше не закрывает глаза на мои человеческие слабости. На то, что я не всегда могу ей соответствовать. Быть «на уровне». Как уже было сказано, я всего лишь человек. Есть вещи, на которые у меня недостает сил, и вещи, которые я не могу делать, потому что у меня иная природа. Иное устройство мозга. И я не знаю, что хуже – моя физическая слабость или разница в наших головах.

Я точно знаю, это началось в ту ночь после гибели кота, когда она впервые осталась у меня на Чаплыгина. Мы оба очень устали – даже она, а обо мне и говорить нечего. Я чувствовал себя совершенно вымотанным. Опустошенным. Мне хотелось просто сидеть рядом с ней, держать ее руку, целовать ее яркие холодные губы и молчать.

Мы лежали в кровати, обнявшись. За окном шумел дождь – казалось, он усиливался с каждой секундой. Было очень красиво. По стенам бежали тени от дождевых струй на оконном стекле и изредка – отсвет фар проезжающих машин. Мне странно было, впервые за много лет, не слышать в квартире ни одного «кошачьего» звука – ни тихого прыжка мягких лап со шкафа на кресло, а потом в изножье моей кровати, ни мурлыканья, ни шуршания, с которым Баюн имел обыкновение рыться в пакете с крекерами (он их почему-то очень любил), ни фырканья, которым он оповещал о том, что в миске закончилась вода. Я понимаю, что глупо оплакивать кота, как человека, но он был моим другом, и я не просто тосковал – я чувствовал свою вину перед ним. Потому что он погиб из-за меня – из-за того, что я принес в нашу жизнь что-то… чуждое. И я понял, может быть, впервые за все время нашего с Мариной романа, что у моего счастья имеется прейскурант.

Короче говоря, мне было хреново. И я был благодарен Марине за то, что она рядом, за то, что я могу разделить с ней эту тяжелую ночь. Она на самом деле помогала мне – самим фактом своей близости, пожатием пальцев, легкими прохладными поцелуями, которые касались время от времени моего плеча, шеи или щеки. Мне было хорошо лежать с ней рядом, не разговаривая и почти не шевелясь. Мне, человеку, ничего больше не было нужно. Но ей этого оказалось недостаточно.

Я обнимал ее, я чувствовал на своей коже ее поцелуи – и понимал, что она хочет заняться любовью. А я не мог. Не физически – существа, которое может остаться физически равнодушным к ее присутствию, наверное, на свет не родилось. Морально. Я не мог заниматься любовью в квартире, где еще час назад на полу лежал мой мертвый кот. Мне, простите, было просто не до того.

Она поняла меня – к счастью, без слов. Я бы не смог сказать ей прямо, что не хочу заниматься любовью. В какой-то момент она разомкнула наши объятия и оперлась на локоть, чтобы вглядеться в мое лицо. Бог знает, что она там увидела, – глаза ее были темными и непроницаемыми. Она смотрела на меня несколько долгих секунд, а потом кивнула едва заметно каким-то своим мыслям, с легким вздохом опустилась обратно на подушку и до утра лежала, тихонько поглаживая мои пальцы.

Я благодарен ей – за то, что она не стала выяснять отношения или пользоваться своей властью надо мной. Но я знаю, что она обиделась.

Единственный раз за время нашего романа мы провели вместе ночь и не занимались любовью. Я не ответил на ее призыв – отверг ее. Потому, что я человек. Слабый человек, которым правят эмоции.

Из-за своей человеческой природы я подвел ее. Обманул ее ожидания. И сколько бы Марина ни делала вид, что все в порядке, теперь она не может об этом забыть.

Она осознала мою слабость. Мелочь показала ей, насколько я человек. И ей стало обидно. Но делать меня нечеловеком она не хочет. А никакого другого выхода у нас нет… Чем слабее я буду, а с годами я буду все слабее, тем больше ее это будет раздражать. И наконец у нее не станет сил терпеть рядом такое ничтожество. Да и с какой стати? И тогда она оставит меня.

У нас с ней нет никакого будущего, мы оба это понимаем.

Как же недолго продлилась «вечность», которую мы обещали друг другу в наше первое утро…

Сегодня понедельник – «день тяжелый». Я сижу перед погасшим монитором в своем кабинете: компьютер включен, но у меня нет сил заниматься делами, и потому я просто сижу и безучастно смотрю на то, как летают по моему экрану рекламные объявления о новых программных продуктах компании Apple. Такой у нас на рабочих машинах скринсейвер. Я сижу один – мои дизайнеры, Паша и Маша, ушли на обед. По-моему, у них намечается роман, что очень глупо, потому что Паша женат. Ну это, в конце концов, их дело. Через полуоткрытые жалюзи на моем окне пробивается свет солнечного летнего дня. На темном экране лежат косые блики. За стеной от меня, в плотно зашторенном кабинете, сидит Марина. Женщина, которую я люблю и которая любит меня. Женщина, которую я теряю.

Я ужасно устал.

Я устал от тяжелых мыслей, от постоянного напряжения. Устал от страхов и устал от накала эмоций, которыми постоянно наполнена моя жизнь. Я устал чувствовать свою ущербность. Устал от постоянного желания, которое невозможно удовлетворить, потому что рядом с Мариной оно не отпускает ни на секунду, а все время заниматься сексом не хватает человеческих сил. Я устал от постоянного недосыпания. Я устал так жить. Я вообще устал жить?

Мне нужно как-то взбодриться. Кофе на меня уже не действует – видимо, в организме его столько, что всякий эффект стерся. Курить больше нет сил – тошно.

Я встаю из-за машины и плетусь в туалет – плеснуть себе воды в лицо. Может, это мне как-то поможет. В офисе царит приятное оживление – мы в самой середине подготовки номера, это лучшее время, когда апатия первых дней прошла, а из-за дедлайна нервничать еще не нужно. В каждом углу кто-то хихикает, и девушки все полуголые, потому что лето на дворе – жарко. Но меня это как-то не колышет. Будь они хоть вообще голые – я слишком устал, чтобы на это реагировать. И вообще, мое лето совсем нежаркое: спать рядом с Мариной – это все равно как включить кондиционер на полную мощность. Моей Снегурочке жара не страшна – никакой жары не хватит, чтобы ее растопить. Иногда, проснувшись утром, я реально дрожу от холода.

Зрелище собственной физиономии в зеркале над раковиной заставляет меня вздрогнуть. Нет, я знаю, конечно, что офисные зеркала обладают волшебной способностью – в них все выглядят как ходячие трупы с землистыми лицами. Но даже с поправкой на это видок у меня просто кошмарный. Прическа в стиле «я у мамы вместо швабры», морда бледная, глаза покрасневшие, под ними тени такие, будто я… сильно голодный вампир. И выражение глаз – такое оптимистическое, что хоть сейчас на кладбище. В общем, это понятно: я спал сегодня два часа, потому что не мог оторваться от Марины, которой спать нынче ночью не хотелось.

Я смотрю на свою трупную физиономию, и мне приходит в голову странная мысль.

Марина меня убивает.

Нет, она никогда в жизни меня не укусит и не сожрет – буквально. Но тот ритм жизни, который я должен вести, чтобы быть рядом с ней… Он, как мне уже приходило в голову, не годится для человека. Его просто невозможно выдержать. И оторваться – перестать – сделать паузу, хотя бы на одну ночь… Это тоже невозможно. Я как наркоман: каждая новая доза ее любви отнимает у меня еще один кусочек жизни, но отказаться от нее – нет сил. И, в сущности, неважно, что именно меня убьет, передозировка или ломка, – все равно конец один. Как в истории про шагреневую кожу.

Интересно, Марина ЭТО имела в виду, когда говорила мне, что ее любовь опасна – что она меня погубит? Никакой романтики – умереть потому, что тебя загрызли в порыве страсти. Все банально: заводишь роман с вампиром – и просто умираешь от усталости.

Надеюсь, она не замечает, что со мной происходит. Не ровен час, она еще решит оставить меня – для моей же пользы. А даже мысль об этом гораздо хуже, чем перспектива сдохнуть от переутомления, но зато рядом с ней.

Со мной все-таки происходит что-то ненормальное. Иногда – вот как сейчас – я чувствую это очень ясно. Я теряю себя. Теряю представление о том, на каком я свете. Мне уже и неважно, на каком я свете. Я знаю, что иду к смерти, – но не желаю остановиться и сойти с намеченного пути. Это вроде как с жарой и холодом – мне все равно, что вокруг сияет лето, в моей жизни царит персональная зима. И мне это нравится – я люблю свою зиму. Как Кай, который сидел во дворце Снежной королевы весь синий и не чувствовал холода. Или как персонаж странной русской песни про юношу, который влюбился в метель… Я всегда думал, что это очень загадочная и тоскливая песня: девушка смотрит, как ее «миленький» удаляется вслед за поземкой в морозную даль, влекомый какой-то непонятной любовью, и обращается к студеному снежному ветру с признаниями… Пораженный дурацкой ассоциацией, я иду на свое место и кликаю мышью по экрану. Реклама продуктов Apple исчезает. Игнорируя раскрытые файлы с макетами, которые мне нужно бы поправить, я лезу в Интернет, чтобы посмотреть текст старой песни. Как она называется – «Метелица»? Google нам во всем поможет… Вот оно:

Ты постой, постой, красавица моя,

Дозволь наглядеться, радость, на тебя…

На твою ли на приятну красоту,

На твое ли что на белое лицо…

Это ведь про Марину – про мою холодную, прекрасную, безупречную, белолицую, вечно ускользающую Марину. И дальше – дальше даже еще лучше:

Красота твоя с ума меня свела,

Иссушила добра молодца меня.

Картина маслом: добрый молодец Влад Потоцкий ушел в метель и не вернулся. Вдоль по улице метелица метет… Вдоль по моей улице – точно. Бред какой-то. Интересно, что имел в виду русский народ, когда ЭТО сочинил? Мои высокоинтеллектуальные занятия прерывает тихий смущенный кашель. Я срочно закрываю окошко в сети (как-то не хочется, чтобы коллеги застукали тебя за чтением текстов народных песен) и поднимаю глаза. Передо мной стоит наш ведущий стилист Олег – человек, которому наша с Мариной съемка с манекенами нарушила течение личной жизни с мальчиком-моделью, которого он себе наметил. Олежка, впрочем, на нас зла не держит. Он хороший парень, талантливый, и мне всегда был симпатичен. Так что я ему улыбаюсь со всем энтузиазмом, на который способен, и спрашиваю:

– Ты чего хотел? Эскизы съемки принес? Хочешь, вдвоем посмотрим – или сразу к Марине пойдем?

Марина внимательно следит за съемками и проверят все наши задумки. Не потому, что не доверяет, – просто хочет, чтобы все соответствовало ее внутреннему видению журнала. И она права, на самом деле, – в этом контроле я ее полностью поддерживаю.

Олежка отвечает не сразу – он смущенно переминается с ноги на ногу. Потом наконец собирается с духом:

– Нет, тут другое кое-что. В смысле, эскизы у меня есть, я могу показать, но я хотел с тобой поговорить… Спросить совета.

– Валяй. – Чего он смущается, интересно?

Олег садится верхом на стул напротив меня:

– Тут такое дело… Понимаешь, мне тут звонил Михалыч – ты же знаешь, он вышел работать главредом в «Лидер»?

Я киваю, показывая свою осведомленность, и одновременно призывая закончить мысль. Олег продолжает мямлить:

– Ну и ты знаешь, конечно, что они после смерти Степы оказались в… сложной ситуации с директором отдела моды. Короче, Михалыч меня спросил – мне предложил… Ну, пойти туда директором.

Ничего себе! Это ход со стороны Михалыча неожиданный: Олег, конечно, очень способный парень, но не особенно опытный, и поручить ему такую должность – довольно рискованное дело. Но ход и вполне логичный: требования в «Лидере» не такие суровые, как у нас, и то, с чем человек в Alfa Male не справится, там ему будет вполне по зубам. К тому же – нас уход Олега существенно ослабит. Ай да Михалыч – серьезно играет! Показывает, так сказать, что есть еще порох в пороховницах и ягоды в ягодицах.

Я пожимаю плечами:

– Шикарное предложение. И чего ты так паришься?

Олег опускает глаза:

– Я весь в сомнениях. Перспектива и правда шикарная, и отказаться – это быть просто дураком. Но «Лидер» все-таки журнал довольно мутный. И я… ну ты знаешь, что я очень люблю Марину. Как я от нее уйду?

Что Олежка любит Марину – это всем очевидно. Он ее главный фанат во всей редакции. Это он у нас красит волосы в «ее» цвет и культивирует в себе интересную бледность, чтобы быть на нее похожим. Ну до моей интересной бледности ему, впрочем, еще пахать и пахать… И он шляется все время в «Дети ночи», потому что знает, что это ее любимый клуб: когда мы его там иногда встречаем, он просто сияет от счастья. И одевается он, как вампир – ну как киношный вампир, конечно.

Впрочем, многие люди из-за этого клуба как с ума посходили: вырядились, как герои второсортного боевика, и ходят страшно довольные собой.

Это, однако, отношения к делу не имеет. Олег задал мне вопрос. Но в ответ на него я могу только руками развести:

– Чего я-то тебе могу сказать на это? Решение все равно твое. Если ты думаешь, что она обидится, – это вряд ли. Она никогда не станет зажимать чужую карьеру. Если расставаться с ней не хочешь… Ну это уже личный вопрос. В любом случае, тебе не со мной надо разговаривать, а с ней.

Олег кивает, и у него проясняется физиономия. Чужая душа – потемки: почему изреченные мной банальности его приободрили, я понятия не имею. Но он явно веселеет:

– Я так и сделаю. Я просто хотел тебя предупредить тоже. Ну если я вдруг все-таки уйду, то вам же надо искать стилиста, и все такое. Ты не волнуйся – я все съемки свои закончу в любом случае вовремя, у меня все готово. Я с магазинами договорился, и место нашел хорошее, и эскизы – они вот, я принес…

Он извлекает откуда-то ворох бумажек и начинает рассказывать мне, что собирается делать на съемке. Я слушаю его вполуха – речь идет об августовском номере, не самом важном: он тонкий, как все летние номера глянцевых журналов (летом рекламы всегда меньше, а мы делаем свои редакционные полосы в зависимости от того, сколько у нас полос «клиентских»). Снимать он предлагает в какой-то недостроенной арт-галерее – большое и гулкое место, бывшая фабрика, которую, как нынче модно в Москве, переделали для «культурных нужд», и теперь там все стоит полупустое. Не особенно остры, видимо, в нашем городе культурные нужды.

Олег заканчивает свою речь, трогательно заглядывая мне в глаза:

– Влад, а ты приедешь на съемку? Это послезавтра, там надо быть в десять утра – ну свет ставить, и все такое. Я там и раньше буду, но мне было бы приятно, если бы ты приехал и присмотрел… Я хочу быть уверен, что Марине понравится.

Марина, Марина… Конечно, его только это и волнует – что подумает о съемке Марина. Это правильно, потому что она его начальник. Но он не из-за ее положения так переживает – ему важно, чтобы кумир его одобрил. Он знает, естественно, что у нас роман, – теперь уже вся Москва знает. И он наделяет мою персону особой значимостью – потому что я к ней близок и вроде как понимаю, чем ей можно угодить.

И это тоже верно – до какой-то степени.

Я обещаю ему, что приеду. Он удаляется счастливый, собираясь еще чего-то добрать по магазинам и потом поговорить с Мариной насчет своего возможного перехода к конкурентам.

Мне кажется, что он никуда не уйдет от нас. Да, там ему предложили хорошую должность и деньги наверняка серьезные. Но здесь – здесь есть Марина, женщина, которая вынесла ему мозг, даже при том, что он не интересуется женщинами.

Потому что она, как мы знаем, не совсем женщина. Потому что она – сила природы. Необъяснимая и непобедимая – даже если знаешь про нее вроде как все, что можно знать.

Снегурочка. Снежная королева. Метелица… «Красота твоя с ума меня свела…» Все как в песне поется – вдоль по Олежкиной улице тоже метет метелица.

Остается утешаться только тем, что я не одинок в своем безумии – в своей любви к ледяному вихрю с женским именем.

Глава 20

Влад ведет себя как ребенок.

Конечно, он и в самом деле ребенок – даже по человеческим меркам он еще очень молод, а по сравнению со мной и вовсе дитя. Но я все равно думаю, что в сложившейся ситуации он мог бы проявлять больше понимания и капризничать чуть меньше. Его настойчивое стремление доказать свою независимость сильно усложняют мне жизнь.

О, я понимаю, почему он так поступает, – он мужчина, и ему неприятно осознавать, что женщина о нем заботится и пытается защитить. Даже если эта женщина вампир, а угроза вполне реальна. Он знает, естественно, что опасность не миновала – мы с Серхио плохо скрываем свою озабоченность, и Влад слишком умен, или интуиция у него слишком развита, чтобы нам удалось его обмануть. Наше молчание только дает ему больше поводов для раздражения: мы не только опекаем его, мы еще и утаиваем от него истинное положение дел. Любой бы на его месте разозлился.

Я понимаю Влада – умом. Головой. Но своему сердцу, которое при мысли о том, что с ним непременно что-то случится, если я оставлю его одного, сразу заходится от ужаса и начинает биться быстрее – почти с нормальной человеческой скоростью!.. Своему сердцу я не могу приказывать. Оно требует гарантий безопасности Влада, требует еще и потому, что я знаю: случись с ним что-нибудь, я не смогу дальше существовать. А мои звериные инстинкты не могут этого допустить – во мне ведь и инстинкт самосохранения развит больше, чем у обычных существ.

И поэтому мы с ним в последнее время часто цапаемся – он борется за свое мужское достоинство, я поддаюсь своим женским страхам, он хорохорится, я вру и стараюсь сама себя перемудрить… И это все очень плохо. Я так радовалась, когда он узнал о моей природе и принял ее, – думала, что между нами теперь не будет поводов для недоверия и недомолвок и нам будет вместе легко. Жизнь поставила меня на место…

Теперь, когда у него нет больше кота, мы каждую ночь проводим вместе. Сегодня – тоже. Но сегодняшняя ночь отличается от других. Сегодня наши занятия любовью несут в себе какое-то отчаяние. Я не замечала раньше в глазах Влада такого лихорадочного блеска. Не видела на его лице такой… агрессии: нахмуренных бровей и напряженно сжатых губ, которые каждую секунду готовы изогнуться в сердитой гримасе – как будто ОН собирается меня укусить. Он и в самом деле прикусывает мне шею – и мне приходится нежно, но настойчиво оттолкнуть его губы: конечно, он не может прокусить мою кожу, но мне не нравится сама эта идея. На что он рассчитывает – что я не замечу его намеков на обращение? Может быть, это и не намек даже, а попытка как бы «случайно» попробовать мою кровь и не оставить мне иного выбора, кроме как обратить его? А я действительно буду тогда вынуждена сделать это: Влад не знает, конечно, всех деталей процесса, но суть в том, что положение «полуобращенных», тех, кто был заражен нами, но не превращен до конца, ужасно. Они живут как бледные тени, приобретя все недостатки нашей природы и ни одного преимущества. Их жизнь – как сон лунатика, безвольное оцепенение, но этот сон наполнен кровавыми кошмарами: тягой к крови, которую у несчастного полувампира нет ни сил, ни возможностей добыть. Конечно, такой жизни я для него не захочу – мне в самом деле тогда останется только обратить его. Влад не может этого знать – он просто повинуется инстинкту. Возможно, подсознательно пытается меня спровоцировать: создать ситуацию, в которой я, увлекшись эмоциями, забуду об осторожности и ненароком удовлетворю его глупое желание умереть ради меня. Не дождется…

Влад послушно отрывается от моей шеи, но он не прощает меня. Во всем его облике, в каждом движении теперь сквозит желание бросить мне вызов. Он так сильно сжимает мои плечи, что, будь я живой женщиной, непременно причинил бы мне боль – наверное, даже синяки бы оставил. Он железной хваткой держит запястья моих закинутых за голову рук, пригвождая меня к кровати и позволяя двигаться только так, как хочется ему. Конечно, это смешно – как бы он ни напрягался, я все равно могу сбросить его с себя в любую секунду. И он это знает, и его гнетет это знание. Но мне и в голову не приходит показывать ему теперь свое превосходство – я рада подчиняться ему.

Дурачок. Ему не нужна сила, чтобы утвердить свою власть надо мной, – я и так принадлежу ему безраздельно. Вот только он не верит в это. Наверное, потому на его лице время от времени появляется это странное выражение – смесь досады, разочарования, гнева. Будто он язвит над собой: «Что я делаю? Все это бесполезно!..»

Кончив, он не опускается на меня, чтобы обнять и поцеловать, как обычно. Вместо этого он замирает надо мной, держа вес своего тела на вытянутых руках, – я любуюсь его плечами, линией шеи, запрокинутым лицом… Он прекрасен, но на его лице остается все то же напряженное, несчастное выражение. Он жмурится и отворачивается от меня с коротким безнадежным вздохом.

По-моему, он даже прошептал вслух это свое «бесполезно».

А потом он засыпает – беспокойным, тяжелым сном, и даже во сне хмурится, что-то бормочет про себя, и на скулах его горит нездоровый румянец.

Я сижу рядом с ним на кровати, пью свой коктейль и смотрю на него, спящего. Я знаю, что его беспокоит, – все то же, что и раньше: неумолимая разница между нами, разница, с которой он не может смириться и которую нет никакого способа устранить. Никакого приемлемого для меня способа. Эта ситуация безвыходна. И я могу сколько угодно проклинать свою родню, которая обострила обстановку в городе и сделала наши проблемы заметнее, но беда в том, что я понимаю: не будь в нашей с Владом жизни опасностей, сложности у нас были бы все равно. Все те же самые сложности, что всегда сопровождают любовь смертных и бессмертных существ, как бы редко такая любовь ни случалась. Это то, о чем предупреждал меня Сережа, когда мы впервые обсуждали мою безрассудную влюбленность. Смертные всегда страдают рядом с нами. Всегда сходят с ума, потому что не могут принять наше неравенство. Они постоянно, ежесекундно осознают лежащую между нами пропасть. Понимают, что перешагнуть ее нельзя, но и избавиться от тяги к нам, освободиться – тоже не могут.

Проснувшись утром, Влад долго лежит, не открывая глаз, прикрыв лицо рукой и массируя пальцами переносицу – словно у него голова болит. Может быть, так оно и есть. Потом наконец смотрит на меня и говорит с вымученной усмешкой:

– Что-то у меня башка тяжелая, как с похмелья. А ведь вроде не пил.

Я произношу фразу, которой люди обычно объясняют все свои трудности:

– Погода, наверное, меняется – давление скачет. У всех голова тяжелая.

Он говорит многозначительно:

– Но не у тебя.

– Нет. У меня голова не болит. – Я раздражаюсь. Сколько можно этих детсадовских намеков на то, что мне якобы легко и хорошо живется? – Голова у меня не болит. Зато я не могу ходить на пляж. И есть, к примеру, яблоки. Головная боль – не повод кончать с собой. Прими анальгин.

Мудрый Влад стратегически оставляет мою вспышку без внимания – он садится на краю кровати, скинув ноги на пол, и еще несколько секунд сидит, упершись локтями в колени, обхватив голову руками и ероша волосы. На ковре у его ног пляшет солнечный зайчик – сияющее за окном солнце отражается в зеркале за моей спиной.

Влад тяжело вздыхает и поднимает на меня взгляд:

– Ты права – анальгин меня спасет. У тебя есть?

Иронизирует, видите ли. Но, как ни странно, лекарства у меня есть. С появлением Влада в моей жизни квартира наполнилась множеством человеческих вещей: в холодильнике, к примеру, теперь постоянно хранится настоящая еда, а в ванной завелась аптечка.

Я иду за таблетками и стаканом воды. На кухне я заодно включаю чайник, чтобы заварить ему кофе. К моему возвращению он уже успел натянуть джинсы и закурить первую утреннюю сигарету. Он стоит у открытого окна, спиной ко мне, и смотрит на солнечную террасу. Услышав мои шаги, он оборачивается и поднимает бровь:

– Я, кстати, не большой любитель пляжей. Сгораю быстро – потому что рыжий.

Теперь уже моя очередь игнорировать его намеки. Я молча протягиваю ему анальгин и воду. Он принимает их с благодарным кивком, а потом привлекает меня к себе и, глядя в глаза с неожиданной нежностью, шепчет:

– Прости меня, ладно? Я вчера, кажется, вел себя как полный кретин.

Я прикасаюсь пальцем к его губам, призывая замолчать:

– Глупости. Прекрасно ты себя вел. Ты вообще у меня самый лучший.

Ответом мне служит какая-то непонятная мальчишеская гримаса.

Мы идем на кухню, я варю кофе, он снова курит. Что-то он стал, по-моему, больше курить в последнее время. Впрочем, я не против – мне нравится, что он курит, нравится, как выглядит его рука с сигаретой, нравится сосредоточенность, которая появляется на его лице, когда он щелкает зажигалкой, чтобы прикурить. Я и к запаху табачного дыма уже давно привыкла – и он мне тоже теперь нравится.

Интересно, есть ли что-нибудь, к чему я не смогла бы привыкнуть ради него?

Вертя в пальцах чашку с черным кофе, Влад спрашивает:

– Какие у тебя сегодня планы?

Я вздыхаю:

– Суетные. На утро назначены три дурацкие встречи и ланч, что особенно обидно, тоже деловой. Это противно – значит, нам с тобой не удастся сходить пообедать вместе.

Он качает головой:

– Я бы все равно не смог. Я обещал Олегу Шавырину съездить к нему на съемку. А она уж точно все время обеда захватит. Так что даже хорошо, что у тебя есть дела.

Это что-то новенькое – почему, интересно, он мне об этом раньше не сказал?

– То есть, ты со мной сейчас в офис не поедешь?

– Нет. Я поймаю машину и поеду прямо туда. Олежка сказал, что начнут в десять. – Влад смотрит на часы и досадливо хмурится. – Черт, поздновато я проснулся. Они там, наверное, уже всех моделей покрасили-причесали.

Ему не удастся отвлечь меня этими профессиональными разговорчиками от главного:

– Ты никуда один, без меня, не поедешь. Я перенесу свои встречи.

Влад вскидывает на меня глаза:

– С ума сошла? Зачем тебе ехать на съемку? Думаешь, мы сами не справимся?

Я стою напротив него, опершись руками о стол.

– Дело не в съемке, и ты это прекрасно понимаешь. Не прикидывайся дурачком. Я не допущу, чтобы ты ехал куда-то один в чужой машине и провел целый день без меня.

Челюсти Влада плотно сжаты. Секунду он молчит. Потом, подавив гнев, говорит:

– Это бред. Ты не можешь отменять свои важные рабочие встречи из-за параноидальных опасений за мою безопасность. Я не в темный лес еду – я еду на модную съемку. Вокруг меня будет куча людей – между прочим, половина из них те же, что в конторе. Из-за машины волнуешься? ОК, проводи меня до машины и обнюхай ее как следует. Убедишься, что таксист не вампир.

– А потом? Как ты будешь возвращаться в офис?

– Господи! – Влад ударяет кулаком по столу. Ложка, лежащая на фарфоровом блюдце, противно дребезжит. – Черт подери, ну это правда смешно. Кому надо на меня нападать посреди бела дня?!

Я упрямо молчу. В моей голове проносится тысяча образов того, что может с ним случиться, что может ему угрожать. Незнакомая машина, незнакомое место, незнакомые люди – как знать, кто окажется среди мальчиков-моделей, которых набрали на съемку? Но я ничего этого не могу озвучить – потому что он прав, тут действительно есть оттенок паранойи. Вместе с тем существующая угроза слишком велика, но я опять-таки не могу объяснить ее Владу – поскольку сама ничего толком не знаю. Черт бы побрал Серхио с его манерой наводить тень на плетень и скрывать все на свете даже от меня.

Влад качает головой, раздраженный моим упрямством, – он старается быть терпеливым, но ему нелегко.

– Марина, ты всегда можешь прислать за мной свою машину. Твой водитель ведь чист, правда, он не жаждет моей крови?

– Это не шутки, Влад.

– А то я здесь со смеху помираю! – Он снова разозлился. – Марина, постарайся войти в мое положение. Я понимаю, что ты заботишься обо мне. И я тебе очень благодарен. Но ты не представляешь себе, каким я себя в результате чувствую беспомощным дебилом. Как будто мне четыре года и я еще не очень научился молнию на штанах застегивать, и поэтому в детский сад мне идти рано. Ты мне ничего не рассказываешь, ничего не объясняешь – ты просто действуешь мне на нервы туманными намеками на всякие ужасы. И мне уже начинает казаться, что вы с Сережей все это выдумали, потому что вампирам весело водить вот так за нос людей.

Черт бы побрал мужчин с их глупой гордостью. Почему они не могут просто доверять нам, когда мы их о чем-то просим? Почему нужно обязательно доказывать свою крутизну, смелость и самостоятельность?

Я устало закрываю глаза:

– Поверь мне, пожалуйста. Все это серьезно, и я бы так была счастлива, если бы ты перестал действовать МНЕ на нервы своими возражениями. Ну как мне тебя убедить?

– Есть прекрасный способ. Расскажи мне наконец, в чем дело!

– Я не могу!

– Почему?! Это так страшно, что я в штаны наложу? Что вот посреди города в такси на меня нападет страшный вурдалак и отгрызет мне к чертовой матери голову?

Я тоже не на шутку рассержена и отвечаю, чеканя каждое слово:

– Очень может быть. Ты про Степу своего забыл уже?

– Его убили не на работе и не днем!

– Мне наплевать, когда его убили! – Я понимаю, звучит ужасно, но это, увы, чистая правда. Я делаю глубокий вздох, стараясь говорить спокойнее: – Мне не хочется, чтобы убили тебя.

Кровь бросается Владу в лицо – он вскакивает из-за стола, и в голосе его слышны гнев, горечь и желание задеть меня побольнее:

– А какая тебе, на фиг, разница?!

– Разница в том, что я люблю тебя. Я не вынесу, если с тобой что-то случится.

Влад зло усмехается:

– Не хочу тебя расстраивать, но я уже подыхаю – и я рано или поздно помру.

Если бы он знал, хотя бы отдаленно, какой ужас мне внушает одна эта мысль и как жестоко с его стороны напоминать мне о ней. В груди у меня что-то болезненно сжимается, но я повторяю в ответ свою, уже не раз высказанную правду:

– Я не могу этого изменить. Но зачем рисковать лишний раз?

Влад смотрит на меня с вызовом:

– Есть, опять же, прекрасный способ «это изменить». Обрати меня. И мне ничто не будет угрожать.

Я словно слышу в своей голове эхо Сережиного голоса: «Обрати его – и тебе больше не придется его защищать. У нас всех будет гораздо меньше проблем…» Нет, нет, нет! Я не буду этого делать – ни из любви, ни из жалости к себе, ни тем более – перед лицом опасности. Влад живой. Он должен жить… Я смогу его уберечь.

– Влад, мы это уже обсуждали. Нет.

Он горько усмехается:

– Мы обсуждали это с точки зрения любви и желания быть вместе отныне и во веки веков. И я уже понял, что ЭТО для тебя не очень важно.

Что? Что он такое говорит?!

– Что ты имеешь в виду?

Он смотрит на меня с глубокой печалью:

– Я не нужен тебе навеки. Я игрушка – на время. Приятная смертная игрушка. Ты завела меня от одиночества – для компании, как люди собак заводят. И люди, конечно, боятся за своих собак и к ветеринару их водят… И смерть их оплакивают, если что. Но кому, в самом деле, захочется, чтобы собака была с ними вечно?

Не может быть, чтобы он в самом деле так думал. Чтобы он воспринимал мой отказ обратить его как повод думать, что я его не люблю. Как у него вообще появились такие мысли? Он просто не понимает… Я не умею объяснить ему. О, он просто ЧЕЛОВЕК – люди часто говорят «люблю», по поводу и без повода: люблю этот фильм, люблю свои кроссовки, люблю чай с молоком, люблю тебя. Они не понимают, что вампиры не любят – обычно. Вампиры только ХОТЯТ. И если я говорю о любви, это не обычная, человеческая, необязательная любовь…

Я протягиваю к нему руки – я в отчаянии. Я не знаю, как объяснить ему.

– Влад… Влад. Ты не представляешь себе, как ты не прав. Ты понятия не имеешь, как мы любим – если любим. Как люблю тебя я…

Он смотрит мне прямо в глаза:

– Тогда почему нет?

– Ты не представляешь себе, о чем просишь. Ты не представляешь, как обращение меняет… все. Какая пропасть пролегает между тобой и миром. Ты не понимаешь.

– Так объясни мне. – Он снова садится за стол, давая мне понять, что не торопится и готов меня слушать – если только я захочу говорить. – Вся твоя семья – ну те, кого я знаю, – все рассказали мне, как это было. Грант – про свою шотландскую битву, Серхио про испанскую красотку в монастыре, Ванесса – про Гранта, который ведь, в сущности, спас ее этим обращением. От самой себя. От наркотического саморазрушения, которым она занималась, потому что думала, будто он ее не любит. В этом есть высокая ирония, да? Но тем не менее. Никто из них не жалуется. Никто не говорит об обращении как о чем-то страшном. То есть, да, это страшно. Но это не конец света.

Я стою, прижавшись спиной к стене. Я закрываю глаза и вспоминаю свою жизнь – свою смерть – свое обращение. Кровавую черту, перечеркнувшую все, абсолютно все, что было мне когда-то дорого… Я шепчу:

– Мое обращение было концом света.

Я слышу голос Влада – он так мягок, так нежен…

– Расскажи мне.

Я не собиралась ему рассказывать. Никогда. Но если это единственный способ убедить его… Я открываю глаза – мне нужно видеть его лицо, потому что мне надо брать откуда-то силы для того, чтобы рассказать. Мне придется постараться и говорить коротко – иначе у меня просто недостанет сил, чтобы объяснить.

Я смотрю в его прекрасные светлые глаза – я не хочу видеть ничего, кроме них. А потом я начинаю:

– Это было в 1812 году. У меня – у моего мужа, – у нас было имение под Москвой. В нем расквартировался французский кавалерийский отряд. Мы не успели уехать. Мой муж… Мой муж потерял ногу при Аустерлице – он был не очень здоров, его трудно было перевозить. У нас было двое маленьких детей. Петя и Аня… О боже. В этом отряде был один офицер, капитан – очень странный. Бледный. С холодными руками. Очень красивый. И очень жестокий – даже его собственные сослуживцы говорили, что он словно упивается каждым боем… ликует при виде крови. Этьен Дюпре – так его звали, или, по крайней мере, так он называл себя тогда. Он… увлекся мною. Французы вели себя с нами, дворянами, очень благородно и чинно. Офицеры настаивали, чтобы мы обедали вместе с ними. Этьен… Он пытался соблазнить меня. Намекал, что моя благосклонность может нам всем помочь. Но я любила своего мужа. И мне был отвратителен этот бледный убийца. Он долго держал себя в руках – очень долго для вампира. Целую неделю. Но наше племя… Оно привыкло быстро получать то, что хочет.

Я делаю паузу. Мне нужны все силы, чтобы рассказывать дальше.

Влад молчит. Он затаил дыхание. Его зрачки расширены – он, похоже, не верит, что я наконец говорю с ним о том, что хранила в тайне от всех, кроме самых близких друзей. Но и то правда – кто у меня теперь есть ближе Влада?

