Евангельская история. Книга первая. События Евангельской истории начальные, преимущественно в Иерусалиме и Иудее

Евангельская история. Книга 1

Протоиерей Павел Матвеевский

По благословению митрополита Ташкентского и Среднеазиатского Владимира

В предлагаемой благочестивому вниманию читателей «Евангельской истории о Боге Слове Сыне Божием, Господе нашем Иисусе Христе, воплотившемся и вочеловечившемся нашего ради спасения», мы имели целью представить Евангельские события и речи Господа в последовательном порядке, вместе с объяснениями их, заимствованными из творений святых Отцов и учителей Православной Церкви. Бесспорно, это – самые верные и надежные толкователи Евангельской истории. В песнопениях Православной Церкви, составленных в разное время теми же святыми Отцами и учителями, мы находим древнее предание, служащее к уяснению и решению некоторых вопросов, обыкновенно оставляемых без разъяснения.

Другие разнообразные сведения почерпнуты из источников и пособий, указанных в своем месте – в подстрочных примечаниях. Что касается расположения Евангельских событий и речей Господа, то мы следовали большею частью тому порядку, какой принят преосвященным епископом Феофаном, с указанием оснований, в книге его: «Евангельская история о Боге Сыне, воплотившемся нашего ради спасения», Москва, 1885 год.

Изложению земной жизни и Божественного учения Господа нашего Иисуса Христа мы считали необходимым предпослать «введение», <…> а также «вступительное благовестие святого евангелиста Иоанна Богослова о вочеловечении Бога Слова Сына Божия», составляющее догматическое предисловие к Евангельской истории.

Введение

I

Предвечный Совет

Пресвятой Троицы

о спасении человеческого рода

Богу, как Всеведующему, от века, когда еще не было мира и времени, было известно, что человек, получивший от Творца своего разумно-свободную душу, не устоит в правой и святой жизни, не выдержит испытания и падением своим потеряет райское блаженство.

Богу, как правосудному, свойственно за злоупотребление свободы существами, одаренными разумом и свободой, и за нарушение Своей святой воли присуждать грешников к состоянию, сообразному со злоупотреблением свободы, к последствиям внутренним и внешним, временным и вечным.

Богу, как милосердому и всеблагому, не хотящему смерти грешника, но еже обратитися и живу быти ему (Иез. 33, 11), свойственно желать восстановления падших, свойственно помышлять о примирении виновных с оскорбленною святостью Своею, но не иначе, как способом, с одной стороны, вполне удовлетворяющим беспредельной правде Его, а с другой – сообразным со свободою падших, данною им Творцом.

Богу, как бесконечно приемудрому, в тайне Пресвятой Его Троичности, от века ведом был достойный и действенный способ к восстановлению падшего человека, – способ, в котором милость и истина сретостеся, правда и мир облобызастася (Пс. 84, 11).

Посему, прежде сотворения мира и преемства времени, в предвечном совете Пресвятой Троицы о восстановлении падшего человечества было предназначено и определено все Домостроительство нашего спасения.

Вследствие благоволения о спасении и восстановлении падшего человека способом, сообразным со свойствами Божиими и свойствами человека, – благоволения, предвечно исшедшего от Триединого Бога, Единородный Сын Божий в последок дний (Евр. 1, 2) воспринял в единство Своей ипостаси человеческое естество, кроме греха, и смертию на кресте принес Себя в жертву для искупления человеческого рода от осуждения на вечную смерть. По разрушении средостения между Божеством и человечеством смертию Искупителя, Святый Дух вселяется в душах верующих, воссозидая и возрождая их Своею зиждительного силою, утверждая их в союзе со Христом Спасителем и таким образом совершая в сердцах человеческих дело искупления.

В Священном Писании находятся ясные изречения, свидетельствующие о том, что Бог прежде создания мира предназначил верующих во Христа к вечному спасению, а также дающие видеть, в частности, участие каждого из Лиц Пресвятой Троицы в деле нашего спасения. Святой апостол Павел в Послании к Ефесеям говорит об избрании нас во Христе к святой и непорочной жизни прежде сложения мира (Еф. 1, 3, 4), – о предопределении нашего усыновления Богу Отцу (ст. 5), – о предназначении нас к наследию благодатных даров и блаженства (ст. 11). В Послании к Римлянам спасение во Христе Иисусе, открывшееся для всех народов, он называет тайною, леты вечными умолчанною, явлъшеюся же ныне, по повелению вечнаго Бога, в послушание веры во всех языцех погнавшеюся (Еф. 14, 24, 25). И в других местах Новозаветного Писания (напр. Кол. 1, 26–28; Еф. 3, 9-11, ср. Деян. 2, 23) Предвечный СоветБожествао спасении человеческого рода именуется также тайною, сокровенною от век и от родов, потому что до времени воплощения Христова тайна спасения нашего была открываема с постепенностию, домостроительно предначертанною от премудрости Божией. Не прежде, как по совершении спасения Иисусом Христом и по сошествии Святаго Духа, апостолы начали во всеуслышание проповедовать сокровенную премудрость Божию, дабы просветити всех, что есть смотрение тайны сокровенныя от веков в Бозе (Еф. 3, 9; ср. 1 Кор. 2, 10).

В частности, на благоволительное определение в предвечном совете спасти людей чрез Единородного Сына Божия указывается в словах евангелиста: тако возлюби Бог мир, яко и Сына Своего Единороднаго дал есть, да всяк, веруяй в Онъ, не погибнет, но иматъ живот вечный (Ин. 3, 16; ср. Пс. 39, 7-10; Ин. 17, 4; Еф. 2, 4–7; Гал. 4, 4). И Сам Господь наш Иисус Христос, говоря о деле Домостроительства спасения рода человеческого, воспринятом Им на Себя, называет сие дело заповедию Отца Небесного (Ин. 4, 34; 10, 17, 18; 14, 31). Святой апостол Петр, выражая мысль о предвечном предопределении нашего спасения кровию Христа, именует Его Агнцем непорочным и пречистым, предуведенным прежде сложения мира, явльшимся же в последняя лета (1 Пет. 1, 19, 20), а святой апостол Павел приводит слова Псалмопевца, в которых предызображено явление в мир этого непорочного и пречистого Агнца в такой речи Сына Божия к Богу Отцу: жертвы и приношения не восхотел ecu, тело же совершиил Ми ecu, всесожжении и о гресе не благоволил ecu; тогда рех: се иду; в главизне книжней написася о Мне, еже сотворити волю Твою, Боже (Евр. 10, 5–7). На принятое от века Духом Святым участие в Домостроительстве нашего спасения указывает святой апостол Павел в словах, обращенных к Солунским христианам, где спасение предназначенных и избранных ко спасению от вечности поставляется в связи с освящающим действием Святаго Духа на спасаемых: избрал есть вас Бог от начала во спасение, во святыни Духа и веры истины (2 Сол. 2, 13). В других изречениях Священного Писания усвояется Святому Духу благодатное возрождение и освящение верующих, а также раздаяние благодатных даров.

II

Потребность и цель вочеловечения Сына Божия

Святые Отцы называют способ искупления людей чрез вочеловечение Сына Божия «исполненным человеколюбия и украшенным правдою», и все Домостроительство нашего спасения «морем» и «полнотою» Божия человеколюбия, считая его вполне соответствующим вообще свойствам существа Божия. «Враг, уловивший человека обещанием Божества, – говорит преподобный Иоанн Дамаскин, – сам уловляется предложением ему в добычу Богопринятой плоти, и в сем открывается вместе благость и премудрость, правда и всемогущество Божие. Благость видна в том, что Бог не презрел немощей Собственного создания, но умилосердился над падшим и простер ему руку. Правда видна в том, что когда человек был побежден, Бог не другого кого делает победителем мучителя, и не силою похищает человека у смерти, но кого некогда смерть поработила себе грехом, того Благий и Правосудный снова сделал победителем, и, что казалось весьма трудным, спас подобное подобным. Премудрость видна в том, что Бог нашел наилучший способ отвратить великое затруднение, ибо, по благоволению Бога и Отца, Единородный Сын, Слово Божие, Бог, сый в лоне Бога и Отца (Ин. 1, 18), Единосущный Отцу и Святому Духу, Предвечный, Безначальный, Тот, Кто был в начале (Ин. 1, 1), был у Бога и Отца, Бог сый, во образе Божии сый (Флп. 2, 6), преклоняет небеса и сходит, т. е. неуничижаемую высоту Свою неуничижительно уничижает и снисходит к рабам Своим несказанным и непостижимым снисхождением. Будучи совершенным Богом, Он становится совершенным человеком, и совершается из всего нового новейшее и единственно новое под солнцем (Еккл. 1, 10), в чем обнаруживается бесконечное могущество Божие».

По мысли святых Отцов, вочеловечение Сына Божия было необходимо: 1) для воссоздания падшего человека и избавления его от тления и смерти; 2) для научения его истинному Боговедению и восстановления в нем помраченного грехом образа Божия; 3) для оправдания, освящения и примирения его с Богом умилостивительною жертвою на кресте. Развивая эти положения, святые Отцы объясняют, что 4) ни чрез какое сотворенное существо и никаким иным спсобом не могло совершиться спасение человека.

1) По непреложному определению Божию (Быт. 3, 19), тление и смерть сделались уделом падшего человечества (Рим. 5, 12; 6, 23); двери рая для него были заключены, и по смерти оно не имело надежды чрез оправдание (Рим. 5, 17–21) достигнуть вечной блаженной жизни. Святитель Афанасий Александрийский в слове о воплощении Бога Слова подробно изъясняет цель воплощения Сына Божия. «Люди, – говорит святой Отец, – вознерадев и уклонившись от устремления ума своего к Богу, остановившись же мыслию на злом и измыслив себе зло, подверглись тому смертному осуждению, каким предварительно угрожал им Бог, и не остались уже такими, какими были созданы, но как помыслили, так и растлились, и смерть, воцарившись, овладела ими, потому что преступление заповеди возвратило их в естественное состояние, чтобы, как сотворены были из ничего, так и в самом бытии, со временем, по всей справедливости, потерпели тление. Если же люди, вследствие предшествовавшего преступления, – продолжает святой Отец, – однажды сделались подвластными естественному тлению и утратили благодать Божия образа, то чему иному надлежало совершиться, или в ком ином была потребность для возвращения такой благодати и для воззвания человеков, кроме Бога Слова, сотворившего в начале вселенную из ничего? Ему принадлежало – и тленное привести опять в нетление, и соблюсти, что всего справедливее было для Отца. Он – Отчее Слово и превыше всех, то естественно Он только один мог все воссоздать, Он один довлел к тому, чтобы за всех пострадать и за всех ходатайствовать пред Отцем. Божие Слово сжалилось над родом нашим, умилосердилось над немощию нашею, снизошло к нашему тлению, не потерпело обладания смерти, и чтобы не погибло сотворенное и не оказалось напрасным, что сделано Отцем Его для людей, приемлет на Себя тело, и тело не чуждое нашему. Слово знало, что тление не иначе могло быть прекращено в людях, как только непременной смертью; умереть же Слову, как бессмертному и Отчему Сыну, было невозможно. Для сего-то самого приемлет Он на Себя тело, которое могло бы умереть, чтобы, как причастное над всеми сущего Слова, довлело оно к смерти за всех, чтобы ради обитающего в нем Слова пребыло нетленным, и чтобы, наконец, во всех прекращено было тление благодатию воскресения». Святитель Ириней также замечает, что «мы не могли бы получить нетления и бессмертия, если бы не соединились с нетленным и бессмертным. Но как мы могли соединиться с нетленным и бессмертным, если бы нетленный и бессмертный не соделался прежде тем, что и мы, дабы и тленное наше поглощено было нетлением, и смертное наше бессмертием?»

2) Кроме победы над тлением и смертию Искупителю надлежало привести людей к истинному Боговедению и восстановить в человеке образ Божий, помраченный грехом. Когда люди уклонились от Бога и, потеряв истинное ведение о Нем, грехом затмили в себе образ Божий, «чему, – по мысли святителя Афанасия Александрийского, – надлежало совершиться, как не обновлению созданного по образу, чтобы чрез сей образ люди опять могли познать Бога? А это могло ли совершиться, если бы не пришел Сам образ Божий, Спаситель наш Иисус Христос? – Для дела сего не довлел никто другой кроме Отчего образа. Всесвятый Сын Отца, как Отчий образ, пришел в наши страны, чтобы обновить человека, созданного по сему образу, и как бы взыскать погибшего оставлением грехов, как и Сам говорит в Евангелиях: прииде взысками и спасти погибшаго (Мф. 18, 11)», потому что «не надлежало погибнуть соделавшимся однажды причастниками Божия образа».

Святитель Афанасий Александрийский пишет: «Посему-то, желая оказать людям верную помощь, Слово Божие приходит как человек, приемля на Себя тело, подобное телам человеческим». «Поелику – продолжает святой Отец, – мысль человеческая однажды ниспала в чувственное, то Слово благоволило соделать Себя видимым посредством тела, чтобы, став человеком, обратить на Себя внимание людей, отвлечь к Себе чувства их, и когда увидят Его человеком, теми делами, какие Он производит, убедить их наконец, что Он не только человек, но и Бог, Слово и Премудрость истинного Бога». Притом, по причине ограниченности и слабости человеческого естества, для научения людей Сыну Божию необходимо было «прикрыть величие Божества немощию человечества». «Поелику не могли мы, – замечает святитель Кирилл Иерусалимский, – видеть того и насладиться тем, что Сын Божий Сам в Себе, то соделался Он тем, что и мы, чтобы таким образом сподобились мы насладиться Им. Поелику опытом (праведных Ветхого Завета, не могших выносить даже Ангельских явлений) была доказана немощь наша, Господь воспринял на Себя то, чего требовал человек. И поелику человек требовал, чтобы слышать от подобообразного ему, то Спаситель воспринял на Себя подобострастное нам, чтобы с большим удобством люди были научены».

3) Наконец, Искупителю человеческого рода надлежало очистить и освятить наше естество, растленное грехом, исхитить нас из плена диавола (2 Тим. 2, 26; Ин. 12, 31; 1 Ин. 3, 8) и рабства греху (Рим. 6, 20), избавить нас от клятвы (Гал. 3, 13) и осуждения (Рим. 5,18) за грех, принести Себя в умилостивительную жертву правде Божией (Мф. 20, 28; Кол. 1, 14; Еф. 1, 7) и этой великою жертвою изгладить наши грехи (1 Ин. 1, 7; Евр. 9, 13, 14; Лк. 24, 47; Тит. 2, П-14), примирить (Кол. 1, 19–22; Рим. 5, 10), воссоединить (Еф. 2, 13, 18) и усыновить (Гал. 4, 4, 5) нас Богу. Все это Искупитель мог совершить, приняв естество человеческое. Бог мог научать нас и беседовать с нами, – говорит святитеь Григорий Богослов, – «как прежде в купине огненной, и в человеческом образе. Но чтобы разрушить осуждение греха, освятив подобное подобным, нужны были Ему как плоть ради осужденной плоти и душа ради души, так и ум ради ума, который в Адаме не только пал, но первый был поражен». В другом месте святой Отец развивает ту же мысль: «поелику чрез преступное вкушение пал целый Адам, то пришел Бог и вместе смертный, сочетавший воедино два естества – одно сокровенное и другое видимое для людей, и из которых одно было Бог, а другое родилось для нас в последок дней. В двух естествах единый есть Бог – мой Царь и Христос, потому что соединен с Божеством и из Божества стал Человеком, чтобы, явившись среди земнородных другим новым Адамом, уврачевать прежнего Адама. Но Он явился, закрывшись отвсюду завесою (Евр. 10, 20), потому что иначе невозможно было бы приблизиться к моим немощам, и притом нужно было, чтобы змий, почитающий себя мудрым, приступив к Адаму, сверх чаяния встретил Бога и о крепость Его сокрушил свою злобу, как шумное море сокрушается о твердый утес». Правда Божия требовала, чтобы наш Искупитель, как новый Адам (1 Кор. 15, 45), приняв на Себя посредничество (1 Тим. 2, 5; Евр. 8, 6; 9, 15; 12, 24) между Богом и людьми, принес достаточное удовлетворение за грех древнего Адама. Между тем, «посредник, – как говорит святитель Иоанн Златоуст, – должен быть в сродстве с тем и другими, чтобы быть ему посредником. Если он будет иметь сродство только с одним, а с другими нет, то не может быть посредником. Если бы Он не имел естества, единого с Отцем, не был бы посредник, но чуждый. Как надлежало Ему иметь естество человеческое, потому что Он пришел к людям, так надлежало иметь и Божеское естество, потому что пришел от Бога. Будучи только человеком, Он не был бы посредником, ибо посредник должен быть в ближайшем отношении к Богу. Равно и будучи только Богом, не был бы посредником, ибо не могли бы приближаться к Нему те, за которых Он посредствует». И святитель Ириней замечает: «Ходатаю Бога и человеков надлежало чрез Собственное сродство с Тем и другими привести обе стороны к содружеству и согласию, и Богу представить человека, а человекам открыть Бога». С другой стороны, грех такое зло, по выражению святителя Димитрия Ростовского, что «человек сам собою, без содействия милосердия Божия, никогда не может вполне удовлетворить за него, хотя бы и жил тысячу лет, проводя эти годы в покаянии, трудах, посте, молитве и слезах. Один грех Адамов, сделанный в раю, был такой тяжести, что многие слезы всех святых праотцев и кровь, пролитая святыми пророками, не могли заплатить за него: нужно было, чтобы Сам Сын Божий, сошедший с неба, воплотился и пострадал, и Своею кровию воздал долг правосудию Божию за грех человеческий». И что может человек найти столько ценное, спрашивает святитель Василий Великий, чтобы «дать в искупление души своей? Но нашлось одно равноценное всем вместе людям, что и дано в цену искупления души нашей, – это святая и многоценная кровь Господа нашего Иисуса Христа, которую Он пролил за всех нас». Таким образом, Искупителю, взявшему на Себя дело примирения, надлежало пострадать и сделаться «жертвою за всех, вместо всех предавая на смерть храм Свой, чтобы всех соделать свободными от ответственности за древнее преступление. Нужна была смерть и надлежало совершиться смерти за всех в исполнение долга, лежащего на всех. Посему-то, поелику невозможно было умереть Слову, потому что Оно бессмертно, прияло Оно на Себя тело, которое могло умереть, чтобы, как Свое собственное, принести его за всех, и как за всех пострадавшему, по причине пребывания Своего в теле, упразднить имущаго державу смерти, сиречъ диавола, и избавить сих, елицы страхом смерти повинни беша работе (Евр. 2, 14–15)» (святитель Афанасий Александрийский). Для заглаждения Адамова греха, по учению святых Отцов, «Бог примесился к плоти чрез посредство души, и далекое между собою совокуплено чрез сродство посредствующего с тем и другим: все соединилось воедино за всех и за единого праотца, – душа за душу преслушную, плоть за плоть, покорившуюся душе и вместе осужденную; Христос, не причастный греху и высший греха, за Адама, бывшего под грехом; за каждый наш долг воздано особо Тем, Кто превыше нас, – древо за древо и руки за руку: руки, мужественно распростертые, за руку, невоздержно простертую; руки пригвожденные за руку своевольную, руки, совокупляющие воедино концы мира, за руку, извергшую Адама, – вознесение на крест за падение, желчь за вкушение, терновый венец за худое владычество, смерть за смерть, тьма для света, погребение за возвращение в землю, воскресение для воскресения» (свт. Григорий Богослов). «Не себя пришел спасти бессмертный Бог, но умерщвленных; не за Себя пострадал, но за нас; и посему-то восприял на Себя наше уничижение и нашу нищету, чтобы даровать нам богатство Свое. Страдание Его есть избавление от страдания; смерть Его – наше бессмертие; слезы Его – наша радость; погребение Его – наше воскресение; язва Его – наше исцеление, ибо язвою Его мы исцелехом (Ис. 53, 5); наказание Его – наш мир, ибо наказание мира нашего на Нем, т. е. для нашего мира Он наказуется; бесславие Его – наша слава; сошествие Его – наше восшествие» (свт. Афанасий Александрийский); «победа Его есть наша победа, ибо и поражение прародителя нашего было общим всех нас поражением» (свт. Кирилл Александрийский). Вообще, как говорит преподобный Ефрем Сирин, «исследование о Единородном Сыне – необъятное море», и «заслуги Спасителя, совершенные чрез вочеловечение Его, – по выражению святителя Афанасия Александрийского, – столь велики и многочисленны, что пожелать изобразить их значило бы уподобиться человеку, который устремил взор на морскую пучину и хочет перечесть ее волны. Как невозможно объять глазами всех волн, потому что чувству, покусившемуся на это, представляются непрестанно новые и новые волны, так и намеревающемуся объять умом все заслуги, совершенные Христом в теле, невозможно даже вместить их в помысле, потому что вновь представляющиеся мыслям его гораздо многочисленнее тех, которые, как он думает, объял уже мыслию». Если так необъятно высоки и неисчислимы для нас плоды вочеловечения Сына Божия, то непроницаемы для нашей ограниченности и причины вочеловечения Его, сокрытые в безднах премудрости Божией: кто бо разуме ум Господень или кто советник Ему бысть? (Рим. 11, 34).