Я снова устремляю взгляд на его лицо и продолжаю:

– Однажды ночью Этьен не мог больше терпеть. Он убил моего мужа. Ворвался в нашу комнату и убил его – у меня на глазах. Ты не можешь себе представить, что это было – как это выглядело… Ты не видел ничего подобного и, даст бог, не увидишь никогда. А я… я никогда не забуду ни этого ужаса, ни своего бессилия, ни этого чувства, будто я за границей реальности, – чувства, которое охватило меня в ту минуту, когда, оторвавшись от мертвого тела, этот монстр повернул ко мне свое прекрасное лицо и сказал окровавленными губами: «Я люблю вас, мадам. Вы должны быть моей. Я не потерплю отказа. О, я понимаю, что сейчас внушаю вам некоторый страх. Но за стеной спят ваши дети… Я должен объяснять, что ваше упрямство будет стоить им жизни?» Конечно, я не посмела отказать ему. Несмотря на весь этот ужас, я все еще верила – хотела верить, – что речь идет всего лишь о моей чести… Но Этьен… Он был, по его словам, сильно влюблен. Он не хотел всего лишь обладать смертной женщиной – он хотел приобрести себе подругу. Он не просто овладел мной. Он укусил меня… После того, что он только что сделал с моим мужем, я уверена была, что он меня убивает, и возблагодарила Господа за избавление от мук и позора. Но это было не так… Он укусил меня и, слизывая струйку крови с плеча, сказал: «Теперь, попробовав вашу кровь, я уверен, что не ошибся в выборе. Вы рождены, чтобы быть моей – вечно». А потом он провел ногтем по своей коже на груди, и на фоне ее мертвецкой бледности выступила кровавая полоса – он был полон крови, убийца, крови моего мужа… Он велел мне пить. Я отказалась. Я была уверена, что меня вывернет наизнанку. Он снова напомнил мне о детях. И я сделала глоток. Всего один глоток – но и капли бывает достаточно. А потом я потеряла сознание. Я очнулась через несколько часов – уже вдали от дома: Этьен понимал, что после учиненной бойни ему нельзя оставаться в полку. Я очнулась такой, как сейчас. Он увез меня во Францию. Познакомил меня с «семьей». Научил новой жизни. Представлял всем как свою жену. Я жила с ним три года – потому что была слишком слаба, одинока и молода, чтобы освободиться. Потом я сбежала от него. И встретила Серхио. Он – единственный, кто знает эту историю целиком. Он помог мне отомстить. В один прекрасный – поистине прекрасный! – день мы нашли Этьена и убили его. Это был самый счастливый день моего… существования с 1812 года – и до той секунды, когда ты впервые поцеловал меня.

Я снова закрываю глаза. Если бы вампиры могли терять сознание, со мной непременно случился бы теперь обморок. Мне кажется, что вокруг меня черная тьма – могильный холод – пустота, которая окружала меня в течение всей жизни, пустота, в которой я жила с того момента, как очнулась в замке Этьена Дюпре в Нормандии и поняла, чем стала. Но уже через секунду я чувствую, как теплое, живое дыхание касается моей щеки и теплые, живые руки обнимают меня. И любимые, бесконечно любимые губы прижимаются к моему лбу, и горячие человеческие слезы падают на мертвую кожу.

Влад привлекает меня к себе и шепчет, прижавшись щекой к моим волосам, что он любит меня и будет любить меня вечно, сколько бы оно, это «вечно», ни длилось, что он всегда будет рядом – сам не знает как. И я прячу лицо у него на груди – глупое действие, если не можешь плакать, но инстинкты сильнее разума. Я вдыхаю его запах и согреваюсь его теплом, и мне хочется выть, потому что он ПРАВ. Не сейчас, когда утешает меня, а в другие минуты, когда предупреждает меня о неминуемой смерти и разлуке.

Я потеряю его, если он останется человеком.

Я поднимаю глаза, беру его лицо в ладони и говорю с бесконечной тоской:

– Ты понимаешь теперь, почему я не могу тебя обратить?

Он кивает – у него такие ласковые, глубокие глаза.

Я качаю головой:

– Но ты не должен думать, будто я не понимаю, что ты прав… Это, возможно, единственный выход. Просто для меня он невозможен. Я не могу тебя убить. Не могу остановить биение твоего сердца.

Он снова кивает. А потом неожиданно улыбается и говорит:

– Подожди минутку? Я в гостиную схожу – хочу тебе кое-что показать.

Он возвращается ко мне, держа в руках книгу. Я с удивлением ее узнаю: это томик стихотворений Фета, с автографом автора, между прочим, – я неплохо его знала в свое время… Влад перелистывает страницы и наконец находит нужное место. Подняв на меня глаза, он говорит: – Вот – посмотри это, ладно? Оно попалось мне недавно на глаза, но я и с детства его помнил – моя мама очень любит Фета. И я подумал, что это про нас, на самом деле. Я опускаю взгляд на страницу и читаю:

Если ты любишь, как я, бесконечно,

Если живешь ты любовью и дышишь,

Руку на грудь положи мне беспечно:

Сердца биенья под нею услышишь.

О, не считай их! в них, силой волшебной,

Каждый порыв переполнен тобою;

Так в роднике за струею целебной

Прядает влага горячей струею.

Пей, отдавайся минутам счастливым —

Трепет блаженства всю душу обнимет;

Пей – и не спрашивай взором пытливым,

Скоро ли сердце иссякнет, остынет.

Влад смотрит мне в глаза: – Ты понимаешь, о чем я, верно? Если ты любишь, как я, бесконечно… – Он останавливается на долю секунды и улыбается торжественности своих слов, но почти сразу продолжает: – Не думай о том, как долго будет биться мое сердце и скоро ли иссякнет и остынет кровь. Мое сердце и моя кровь – они только твои. Я всегда буду любить тебя. Даже если стану ветром, солнцем или дождем… Нет, солнцем я становиться не буду – ты не любишь солнце. Ты только не бойся – я никогда тебя не оставлю. Он лжет – мне, себе или нам обоим, – это не так уж важно, кому. Он лжет, и я знаю это, и он это знает. Но я все равно благодарна ему. За то, что он есть в моей жизни, и за то, что он такой, какой есть. И за ложь.

Влад замечает, что я несколько успокоилась, и с улыбкой целует меня в кончик носа – именно так, как в сентиментальных фильмах, и мне это, как ни странно, нравится.

– Ну вот. Так-то лучше. А теперь… Теперь я поеду на съемку, иначе Олежка меня никогда не простит. А ты пойдешь в офис. И все будет хорошо. Мы будем звонить друг другу и рассказывать, как дела, и ни с кем из нас ничего страшного не случится. Договорились?

У меня нет выбора – только кивнуть.

Влад мчится в ванную – из-за нашей разборки он сильно опаздывает на съемку. Выскакивает из спальни через пять минут, уже побритый и одетый, быстро целует меня, кидает «до вечера» – и скрывается в лифте. Еще через пять минут он звонит мне из такси и говорит зловещим голосом, что «все чисто». Оболтус.

Как же сильно я его люблю!

Я тоже иду в ванную – привести себя в порядок после трудного утра. И там, на раковине, я обнаруживаю бритву Влада. И на одном из трех ее лезвий, обеспечивающих, согласно рекламе, «безупречно чистое бритье», я чувствую каплю его крови. Он порезался, видимо, второпях. И сполоснул станок недостаточно тщательно.

Я подношу бритву к лицу.

Этот запах может с ума свести – и не знаешь даже, чем он дороже, тем, что вкусный, или тем, что любимый.

Я закрываю глаза и позволяю себе на секунду отдаться фантазиям – соблазнительным, при всей их чудовищности. Но что же делать, если я чудовище? Я представляю себе, как мои зубы входят в его кожу – на шее, чуть ниже челюсти. Как я чувствую на языке вкус его крови – солоноватый, дивный, неописуемый. Я слышу его стон: поцелуй вампира – очень чувственный акт, и я не знаю, чего в этом стоне больше, наслаждения или боли. Я представляю себе, как с трудом отрываюсь от него, только для того, чтобы подставить ему свою шею – свою кожу, на которой уже сделан надрез. Он пьет мою кровь… Одной капли будет достаточно… Я вижу его лицо, кровь на его капризных губах, изумление в светлых глазах. Я вижу, как постепенно меняются его черты – бледнеет кожа, четче становятся линии скул, темнее брови. Вижу, как его исключительная человеческая красота становится ослепительной красотой бессмертного. Вижу, как темнеют, обозначая тягу к крови, его глаза…

А потом я прихожу в себя и смотрю на свое собственное отражение в зеркале.

Я – монстр с красными глазами и выпущенными клыками.

Чудовище.

Глава 21

Потный толстый армянин за рулем разбитой «лады» определенно не может быть вампиром. Сказав Марине, что с моей машиной «все чисто», я не кривил душой. Будем надеяться, что она за меня спокойна – на какое-то время. Перестать беспокоиться совсем она, конечно, не может. И я ее понимаю. Теперь я ее вообще лучше понимаю.

Мы медленно тащимся по душной утренней московской пробке, и у меня есть время подумать. Москва – это город, в котором пробка может возникнуть в любое время суток и в любом месте, но десять часов утра на Садовом кольце – это «законный» момент.

Меня слегка тошнит. Может, потому, что машина удивительно вонючая. Я открываю окно, чтобы впустить в салон немного свежего воздуха. Напрасная надежда – рядом с нами исторгает черное облако хрен знает чего выхлопная труба автобуса. Возможно, меня от этого мутит. Но скорее – потому, что я до сих пор не могу переварить то, что услышал от Марины. Если ЭТО вообще можно когда-нибудь переварить.

История, которую она мне с такими мучениями рассказала, – я видел, что ей приходится выдавливать из себя каждое слово, и несколько раз порывался ее остановить и, наверное, так бы и сделал, если бы не чувствовал: Марине на самом деле нужно все это рассказать… Так вот, та история не имела никакого отношения ко мне и грозящей мне неведомой опасности. Но она странным образом заставляет меня ощущать эту опасность куда яснее, чем все предыдущие кровавые события. Она реальнее, чем мертвое тело, эта история двухсотлетней давности. Благодаря ей мне на секунду приоткрылось окно в настоящий мир вампиров – то самое «царство вечной ночи», в котором Марина живет постоянно и о котором не хочет при мне распространяться. Этот мир совсем не похож на цивилизованный, глянцевый фасад, который до сих пор показывали мне мои друзья – вежливые, воспитанные существа, которые деликатно потягивают на дискотеке коктейли, пусть и составленные по не совсем обычной рецептуре. Настоящий мир вампиров – это мир зверей, которые живут инстинктами и не думают ни о чем, кроме удовлетворения своих желаний. Это весь тот ужас, который я представил себе, слушая Марину, и который заставил меня, взрослого мужика, по-настоящему прослезиться. ОК, я переутомлен, у меня постоянный стресс, и все такое, но факт остается фактом: я слушал ее, и на моих глазах были слезы.

Я слушал ее, и перед моим мысленным взором вставала четкая, слишком четкая картина: бледная от страха, растрепанная женщина в ночной рубашке. Растерзанное, обескровленное тело мужчины, сброшенное с кровати. И монстр с красными глазами и окровавленным ртом. Кровь у него и на подбородке, и на мундире, она повсюду, потому что он не стремился быть аккуратным – он хотел напугать ее посильнее. И эти испачканные кровью губы изгибаются в усмешке, когда он с издевательской вежливостью заставляет ее отдаваться. Он знает, что у нее нет выбора, нет выхода. Он наслаждается каждой секундой ее унижения и ужаса. Она дрожит от страха. Она теряет сознание. Он омерзителен ей. И это его не останавливает – только возбуждает еще больше. Он смеется. Эти кровавые губы целуют ее. Эти клыки, еще испачканные в крови ее мужа, пронзают ее кожу. Мертвое тело заставляет принять себя… Он ведь был холоднее, чем ее только что убитый муж: свежее тело еще не остыло, а этот «Этьен Дюпре» уже бог знает сколько сотен лет как должен находиться в могиле.

А в это время за стеной были ее дети. Спали ли они? Что они слышали? Что с ними потом стало? Были ли они вообще живы в тот момент, эти бедные Петя и Анечка, – или уже нет, и чудовище солгало ей, шантажируя их жизнями и предлагая спасти ценой своей?

Хорошо, что этот французский вампир-кавалерист мертв. Иначе я бы с ума сошел. Когда я думаю о том, что он сделал с ней, мне хочется только одного – убить его. Это инстинкт, автоматическая реакция. Но я смертный человек – я не могу убить вампира, у меня нет ни сил, ни навыков. И я бы рехнулся, пытаясь найти выход из этого тупика.

Хорошо, что он мертв. Мне надо будет при случае сказать Серхио Холодову «спасибо». Я перед ним в вечном и неоплатном долгу. Каким бы он ни был пижоном, Серхио помог Марине, поддержал ее. Наверное, это нелегко для вампира – помочь убить одного из своих «братьев».

Интересно, а как вообще можно убить вампира? Я так понял из отрывочных объяснений Марины, что все эти литературные байки про осиновый или серебряный кол – всего лишь байки. И солнце вампиров не убивает – только причиняет боль. Как же им удалось убить Этьена?

Если им это удалось, конечно.

Мой армянский водитель – человек общительный: все это время он мне что-то говорил, и я ему кивал в нужных, как мне кажется, местах, и он не обращал внимания на мою, скажем так, задумчивость. Но сейчас у меня выражение лица, видимо, такое, что даже он осведомляется с акцентом, достойным Фрунзика Мкртчяна:

– Что такое? Плохо тебе? Притормозить? Что-то я смотрю – ты бледный такой…

Мне плохо – но не в том смысле, который он имеет в виду. Мне плохо от одной простой, коротенькой мысли и от того, какой букет последствий она за собой влечет.

Что, если создатель Марины, этот капитан кавалерии Этьен Дюпре, жив?

Он был жестоким извращенцем, и он был помешан на Марине. Он совершил чудовищные вещи, чтобы овладеть ею, – и он хотел обладать ею вечно. Она бросила его, сбежала, напала на него – да еще с помощью нового возлюбленного: что бы Марина мне ни говорила, я уверен, что они с Серхио не всегда были «просто друзьями», между ними точно был пусть и короткий, но роман… Допустим на секунду, что Этьен как-то пережил их нападение, – зная вампиров, я этому совершенно не удивлюсь. Он скрылся, конечно. Но затаил на них – на нее – злобу. Но не только злобу: его любовь, если можно это так назвать, и его ревность тоже никуда не делись. Марина говорила мне, что вампиры ничего не забывают и не прощают. Он мог ждать своего часа, чтобы отомстить. И она, столько лет жившая осторожно, наконец подставилась – в ее жизни появилось нечто ценное и уязвимое. Нечто такое, что у нее можно отнять и тем самым причинить ей боль.

Я, Владимир Потоцкий собственной персоной.

У меня на лбу выступает холодный пот.

Моя теория хорошо объясняет многие вещи. Непропорциональный ужас, который Марина испытывает по поводу количества нападений вампиров в последнее время, и ее страх за мою безопасность: ОК, это все очень страшно, но почему непременно должно иметь отношение ко мне? Должно, если речь идет об Этьене. Это объясняет проникновение в мою квартиру и смерть Баюна… Марина, правда, сказала, что не узнала запах моего «гостя». И Сережа тоже был не уверен… А запах Этьена Дюпре – это не тот запах, который оба они забудут. Но – они могли соврать насчет того, что запах им незнаком. Это для них самое обычное дело – они же меня оберегают от всяких неприятных сторон жизни.

Только представить себе, что Марина на самом деле узнала запах… Конечно, она пришла в ужас. Конечно, она теперь ни на шаг от меня не отходит.

Впрочем, кое-что моя теория оставляет без ответа. А именно – почему он убил Степу Малахова? И еще кого-то в городе? Почему я еще жив?

Но – к черту, он же чокнутый вампир! Кто знает, как работает его голова – какой у него план. Может, он убивает смертных мужчин в близком к Марине кругу, показывая ей, что он рядом – что он вот-вот нанесет удар. Может, он ее запугивает. Или просто жрет что попало, ожидая подходящего момента…

Сморгнув, я старательно беру себя в руки, чтобы сколько-нибудь связно ответить все еще тревожно изучающему мою зеленую физиономию «Фрунзику»:

– Ничего страшного. Просто жара достала. – Я смотрю на улицу через грязное стекло. Оказывается, мы уже почти приехали. – Знаешь, давай я прямо здесь и выйду. Мне тут пять минут идти. Прости, что в пробку тебя загнал, и вроде как зря. Выберешься?

С этими словами я сую ему пятьсот рублей – это больше, чем стоит наша короткая поездка, но мне сейчас неохота требовать с мужика сдачи, мне нужно как можно быстрее оказаться на воздухе. Он благодарно кивает и машет мне рукой:

– О чем говоришь, друг! В пробке сейчас так и так сидеть – куда от нее денешься?

Я неопределенно хмыкаю и захлопываю за собой дверь. Место, куда мне нужно попасть, буквально в трех минутах ходьбы – только трамвайные пути пересечь. Я стою на тротуаре под железнодорожным мостом. Слева от меня движется с черепашьей скоростью поток машин. Справа и чуть впереди – жухлый зеленый откос, по верху которого растут пыльные московские деревья. На улице довольно много народу, все усталые, несмотря на ранний час, и все куда-то спешат. Жарко. Нормальное московское лето.

Несмотря на еще не прошедшую тошноту, я закуриваю. Прикурить получается не сразу – у меня руки дрожат. Черт бы все это побрал. Куда девались смелые заявления, которыми я успокаивал Марину? Почему мне теперь – в свете моей совершенно, между прочим, необоснованной теории – стало так страшно? Почему мне кажется, что вот этот момент, когда я стою один в толпе посреди промзоны, среди пылищи и паров бензина, как раз и есть «подходящий»?

Потому, что я идиот.

На небе сияет солнце. Сейчас день, ради всего святого. Ни один вампир не станет нападать на меня среди бела дня.

Весьма простое, между прочим, соображение, и то, что я далеко не сразу к нему пришел, показывает, до какой степени мои мозги и моя нервная система расстроены событиями последних недель. В данную секунду я в полной безопасности – как и обещал Марине. И буду в безопасности до тех пор, пока не сядет солнце. А к этому моменту я буду уже с Мариной – я буду хорошим мальчиком, и вызову себе машину из офиса, и приеду прямо к ней, чтобы вместе пойти домой.

Я ничего не скажу ей о своих подозрениях – не хочу выставляться дураком, это раз. А два – не хочу ставить ее и Серхио в неудобное положение, показывая, что я им не доверяю. Думаю, что они не смогли убить врага и что они мне теперь врут в глаза. Нет, я ей ничего не скажу. Я просто больше не буду раздражаться на ее попытки меня защитить.

Меня и в самом деле, похоже, стоит защищать. До меня дошло наконец. Не быстро так дошло – постепенно. Как до жирафа.

А еще… Еще я непременно полазаю по Интернету и постараюсь узнать поподробнее, как все-таки можно убить вампира. Где-то среди лабуды, которой полны всякие сайты на эту тему, должно же быть что-то правдивое… Я теперь много чего знаю о вампирах – может, я смогу отличить, где полный гон, а где крупица правды? Если не получится – черт с ним, поговорю с Серхио. Или с Грантом. Расспрошу, что и как.

Потому что мне надо это знать. Ладно – я, со мной все ясно, убить меня труда особого не составит. Но есть еще одна опасность.

Если за этим стоит Этьен, то у него может быть не только такая вот романтическая идея – лишить Марину смертного любовника. Какое значение, в конце концов, может иметь в глазах вампира смертный любовник? Другое дело – она сама. Марина ведь не просто его бросила – она пыталась его убить. Может, он за ЭТО хочет отомстить?

Если он хочет убить ЕЕ… Черт. Даже думать об этом… невозможно об этом думать. Но я должен знать, возможно ли такое, а если возможно, то как.

Принятие решений существенно облегчает жизнь – оно куда лучше сомнений. Марина всегда так говорит, и она совершенно права. Конечно, «попытаться что-нибудь разузнать» – это не бог весть какое решение, но все же. Мне сразу становится легче – потому что в моей относительной осведомленности есть хоть какой-то потенциал, какая-то возможность действовать.

Направляясь к воротам «культурного центра», размещенного на бывшей коньячной фабрике, я чувствую себя гораздо лучше. Сейчас я пойду и спокойно поработаю – я и так уже опоздал со страшной силой, Олег наверняка вне себя. А потом я начну свои изыскания. И, по крайней мере, не буду ходить, как дурак, в потемках.

За шлагбаумом, который сторожит мордастый и сонный мент, ах, простите, «сотрудник частной охранной структуры», на территории бывшего завода создан фальшивый европейского образца культурный мирок. Книжные магазины с альбомами по искусству, модный бутик, где продается особый и не применимый к жизни вид одежды из серии «застегивать нужно асимметрично», кафе. И несколько подыхающих в отсутствие покупателей художественных галерей. Та, с которой мы договорились о съемке, галерея «Пасифик» – какая-то особенно лузерская. Она торгует паршивой антикварной мебелью, и в ней царит уж совершенно гулкая пустота: кажется, в нее никогда не ступала нога человека-покупателя. Но зато интерьер – большое пространство с крутой лестницей без перил (даже смотреть на нее страшно, не то что ходить по ней!), сплошь от пола до потолка облицованное белой квадратной сантехнической плиткой, нам очень подходит. Тут можно в красивых позах рассадить и разложить наших мальчиков-моделей и нащелкать нужное количество разных кадров с минимальными затратами. И свет в помещении хороший – естественный…

Найти эту галерею «Пасифик», правда, нелегко – она в глубине одного из корпусов завода, и нужно долго брести по бетонным коридорам, выискивая указатели и ориентируясь по приметам в жанре «следуй за белым кроликом». Но в конце концов мне это удается – я прибываю на место, и мне на шею немедленно бросается перевозбужденная девушка-продюсер по имени Лиля.

Она трясет коротко стриженной белокурой головой и чуть не плачет:

– Влад, господи, я так рада, что ты приехал! У нас тут полная задница… Мы простаиваем… Фотограф в бешенстве… Модели устали… А мы ничего не сняли!!!

Я делаю успокаивающий жест, пытаясь прервать это бессвязное словоизвержение:

– Лиля, спокойно, а? Что случилось? В чем проблема? Где Олежка?

Голос белобрысой Лили срывается на визг:

– В том-то и дело, что я не знаю! Его нет! Он не подходит к телефону! Вещи здесь – слава богу! – а его НЕТ!!! И мы не можем снимать! А модели устали… И фотограф… И аренда света знаешь сколько стоит?!

ОК, продюсер, конечно, не должен так истерить, но, в принципе, я понимаю ее возбуждение: ситуация действительно внештатная. Бросив один беглый взгляд на помещение, я и сам вижу масштабы бедствия. Четыре парня-манекенщика сидят, накрашенные и причесанные, с лоснящимися от жары лицами, на которых застыли четыре варианта гримасы глубочайшего презрения к бульварному листку, который не может нормально организовать съемку. Им, кстати, грех жаловаться на простой – им платят за количество проведенных на съемке часов. Но денежку-то они получат, а рассказы о том, какие в Alfa Male работают козлы, в своей тусовке, конечно, распространят. Ну и фиг с ними – чего-чего, а смазливых юнцов в нашей индустрии достаточно, замутят воду эти – других найдем. Фотограф – другое дело: это мой старый знакомый, вполне себе звезда нашего дела Игорь Протасов, он серьезный человек и очень нервный, и его злить в самом деле не хочется. А я вижу по его испитому бородатому лицу – еще пять минут, и он начнет орать стандартный набор упреков про свою язву, и про наше неуважение к профессионалам. Черт, что у Олега в голове – и куда он, в самом деле, подевался?! Но ответа на этот вопрос можно дожидаться долго, а время не ждет. Нужно действовать, и как можно быстрее. Я вполголоса переспрашиваю Лилю:

– Ты говоришь, одежда здесь – ее-то Олег привез?

Она кивает – уже чуточку успокоилась:

– Да. Митя – вон тот блондин, модель, они вроде вместе живут – сказал, что он еще с вечера сюда завез вещи и тут оставил, потому что девушки из галереи ему предоставили место для хранения. Я проверила по гарантийным письмам – и правда, все вещи здесь, ничего не пропало.

Я недоуменно пожимаю плечами:

– Ну если у нас тут Олежкин бойфренд, то почему мы не знаем, где сам Олежка?

Лиля корчит раздраженную гримасу:

– Митя не ночевал дома. Гулял в «Детях ночи». Олежка типа тоже туда отсюда собирался приехать, но Митя его не дождался и с утра дома тоже не видел. У них, видишь ли, «свободные отношения». Пидоры чертовы.

Выразив таким образом презрение и гомофобию, которые она испытывает к коллегам всем своим оскорбленным женским существом, Лиля удаляется в коридор – за новой порцией минеральной воды, которой она с утра отпаивает компанию. Кто-то кричит ей вслед, чтобы она сварила еще и кофе.

Мои мысли в полном смятении. С одной стороны, передо мной стоит острая производственная проблема и ее нужно решать – съемку надо начинать как можно скорее. С другой – я испытываю иррациональную, паническую тревогу. Где, черт подери, Олег? Куда он подевался? Ладно, в «Детях ночи» был вчера не он, а его ветреный дружок… Олег, видимо, загулял в каком-то другом месте. Может, напился где-то и тупо проспал – с кем не бывает. Но все равно – на Олежку это не похоже. Он, конечно, раздолбай порядочный, но есть вещи, которые для него важны. Съемка – это съемка. Он ни разу еще меня не подводил. И он ни за что не захотел бы расстроить Марину…

Марина. Надо бы позвонить Марине и сказать ей, что случилось.

Но ничего особенного пока не случилось. Просто съемка задержалась – я смотрю на часы – на какой-то час. И стилист пропал. И телефон его не отвечает.

И все это, тем не менее, чухня по сравнению с тем фактом, что у меня сейчас съемочная команда начнет материться.

Я стараюсь изобразить на лице лучезарную улыбку – интересно, что у меня получилось? – и поворачиваюсь к черным, как тучи, моделям и фотографу:

– Ребята, у меня слов нет описать, как мне жаль, что так вышло. Обещаю персонально надавать Олегу по ушам. А пока – давайте работать, ладно? Даст бог, вместе что-нибудь придумаем.

Ответом мне служит хмыканье. Но дело двигается с мертвой точки: визажистка, словно по какому-то условному сигналу, бросается поправлять мальчикам попорченный макияж. Протасов бросает на меня злобный взгляд, но тем не менее идет к камере – он уже установил ее на первую точку, по своему разумению. Он весьма крут, и я в общем согласен с его точкой – я подхожу к нему и говорю тихонько:

– Игорь, с меня причитается. Ты чего предпочитаешь – вискарь?

Фотограф смотрит на меня искоса:

– Пошел ты к черту, Потоцкий. У меня ж язва… – Он, однако, ухмыляется. Льщу себя надеждой, что где-то в глубине своей пропитой души он испытывает ко мне симпатию. – Вискарь, конечно, что за вопрос? Ладно, иди, одевай своих парней…

Следующие четыре часа я провожу в аду. Арт-директора, конечно, задействованы в планировании съемок, на уровне концепции, так сказать. Но придумывать каждый образ из восьмиполосной съемки – это не моя работа. Одеть моделей красиво и с воображением я могу, но это только половина дела. Стилист модной съемки обязан еще следить за тем, сколько в каждом кадре вещей от той или иной марки, – мы же должны не просто ублажать рекламодателей, но и соблюдать между ними баланс. Нельзя, чтобы в кадре было одинаковое количество вещей от людей, которые покупают, допустим, пять разворотов в год, – и от тех, кто регулярно покупает козырное рекламное место, четвертую обложку. Олежка такие вещи делает на автомате – он все это держит в голове. А мне это неведомо, только в теории.

Короче, про баланс рекламодателей мне приходится забыть. Я не Господь Бог – сделаю, что смогу. Потом будем разбираться, сейчас главное – все отснять.

И мы снимаем. Мы бесконечно красим и переодеваем мальчиков, мальчики капризничают, не желая надевать те или иные дизайнерские портки, я их уговариваю, Лиля поит их кофе, Игорь Протасов ржет над нами и переставляет свет. В общем, нормальная модная съемка. Хорошо, что Олег привез вещи – и хорошие вещи.

Где, черт возьми, Олег? Что с ним случилось?

Время от времени я бросаю взгляд на Лилю – она продолжает ему названивать. Судя по выражению ее лица, безрезультатно.

Наконец – по моим ощущениям, несколько столетий спустя – мы заканчиваем. Просто потому, что вещи кончились. Мы сделали кучу кадров – более чем достаточно. И я, как ни странно, даже доволен: по крайней мере тут я знаю, какой будет результат, и съемку делал точно такую, как «вижу» на странице. Интересно все-таки иногда сделать часть журнального продукта своими руками, без посредников.

Я устал как собака. Я обпился кофе, и я страшно хочу курить. И есть тоже очень хочу. Но сначала мне необходимо отлить – как я сейчас понимаю, я с самого утра, как приехал, вообще не выходил из этого чертова «Пасифика». Я обращаюсь к Лиле, снова прижимающей к уху телефонную трубку:

– Сейчас вернусь и помогу тебе все собрать. Ты все ему звонишь?

Она молча кивает, и на лице ее снова отражаются вышеупомянутые презрение и гомофобия.

Я выхожу в коридор и некоторое время бреду по нему в поисках сортира. По-моему, счет идет на километры. Мне кажется, что я заблудился, как Семен Фарада в фильме «Чародеи». Не может быть, чтобы это очень полезное, даже, я бы сказал, необходимое в человеческом быту заведение в общественном месте было запрятано в такую даль. Наверное, я пропустил поворот. Или, может быть, их тут все-таки несколько, и, как и положено неудачнику, я пошел в самый дальний?

Наконец удача мне улыбается – я вижу дверь с красноречивыми буквами «м» и «ж», написанными через дробь. Дверь какая-то унылая и перемазанная известкой: в здании до сих пор кое-где идут строительные работы. Наверное, я и правда заблудился и нашел служебный туалет вместо общественного. Ну и фиг с ним – спасибо, что этот нашел.

Я толкаю дверь. Она поддается не сразу – как будто с той стороны ее что-то держит. Я толкаю сильнее и одновременно слышу с другой стороны двери неожиданный звук – звонок мобильного телефона. Черт, там занято, что ли, и человеку звонят? Повезло ему – говорят, когда тебе звонят в сортир, это к деньгам.

Человек внутри туалета не берет трубку, и телефон продолжает звонить. Я невольно вслушиваюсь и понимаю, что звонок – песня «I will survive», которая почему-то считается гимном педерастического сообщества. Я знаю, впрочем, только одного человека, у которого эта песня установлена на телефон в качестве звонка.

Это Олег Шавырин.

Забыв о деликатности, я толкаю дверь изо всей силы. Тяжелый предмет на другой стороне поддается и падает на пол с глухим стуком. Дверь распахивается.

Олежка лежит на бетонном полу в какой-то странной, неестественной позе. А какой еще быть позе, если тебя только что дверью сшибли?

Он совершенно белый – белее моих вампиров. Его голубые глаза широко раскрыты. У него какое-то растерянное лицо. Господи, он ведь такой еще молоденький мальчик…

На горле у него рана – огромная… Словно кто-то пытался ему голову отрезать.

На виске, у самой кромки красно-черных, как у Марины, волос какое-то смазанное бурое пятно. Это запекшаяся кровь.

Его одежда тоже вся в крови. Но на полу крови нет.

Песенка в телефоне мертвеца продолжает уверять меня, что ее лирическая героиня «выживет и не сломается». Это Лиля продолжает ему звонить – мол, куда ты, Олежка, подевался, так тебя и эдак?

У меня перед глазами все плывет – и белое лицо, и пустые глаза, и темные волосы, и кровавая полоса на шее. Колени мои подкашиваются, и тошнота, которая подстерегала меня с самого утра, наконец побеждает.

Я стою один в пустом бетонном коридоре, согнувшись пополам, и меня выворачивает. Черт, я думал, такое только в детективных фильмах бывает с людьми, нашедшими труп. Но вот нате – пожалуйста. Все взаправду.

А телефон все звонит: I will survive… I will survive… I will survive…

Глава 22

Мне редко приходится ощущать себя попавшей в западню: в конце концов, я практически всесильное существо, и меня не так-то легко застать врасплох. Но сейчас вынуждена признать – я в безвыходной ситуации.

Летний день. Четыре часа пополудни. На небе сияет солнце. И все московские улицы плотно забиты машинами. Пробки такие, что нечего и пытаться сквозь них прорваться: проще пойти пешком, и все нормальные люди сегодня так и делают. Но я-то не нормальный человек. Я не могу идти пешком по залитой солнцем, заполоненной толпой улице. Я не могу долго идти по солнцу, потому что сгорю. И не могу закутаться с ног до головы в одежду, обмотав лицо шарфом, – во-первых, зрелище было бы странное, во-вторых, у меня все равно нет шарфа. Господи, шутили же мы в свое время с Ванессой, что нам бы надо постоянно носить в сумочке чадру – как раз на такой случай. Но ни одна из нас этим, увы, не озаботилась. В моем нынешнем положении я могла бы пройти нормальным шагом по теневой стороне улицы и пробежать по солнцу, но не могу сделать этого в толпе: кто-то обязательно заметит мою скорость…

Впору зарычать от бессилия. Я не могу сообразить, как же мне быть. А меж тем мне необходимо попасть на другой конец города, и очень быстро. После истерического звонка Влада прошло уже две минуты. Он и так уже слишком долго остается один в опасном месте. И опасность ему там грозит не только со стороны моего племени – там есть и более приземленные, но не менее неприятные угрозы. Кто-то может прийти в коридор, где он сторожит труп Олега Шавырина. И как тогда Влад будет все это объяснять?

Моим первым импульсом было сказать ему уходить оттуда подобру-поздорову и сделать вид, что он ничего не находил. Но Влад оставил следы своего пребывания в том коридоре – ему теперь нельзя исчезать, и ему придется говорить с милицией. Это означает, что мне нужен Грант Хэмилтон и его милицейские контакты: я не знаю, с кем он дружит в московской прокуратуре, не знаю даже, вампир это или просто «сочувствующий» смертный. Но я не хочу звонить Гранту до тех пор, пока сама не осмотрю тело своего стилиста. Это первый случай в цепочке странных смертей последнего времени, когда у меня есть шанс оказаться на месте преступления раньше других, и принюхаться как следует, и изучить все обстоятельства. Сделав это, я смогу не просто призвать Гранта на помощь, но и сообщить ему что-то конкретное о своих соображениях и подозрениях.

Но для этого мне надо попасть на место.

А я не могу придумать, как мне справиться с солнцем.

И я в панике – потому что прошло еще две минуты, а Влад все еще один в месте, где убили сотрудника моего журнала, несчастного смертного мальчика, влюбленного в меня, пусть и по-своему, который был мне очень близок… Влад все еще один там, где опасно. Он все еще один в минуту ужаса и потрясения. Один с трупом. Один в том месте, где может быть нанесен следующий удар.

Я могла бы, конечно, поехать на метро – вампирам ничто человеческое не чуждо. Дорога до станции метро близкая, и ее я могу пройти по тени. И там, на месте съемки, до метро не так уж далеко – я, наверное, смогу пробежать, даже по солнцу. Но само метро – это очень ДОЛГО. Все вместе – минимум полчаса, потому что я ведь вынуждена буду двигаться с человеческой скоростью.

Значит, мне нужно найти способ добраться до Влада туда быстро. И не обуглиться по дороге.

Думай, думай, голова, сколько будет дважды два…

Чадры у меня нет. И шарфа нет. Но – ради всего святого, я же в редакции модного журнала! У нас есть модная кладовка. В ней есть вещи, которые могут мне помочь.

Хорошо, что в деле производства журналов уже близится осень, – в кладовке лежат не только летние вещи… Совершенно некстати теперь вспоминать, как я подбирала здесь вещи для Влада в первый вечер нашего романа и как была в этот момент счастлива… Тридцать секунд – и я нашла все, что мне нужно: водолазка с высоким горлом. Лыжного типа шапочка и шарф, которым я могу замотать лицо. Джинсы на мне свои… Перчаток, впрочем, нет – ну, значит, буду стараться скрывать руки. Ну или будет у меня на руках ожог… Какая, к черту, теперь разница? И то, что вид у меня до крайности идиотский, сейчас тоже не имеет значения. Никто меня не увидит.

Я придумала, что мне делать.

В дальнем конце нашей редакционной комнаты есть выход на пожарную лестницу. Окно, правда, забрано решеткой, но для меня это не проблема: небольшое усилие – и навесной замок просто сорван с петли. Все мои сотрудники, к счастью, куда-то разбрелись и не видят, как главный редактор, облаченный в костюм ниндзя из второсортного боевика, вылезает в окно и поднимается по пожарной лестнице на крышу здания.

Здесь невыносимо печет солнце. Но сейчас это не так уж важно: теперь, когда меня никто не видит, я могу двигаться со своей нормальной скоростью – и, значит, я пробуду на солнце не так уж долго.

Я бегу по крышам, легко преодолевая расстояния между домами с помощью длинных прыжков. Восемь, десять метров – для меня это не проблема. Только руки во время такого «бега с препятствиями» прятать невозможно – и уже через три минуты я ощущаю на коже характерное покалывание, которое сопровождает солнечный ожог. Черт! Ну ничего… В самом деле ничего страшного.

За эти три минуты я оказываюсь у Садового кольца – мне нужно пересечь его, чтобы попасть в культурный центр, где проходила наша съемка. К счастью, тут есть подземный переход. Тридцать секунд на то, чтобы спуститься по пожарной лестнице во дворе «сталинского» дома на тротуар. Так, тут уже ходят люди – мне нужно двигаться медленно. К счастью, здесь есть тень – мои бедные руки могут получить передышку…

Две минуты. Я на другой стороне улицы. Еще один двор, еще одна лестница, и новая порция раскаленных крыш. Снова горят руки. Но ничего – я уже близко…

Череда низких промышленных зданий – бывших промышленных зданий, конечно, они уже давно либо пустуют, либо приспособлены под иные нужды. У одного из них крыша стеклянная – мне приходится бежать, балансируя на металлических ребрах переплета.

Наконец-то – я на крыше нужного здания, старого коньячного завода. Народу во дворе нет. Я спрыгиваю во двор и прислоняюсь на секунду к кирпичной стене в тени.

Кожа на моих руках покраснела и покрылась волдырями. Гадость какая. И больно!

Путь по крышам занял у меня десять минут – как минимум в четыре раза быстрее, чем дорога на метро. И бог знает, сколько времени я пробыла бы в пробках… Со времени его звонка не прошло и четверти часа, а я уже на месте. Это стоит обгоревших рук.

Я нахожу Влада очень быстро – по его запаху и по запаху трупа.

Мой возлюбленный четко выполнил инструкции: он прикрыл дверь туалета и неподвижно стоит рядом, прижавшись спиной к стене. Он очень бледен – с каким-то зеленоватым, я бы сказала, оттенком, и глаза у него дикие. Неудивительно.

Влад бросается ко мне с невнятным восклицанием и крепко прижимает к себе.

– Господи боже… Марина, я так рад тебя видеть. Это такой кошмар.

Я поднимаю на него глаза: да, нам надо торопиться, но утешить его и успокоить – тоже важно для меня.

– Испугался?

Он кивает:

– Да. Честно – да. И главное, я понятия не имею, что теперь делать?

– Не переживай больше. Я с тобой. Мы сейчас во всем разберемся.

Он прикрывает на секунду глаза – словно собирается с силами, чтобы меня отпустить. Потом, еще раз быстро и коротко обняв, отходит в сторону – туда, к стене, где стоял раньше.

Я открываю дверь туалета ногой – я стараюсь не показывать Владу свои руки. Мне сейчас совершенно не нужны его волнения и переживания еще и по этому поводу.

Картина, которая предстает моему взору, и в самом деле ужасна. Убийца Олега был груб – рана на шее, призванная замаскировать следы укуса, так велика, что голова едва держится на теле. Нет никакой нужды наносить такую рану… Вся рубашка залита кровью… Странно – после нападения вампира в теле жертвы не должно было остаться достаточно крови, чтобы так сильно запачкать одежду. Может быть, вампиру помешали и он не успел как следует поесть? Но кто мог помешать ему в таком пустынном месте? И почему тогда нет крови на полу?

Все это очень, очень странно.

Я наклоняюсь к телу, чтобы получше его рассмотреть. Я стараюсь не думать о том, что это не просто труп – а мальчик, которого я хорошо знала, талантливый мальчик, полный жизни. Мальчик, который хотел быть похожим на меня, – трогательный, наивный. Я не хочу думать о том, что у него есть родители и что с ними будет, когда они узнают… Я не хочу даже представлять себе, что он пережил в свои последние минуты – какую степень ужаса и боли.

Но именно это – его последние минуты – я и должна себе представить, чтобы понять, что с ним здесь произошло.

Крови в его теле практически нет – он бледен, как я, даже бледнее. И он такой же холодный. Это неудивительно – даже в такую жару здесь, в глубине здания, прохладно. Он явно умер давно – еще ночью. Это хорошо для наших дальнейших бесед с милицией – у нас с Владом по крайней мере есть алиби.

Крови в его теле мало, но она есть. Это так же странно, как то, что у него испачкана одежда. Не так уж часто вампиры не доедают свою добычу… Не так уж много требуется времени, чтобы выпить кровь, – что же спугнуло убийцу?

И в этот момент, стараясь восстановить в воображении ход нападения, я понимаю, что по-настоящему странно во всей этой ситуации.

Здесь не пахнет вампиром. Дело не в том, что запах слаб или мало знаком, как в случае с котом Влада. Здесь вообще не пахнет вампиром.

Но этого просто не может быть! Если вампир нападал на Олега, он должен был оставить свою метку. Даже если он убил его в другом месте – вот, кстати, и объяснение тому, что на полу чисто… Но все же. Даже если он убил его где-то еще и перенес сюда – на теле обязательно остается запах.

Я принюхиваюсь к ране на шее – несмотря на надрез, там должны были остаться следы зубов и запах нашей ядовитой слюны: в момент укуса она обладает… паралитическим действием. Я нюхаю очень внимательно. Нет, я не ошиблась. Ничего нет.

Это может означать только одно, и это уже совершенно, запредельно странно. Олега Шавырина убил не вампир. Да, все приметы сходятся – и потеря крови, и маскировочная рана на шее. Но вампиры тут ни при чем.

У меня вырывается невольный вздох облегчения.

Это случайность. Смерть Олега – трагедия, и я ни на секунду не буду умалять ее значения… Но она не имеет отношения к моему народу. Она не означает, что на меня и мой круг нападает кто-то из своих… Не показывает, что кто-то подобрался вплотную к Владу. Это просто случайность. Ужасное совпадение.

Я принюхиваюсь к телу еще раз – в то, что кажется хорошими новостями, слишком легко поверить. Я должна уточнить… Должна быть совершенно уверена.

И при втором осмотре трупа я замечаю нечто новое – и еще более странное.

Края раны на шее Олега не пахнут ядом вампира, но неожиданный запах тут есть. Рана Олега пахнет… серебром.

Этот запах, крайне неприятный для любого вампира, чувствуется совершенно отчетливо. Может, он носил на шее серебряный крест? Я склоняюсь к груди трупа, нюхаю его кожу под рубашкой… Да, запах серебра здесь есть. Но он идет не от кожи.

Серебром пахнет еще одна рана на теле Олега – рана, которую я прежде не заметила, потому что она была прикрыта полой его кожаной куртки. Сквозная рана, пронзившая его сердце. Из нее, видимо, и вытекала кровь на рубашку.

Я замираю, пытаясь понять, что это значит. И выводы, которые приходят на ум, мне совершенно не нравятся.

Олега убил не вампир – теперь это совершенно ясно. Какой-то человек подстерег его и нанес ему удар каким-то серебряным предметом в сердце… А потом попытался отрезать ему голову – тоже чем-то серебряным.

Нет, Олега убил не вампир. Олега убили так, как убивают ВАМПИРОВ. Не на самом деле, конечно… На самом деле вампира нельзя убить ударом серебряного кола, и отрезанная голова нас тоже не убьет, хотя заживить такую рану непросто. Олега убили так, как убивают вампиров дураки, начитавшиеся Брэма Стокера и насмотревшиеся дешевых голливудских фильмов с «мудрыми» советами профессора Абрахама Ван Хельсинга.

КТО, ради всего святого, мог сделать это? В Москве? В XXI веке?!

Откуда взялся этот убийца, почему выбрал Олега и что это вообще может означать?

Я выпрямляюсь и некоторое время стою, совершенно оцепенев.

Влад, который все это время тихонько держался в стороне – чтобы не мешать мне и, я так думаю, чтобы не смотреть лишний раз на труп, настороженно спрашивает:

– Что случилось? Ты узнала запах? Это та же скотина, что убила Баюна?

Я медленно качаю головой и оборачиваюсь к нему:

– Нет. – Я смотрю ему в глаза и понимаю, что он видит в моем взгляде недоумение. – Нет. Его вообще убил не вампир. Вампирами здесь и не пахнет. Все это очень странно.

Влад хмурится – он ничего не понимает.

– То есть как? Его просто так убил – какой-то человек? Таким диким способом? Но за что? Почему?

У меня есть кое-какие смутные соображения на этот счет, но я не хочу сейчас излагать их Владу. Во-первых, я сама еще далеко не все поняла. Во-вторых, я не хочу вносить в его и так смятенное сознание лишние поводы для беспокойства. Я пожимаю плечами и говорю почти искренне:

– Я не имею ни малейшего понятия. Ясно одно – мы не можем дольше скрывать, что нашли тело. Мы должны сообщить в милицию. Но сначала мне необходимо связаться с Грантом. Посоветоваться.

Влад послушно кивает и отходит обратно к своему месту у стены. Как ни странно, он даже не спорит со мной – наверное, у него легкий шок.

Я достаю мобильный телефон – руки мои нестерпимо болят, потому что, залезая в карман джинсов, я содрала кожу с волдырей, – и набираю номер своего старого друга. Очень жаль, что он сейчас в Лондоне. Будь он рядом, все было бы чуть проще.

Он берет трубку после второго гудка, и я объясняю ему, что произошло.

Его голос звучит напряженно, но строго – по-деловому:

– Ни о чем не беспокойтесь. Я сейчас позвоню своим друзьям. У вас не будет никаких проблем… Дождитесь их на месте – они приедут через полчаса. А я вылетаю первым же рейсом – буду в Москве к утру.

Словами не передать, как я ему благодарна. Он гораздо старше меня и мудрее. Хорошо, что он будет рядом в такую трудную – и такую… обескураживающую минуту.

Я закрываю крышку телефона, засовываю его в карман, слегка морщась от того, что мои ожоги снова царапает ткань джинсов, и поворачиваюсь к Владу:

– Все в порядке. Грант вызывает своих высокопоставленных милиционеров, и они во всем разберутся. Мы дождемся их здесь, а потом поедем домой. Грант завтра прилетит, и мы вместе все выясним. Все будет хорошо.

Влад слушает меня и кивает. Но я понимаю, что его внимание переключилось на что-то другое – и это «что-то» его пугает и беспокоит. Что теперь случилось?

Что-то серьезное: его глаза расширены – он смотрит на меня с ужасом.

– Что с твоими руками?!

Черт! Я быстро прячу руки за спину, но уже поздно: он заметил, что с ними произошло, и он шокирован. Я его понимаю – зрелище и правда неприятное, кожа сошла местами до мяса. Я вздыхаю – теперь мне не отвертеться, придется все ему объяснить.

– Обгорели. Я бежала сюда по крышам и провела на солнце десять минут. Я говорила тебе, что быстро сгораю. Но это совершенно не страшно. Это пройдет…

Он подходит ко мне вплотную и осторожно берет мои покалеченные руки в свои. Смотрит на них молча, осторожно поглаживая неповрежденную кожу на ладонях. Его мягкое прикосновение очень приятно – кажется, что оно успокаивает жар в раненых участках. Он поднимает на меня глаза:

– Больно?

Я не могу его обманывать – все равно не получится. Да и мне приятно, на самом деле, что он меня утешает. Приятно проявить рядом с ним настоящую слабость – как и положено женщине. Я честно признаюсь:

– Да. Это одна из немногих вещей, от которых нам действительно больно. Но это пройдет – я же сказала.

– Когда? – Его голос звучит резко.

Я пожимаю плечами:

– Вечером. Я доберусь до дома, поем… И все заживет.

Его глаза непроницаемы:

– Ты собираешься терпеть эту боль до вечера? Представляю себе, какая это боль, если ТЫ ее чувствуешь… Ты с ума сошла?

– Влад, это ерунда. Ничего страшного. – Я пытаюсь отнять у него руки и, как назло, задеваю одной из ранок за ремешок его часов, из-за чего непроизвольно кривлюсь от боли. Он вопросительно поднимает бровь. – Ну ладно, это действительно неприятно. Но ничего такого, что я не могла бы потерпеть до вечера.

– Ты должна идти домой – прямо сейчас. – Он настроен решительно.

– Глупости. Я не оставлю тебя здесь одного – снова.

Он упрямо возражает:

– Со мной ничего не случится.

– Ты ведь сам понимаешь, что я не могу уйти? – Я выразительно киваю в сторону мертвого тела в туалете.

Влад молчит – он знает, что я права, но не хочет со мной соглашаться. Заботится обо мне. Мой прекрасный смертный защитник…

Неожиданно он отходит от меня и спрашивает:

– Чтобы раны зажили, тебе нужно поесть – верно?

– Да.

Он смотрит на меня задумчиво и при этом запускает руку в задний карман джинсов. Отходит от меня дальше еще на один шаг. Отворачивается и смотрит через плечо… Как-то странно он себя ведет. Что он там еще придумал?

А потом его невидимые для меня руки делают одно резкое движение, и он непроизвольно крякает от боли.

И в эту же секунду коридор наполняется запахом свежей, горячей человеческой крови – запахом, от которого у меня мгновенно пересыхает во рту и выдвигаются клыки.

Чертов идиот, что он сделал?!

Влад стремительно подходит ко мне и протягивает руку – на ладони у него глубокий порез, крови много, она течет между пальцев на запястье. Он смотрит мне прямо в покрасневшие глаза:

– Пей.

Я качаю головой. Он понятия не имеет, что предлагает мне, – я и так-то от одного запаха ЕГО крови с ума схожу, а он хочет, чтобы я ее пила…

– Марина, не будь дурой! Тебе нужно попить.

Я пячусь от него, прижимаюсь спиной к стене. Закрываю глаза, чтобы не видеть его, его кровоточащей руки. Если бы я могла еще перестать чувствовать запах.

Не открывая глаз, я говорю сквозь сжатые зубы:

– Уйди. Выйди в другой коридор. Отойди от меня! – Он не двигается с места – я знаю, потому что запах все так же близок ко мне. И он усиливается, потому что крови все больше… – Уйди, кретин, я могу тебя убить!

Вместо того чтобы послушаться, этот сумасшедший делает еще один шаг вперед – теперь он стоит прямо рядом со мной и говорит мягко и ласково:

– Ничего ты мне не сделаешь. Пей, дурочка.

У меня нет выбора – он слишком близко. И он не отвяжется. Да я и не могу больше терпеть. Некоторые вещи вытерпеть невозможно.

Я опускаюсь на колени, прижимаюсь губами к его ладони и пью.

Боже, какое же это наслаждение… Я так давно не пила крови живого человека. Это ни с чем не сравнимо – это самое большое удовольствие, доступное моему племени. Но сейчас случай вообще особый. Я пью не просто горячую, живую, хранящую ритм человеческого сердца кровь. Это кровь Влада – человека, в котором для меня по определению все – самое лучшее. И кровь самая вкусная.

Я пью осторожно – делая все возможное, чтобы не коснуться его зубами, чтобы ни в коем случае не укусить… Но я пью жадно. Все-таки я вампир. И для меня нет способа глубже почувствовать человека, кроме как попробовать его… Я всегда мечтала слиться с Владом полностью, и вот наконец это случилось. Я попробовала его кровь, и теперь я едина с ним, как никогда. Для меня нет большего счастья.

Нет. Есть! Для меня есть счастье большее, чем пить его кровь. Любить его – куда большее счастье. Более глубокое и острое наслаждение…

Я отрываюсь от его руки и поднимаю лицо, чтобы посмотреть на него. Он бледен, на лбу у него пот, под глазами тени, и сами глаза как-то странно блестят.

Я бросаю взгляд на свои руки – кожа на них полностью зажила. Сколько же я выпила? Должно быть, слишком много. Конечно, черт подери, он бледен. Я чуть не убила его… Что я наделала?!

Исполненная отвращения к самой себе, я пытаюсь отстраниться от него. Но Влад удерживает меня, обхватив раненой рукой за подбородок. Он смотрит на меня, на мое перепачканное его кровью лицо и улыбается – этой своей мальчишеской, легкой, живой улыбкой, и говорит с легким вздохом:

– Вау.

Ну да – я знаю, о чем он. В поцелуе вампира много чувственного – мы убиваем нежно. Во всем, что мы делаем, смерть неразрывно связана с наслаждением.

Я закрываю глаза – я чувствую себя страшно виноватой перед ним.

А он опускается рядом со мной на колени и целует в губы:

– Я люблю тебя.

Мы сидим на полу в коридоре, обнявшись, и ждем приезда милиции.

Глава 23

Редкий случай в нашей жизни: Марина спит, а я не могу уснуть.

Она устала и много пережила за день. И вообще, ей необходим отдых – вампирам тоже нужно иногда спать. И я, конечно, сильно измотался. Но мне не спится. Слишком взбудоражен. Слишком устал: есть такой феномен – иногда так устаешь, что уже от усталости не можешь заснуть. И еще мне много лезет в голову разных разрозненных, мелких и серьезных, тривиальных и страшных мыслей.

Она лежит рядом со мной на кровати, повернувшись на бок и трогательно подложив ладонь под щеку. У нее такое спокойное, невинное и счастливое лицо. В часы бодрствования она такой не бывает – Марина все время настороже, контролирует себя, и в ее чертах из-за этого есть некоторая холодность. Отстраненность. Она все время осознает свою вампирскую сущность, и это сказывается на внешности. Но сейчас, во сне, она полностью расслаблена, и ее лицо стало мягче. Нежнее. Человечнее. В эти минуты мне очень легко представить себе, какой она была… при жизни. До обращения. И я думаю – невольно, потому что мысль это довольно ужасная… Я вот питаю сильнейшую и заочную ненависть к ее создателю, к ее убийце. К вампиру, который похитил у нее земное счастье и обрек, против воли, на существование в мире теней. Я его ненавижу, и я охотно убил бы его, будь у меня шанс, – хотя вообще мне, конечно, легко рассуждать об этом абстрактно, а на самом деле, кто знает, хватило ли бы у меня силенок совершить убийство? И даже не физических сил, а моральных. Способен ли я кого-то убить на самом деле? Ладно, вампира – это в принципе трудно… Но вообще – совершить убийство. Это же все-таки не игрушки, не просто так словами бросаться – «убил бы»… Но я все равно думаю, что этого подонка я бы убил. Захотел бы убить – точно. Но при этом я не могу не думать и о другом… Если бы Этьен Дюпре не обратил Марину в далеком 1812 году, я бы ее никогда не узнал. Она прожила бы свою обычную, счастливую человеческую жизнь, и состарилась, и умерла. По-настоящему, безвозвратно. За много лет до моего рождения.

И я бы ее не встретил. Мы бы не полюбили друг друга. Я бы всю жизнь прожил, не зная, что любовь существует. Не испытав ее. И ЭТО моя ужасная мысль: я ведь должен быть благодарен Этьену за то, что он сделал с Мариной. Только благодаря ему мне достался мой кусочек странного счастья.

Кровавое преступление, проклятие и ужас – с одной стороны. Дар небес – с другой.

Может ли быть однозначно плохо то, что в конце концов, пусть и через двести лет, привело к чему-то прекрасному? Можно ли считать прекрасным то, что стало возможным только из-за унижения и крови? Можно ли сравнивать мое жалкое счастье, мою «любовь» с ужасом, который пережила Марина? Наверное, лучше бы мне было остаться одному, чем платить за любовь с идеальной женщиной такую цену. И все же – я не могу полностью согласиться с этим. Я не хочу быть один. Да и цена ведь все равно уже уплачена.

Это и в самом деле ужасная мысль. Из тех, за которые должно быть стыдно. Хорошо, что взвинченное состояние моих мозгов не позволяет мне долго на ней задерживаться. У меня в голове много и других мыслей.

Мне определенно есть о чем подумать. День, который мы оставили позади, жаркий летний день, сменившийся душной летней ночью, был полон такими ужасами и таким… гротеском, что я не могу вспоминать его четко – в голове какая-то мешанина, калейдоскоп образов, наплывающих друг на друга. Дружелюбный таксист, истерящая съемочная группа. Мертвые глаза на обескровленном лице. Рана на Олежкиной шее. Раны на Марининых руках – и невероятное, неправдоподобное ощущение, когда я прикоснулся к ее ладоням и понял, что они ГОРЯЧИЕ. Насколько болезненными должны быть ожоги, чтобы у вампира нагрелись руки? Мне даже представить себе такое трудно – пережить это, наверное, человек вообще не может. Марина думает, что я сентиментальный кретин, потому что дал ей своей крови, чтобы вылечиться. Она не понимает, что я физически не мог стоять рядом с ней и осознавать, что ей больно – и КАК ей больно. Я до сих пор вздрагиваю, думая об этих горячих воспаленных руках. Как хорошо, что у меня был в кармане перочинный нож – классический «швейцарский армейский», который я таскаю с собой всегда, мне его сестра подарила, взяв предварительно с меня рубль, потому что «ножи не дарят». И хорошо, что мне удалось порезаться незаметно для нее – если бы Марина поняла, что я собираюсь сделать, она бы меня непременно остановила. И страдала.

Я ерзаю на постели – жарища страшная, и даже Марина не кажется такой холодной, как обычно, и ее близость не спасает от ночной духоты. Поднимаю руку, смотрю на свою забинтованную ладонь и шевелю пальцами. Больно. Хорошо, ума хватило левую руку порезать – иначе я бы мышью работать не мог… Больно, но оно того стоило. Она перестала страдать – это раз. А я… Я, пока она пила, испытал нечто совершенно невероятное. Неописуемое. Я никогда в жизни не ширялся и даже траву не курил – у меня от одного запаха начитает башка болеть. Но, наверное, от хорошего прихода должны быть такие ощущения, как от того момента, когда она пила. Это было быстро – какие-то секунды. Но это было… круто. Губы, которые так плотно примыкают к коже – присасываются, как… ну это смешно, но как вантуз к сливу раковины. Словно, если их оторвешь, раздастся хлопок. Кстати, фигня, никакого хлопка не было, когда она остановилась… А еще этот мягкий звук, с которым она глотала. Легкое, мимолетное царапание ее зубов по коже – я знаю, она старалась не укусить, но все равно я чувствовал их, эти удлиненные клыки. И вздрагивал. И ловил кайф.

Что я сам себе мозги пудрю про наркотики и приходы? Это было как секс. Как если бы она взяла у меня в рот. Лучше даже – если реально сравнивать.

Елки-палки. Ну вот этого мне сейчас не хватало… Лежал себе спокойно, мучился от жары – и вот пожалуйста: революция в штанах. Ну, была бы, если бы у меня были штаны. Черт. Совершенно лишнее явление, вот прямо сейчас, когда Марина устала и заснула.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я отодвигаюсь от Марины, отпускаю ее руку, которую держал все это время в своей. Она недовольно вздыхает, но не просыпается.

Если я останусь рядом, я ее точно разбужу. А ей надо отдохнуть.

Я вздыхаю и отправляюсь вместе со своей эрекцией на балкон – курить. И думать. Тут, на ночном ветерке – если можно так назвать хилое колебание горячего воздуха, не приносящее телу никакого облегчения, – я могу думать не только о ней, но и об остальных событиях этого дня.

О том, например, что определение «оборотни в погонах», которым наши газетчики заклеймили коррумпированных сотрудников правоохранительных органов, технически не верно. Оборотней в наших силовых структурах, как я понимаю, нет. Зато вампиры есть. «Вампиры в погонах». Звучит, между прочим… И они точно коррумпированные – Грантом Хэмилтоном. Не знаю, как уж они друг с другом расплачиваются – деньгами или услугами. Но то, что кореша надежные, – это факт… Сработали по звонку быстро и эффективно. Характерно бледный полковник (!) прокуратуры приехал «на труп» лично. Побеседовал с Мариной пять минут. Со мной – тридцать секунд. А я, между прочим, тело нашел… А потом сказал, что мы можем катиться на все четыре стороны: к нам у следствия вопросов нет.

Перед этим он успел осмотреть территорию бывшего завода – с командой, конечно, и я зуб даю, что там был еще один из Марининых родственников, лейтенант, по-моему. И они нашли место, где Олега на самом деле убили, – на строительной свалке за одним из ремонтирующихся корпусов. Там, сказали они, крови было предостаточно. Просто потом его перенесли – бог знает, зачем. Но это, говорят они, дает им массу зацепок для дальнейшего расследования. Может, его прирезал какой-то строительный рабочий, – видит бог, у нас сейчас на стройки всякую шваль нанимают. Может, бомж, что там ночевал. Может, Олег кого-то подцепил – в конце концов, на территории этого «культурного центра» есть кафе, и он мог туда зайти, после того как завез на ночь глядя вещи в «Пасифик», – и они отправились в укромное место перепихнуться, и все пошло не так. Определенно одно: Олега убил кто-то сильный и способный перенести тело взрослого, хотя и довольно субтильного мужчины, но это был точно не вампир.

Марине только непонятно, почему его зарезали чем-то серебряным… Как же она злилась на себя, когда проболталась мне об этом! Глаза так и вспыхнули красным – как будто в их глубине огонь прошел. Она хотела, конечно, как всегда, скрыть от меня лишние детали, но не получилось. Это показывает на самом деле, насколько она вымоталась. На нее это не похоже – так вдруг взять и расслабиться. Но факт остается фактом – она проговорилась, что почувствовала на ранах запах серебра.

После этого она захлопнулась, как устричная раковина, и замолчала. Я не смог больше вытянуть из нее ни одного слова по поводу убийства. Но я не идиот и книжки читал. Серебро – традиционный способ бороться с вампирами. Серебряный кол в сердце, и хорошо бы еще голову серебряным ножом отрезать… Все сходится. Вот только кому в городе Москве могла прийти в голову светлая идея охотиться на вампиров? Кто вообще может знать или предполагать, что они существуют на самом деле? И кто при этом такой дебил, чтобы принять за вампира нашего Олега, даже несмотря на его готический прикид, искусственную бледность и крашеные волосы?

Интересный получается у меня день – ну уже не день, а сутки: сутки размышлений о том, кто и как может убить вампира. Допустим, я прав, и Олега реально кто-то принял за вампира и поэтому убил… Какие-то ретрограды, начитавшиеся «Дракулы». Если подобный кретин действительно где-то бродит с серебряным колом, я уверен – бледнолицые полковник с лейтенантом его найдут. Насчет этого можно не париться… Меня занимает другой вопрос – тот же, что утром. Серебряный кол, допустим, байки. Но что на самом деле может убить настоящего вампира?

Мне еще утром очень хотелось это понять – потому что даже туманная опасность, которая может грозить Марине, для меня не шутка. Но теперь, когда я видел, что сделали с ней четверть часа, проведенные на солнце, и я держал в своих руках ее горячие от боли руки, мне экстренно необходимо это выяснить. Раньше я мог думать, что мой страх за нее иррационален: она неуязвима и бессмертна, и это только я боюсь всяких глупостей. Теперь я знаю, что бояться стоит: она уязвима. Она может ослабеть. И она может умереть.

Сама она мне не расскажет – это и ежу понятно. Сережа Холодов мог бы, наверное, рассказать – просто из извращенного удовольствия несколько поддразнить своим вроде как проявленным ко мне доверием и заодно попугать. Но кто знает, когда я его в следующий раз увижу? И звонить ему теперь, в три часа ночи, не стоит. Кто, опять же, знает, чем он сейчас занят и кого трахает – или ест? И Марина услышит, если я позвоню. Нет, с вампирами мне сейчас поговорить начистоту не удастся. А завтра приедет Грант, но на него тоже рассчитывать нельзя. Они все мгновенно займут круговую оборону, охраняя свои бесценные секреты.

Идиоты. Зачем им секреты от тех, кто их любит?

Короче, мне придется смекать самому.

Воодушевленный этой мыслью, я отправляюсь в комнату – проверить Марину. Удивительно, но она все еще спит. И обнимает, между прочим, мою подушку.

Удивительно, как самые пошлые пошлости оказываются трогательными до слез, когда их делает любимый человек…

Я не позволяю себе отвлечься от цели. Я могу стоять и смотреть на нее, спящую, часами. Ну нет: на самом деле я очень быстро лягу к ней, потому что с «искушением» оказаться рядом и прижаться к ней всем телом долго бороться нельзя. Но у меня есть работа, и надо ее сделать – если уж сна все еще ни в одном глазу. Я надеваю трусы, беру свой ноутбук и направляюсь вместе с ним, а также с бутылкой пива Miller и свежей пачкой сигарет обратно на террасу.

Пока Интернет грузится, я собираюсь с мыслями.

Что я знаю о вампирах – настоящих? Они едят, и пьют, и спят – вот как сейчас Марина. У них есть какое-никакое сердцебиение. Их состояние, вообще-то, похоже не на смерть, а на что-то пограничное, вроде летаргического сна: его же иногда принимают за смерть и даже хоронят вот так уснувших. Все процессы в организме замедленны, но они есть. У них растут, например, волосы… Но они и у трупов, кажется, растут, это не показатель. Они очень сильные и быстрые и обладают звериными инстинктами вроде нюха, но они не животные – они очень умные и расчетливые ребята, которые прекрасно умеют себя контролировать, если захотят. Они не боятся всякой религиозной чухни вроде крестов и святой воды. Но они реально не любят чеснок – Марина говорила, что запах очень резкий. Логично, с ее-то чутьем. Но тем не менее – запах какого-нибудь, ну я не знаю, гуталина их совершенно не беспокоит, хотя, по мне, он, может, и похуже чеснока. Может, с чесноком у них в самом деле какая-то несовместимость?

Дальше – серебро. Опять же – Марина говорила мне, что оно ей «неприятно», и еще сказала, что мой крест наверняка не серебряный, потому что она его не замечает. Между прочим, она была права – он оказался мельхиоровый. Ну, к вопросу о серебре. До какой степени оно им «неприятно»? И почему? Оно-то точно не пахнет. То есть пахнет, конечно, – Марина учуяла его на ранах. Но неприятно оно вампирам не из-за запаха.

И, наконец, солнце. То, что их действительно пугает. Оно не пахнет. Оно их сжигает. Марина говорит, что не до смерти – можно восстановиться. Но тем не менее: это больно, и восстанавливаться нужно трудно и долго…

Три вещи, которые им небезразличны – при всем их высокомерии и чувстве собственного превосходства: чеснок, серебро и солнце. Что между ними общего?

Вот тут мне, возможно, поможет Интернет.

Забивание в поисковик фразы «как убить вампира» – так просто, для проформы, надо же проверить – приносит ожидаемый отстойный результат: ссылки на видео из «Дракул» всех мастей, противостояние вампиров и оборотней, все те же серебряные и осиновые колы, отрезанные головы и мгновенное воспламенение на солнце… Да, еще их вот можно разорвать на части и сжечь. Ага, если вдесятером прийти и все делать очень-очень быстро, а вампир будет думать о чем-то постороннем и покорно ждать…

Так, хватит этой фигни. Попробую, собственно, спросить о том, что я хочу узнать, – что общего между овощем, металлом и звездой?

Ответ находится быстрее, чем я успеваю закурить, – на каком-то форуме по вопросам здоровья и траволечения.

Чеснок, серебро и солнечный свет – антисептики. Они обладают антибактериальными свойствами. Все жрут чеснок при простуде, обеззараживают серебряными ложками воду… И солнечный свет необходим, чтобы обогащать воздух какой-то там хреновиной и уничтожать бактерии, – даже в строительных нормах прописано, что в жилых помещениях обязательно должно быть солнечно, хотя бы полчаса в день, о чем мне родители-архитекторы рассказывали. Как я мог забыть? Хотя, в общем, зачем мне было об этом помнить?

Я продолжаю гуглить, проверяя себя. Ссылок множество, результат в общем и целом один. Эти три вещи, так мало между собой связанные, имеют-таки общее свойство. Они останавливают заражение. Убивают «микробов».

Из этого можно сделать два вывода – оба довольно противные. Первый – антисептики нужны, чтобы остановить вампира, потому что он заразен. Ну это правда – они заразны, у них вроде есть яд в организме или сама их кровь ядовита. Должно быть, так – иначе почему Грант обратился после одного глотка и описывает процесс трансформации как нечто похожее на короткий, но очень тяжелый грипп? То есть антисептики помогают… защититься от вампира. Это еще куда ни шло – в моей ситуации, когда я ищу, как ЗАЩИТИТЬ вампира.

Вывод второй… Антисептики нужны, чтобы убить вампира, потому что он и есть бактерия. Он не несет в себе заразу – он сам и есть зараза, микроб, просто огромного размера. И его можно убить, как микроб, – подходящими средствами. Вроде как лошадиной дозой антибиотиков.

Это уже несколько хуже. Это совсем плохо, честно говоря. Потому что у нас тут не Средние века. У нас не только серебро и чеснок есть. У нас есть, собственно, антибиотики. Если вся эта ахинея имеет хоть какое-то отношение к действительности… Значит ли это, что Марину можно убить просто… уколом пенициллина, например?

Никто, кроме самих вампиров, не сможет подтвердить или опровергнуть мои догадки. Они совершенно точно никогда этого не сделают – скрытность у них, по-моему, основной инстинкт, куда важнее пресловутой жажды.

Значит, мне нужно просто… иметь это в виду. Что-то такое сделать сейчас со своим сердцем, чтобы оно перестало биться о ребра в приступе панического страха, и принять к сведению факт: вампиры смертны. Их можно убить. Марина смертна. Ее можно убить.

Я могу ее потерять.

Мои руки дрожат так сильно, что я с трудом прикуриваю.

Где-то в городе бродит убийца. Может быть, это идиот, который ничего на самом деле не знает и опасен только людям, которых реально убивает отрезание им головы. Может быть, это восставший из ада Этьен Дюпре. Может быть, это вообще какой-то неведомый тип, про которого мои вампиры что-то такое знают, но не говорят – потому что они никогда ничего мне не говорят. Кто знает, как оно все обстоит на самом деле? Я не знаю. И даже если бы знал, ничего не смог бы сделать. Потому что я всего лишь человек, и притом совершенно обычный. У меня есть только одно «особое» качество: я люблю женщину, которая спит в комнате у меня за спиной, больше, чем… А, фиг с ними, со словами и определениями. Я люблю эту женщину больше, чем можно себе представить.

Все последние недели я протестовал против стремления Марины меня опекать и этим очень сильно ее расстраивал. Я уже решил вчера утром, что теперь буду ее слушаться и держаться рядом. Но в тот момент, когда я думал об этом, стоя под мостом и воображая, что мне кто-то угрожает, я был преисполнен жалости к себе и действовал под влиянием страха за себя. Теперь все по-другому. Решение мое не изменилось – я буду послушно держаться рядом с Мариной. Но теперь уже потому, что я боюсь за нее.

ОК, они сильные и быстрые, и все такое. А я медленный и обычный. Но меня укол антибиотика не убьет. Потому что я человек, и у меня есть свои преимущества.

Я докуриваю сигарету и выключаю компьютер. Четыре утра – в это время летом уже светает. Собственно, я вижу уже лучи солнца – они розоватыми бликами ложатся на старые крыши, покрытые облупившейся краской: с Марининой террасы этих трогательных московских крыш видно множество.

Секунду я сижу, подставив лицо солнечным лучам. Странно, но эта бессонная ночь меня совсем не утомила. Может, потому, что у меня появилась в жизни какая-то цель?

Я возвращаюсь в спальню. Марина перевернулась на спину, и я вижу по ее лицу, по легкой дрожи век и чуть нахмуренным бровям, что она вот-вот проснется. Когда она проснется, я должен быть рядом с ней.