Почему Бог не совершил спасение людей «одним мановением, как соделал то древле, когда создал мир из ничего?» «Древле, – отвечает тот же святитель Афанасий Александрийский, – когда еще вовсе ничего но существовало, для создания вселенной потребно было одно мановение и изволение. Когда же человек создан и нужда потребовала уврачевать не то, чего не было, но что уже сотворено, тогда Врачу и Спасителю следовало прийти к сотворенному уже, чтобы уврачевать существующее. Посему-то сделался Он человеком, и в действие употребил человеческое орудие – тело. А если бы не сей надлежало употребить способ, то как иначе должно было прийти Слову, когда пожелало Оно действовать орудием? Или, откуда должно было взять сие орудие, как не из того, что сотворено уже и имело нужду в Божестве Его, по причине подобия? В спасении имело нужду не что-либо несуществующее, для чего достаточно было бы одного повеления: напротив того, растлен был и погибал сотворенный уже человек. Посему-то Слово справедливо и прекрасно употребило человеческое орудие».

Почему Бог не совершил нашего спасения чрез тварь? Потому что, в таком случае, «человек все еще оставался бы смертным, не сочетаясь с Богом, тварь не сочетала бы тварей с Богом, и сама требуя сочетавающаго, и одна часть твари не могла бы служить спасением для всей твари, сама имея нужду в спасении; с тварию всегда вел бы брань диавол, который также тварь, и человек, будучи посредником, сам оставался бы всегда повинным смерти не имея у себя, о ком и кем соделаться бы ему свободным от всякого страха, сочетавшись с Богом». «Какая была бы помощь подобным от подобных, которые сами имеют нужду в этой же помощи»? (свт. Афанасий Александрийский).

Почему – спрашивает святой Отец – «явил Себя Господь не в других лучших частях твари, и в орудие употребил не что-либо лучшее, например: солнце, или луну, или звезды, или огонь, или эфир, но одного человека?» – и отвечает: «Господь пришел не показать Себя, но уврачевать и научить страждущих; ибо явиться только и поразить зрителей значило бы прийти на показ. Врачующему же и научающему свойственно было не просто прийти, но послужить к пользе имеющих нужду в помощи, и явиться так, чтобы сие было стерпимо для нуждающихся, и чем-либо превосходящим потребности страждущих, не были приведены в смущение требующие помощи, от чего и Божие пришествие соделалось бы для них бесполезным».

Почему спасение людей не совершено чрез Ангелов? «Они, – говорит святитель Иоанн Златоуст, – не моглиубедить людей, и, убедив, освободить от диавола; ведь не было никакой пользы убедить их, не связав владетеля (диавола), ровно не было бы никакой пользы связать владетеля, когда бы содержимые под властию его не захотели избавиться. Надлежало сделать и то и другое: Ангелы ни того, ни другого не могли сделать». Почему же Слово Божие, восхотев соединиться с Своими тварями, «соединилось не с совершеннейшим естеством, т. е. с Ангельским, имеющим нечто близкое и сродственное с Ним по невещественности, но с естеством нашим, тленным и перстным? По причине высочайшей и божественной. Если бы Слово соединилось с естеством Ангельским, – рассуждает блаженный Симеон, архиепископ Солунский, – то одно только это естество и вошло бы в общение с Ним, и оно не прияло бы спасения, т. к. оно уже спасено, а только возвысилось бы и возведено было к высшему совершенству, удостоившись общения с Богом. Всякая же другая тварь не получила бы от этого никакой пользы, но продолжала бы оставаться в тлении, и особенно падший человек, ради которого получила бытие вся видимая тварь и чрез которого подверглась она тлению».

Почему, наконец, вочеловечился Сын Божий, а не Отец и не Дух Святый? На этот вопрос отвечает преподобный Иоанн Дамаскин: «Отец есть Отец, а не Сын, Сын есть Сын, а не Отец; Дух есть Дух Святый, а не Отец и не Сын, ибо личное свойство неизменяемо. Иначе как оно пребыло личным свойством, если бы изменялось и сообщалось? Посему Сын Божий делается Сыном Человеческим, чтобы личное свойство пребыло неизменяемым. Будучи Сыном Божиим, Он сделался Сыном Человеческим, воплотившись от Святой Девы и не оставив свойства, составляющего отличительный признак Сына». Притом, как замечает святитель Афанасий Александрийский, «преложить тленное в нетление не иному кому принадлежало, как Спасителю, и в начале сотворившему вселенную из ничего (Ин. 1, 3); в людях снова воссоздать образ – не иному кому было свойственно, как Отчему Образу (Евр. 1, 3); смертное воскресить бессмертным – не иному кому было свойственно, как нсточной жизни (Ин. 1, 4) – Господу нашему Иисусу Христу; научить об Отце, упразднить же идольское служение – не иному кому принадлежало, как вселенную приводящему в благоустройство Слову, Единому, Единородному, Истинному Отчему Сыну» (ст. 18).

III

Учение Православной Церкви о Господе нашем Иисусе Христе

Учение, проповедуемое Православной Церковью о Господе нашем Иисусе Христе, основано на Священном Писании, раскрыто и объяснено святыми Отцами и навсегда определено и утверждено Вселенскими Соборами. Оно составляет сущность и средоточие христианской веры, как видно из слов святого апостола Павла: мы проповедуем Христа распята (1 Кор. 1, 23); не судих ведети что в вас, точию Иисуса Христа, и Сего распята (2, 2). Господь Иисус Христос есть Начальник нашей веры (Евр. 12, 2). Святитель исповедания нашего (3, 1), и несть иного имене под небесем, даннаго в человецех, о Немже подобает спастися нам (Деян. 4, 12). По своей непостижимости учение о воплощении Сына Божия великая тайна, приемлемая благоговейною верою: велия есть, по слову апостола, благочестия тайна: Бог явися во плоти (1 Тим. 3, 16).

Учение Православной Церкви о Господе Иисусе Христе состоит из двух частей: 1) изучения о Самом Лице Его, т. е. о тайне воплощения, и 2) из учения о совершении Им нашего спасения, т. е. о тайне искупления.

1.

Православная Церковь учит, что в Иисусе Христе два естества – А) Божеское и Б) человеческое, и что В) при сих двух естествах в Нем одно Лицо, или ипостась.

А. Господь наш Иисус Христос есть истинный Бог, а именно второе Лицо Пресвятой Троицы Сын Божий. Эта священная истина лежит в основании всего Нового Завета, ее а) возвещает Сам Христос Спаситель, б) проповедуют ученики Его и в) исповедует Святая Церковь, начиная с Апостольского века.

1) Христос Спаситель а) называет Себя Единородным Сыном Божиим, веру в Божество Свое полагает необходимым условием спасения (Ин. 3, 16, 36; 6, 47) и представляет ее делом Божиим: се есть дело Божие, да веруете в Того, Егоже посла Он (ст. 29); б) именует Бога Отца Своим Отцем (Ин. 15, 1, 15); в) указывает на Свое единосущие с Отцем (Ин. 10, 30; 14, 10, 11) и совершенное равенство с Ним (5, 17, 19, 21; 16, 15; 17, 10), а при таком единосущии и равенстве Сына с Отцем – никтоже знает Сына, токмо Отец, ни Отца кто знает, токмо Сын, и ему же аще волит Сын открыты (Мф. 11, 27;Ин.8, 19); г) говорит о Себе, что для совершения воли Отца о спасении людей сшел с неба (Ин. 6, 38), – от Бога (16, 27; 13, 3), – от Отца (16, 28); д) усвояет Себе Божеские свойства, а именно – вечность (Ин. 8, 58; 17, 5), самобытность (5, 26), вездесущие (3, 13; 14, 23; Мф. 18, 20), всемогущество, выразившееся в совершении чудес, ихже ин никтоже сотвори (Ин.

15, 24), и показавшее, что Он как Бог имеет власть не над телом только, но и над душою (Мф. 9, 6); е) учит, как имеющий Божественную власть (Ин. 7, 46. Мф. 24, 35); ж) представляет Себя верховным Судиею человеческого рода (Ин. 5, 22), – награждающим (10, 28) и наказывающим (Мф. 13, 41, 42); з) как Бог, дает ученикам Своим силу чудес (Мк. 16, 17, 18; Лк. 10, 19), обещает им премудрость (Лк. 21, 15), ободряет их надеждою на получение просимого (Ин. 14, 13, 14; 16, 23), утешает обетованием Святаго Духа (15, 26), и) защищает Божество Свое против неверующих иудеев. Иудеи, слыша слова Господа, научившие их вере в Божество Его, роптали и говорили: не сей ли есть Иисус, сын Иосифов егоже мы знаем отца и матерь? како убо глаголет сей, яко с небесе снидох? (Ин. 6, 42). Даже – искаху Его убити, яко не токмо разоряше субботу, но и Отца Своего глаголаше Бога, равен Ся творя Богу (5, 18), или, в другой раз, взята камение иудее, да побиют Его – глаголюще: о добре деле камение не мещем на Тя, но о хуле, яко Ты, человек сый, твориши Себе Бога (10, 30, 33). Но Господь постоянно и с особенною силою доказывает иудеям Свое Божество и при этом ссылается на свидетельства: Иоанна Крестителя, который свидетельствова о истине (5, 33), назвав Иисуса Христа Сыном Божиим, сшедшим с неба и сущим над всеми (3, 31–36), – Отца Небесного, сказавшего о Нем: Сей есть Сын Мой Возлюбленный, о Немже благоволих (5, 37; Мф. 3, 17), – Своих чудесных дел (Ин. 5, 36) и ветхозаветных писаний (ст. 39). Наконец к) Господь утверждает истину Своего Божества самою Своею смертию. Когда привели Его на суд к первосвященнику Каиафе, то, по выслушании многих лжесвидетелей, архиерей торжественно спросил Его: заклинаю Тебя Богом живым, да речеши нам, аще Ты вси Христос Сын Божий? (Мф. 26, 63; Мк. 14, 61). Иисус Христос прямо и решительно отвечал всему собранию: Аз есмь, и узрите Сына Человеческаго одесную седяща силы и грядуща со облаки небесными (Мк. 14, 62). Тогда архиерей растерза ризы своя, глаголя, яко хулу глагола: что еще требуем свидетелей? се ныне слышасте хулу Его. Что вам мнится? Они же отвещавше реша: повинен есть смерти (Мф. 26, 65, 66). Потом иудеи, приведши Иисуса к Пилату, сказали ему: мы закон имамы, и по закону нашему должен есть умрети, яко Себе Сына Божия сотвори (Ин. 19, 7). Но и пред Пилатом Господь исповедал Свое Божество в той мере, в какой мог понять язычник; на вопрос его: убо царь ли вси Ты? – отвечал: ты глаголеши, яко царь Аз есмъ; Аз на сие родихся и на сие приидох в мир, да свидетельствую истину; царство Мое несть от мира сего (Ин. 18, 36, 37).