Я поворачиваюсь к распахнутому окну и бросаю последний взгляд на серебристо-розовый рассветный город, над которым висит марево неспадающей жары. Впереди еще один солнечный летний день. Черт бы побрал глобальные изменения климата, из-за которых в Москве теперь столько солнца.

Я надеюсь, что это временное явление и скоро жара спадет. Я хочу, чтобы лето было холодным и мы с Мариной могли часами бродить по улицам под серым небом и целоваться на бульварах под струями дождя.

Я плотно задергиваю шторы, чтобы в комнату не проникали солнечные лучи. А потом ложусь на кровать рядом с Мариной – как раз вовремя, чтобы встретить ее удивленный, заспанный и нежный взгляд.

Глава 24

Природа объявила мне войну: московское лето, обычно холодное и мокрое, в этом году исключительно солнечное и жаркое. Жара мне безразлична, хотя я должна признать, что ощущать себя существом, разогретым до температуры в тридцать шесть градусов, мне странно – я уже и забыла, когда такое бывало. А именно такой я сейчас температуры – мое племя ведь не абстрактно-холодное, у нас в общем и целом «комнатная температура», такая же, как у воздуха вокруг. Но солнце… Солнце доставляет проблемы – объективные, вроде существенного ограничения передвижений по городу. И психологические – с Владом. После эпизода с моими обгоревшими руками он стал относиться к теме «я и солнце», как настоящий параноик. Он только что не ходит за мной с зонтиком. Настаивает, чтобы я носила при себе шарф и перчатки. Он оберегает меня даже от солнечных зайчиков, хотя я и говорю ему, что отраженный свет нам не опасен. Он хлопочет надо мной, как наседка, – и я теперь понимаю раздражение, которое вызывала у него моя маниакальная забота о его безопасности.

Мне совершенно бесполезно ему объяснять, что я беспокоюсь за него из-за серьезных вещей, а он – из-за полной ерунды. Он меня внимательно слушает, а потом отвечает, глядя исподлобья и упрямо сжав губы: «Тебе было больно. Я не могу допустить, чтобы тебе снова было больно». И сует мне в карман перчатки. Все – дискуссия окончена.

Все-таки с ним иногда бывает очень трудно. А иногда – как сейчас – очень легко.

Сейчас мы сидим с ним на террасе новой французской кондитерской в Камергерском переулке за круглым деревянным столиком на чугунных ножках (в тени, конечно). Влад очень полюбил это место – он говорит, что здесь отменный кофе и очень вкусный салат с тунцом. Я верю ему и охотно хожу с ним сюда на ланч. Мне все равно, где сидеть и любоваться тем, как он закуривает или вертит в длинных пальцах чашку с кофе, – а чашки здесь, надо сказать, забавные, без ручек, как пиалы, и порция капучино огромная, как тарелка супа. Мне все равно, но я рада быть с Владом в месте, где ему хорошо.

И рада, что ему в принципе хорошо, – в последнее время, когда мы столько ссорились из-за моей «чрезмерной» опеки, ну и еще по вопросам обретения бессмертия ценой жизни, он меня беспокоил. Он нервничал, плохо спал, и вид у него был болезненный. Я уже стала задумываться над тем, как трудно ему должен даваться мой ритм жизни и не нужно ли мне защищать его от себя самой. Но потом все это как-то вдруг закончилось. Он перестал спорить со мной насчет своей безопасности, он больше не поднимает тему обращения, и он заметно повеселел. Спит он, по-моему, не больше, чем раньше, но нездоровой бледности я больше не замечаю (хотя, может быть, он просто успел загореть на летнем солнце?). Но главное – глаза у него снова блестят и он весь какой-то… оживленный. Энергичный. Словно что-то внутри него самого придает ему сил. Он как бегун-марафонец, у которого открылось второе дыхание.

Надо будет поговорить об этом с Серхио, нашим любителем порассуждать на тему «отношения-с-вампирами-убивают-смертных-потому-что-те-не-в-силах-с-нами-тягаться». Интересно, что он скажет. Наверное, сошлется на неизученность феномена: до нас с Владом смертные и вампиры не жили вместе достаточно долго, чтобы можно было отследить динамику их физического и эмоционального состояния.

Мне вообще надо о многом поговорить с Серхио. И с Грантом. И этим загадочным полковником Потаповым из прокуратуры – вот, кстати, поразительный наш брат, настоящий герой: не могу себе даже представить, какая нужна выдержка вампиру, чтобы работать в таком свинарнике, как русская милиция. Но он работает там, чтобы помогать «семье» в ситуациях вроде той, что складывается сейчас в городе. А происходит все-таки что-то странное и малообъяснимое. Развиваются две противоречивые цепочки событий: явно растет число случайных убийств, совершенных вампирами-гастролерами, и одновременно кто-то зарезал человека серебром – как вампира в готических романах.

В первой цепочке странно то, что «семья» все еще не взяла ее под контроль, – обычно мы быстро ставим зарвавшихся чужаков на место. Но на этот раз почему-то не можем даже найти следов. И у меня есть ощущение, что кто-то из нас знает больше, чем говорит другим. Кто-то кого-то… выгораживает? Но кто и почему?

Может быть, Грант защищает вновь сорвавшуюся Ванессу?.. Вполне возможно: эта девушка может служить лучшей иллюстрацией поговорки «горбатого могила исправит». Когда Ванесса была жива, она разбивала Гранту сердце своей наркоманией – бесконечно завязывала, клялась, что «больше никогда», а потом срывалась. Он обратил ее, чтобы она перестала убивать себя у него на глазах. Ну так что же – ей это нисколько не помешало. Она продолжает в том же духе, только теперь она заменила героин живой человеческой кровью. Один наркотик на другой. Она вечно «завязывает» с убийствами людей, некоторое время терпит донорскую кровь, а потом опять срывается. И у нее ведь есть оправдание: если героин – это действительно отрава, то кровь объективно нужна нам, чтобы жить. Грант, конечно, уверяет меня, что в последнее время никаких приступов у его возлюбленной не было. Но можно ли ему верить? Грант вполне может ее покрывать, хотя мне не хочется думать, что он лжет мне в глаза.

Есть еще, конечно, Серхио – и его упрямое нежелание рассказать какие-либо подробности того, что он выяснил после проникновения в квартиру Влада незваного гостя. Рассказывая о результатах своего расследования, он навешал мне откровенной лапши на уши: имя, которое он мне назвал в качестве вероятного «подозреваемого», настолько нелепо, что это даже обсуждать не стоит. Я проглотила его заверения в том, что опасности нет, только потому, что он знает: случись по его вине что-то с Владом, я лично разорву его на части и оставлю гнить на солнцепеке. Серхио не дурак – он не стал бы меня успокаивать, если бы угроза была реальна. Значит, прямой угрозы в самом деле сейчас нет. Я не расспрашиваю его больше, но я уверена, что он знает, кто был в квартире Влада на самом деле. И почему-то не хочет никому говорить. Что за этим кроется? Любовь? Почему-то мне кажется, что это не Сережин случай. Какая-то интрига – вот это с него станется, с его-то мадридским прошлым. Но стал бы он, в самом деле, рисковать доверием Гранта и отношениями со мной ради какой-либо, пусть самой выгодной для себя, интриги? Наиболее естественной причиной такого поведения была бы верность своему создателю: не все в моем племени ненавидят обратившего их так же, как я – Дюпре. Скорее наоборот – своих создателей принято чуть ли не боготворить. Любой вампир понял бы Серхио, если бы он выгораживал Кармелу, решившую пошалить в чужом городе. Но Кармела мертва… Или так он по крайней мере говорит. Но я не знаю, правда ли это. И думать о том, что он лжет мне, что его душераздирающий рассказ о ее казни был выдумкой… Это еще хуже, чем сомневаться в Гранте.

Ненавижу такие ситуации. Ненавижу, когда мне приходится сомневаться в самых близких людях. Родственники-вампиры меня определенно сейчас не радуют. И тем прекраснее в моих глазах Влад – не просто мужчина, которого я люблю, но и человек, в котором я могу быть совершенно уверена.

Вот я смотрю на него сейчас – он прикуривает, опустив ресницы и прикрывая огонек зажигалки рукой от неожиданного и долгожданного ветерка, который пуще обычного разметал его волосы… Я смотрю на него, и мое сердце радуется. Тому, что он рядом. Тому, что он счастлив. Я не хочу сейчас задумываться над тем, почему он так спокоен. Я хочу просто быть спокойной и счастливой, как он.

Хотя задуматься, конечно, стоило бы. Странное улучшение в его настроении и состоянии произошло после убийства Олега Шавырина. По идее, все должно было быть наоборот: случилось то, чего мы все опасались, – убили смертного мужчину из моего ближайшего окружения. На месте Влада можно было бы подумать, что убийца подошел вплотную к нему и запугивает нас – меня. Показывает, каким будет его следующий ход. Или – что тоже очень страшно – можно было бы подумать, что убийца просто ошибся и нанес удар не тому человеку.

Стоило бы так подумать – я так и подумала. И странно, что этого не сделал Влад. Вот теперь, после смерти Олега, ему полагалось бы стать психованным и раздражительным и злиться на меня и весь мой род за опасность, которой мы его подвергаем. Винить нас в смерти своего друга, наконец. Но Влад не делает ничего подобного. Может быть, убедил себя, что смерть Олега случайна и не имеет к нам отношения? Но он не может так рассуждать – ибо я, как и положено истинной дуре, проболталась ему про запах серебра, и он знает, что убийство все-таки имеет отношение к вампирам. Или просто в его мозгу включился какой-то человеческий защитный механизм – происходящее настолько страшно, что он отказывается об этом думать?

Я тоже не хочу сейчас думать – ни о чем. Я хочу просто наслаждаться моментом, смотреть в его глаза и слушать его смех.

А он сейчас, между прочим, действительно смеется и говорит, ковыряя ложечкой присохшую молочную пенку на дне своей чашки из-под капучино:

– Я совершенно забыл тебе рассказать дивную историю.

– О чем? – Я настораживаюсь: в системе ценностей Влада понятие «дивная история» может означать все что угодно.

Он безмятежно ухмыляется:

– О человеческом безумии. Михалыч-то наш, похоже, сошел с ума в своем журнале «Пидор». Он мне вчера позвонил – ты как раз собеседовала какого-то из наших будущих стилистов… И что, ты думаешь, он мне предложил?

Я поднимаю брови – возможно, это и в самом деле будет дивная история.

– Перейти к нему арт-директором?

Влад вскидывает на меня глаза – в них пляшет веселье:

– Шайтан, ты знала! Он что, спрашивал у тебя разрешения?

Я раздраженно повожу плечом:

– Нет, хотя следовало бы – но ему, видимо, тонкости корпоративной этики неведомы. Но такого предложения с его стороны следовало ожидать. Он только что потерял сильного редактора – Степу Малахова. Ему нужна в журнале крупная фигура, талантливый человек, который мог бы влиять на стиль журнала. Тебя он знает, и работали вы с ним хорошо – обратиться к тебе было бы самым естественным делом. Плюс мы тоже потеряли только что хорошего человека, и это нас ослабило. В этой ситуации твой уход полностью подкосил бы Alfa Male – второго арт-директора твоего уровня в Москве сейчас не найти ни за какие деньги. Может, и не только в Москве. И, забрав тебя, наш разлюбезный Михалыч таким образом убил бы двух зайцев одновременно – усилил свой журнал и ослабил мой. Наш.

Я говорю все это и невольно думаю о том, что Михалыч буквально накануне смерти Олежки пытался сманить у меня и его тоже. Это, конечно, было бы не таким мощным ударом по журналу, как перекупка Влада, но все равно существенным. Это сильный, грамотный кадровый ход, хотя и очень подлый. Может ли быть, что Грант недооценивал моего предшественника и тот оказался куда более жестким политиком, чем проявил себя в Alfa Male? Или это на него увольнение так подействовало, он объявил мне вендетту – и теперь жар борьбы придает ему сноровки и хитрости?

Влад слушает меня внимательно, с легкой улыбкой, и при моих словах о том, что он лучший арт-директор города, трогательно краснеет. Он вообще легко краснеет – это одна из вещей, которая меня особенно в нем привлекает и из-за которой мне всегда приходится быть настороже… Но меня немножко беспокоит его молчание. Неожиданно для самой себя я пугаюсь и спрашиваю с деланым безразличием:

– Что ты ему сказал? Согласился?

Влад качает головой – улыбка не сходит с его лица:

– Нет, конечно, – рассмеялся ему в лицо. Ну в смысле, в телефонную трубку. Сказал, что это полный бред. Даже если бы меня что-то не устраивало в «Альфе» по работе и хоть ЧТО-ТО привлекало в «Лидере», я бы все равно ни за что не ушел от тебя.

– Это ты ему тоже сказал?

Влад мнется, но потом кивает:

– Ну, в общем, да. Он очень странно отреагировал. Стал пыхтеть, что ты «ужасная женщина», что ты «опасна» и что мне нужно держаться от тебя подальше, для моей же пользы. По-моему, он был пьян. – Несколько секунд Влад молчит, а потом продолжает, вытягивая из пачки очередную сигарету, но не торопясь закуривать: – Думаю, его бесит, что мы с тобой сработались. Мечтал, наверное, что я уйду из «Альфы», – хотя и уговаривал меня этого не делать, типа ради журнала. Но он лукавил: если бы я ушел, это доказало бы, что бабы дуры и слабачки, а мужская дружба сильнее всего в мире, в чем он глубоко убежден. А тут такое дело – я не только не ушел, но еще и влюбился в тебя по уши. Конечно, Михалыч злится. Думает, что все на тебе зациклились. Ему ведь Олежка тоже так и сказал, что из-за тебя не хочет уходить.

Я согласна с ним – это все похоже на правду. Но что-то в словах Влада заставляет меня вернуться к мысли, которая промелькнула у меня пять минут назад. Не мысли даже, а фигуре речи: «убить двух зайцев». Убить… За несколько коротких недель убиты два человека, имевших непосредственное отношение к нашим журналам… Смерть одного нарушила равновесие в «Лидере», смерть другого – у нас. И нас хотят ослабить еще больше – Михалыч или его издатели? А у Михалыча есть еще и причины для «вендетты».

Нет, все это какой-то бред. Не думаю же я, что Михалыч – Михалыч, простоватый русский пьяница, неспособный на серьезную интригу, не то что на насильственные действия, – сначала убил Степу, чтобы освободить место в «Лидере» для Олега… А потом что? Убил Олега, отказавшегося уходить от меня, – чтобы все-таки лишить мой журнал стилиста? Нет, этого не может быть – просто нереально. Есть куда менее хлопотные способы избавиться от сотрудника журнала, чем убийство. Михалыч пьяница, конечно. Но он не сумасшедший. Ему никогда бы не пришло в голову подобное. Эта дикая схема – издержки моей логики, логики вампира, привыкшего презирать человеческую жизнь: нам куда проще пустить в расход лишнего смертного, чем искать более сложные, хлопотные пути решения проблемы…

Логика вампира.

Может ли быть, чтобы за этими смертями все же стоял вампир? Да, Олега убил не вампир – никто не пил его кровь, вампиров вообще не было рядом с ним… Но вампир все равно мог быть замешан в этом – он мог управлять действиями убийцы, а сам держаться в тени. Это могло бы объяснить извращенную логику этих преступлений, которые теперь кажутся мне связанными друг с другом.

Как много я бы дала за возможность оказаться на месте смерти Степы Малахова и узнать, был ли вампир ТАМ. И пахло ли там серебром… Серебро в этой истории все еще совершенно необъяснимо. Может быть, это странный способ замести следы, запутать нас – вампиров, об участии которых в издании Alfa Male враг, конечно, знает? Ответа на сей вопрос я найти не могу. И никаких доказательств моей парадоксальной версии у меня нет, и получить их невозможно.

Теперь, однако, мне в самом деле необходимо поговорить с Грантом Хэмилтоном. Он не только член моей «семьи», он еще и серьезный бизнесмен. И если я вдруг права и кто-то из нашего племени пытается нанести удар одновременно двум ведущим журналам нашего рынка, то это значит, что мы столкнулись с каким-то конкурентом. Я не представляю себе, о ком может идти речь, – я не знаю, есть ли в издательском бизнесе какие-то вампиры, кроме Гранта. Мне как-то не кажется, что все это продуманные действия наших обычных, давно известных конкурентов. Скорее, заявляет о себе какая-то новая сила. Но о том, есть ли в нашем бизнесе такая сила, пытается ли кто-то выползти на рынок и поделить его по-новому, я не знаю, – никогда не думала об этом. Но Грант-то наверняка думал. И даже если мои соображения покажутся ему абсурдными, он все равно должен о них знать.

Я понимаю, что Влад уже некоторое время смотрит на меня с тревогой. Неудивительно – задумавшись о своих подозрениях, я надолго замолчала, и наверняка какая-то часть моих страхов отразилась на моем лице. С тех пор как я полюбила Влада, я становлюсь все меньше похожа на вампира – у меня теперь слишком много человеческих эмоций и реакций, я гораздо хуже стала владеть собой. Вот, например, сейчас я испытываю почти непреодолимое желание рассказать ему о своих подозрениях – поделиться с ним, искать у него поддержки. Но это будет ошибкой – говорить с ним о вещах, настолько иррациональных и к тому же неопределенных. Это может нарушить его хрупкий душевный мир. Влад – самое дорогое в моей жизни. И он – самый важный человек в моем журнале. Именно поэтому мне срочно нужен Грант. Если за убийствами стоит вампир-конкурент, ему немного времени понадобится, чтобы осознать: в Alfa Male устранена отнюдь не ключевая фигура. Владу, очевидно, грозит непосредственная опасность. Как и все последнее время, конечно, но теперь эта опасность чуть более понятна.

Но ему я не буду об этом говорить, потому что, в сущности, ведь ничего не изменилось – все меры предосторожности остаются прежними. Нам просто нужно держаться все время вместе – а мы и так это делаем.

И поэтому я ему улыбаюсь и рассказываю первое, что приходит в голову в качестве подходящего объяснения моей задумчивости и моего волнения. А именно – рассказываю о неприятностях, которые возникли у нас с одним из рекламодателей, этим дурацким благотворительным фондом ЛНВХ. Они страстно хотят купить в Alfa Male не только разворот в первой трети журнала, но и четвертую обложку – самую дорогую и престижную рекламную полосу. А она распродана уже на год вперед. И теперь они требуют, чтобы мы перезаключили контракты, отказав своим давним партнерам ради них, – иначе они уйдут из журнала вообще. Такого исхода мы бы тоже не хотели: деньги за разворот лишними не бывают, и терять рекламодателя – это несолидно, особенно если учесть, что в «Лидере» ЛНВХ добились-таки четвертой обложки. Строго говоря, переговоры по таким делам должен вести Грант. Но его сейчас нет в Москве, а вопрос этот нужно решать срочно, и они непременно хотят видеть меня. А это значит, что мне придется с ними встречаться – завтра, то есть в субботу. Это противно, это некстати, и это достаточная причина для того, чтобы выглядеть рассеянной и расстроенной.

Влад слушает, кивает, курит и возмущается вместе со мной. Пытается поднять мне настроение и говорит с лукавой улыбкой:

– Я просто обязан пойти завтра на эту встречу. Во-первых, я теперь послушный и всегда держусь у ноги. Ну как в анекдоте: «Мой милый – всегда рядом со мной. Рядом, я сказала!» Во-вторых – я чувствую ответственность за возникшую ситуацию: ясно же, что эти козлы из ЛНВХ так полюбили наш журнал исключительно благодаря моим гениальным макетам. В-третьих – я просто обязан увидеть своими глазами их пиарщицу. Женщина по имени Ангелина Лопушонок – как можно такое пропустить? Я должен там быть. Решено – я иду с тобой!

Я смеюсь вместе с ним, хотя анекдот про «рядом!» меня несколько коробит – он звучит как цитата из тех разборок, которые мы еще недавно устраивали друг другу…

Мы уже давно заплатили за свой затянувшийся ланч и можем идти. На работу возвращаться не хочется, но придется – все-таки еще только четыре часа, пару часов нужно бы потрудиться. С другой стороны, если завтра нам все равно ехать по делам…

Я бросаю на Влада взгляд искоса:

– Может, сбежим?

Он широко улыбается, иронически поднимает брови и ерошит волосы рукой:

– Конечно, сбежим. Я же говорил тебе, что моя начальница меня страшно балует.

Влад рассовывает свои вещи по карманам – меня всегда поражало, как это мужчины умудряются уместить в карманах столько всего и почему они так не любят сумки, – берет меня за руку, и мы выходим на улицу, оставив на столике две грязные кофейные чашки, полную окурков пепельницу и щедрые чаевые.

В этот час тени уже удлиняются, и нам нетрудно пройти до моей квартиры пешком: по Кузнецкому, потом через переулки в районе Лубянки, потом по Мясницкой и бульварам. Это не так уж трудно – быть вместе посреди летней солнечной Москвы. Главное – держаться в тени.

Глава 25

Оторваться от Марины всегда непросто, но в субботу утром, когда биологические и прочие часы в организме уверены, что впереди свободный день и куча времени, это вообще практически невозможно. Мозг знает, конечно, про нудную – но нужную – деловую встречу. Мозг пытается сказать тебе: соберись, тряпка, вставай, хватит прижиматься к ее обнаженной спине, не стоит сейчас целовать ее плечо и шею, а уж губы тем более. Но тело в таких случаях плюет на мозг с высокой колокольни и живет самостоятельной жизнью. И хорошо живет!.. Вот вам и лишние полчаса потрачены.

Потом завтрак: конечно, Марина настаивает, что меня нужно «по-настоящему» покормить. Сама она сыта и «биологический коктейль» пить не хочет – чтобы не было красных глаз: она и так вчера вечером, после того как мы сбежали с работы и отправились домой, чтобы валяться по очереди на ковре, диване и кровати и везде заниматься неприличностями, немало выпила, и еще чуть-чуть – и придется сидеть на встрече в темных очках, а так только грубияны поступают. Но мне приходится поглощать тосты и сваренный ею кофе. Не то чтобы я был сильно против, потому что одно ее умение варить кофе могло бы подействовать на меня круче любой вампирской харизмы. И пока я ем и пью, она на меня внимательно смотрит. А когда она на меня пристально смотрит, то становится не до еды. И требуется немереное усилие объединенной воли вампира и человека, чтобы перестать целоваться прямо посреди кухни и сказать, соприкасаясь лбами, тяжело дыша и глядя друг другу в глаза, хором, потому что у дураков мысли сходятся и великие умы мыслят одинаково: «Позже».

В душ мы благоразумно отправляемся по отдельности. Но это нам не очень помогает – мы все равно страшно опаздываем, с моим-то бритьем и Марининой укладкой, и вылетаем из дому впопыхах. На моем облике это сказывается – я глубоко убежден, что моя любимая черная майка могла бы быть и не такой мятой, если бы я оставил себе время ее погладить. Но Марина, как всегда, безупречна: в туфлях-лодочках и голубом платье с коротким рукавом. Я, конечно, пытался заставить ее надеть что-то более закрытое, но она меня убедила, что сегодня она может позволить себе слегка обнажиться, даже несмотря на палящее солнце, потому что мы едем на ее машине с тонированными стеклами. Она всегда паркует ее во дворе с тонким расчетом, чтобы и машина оказывалась в тени, и проход к ней от двери подъезда – тоже.

К счастью, пробок в Москве утром в субботу все-таки нет – мы едем по городу с бульваров в район Остоженки, где расположен офис ЛНВХ, с хорошей скоростью. Я люблю смотреть на окружающий мир через тонированные стекла – мне нравится, что все цвета оказываются как будто драматичнее: даже легкое белое облачко выглядит грозовой тучей. Красиво. Но сейчас, сидя с Мариной в тесном замкнутом пространстве, я не желаю отвлекаться на красоты за окном: тут у меня имеется магнит попритягательнее. Я не могу заставить себя убрать руку с ее бедра – белоснежного, прохладного и почти такого же нежного на ощупь, как шелк ее платья, – которое я конечно же уже давно задрал куда выше, чем следовало бы. Марина бросает на меня «суровый» взгляд, но она и сама хороша: рулит одной рукой, а вторая, между прочим, лежит на бедре у меня. Глаза ее блестят в полумраке машины, она улыбается мне, приоткрывая кроваво-красные губы, и я в который раз поражаюсь совершенству ее красоты – тому, как безупречно сочетаются в ней тьма и свет, яркость и бледность. Я невольно тянусь к ней, чтобы поцеловать, но она предупреждающе поднимает палец:

– Позже. А то нас сейчас гаишники остановят за угрожающие безопасности движения непристойности за рулем, и мы окончательно опоздаем.

Она права, конечно. Не стоит рисковать. И размениваться на ерунду тоже… Зачем нам обжиматься в машине, если у нас куча времени впереди?

Но все же когда Марина паркует машину на теневой стороне одного из Зачатьевских переулков и оборачивается ко мне, собираясь что-то сказать, я не даю ей такой возможности – я быстро, но крепко целую ее в губы и с наслаждением слышу короткий вздох, с которым она мне отвечает. Отстранившись от меня – далеко не сразу, – она сидит секунду зажмурившись, а потом, скользнув своей холодной ладонью по моей голой руке – волоски от этого становятся дыбом, и это почему-то очень приятное чувство, – говорит, улыбаясь мне глазами:

– Не стоило брать тебя с собой. Ты меня будешь отвлекать от деловых мыслей. Чур, под переговорным столом меня по ноге не гладить, ладно?

Я делаю невинное лицо:

– А что?

Она хмурится с притворной суровостью:

– А то… Думаешь, если грузин вспыльчивый, то его дразнить можно? Я, конечно, вампир и к дисциплине приучена, но моя выдержка имеет пределы.

С этими словами она меня внезапно атакует – ответным коротким поцелуем. И, не дав мне опомниться, выходит из машины.

Чтобы попасть в офис ЛНВХ, нам нужно перейти на солнечную сторону улицы. Но это ничего – всего-то тридцать секунд, это нестрашно, а потом мы сразу оказываемся в тени козырька над их дверью. Дверь у них прозрачная, стеклянная и сама не открывается – надо звонить по интеркому: в общем, вся красота современных офисных центров. Дом, впрочем, выглядит старым – нормальная такая середина XIX века, как все в этом районе. Но его, видимо, основательно переделали – у нас это нынче называется «реконструкцией»: выпотрошили изнутри и перестроили, как, опять же, все почти дома в районе.

На Маринин звонок почти сразу отвечает электрический голос из микрофона:

– Представьтесь, пожалуйста.

Марина говорит:

– Это Марина Леонова из журнала Alfa Male. У меня назначена встреча с Ангелиной… – она бросает на меня заговорщический взгляд и уточняет: – Лопушонок.

Я подавляю смешок. За дверью слышится щелчок, а потом стеклянные панели с шипением разъезжаются, чтобы впустить нас внутрь здания.

Вестибюль у ЛНВХ еще современнее, чем входная дверь: весь в кремово-белых тонах от ковра до стойки рецепции, за которой сидит совершенно циклопических размеров амбал, – видимо, охранник. Он, впрочем, тоже в белом – в белой рубашке, в смысле. Еще бы не хватало, чтоб он был в белых брюках. Амбал встречает нас растерянным взглядом:

– Ангелина вас ожидает… А вы? – Он вопросительно смотрит на меня.

Марина улыбается:

– Это мой коллега, Владимир Потоцкий.

Охранник колеблется – его явно что-то смущает. Потом он берется за трубку внутреннего телефона:

– Простите, но мне, это… Надо доложить.

– Да ради бога. – Марина пожимает плечами, садится в обтянутое белой кожей кресло и делает мне знак последовать ее примеру. – Мы подождем.

Охранник торопливо и приглушенно говорит с кем-то по телефону. Марина сидит, незаметно взяв меня за руку, и не обращает на него внимания. А я, поглаживая ее ладонь, думаю: она ведь наверняка может услышать каждое слово этого амбала, и даже то, что ему отвечают, тоже – если сосредоточится. Интересно, каково это на самом деле – иметь такие, как у нее, чуткие слух, зрение и обоняние? Наверное, достает ужасно – любой шорох и писк и любая вонь так тебе в лицо и бросаются…

Наконец охранник заканчивает свою консультацию и подходит к нам:

– Пойдемте, я вас провожу. – Мне кажется или он как-то странно на меня смотрит?

Мы встаем и следуем за ним – за еще одну стеклянную дверь и по длинному светлому коридору. Наконец мы останавливаемся перед глухой дверью из черного – вот это сюрприз – лакированного дерева. Охранник, прочистив горло и – на этот раз явно! – бросив на меня короткий сомневающийся взгляд через плечо, толкает панель пальцами и говорит, пропуская нас вперед:

– Сюда, пожалуйста.

Я иду на полшага позади Марины и, замешкавшись на пороге, не сразу понимаю, почему она останавливается – так резко, что я на нее налетаю.

Мы оказываемся в ярко освещенном, залитом солнцем дворе. Вообще-то, это настоящий сад – современный сад, с множеством каких-то каменных скамеек, квадратным бассейном, газоном и стрижеными кустами. И, окинув его взглядом, я понимаю, что крыша у него все-таки есть – хотя и не везде, а в виде козырька по периметру. Но крыша эта – стеклянная. И в моей голове имеется только одна четкая мысль – вопрос, вернее: причиняет ли Марине боль только прямой солнечный свет или через стекло тоже?

Посреди двора-сада имеется мощенная камнем площадка, в центре которой возвышается огромный крест – условный, тоже как современная скульптура. Но все же это определенно распятие.

Марина стоит у самой двери – охранник, кстати, вышел в стеклянный атриум вместе с нами и теперь прислоняется спиной к закрывшейся за нами двери.

Она хмурится:

– Странное место для деловых переговоров.

Это мягко сказано. Но чего взять с чокнутых хозяев религиозного фонда?

За исключением нас с Мариной и охранника, во дворе никого нет. Марина поворачивается к амбалу:

– Вы уверены, что нам именно сюда?

Он молча кивает. Она пожимает плечами и делает несколько шагов прочь от двери, стараясь тем не менее держаться в тени козырька. Интересно, это ответ на мой незаданный вопрос?

Задержавшись на секунду, Марина едва заметным движением склоняется ко мне и быстро шепчет:

– Не волнуйся. Все будет хорошо.

Но я вижу, что плечи ее напряжены.

Сколько времени заняла у нее та пробежка по крышам, от которой обгорели руки? Четверть часа? Этого маловато для делового разговора…

Мы стоим в прозрачной тени стеклянного козырька одни в обществе охранника и чувствуем себя полными идиотами – я-то уж точно.

– Ну что же вы, госпожа Леонова, на солнце не выходите?

Голос, который раздается у нас за спинами, мне очень хорошо знаком. Но я никак не ожидал его здесь услышать.

Марина оборачивается одновременно со мной и со сдержанной улыбкой приветствует Илью Михайлова – Михалыча, моего старого друга и бывшего начальника.

– Илья, какой сюрприз. Не думала, что вы будете на встрече. Что же, ЛНВХ решили столкнуть лбами два конкурирующих друг с другом журнала?

Михалыч в ответ тоже старается улыбнуться, но получается у него хреново. Он стреляет в меня глазами и приветствует коротким кивком. Его круглое, красное лицо, увенчанное мелкими рыжими кудряшками и обрамленное неопрятной рыжей же бородой, лоснится от пота. Он явно нервничает:

– Я так понимаю, Марина, что вы не обладаете всей полнотой информации. Я здесь не как главный редактор «Лидера». Я в некотором роде представляю теперь ЛНВХ.

Марина удивленно поднимает брови:

– Странная ситуация. И не вполне этичная, на мой взгляд. Но она, конечно, объясняет, почему ЛНВХ удалось вытеснить других рекламодателей с четвертой обложки. Правая рука не знает, что делает левая, верно? Очень удобно. Теперь я понимаю, почему вы не хотели говорить с Грантом и почему вашу охрану насторожило присутствие Влада. Вы, очевидно, планировали и мне тоже озвучить нечто подобное? Я вас понимаю: когда собираешься предложить главному редактору серьезного журнала получать откаты от рекламодателя – взятки брать, если по-русски говорить, – то свидетели не нужны.

Михалыч молчит и глупо ухмыляется.

Марина смотрит на него спокойно, но от нее веет арктическим холодом презрения:

– Ну что же… Ваше предложение я, считайте, выслушала. И совершенно очевидно, что я сочла его неприемлемым. Встреча окончена. До свидания.

Она разворачивается и делает шаг обратно к двери. Охранник слегка меняет позу – расставляет ноги пошире, словно упираясь ими в землю.

Он не собирается двигаться с места. Не хочет пропускать нас.

Что за бредовая ситуация?

Ближе к углу двора, слева от нас, открывается еще одна дверь. Оттуда выходит высокая блондинка в светлом брючном костюме. Ее крашеные волосы собраны в пучок, что придает облику дополнительную строгость. Но что-то в ее загорелом, практически лишенном косметики лице кажется мне смутно знакомым… Где-то я ее видел, эту девушку, хотя она была тогда совсем другой. Я не могу вспомнить, откуда ее знаю.

А мне меж тем кажется: если я вспомню, я что-то важное пойму. Что-то где-то встанет на свои места… Черт бы побрал московских блондинок – они все на одно лицо!

Михалыч оборачивается в сторону новоприбывшей – она решительно направляется к нам. Он облегченно вздыхает:

– А вот и Ангелина.

Так это и есть волшебная женщина Ангелина Лопушонок.

Ангелина. Лина…

Лина! Пероксидная Лена-Лина из «Детей ночи» – недотраханная девица, с которой танцевал Степа Малахов в тот вечер, когда я видел его в последний раз.

В вечер накануне своего убийства.

Ну вот в моей голове что-то и прояснилось. Правда, слишком поздно для того, чтобы принести хоть кому-то хоть какую-то пользу.

Потому что Лина уже подошла к нам и, любезно улыбнувшись Марине, говорит:

– Не так быстро, Марина. Вам пока рано уходить. У «Лиги» к вам есть еще вопросы.

Марина смотрит на нее бесстрастно, и уголок ее рта кривится в улыбке:

– У «Лиги»?

Ангелина кивает, продолжая улыбаться:

– Да, так называется наша организация. «Лига наследников Ван Хельсинга». – Ее миловидное лицо вдруг искажается от ярости, и она выкрикивает: – Иди на солнце, тварь!

И сует Марине в лицо распятие, которое держала за спиной.

Момент, наверное, задумывался как очень драматический – в фильмах про вампиров Марине полагалось бы в этом месте ужасно взвыть, отшатнуться и, возможно, даже воспламениться. Но жизнь – не кино. И Марина в ответ на этот эффектный выпад делает удивленное лицо и заливается веселым смехом.

Я ее понимаю – что еще можно сделать в такой ситуации? Это все так абсурдно, что могло бы и меня рассмешить… Если бы только я не видел краем глаза, что распятие в руках блондинки – не единственное оружие, которым располагает эта кучка сумасшедших. В руке у охранника – пистолет Макарова. Надо думать, с серебряными патронами. А в руке у Михалыча блестит нож. Тоже, надо думать, серебряный.

«Лига наследников Ван Хельсинга». Мне было бы трудно уложить этот бред в голове, если бы вся моя жизнь на протяжении последнего года не проходила на грани между реальностью и самыми дикими фантазиями. В мире, который теперь реален для меня, в мире, где живут и действуют вампиры, должны быть и охотники на них. Странно было бы, если бы таковых охотников не существовало. И вот – они есть. ЛНВХ – «мы сделаем мир лучше и чище». Эти психи не пылесосы продают – они, видите ли, на вампиров охотятся… Выслеживают их, что ли? И… убивают?

Марина перестает смеяться, но улыбка не сходит с ее лица, а в голосе звучит явная издевка:

– Ангелина, что вы, собственно, имеете в виду? И зачем мне распятие?

Ох, не надо ей было этого говорить – злить сумасшедших опасно. Я понимаю, она пытается сделать вид, будто не имеет представления о том, что тут на самом деле происходит. Нормальная политика, если бы можно было убедить этих людей в том, что она не вампир. Но только ведь эти уроды заранее уверены, что Марина – нежить.

Они и про Степу Малахова так думали. И про Олега Шавырина? Ну конечно. Они приняли их, модников дебильных, за вампиров. Эта самая Лина их лично, видимо, «проверила». И они их убили… Серебром. Серебряным ножом, который настоящего вампира не убьет. Но человека убивает так же, как всякий другой нож.

Интересно, понимают ли они, что ошиблись?

И провели ли работу над ошибками?

Знают ли они, как можно убить вампира на самом деле?

На загорелых щеках Лины появляется густой румянец – смущения? Стыда? Досады? Ее рот кривится в какой-то крайне неприятной гримасе. Она бросает распятие – за явной неэффективностью. Но своей агрессивной позы не меняет. Она наступает на Марину, подталкивая ее к границе между эфемерной тенью от стеклянной крыши и открытым солнцем.

Марина в самом деле отступает на шаг назад – все еще пытается сделать вид, что не понимает ситуацию.

Ангелина шипит ей практически в лицо:

– Ладно, распятие на тебя не подействовало. Но солнце должно. Иди!

Марина, сохраняя недоуменное выражение, делает еще пару шагов и выходит на солнце. Ее белоснежная кожа – открытые руки, плечи, лицо – на ослепительном свету становится еще белее. Она вся словно уходит в сияние – красивая, как никогда.

Я ЗНАЮ, что вот так сразу с ней ничего не случится. Но мое сердце все равно обрывается в груди. Она бросает на меня короткий, почти умоляющий взгляд. Что она хочет мне сказать? Чтобы я не волновался за нее? Чтобы не дергался – она все разрулит? Что она задумала? На что рассчитывает?

И что в этой ситуации могу сделать я?

Марина вопросительно смотрит на Ангелину:

– И как, по-вашему, должно подействовать на меня солнце? Вряд ли я на солнце буду более склонна брать у вас взятки.

Ангелина издает невнятный крик – в нем слышится ярость бессилия.

Михалыч бросает на нее растерянный взгляд:

– Она же должна была воспламениться, нет?

Господи, Михалыч… Как его-то, интересно, сюда занесло? Какого черта он, столько лет работавший с Грантом, решил за вампирами гоняться?

Ну правильно – он работал с Грантом, и Грант его уволил. И заменил на Марину. Ясно, что Михалыч ее возненавидел. И ясно, что чему угодно мог про нее поверить. Особенно если это нашептала белобрысая дрянь… Которая ему, наверное, дает себя трахать – иначе почему он на нее смотрит, как верный пес? Иначе почему он вообще в такое дерьмо ввязался…

Выведенный из ступора этой мыслью, я подаю голос:

– Михалыч, что происходит, а? Просвети меня. По-моему, это бред какой-то.

Михалыч смотрит на меня затравленно – но отчасти с жалостью, словно я несмышленыш, который впутался в дела взрослых.

– Влад, ты что, ничего не знаешь, что ли? Эта твоя сука – вампир.

– Чего?! – Надеюсь, это прозвучало убедительно.

Михалыч сурово кивает:

– Вампир. Самый настоящий.

– Михалыч, тебе пить надо меньше. Какие, на хрен, вампиры?

Ангелина разворачивается ко мне – взгляд ее холоден и презрителен:

– То, что у тебя, кретина, не хватило ума понять, что твоя шлюха – мертвец, это твоя проблема. Мы имеем дело с фактами. Вампиры существуют. И их надо уничтожать. Наша организация занимается этим уже больше ста лет.

Я снова слышу за спиной Маринин смех:

– Уничтожаете вампиров больше ста лет?! Это в самом деле звучит… даже не как бред, а как какой-то детский лепет. И как же вы их определяете? Распятие… Солнце… Это все мифы, которые даже на интернет-форумах никто уже давно всерьез не воспринимает.

Она стоит на солнце уже пять минут, как минимум. Я вижу, что кожа ее начинает краснеть. Скоро ей станет больно.

И скоро эти психи тоже заметят.

Уже заметили.

Ангелина смотрит на Марину внимательно, чуть прищурившись, и указывает на красные пятна, появившиеся на ее обнаженных руках:

– Ну, похоже, на этот раз мы не ошиблись.

Маринино лицо, которое я знаю в тысяче выражений и все их люблю, становится вдруг страшным – звериным: таким, каким оно было в тот вечер, когда она рассказывала мне правду о себе. После того как они увидели это лицо, блефовать ей уже бесполезно. Но она все равно пытается:

– Будь я вампиром, вы все были бы уже мертвы.

Все, блеф провален – теперь уже окончательно. Ее голос звучит негромко, но тем он страшнее. С ее скоростью, с ее реакциями – ей ведь ничего не стоит искромсать этих людей в клочья за три секунды… Почему же она ничего не делает?

Я понимаю – почему, и это знание заставляет меня, несмотря на жаркое солнце, облиться холодным потом.

Дело во мне. Она не хочет никого убивать у меня на глазах.

Черт меня дернул пойти с ней. Вечно я для нее обуза. Но это – крайний случай: она рискует собой, чтобы меня не… смущать?!

Дура. Чертова дура.

Ситуация безвыходная: она будет стоять там, на солнце, пока не начнет гореть заживо – потому что не желает убивать при мне. И они будут ждать, пока она не ослабеет. И потом убьют ее… Добьют серебром – откуда мне знать, что оно в самом деле не смертельно опасно? Она говорила, что нет, – но разве я уверен в том, что она говорила правду? Или они просто подождут, пока она расплавится до скелета… И ей неоткуда будет взять крови, чтобы лечиться.

И я буду смотреть, как она умирает.

А потом они все равно убьют меня. Как же иначе? Им не нужен свидетель. А то, что я смертный… Им наплевать на это. Двух смертных они уже по ошибке убили, и ничего.

Сколько я, интересно, потратил времени на эти бесполезные мысли? Тридцать секунд? Сорок?

Михалыч неожиданно делает шаг в мою сторону. Что, уже?

Я наблюдаю за ним, как в замедленной съемке, и словно издалека слышу голос Ангелины:

– Ты права, гадина, – мы не всегда правильно определяем врагов. И на то, чтобы убедиться в своей правоте, у нас уходит много времени. Именно поэтому ТЫ еще жива. Нам нужна информация. Ты назовешь нам остальных вампиров в Москве.

– С какой стати? – Марина уже ничего не отрицает. Она просто очень сердита.

– А вот с такой! – Михалыч резким движением бросается ко мне, берет в захват и приставляет к горлу нож.

Марина дергается – хочет броситься ко мне. Но остается на месте, потому что Ангелина говорит:

– Не-а. Одно движение – и он сдохнет раньше тебя. Говори!

Михалыч дышит мне в ухо перегаром:

– Прости, старик. Не надо было тебе сюда приходить.

Марина все еще неподвижна. Она смотрит на меня расширенными от ужаса глазами. Она боится за меня – как всегда.

Ну, знаете, это уже просто смешно. Смешно всерьез думать, что со мной так просто может справиться старый пьяница.

Я уже давно ухватился обеими руками за его держащую нож руку – якобы инстинктивно, от ужаса, типа. Но только ужасу взяться неоткуда, потому что захват у него слабенький и неумелый. Я со своим старшим братом в детстве боролся куда серьезнее. И сбросить такой захват для меня – пара пустяков.

Я резко тяну руку Михалыча вниз и выворачиваю ему кисть. И одновременно бью его ногой в пах. Секунда – и нож уже у меня, а он корчится на полу. Конечно, он такого не ожидал. Потому что не надо браться не за свое дело…

Я оборачиваюсь к Лине с ножом в руках. Я не знаю, что хочу сделать – захватить теперь ее? Еще секунда, пока я медлю… За эту секунду Марина наконец срывается с места и прыгает в нашу сторону.

Я вижу ее полет – это страшно. И очень красиво.

Неужели она решила все-таки потревожить мой покой зрелищем убийства? Или поняла, что можно их и не убивать, чтобы просто уйти?

Долю секунды я наблюдаю ее прыжок и понимаю, что сейчас все будет хорошо.

Вот только про охранника с «макаровым» я забыл.

Я не знаю, в кого он целится – в Марину или в меня. Наверное, в нее. Кто бы не начал стрелять в летящего на тебя разъяренного вампира? Я бросаюсь в ее сторону рефлекторно. Так же, как дергался от воображаемой боли, когда она дырявила себе руку штопором. Мне плевать, что она сверхъестественное существо. Она смертна. Она не любит серебро. А мне на него наплевать.

Доля секунды. На все уходит доля секунды.

Я никогда раньше не слышал выстрелов – оказывается, это очень громко.

Удар приходится мне куда-то в спину. Забавно – сначала я чувствую только силу удара, а потом уже боль.

Я вижу над собой лицо Марины. Оно выражает запредельный страх – такой, который людям неведом, потому что бьющееся сердце от него остановилось бы.

Я чувствую, что она обнимает меня.

Дурочка, зачем? Освободи руки, чтобы побить этих гадов.

Я понимаю, что она кричит что-то, но я не слышу.

Я вижу на прозрачном стекле козырька над нами какие-то тени и смутно различаю фигуры, которые стремительно спрыгивают вниз, в освещенный солнцем двор.

Я чувствую, как прилипает к коже моя пропитанная кровью майка. И еще чувствую холодные поцелуи на своем лице.

А потом мои глаза заволакивает красная пелена.

А потом она становится черной, и я уже ничего не чувствую.

Глава 26

Я не слышу его сердца.

Вокруг меня царит хаос: визжат люди, стремительно мелькают, неся смерть, бесшумные тени моих соплеменников, с чавкающим звуком разрывается под их зубами человеческая плоть. Над всем двором висит густой пеленой тяжелый, дурманящий запах свежей крови.

Мне нет дела до этого. Я прижимаю к груди человека, в котором заключен весь мой мир. Я смотрю на его запрокинутое, разом побелевшее лицо, на закрытые глаза, на струйку крови, стекающую из уголка рта на подбородок. И я, заглушая в своем сознании отвратительные звуки окружающей меня бойни, всеми силами ищу в мире один звук, на котором держится моя жизнь, – биение его сердца. И я не слышу его.

Крик, который вырывается из моей груди, нельзя облечь в слова. Это не крик даже – это вой. Я вою, как животное. Потому что я и есть животное. И я потеряла своего человека. Потеряла своего хозяина. Все потеряла. Потому, что медлила. Потому, что колебалась… Потому, что взяла его с собой.

Нет – потому, что он вообще был СО МНОЙ.

Я не слышу его сердца, и это моя вина. Я любила его. И убила его.

Мой вой становится беззвучным – он разрывает меня изнутри. Наверное, так себя чувствуют, когда умирают. Я не знаю. Я не помню. В прошлый раз я умирала не так мучительно. Я прижимаю его к себе так крепко, как никогда не решалась, – я не хотела сделать ему больно, оставить синяки на его хрупком человеческом теле. Но теперь уже нечего ранить, некому делать больно. Никого нет. Его НЕТ. Я могу обнять его так сильно, что, кажется, кости вот-вот хрустнут, – он не почувствует. Потому что его сердце не бьется.

Двадцать секунд. Тридцать. Минута.

Кровавая баня вокруг меня завершена – она и так длилась неожиданно долго. Я слышу, что кто-то из людей остался жив, – слышу отвратительные, жалкие всхлипы насмерть перепуганной женщины и чувствую запах мочи. Естественно – такой страх, как испытывает она, даром не проходит.

Зачем они оставили в живых эту суку?

Я слышу дыхание вампиров у себя за спиной. Я все еще не знаю, кто они и как здесь очутились. Их помощь пришлась вовремя. Но мне нет до них теперь дела… Я не хочу слышать ни плача испуганной смертной, ни ровного дыхания победителей. Я слушаю тишину, которая меня оглушает. И мне нужно много времени, чтобы осознать ее. И мне вечности не хватит, чтобы смириться с ней…

А потом я слышу… Неожиданный – слабый, как трепет крыльев какого-нибудь насекомого, и такой долгожданный, что секунду я не верю себе и думаю, что меня обманывает надежда… Но я слышу – слышу стук его сердца.

Удар. Еще один. Еще… Я не могу ошибиться. Медленный, неровный, едва заметный – но он вернулся. Ритм ЕГО сердца.

Лежа в кольце моих рук, он делает резкий вдох, и из сквозной раны на его груди выплескивается новая порция крови. Его веки дрожат. Ему больно…

Он жив.

Я смотрю на Влада и узнаю о себе – о своем племени – нечто новое.

Я могу плакать.

Из моих мертвых глаз текут по щекам настоящие слезы. Я вижу их – они падают на его лицо.

Он жив. Жив. Жив…

На мое плечо опускается рука, и голос Серхио говорит мягко:

– Оставь его на секунду, Марина. Ты делаешь ему больно.

Я поднимаю на него заплаканные глаза и гляжу, не понимая.

Серхио криво усмехается и опускается на колено, чтобы расцепить мои руки, судорожно сжимающие Влада. Движения моего старого друга деликатны, но настойчивы.

– Ты уже сломала ему, по-моему, ребро. Впрочем, возможно, ты заодно и сердце его запустила – сделала что-то вроде массажа грудной клетки. Очень необычного, но, похоже, эффективного… Но сейчас тебе надо его отпустить. Пуля прошла навылет, и это хорошо. Но он теряет кровь – а это очень плохо. Его нужно доставить в больницу. – Серхио делает паузу и смотрит на меня пристально, подняв бровь: – Если, конечно, ты не хочешь его обратить. Сейчас самый подходящий момент. Мы можем не успеть. Он может умереть. Никто тебя не осудит – в такой ситуации. Даже ты сама.

У меня нет сил говорить – я только отрицательно качаю головой. Серхио встает и отступает на шаг, пожимая плечами. У меня нет сейчас ни желания, ни времени вступать с ним в дискуссию по поводу моих убеждений.

Вместо того чтобы разжать объятия, я поднимаюсь с колен, держа Влада на руках. Он не будет сердиться на меня за это пренебрежение его мужской гордостью. Он ведь не узнает. А то, чего мы не знаем, не может причинить нам боль.

Так, держа его на руках, я оборачиваюсь, чтобы увидеть место короткой и изначально неравной схватки, и впервые вижу лица своих спасителей. Кроме Серхио, во дворе еще двое вампиров. Одна – женщина, которую я никогда не видела раньше: высокая, русоволосая и, естественно, очень красивая. Она стоит в расслабленной, казалось бы, позе, и даже чуточку улыбается, но при этом крепко держит одной рукой за горло растрепанную, рыдающую Ангелину, чей строгий некогда костюм изорван в клочья и забрызган кровью. Кровью, которой залит весь двор.

Второй вампир – мужчина. Он стоит в глубокой тени, и я не сразу различаю его черты. А когда узнаю их, то испытываю самый настоящий шок. И одновременно понимаю, где я слышала запах, оставленный гостем в квартире Влада… Я слышала его в Париже, больше ста лет назад, когда Серхио, знакомя с местным обществом, представлял меня самому знаменитому вампиру в мире. Звезде, можно сказать, нашего теневого братства. Как же я могла забыть?

Дракула. Собственной персоной. Здесь, в Москве… Неудивительно, что Серхио так растерялся, почуяв его в квартире Влада. Он сказал, что должен еще кое-что выяснить – понять, как в городе очутился вампир, которому тут совершенно нечего делать. И позвонил мне потом, и назвал это имя – заверив, что Владу граф ничем не угрожает. Я ему не поверила – решила, что он водит меня за нос, рассказывая байки.

Но нет – Серхио, выходит, не соврал. Граф Владислав Цепеш по прозвищу Дракула в самом деле интересовался моим возлюбленным – и даже убил его кота. С какой стати? Что ему было нужно? Что он делает здесь сейчас?

У меня нет времени задавать эти вопросы и выслушивать ответы на них.

Лицо графа так же бледно, а глаза так же черны, как обычно, и отливают сейчас красным, но выражение на этом лице далеко не такое свирепое, как мне помнится. Он встречается со мной взглядом, слегка наклоняет голову и говорит со своим характерным румынским акцентом, который, видимо, специально культивирует – не могу поверить, что за столько лет, прожитых в разных странах, он не смог от него избавиться:

– Я рад нашей встрече, Марина, и рад оказаться полезным. И я обещаю объяснить свое пребывание здесь. Но позже. Сейчас нам надо торопиться. – Он указывает на мужчину у меня на руках. – Этот смертный важен для тебя. Не стоит терять время на разговоры, пока он все еще в опасности.

Они правы – пусть даже наша беседа заняла не больше минуты, но для Влада сейчас и минута имеет огромное значение. Его сердце бьется – бьется возле моей груди, я теперь ни за что не потеряю этот звук, я только его и слушаю, – но оно бьется неровно и слабо. Я киваю – надеюсь, этим кивком мне удалось выразить не только согласие, но и некую меру благодарности. Если все будет хорошо, у меня еще будет потом время поговорить с графом и сопровождающей его незнакомкой и поблагодарить их как следует. Будет время выяснить, как они тут оказались в столь подходящий момент. А сейчас мне не нужна лишняя информация – мне нужен врач.

Вместе со своей ношей я разворачиваюсь к дверям. Но меня снова останавливает голос Серхио:

– Подожди секунду, Марина. Ты не можешь никуда идти в таком виде.

О чем он? О том, что я вся в крови? Так чего же еще ожидать от женщины, у которой на руках истекающий кровью человек?

Мой друг качает головой:

– Ты сильно обгорела.

Я смотрю на свои плечи и с изумлением понимаю, что он прав. На них вздулись волдыри – солнце сегодня очень жаркое. Странно – я даже не заметила. И боли никакой не чувствую. Но вид у меня, вероятно, и в самом деле устрашающий.

Серхио ловит мой растерянный взгляд:

– Тебе надо поесть. Это займет всего секунду – Влад не пострадает. Давай его мне – я пока попробую остановить кровотечение. А ты иди, ешь. Мы специально оставили женщину в живых, чтобы кровь была свежей.

Мне следовало бы возмутиться его предложением. Напомнить ему, что я уже больше ста лет не убивала людей, и сдерживало меня искреннее уважение к ним, понимание ценности человеческой жизни и нежелание быть монстром из детских страшилок. Но, глядя на… существо, которое держит за горло незнакомая мне вампирша, я не испытываю никакого уважения к людям и совершенно не ценю их жизнь. Потому что эта белокурая сука с нелепым именем – не человек, и ее жизнь не имеет никакой ценности. Она убила как минимум двоих невинных людей. Из-за нее погибли те, кто оказался с ней сегодня, – охранник и Илья Михайлов, который, конечно, был марионеткой в ее руках. Она хотела убить меня. Из-за нее истекает кровью Влад… Монстр здесь она, а не я.

Ангелина смотрит на меня расширенными от ужаса глазами, смотрит не отрываясь и что-то хрипит, несмотря на мертвую хватку на своем горле. Молит о пощаде, возможно? Я понимаю ее – жить в мире бредовых фантазий, убивать из фанатизма, а потом вдруг увидеть воочию, как силен и беспощаден твой враг… Это, должно быть, шок. Сумасшедшая тварь думала, что играет в увлекательную игру. Ну что же… Ее ожидало жестокое пробуждение к реальности. Реальность – это растерзанное тело Ильи Михайлова, которое лежит у ее ног. Это обескровленный амбал, сползший по стене возле закрытой двери: как был, со своим бесполезным пистолетом в руке. Бесполезным для убийства вампира – но причинившим все-таки вампиру неизмеримую боль… Эти трупы – реальность. Ее неотвратимая смерть – реальность. Что же поделать? Реальность иногда кусается.

Конечно, очень противно пить кровь сумасшедшей – кровь убийцы. Но мне сейчас нужна кровь. И нет времени на то, чтобы привередничать.

Мне требуется лишь доля секунды, чтобы оказаться рядом с ней и откинуть ей голову, чтобы шея оказалась в подходящей позиции для укуса. Русоволосая вампирша вежливо отходит на шаг, чтобы мне было удобнее. Мои руки перехватывают вырывающуюся женщину, которой удается наконец закричать по-настоящему.

Мои зубы оказываются в миллиметре от загорелой кожи. Я выпускаю клыки. Она продолжает кричать. Но потом перестает. Трудно кричать, если у тебя горло перегрызено.

Я пью, не отрывая при этом взгляда от своих рук. Ожоги на моей коже быстро затягиваются, и как только она принимает свой обычный вид, я немедленно отпускаю жертву. Все-таки она мне глубоко омерзительна – я хочу выпить ровно столько ее дурной крови, сколько необходимо, и ни на грамм больше.

Тело обмякло у меня в руках, но женщина еще жива.

Вытирая с губ кровь тыльной стороной ладони, я оборачиваюсь к русоволосой красавице – у нее, как мне кажется, меньше комплексов по поводу качества пищи.

– Доешь?

Она широко улыбается, принимая полутруп из рук в руки.

– С удовольствием. Девочки должны делиться десертом, верно? – Уже склоняясь над прокусанной мной шеей, она оборачивается и говорит любезно – ну точно как обычный человек, во время обычной трапезы, в порядке застольной беседы: – Меня зовут Катрин, кстати. Я… ну, невеста Дракулы.

Употребив это расхожее клише, она весело хихикает. Я улыбаюсь в ответ. Милая девушка. Интересно, давно ли она с графом?

Серхио встречает меня у двери. Пока я пила и лечилась, он успел опустить Влада на одну из каменных скамей по периметру двора и поработать с его раной. Похоже, он запечатал ее нашим ядом – у нашей слюны есть не только устрашающие, но и кое-какие полезные свойства.

Теперь он держит Влада на руках и, отпихивая ногой тело охранника, которое загородило выход, открывает дверь настежь и идет по коридору, отчитываясь на ходу:

– Кровотечение остановилось. Теперь ему нужно переливание крови. Жалко, что он не может просто попить, как мы… – Я рычу, и он быстро поправляется, бросая на меня взгляд искоса: – Марина, не смотри на меня так – я просто шучу! Сейчас мы доставим его к врачу, я тут знаю одного чудесного человека… Ну, вампира, конечно, – такой волшебный немецкий доктор Шмидт, глава клиники пластической хирургии, очень популярной среди московской элиты, между прочим. Это тут за углом, на Пречистенке, – очень близко, и донорской крови у него сколько угодно. Все будет хорошо. Нет уж, дорогая, я сам его понесу: все-таки мужчина с мужчиной на руках смотрится чуточку нормальнее, чем хрупкая дама вроде тебя. А мы ведь не хотим распугать народ на улице…

Я покорно следую за ним.

Дракула и его невеста остаются в солнечном дворе, наедине с тремя трупами. Для них это не проблема – они постоянно убивают людей и привыкли заметать следы. И Дракуле наверняка будет интересно покопаться в архивах организации, объявившей себя «наследниками» его злейшего врага – человека, который отнял у него Минну. Может, граф даже найдет что-то интересное для безопасности нашей семьи. Покойная безумица Ангелина – это ведь, очевидно, еще не вся «Лига наследников Ван Хельсинга». И кто-то из ее коллег может оказаться чуть разумнее в деле охоты на вампиров, чем проявила себя она, совершив два ошибочных убийства. Нам нужно знать – на будущее, чтобы быть готовыми к обороне.

Мы едем в клинику, куда Серхио уже успел позвонить, на его машине. Моя слишком мала, чтобы вместить раненого. Это близко – всего-то три минуты. С того момента, как в офисе ЛНВХ прозвучал выстрел, прошло вообще не больше десяти минут – хотя столько всего успело случиться… Я успела умереть заживо вместе со своей любовью. Обрести надежду, вызвавшую на моих глазах первые за двести лет слезы. Возможно, вообще первые слезы в истории моего племени.

Я успела убить человека – но это меня как раз беспокоит меньше всего. Я боюсь, что мы все-таки потратили слишком много времени. Но на самом деле десять минут – это не страшно. Любая «скорая» ехала бы дольше.

С Владом все будет в порядке. Должно быть в порядке.

Он лежит на заднем сиденье, все еще без сознания, – и слава богу: ему не так больно. Я держу на коленях его голову и тихонько провожу рукой по разгоряченной коже, утираю со лба пот. Его глаза закрыты. Его ресницы дрожат.

Я сжимаю свободной рукой его безвольную руку и страстно желаю, чтобы он ответил на мое пожатие, зная, что это невозможно. И повторяю свое «все будет в порядке» – как мантру.

Но я думаю – невольно, потому что сознательно я не хочу допускать в свой мозг эту мысль… Я думаю и о том, что вполне возможно.

О том, что мы можем не успеть. О том, что он может умереть.

И я знаю, что буду делать, если наступит последняя минута его жизни и ничто не сможет ему помочь. Теперь, после того, что я пережила там, во дворе, не слыша его сердца, я знаю: если я пойму, что он умирает, я обращу его.

Серхио прав: никто меня не осудит. Даже я сама.

Глава 27

Я никогда в жизни не болел серьезно – даже рук-ног не ломал. Никогда не лежал в больнице и не бывал под общим наркозом. И, судя по книжкам и кино, всегда думал, что под наркозом люди если и видят какие-то картинки, то не особо значительные: мой школьный друг, который слетал как-то раз в кювет на своем старом «форде», уверял меня, что во время операции ему виделось черное поле с узорами из зеленых циферок, ну как в «Матрице». Сестра – ей вырезали аппендицит – рассказывала, что видела картинки сияющего летнего дня, какой-то пруд и беседку на острове, и все это сверкало, как будто вышитое бисером. Она еще смеялась, что это, конечно, типично девчачий глюк. И еще я всегда полагал, что от наркоза отходят постепенно: просыпаются и опять проваливаются с забвение, и так несколько раз.

Но у всех, конечно, реакция на такие вещи разная. Мне не повезло. Мое беспамятство – не тьма, с циферками или без. И веселые рыбки в серебристом пруду мне не снятся. Мой единственный в жизни наркотический «трип» наполнен образами болезненно яркими и тревожными. Обжигающий солнечный свет. Резкое движение теней. Искаженное страхом лицо Марины. Чьи-то крики. Чья-то кровь. Мое забытье – не фантазия из глубин подсознательного. Оно буквально продолжает реальность. Никакого забвения: в отключке я раз за разом снова слышу выстрел, снова вижу яркое солнце, снова ощущаю жар и ужас того, что было моим последним сознательным впечатлением.

И прихожу в себя я тоже на свой манер: резко и вдруг, в полном убеждении, что мне нужно двигаться – бороться – что-то придумывать… Бросаться к Марине, которой грозит опасность.

В реальности это выражается в том, что я рывком сажусь на кровати, вырывая случайным движением воткнутую в вену иглу от капельницы, из-за чего какой-то медицинский монитор рядом со мной начинает истерически пищать. И немедленно падаю обратно на подушку, задыхаясь от боли и с жутко, до тошноты, кружащейся головой. Надо мной – не раскаленное летнее небо, а самый обычный штукатурный белый потолок. По нему ползет муха. А у меня чудовищно ломит все тело.

Значит, я жив, и я не вампир. Будь я мертв (совсем или частично, как мои друзья), я бы по-любому не чувствовал боли.

Я понятия не имею, где я. Что произошло. Что со мной? Давно ли я здесь, под этим потолком, с этой капельницей в вене? Кажется, секунду назад я стоял на солнечном дворе, изнывая от страха за Марину, – в моем сознании так и было. Где же она? И что с ней?

Этот вопрос – самый острый и самый важный. Настолько, что я импульсивно повторяю свою попытку сесть в кровати и куда-то двинуться. Результат такой же, как в первый раз, – мне снова приходится срочно лечь обратно. Упасть, будем откровенны. Во избежание, так сказать, несчастных случаев.

Но на этот раз по крайней мере моя возня (или пищание монитора?) привлекает внимание внешнего мира. Как раз в тот момент, когда я, сопя от боли и стараясь сфокусировать «плывущий» взгляд, откидываюсь на подушку, в комнату входит аккуратный, подтянутый мужчина лет пятидесяти, в белом медицинском халате, с коротко стриженными седыми волосами и быстрыми темными глазами. Он улыбается мне с порога и говорит по-русски, но с заметным немецким акцентом:

– Что это тут за шум? А, дорогой Влад. Наконец-то вы очнулись.

Ну по крайней мере этот тип знает меня как Влада. Значит, я тут – где бы это «тут» ни находилось – не случайно оказался, подобранный на улице машиной «скорой помощи». Меня сюда привезли друзья.

Седовласый доктор подходит ко мне, цокая языком и осуждающе глядя на капельницу, с которой я так неосторожно расстался. Он берет меня за руку и, заменив иглу, быстрым, едва уловимым профессиональным движением ставит ее на место.

Пальцы у него просто ледяные. Вампир?

Я приглядываюсь к его глазам – ну правильно, они того самого темно-вишневого цвета, который характерен для их племени.

Я определенно «у своих». Но как я тут оказался? И где женщина, что была со мной?

Мне хочется задать врачу миллион вопросов, но голос меня не очень слушается. Я облизываю губы и сглатываю, чтобы как-то включить обратно свой речевой аппарат, и сразу же понимаю, что адски хочу пить. Вампир в белом халате, словно прочтя мои мысли, подает мне стакан воды и помогает приподняться, чтобы пить было удобнее. Когда тебя поддерживают за плечи сильные, компетентные руки профессионала, то подниматься с подушки уже не так больно. Я бросаю на него благодарный взгляд.

Врач улыбается и присаживается на стул возле кровати.

– Меня зовут Петер Шмидт. Вы в моей «Немецкой клинике красоты на Пречистенке». Попросту – Центре пластической хирургии.

Моя свободная от иглы рука непроизвольно тянется к лицу. Не то чтобы я страшно гордился своей внешностью, но мне все-таки интересно – что же со мной такое случилось, что мне понадобился пластический хирург? Странно даже – если что у меня и не болит, так это лицо: непохоже, чтобы с ним что-то делали. А вот руку поднимать больно…

Шмидт замечает мое движение и останавливает его, тихонько посмеиваясь:

– Нет-нет, вы здесь не потому, что вам нужна была операция по моей специальности. Вам нужно было срочное переливание крови, и Серхио доставил вас сюда. Мое заведение оказалось самой близкой из… доступных для вампиров больниц поблизости от места вашего… конфликта с этой нелепой «Лигой».

Серхио? Меня сюда доставил Серхио? Он-то тут при чем? И почему он? Как он оказался на месте нашего «конфликта»? И что произошло, в конце концов?

Где Марина? Почему ее нет рядом? Самонадеянно, конечно, думать, что она обязательно должна быть рядом со мной – всегда… Но я уверен, что она была бы рядом со мной, пока я без сознания… Если бы могла. Если бы с НЕЙ все было в порядке.

Мое сердце начинает колотиться как бешеное, и в глазах сразу темнеет. Ну логично, если я терял кровь. Я в самой настоящей панике, и это, как ни парадоксально, придает мне сил наконец заговорить:

– Что с Мариной?

Доктор Шмидт удивленно поднимает брови:

– Ничего. Она в моем кабинете. Я выгнал ее отсюда, чтобы она хотя бы часок поспала в нормальной позе – на диване, а не на стуле, как прошедшие сутки. Ей это нужно – она пережила серьезный стресс, а это и на вампирах сказывается не самым лучшим образом. Солнечные ожоги, быстрое экстремальное лечение… Эмоциональный шок. А потом она отказывалась от вас отходить даже на секунду… Будет страшно на меня обижена за то, что пропустила ваше пробуждение.

Я закрываю глаза, стараясь успокоить свое сердце. Она жива. С ней все в порядке. Он сказал «солнечные ожоги» – но он также упомянул и «экстремальное лечение». Интересно, это то, о чем я думаю? К черту – какая разница! Главное – она в порядке. Она все это время была рядом. Она и сейчас близко, и я, наверное, ее скоро увижу… Все, теперь я более-менее знаю, где небо, где земля, и могу спокойно слушать разговоры любезного врача. Который, кстати, смотрит на меня с беспокойством – я понимаю это, снова открыв глаза. Я выдавливаю из себя подобие извиняющейся улыбки:

– Простите меня. Я пока плохо соображаю. В нашем… конфликте я отключился задолго до развязки и все это время не знал… – Неожиданно до меня доходит одна из сказанных им вещей, и я переспрашиваю: – Сутки? Я был без сознания сутки?

Шмидт кивает:

– Да. Но не только из-за общей слабости – мы просто кололи вам обезболивающее. У вас сломаны два ребра, и Марина очень переживает, что вы испытываете боль. Я же хочу вас успокоить: да, вы получили сквозное пулевое ранение, потеряли много крови, но переливание перенесли хорошо. Рана была чистая, и она будет быстро заживать. Вам ничего не угрожает – вам остается только ждать выздоровления. Терпеливо. Через недельку я вас отсюда отпущу – если, конечно, вы будете вести себя хорошо. И обещайте, что еще с месяц будете осторожны: за это время все болевые ощущения от переломов пройдут. В этот месяц лучше бы вам не бегать, не прыгать, не ездить на велосипеде… Но этих вещей вам, я думаю, и самому не захочется. В общем, надо будет двигаться аккуратнее.

Я слушаю его краем уха: ребра волнуют меня меньше, чем неудовлетворенное любопытство. И доктор, похоже, это понимает. Он снова издает свой тихий смешок:

– Вас, похоже, не очень-то занимают медицинские подробности. – Секунду он медлит, раздумывая, а потом встает со стула и направляется к двери: – Пожалуй, я все-таки пойду и побеспокою Марину. Знать, что у вас все хорошо, ей важнее, чем отдыхать.

Он выходит. Пока его нет, я задумываюсь о высокой иронии этой идеи – вампир держит клинику пластической хирургии. Потворствует безнадежному стремлению смертных к вечной юности и идеальной красоте – такой, как у вампиров, – и наживается на этом стремлении. Интересно, сколько в этой элитной клинике стоит самая радикальная из известных человечеству «инъекция молодости» – укус вампира, обращение? Средство будет поэффективнее каких-то там стволовых клеток. Но можно ли это вообще купить – есть ли оно в прейскуранте как последняя, самая шикарная опция для верных, испытанных клиентов? Забавно, впрочем, что сам доктор Шмидт не так чтобы очень молод и какой-то выдающейся красотой не блещет, хотя «семейная» харизма ему, конечно, присуща. Интересно, кстати, сколько ему-то лет – этому аккуратному седому мужчине? Триста? Тысяча? И как он стал вампиром: в каких обстоятельствах обратили такого человека – явно немолодого, ничем не выделяющегося из толпы? Я, наверное, никогда этого не узнаю, да мне и необязательно. Но эти бессмысленные вопросы – лучше, чем ходящие по кругу размышления на тему «что там произошло». Какой толк беседовать с самим собой, если я, бог даст, скоро все узнаю?

Когда Марина появляется в дверях, у меня перехватывает дыхание, и я понимаю, что имел в виду врач насчет того, что двигаться придется аккуратнее. Глубокий вдох отдается болью во всем теле. Но я ничего не могу с собой поделать: мне кажется, что я не видел ее целую вечность и Марина за это время стала еще красивее. Но… какой-то чуточку другой. Кажется, она бледнее прежнего. И словно осунулась: глаза просто огромные, и темные, и отливают красным – из-за ее «лечения»? И дело не только в этом. Все черты ее совершенного, бессмертно-юного лица как будто смягчились. Она сейчас похожа на себя спящую – мне снова легко представить, каким она была человеком.

Она смотрит на меня с секунду, закусив губу, а потом, одним стремительным движением, оказывается рядом: стоит на коленях перед кроватью, положив обе руки мне на грудь. Прикосновение ее столь невесомо и нежно, что доставляет мне меньше неудобств, чем мое собственное дыхание. Ее ладони, как всегда, прохладны. И от одного их касания мне становится легче. Или просто дело в том, что она снова со мной?

Марина опускает голову и упирается лбом в тыльную сторону моей лежащей на простыне ладони.

– Господи, Влад, я думала, что умираю.

Я немедленно дергаюсь и раскаиваюсь в этом. Больно! Всякое резкое движение причиняет нешуточную боль. Но что поделать, если я перепугался? Не могу же я лежать как истукан, когда она говорит такие вещи?