2) Эту веру в Божество Господа Иисуса Христа апостол Петр от лица всех апостолов исповедал пред Самим Господом, когда на вопрос Его: вы же кого Мя глаголете быти? – отвечал: Ты вси Христос Сын Бога живаго (Мф. 16, 15, 16). На этой вере, как на краеугольном камне, Господь обетовал непоколебимо основать Свою Церковь (ст. 18). Святые апостолы в своих писаниях, почитая себя слугами и проповедниками Христовыми (1 Кор. 4, 1; 2 Кор. 4, 5), приписывают Господу все, что приличествует единому истинному Богу, а именно: а) Божеские имена. Они называют Его – Сыном Божиим собственным (Рим. 8, 32; Гал. 4, 4), – Богом (Ин. 1, 1, 14), – Богом Воплощенным (1 Тим. 3, 16), – Богом Истинным (1 Ин. 5, 20), – Богом Великим и Спасителем (Тит. 2, 11–13), – Богом Благословенным (Рим. 9, 5), – Господом (1 Кор. 8, 6), – Господом Славы (2, 8); б) Божеское естество и равенство с Богом Отцем (Кол. 2, 9; Флп. 2, 6); в) Божеские свойства, как то: вечность и неизменяемость (Евр. 1, 10–12; 13, 8; Апок. 22, 13; 1, 10, 17; 2, 8), всеведение (Ин. 2, 24, 25; 21, 17; Кол. 2, 3), всемогущество (Евр. 1, 3); г) Божеские действия, как то: творение (Ин. 1, 3; Кол. 1, 16), промышление (Кол. 1, 17), владычество (Деян. 10, 36; Иуд. 4; Откр. 19, 16); д) Божеское почтение. Апостолы научают веровать в Господа (Деян. 16, 31; 20, 21; 1 Ин. 3, 23); надеяться на Него, как на упование наше (1 Тим. 1, 1; Кол. 1, 27), любить Его (1 Кор. 16, 22), поклоняться Ему (Флп. 2, 9, 10; Евр. 1, 6), исповедовать Его (1 Ин. 4, 15; Рим. 10, 9), призывать Его в молитвах (Рим. 10, 13; Деян. 22, 16).

Если в Священном Писании есть места, которые, будучи неправильно поняты, представляются как бы противоречащими Божеству Иисуса Христа то для объяснения их не должно упускать из вида, что Господь наш не только Бог, но и человек, во днех плоти Своея (Евр. 5, 7) добровольно находившийся в состоянии самоуничижения (Флп. 2, 7, 8). В подобных выражениях нет ничего несообразного с Божественным величием, как говорит святитель Иоанн Златоуст: «говорить о Себе несколько уничиженно и смиренно Тому, Кто равен Отцу, – это не подлежит ни малейшему осуждению и порицанию, напротив, заслуживает похвалу и величайшее удивление», и, объясняя причины того, что «Сам Господь о Себе и апостолы о Нем сказали много уничижительного», продолжает: «первая и самая важная причина – та, что Он облекся плотию и хотел, чтобы все люди, как тогдашнего, так и последующих времен, уверовали, что подлежащее (в Нем) зрению не есть какая-либо тень или просто только вид, но существенная истина; много вещает Он о Себе человеческого и уничиженного и не свойственного неизреченному существу, чтобы утвердить веру в Домостроительство. Другая причина – немощь слушателей и неспособность видевших и слышавших Его принять наставление в высших догматах; Он низводил Свое учение к низшим предметам ради того, что они еще не могли принимать учение о великих предметах. Итак, когда увидишь, что Он говорит о Себе уничижительно, почитай сие снисхождением не по низости существа Его, но по немощи ума слушателей. Он многое говорил о Себе и делал уничижительное не только потому, что облекся плотию, не только ради немощи слушателей, но и для того, чтобы научить слушающих смиренномудрию. Вот и третья причина. Можно указать и четвертую причину, которая немаловажнее вышесказанных. Это – та, чтобы, по великой и неизъяснимой близости ипостасей (между собою), мы не впали в ту мысль, будто (в Божестве) одно Лицо. Впрочем, не эти только причины, но (к ним присовокупляется) и то, чтобы кто-либо не подумал, будто Он есть первая и нерожденная сущность, и чтобы, следовательно, не представлял себе Его высшим Отца». Святитель Григорий Богослов указывает и самый способ правильного толкования речений, встречающихся в Священном Писании об Иисусе Христе: «вообще речения более возвышенные относи к Божеству и к природе, которая выше страданий и тела, а речения более унизительные к Тому, Кто сложен, истощил Себя и воплотился». Такое же правило преподает и преподобный Иоанн Дамаскин: «все высокое должно приписывать Божескому естеству, бесстрастному и бестелесному, все уничиженное – человеческому, а то и другое вместе – сложной ипостаси, т. е. Единому Христу, Который есть Бог и человек; и надобно знать, что то и другое принадлежит одному и тому же Господу нашему Иисусу Христу. Зная, что свойственно каждому естеству, и не теряя из вида, что свойственное тому и другому естеству совершается единым Лицом, будем веровать право и не погрешим».

3) Чему учил Господь Иисус Христос, что проповедали апостолы, тому веровала древняя Христианская Церковь, хранительница истинно Апостольского предания, признавая Божество Господа, и свою веру выражала в изречениях пастырей и учителей, в исповеданиях мучеников, в символах, употреблявшихся в Поместных Церквах, и в определениях Соборов, а) Из мужей апостольских – святитель Игнатий Богоносец в Послании к ефесским христианам пишет: «один врач телесный и духовный, рожденный и нерожденный, Бог в человеке, в смерти истинная жизнь, от Марии и от Бога, сперва подверженный, а потом не подверженный страданию, Господь наш Иисус Христос»; – к смирнским христианам: «Господь наш Сын Божий, по плоти истинно происшел от рода Давидова, по воле и силе Божественной истинно родился от Девы»; в других посланиях называет Господа «вечным Словом, Сыном Божиим», «Богом нашим», «Богом, явившимся в человеческом образе», кровь Его – «кровию Бога» и страдания – «страданиями Бога»; святитель Поликарп приветствует филиппийских христиан следующими словами: «милость и мир от Иисуса Христа – Бога Вседержителя, Господа и Спасителя нашего, да умножится вам», и говорит, что Иисусу Христу «повинуется все небесное и земное, и служит всякое дыхание». Из святых Отцов и учителей II и III вв. – святой Иустин утверждает, что Иисус Христос есть «первородное Слово Божие и Бог», и, обращаясь к иудеям, замечает: «если бы вы тщательнее размышляли о сказанном пророками, вы не стали бы отвергать, что Христос есть Единый Бог и Сын нерожденного Бога»; святитель Ириней говорит, что «все пророки и апостолы и Сам Дух именуют Иисуса Христа в собственном смысле Богом, и Господом, и Царем Вечным, и Единородным, и Словом воплощенным», и свидетельствует, что в его время вся Церковь веровала «во единого Христа Иисуса, Сына Божия, воплотившегося для нашего спасения»; преподобный Дионисий Александрийский в особом послании исповедует, что «Христос единосущен Богу» и «имеет вечное бытие, как Слово, и Премудрость, и Сила»; святой Мефодий Патарский в слове о Симеоне и Анне выражается: «Дева без мужа родила Первенца, Единородного от Отца Сына, родила Того, Который в вышних без матери просиял из сущности единаго Отца»; в слове в неделю ваий: «благословен грядый во имя Господне – Бог истинный во имя Бога истинного, Вседержитель от Вседержителя, Сын во имя Отца, Царь истинный от истинного Царя, имеющий царство, как и Родивший Его, вечное и предвечное».