– Из-за солнца?

Она поднимает на меня глаза – бездонные, бесконечно грустные.

– От страха за тебя, дурачок. – Она качает головой, как всегда делает, столкнувшись с какой-нибудь нелепостью моего человеческого поведения. – Зачем ты полез в драку? Чего хотел добиться? Неужели не сообразил, что мне выстрел не причинит никакого вреда?

Я поднимаю бровь:

– Пуля была серебряная.

Она вздыхает:

– Ну и что? Я же говорила тебе – серебро раздражает нас, но не убивает. Рана от серебряной пули просто заживает чуть медленнее. А тебя может убить ЛЮБАЯ пуля.

– Ты мне много чего говорила. Но еще больше скрывала.

В моем тоне слышится неожиданная даже для меня самого горечь. Марина замечает это и печально прикрывает глаза:

– Ты прав. Я всегда стремилась тебя защитить. Но привело это только к тому, что ты подверг себя ненужной опасности. Потому что не доверял мне. Я думала, ты поймешь – я просто выгадываю время, решая, как лучше их обезвредить… Придется ли мне кого-то из них убить. Но ты не доверял мне – не понимал меня. И я сама в этом виновата.

Я яростно мотаю головой, немедленно жалею об этом, но стараюсь ничем не выдать очередной вспышки боли. Я не хочу ее лишний раз расстраивать.

– Марина, ты никак не можешь быть виновата в том, что я кретин, который зачем-то бросился ловить пулю. Дело не в доверии… Умом я знаю, что ты гораздо сильнее меня. Но я ничего не могу с собой поделать. Ты – моя любимая женщина. Я хочу о тебе заботиться. Защищать тебя. И я не могу спокойно стоять и смотреть, как тебе причиняют боль: я бросаюсь на помощь, даже если она тебе не нужна. Это рефлекторная реакция. Мужской инстинкт, если хочешь. – Я улыбаюсь – кисло, но уж как получается. – Из этой ситуации есть только один выход, на будущее. Тебе придется больше не попадать в неприятности. Иначе я за себя не отвечаю!.. Могу и под танк полезть.

Она отвечает мне улыбкой – тоже довольно неуверенной. Она тихонько гладит мою грудь, и замирает, положив правую ладонь на мое сердце, и шепчет едва слышно:

– Не надо так говорить. Если оно еще раз замолчит, я… Ты не представляешь, что это такое – не слышать твоего сердца. Я не хочу пережить это еще раз. Я не смогу пережить это еще раз. Ты не представляешь. Там такое творилось… Было столько крови и боли. А я ни о чем не могла думать. Только о том, что не слышу тебя.

Ого – у меня, оказывается, была остановка сердца. Ничего себе. Хорошо я пулю-то поймал – удачно… Внезапно мне становится как-то не по себе. Страшно? До того мне было больно, и в глазах рябило, но я, при всей слабости и травмах, как-то не осознавал, насколько близок на самом деле оказался к… ну, к смерти. Смешно бояться сейчас, когда все уже позади, но я только теперь думаю о своих родителях, о том, что бы они почувствовали, если бы я… А Марина? Что она имеет в виду, когда говорит «не смогу пережить»? Черт, я в самом деле совершил большую глупость. Но я не могу представить, как мне нужно было вести себя, чтобы эту глупость не совершать.

На самом деле я знаю ответ – мне не следовало быть в то время, в том месте. Это был бы самый верный рецепт здорового образа жизни. Но это значило бы – не быть с Мариной. Не нужен мне такой рецепт здорового образа жизни. Мне нужен какой-то способ примирить свою человеческую уязвимость – и свою потребность всегда находиться рядом с бессмертной возлюбленной. Но это тема не новая – я, собственно, только об этом и размышляю все последние месяцы. И сейчас вряд ли придумаю что-то дельное.

Чтобы отвлечься самому и отвлечь Марину от тяжелых мыслей, я пользуюсь преимуществами своей слабой человеческой природы – проявляю любопытство. Тем более, что оно меня и правда гложет не по-детски.

– А что там, собственно, происходило? Как ты с ними разобралась? Доктор Шмидт сказал, что сюда меня привез Серхио. Ты ему позвонила, когда все кончилось? – Марина смотрит на меня с некоторым сомнением. Похоже, ей не очень-то хочется рассказывать мне, что случилось в том солнечном дворе после моего торжественного ухода в несознанку. Я вспоминаю свои наркотические кошмары, и меня невольно передергивает… Я понимаю, что там творилось что-то страшное. И я не допущу, чтобы она хранила это в себе. – Слушай, Марина. Я хорошо тебя знаю, и я вижу по глазам, что ты опять собираешься выдать мне отредактированную версию событий. Хватит. – Я смотрю на нее пристально и скрепя сердце выдаю удар ниже пояса: – Если ты в самом деле чувствуешь себя виноватой в том, что случилось, и думаешь, что я вел себя как дурак, из-за того что не доверял тебе… Ну так есть способ это исправить. Просто расскажи мне все как было. Без купюр. И больше ничего, никогда от меня не скрывай.

На ее лице отражается боль, которую причинили ей мои слова. Но она склоняет голову, признавая мою правоту. Я чувствую себя последней сволочью, упрекая ее таким образом. Начав рассказывать, она избегает смотреть мне в глаза:

– Я справилась бы и сама – если бы тебя не ранили, то у меня вообще не было бы никаких проблем. Это меня… отвлекло.

Вынужден признать – ей тоже палец в рот не клади. Она выдает мне этот упрек с таким кротким, невинным видом, что придраться не к чему. Но меня немедленно захлестывает чувство вины. Я не просто сглупил – я подверг ее опасности, и это меня гнетет гораздо больше, чем сознание того, что сам я ранен по собственной неосторожности. Мило мы обмениваемся уколами – я исподволь обвиняю ее в скрытности, она меня – в недальновидности…

Я глажу ее по щеке и бормочу:

– Прости.

Она качает головой – мол, «не говори ерунды, тебе не за что извиняться»:

– Это неважно. Теперь я понимаю, почему ты сделал то, что сделал. В любом случае – мне… помогли. В тот момент, когда ты… упал, на место как раз прибыли другие вампиры. В том числе Серхио. Он… следил за мной – вернее, приглядывал. Оказывается, Ангелина подкатывала в «Детях ночи» и к нему. Знания этой особы о вампирах были очень поверхностными – ты и сам это понял. Она ориентировалась по внешним признакам: бледность, обаяние… Она концентрировалась в основном на мужчинах – считала, почему-то, что их среди нашего племени больше. Так или иначе, Серхио попал в ее поле зрения. Он слишком разборчив, чтобы заинтересоваться ею, но он внимательно за ней следил, заподозрил неладное и решил провести небольшое расследование. А потом я сказала ему, что ЛНВХ вызывает меня на встречу – в неурочное время, в субботу, в пустой офис. И он обеспокоился – достаточно сильно, чтобы последовать за нами и взять с собой… друзей.

Мне приходится ее перебить – я слишком возмущен:

– А не мог он просто сказать тебе о своих подозрениях? Я думал, вы только от меня постоянно что-то скрываете. А у вас, оказывается, параноидальная склонность к секретам и друг от друга тоже?

Марина издает горький смешок:

– Это Серхио – я же говорила тебе, он слова в простоте не скажет. Привычка. У него богатый шпионский опыт – скрывать информацию для него вторая натура. И потом, я и так была на взводе из-за последних событий. Он не хотел меня лишний раз волновать.

– Да, так у тебя вышел отличный, спокойный день!

Она разводит руками – очень коротко и быстро, а потом опускает их на мои ладони и тихо поглаживает их, явно пытаясь меня успокоить:

– Мы все ошибаемся. Он был не прав… И он очень сожалеет – поверь мне. В общем, они прибыли на место вовремя. Прошли по крышам – получилось быстро, солнце им не повредило. Спрыгнули во двор… И… боже, Влад – ты должен понимать: я, Серхио – мы цивилизованные вампиры. Мы стремимся принести человечеству минимальный вред. Те, кто пришел с ним, – не такие. Они живут по более простым правилам. И самое главное из них – убивать не колеблясь, когда кому-то из нашего племени грозит опасность. В офисе «Лиги» они… не колебались.

Я чувствую, как кровь отливает от моего лица. Мне требуется некоторое время, чтобы прийти в себя. Одно дело – помнить о том, что твои друзья питаются человеческой кровью, как о чем-то абстрактном. Совсем другое – осознавать это как непосредственную реальность, как то, что происходит буквально рядом с тобой. И тут не просто «человеческая кровь» – это кровь людей, которых ты знаешь лично… И я понимаю теперь, почему Марина избегает смотреть мне в глаза. Нелегко рассказывать о том, что твои дружки хладнокровно убили среди бела дня трех человек. Да, защищаясь, да, спасая ее и меня… Но убили – просто сожрали! Дебил-охранник. Михалыч – бедный, запутавшийся идиот. И эта злосчастная, очевидно, просто безумная блондинка…

Ну да, они тоже были убийцами – на их руках кровь Степы, кровь Олежки… Моя, в конце концов. Но мне все равно тошно представлять себе эту сцену – залитый кровью солнечный двор, растерзанные мертвые тела. Или там не было крови – они ведь ее выпивают, верно?

Я глубоко вздыхаю – черт, как же это больно! – и выдаю, от растерянности, видимо, шуточку крайне дурного вкуса:

– Хорошо пообедали?

Марина вскидывает на меня взгляд:

– Господь с тобой. Мы не едим в таких случаях. Еда – это удовольствие. Мы не едим всякую мерзость. Особенно второпях.

Значит, во дворе была кровь. Много крови… Если они не ели, а просто разбрасывали порченый продукт по полу. Я прикрываю на секунду глаза, чтобы прогнать тошноту. Пожалуй, мне нравились прежние правила игры – когда Марина рассказывала мне о вампирах с цензурой… Но я все равно хочу знать правду.

– А потом?

– Потом мы занялись тобой. Поняли, что тебе надо в больницу. – Она смотрит на меня с сомнением – явно колеблется, говорить ли мне что-то важное и неприятное. Я кивком показываю, что это необходимо, и Марина болезненно морщится. – Но я не могла идти на улицу – я обгорела и выглядела… не лучшим образом. Мне пришлось… поесть.

Это заставляет меня уточнить – притом что горло мое и так уже сжимает спазм отвращения:

– Кого?

Марина смотрит в пол.

– Ангелину.

Некоторое время я лежу с закрытыми глазами, стараясь делать неглубокие, аккуратные вдохи. Может быть, меня не стошнит. Господи, пусть меня не стошнит от мысли, что моя Марина убила человека. Пила кровь живого человека. Я не хочу думать об этом, не хочу этого представлять. Но все равно представляю.

Марина говорит очень тихо – оправдываясь:

– Я не доела. Съела ровно столько, чтобы раны зажили.

Сама того не зная, она говорит самую правильную вещь – единственную вещь, которая может примирить меня с реальностью и прогнать ужас и омерзение, которое вызывает во мне нарисованная услужливым воображением картина. На смену образам Марины с клыками, терзающей горло кричащей от ужаса девушки, приходит другая картина… Я вижу Маринины руки – такие, как видел раньше: обгоревшие до мяса, горячие от боли руки. Я вижу, как она стоит на солнце, глядя на меня отчаянными глазами. Вижу, как краснеет ее кожа, обещая скорую боль… О чем я думал, чему ужасался? Это Марина. Моя Марина. Моя любимая, которой причинили боль. Моя Марина, которая лечилась для того, чтобы помочь мне. Моя Марина, которая убивала врага – наказывала убийцу.

И я переспрашиваю – уже без ужаса, без растерянности и конечно же без издевки… Мне кажется, я примерно представляю себе, как ей пришлось тяжело, чего стоило это вынужденное убийство, и я ей сочувствую:

– Противно было?

Марина поднимает на меня глаза. В них искреннее удивление этим неожиданным вопросом, но главное – мягкостью моего тона. А потом ее губы изгибаются в очень, очень слабой улыбке:

– Противно. Но другого выхода не было.

Я киваю:

– Я знаю. Ну и слава богу. Что было – то прошло.

Она смотрит на меня, прищурившись, – с легким недоверием:

– Ты щадишь меня? Или ты рехнулся? Или ты правда понимаешь?

– Я понимаю. – Надеюсь, по моим глазам видно, что это действительно так. Я, конечно, сейчас благодарен судьбе за то, что во время тех событий был в обмороке. Но я правда понимаю, как работали в этот момент их вампирские мозги. И не просто понимаю – я их оправдываю. Будь я на их месте, я поступил бы точно так же. В конце концов, не они начали эту историю. Они жили мирно и никого, как теперь выясняется, в городе не трогали. На них напали – им объявили войну. А на войне… У войны свои законы.

Некоторое время мы с Мариной молчим. Она опустошена своим тягостным рассказом. Я тоже, честно говоря, не в своей тарелке – очень может быть, что я такой спокойный не оттого, что особо великодушен и справедлив, а просто потому, что у меня банальный шок. Мне не хочется сейчас ни о чем думать – хочется лежать тихо, дышать аккуратно и ощущать на своей коже прохладные, мягкие прикосновения Марининых пальцев. Мне хочется, чтобы она прилегла на кровать рядом со мной, осторожно обнимая за плечи и прижимаясь щекой к щеке. Чтобы поцеловала в губы – не страстно, мне сейчас немножко не до того. А просто так – легко, мягко, подтверждая, что она рядом, что худшее позади, что мы вместе.

Но человеческий мозг устроен парадоксально. Мой, по крайней мере, точно. Мне хочется покоя, хочется просто лежать с Мариной, обнявшись, и ни о чем не думать… Но само это желание заставляет меня вспомнить о другом случае в нашей бурной совместной жизни, когда мне вот точно так же хотелось просто «быть рядом», и больше ничего. О ночи, когда я переживал убийство своего кота – и, в более широком смысле, вторжение вампиров в свою квартиру.

Что же это за вампиры были такие? Мы все время думали, что это – убийцы, виновные в смертях Степы и Олега… Но если людей в Москве убивали не вампиры, а… люди, то кто же тогда проник ко мне и загрыз моего кота?

Или все разговоры о том, что это был вампир и он оставил свой запах, который Серхио и Марина якобы не могут узнать, стали очередной порцией лапши, навешанной ими мне на уши? Я вспоминаю, что Марина так и не сказала мне о результатах проведенного Серхио «расследования». Отказалась говорить… Что они теперь скрывают? И почему мне кажется, что ключ ко всему – этот ее самодовольный испанский друг?

Я провожу рукой по Марининым волосам – как я и ожидал, в ответ на это прикосновение она поднимает голову, и я могу заглянуть ей в глаза, чтобы спросить:

– А кто же были те вампиры, что пришли с Серхио?

На секунду в ее взгляде появляется паника. Но потом, вспомнив наше решение быть отныне взаимно искренними, она берет себя в руки и говорит ровным голосом:

– Твой «тезка» – граф Дракула. И его новая невеста.

Голова моя определенно не в порядке, потому что из всех возможных реакций мой мозг выбирает самую дурацкую – смех.

– Что?! Настоящий граф Дракула?

Марина кивает, игнорируя мое глупое хихиканье.

– Он самый. – Она пожимает плечами и тоже усмехается: – Честно говоря, когда Серхио сказал мне, что Дракула в Москве, я тоже ему не поверила – точно как ты мне сейчас. Но оказалось, что все правда.

– То есть как – когда он тебе сказал… Он тебя предупреждал? Но ты же говорила, что остальные вампиры появились в ЛНВХ неожиданно?

Марина поджимает на секунду губы – видно, решение быть со мной полностью откровенной дается ей нелегко. Еще мгновение колебаний, и она говорит:

– В «Лиге» – да, неожиданно. Но о том, что граф приехал в Москву, Серхио мне говорил. – Она глубоко вздыхает. – Влад, это он побывал у тебя в квартире и убил Баюна.

С моих губ снова срывается смешок. Потому что это и правда смешно: граф Дракула, самый знаменитый и грозный вампир в мире, проник в мою квартиру – и убил КОТА. Несолидно как-то для такой легендарной личности. И какого черта он это сделал?

– Что же ему понадобилось в моей квартире? И чем ему помешал мой кот?

Марина смотрит на меня с тревогой – похоже, моя истерическая реакция ее все-таки беспокоит. Она берет меня за руку и говорит осторожно:

– По поводу кота… Он очень сожалеет. Это был несчастный случай, как и говорил Серхио. Граф думал, что квартира пуста, и Баюн бросился на него неожиданно – ты же помнишь, что он не любил вампиров. Граф… Как я уже говорила, он не очень заботится о чужих жизнях, когда чувствует хоть малейшую угрозу. Он убил инстинктивно, даже не разбираясь, кто на него напал.

Да уж – в каком-то смысле я понимаю Дракулу… Господи, неужели я правда думаю об этом вампире, как о реально существующей личности? Но тем не менее – я понимаю Дракулу: Баюн в гневе был страшен – у любого вампира ушла бы душа в пятки, если бы старый кот решил вцепиться в его бессмертную рожу. Но ответа на главный вопрос – что граф делал в моей скромной квартире – я так и не получил.

– А как он вообще у меня оказался?

– Об этом тебе, возможно, лучше спросить у него самого. – Марина смущенно смотрит в пол. – Он очень хочет с тобой познакомиться. И я обещала спросить у тебя, хочешь ли его видеть ты.

Я в очередной раз совершаю свою ошибку с резкими движениями – быстро сажусь в кровати. Но на этот раз просто не обращаю внимания на боль в грудной клетке.

– Ты шутишь? Конечно хочу. Это же ДРАКУЛА! Кому расскажешь – не поверят.

Марина иронически приподнимает бровь:

– Понимаю твое волнение, смертный. Но все-таки советую никому не рассказывать… Ладно, я ему сообщу. Только… Ты ведь не собираешься давать ему в морду за Баюна или что-то в этом роде? Он ОЧЕНЬ тяжелый человек. Нетерпимый. Сейчас, правда, он мне показался помягче, чем обычно, – возможно, из-за своей невесты, Катрин. Но все равно конфликтовать с ним не стоит.

– Я что, по-твоему, совсем идиот?

Марина в ответ только улыбается. Возможно, она и правда считает меня настолько глупым. Она кладет руку мне на плечо, укладывая обратно в постель, и, как мне и хотелось, опускает голову на подушку рядом со мной.

Я закрываю глаза. Честно говоря, мне все еще очень хреново. Наверное, у меня температура – это было бы логично, вообще говоря. Мне ужасно хочется спать. Может быть, я устал от этих долгих разговоров. Или обезболивающие еще не совсем выветрились из моего организма. Так или иначе, но я буквально не могу разлепить веки. Я хочу сказать об этом Марине, но язык меня не слушается – я только бормочу что-то невнятное.

Но Марина, похоже, понимает мое состояние без объяснений. Она поудобнее пристраивается рядом со мной на кровати – она такая легкая, что матрас под ней почти не прогибается, словно на нем и нет никакого веса в дополнение к моему. Она кладет холодную ладонь мне на лоб, проводит ею по щекам. Потом тонкие пальцы находят мою руку и тихонько сжимают ее. И мне как-то сразу становится легче.

Теперь я могу спокойно заснуть: кошмаров больше не будет. Я видел ее, я убедился, что с ней все в порядке. Я знаю, что она всегда будет рядом со мной.

Последнее, что я слышу, перед тем как отключиться, – ее тихий голос:

– Я люблю тебя. Всегда помни об этом.

В ее шепоте мне чудится грусть. Но у меня нет сил разбираться, о чем она грустит. Я уже сплю. И на этот раз вместо беспощадного солнца и крови мне снится синяя ночь, метель, и темное небо, и вихрь искрящихся в свете фонаря мелких, колючих снежинок.

Глава 28

За высокими окнами моего дома в Холланд-парке стоит серая пелена дождя. Косые струи хлещут в стекло, и по нему стекают вниз крупные капли. Из-за них невозможно понять, что происходит за окном: я знаю, что там маленький аккуратный парк, в котором в обычное время я с удовольствием гуляю, но даже я, с моим безупречным зрением, не могу сейчас разглядеть ничего конкретного. Только туманное темно-зеленое пятно, разбитое на тысячу фрагментов, – многократно перечеркнутое линиями, которые оставляют на стекле неровные струи воды. Вечереет – должно бы уже смеркаться. Но это не имеет значения, потому что свет весь день такой, словно и не рассветало. Лондон не обманывает ожиданий: жары тут нет и в помине. Только тяжелое темное небо, и сырость, и потоки слез, льющихся с неба. Как раз то, что мне нужно сейчас.

Я сижу, поджав ноги, в кресле перед окном и гляжу на серый мир за ним. Я вижу его очень смутно, и дело не только в дожде. Не только небо проливает слезы. Я открыла в себе способность плакать – и теперь я ею злоупотребляю. Мне есть из-за чего плакать.

Я – самое трусливое существо на земле. Самая трусливая из вампиров. Самая трусливая из людей. Во всем мире нет ни птицы, ни рыбы, ни букашки трусливее меня. Страх заставил меня сделать то, чего не могли бы добиться ни чужая воля, ни какие-либо внешние обстоятельства.

Страх заставил меня предать свою любовь.

Я не за себя боюсь. Это, возможно, меня извиняет. И даже не за него. Нет, вся эта романтическая ерунда о том, что ему опасно жить в моем мире… Это в прошлом. Об этом я уже не думаю. В конце концов, мир людей оказался опаснее для него, чем мой.

Я боюсь СЕБЯ. Тех мыслей, что поселились во мне, когда я верила, что он умирает. Эти мысли опаснее моих клыков. Опаснее безумцев, которые охотятся на мою семью. Мои инстинкты можно контролировать. Внешних врагов можно обезвредить. Но со своим сердцем – с заполнившими его страшными и соблазнительными мечтами – справиться невозможно. По крайней мере я не смогла. Я испугалась того, что увидела в себе. Этот страх победил меня. И я предала самое ценное, что было в моей жизни.

Я причинила себе и ему невыносимую боль. Я разрушила все, что делало меня хоть в какой-то мере достойной его. Я разбила его сердце.

Нет, ничто меня не извиняет.

Но я в самом деле не могла поступить иначе.

Я не могла оставаться рядом с ним после того, как поняла, что могу его убить. Что ХОЧУ его убить – чтобы никогда не потерять.

О, как исподволь, как незаметно, маленькими шажками, подкрадывалась ко мне эта опасность! Какие невинные принимала формы. Сначала я просто фантазировала о том, как обращаю его… Мои фантазии были мимолетны – я ужасалась самой себе, но все-таки испытывала невероятное наслаждение от самой мысли о небывалом единении, которое это нам принесет. Потом я попробовала его кровь – да, все верно, у меня имелась уважительная причина, но все же… Все же – настолько ли уж сильна была боль в моих обожженных руках? Неужели я в самом деле не могла подождать – потерпеть? Могла, конечно. Но не захотела. Потому что в моем мертвом сердце уже поселилась мечта о его крови. Мечта о шаге, который нас сблизит. Два укуса – это все, что нужно, чтобы навсегда быть вместе. Всегда быть ОДИНАКОВЫМИ – равными – не разделенными непреодолимой пропастью между мертвым и живым. Я хотела сделать хотя бы один укус… Я никогда не смогу стать человеком, как он. И я прошла половину пути, который привел бы к тому, чтобы превратить Влада в нечеловека – такого, как я. И даже не заметила, как заколебалась моя решимость никогда не делать этого.

Когда я наконец облекла эту предательскую мысль в слова – сказала самой себе «да, я могу его обратить», – у меня была уважительная причина. Он умирал. Хорошо, МОГ умереть – эта опасность была вполне реальной. И как же быстро я призналась себе в том, что невозможное – возможно. Как внутренне готова я оказалась к этому чудовищному способу «спасти» его!

Потом я говорила себе, что это была всего лишь минута – мгновение слабости и страха за него, что я бы никогда не сделала такого на самом деле. Но я знала в глубине души, что это неправда. Я допустила недопустимое. Я была готова. Я так боялась потерять его, что была готова погубить…

Конечно, мне хотелось забыть об этом моменте как о страшном сне. И я думала, что мне это удалось. До тех самых пор, пока я не привела к нему в больницу Дракулу и не услышала рассказ, с помощью которого он пытался объяснить преисполненному недоумения Владу причины своего интереса к нему – к нам обоим.

О, эта сцена до сих пор стоит у меня перед глазами. День, ради разнообразия, был пасмурный и дождливый, и Дракула со своей невестой прогулялись в больницу пешком. Воспользовались возможностью осмотреть город. Ткань черного костюма, в который граф был облачен по своей всегдашней привычке, отсырела, на его темных, зачесанных назад волосах блестели капли воды. Русые волосы его спутницы распушились от влаги и слегка завились на концах.

Увидев Влада, Катрин не смогла сдержать восклицания: «О, теперь, когда вы лежите тут такой красивый, а не залитый кровью с ног до головы, я понимаю, что Марина в вас нашла!» Влад хмыкнул, Дракула бросил на нее грозный взгляд, осуждая за бестактность, а она смущенно хихикнула. А он… тоже улыбнулся в ответ, словно умиляясь на нее. Я не узнавала графа – я знаю по опыту и рассказам, что он никогда раньше не бывал так снисходителен – даже к своим невестам. Но, с другой стороны, раньше у него их бывало по три штуки, и он обращался с ними как с прислугой. Эта девушка – другая. Начать с того, что он ее даже не обращал – они встретились уже вампирами, и чем-то она зацепила графа. Возможно, своей непосредственностью, язвительным остроумием, жизнелюбием, которое она распространяет вокруг себя, даже будучи… мертва, как все наше племя. А может быть, он почувствовал, что она искренне любит его: ее чувство сквозит в каждом взгляде, который она бросает на старого ворчуна. Как бы то ни было, похоже, что через сто с лишним лет после гибели Минны Дракула нашел наконец возлюбленную, которая смогла если не заменить ее в его сердце, то хотя бы утешить в потере. По крайней мере, он может теперь говорить о Минне, не круша все вокруг себя, – а, по словам Серхио, когда-то это было совершенно невозможно.

Он, собственно, ради этого и пришел к Владу – хотел его увидеть и рассказать о Минне. И о том, что в отношениях между вампиром и человеком нет ничего страшнее, чем упущенная возможность.

История появления графа в Москве объяснилась просто. Серхио, который каким-то мистическим образом умудряется все эти столетия сохранять с Дракулой мирные, даже дружеские отношения, рассказал ему о нас с Владом. Упомянул вскользь. Но Дракуле этого было достаточно, чтобы заинтересоваться. За все годы своей жизни он не слышал об истории, подобной его любви к Минне, – истории о том, как пытаются жить вместе смертный и вампир. И он захотел сравнить. Понять. Предупредить…

Граф чинно сидел на стуле у кровати Влада, гипнотизируя его взглядом своих черно-красных глаз (интересно, скольких бомжей мы недосчитались за время его визита в Москву?). И говорил. Рассказывал, как сначала просто хотел посмотреть издалека – что же во Владе такого, что он привлек к себе любовь бессмертной. Наблюдения ничего не дали, и он проник в квартиру… Дракула еще раз извинился за кота. Влад великодушно принял извинения. А потом граф перешел к сути дела. Он признал, что не может до конца меня понять, что понять чужую любовь в принципе невозможно. Но ему очевидно, что любовь тут настоящая. А это значит, что он должен нас предостеречь, чтобы мы не повторили его ошибок. И после этого он рассказал, как потерял свою Минну. Как он колебался, не желая ее обращать, – как ему претила мысль о том, чтобы лишить ее радостей человеческой жизни и обречь на вечное проклятие. Как он искал – и не находил – способ быть рядом с Минной вечно, не убивая ее. И как, пока он медлил, противостояли ему окружающие ее люди. Как увозили от него и прятали. Как его захватили врасплох и почти сумели уничтожить – подобно возлюбленной Серхио, Кармеле, граф оказался выставлен на солнце с серебряным колом в груди и практически отсеченной головой. Ему потребовалось много времени и много убийств, чтобы восстановиться и вернуться за Минной. Но он не успел – к тому времени как он явился, чтобы обратить ее и забрать с собой, она была уже мертва. Она умерла потому, что не смогла вынести разлуки с ним. Она просто не смогла вернуться в мир людей, из которого Дракула вырвал ее своей невозможной любовью.

К концу его рассказа Влад был бледен как полотно. Я понимаю его – я слышала эту историю раньше, но только из вторых рук. О ней всегда ходило столько слухов – даже люди умудрились ее узнать и переврать. И даже в пересказе она потрясала. Но когда Дракула рассказывал сам – сухо, но с невероятной внутренней силой, с гневом и отчаянием, с болью потери, которые не утихали в нем больше века… это не могло не произвести впечатления. Я была ошарашена не меньше Влада.

Закончив свою повесть, Дракула неожиданно повернулся ко мне. Его тяжелый взгляд буквально пригвоздил меня к полу. Он все-таки очень необычный вампир: уверена, что у него действительно есть какие-то особенные умения… Может быть, он даже в летучую мышь может превращаться? В любом случае, он умеет убеждать. Он сказал мне, указав плавным жестом левой руки на капельницы и бинты, ясно свидетельствующие об уязвимости моего возлюбленного: «Не опоздайте. Я знаю, решиться на это нелегко. Но иного пути нет… Разлука будет невыносима. Для тебя. И для него».

Когда он сказал это, меня поразила его абсолютная, ослепляющая правота. Я знала – знаю! – что он прав. Если я не обращу Влада, я его потеряю. Он умрет. Я думала об этом тысячу раз. Я старалась примириться с этим тысячу раз. И не могла. Я никогда не смогу с этим примириться – не могу даже представить себе мир, в котором Влада нет. Я не хочу жить в этом мире… А значит, я обращу Влада.

Я была так убеждена в этом – так к этому готова. И меня поразил смертный, необоримый ужас. Я увидела в глубине своей души монстра, который готов отнять жизнь у любимого человека… из жалости к себе. Готов пойти против природы и естественного порядка вещей ради того, чтобы не остаться в одиночестве.

Я знала, что этот монстр существует, – слишком часто он заявлял о себе в моих фантазиях. Но я никогда раньше не признавала его правоту. Не признавала, что готова к обращению. А теперь – в эту секунду – я сочла обращение единственным путем к счастью, для себя и для Влада. Убийца в моем сердце ликовал. Все проблемы были решены…

И я поняла, что никогда не смогу забыть этой радости – этой страшной готовности.

Я испугалась, что рано или поздно уступлю своему монстру. Это так легко – сделать то, чего ты на самом деле хочешь. Даже если ты знаешь, что поступишь непростительно. Что это самое страшное из всех возможных преступлений.

И я сбежала.

Не сразу – конечно нет. Сначала я подождала, чтобы Влад выздоровел, – убедилась, что ему не грозит непосредственная опасность. Трусиха. Подлая и жалкая… Я говорила себе, что еще не время освобождать его от себя. Что я еще нужна ему. Я оставалась рядом с ним все дольше – привязывая к себе все больше. Словно специально работала над тем, чтобы наша связь нанесла ему рану поглубже.

У меня отлично получилось. Он выздоровел. Он был счастлив. Он верил, что мы всегда будем вместе – особенно после всех испытаний, которые выпали на нашу долю.

И я оставила его. Уехала в командировку в Милан. А оттуда – прямо сюда, в Лондон. Ни о чем не предупредила его. Только оставила письмо – трусливое, бессмысленное письмо, которое ничего толком не объясняло. Только причиняло лишнюю боль. Потому что все, что я делаю, причиняет ему боль. Вопрос лишь в степени этой боли – в масштабах нанесенного ущерба. Уйдя, я его ранила. Оставшись, я бы его убила… Из двух зол необходимо выбирать меньшее. И я выбрала.

О господи, у меня даже не хватило духу поговорить с ним – объяснить, что со мной происходит. Может быть, он бы понял. Я хочу верить, что понял бы… Хотя нет – он, конечно, стал бы меня утешать и разубеждать. Он пытался бы меня успокоить. И удержать. Это бесполезно, меня нельзя успокоить – я знаю о себе то, что знаю. Но я не могла позволить ему даже попытаться. Потому что он бы меня уговорил. Мне слишком хотелось остаться. Если бы я видела его, уходя, если бы смотрела в глаза и слышала голос… Я бы не нашла в себе сил сделать то, что должна была.

Это произошло месяц назад. И этот месяц я прожила как в тумане – ничего не видя перед собой. Ровно как сейчас, когда мир перед моими глазами дробят на части дождевые струи и мои слезы.

Я не знаю, откуда беру силы, чтобы не вернуться. Наверное, меня поддерживает то, что я знаю: он не примет меня. Я слишком глубоко его оскорбила. Слишком сильно ранила… Он написал мне один раз – отправил эсэмэску. Очень короткую. Очень сдержанную: «Я знал, что так будет». И все – после этого он больше не пытался связаться со мной. За что я ему благодарна.

Я надеюсь, что теперь он меня презирает – считает предательницей. Если так, то, может быть, у него есть шанс оправиться от этой истории. Жить спокойно. Вообще ЖИТЬ. Он – не Минна, погибшая без своего вампира. Он сильный. Он мужчина… В нем нет зависимости – в нем есть гнев, который даст ему сил.

Я утешаю себя множеством разных мыслей. Я напоминаю себе о том, что заметила в больнице, когда рассказывала Владу о том, как расправились вампиры с членами «Лиги», о том, как убивала я… Он был шокирован – испуган. Пусть ненадолго, но я и мое племя вызвали у него наконец правильную, естественную реакцию – ужас и отвращение. Я говорю себе, что рано или поздно отвращение победило бы в нем любовь и он не смог бы больше находиться рядом со мной. Смотреть мне в глаза – и не вспоминать о крови. Целовать в губы – и не представлять себе, как мои клыки раздирают чью-то кожу.

Мне хочется думать, что рано или поздно он бы меня разлюбил. Может быть, так и будет. Может быть, он и в самом деле разлюбит меня?

Но как я буду жить без его любви?..

Однако жить я должна. Я стараюсь не выключаться полностью из реальности. У меня в самом деле есть дела в Лондоне, и я в последнее время сильно их запустила… Я пытаюсь выполнять свои рабочие обязанности по электронной почте. Кроме писем Владу – с ним я не общаюсь, макеты утверждает за меня мудрый, добрый, бесконечно терпеливый Грант. Грант понимает меня – он уже обещал, что найдет мне замену. Может быть, попросит Серхио стать главным в Alfa Male – ему это, конечно, по силам. И в любом случае Грант сделает все, чтобы Влад не ушел из журнала. Нельзя допустить, чтобы он увольнялся из-за этой истории. Я виновата в ней – я и должна уйти. Не уверена, правда, что Влада можно будет убедить. Наверняка он теперь не захочет видеть возле себя ни одного вампира. Скорее всего, он уйдет… И это тоже моя вина.

Как и положено проклятому существу, я разрушаю все, к чему прикасаюсь.

О да, я пытаюсь жить. Я не все время сижу у окна, глядя на дождь и жалея себя. Но нет ни единой секунды в этой моей так называемой жизни, когда бы я не тосковала. Не стремилась к нему – всем своим существом. Я выхожу на улицу, я сижу в кафе, бессмысленно уставившись в чашку с кофе, который я, конечно, не пью. И мне кажется, что я вот-вот увижу его в толпе. Мне совершенно не помогает тот факт, что в Лондоне много похожих на него мальчиков. Похожих, но не таких же – с ним никто не сравнится. И все же я то и дело замечаю у кого-то его прическу, узнаю его жесты, то и дело чей-то взгляд, разлет чужих бровей, смех или случайное восклицание напоминают мне его. И каждый раз я вздрагиваю – от страха и от счастья. И каждый раз, приглядевшись, понимаю, что ошиблась. И за это я тоже благодарна.

Я не думаю, что Бог существует. Но человеку – и вампиру – нужен кто-то, кому можно доверить свою боль. Кто-то, с кем можно поговорить. Кого можно о чем-то попросить. И поэтому я сижу тут, заливаясь слезами, и говорю с воздухом, называя его мысленно «Богом». Я прошу его сделать так, чтобы Влад не страдал, потому что я знаю, что сейчас он страдает, страдает невыносимо, как бы ни был сердит на меня, и смертельно боюсь того, что могут сделать с ним этот гнев и эти страдания. Как там было сказано в «Джейн Эйр» – когда Джейн оставила Рочестера и скиталась в отчаянии по пустошам… Я встаю с кресла и беру с полки книгу. Да, вот оно, это место: «Дорогой читатель, желаю тебе никогда не знать страха, что ты навлечешь несчастье на того, кого любишь». Все так, все правильно – такова и моя молитва. Но я прибавляю к ней и другие.

Я прошу дать Владу покой. Прошу сделать так, чтобы его человеческая природа взяла верх над нашей любовью и он смог забыть меня. Я хочу, чтобы он был счастлив. Чтобы он снова любил. Чтобы мое вмешательство в его жизнь не погубило его.

Но я молюсь и о себе. Я прошу звенящую пустоту неба дать сил мне. Я – не человек. Я не могу забыть. Не могу перестать любить. Я прошу дать мне сил, чтобы прожить свою любовь в одиночестве.

И я спрашиваю – хотя знаю, что ответа не будет: сколько это продлится? Сколько времени еще я проведу здесь, глядя на дождь и слушая Уитни Хьюстон? Да, я стала совсем человечной в своей любви к человеку – я действительно сижу, поставив на повтор хрестоматийную песню «I will always love you». И мне не стыдно – хотя должно бы: миллионы женщин слушают ее, потеряв любовь. Это так вульгарно. Но моя потеря и боль от нее – то, что сближает меня с людьми. В этом между человеком и вампиром нет различий. Чего мне стыдиться, если каждое слово в песне относится ко мне – и к нему. Я – не то, что ему нужно, и мы оба это знали. Я ушла и думала только о нем, с усилием делая каждый шаг. И воспоминания, горькие и прекрасные воспоминания о тепле, которое он подарил мне, – это все, что я могу взять с собой. Я должна была оставить его. И – о да – я желаю ему счастья. Я желаю ему любви – другой, иной, новой любви…

Небо молчит – оно только плачет вместе со мной. Потому что я уже знаю ответ.

Вечность. Это будет длиться вечность. Я буду любить его всегда.

И никогда не смогу вернуться.

Глава 29

Нет, я в самом деле не удивлен.

Потрясен. Растерян. Раздавлен. Взбешен. Обижен. Опустошен. Страшно тоскую. Не могу заснуть. Не хочу вставать по утрам. Не могу забыть. Не могу вынести мысли о ней. Не знаю, как жить дальше. Потерял себя… Измотан – и не знаю, откуда взять сил: как будто из меня всю душу вынули, а взамен ничего не положили. Все это – да, про меня. Но не удивлен – нет. Я действительно знал, что так будет. Знал, что рано или поздно она устанет быть рядом со мной, терпеть мою уязвимость и слабость. И бросит меня.

Да, я все знал. Но от этого мне легче не становится. Говорят, предупрежден – значит, вооружен. Верно. Но это все-таки не о любви. Тут невозможно ни к чему подготовиться. Я знал, что когда-нибудь мое счастье закончится. Но я не думал, что это произойдет так быстро. Я надеялся… О господи! Ни на что я, кретин, не надеялся, в глубине-то души. Как там, у Цоя: «Я знал, что будет плохо, но не знал, что так скоро…»

Я всегда знал, что она не любит меня так же сильно, как я ее.

Нет, неправильно. Я не знаю, как она меня любит… Что она любит, я не сомневаюсь. Если бы сомневался, что любит – ну хотя бы самую капельку, – то давно бы с ума сошел. Я знаю, что любит, и это придает мне хоть какие-то силы. Просто она любит меня… ну как-то по-своему. И как именно она любит, что это слово для нее значит – этого мне никогда не понять, потому что она вампир, и не такие у нее все-таки чувства, как у меня. И я даже не знаю, сильнее они или слабее, настолько они другие. Но одно я знаю: она не зависит от меня так сильно, как я от нее. Быть рядом с ней для меня – единственное условие жизни. Не «нормальной жизни» или «счастливой» – вообще ЖИЗНИ.

А ей быть рядом со мной оказалось необязательно.

И как теперь жить мне – вопрос.

Нет, ну сначала я выдал весь положенный букет нормальных мужских реакций. Поругался матом. Напился в хлам. Написал Марине гордую эсэмэску. Позвонил, как последняя сволочь, Любе и попытался самоутвердиться. Люба была на удивление расположена мне помочь – что странно, потому что она конечно же понимает, что мною двигало, она ведь умная девушка. Но почему-то ее это понимание не остановило: она пошла со мной ужинать, и пьянствовать, и домой ко мне поехала. После чего я показал себя полной размазней. Она была очень добра ко мне. Очень старалась меня, хм, расшевелить. Но без толку. Мужское начало спало беспробудным сном. Может, вообще скончалось… В общем, кончилось это тем, что мы оделись и до утра сидели с Любой на кухне за бутылкой коньяка: она слушала мои излияния и пыталась давать мне советы. Советы, естественно, бесполезные – потому что я никак не мог нарисовать перед Любой полную картину наших отношений с Мариной и привести реальные причины того, что она меня бросила. Люба, будучи нормальной женщиной, думает, что у меня есть шансы вернуть Марину, – что у той просто какой-то закидон, и его можно преодолеть настойчивым вниманием и уговорами. Потому что, говорит моя добросердечная подруга, «она тебя любит – это со стороны видно».

Не могу же я ей сказать: «Любит-то любит, только это ничего не значит, потому что она вампир. Ей наша человеческая „любовь“ – не аргумент».

В общем, с Любой ничего не получилось. Как и следовало ожидать. И я оказался лицом к лицу с реальностью – один на один с неоспоримой истиной: забыться или отвлечься мне не удастся. Это невозможно. Мне нужно, значит, искать какой-то способ выжить и сохранить рассудок без болеутоляющих.

И я попытался убежать от своей боли. Кретин. Как будто боль – это некий внешний фактор вроде киношного монстра. Нельзя убежать от того, что у тебя внутри.

Но я, естественно, убежать попытался. Я пошел к Гранту – который, конечно, совершенно случайно оказался в Москве в тот момент, когда Марина исчезла. Пошел увольняться. Я очень люблю Alfa Male, это отличный журнал, и я сам его таким сделал. И компания мне нравится. Но не ждут же они, в самом деле, что я буду ходить на работу и видеть ее там каждый день, и при этом знать, что все кончено? На такой логический выверт даже вампирские мозги, по-моему, не способны… Оказалось, и правда – они мыслят по-другому. Уйти из журнала решила ОНА. Смешно. Как будто это вариант. Как будто я могу допустить, чтобы она из-за меня жертвовала чем-то, что ей важно, вроде любимой работы. Как будто я могу это вынести – ходить день за днем в редакцию, и НЕ видеть ее, и чувствовать на себе взгляды коллег, которые все про меня знают. Есть ли более действенный способ почувствовать себя до мозга костей брошенным, чем мозолить глаза людям, которые когда-то видели тебя счастливым?

Значит, мне из журнала нужно уйти.

Я всегда могу пойти в пресловутый «Лидер»-«Пидор». Там теперь нет ни Михалыча, ни Степы… Вот теперь самое время мне туда сунуться. Отметив таким образом высокую иронию всего происходящего в нашей дурацкой смертной жизни. Можно и вернуться. Один раз – не пидорас. А второй раз – не первый раз…

Грант потратил много сил, чтобы уговорить меня не уходить. Он сидел, сняв свои всегдашние темные очки, вертя их в пальцах правой руки, а левой с усталым видом потирая переносицу. Детский сад, ей-богу, играть при мне эту роль «обычного бизнесмена», утомленного проблемами. Я же знаю, что он вампир и не может устать. Но я все равно оценил его усилия. Он старался. Призывал меня к профессионализму. Рассказывал, как я нужен журналу. Но ничего не смог ответить на мой прямой вопрос – неужели я нужен журналу больше, чем Марина, его главный редактор?

Я думаю, это она просила его уговорить меня остаться. Потому что она так обо мне заботится. По ее представлениям о человеческих чувствах, стабильная работа для меня важнее, чем бесконечная цена унижений в которую превратится для меня то пребывание в нашем старом офисе. Для меня пытка быть одному там, где мы были вместе.

Сама-то она тут бывать не будет!

Я определенно решил уйти. Это точно – я ухожу. Но я не мог сказать этого в лицо Гранту – что-то меня остановило. Он явно очень переживает за… нас? Или он просто беспокоится о своем бизнесе, который на глазах по швам трещит, потому что его сотруднички завели служебный роман? Так или иначе, я не мог просто сказать ему «нет, я пошел». Я сказал, что подумаю. Но есть у меня ощущение, что ввести его в заблуждение мне не удалось. По крайней мере на Headhunter появилось объявление о том, что в нашей компании имеется вакансия «старшего дизайнера с перспективой роста до поста арт-директора». Конечно, они не могли честно написать, что ищут нового арт-директора, – потому что на журнальном рынке поднялся бы страшный шум и слухи-пересуды на тему «с чего вдруг Потоцкий решил уйти». А нашему бессмертному хозяину это совершенно не нужно.

Я ухожу из своего журнала. Я убегаю… Но на самом деле я стою на месте. Как в «Алисе в Зазеркалье»: чтобы остаться на месте, нужно бежать со всех ног. А чтобы попасть куда-то, нужно бежать в два раза быстрее.

Я бегу со всех ног, но явно не в два раза быстрее. И, вероятно, именно поэтому сейчас, душным московским вечером, я опять сижу в редакции один, потому что все остальные уже ушли, и тупо проверяю по третьему разу уже сданные макеты, и ничегошеньки не предпринимаю для того, чтобы найти новую работу. Правда в том, что я не хочу, конечно, уходить. Да, находиться здесь мне мучительно. Но я не могу даже представить себе, что оторвался от этого места. Потому что здесь была она. Здесь я видел ее. Здесь… Мне здесь больно от каждого сантиметра стен, от любого стула, мне больно от вида кружки, которую она мне подарила, и от закрытой двери ее кабинета. Но эти же вещи – единственное, что меня как-то поддерживает. Как если бы у меня в боку торчал нож – и он доставлял мне боль, – но я знал, что если выдерну его, то истеку кровью…

К черту все! Так невозможно жить.

Я хватаю кружку с надписью «Все лгут», кружку с остатками кофе на дне, и швыряю ее со всего маху в стену. Кружка бьется, конечно, и по стене и полу разливается противная бежевая лужа… Только этого дежа вю мне недоставало для полного счастья.

И, как и положено в дурных сюжетах, я внезапно слышу за своей спиной голос – кто-то подошел к двери тихо, как тень. Голос негромкий и чрезвычайно иронический:

– Оно, конечно, Александр Македонский – герой. Но зачем же стулья ломать?

Нет, конечно, это не она – что было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой. Вовсе наоборот – явился персонаж, которого я меньше всего теперь расположен видеть, типчик, который скоро станет, вероятно, новым главным редактором Alfa Male. Благородный испанец Серхио Холодов. Как он, интересно, попал в офис в столь поздний час – охране велено не пускать посторонних после семи вечера?

О чем я, впрочем? Он же вампир. И дружок Гранта. Конечно, его пустили. Он… куда угодно без мыла пролезет.

Я оборачиваюсь на его издевательский голос и вижу привычную усмешку на бессмертном лице. Интересно, что сейчас выражает мое лицо? Чувствую я усталость, раздражение и… ненависть. Да, я знаю, что этот тип спас мне жизнь. Я знаю, что он друг Марины. Я знаю, что он по-своему неплохой, наверное, парень – хотя и себе на уме. Вот только мне на все это наплевать – я не могу быть ему благодарным, не могу видеть его самодовольную рожу, потому что бледность, грация и красно-карие глаза олицетворяют для меня все то, что у меня было и что я потерял навсегда… Он вампир. Он принадлежит к миру, из которого меня выкинули. Он – кровный брат Марины. Ее часть.

И он тут стоит передо мной, а ее я не увижу больше никогда!

Я обращаюсь к нему сквозь зубы – мне слишком обидно, я слишком зол, и я не знаю, что выразит мой голос, если я дам ему полную свободу:

– Знаешь, Серхио… Мне очень хочется дать тебе в морду. Я понимаю, что силы у нас не равны и что ты меня можешь одним пальцем по стенке размазать. Но мне, в общем-то, на это плевать. И поэтому я, наверное, сейчас подойду и сделаю это, ладно? А ты можешь, если хочешь, меня убить.

Серхио поднимает одну бровь:

– Я тоже рад тебя видеть, Влад. Если тебе правда очень хочется, можешь дать мне в морду. – Он останавливается на секунду, будто смакуя эту фразу, а потом продолжает с усмешкой: – Но я не стану тебя убивать. Во-первых, мне слишком дорога МОЯ жизнь, а я знаю, что, случись с тобой плохое, Марина мне открутит голову. Вовторых, ты мне, в сущности, симпатичен, и твоя смерть не доставит мне никакого удовольствия.

Я чувствую, как краснею – от злости. Терпеть не могу эту заносчивость, эту холодную самоуверенность… Я все еще не разжимаю зубов:

– Я понимаю: издеваться надо мной – удовольствие куда большее.

– Не понял? – Серхио виртуозно изображает искреннее недоумение.

– Ага, не понял ты! Какого черта ты пришел – кроме как поглумиться?

Серхио молчит, глядя на меня с философским спокойствием, но уже без улыбки.

Его молчание бесит меня еще больше – и я наконец повышаю голос:

– Ну радуйся, кровосос хренов! Ты все смотрел и думал – долго ли она будет со мной играться, прежде чем вернуться к тебе – такому совершенному и такому бессмертному. Оказалось, недолго. Так какого черта ты тут делаешь – почему ты не с ней и не празднуешь победу? Ты же выиграл. Она твоя!

Холодов терпеливо выслушивает мою тираду. На лице его появляется озабоченное выражение, и он переспрашивает осторожно:

– Ты закончил? Тебе стало полегче?

Я опускаюсь на свой стул и устало качаю головой – я понимаю, каким мальчишеским выглядит мой гнев, как все это должно быть смешно в его глазах, и сразу сдуваюсь, будто лопнувший шарик.

– Нет. В смысле, полегче не стало. Но орать я больше не буду. Извини. – Я поднимаю на него глаза. – Ты чего пришел-то на самом деле? Осматриваешь будущие журнальные владения?

Вампир лениво пожимает плечами:

– Нет. Я все еще надеюсь, что мне не придется здесь работать. Мне это, честно говоря, совершенно не по душе. Сидеть на одном месте – это не мое, я газетный критик, мне интересно другое. Так что я пришел… как-то разрулить эту ситуацию.

– Хочешь, чтобы все-таки я ушел, а она осталась? Не трудись уговаривать, я так и собираюсь поступить. Просто Гранту прямо сказать не решился.

Серхио качает головой:

– Нет, кретин. Как все-таки сложно со смертными! Вы все понимаете через… одно место. Я хочу решить ваши с Мариной проблемы, а не местные кадровые перестановки.

– Ну то есть ты все-таки издеваться пришел!.. – Мои руки непроизвольно сжимаются в кулаки. – Она меня бросила. Больше нет никаких проблем. Точка.

Холодов, все это время подпиравший стену у двери, покидает свой пост, подходит к моему столу и, повернув свободный стул спинкой ко мне, садится на него верхом. Удобно устроившись и скрестив руки на спинке стула, он смотрит на меня с любопытством, склонив рыжую голову чуточку набок.

– А почему, как ты думаешь, она тебя бросила?

Бессердечные скоты – вот они кто, эти вампиры. Правильно они говорят, что у них сердце не бьется, – если бы билось, они не могли бы так жестоко копаться у человека в душе. Господи, опять все эти клише и банальности про сердца и души – никогда я, что ли, от них не избавлюсь? Короче – неужели он не понимает, что мне БОЛЬНО вот так взять и сказать, почему меня бросила женщина, без которой я не могу даже нормально дышать? Без нее мне каждый вдох тяжек – как будто мои сломанные ребра еще не зажили.

Он, однако, не сводит с меня взгляда, и я говорю, не поднимая глаз от поверхности своего заваленного кучей ненужных бумажек рабочего стола:

– Потому что я ей надоел. Чего и следовало ожидать.

– Потому что ты смертный, и ей стало скучно со смертным?

Он еще уточняет, скотина! Вежливый такой. Любопытный. Может, все-таки ударить его – и будь что будет?

– Да, именно поэтому. – Удивительно, как ровно звучит мой голос.

Несколько секунд между нами царит молчание, а потом Серхио говорит мягко:

– Ты очень сильно ошибаешься.

Как же меня утомили их игры! Я смотрю на него устало.

– Что ты, черт подери, имеешь в виду?

– Я имею в виду, что ты никак не мог ей надоесть. Ей не могло стать с тобой скучно. Она любит тебя, Влад. Ты хотя бы представляешь, что это значит для вампира?

Я медленно качаю головой и шепчу:

– Нет. Нет, не представляю. Я не знаю, что вы вкладываете в это слово. В этом-то вся и проблема.

Холодов недоуменно хмурит брови:

– Но ты ведь встречался с Дракулой – ты слышал его рассказ о Минне?

– Да.

– И все еще ничего не понимаешь?

Моя очередь пожимать плечами.

– Чужая душа – потемки. Он очень… драматично рассказывал. Но откуда мне знать, что в нем говорило – любовь, как понимают ее люди, или ваше вампирское раздражение, поскольку у него отняли то, что он считал своим?

Серхио меряет меня холодным взглядом и повторяет задумчиво:

– Любовь, как понимают ее люди… Ты думаешь, что люди понимают ее… глубже? Что они чувствуют сильнее? Потому что они ЖИВЫЕ? – Он снова усмехается, но на этот раз, кажется, не надо мной, а над репутацией своей семьи. – Ну что ж, в каком-то смысле мы это заслужили. В самом деле – мы всегда повинуемся желаниям, мы не так-то легко привязываемся, и, конечно, нашим чувствам нет доверия… Но правда в том, Влад, что для вампира слово «любовь» означает в тысячу раз больше, чем для смертного. Любовь – если она случается с нами, а это, конечно, происходит не часто… Наша любовь – это целый мир. Новая Вселенная, в центре которой стоит тот, кого мы полюбили. Эта любовь не имеет срока давности. Она никогда не иссякает. Как она может иссякнуть, если мы, как ты правильно отмечаешь, неживые? Мы мертвые. А если уж что и характерно для смерти, так это неизменность. Постоянство. С мертвыми ничего не происходит. Мертвец не может изменить. Не может разлюбить. И мы, хотя и живые – бессмертные – мертвецы, не можем. Наша любовь бессмертна – как мы.

– Но Дракула-то утешился. – Я указываю на очевидное противоречие в этом пафосном заявлении. – Он нашел себе новую невесту.

Серхио разводит руками:

– И это – чудо, которого еще не случалось в нашей истории. Но с графом все время происходит что-то необычное. Даром, что ли, он живая легенда. В конце концов, он ведь первым из нас полюбил смертную. И я не уверен, что его персональное чудо может повториться. А если бы и повторилось… Он ждал его сто лет, а мог бы и дольше прождать и не дождаться. Ты в самом деле хочешь, чтобы Марина жила без тебя сто лет, а потом, когда твои хорошенькие кости уже давно истлеют в земле, она может быть – может быть! – встретит кого-то, кто сможет ее утешить?

Мой гнев на него утих – я верю, что он искренне хочет помочь. Только это бесполезно, и в моей душе поднимается горечь – поднимается физически, как рвота, я словно чувствую ее вкус в горле.

– Ты так говоришь, как будто я ее оставил. Это ОНА ушла от меня, Серхио.

Он кивает:

– Да. И она страдает. Она умирает каждую секунду, что проводит вдали от тебя.

Черт бы побрал мое сентиментальное сердце – я дергаюсь, словно от физической боли, как обычно бывает при каждом упоминании о том, что Марина страдает. Но я все равно не понимаю.

– Тогда почему она ушла?

Он смотрит на меня, как на ребенка, который не замечает очевидного.

– Потому что она не хочет причинять тебе вред. Ты знаешь, что она испытала, когда думала, что ты умираешь? – Я качаю головой, и Серхио объясняет с раздраженным вздохом, скороговоркой – у него едва хватает терпения переносить мою непонятливость: – Она испугалась. Потому что была готова тебя обратить. Чтобы не потерять. А для нее это, как ты знаешь, совершенно невозможное решение – она поклялась никого не обращать, особенно тебя. «Потому-что-Влад-самый-живой-человек-которого-я-знаю»! Но готовность обратить тебя пришла к ней, и она снова испугалась – теперь уже того, что рано или поздно сделает это. Просто потому, что на самом деле хочет быть с тобой вечно.

Голова у меня идет кругом. Я никогда не пойму эту братию. Марина любит меня бесконечно, как будто я пуп ее персональной Земли, но при этом ушла от меня потому, что боялась своего желания сделать меня бессмертным?! Отлично – просто здорово. Теперь-то все прояснилось и стало понятно как дважды два.

Нет, ну как можно применять нормальную логику к этим типам?

– И что ты, собственно, предлагаешь мне сделать? – Я честно не понимаю, какую пользу может принести этот разговор, кроме как растравить мне душу окончательно. Потому что знать, что тебя бросила женщина, которая тебя по-настоящему любит, – это даже хуже, чем если бы она была к тебе равнодушна.

Губы Серхио растягиваются в хищной, но веселой улыбке:

– Я предлагаю тебе выбить из нее дурь.

– Это еще как?

Он достает из нагрудного кармана своего неизменного бежевого замшевого пиджака конверт.

– Вот. Я взял на себя смелость позаимствовать на время твой загранпаспорт. Тсс, подожди возмущаться – я его возвращаю, он в этом конверте, и в нем стоит английская виза. Там же лежит билет в Лондон. И ее адрес. Езжай к ней. Найди ее. И объясни ей, что она совершает страшную глупость. Что она мучает себя и тебя – вон у тебя какие круги под глазами, как будто ты один из нас, тебе надо быть с собою аккуратнее и стараться отдыхать… Как в том старом анекдоте про нищего, да? Ну ты помнишь: «Я не ел уже три дня!» – «Ну, батенька, так не пойдет, нужно себя заставить». Ладно, я понял, тебе не до анекдотов… – Серхио прекращает клоунаду, из-за которой я уже практически решился все-таки ударить его, и говорит, помахивая в воздухе рукой с конвертом: – Покажи ей, что она мучает вас обоих и никому от этого нет никакой пользы. Обратит она тебя или нет – это все равно в руках судьбы. Нет никакого смысла испытывать эту судьбу, воздвигая между вами дополнительные преграды. И тратя попусту время, которое вы могли бы провести вместе. В конце концов, если ты останешься смертным – у вас каждая минута должна быть на счету. Я говорил ей об этом. Меня она не слушает. Значит, должен сказать ты.

Серхио кладет конверт поверх кипы мусора на моем столе. Я тупо смотрю на прямоугольник белой бумаги, а потом вскидываю на Серхио взгляд:

– Почему ты думаешь, что меня она станет слушать?

– Потому что она женщина. И любит тебя.

Я вопросительно поднимаю брови – я не разделяю его оптимизма:

– И она обратит меня?

Серхио издает тихий смешок:

– Думаю, нет… А тебе бы хотелось?

Я опускаю глаза:

– Вопрос на засыпку… Скажем так – я думаю, что всем от этого было бы легче.

Холодов радостно всплескивает руками:

– Оказывается, ты не так уж глуп! Это хорошо – это внушает мне некоторый оптимизм. Но что делать… Ты так думаешь, я так думаю, Грант так думает. Дракула так думает и прямо ей об этом сказал. Все так думают – кроме нее. Для нее это будет трагедией. И поэтому тебе лучше бы убедить ее, что ты не жаждешь становиться одним из нас – по крайней мере, пока не жаждешь. Это ее несколько… успокоит. Бог знает – возможно, когда-нибудь вы сможете вернуться к этой теме.

– То есть ты не будешь меня обращать? Ну, чтобы решить проблему раз и навсегда.

Серхио смотрит на меня задумчиво, а потом качает головой:

– Я бы мог, конечно. Но я себе не враг. За ЭТО она меня убьет даже вернее, чем если я тебя просто загрызу.

Он улыбается, чтобы смягчить эффект от последней фразы, но зубы его при этом так зловеще поблескивают, что у меня невольно пробегает по позвоночнику холодок. И я спрашиваю его о том, что занимает меня уже давно:

– А тебе-то зачем нас мирить? Мне казалось, ты сам ее… любишь.

Серхио немедленно становится серьезен – он смотрит на меня долго и пристально, словно ищет слова, которые помогли бы мне, тупому смертному, понять все как следует. А потом говорит вдумчиво, постукивая пальцем по конверту с моим паспортом:

– Да, я люблю ее. И она любит меня. И да – когда-то, сто лет назад – и я имею в виду буквальную цифру, – у нас случился роман. Но тебе нет нужды ревновать. Это было не то, что она испытывает к тебе. Это было… удобно. Это дарило нам тепло. Укрепляло чувство… родства, которое мы питаем друг к другу. Было время, когда мы могли вернуться к этому – иногда мы возвращались. Но потом появился ты. И ты ее изменил. – Серхио отводит на секунду глаза, и, когда он снова смотрит на меня, мне чудится в его взгляде горечь. – Я гораздо сильнее тебя физически. Но я не могу победить тебя – не могу занять твое место в ее сердце. Ты – то, что она хочет. И именно потому, что я люблю ее – как брат или чуть больше, – я и должен помочь вам, если это возможно. – Он встает, аккуратно ставит на место свой стул и направляется к двери. Аудиенция окончена – испанский гранд меня покидает. Я ошарашенно смотрю ему вслед, и он, чувствуя мой взгляд, оборачивается. Серхио улыбается – но глаза его все еще серьезны. – Пожалуйста, имей в виду: если бы я действительно хотел получить ее, ты был бы уже мертв, а я был бы рядом с ней – утешал в потере. И утешил бы. Она никогда не узнала бы, кто тебя сожрал, – поверь, у меня достаточно опыта в таких делах. Был момент – когда она только-только заметила тебя и так глупо увлеклась, – я подумывал об этом. Но теперь – нет. Теперь я видел, как мы можем любить, – Марина мне показала. Я позавидовал ей. И я завидую тебе – разве это не смешно? – Он делает паузу, и опять отводит глаза, и говорит так тихо, что я едва его слышу: – У меня была в жизни любовь, смертный, – хотя тогда я и не сознавал, насколько она сильна: такое и с вампирами бывает, огромность любви не значит, что ты не можешь запутаться. Я потерял эту любовь. Я думал, что меня утешат… полумеры. Но теперь, увидев вас с Мариной, я понял, что просто еще не нашел свое утешение. – Он выходит за дверь, махнув мне на прощание рукой – не оборачиваясь. И его последнюю фразу я слышу уже из коридора: – Но это ничего. У меня впереди целая вечность.

Я сижу один в пустом офисе. Над моей головой потрескивает люминесцентная лампочка. На полу высыхает кофейная лужа. Я верчу в руках конверт с документами, которые мне принес Серхио, и думаю о целом ряде невероятных вещей кряду. Я думаю о том, что вампир только что признался, что хотел меня убить. Потом, что он завидует мне – мне! – и хочет, чтобы я был счастлив, поскольку это порадует его сестру… Мне стоило бы испугаться. Или возгордиться? Или чувствовать себя оплеванным – униженным его подачками, его снисходительным отношением к моим человеческим трудностям.

Но я чувствую только… благодарность. Он рассказал мне, что на самом деле чувствуют такие, как он. Рассказал, что творится в голове у Марины.

Он подарил мне надежду.

Я надеюсь, что он прав. Надеюсь – верить ему на слово я не могу. Потому что как можно говорить вещи вроде «люди любят так, а вампиры – эдак»? Разве тут есть общие правила? Все люди разные, и все вампиры – тоже. Все любят по-разному. Но я все-таки надеюсь, что он прав – в том, что рассказал мне о Марине. Надеюсь, что она примет меня. Надеюсь, что моя жизнь еще может продолжиться – и что еще не все для меня кончено… Надеюсь, что я еще смогу быть рядом с ней.

Конечно, я ему по гроб жизни буду благодарен.

Но, честное слово, – сделать себе визу и купить билет на самолет я мог бы и сам!

Глава 30

У каждого из нас есть в мире места, где нам особенно хорошо. Места, где хочется верить в лучшее, где проблемы отступают и где можно остановиться и подумать, посидеть и поплакать, и понять, в конце концов, что у высшего разума есть какой-то план по твоему поводу и бесполезно с ним спорить – все будет как будет. В обычной обстановке такое решение может привести в отчаяние. В «особенном месте» оно приносит в твое сердце… мир. Ну если не мир – то хотя бы спокойную покорность.

Для меня такое место – Кенсингтонский сад. Я люблю этот зеленый остров, раскинувшийся посреди Лондона. Люблю его плоские газоны, на которых вечно сидят или лежат люди – выскочившие на обед офисные работники, у каждого – пакетик с треугольным сэндвичем; влюбленные парочки, которым нравится лежать вдвоем на траве и смотреть в небо; подружки, обсуждающие что-то тривиальное – и тем не менее крайне для них важное. Люблю крошечный «ботанический» отдел, где между плотными стенами экзотических кустарников всегда лежит тень и всегда, в любое время года, что-то цветет. Люблю Круглый пруд, он правда круглый, потому так и называется. На его берегу всегда, равно в дождливую и солнечную пору, стоят раскладные стулья и бегают дети с пакетами хлебных крошек – для уток, которые живут на пруду. Даже дурацкий помпезный бело-золотой памятник принцу Альберту, безвременно почившему супругу королевы Виктории, люблю, хотя принято считать, что он уродлив неимоверно. Люблю длинные аллеи, которые почти всегда пустынны – разве что проедет одинокий велосипедист или проковыляет усталый бегун в потной майке, с неизменным плеером в ушах. Ну и конечно, тут множество собачников – удивительно, до какой степени лондонцы помешаны на собаках, хотя жить с ними в большом городе не очень удобно. Собаки обходят меня стороной, но издалека на них посмотреть приятно. Домашние собаки – не бродячие, домашних мне никогда бы не пришло в голову уничтожать. Да и Лондон не Москва – здесь приходится куда чаще пить кровь из холодильника.

В Кенсингтонском саду я всегда собираю каштаны. У меня постоянно набиты ими карманы – помню, один раз я страшно удивила этим девушку-таможенницу в аэропорту Хитроу. Мне нравится откидывать с дорожки носком туфли кусочки лопнувшей пополам зеленой игольчатой кожуры с порыжевшей «изнанкой». Нравится прослеживать пальцем неровности гладкого, шелковистого шарика и рассматривать муаровые разводы и оттенки коричневого, в который окрашена шкурка. Удивительно, насколько все каштаны разные и как все они красивы – на мой вкус, они куда интереснее, чем морская галька. Я часто хожу, держа руки в карманах и сжимая в кулаке одно из своих сокровищ. Обидно, что прикосновение моих рук не может нагреть каштан, – я еще помню, как это бывало, в нашей подмосковной усадьбе тоже росли каштаны, и мы собирали их с детьми. И очень жалко, что рано или поздно они высыхают – тонкая шкурка натягивается и утрачивает свой блеск, под ней проступают все бугры скрытого внутри ореха, который чем-то напоминает мне человеческий мозг, и каштан становится жалким, печальным. Он словно умирает… Конечно, он все равно давно уже мертв – он всего лишь семечко, которое нужно бы закопать в землю, и тогда его существование будет осмысленно: оно выполнит свое предназначение. Но мне жалко предавать каштаны земле – мне хочется любоваться ими. В мире должны быть не только полезные, но и просто красивые, бессмысленные вещи. И я не выбрасываю каштаны, даже когда они засохнут, – я держу их дома, в больших стеклянных вазах и чашах, расставленных по разным комнатам. Другие хранят таким образом цветочные бутоны. А я – каштаны.

Я сижу на своей любимой скамейке в Кенсингтонском саду, чуть левее монумента принцу Альберту. За моей спиной стена деревьев, отделяющая меня от забитой машинами улицы, передо мной гравийная дорожка и широкий зеленый газон, простирающийся в сторону Круглого пруда. Я просто сижу тут, неподвижно, и смотрю на пустынный, серый от тумана парк перед собой. День удивительно сырой, даже для Лондона: в воздухе реет водяная взвесь, такая плотная, что даже непонятно, это мелкий дождик моросит или просто туман такой влажный. Так сыро, что даже мне, не испытывающей холода, захотелось закутаться плотнее в пальто и поднять воротник – что я и сделала.

В парке очень тихо – даже машин на улице не слышно. Я улавливаю, правда, шуршание велосипедных шин, и хруст гравия под чьими-то кроссовками, и смех детей на берегу пруда, и сопение собаки, которая что-то обнюхивает метрах в пятидесяти от меня, но иногда даже эти звуки куда-то исчезают, и тишину вокруг нарушает только тихий стук, с которым падают с листа на лист капли осевшей на деревья влаги. Я вполне могу поверить, что одна в мире: только туман, серый свет и мои каштаны. Я поглаживаю один из них пальцем в глубине кармана. Я только что нашла его, возле памятника Питеру Пэну, и он очень красив – такого богатого, темно-рыжего оттенка. Чудесный экземпляр – настоящий принц среди каштанов. Как жаль, что и он рано или поздно засохнет…

Иногда я думаю – может быть, я и с людьми веду себя так же, как с каштанами? Собираю, разглядываю, восхищаюсь и любуюсь ими. Смотрю, как они умирают. И храню их в памяти – храню, отдавая дань нежности, которую они во мне вызывали.

В моей жизни были люди, к которым я привязывалась – и дружески, и даже с какой-то мерой любви. Странно было бы прожить двести лет, общаясь только с себе подобными. У меня были среди людей не только друзья, но и любовники – мимолетные, потому что я никогда не позволяла себе по-настоящему увлечь кого-то. И, уж конечно, не увлекалась сама. Я просто потакала своим прихотям… Подбирала людей, как поднимаю с земли каштаны, которые кажутся мне особенно блестящими, чья шкурка имеет особенно нежный коричневый цвет, особенно тонкий рисунок. Засохшие каштаны в стеклянной вазе не сожалеют о прошедшем, не испытывают горечи потери – им наплевать, что я больше не держу их в руках, не рассматриваю и не ласкаю. И к людям в своей жизни я относилась так же.

Я бросала их и шла дальше, ничем не потревоженная. И не думала, какой оставляю по себе след.

Наверное, за свое бездумное легкомыслие я теперь и наказана. За это мое неуязвимое тело и наполнено тупой, саднящей болью – болью, которой нет на самом деле, потому что болеть в моем организме нечему, но которая для меня осязаема. Болит у меня… душа, наверное, так это называется? Но ощущение от этого вполне физическое.

Интересно… Полюбив человека, я так сильно изменилась: научилась бояться, переживать, плакать. Начала ощущать боль. Интересно… Может быть, это способ снова стать человеком – настоящим, живым человеком, способ, который испокон веков ищут все вампиры? Ну, все порядочные вампиры, которые понимают ужас своего положения и не упиваются преимуществами кровавого бессмертия. Вдруг, если так случится, что вампир полюбит человека и проживет свою любовь к человеку полноценно – до конца, – он сам очеловечится настолько, что его тело опять станет уязвимым?..

И можно будет умереть. От старости или болезни. Как умирают нормальные люди.

Какая интересная, оптимистическая мысль. Как славно было бы, если бы это оказалось возможным. И, похоже, у меня как раз есть шанс проверить свою теорию. Правда, это очень больно. Но ведь в том и весь смысл: больно только тем, кто жив.

Так что я свою боль приветствую. Она показывает, что я на правильном пути. Она придает какой-то смысл моему в остальном совершенно бесцельному существованию.