Не менее ясные свидетельства о Божестве Господа находятся и у других святых Отцов и учителей Церкви II и III вв., как то: Тациана, Тертуллиана, Климента Александрийского, Ипполита, Киприана, Арнобия, Петра Александрийского. б) Святые мученики запечатлели кровию свою веру в Божество Господа нашего Иисуса Христа. В течение первых трех веков христианство испытывало постоянные гонения – сначала от иудеев, а потом от язычников. Все страдальцы, начиная с первомученика архидиакона Стефана, исповедавшего пред кончиною своею Сына человеча, одесную стояща Бога (Деян. 7, 56), с радостью шли на смерть за имя Христово, и на увещания язычников отречься от Христа отвечали всенародным прославлением Его как истинного Бога. Ничто не могло победить несокрушимого мужества этих исповедников Христовых; самые жестокие мучения они переносили в молчании, возбуждая своим терпением непритворное удивление в самых мучителях своих, как замечает один древний, современный гонениям писатель: «что говорить о мужах? – дети и наши женщины, вдохновляемые терпением, небрегут о крестах, пытках, зверях и всех ужасах мучений», и, обращаясь к язычникам, выражается: «вы не понимаете, жалкие, что не найдется ни одного человека, который пожелал бы подвергнуться страданию без достаточного побуждения, или же мог бы перенести мучения без помощи Божией». в) В символах или исповеданиях веры, бывших в употреблении в христианских церквах до IV в., Иисус Христос называется «Сыном Божиим Единородным, Иже от Отца рожденным прежде всех век, Богом Истинным, Имже вся быша», «единым от единого, Богом от Бога, силою, сотворившею все твари, истинным Сыном истинного Отца, невидимым от невидимого, бессмертным от бессмертного, вечным от вечного», «Словом Божиим, Богом от Бога, Сыном Единородным, перворожденным всея твари, прежде всех век от Бога Отца рожденным», г) На Соборе Антиохийском (269 г.) было разобрано и осуждено лжеучение Павла Самосатского, отвергавшего Божество Иисуса Христа, и отцы Собора писали еретику: «мы рассудили письменно изложить ту веру, которую мы сначала приняли, которая предана нам и содержится в кафолической и Святой Церкви даже до сего дня, по преемству от блаженных апостолов, бывших самовидцами и служителями Слова (Лк. 1, 2), и которая возвещается в Законе, Пророках и Новом Завете. Вот она: Бог нерожден, един, безначален, невидим… Сына Его, познав из Ветхого и Нового Заветов, мы исповедуем и проповедуем рожденным, Единородным Сыном, образом невидимого Бога, перворожденным всея твари (Кол. 1, 15), Премудростию, и Словом, и Силою Божиею (1 Кор. 1, 24), существующею прежде веков, Богом не по предведению, но по существу и ипостаси, Божиим Сыном… И все Боговдохновенные Писания представляют Сына Божия Богом». На Никейском I Вселенском Соборе, по осуждении лжеучения Ария (325 г.), установлено на все времена веровать «во Единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша».

Б. Господь наш Иисус Христос, будучи совершенным Богом, есть вместе совершенный человек (кроме греха), воплотившийся по наитию Святаго Духа от Пречистой Приснодевы Марии. Эта истина а) раскрыта в Священном Писании с очевидностию, не допускающею никаких сомнений, и б) исповедуется Святой Церковию, начиная с апостольского века.

1) Евангелисты с особенной подробностью повествуют об обстоятельствах рождения Иисуса Христа, а именно: а) о благовестии Ангела Деве Марии (Лк. 1, 31, 35); б) о вразумлении Иосифа (Мф. 1, 20, 21); в) о самом рождении (Лк. 2, 6, 7); г) о поклонении пастырей, которые обретоша Мариам же и Иосифа, и Младенца лежаща во яслех (ст. 16); д) о пришествии волхвов с Востока, которые, пришедши в храмину, видеша Отроча с Мариею Матерью Его (Мф. 2, 11); е) об обрезании и принесении в храм, где Симеон приял Младенца на руку своею (Лк. 2, 21–38). Евангелисты Матфей и Лука в доказательство того, что Иисус Христос по плоти происходил от семени Авраама (Быт. 22, 18), Исаака (26, 4) и Иакова (28, 14), излагают родословие Его, – первый в линии нисходящей, начиная с Авраама, а второй – в восходящей до Адама (Мф. 1, 1-17; Лк. 3, 23–38). А евангелист Иоанн, изобразив Божество Иисуса Христа как Слова Божия, говорит: Слово плоть бысть, и вселися в ны, и видехом славу Его, славу, яко Единородного от Отца, исполнь благодати и истины (Ин. 1, 14), и в своем послании замечает: всяк дух, иже исповедует Иисуса Христа во плоти пришедша, от Бога есть, и всяк дух, иже не исповедует Иисуса Христа во плоти пришедша, от Бога несть и сей есть антихристов (1 Ин. 4, 2, 3). Излагая земную жизнь Иисуса Христа, евангелисты замечают, что Он проходил по городам и селениям, благодательствуя и исцеляя вся (Деян. 10, 38), и повсюду был признаваем за истинного человека, так что, по выражению отечественного богослова, «ни разу не встречал надобности удостоверять кого-либо в истине Своего человечества». Сам Господь называл Себя человеком (Ин. 8, 40), и особенно часто – Сыном Человеческим. Святые апостолы также называли Его потомком Давида по плоти (Рим. 1, 3; 9, 5), мужем (Деян. 17, 31), другим Адамом (1 Кор. 15, 45–49), и вообще человеком: един ходатай Бога и человеков, человек Христос Иисус (1 Тим. 2, 5; Рим. 5, 15; 1 Кор. 15, 21, 47).

В частности, в Священном Писании усвояются Господу обе части человеческой природы – тело и душа, со свойственными им проявлениями.

О теле Своем говорит Господь, восхваляя подвиг любви жены, помазавшей Его на вечери: возлиявши сия миро сие на тело Мое, на погребение Мя сотвори (Мф. 26, 12). О теле Его говорят также евангелисты, излагая обстоятельства погребения и воскресения Его (Мф. 27, 58, 59; Мк. 15, 43, 45; Лк. 23, 52, 55; 24, 3; Ин. 19, 38, 40; 20, 12; ср. 1 Пет. 2, 24). В том, что тело Иисуса Христа было истинное, а не призрачное, Он Сам уверял Своих учеников, явившись им по воскресении: осяжите Мя и видите, яко дух плоти и кости не имать, якоже Мене видите имуща (Лк. 24, 39), и в другой раз сказал Фоме: принеси перст твой семо и виждь руце Мои, и принеси руку твою и вложи в ребра Мои и не буди неверен, но верен (Ин. 20, 27). Христово тело имело все части человеческого тела, как то: голову (Мф. 27, 29, 30; Лк. 7, 46; Ин. 19, 30), руки и ноги (Мф. 28, 9; Лк. 24, 39, 40; 7, 38, 44; Ин. 12, 3), персты (Ин. 8, 6), колена (Лк. 22, 41), голени (Ин. 19, 33), ребра (Ин. 19, 34; 20, 27), плоть и кровь (Евр. 2, 14; Еф. 2, 13, 14; Деян. 20, 28; Лк. 22, 19, 20). Оно чувствовало голод (Мф. 4, 2; 21, 18; Лк. 4, 2) и жажду (Ин. 19, 28), имело нужду в пище и питии (Мф. 11, 19; Лк. 7, 34, 36; 22, 8, 15; 24, 43), подвергалось усталости (Ин. 4, 6), предавалось отдохновению и сну (Мф. 8, 24; Мк. 4, 38; Лк. 8, 23), испытывало страдания (Мф. 27; Лк. 22, 41–44), вкусило смерть и было погребено (Мф. 27, 50–61; Мк. 15, 39–47; Лк. 23, 46–53; Ин. 19, 30, 38–42).

Не менее ясные свидетельства Священного Писания удостоверяют в том, что Господь Иисус Христос имел и другую половину человеческого естества – душу или дух. Он Сам говорил ученикам Своим в саду Гефсиманском: прискорбна есть душа Моя до смерти (Мф. 26, 38), а евангелисты, повествуя о смерти Его на кресте, выражаются – Матфей: Иисус паки возопив гласом велиим, испусти дух (27, 50); Марк: Иисус же пущь глас велий, издше (15, 37); Лука: возглашь гласом велиим Иисус рече: Отче, в руце Твои предаю дух Мой, и сия рек издше (23,46); Иоанн: егда же прият оцет Иисус, рече: совершишася, и преклонь главу, предаде дух (19, 30). Душе Его усвояются ум (Лк. 2, 40, 52) и воля (22, 42), а также и проявления, обычные человеческому духу: повествуется, что Иисус Христос иногда радовался (Лк. 10, 21; Ин. 11,15), негодовал (Мк. 10, 14), возмущался духом (Ин. 11, 33; 12, 27; 13, 21), скорбел и тужил (Мф. 26, 37).

2) Святая Церковь выражала свою веру в вочеловечение Сына Божия как в символах, бывших в употреблении у древних христиан, и определениях Соборов Поместных и Вселенских, составлявшихся для опровержения заблуждений еретиков относительно Лица Богочеловека, так и в изречениях святых Отцов и учителей, излагавших православное учение. Сюда относятся те свидетельства святых Отцов, которые вообще говорят о потребности и цели вочеловечения Сына Божия. Иисусу Христу надлежало воспринять человеческое естество, чтобы примирить падшее человечество с Богом умилостивительною жертвою на кресте, восстановить в человеке помраченный грехом образ Божий и научить людей истинному Боговедению, освятить и обновить растленное грехом человеческое естество и избавить человеческий род от смерти и власти диавола. Как Ходатай и Посредник между Богом и людьми, Он имел, по выражению святых Отцов, «сродство с Тем и другими» (свтт. Иоанн Златоуст, Ириней); как Искупитель, Он «приял на Себя тело, которое могло умереть, чтобы, как Свое собственное, принести его за всех» (свт. Афанасий Александрийский); как Учитель и Просветитель, Он «воспринял на Себя подобострастное нам, чтобы с большим удобством люди были научены» (свт. Кирилл Иерусалимский); как Восстановитель падшего человека, Он разрушил осуждение греха, «освятив подобное подобным» (свт. Григорий Богослов); наконец, как Победитель смерти и ада, Он «соделался тем, что и мы, дабы тленное наше поглощено было нетлением и смертное наше бессмертием» (свт. Ириней). Вопреки лжеучению еретиков святые Отцы утверждали, что человеческое тело, воспринятое Господом, было истинное, а не кажущееся или только призрачное. Почитать человеческое естество во Христе мнимым, а не действительным, значит, по мысли святых Отцов, отвергать истину смерти Его и нашего спасения, т. е. разрушать дело Божие в самом основании. «Вочеловечение совершилось, – говорит святитель Кирилл Иерусалимский, – не в призраке, не мечтательно, но в действительности; не как чрез трубу Он прошел чрез Деву, но истинно от Нея воплотился, истинно питался от Нея млеком, действительно подобно нам ел и действительно подобно нам пил. Ибо если вочеловечение было мечта, то и спасение – мечта». Если тело Господа, замечает преподобный Иоанн Дамаскин, «не одной с нами сущности и все, о чем повествует Евангелие, именно голод, жажда, гвозди, прободение ребра, смерть, было не действительно, а только мнимо, – то и тайна Домостроительства спасения есть призрак и обман, и Христос был мнимым и недействиельным человеком, а мы спасены мнимо, а не действительно».