М-да, это рассуждение – из тех, которыми не стоит делиться с друзьями – ни с Грантом, ни с Серхио. Они сочтут меня умалишенной. И, возможно, будут правы. И это тоже, кстати говоря, интересно. Потому что вампиры ведь не могут по-настоящему сойти с ума. Интересно, безумие – это тоже шаг на пути к обретению человечности?

У меня есть время поразмыслить обо всем этом. Времени у меня сколько угодно. Когда человеку – или вампиру – нечего ждать, он просто властелин времени. К моим услугам вечность.

Вечность… Я слышу в своей голове голос, который говорит мне полушутя, но на самом деле имея в виду что-то важное и серьезное: «Я не уйду. Мне не нужна никакая Герда. У тебя есть лед в холодильнике? Давай сюда – я сложу тебе слово „вечность“. И я слышу свой ответ – я прячусь за шуткой про „сам себе господин и новые коньки“. Я вспоминаю его взгляд – настойчивый, напряженный: словно он не уверен в том, чего ждать от меня. И волну нежности и облегчения в этом взгляде, когда я говорю или делаю что-то ласковое.

Вечность.

Он обещал мне вечность. Я обещала ему вечность.

И я его обманула.

Я сжимаю в кармане свой особенный рыжий каштан. И думаю, как последняя дура, о темно-рыжих волосах, цвет которых он мне напоминает. Я вижу, словно наяву, как он ерошит их пальцами, как глажу их я, какими темными кажутся медные пряди рядом с моей бледной кожей. Я представляю, как они с годами тускнеют, как появляется в них седина. Я представляю себе его глаза – но не такими, как знала их на самом деле, а изменившимися: усталыми, взрослыми, с отяжелевшими веками и морщинками в уголках. Интересно, каким он станет со временем. Как он будет стареть?..

Я никогда этого не увижу. Я никогда его больше не увижу.

Я зажмуриваюсь, борясь с накатившей на меня новой волной боли. Я, конечно, решила про себя, что боль – это хорошо, но ощущение все равно мучительное и справляться с ним непросто. И я не знаю, нужно ли справляться, если боль – это мой способ стать человеком.

Я никогда его не увижу. Не поцелую. Не услышу, как он смеется. Его расспросы, капризы, пристальные взгляды, беспокойство за меня, щедрость, улыбка, смущение, смелость, его молчание и прикосновение его кожи к моей… Все это в прошлом, и не повторится никогда больше. Никогда, никогда, никогда.

От одной этой мысли можно сойти с ума.

И я, похоже, сошла.

Мне и раньше казалось, что я вижу Влада в толпе. Но такого, чтобы мне чудился его запах, со мной пока не случалось. А теперь я ощущаю его очень ясно – так, словно Влад в самом деле рядом со мной. Он кажется таким реальным – в нем очень правдоподобно смешаны запахи его крови, его кожи, его любимого крема для бритья, и сигаретного дыма, и кофе, и мятной зубной пасты, и даже запах отсыревшей на влажном воздухе одежды: потертой кожаной куртки, серой толстовки с капюшоном, джинсов – я точно знаю, каких именно, это его старые синие джинсы с обтрепанными штанинами, у них на заднем кармане пятно зеленой краски (он неудачно сел на скамейку), и запах этой краски не выветривается, сколько штаны ни стирай…

Я сижу с закрытыми глазами и мысленным взором вижу его так ясно, словно он и правда здесь. Кажется, открой глаза – и он будет перед тобой. Что действительно вызывает боль… Может, у меня приступ безумия или просто разыгралось воображение от непреходящей тоски, но с этим надо что-то делать. К примеру, на самом деле глаза открыть – чтобы переключиться.

Я открываю глаза.

Господи, только не это…

Я не сумасшедшая – к сожалению. Мне это не чудится.

Он в самом деле здесь. Стоит передо мной посреди газона, метрах в десяти. Сутулится – как обычно. Руки засунуты глубоко в карманы джинсов. Капюшон толстовки он, конечно, не надел, и на его растрепанных волосах блестят капли дождя.

Он еще больше похудел – осунулся. Под глазами глубокие тени. Губы плотно сжаты. Как будто он не уверен, что с ними станет, если он расслабится, – улыбнутся они, или задрожат, или с них сорвется неловкое слово. Так что он сжимает губы и молчит.

И смотрит на меня.

Я помню его глаза в тысяче разных выражений: нахальными, усталыми, смеющимися, нежными, обиженными, отрешенными, восхищенными, я помню их и серыми, и зелеными… Я даже воображала их красными – как мои. Но такими, как сейчас, его глаза никогда еще не были. Они словно изменили свой цвет – потемнели и приобрели какую-то особую глубину. Смотря ему в глаза, я будто заглядываю в темные воды: они вроде бы спокойны, но под их гладью таится что-то, чему нет названия. Это «что-то» заставляет мое сердце сжаться от страха – за него. Это «что-то» – боль, которая так же мучительна и постоянна, как моя.

Это самые красивые глаза в мире – для меня, по крайней мере. И, видя теперь его взгляд, в котором нет ни упрека мне, ни радости при виде меня, я понимаю, что готова все что угодно сделать, чтобы в них не было больше боли. Я часто ловила себя на мысли, что совершила страшную ошибку, оставив его, – что мое решение не принесло ни ему, ни мне никакой пользы. И всегда отгоняла от себя эту мысль, считая проявлением слабости.

Мне нужно было увидеть его глаза, чтобы понять: я оказалась не права. Ничто на свете – никакая угроза, никакие внешние обстоятельства, даже мои смертельно опасные для него желания, – ничто в мире не должно стоять между нами. Мы должны быть вместе – не потому, что нам так хочется, не потому, что нам от этого легко и приятно… Вовсе нет – это может быть и опасно, и мучительно больно. Мы должны быть вместе потому, что это – наша судьба. Потому, что так устроен мир, возникший вокруг нас из осколков прошлого в тот миг, когда мы впервые поцеловались в полутемном холле моей московской квартиры.

Мне нужно бы сейчас встать и уйти – нужно бы сохранить верность решению, принятому полтора месяца назад, когда я его бросила. Ничего ведь с тех пор не изменилось – я все так же люблю его слишком сильно, все так же мечтаю быть с ним вечно. И все так же могу убить его ради исполнения этой мечты. Ему не следовало быть здесь – он не должен был приезжать. Мне полагается сейчас на него рассердиться. Прогнать… У меня нет никаких причин для радости. Я должна быть в ужасе от того, что он стоит тут, передо мной, и ждет… неясно чего, и с неясным, видимо, чувством.

У меня нет причин улыбаться при виде него. Но я улыбаюсь. Потому что его лицо – даже опустошенное обидой на меня, отчужденное – все равно как луч солнца среди этого тусклого серого дня. Только лучше – потому что от настоящего солнца мне пришлось бы бежать. А рядом с этим солнцем я могу находиться вечно.

Я улыбаюсь, но одновременно чувствую, что по моим щекам текут слезы. Боже, да я и в самом деле стала практически настоящим человеком – настоящей живой женщиной, если сижу тут на мокрой скамейке и как дура смеюсь и плачу при виде мужчины, с которым мысленно простилась навсегда.

Как, почему он здесь оказался – неважно. Он нашел меня.

Он пришел за мной…

Может быть, он даже простит меня?

Мои истерические всхлипы заставляют его наконец сдвинуться с места – словно он получил от меня какой-то знак. Его лицо оживает – выражение его глаз, так меня напугавшее, сменяется тем, что мне знакомо: тревогой, и нежностью, и безмолвным вопросом – «что с тобой»?

Он подходит стремительно, опускается на скамейку рядом со мной и прикасается кончиками пальцев к мокрой щеке:

– Ты плачешь?

Я киваю – стараясь при этом не потерять контакта с его рукой: я не сознавала раньше, до какой степени истосковалась по его прикосновениям, по этому контрасту между теплом и холодом, по нему…

– Да… Оказывается, я могу… Я научилась – когда ты умирал.

Он едва заметно кивает:

– Это хорошо. Я знаю, ты всегда переживала, что не можешь плакать.

Я смотрю в его глаза – в его новые, мудрые глаза, в которых нет больше ослепления мною, но есть… понимание меня. Он стал таким взрослым. Таким грустным.

– Я люблю тебя. – Я должна это сказать – как можно быстрее, я должна постараться стереть в его сердце память о том, как сильно его обидела, – память о своем предательстве.

– Я знаю. Потому и пришел. – Он берет мое лицо в ладони и говорит мягко, но очень решительно: – Я знаю, что ты любишь меня. И не дам этому обстоятельству разлучить нас.

– Я тебя не понимаю.

Влад едва заметно улыбается:

– Ты любишь меня. И ты знаешь, как сильно люблю тебя я. И ты боишься того, что мы с тобой можем сделать друг с другом – ради любви. Поэтому ты и убежала. Но только это бесполезно – от себя не убежишь. Я это знаю, и ты это знаешь.

Мне остается только кивнуть – потому что он прав. У меня есть, конечно, еще с десяток разных объяснений тому, что я оставила его, но, по сути, он прав. Я просто струсила. Самый трусливый вампир в мире.

Влад тоже кивает, не отпуская моего взгляда. А потом вдруг крепко обнимает меня и, с силой прижав к себе, говорит мне в волосы:

– Больше ты никуда не убежишь. Я тебя не отпущу.

Я прижимаюсь щекой к его отсыревшей кожаной куртке и нахожу это почему-то невероятно приятным. Но я все равно говорю со вздохом – это мне тоже важно сказать:

– Я не хочу отнимать у тебя жизнь.

– Без тебя у меня нет никакой жизни. Без тебя я превращаюсь в бессмысленный овощ. Это куда хуже, чем быть вампиром.

Мое сердце болезненно замирает… Опять он об этом. Опять о том, что составляет мой главный страх – главную опасность, которую я несу ему. Влад чувствует, что я напряглась, и чуть плотнее прижимает меня к себе. Я говорю, обращаясь к завязкам его толстовки – кончик одной из них, кстати, растрепался:

– Я не стану тебя обращать. Я не могу. И не буду.

Ответом мне служит легкий смешок:

– А я тебя и не прошу.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в лицо, – его слова так неожиданны, что мне нужно проверить его выражение. Он улыбается, но глаза его серьезны. Он склоняет голову и целует меня в лоб, а потом говорит спокойно – словно объясняя мне простую вещь, которая по какой-то причине до меня до сих пор не доходит:

– Я никогда не стану просить тебя сделать то, что причинит тебе боль. Самое главное для меня – быть рядом с тобой. И я буду – столько, сколько мне отпустит судьба. Слава богу, я не девчонка, чтобы переживать о морщинах. – Неожиданно он широко улыбается, своей старой, знакомой мне, так любимой мною озорной, мальчишеской улыбкой. – Лет через сорок это будет даже прикольно. Представь, буду я таким согбенным старым перцем с седой бородой, и все вокруг будут думать – как этот трухлявый пень подцепил такую молоденькую красотку?

Я улыбаюсь вместе с ним и на секунду ясно представляю себе, как это будет. Годы, которые мы проведем вместе, – годы счастья, когда я смогу смотреть в его живые человеческие глаза, прижиматься к теплому плечу, слушать биение сердца и ощущать бег крови под смуглой, естественного цвета кожей. Еще час назад я была уверена, что никогда не увижу его стареющим, – а теперь могу надеяться, что мне будет дано это счастье: увидеть, как он проживает со мной свою настоящую человеческую жизнь. Я увижу его и в сорок лет, и в шестьдесят… Я увижу, как поседеют его волосы. Как появятся морщины на его лице. Они не сделают его менее красивым в моих глазах – не сделают менее любимым.

А потом я увижу, как он умрет. Потому что люди умирают. Старые люди, прожив полноценную жизнь, умирают – потому что приходит их срок. И я не смею думать о том, как мне будет больно. У всех умерших остается кто-то, кто их пережил, – кто-то, кто по ним плачет. То, что этот «кто-то» бессмертен и время его не лечит, не имеет значения. Я переживу его, и я буду плакать, и возможно, что когда-нибудь я смогу последовать за ним. Таков порядок вещей… Не это заставляет меня вздрогнуть и отвернуться, чтобы не видеть хотя бы секунду его молодое прекрасное лицо.

Старые люди умирают, прожив полноценную жизнь, – жизнь, которая оставила по себе след. Они умирают, окруженные детьми и внуками. Уходят, оставив в мире частицу себя. Только в такой смерти – и в такой жизни – есть смысл.

У Влада этого не будет. Я могу не обращать его. Могу всегда защищать его. Но своей любовью – своим появлением в его жизни – я все-таки отняла у него то, что делает осмысленным существование других людей. То, что заставляет их, собственно, влюбляться друг в друга и жить вместе… Если он проведет жизнь со мной, то уйдет из мира, не оставив никакого следа. Из-за меня. Из-за того, что я, мертвая женщина, привязала его к себе – просто по своей прихоти…

Как я могла не подумать об этом? Как могла забыть – при том, чем я занимаюсь все свободное время, при том, что все столетия жизни было мне единственным утешением?

Как могла забыть, что в моем решении уйти был не только страх за него – но и простое желание дать ему возможность жить с людьми и любить ЛЮДЕЙ – любить женщину, которая сможет родить ему ребенка?

Влад замечает, конечно, мое оцепенение, берет меня за подбородок и поворачивает к себе. Выражение лица у меня, видимо, не особенно оптимистичное, потому что он спрашивает с коротким усталым вздохом:

– Ну что еще случилось? Какую проблему ты теперь для себя придумала?

Я только качаю головой – мне трудно ему это объяснить. Но я знаю, что оставить все просто так, недосказанным, тоже нельзя. После того, что между нами было только что – после чудовищного расставания и воссоединения, которое кажется нам обоим таким абсолютным и правильным, но все же содержит в себе червоточину… после этого я не могу молчать. Мои недомолвки делали нас несчастными прежде – они стояли между нами, они нас разлучили. Я не хочу опять потерять его. И не вижу способа жить с ним, не лишив его чего-то важного из человеческих ценностей. Но я не могу и решать за него – видит бог, мои самостоятельные решения пока что не привели ни к чему хорошему.

Значит, мне остается только одно – показать Владу то, что до встречи с ним составляло единственный смысл моей вечной жизни.

Глава 31

Марина ведет машину очень сосредоточенно, не глядя на меня. Лицо у нее такое строгое, что я мог бы забеспокоиться. Видимо, чтобы этого не случилось, она рулит одной рукой, а второй сжимает мою ладонь, изредка слегка пожимая ее: мол, я рядом. Мы вместе. Я не могу словами описать, как много для меня значит то, что я снова с ней – снова чувствую ее прикосновение, вижу ее профиль, шелковистую темную прядь, заправленную за ухо, бледную шею, лежащие на руле тонкие пальцы. Но я не могу не думать о том, что мы с нею все-таки странная пара. Как она говорит про своего Серхио – «ни слова в простоте»? К нам это точно относится. Нам бы положено сейчас целоваться, лепетать друг другу слова любви. Заниматься любовью, наконец. А мы вместо этого едем на другой конец Лондона, где Марина, как она загадочно сказала, «должна мне кое-что показать». Разве так ведут себя нормальные люди, которые встретились после мучительной для обоих разлуки и сразу поняли, что быть вместе – это единственно возможное для них состояние? Мы, конечно, не нормальные люди – вампира с человеком нормальной парой не назовешь, ни в моем мире, ни в ее. Но я знаю, что мы оба поняли, что больше не разлучимся… Я видел ее лицо, когда она сидела там, на этой скамейке, такая маленькая, хрупкая и словно замерзшая, хотя я знаю, что мерзнуть она не может, и смотрела на меня во все глаза, одновременно смеясь и плача. В эту секунду я понял, что все будет хорошо, – что Серхио был прав, и она в самом деле ушла от меня от избытка любви, а не от ее недостатка.

Я так боялся, что мой благодетель-вампир выдает желаемое (мною!) за действительное, – боялся, что она встретит меня ледяным холодом, отвернется или, что еще хуже, станет смеяться над смертным, который осмелился просить ее вернуться в его жалкую жизнь. Я думал об этом беспрерывно. Думал, пока ждал рейса в темном и унылом аэропорту Шереметьево-2, сидя в баре с чашкой грабительски дорогого кофе и куря одну сигарету за другой. Думал, пока летел в самолете, мучительно пытаясь пристроить куда-нибудь свои чуточку длинные для самолетных стандартов ноги, и жевал совершенно резиновую на вид самолетную еду, не чувствуя вкуса, – это, впрочем, наверное, было и к лучшему, – и читал дегенеративный самолетный журнал, не различая по-настоящему ни одной буквы и не улавливая смысла поучительных статей о красотах городов Золотого кольца, – ну о чем еще обычно пишут в таких журналах.

Я пытался представить себе ее реакцию, когда она увидит меня. Боялся своей реакции, когда увижу ее: не знал, захочется ли мне накричать на нее от обиды или броситься к ней с поцелуями, и понятия не имел, как она воспримет одно – и второе. Забросив свою сумку в отель у Ланкастер-Гейт, на краю Кенсингтонского сада, я не стал ее распаковывать – поскольку не был уверен, что задержусь в Лондоне хотя бы на день. Если она отвергнет меня… Что бы я стал делать, если бы она меня отвергла? Бог ведает, а я боюсь даже думать.

Я отправился прямо к ней – по адресу, который дал мне Серхио. Я шел по узким улицам, которые по мере моего перехода из района Ноттинг-Хилл в Холланд-парк на глазах превращались из неряшливых и веселых, утыканных индийскими закусочными и забавными магазинчиками, в строгие и холодные и усеянные только припаркованными возле подъездов крошечными двухместными машинками – из тех, на которых ездят только очень богатые люди. Шел и думал о том, как она встретит меня. И боялся до смерти.

Когда я подходил к ее крыльцу – обычному лондонскому крыльцу с тремя ступеньками, белыми колоннами и узкой черной дверью с медным номером, – мне стало так страшно, что пришлось остановиться и перевести дух. Как-то мысли в кучу собрать. Я столько думал о том, как увижу ее, – но даже не представлял, что ей скажу. Просто «привет!» вряд ли бы прокатило.

Я стоял возле черной кованой решетки, какими в Лондоне закрывают входы в подвальные этажи, и просто смотрел на ее дверь. И в этот момент она вышла на улицу и, не оглядываясь по сторонам, пошла в сторону Кенсингтона. Она не заметила меня – шла, опустив голову, подняв воротник светлого пальто, спрятав руки в карманы. Она выглядела совершенно… мертвой. В этот момент во мне снова затеплилась надежда. Может быть, ей и правда так же хреново без меня, как и мне – без нее? И я пошел за ней – пошел обратно, по улицам, которые миновал только что.

Она гуляла по парку и собирала каштаны – глядя на них почему-то с невыразимой печалью. Она меня не замечала – даже запаха не чувствовала, наверное, ветер был в мою сторону. Шла по аллеям и газонам вроде бы спокойно – но как-то невероятно отрешенно. Вся ее фигура выражала… ну, покорность судьбе, я думаю. И мне от этого стало грустно, как никогда. Потому что это было на нее не похоже. Я не хотел, чтобы она смирялась с судьбой. И сам не собирался.

А потом она села на скамейку и сидела там долго-долго, думая о чем-то своем и время от времени разглядывая подобранный только что каштан. А я все смотрел на нее. Не смея подойти. Не зная, что делать. Пользуясь возможностью просто наглядеться на нее, пока она меня не видит и не может прогнать. Ты постой, постой, красавица моя, – дозволь наглядеться, радость, на тебя… Вот я и шел за своей Метелицей и смотрел на нее – словно на нее можно наглядеться впрок.

А потом она заметила меня, и рассмеялась, и расплакалась. И я понял, что все будет хорошо. Она меня не прогонит. А ей убежать я и сам не дам.

Обнимая ее, я просто физически чувствовал, как расслабляется – словно оттаивает – ее тело. Я заглядывал ей в глаза и видел там океан скорби – глубже даже, чем в тот вечер, когда она рассказала мне, кто она такая на самом деле. Надо думать, что со мной происходило то же самое – просто я на себя внимания не обращал. Какое мне дело до себя, когда ей больно? А я видел, что ей все еще больно: несмотря на смех, несмотря на слезы, несмотря на то, что я избавил ее, кажется, от главного страха ее жизни – опасности, что я попрошу ее убить меня, и она захочет это сделать… Все равно что-то ее все еще не отпускало. И не отпускает теперь, когда она смотрит на дорогу перед собой и пожимает время от времени мою руку. Может быть, не только чтобы успокоить меня – но и чтобы самой убедиться: я все еще рядом. Как хочется верить, что это так…

Мы останавливаемся наконец у высокого кирпичного забора, имеющего отчетливо административный вид. Марина молча сидит и смотрит на ворота – они метрах в двадцати впереди нас. Я вопросительно взглядываю на нее. Она пожимает плечами с извиняющимся видом:

– Нужно подождать примерно пять минут.

Электронные часы, мерцающие на приборной доске в полумраке ее машины, показывают двадцать пять минут пятого. Секунды тянутся медленно, но я не жалуюсь. Меня несколько тревожит неизвестность – но меня радует, что пока я могу просто посидеть с Мариной. Просто быть рядом с ней… Еще два дня назад я думал, что этого вообще никогда не будет.

За кирпичной стеной раздается пронзительная трель звонка.

Ах, вот что за ней – школа. И там как раз закончились занятия. Почти мгновенно – так, словно им не надо ни вещи собирать, ни пальто натягивать, – на улицу высыпают стайки школьников. Те, кто поменьше, направляются к машинам, припаркованным вдоль по улице, так же как наша, – их, очевидно, встречают родители. Те, что постарше, сбиваются в группы по два-три человека и расходятся в разные стороны. Кто-то заходит в ближайший магазинчик – за комиксом или шоколадкой. Кто-то торопливо прикуривает сигарету – оглядываясь, не видят ли учителя. Кто-то просто бредет, волоча рюкзак по земле и напряженно беседуя с товарищами. Вот интересно – я сам помню, как беспрерывно болтал со своими приятелями по дороге из школы в более интересные места. Мало нам, что ли, в школе было общения? И ведь всегда находилось о чем поговорить.

Мое внимание привлекает группа из трех школьниц лет шестнадцати, которые останавливаются поболтать довольно близко от нашей машины. Две девочки совершенно обычные – одна потолще, другая попрыщавее, у обеих косички, и школьная форма – серые юбки с зелеными пиджаками – сидит на них чуточку нелепо, как всегда бывает с подростками, которых одели в то, что им не нравится. Третья девочка обращает на себя внимание необычайным для столь юного существа спокойствием – и красотой. У нее чистая светлая кожа, блестящие темные глаза и стильно подстриженные черные волосы, которыми она время от времени кокетливо встряхивает, – она знает, что гораздо красивее своих подруг, хотя и старается особенно не выпендриваться. Девочка маленькая и худенькая, и даже сейчас видно, что она будет когда-нибудь очень грациозной. Говоря что-то своим подружкам, она оборачивается в нашу сторону, и я имею возможность как следует рассмотреть ее лицо. И у меня перехватывает дыхание.

Она невероятно похожа на Марину.

Это те же черты, только моложе на десять – и двести – лет. Те же глаза – только не вишневые, а просто карие. Тот же овал лица. Та же улыбка.

Девочка отворачивается, и они с подругами почти сразу уходят: к ним подошел парень, которого они, как выясняется, ждали. Он, конечно, пришел ради нее – ради этой маленькой «Марины». Подружки идут с ними, но смотрят на товарку неласково. Ох уж эти школьные драмы – везде они примерно одинаковы…

Я поворачиваюсь к настоящей – взрослой – моей Марине. И говорю по возможности спокойно:

– Ну, рассказывай.

Марина не смотрит на меня – она все еще глядит вслед девочке – и говорит словно бы сама с собой:

– Этот Скотт Браун – он ничего, вроде бы хороший парень. Немножко рано она с ним связалась, но сейчас все так делают. Думаю, он ее не обидит. – Она делает паузу и переводит наконец взгляд на меня: – Юную особу, которая обратила на себя твое внимание, зовут Энни Кроули. Она… господи, кто бы мог подумать, что это будет так трудно объяснить, не запутавшись… Скажем так: она – мой потомок.

Я смотрю на Марину молча, пытаясь переварить это заявление. Она вздыхает:

– Ты помнишь историю моего обращения, верно? – Я киваю: такое трудно забыть. Марина прикусывает губу и секунду собирается, прежде чем продолжить. – Так вот, в ней было, как ни странно, нечто хорошее. При всей своей подлости Этьен сдержал свое слово – он убил моего мужа и меня, но не тронул детей. У меня было двое детей, Влад. Как в сказке – мальчик и девочка. Совсем крошки – Ане было пять, Пете – три. После смерти моего мужа и моего… исчезновения о них позаботились. Сначала дворня – святые люди, которые тепло относились к нам с мужем… Потом приехала из Петербурга моя старшая сестра. Она взяла детей к себе и вырастила. Я сумела выяснить это значительно позже – сбежав от Этьена, я первым делом вернулась в Россию, чтобы узнать, что сталось с моими детьми. Мне несказанно повезло. Они были живы, здоровы и счастливы. Аня удачно вышла замуж. Петя тоже завел семью. К середине девятнадцатого века они подарили мне внуков… Я была знакома с ними – встречала их в свете. Мы даже дружили. Многие замечали, что мы с Анечкой похожи – как сестры… Эта девочка, Энни, – уже шестое поколение моей семьи. Забавно, что далекая родня получилась такой похожей на меня – снова. Вообще их у меня сейчас больше сотни. Судьба разнесла их по миру. Кто-то живет в России. Кто-то здесь. Двое – во Франции. Долго перечислять, да тебе это и не нужно… Тебе важно знать, что я никогда не оставляла семью своим вниманием. Я слежу за тем, как у них дела. Стараюсь помогать, если это нужно… До встречи с тобой моя… человеческая семья составляла основной смысл моего существования. Они помогали мне не отчаиваться. Утешали в моем одиночестве. – Марина качает головой и улыбается, но в голосе ее звучит горечь: – Да, я вампир – богопротивное, мертвое существо. Но когда-то я была человеком. И я оставила в мире свой след – частицу себя, живой. Ты не можешь себе представить, как это важно.

Она смотрит на меня тревожно – будто что-то ищет на моем лице. Я не понимаю, честно говоря, причин ее волнения. Осмыслить то, что она рассказала мне, конечно, нелегко, это и в самом деле впечатляющая картина. Но прежде всего я просто невероятно рад за нее… Господи, то, что с ней произошло, – это настоящее чудо, и это невероятно круто. Я помню, конечно, ее рассказ о ночи обращения – и помню, как переживал за судьбу ее детей, о которой она ничего не сказала. Я думал, что Марина так и не узнала ее, что она до сих пор страдает, мучаясь неизвестностью. А оказывается, вон что – она основала огромную семью, у нее сотни этих пра-пра-пра… черт, я все равно собьюсь со счета, но это, в общем, совершенно неважно. Важно, что у нее должно быть сейчас тоже счастливое лицо – а она вместо этого чем-то опечалена.

Я беру ее руки в свои:

– Марина, это так здорово. Я даже не знаю, что полагается в таких случаях говорить… Поздравить тебя?

Она хмурится:

– Не паясничай, пожалуйста. Я пытаюсь говорить с тобой о важных вещах.

Мой черед хмуриться – не сердито, впрочем, а просто недоуменно:

– Я не паясничаю – я просто страшно за тебя рад. Я как раз представляю, как это важно, – ты же помнишь, какая у меня семья. Как цыганский табор – целая толпа народа. И я не понимаю, что тебя беспокоит.

Марина некоторое время смотрит на наши сомкнутые руки, а потом поднимает глаза. Они снова темные, как бывает с ней в минуты отчаяния, и они печальны той столетней печалью, которая пугает меня – и заставляет мое сердце рваться к ней.

– Если ты действительно сознаешь, как это важно, то должен понимать. Я не хочу лишать тебя… всего этого.

– Всего чего?

Марина кивает в сторону школы. А потом опускает глаза и говорит тихо:

– Мне очень повезло в жизни и в смерти – у меня были дети. Но это потому, что у меня был когда-то живой, настоящий муж. Я – мертвая, Влад. Я не смогу дать тебе детей.

Эта женщина определенно когда-нибудь сведет меня с ума. Выражение глубокого горя на ее прекрасном лице не может никого оставить равнодушным. Но абсурдность ее умозаключений просто… выносит мозг.

Я отпускаю ее руку – только для того, чтобы погладить по щеке:

– И ты боишься, что из-за этого я тебя оставлю?

Она качает головой:

– Нет, я думаю, что из-за этого я должна тебя оставить. Чтобы у тебя была возможность… жить с живыми. Любить кого-то… живого. – Ее голос опускается до шепота, и на глазах блестят слезы.

Она у меня стала совсем живой, с тех пор как научилась плакать. И тем более абсурдно звучат в ее устах все эти покойницкие самоопределения. Она у меня теперь очень живая и эмоциональная. Настоящая девочка – слабая, ранимая, как я и решил про нее с самого начала, тогда, летним днем в Москве, когда мы обедали в «Барашке» и мне так хотелось защитить ее от всего на свете.

Я шумно вздыхаю – я не знаю, смеяться мне или плакать над этой ее поразительной способностью привести наше общение в какой-нибудь новый тупик. Такое ощущение, что она специально ищет повод расстаться со мной. И прежде я, возможно, так бы и подумал – и смолчал бы, и дал ей все усложнить. Но не теперь. Теперь, когда я видел ее в парке, видел, как боролись на ее лице улыбка и слезы, видел, как она смотрит на меня, – словно тоже не может наглядеться… Теперь я не позволю ей страдать из-за ерунды и заставлять страдать меня. Теперь я знаю, что она меня действительно любит. И это придает мне сил.

– Марина, посмотри на меня. – Она вскидывает голову. – Ага, вот так – я хочу, чтобы ты видела мои глаза. А теперь слушай. Я тебе вот что скажу: не зря я когда-то считал тебя балованной мымрой. Жизнь вампира тебя избаловала. Не надо возмущаться: ты сама говорила мне, что ваше племя привыкло во всем потакать своим желаниям. Привыкло получать то, что хочет. У людей не так. Мы живем, зная, что сбывается отнюдь не все, о чем мы мечтаем. И мы к этому ПРИВЫКЛИ. Нет такого закона, чтобы в жизни все происходило по какому-то продуманному плану. Мы с тобой полюбили друг друга – в какой план это вписывается? Мы – лучшее доказательство того, что самые важные вещи предусмотреть и предугадать невозможно. Да, в идеальном мире люди встречаются, любят друг друга, и у них рождаются дети. Я согласен – было бы славно, если бы всегда получалось так. Но так бывает не всегда… Бывает, что мужчина не вовремя переболел свинкой. Бывает, что женщина бесплодна. Есть много причин, по которым любовь не заканчивается детьми. Хотя, конечно, у нас с тобой причина самая экзотическая. Но даже не будь ты вампиром… Бог знает, как оно все сложится. Я знаю одно: я не могу любить никаких других женщин – ни живых, ни мертвых. Не «не хочу», а именно не могу. Поверь мне – я пробовал. – Она вопросительно поднимает бровь, и я улыбаюсь – я вижу, что ее настроение чуточку улучшилось. Может, она меня все-таки услышит? – Я тебе потом как-нибудь расскажу, это душераздирающе унизительная для меня история… Ты признаешь, что мы должны быть вместе, – что иначе невозможно?

Марина смотрит мне в глаза – как я ее и просил. Смотрит долго, а потом отвечает:

– Да.

– Отлично. Это – самое главное. Я человек, Марина. И я готов принять свою судьбу. Так случилось, что я люблю тебя. И хочу жить только с тобой. И детей я тоже, наверное, хотел бы иметь. Но это уж как выйдет – у людей всегда так. Но жизнь с тобой – это то, что я не только хочу, но и МОГУ получить. Не отнимай у меня этого.

Я знаю, что формулировать свою просьбу вот так – это бить ниже пояса. Она не может, в самом деле, посмотреть мне в глаза и сказать: «Нет, отниму, и не проси». Но я люблю ее, и мне нужно удержать ее. А в любви и на войне, как кто-то там сказал, все средства хороши.

Лицо у Марины непроницаемо – чего у вампиров не отнять, так это умения владеть собою в сложных ситуациях. Она молчит довольно долго – так, чтобы я уже успел забеспокоиться о результативности избранного плана действий.

А потом наконец она выдает мне хитрую маленькую улыбку – из тех, на которые когда-то, до начала всех наших трудностей, была щедра. В глазах ее появляется блеск – и я понимаю, как давно не видел ее веселой и как страшно мне этого не хватало.

Она говорит:

– Ну хорошо… Мне с тобой очень сложно, Влад. С тобой я чувствую себя человеком, и мне это нравится. А ты принуждаешь меня поступать так, как привычно вампиру. Потакать своим желаниям.

– Говорят, нельзя отрицать свою природу – могут развиться комплексы и неврозы.

Марина кивает и усмехается:

– Да, это как раз мой случай… ОК. Если уж мы делаем громкие заявления, то надо соблюдать форму. Итак… Я – вампир. И я готова принять свою судьбу. Так случилось, что я люблю тебя. И хочу жить только с тобой. Вампиры всегда добиваются того, чего хотят. Я хочу тебя.

– И пусть все будет как будет?

– Пусть все будет как будет.

Довольно уже слов – я не могу больше сидеть с ней вот так, близко-близко, и не целовать ее. И у нее, по-моему, те же мысли.

Я прикасаюсь губами к ее губам и вспоминаю наш первый поцелуй – потому что у меня так же, как тогда, шумит в ушах кровь и мне так же кажется, что это мир вокруг нас рушится и восстает из праха. Ее губы все такие же холодные и все так же напоминают мне мой детский неудачный опыт с облизыванием качелей на морозе. Но теперь все чуточку по-другому… Они знакомы мне, ее губы. Я знаю, что она их не отнимет. Что она моя и всегда будет моею. Я понимаю, конечно, что это самонадеянно с моей стороны – быть так в ней уверенным. Но, в конце концов, я смертный, который только что вернул сбежавшую возлюбленную-вампиршу и убедил ее, что у нас с ней есть совместное будущее. У меня имеются некоторые основания быть уверенным в себе.

Я целую ее – мою мымру, мою Снегурочку, мою Метелицу, мою Снежную Королеву, и на задворках сознания у меня крутится мысль о том, что я так и не сложил для нее из кристаллов льда слово «вечность». Я получил от нее весь свет и новые коньки. Она дала мне все, о чем я просил. Я пока – нет. И я обещаю себе подумать, как мне сделать Марину по-настоящему счастливой – дать ей то, что успокоит ее совесть… Как в мультике про Простоквашино дядя Федор с папой спрашивали маму, эдак с намеком: «Где бы нам ребеночка второго добыть?» Зачем-то ведь понадобилось Снежной Королеве это слово «вечность», сложенное изо льда… Зачем ЕЙ нужно было это слово, что она готова была за него весь мир отдать? Что ей нужно было от Кая?..

Когда-нибудь я об этом подумаю. Но явно не сейчас. У меня масса времени впереди – долгая смертная жизнь рядом с самой прекрасной из бессмертных. И сейчас я вообще ни о чем не могу думать. Я только вспоминаю, совершенно некстати, свою маму – она у меня любит Чехова и меня научила любить его. И я думаю о фразе, которая ей и мне всегда нравилась. Фразе из «Дамы с собачкой»… «И казалось, что еще немного – и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается».

Интересно, знала ли Марина Чехова? Надо будет спросить… Потом, когда-нибудь.

На улице уже давно стало темно. Зажглись фонари. По окнам машины стучит дождь, а мы сидим внутри и целуемся на заднем сиденье, как подростки, – хорошо, что стекла у Марининой машины тонированные и снаружи нас не видно.

Ее прохладные пальцы скользят по моей горячей коже. Я чувствую, как ее клыки легко, едва заметно царапают меня чуть пониже челюсти. Она отстраняется, чтобы поцеловать меня в губы, но потом снова возвращается к шее – туда, где бьется пульс.

Пусть все будет… как будет.

Content

Евгения Микулина
Женщина-VAMP

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31