Притом, т. к. в падении человека преимущественно участвовала душа и человек пал всецело – телом и душою, то святые Отцы доказывали, что Искупитель наш воспринял все естество наше – и тело, и душу. «Утверждаем, – говорит преподобный Иоанн Дамаскин, – что вся сущность Божества соединилась со всем человеческим естеством. Бог Слово, создавший нас в начале, не отверг ничего, дарованного Им нашему естеству, но принял на Себя все: тело, разумную и словесную душу и их свойства, потому что живое существо, не имеющее одной из сих частей или одного из сих свойств, уже не человек. Так Целый целого меня воспринял, и Целый соединился с целым, чтобы целому даровать спасение».

Впрочем, хотяГосподьИисусХристосвоспринял единосущное нам естество человеческое, а именно истинное наше тело и истинную нашу душу с силами и свойствами их, но Он родился на земле не так, как рождаются все люди, а сверхъестественным образом: верую, говорится в Никео-Цареградском символе – в Сына Божия, «воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы». Святая Церковь, на основании Слова Божия, верует, что Пречистая Матерь Его «пребыла и пребывает Девою прежде рождения, во время рождения и после рождения Спасителя» и потому называет Ее Приснодевою. Архангел Гавриил, благовествуя Богоматери о рождении Спасителя, сказал: Дух Святый найдет на Тя и сила Вышняго осенит Тя, темже и раждаемое свято, наречется Сын Божий (Лк. 1, 35). Исповедуя Пречистую Матерь Господа «в собственном и истинном смысле Богородицею», святые Отцы для объяснения приснодевства Богоматери указывали на всемогущество Божие, сохранившее девство Ее невредимым, – на горевшую и несгоравшую купину, – на происхождение человеческой мысли, и именовали Ее «единою и по уму, и по душе, и по телу приснодевственною». Она послужила «сверхъестественным рождением» к тому, чтобы нашего ради спасения Слово стало плотию (Ин. 1, 14).

Но Господь Иисус Христос отличается от нас по человечеству не одним сверхъестественным рождением от Девы, а также и тем, что по человечеству Он совершенно непричастен никакому греху – ни первородному, ни личному. Первородный грех наследуется всеми потомками Адама, происходящими от него по образу обыкновенного человеческого рождения. Но рождение Христа Спасителя было иное – от Приснодевы, в Которой, по выражению святителя Григория Богослова, «душа и тело были предочищены Духом». «По согласии Девы, – говорит преподобный Иоанн Дамаскин, – Дух Святый, по слову Господню, возвещенному Ей Ангелом, сошел на Нее, очистил Ее и даровал Ей способность как принять в Себя Божество Слова, так и родить. Тогда приосенил Ее, как бы Божественное семя, Сын Божий, единосущный Отцу, ипостасная Премудрость и Сила Вышнего Бога, и из пречистых и девственных Ее кровей образовал Себе начаток нашего состава, плоть, оживленную душою словесною и разумною но образовал не из семени, а творчески, Святым Духом». Иисус Христос был совершенно чист также и от всякого греха личного. Он спрашивал иудеев: кто от вас обличает Мя о гресе (Ин. 8, 46) ? Святые апостолы называют Его Агнцем непорочным и пречистым (1 Пет. 1, 19), Архиереем искушенным по всяческим, по подобию, разве греха (Евр. 4, 15), преподобным, незлобивым, безскверным (7, 26), праведником (1 Ин. 2, 1), и единогласно свидетельствуют, что греха в Нем несть (3, 5), что Он греха не сотвори, ни обретеся лесть во устех Его (1 Пет. 2, 22), и что Его, неведевшаго греха, Бог по нас грех сотвори, да мы будем правда Божия о Нем (2 Кор. 5, 21). На основании Слова Божия Святая Церковь постоянно веровала в безгрешность человеческого естества во Христе, как видно из свидетельств святых Отцов – Иринея, Ипполита, Дионисия и Афанасия Александрийских, Григория Нисского, Иоанна Златоуста и других. Эта вера запечатлена догматом Халкидонского IV Вселенского Собора: «последующе Божественным Отцем, все единогласно поучаем, – определили отцы Собора, – исповедовати Единаго и тогожде Сына, Господа нашего Иисуса Христа, совершенна в Божестве и совершенна в человечестве, истинно Бога и истинно человека, тогожде из души и тела, единосущна Отцу по Божеству и единосущна тогожде нам по человечеству, по всему нам подобна, кроме греха».

В. Два естества во Иисусе Христе – Божеское и человеческое – соединены во единую Ипостась Бога Слова и составляют одно Лицо Богочеловека. Эта истина доказывается теми местами Священного Писания, в которых говорится, что Иисус Христос воспринял человечество в единство Божеской Ипостаси, неизменно и неумаленно по вочеловечении пребывая Сыном Божиим, вторым Лицом Пресвятой Троицы. Евангелист Иоанн, начавший свое Евангелие благовестием о Божестве Слова, свидетельствует: Слово плоть бысть, и вселися в ны, и видехом славу Его, славу, яко Единороднаго от Отца (1, 14). Святой апостол Павел говорит об Иисусе Христе: Иже во образе Божии сый, не восхищением непщева быти равен Богу, но Себе умалил, зрак раба приим, в подобии человечестем быв, и образом обретеся, якожечеловек (Флп. 2, 6, 7; ср. Гал. 4, 4; Рим. 1, 3; 9, 5; 1 Тим. 3, 16; Кол. 2, 9). Сюда относятся также и те выражения Священного Писания, в которых приписываются Иисусу Христу как Богу свойства человеческие, а иногда как человеку свойства Божеские, например: внимайте себе и всему стаду, в нем же вас Дух Святый постави епископы пасти Церковь Господа и Бога, юже стяжа кровию Своею (Деян. 20, 28); никтоже взыде на небо, токмо сшедый с небесе Сын Человеческий, сый на небеси (Ин. 3, 13; ср. Деян. 3, 15; 1 Кор. 2, 8; Ин. 8, 58). Учение о соединении двух естеств в одном Лице Богочеловека, Господа нашего Иисуса Христа, Церковь раскрыла на Вселенских Соборах Ефесском и Халкидонском по поводу ересей Нестория и Евтихия. Ефесский Собор одобрил двенадцать глав, составленных святителем Кириллом Александрийским против Нестория, где во второй главе произносится отлучение тому, «кто не исповедует, что Слово, сущее из Бога Отца, ипостасно соединилось с плотию, и есть вместе с плотию один Христос, т. е. один и тот же есть Бог и человек». Халкидонский Собор определяет исповедовать Господа Иисуса Христа, «во двух естествах познаваемаго, не на два лица рассекаемаго или разделяемаго, но единаго и тогожде Сына, и Единороднаго Бога Слова».

Об образе соединения двух естеств в Лице Господа Иисуса Христа Халкидонский IV Вселенский Собор учит, что они соединены, с одной стороны, неслитно и неизменно, а с другой – нераздельно и неразлучно. Два естества во Христе не слились и не смешались, так чтобы из них произошло нечто непохожее ни на то, ни на другое естество, и не преложились одно в другое: «ни Божественное естество не изменилось в человеческое, ни человеческое в Божественное естество, но то и другое пребыло совершенным, в едином Лице, со всеми своими свойствами, кроме греха, относящегося к естеству человеческому». С другой стороны, они нераздельны в том смысле, что составляют во Христе не два лица, нравственно соединенные, но одно Лицо или ипостась Богочеловека, и неразлучны – в том смысле, что, с минуты зачатия Спасителя Пресвятою Девою два естества во Христе уже не разлучались и не разлучатся, – не разлучались во время страданий на кресте, по воскресении и по вознесении на небо, – не разлучатся и тогда, когда Господь наш, как Сын Человеческий, придет судить живых и мертвых (Мф. 25, 31). Вследствие такого неслитного и непреложного соединения естеств во Христе Спасителе, Вселенский VI Собор, вопреки ереси монофелитов, определил признавать в Богочеловеке две воли и два действования: «и две естественные воли или хотения в Нем, и два естественные действия, неразлучно, неизменно, нераздельно, неслиянно, по учению святых Отец наших, такожде проповедуем: два же естественные хотения не противныя, да не будет, якоже нечестивии еретицы рекоша, но Его человеческое хотение – последующее, и не противостоящее, или противоборствующее, паче же и подчиняющееся Его Божественному и всемогущему хотению». Следствием нераздельного и неразлучного соединения естеств в лице Богочеловека Господа Иисуса Христа святые Отцы признают также обожение в Нем человеческого естества. «Должно знать, – замечает преподобный Иоанн Дамаскин, – о плоти Господа говорится, что она обожена, стала едино с Богом, и Богом – не по предложению или превращению, или изменению или слиянию естества». Одно из естеств, говорит Григорий Богослов (слово 42), обожило, другое обожено, и, осмелюсь сказать, стало едино с Богом; и помазавшее сделалось человеком, а помазанное Богом. И сие не по изменению естества, но по соединению промыслительному о спасении, т. е. ипостасному, по которому плоть неразлучно соединилась с Богом Словом, и по взаимному проникновению естеств, чему подобное видим и в раскалении железа огнем. Ибо как исповедуем вочеловечение без изменения и превращения, так равно утверждаем, что и плоть обожена таким же образом. Как Слово от того, что стало плотию, не оставило Своего Божества и не лишилось свойственных Ему боголепных совершенств, так и плоть, быв обожена, не изменилась в своем естестве или в своих естественных свойствах. Ибо и по соединении как естества остались несмешанными, так и свойства их неприкосновенными. Плоть Господня обогатилась Божественными силами по причине теснейшего или ипостасного соединения со Словом, не потеряв ничего из естественных своих свойств, ибо плоть не собственною своею силою творила Божественные дела, но силою соединенного с нею Слова, потому что Слово чрез плоть обнаруживало свои собственные действия. Так, раскаленное железо жжет не потому, чтобы оно получило от природы силу жечь, но потому, что оно получает такое свойство от соединения с огнем. Посему одна и та же плоть сама по себе была смертна, а по ипостасному соединению со Словом животворна. Подобным образом говорим, что и воля Господа обожена не потому, чтобы естественное движение изменилось, но потому, что она соединилась с Его Божественною и всесильною волею и сделалась волею вочеловечившагося Бога». Дальнейшее следствие соединения естеств в Господе – то, что Иисусу Христу, как Богочеловеку, подобает единое нераздельное Божеское поклонение и по Божеству, и по человечеству, как говорит святитель Афанасий Александрийский: «как будучи Словом и во образе Божии сый (Флп. 2, 6), Сын всегда достопоклоняем, так Он же стал человеком и наречен Иисусом, но, тем не менее, вся тварь – под ногами Его и о имени сем преклоняет пред Ним колена, и исповедует, что Слово стало плотию и смерть претерпело во плоти». «Тело Господне соделалось телом несозданного Слова – и достодолжное воздается ему поклонение, подобающее Божеству, потому что Слово есть Бог, а тело есть Его собственное тело». «Один есть Христос, совершенный Бог и совершенный человек, – свидетельствует преподобный Иоанн Дамаскин, – Ему поклоняемся, равно как и Отцу и Духу, единым поклонением с пречистою плотию Его. Не отвергаем поклонения плоти, ибо ей воздается поклонение в единой Ипостаси Слова, которое сделалось Ипостасию для плоти, но не служим твари, ибо поклоняемся плоти, не как простой плоти, но как плоти, соединенной с Божеством, потому что два естества соединились в одно Лицо и одну Ипостась Бога Слова».

2.

Спасение человеческого рода, для которого вочеловечился и пострадал Сын Божий – Господь наш Иисус Христос, Он называет делом, преданным Ему для совершения от Бога Отца (Ин. 4, 34; ср.

17, 4). Тако бо возлюби Бог мир, яко и Сына Своего Единороднаго дал есть, да всяк веруяй в Онь не погибнет, но имать живот вечный (3, 16). Во исполнение предвечного совета Пресвятой Троицы прииде Сын Человеческий взыскати и спасти погибшаго (Мф. 18, 11; Лк. 19, 10), прииде в мир грешники спасти (1 Тим. 1, 15), явися, да грехи наша возьмет-и разрушит дела диавола (1 Ин. 3, 5, 8), так что Он бысть нам премудрость от Бога, правда же и освящение и избавление (1 Кор. 1, 30), и несть иного имене под небесем, данного в человецех, о немже подобает спастися нам (Деян. 4, 12). Имя Иисус наречено Ему еще до рождения и в переводе с еврейского языка означает Спаситель: родит Сына, сказал Ангел Иосифу о Пресвятой Деве Марии, и наречеши имя Ему Иисус, Той бо спасет люди Своя от грех их (Мф. 1, 21; ср. Лк. 1, 31). Спасителем нарек Его Ангел и по рождестве, благовествуя пастырям вифлеемским: се бо благовествую вам радость велию, яко родися вам днесь Спас, Иже есть Христос Господь (Лк. 2, 10, 11). Имея в виду дело нашего спасения, совершенное Господом Иисусом Христом, святые апостолы называли Его также Спасителем миру (1 Ин. 4, 14), Начальником жизни (Деян. 3, 15) и спасения (Евр. 2, 10).

Для того чтобы совершить наше спасение, Сын Божий Себе умалил, зрак раба приим, в подобии человечестем быв и образом обретеся якоже человек, смирил Себе, послушлив быв даже до смерти, смерти же крестныя (Флп. 2, 7, 8). Это умаление Сына Божия, называемое в Священном Писании также днями плоти (Евр. 5, 8) и страстями (1 Пет. 1, 11), а на богословском языке – состоянием уничижения или истощания, объемлет всю земную жизнь Господа Иисуса Христа и особенно выразилось в страданиях Его и крестной смерти. По бесконечной любви Своей к падшему человеку Он воспринял не часть, но всего человека и все человеческое, кроме греха, и потому испытал и бедность, и скорби, и болезни, и смерть, что и было необходимо в Домостроительстве нашего спасения, как говорит Он Сам: подобаше пострадать, Христу и внити в славу Свою (Лк. 24, 26). «Если бы Он пребыл на Своей высоте, – замечает святитель Григорий Богослов, – если бы не снисшел к немощи, если бы остался тем, чем был, соблюдая Себя неприступным и непостижимым, то, может быть, не многие бы последовали за Ним, даже не знаю, последовали ли бы и немногие. Но поелику Бог нас ради истощается и нисходит (под истощанием же разумею истощание, как бы ослабление и умаление славы), то и делается чрез сие постижимым». Впрочем, слава Господа просиявала в самом величии уничижения и страданий Его, открывавших такую бездну Божественной любви к роду человеческому, какая не явлена была даже в творении. Ныне прославися Сын Человеческий, говорил Он пред страданиями Своими, и Бог прославися о Нем (Ин. 13, 31). «Что это за таинство о мне? – размышляет тот же вселенский учитель. – Я получил образ Божий и не сохранил его; Он воспринимает мою плоть, чтобы и образ спасти, и плоть обессмертить. Он вступает во второе с нами общение, которое гораздо чуднее первого, поелику тогда даровал нам лучшее, а теперь восприемлет худшее, но сие боголепнее первого, сие выше для имеющих ум». Это уничижение Господь Иисус Христос восприял ради нас, «восприял худшее, чтобы дать лучшее, обнищал, чтобы нам обогатиться Его нищетою; принял зрак раба, чтобы нам получить свободу; снисшел, чтобы нам вознестись; был искушен, чтобы нам победить; потерпел бесславие, чтобы нас прославить; умер, чтобы спасти; вознесся, чтобы привлечь к Себе долу лежащих в греховном падении».

Господь наш Иисус Христос совершил наше спасение тем, что А) научил нас истинному Боговедению и показал пример святой жизни, Б) крестного смертию удовлетворил за нас правде Божией и примирил нас с Богом и В) разрушил державу смерти и ада и отверз нам двери Царства Небесного. Это тройственное служение Иисуса Христа спасению людей на богословском языке называется пророческим, первосвященническим и царским. Оно прообразовано в Ветхом Завете лицами пророков, первосвященников и царей, которые были помазуемы на свое служение священным елеем (3 Цар. 19, 16; Исх. 30, 30; 1 Цар. 10, 1; 16, 13), а посему Господу в собственном и преимущественном смысле усвояется имя Христа, то есть Помазанника, которое приписывали Ему еще ветхозаветные пророки (Мессия, см. Пс. 2, 2; Ис. 61, 1; Дан. 9, 24).

А. Бога никтоже виде нигдеже: Единородный Сын, сый в лоне Отчи, Той исповеда (Ин. 1, 18). Хотя древле Бог многочастне и многообразие глагола во пророцех, но в последок дний глагола в Сыне (Евр. 1, 1, 2), Который преподал нам Евангельский закон. Научение людей истине Господь Иисус Христос считал существенной частью Своего служения: Аз на сие родихся и на сие приидох в мир, да свидетельствую истину (Ин. 18, 37), потому что, как Сам изрек в молитве к Отцу Своему, се есть живот вечный, да знают Тебе Единаго Истиннаго Бога, и Егоже послал вси Иисус Христа (17, 3). Он называл Себя светом миру (Ин. 12, 46; 8, 12; 9, 5), единственным Учителем и Наставником (Мф. 23, 8, 10; Ин. 13, 13). Учение Свое Он излагал способом, соответствовавшим понятиям слушателей (Мк. 4, 33), и притом со властию (Мф. 7, 29), подтверждая Свое Божественное посланничество (Ин. 8, 26; 12, 49) знамениями и чудесами, ихже ин никтоже сотвори (15, 24; 5, 36) и в которых Он проявил власть не только над природою, но и над силами ада. Проповедал Евангелие Царствия (Мф. 4, 23), Он был славим всеми (Лк. 4, 15) и почитаем за Пророка, пришедшего в мир научить людей (Ин. 6, 14), сильнаго делом и словом пред Богом и всеми людьми (Лк. 24, 19). Святые апостолы также называли Господа Иисуса Христа Учителем и Наставником (Ин. 13, 13), Светом истинным, Иже просвещает всякаго человека, грядущаго в мир (1, 9) и исповедовали: вемы, яко Сын Божий прииде, и дал есть нам свет и разум, да познаем Бога истиннаго, и да будем во истиннем Сыне Его Иисусе Христе (1 Ин. 5, 20).

Господь наш Иисус Христос и Сам непосредственно, по выражению евангелистов, проповедовал много и проносил слово (Мк. 1, 45), проходя грады вся и веси (Мф. 9, 35) и благовествуя Царствие Божие (Лк. 8, 1), и потом, видя, что жатва многа, делателей же мало (Мф. 9, 37), избрал из числа верующих двенадцать апостолов (Лк. 6, 13) и семьдесят учеников (10, 1), которых также послал на проповедь. По воскресении Своем Он дал им такое полномочие: якоже посла Мя Отец и Аз посылаю вы (Ин. 20, 21), и такую заповедь: шедше в мир весь, проповедите Евангелие всей твари (Мк. 16, 15). По вознесении Его на небо, облекшись силою свыше (Лк. 24, 49) – силою Святаго Духа, святые апостолы проповедали учение Христово по всей земле, возвестили всем народам (Рим. 10, 18), и устно, и письменно предали Церкви на все времена (2 Сол. 2, 15).

Взамен закона Моисеева, который был только пестуном во Христа (Гал. 3, 24) и сению грядущих благ (Евр. 10, 1), Господь преподал нам совершеннейший Закон Евангельский. Хотя Он Сам приходил в храм Иерусалимский (Ин. 2, 13, 14; 7, 14; 8, 1) и подчинялся заповедям Ветхого закона (Лк. 2, 21, 23, 39), да подзаконныя искупит (Гал. 4, 5), но в беседе с Самарянкою ясно изрек: жено, веру Ми ими, яко грядет час, егда ни в горе сей, ни во Иерусалимех поклонитеся Отцу, – грядет час и ныне есть, егда истиннии поклонницы поклонятся Отцу духом и истиною (Ин. 4, 21, 23); на Тайной же Вечере, установляя Таинство Причащения на все времена (1 Кор. 11, 26), Он назвал Свой завет новым: сия чаша Новый Завет Моею кровию (Лк. 22, 20; ср. Исх. 24, 8). Святые апостолы по примеру Господа, действуя вначале с мудрою постепенностью (Деян. 3, 1), на Иерусалимском Соборе решили не возлагать иго закона Моисеева на выи учеников (15, 10, 28). Святой апостол Павел с особенною подробностию говорит об отмене Ветхого закона в посланиях к Римлянам, Галатам, Ефесянам, Колоссянам, Евреям, где он часто выражает ту мысль, что не оправдится человек от дел закона, но токмо верою Иисус Христовою (Гал. 2, 16). Обрядовые и гражданские постановления Ветхого Завета, привязанные к Иудее и Иерусалиму, уже не были пригодны для Христова учения, предназначенного для всей вселенной; только нравственные заповеди закона Моисеева, основанные на вечных и непреходящих истинах и в этом отношении сходные с Евангельскими заповедями (Втор. 6, 5; ср. Мк. 12, 30), получили в Новом Завете более полное толкование, как это видно особенно в Нагорной проповеди Спасителя (Мф. 5–7).

Иисус Христос, пришедший в мир грешники спасти (1 Тим. 1, 15), дал закон единый спасительный, а посему обязательный для всех людей и на все времена. Веруяй в Сына, Он говорил, имать живот, а иже не верует в Сына, не узрит живота, но гнев Божий пребывает на нем (Ин. 3, 36); Аз есмь путь, и истина, и живот; никтоже приидет ко Отцу, токмо Мною (14, 6); Аз есмь дверь; Мною аще кто внидет, спасется (10, 9). Святые апостолы, называя учение Христово благовествованием спасения (Еф. 1, 13), словом, могущим спасти души (Иак. 1, 21), свидетельствовали о Христе: несть ни о едином же ином спасения; несть бо иного имене под небесем, даннаго в человецех, о немже подобает спастися нам (Деян. 4, 11, 12; 1 Кор. 3, 11; 1 Ин. 5, 20). О всеобщности Евангельского закона говорит Сам Господь, когда называет Себя светом всего мира: Аз есмъ свет миру (Ин. 8, 12); Аз свет в мир приидох, да всяк веруяй в Мя во тьме не пребудет (12, 46), и дает апостолам заповедь: шедше убо научите вся языки (Мф. 28, 19). Выражение: вся языки означает не только современные Ему народы, существовавшие тогда, но и будущие роды и все поколения людей до конца мира, потому что Спаситель присовокупил обетование Своей благодатной помощи не только апостолам, но и всем преемникам проповеднического служения их: и се Аз с вами есмь во вся дни до скончания века (ст. 20). Святой апостол Павел называет Новый Завет вечным (Евр. 13, 20) и говорит, что Христу подобает царствовати, дондеже положит вся враги под ногама Своима (1 Кор. 15, 25), разумея под царствованием Домостроительство нашего спасения, которое продолжится до кончины мира (ст. 24).

Возвестив закон Евангельский – высший и совершеннейший – для всех людей и на все времена, Господь наш в Себе Самом показал нам пример исполнения его. Научитеся от Мене, – говорил Он верующим, – яко кроток есмь и смирен сердцем (Мф. 11, 29); образ дах вам, да, якоже Аз сотворих вам, и вы творите (Ин. 13, 15). Святые апостолы, убеждая христиан к жизни богоугодной, нередко указывают на пример Господа: Христос пострада по нас, нам оставль образ, дапоследуем стопамЕго(1 Пет. 2, 21); Он по нас душу Свою положи, и мы должни есмы по братии души полагати (1 Ин. 3, 16); сие да мудрствуется в вас, еже и во Христе Иисусе (Флп. 2, 5); терпением да течем на предлежащий нам подвиг, взирающе на Начальника веры и Совершителя Иисуса (Евр. 12, 1, 2; ср. 1 Кор. 11, 1;Еф. 5, 1–2).

Б. Идеже завет, смерти нужно есть вноситися завещающаго (Евр. 9, 16). Преподав нам Новый Завет (Мф. 26, 28), лучший в сравнении с Ветхим (Евр. 8, 6), Иисус Христос запечатлел его Своею смертию, да смерти бывшей во искупление преступлений – обетование вечнаго наследия приимут званнии (9, 15). Страдания Его, болезни, мучения и скорби и, наконец, крестная смерть – великое служение, которое Он совершил во спасение наше, как Сам изрек: Сын Человеческий не прииде, да послужат Ему, но послужити и дати душу Свою избавление за многих (Мф. 20, 28; Мк. 10, 45). Это служение Он подъял нас ради вполне добровольно (Ин. 10, 11, 18); Он пострада – Праведник за неправедники, да приведет ны Богови (1 Пет. 3, 18), будучи Сам непорочен (Евр. 9, 14) и безгрешен (1 Пет. 2, 22; Евр. 4, 15; 2 Кор. 5, 21). Он потерпел страдания и смерть по предопределению в предвечном совете Пресвятой Троицы, во исполнение воли Отца Небеснаго, Иже в Нем благоизволи всему исполнению вселитися и Тем примирити всяческая к Себе, умиротворив кровию креста Его, чрез Него, аще земная, аще ли небесная (Кол. 1, 19–20), по побуждению любви как к Своему Отцу (Ин. 14, 31), так и к роду человеческому (1 Ин. 3, 16; Еф. 5, 2). Если вся земная жизнь Господа Иисуса Христа была исполнением воли Божией о спасении людей (Ин. 6, 38; 4, 34), то это послушание с непререкаемой ясностью выразилось в Его страданиях и смерти: смирил Себе, послушлив быв даже до смерти, смерти же крестныя (Флп. 2, 8; Евр, 5, 8).

Своею смертию на кресте Иисус Христос принес Себя в умилостивительную жертву правосудию Божию за грехи всего мира. В этом смысле святой Иоанн Предтеча называет Его Агнцем Божиим, вземлющим грехи мира (Ин. 1, 29), и апостол – Агнцем, заколенным от сложения мира (Откр. 13, 8; 5, 12), Агнцем непорочным и пречистым (1 Пет. 1, 19). Ветхозаветные жертвы служили только прообразованием великой жертвы, принесенной Господом (Евр. 9, 12–14, 23; 10, 11–12): Он есть воистину Пасха наша, за ны пожренная (1 Кор. 5, 7). «Он принес в жертву самого Себя, – говорит святитель Епифаний, – чтобы чрез принесение совершеннейшей и живой жертвы за весь мир упразднить жертвоприношение ветхозаветное: Сам жертва, Сам жертвоприношение, Сам жертвенник, Сам Бог, Сам человек, Сам царь, Сам первосвященник, Сам овца, Сам Агнец, соделавшийся всем ради нас». «Он был жертва, но и Архиерей, – замечает святитель Григорий Богослов, – жрец, но и Бог; принес в дар Богу кровь, но очистил весь мир; вознесен на крест, но ко кресту пригвоздил грех». Сам Иисус Христос указывал на Свои страдания и смерть как на жертву, приносимую за спасение людей. Так, возвещая иудеям о Таинстве Евхаристии, Он сказал: хлеб, егоже Аз дам, плоть Моя есть, юже Аз дам за живот мира (Ин. 6, 51), а при установлении сего таинства, подавая апостолам хлеб, произнес: сие есть Тело Мое, еже за вы даемо (Лк. 22, 19), и, подавая чашу, рек: сия есть Кровь Моя Новаго Завета, яже за многия изливаема во оставление грехов (Мф. 26, 28). Святые апостолы в писаниях своих также указывают, что Иисус Христос пострадал и умер для нашего спасения. Евангелист Иоанн, приводя слова Каиафы, замечает, что он, архиерей сый лету тому, прорече, яко хотяше Иисус умрети за люди, и не токмо за люди, но да и чада Божия расточенная соберет во едино (Ин. 11, 51–52), и в послании говорит, что кровь Иисуса Христа очищает нас от всякаго греха (1 Ин. 1, 7; ср. Откр. 1, 5; 5, 9). Святой апостол Петр свидетельствует, что Христос пострада по нас – и грехи наши Сам вознесе на теле Своем на древо (1 Пет. 2, 21, 24), о гресех наших пострада, Праведник за неправедники, да приведет ны Богови (3, 18). Ту же истину с особенною силою проповедует святой апостол Павел: Егоже (т. е. Иисуса Христа) предположи Бог очищение верою в крови Его, в явление правды Своея, за отпущение прежде бывших грехов (Рим. 3, 25); Христос предан бысть за прегрешения наша и воста за оправдание наше (4, 25), единою принесеся, во еже вознести многих грехи (Евр. 9, 28), умре грех наших ради (1 Кор. 15, 3), за всехумре (2 Кор.

5, 15; Рим. 5, 6), дал Себе избавление за всех (1 Тим. 2, 6), жертвою Своею явися (Евр. 9, 26), и мы, по выражению святых апостолов, куплены ценою (1 Кор.

6, 20) честной крови Его (1 Пет. 1, 19).

Соответственно значению крестной смерти Господа, как умилостивительной жертвы за нас, усвояются в Священном Писании Иисусу Христу многие знаменательные имена. Так, Он называется Первосвященником (Евр. 2, 17; 5, 10), Иереем Великим (10, 21; 5, 6), Архиереем Великим (4, 14; 7, 26; 9, 11), Святителем исповедания нашего (3, 1), Начальником веры и Совершителем (12, 2), Ходатаем Бога и человеков (1 Тим. 2, 5; 1 Ин. 2, 1), Споручником (Евр. 7, 22) и Ходатаем новаго, лучшаго Завета (Евр. 9, 15; 8, 6; 12, 24).

Без всякой нашей заслуги (Рим. 3, 24; Тит. 3, 5; Еф. 2, 8–9; 2 Тим. 1, 9), единственно по богатству благодати Своей (Еф. 1,7), Господь Иисус Христос вольными Своими страданиями и крестною смертию избавил нас от великих зол и приобрел нам великие блага. Принесши Себя в умилостивительную жертву на кресте, Он удовлетворил правде Божией и искупил род человеческий от вины и наказания за грехи, оправдал нас пред Богом, разрушил владычество греха, дивола и смерти, очистил нас от грехов, примирил нас с Богом, освятил нас, упразднил Ветхий Завет и установил Новый, усыновил нас Богу, утвердил в нас надежду вечного спасения.

Крестная смерть Иисуса Христа за нас, «будучи бесконечной цены и достоинства, как смерть безгрешного и Богочеловека», есть жертва всеобъемлющая и вседовлеющая. Сила и действия ее простираются на весь мир, весь человеческий род, на все грехи и все времена. Крестом Своим Господь разрушил средостение, которое, вследствие прародительского греха, разделяло небо и землю, чистых и светлых Ангелов и грешных людей (Еф. 1, 10; Кол. 1, 19–20). Исполненные любви к человеку (Лк. 15, 10), светлые Ангелы всегда желали приникнути (1 Пет. 1, 12; Еф. 3, 10) в Христову тайну (Еф. 3, 4; Кол. 4, 3) спасения и при открытии ее, прославляли Бога за устрояемый на земли мир и за благоволение во человецех (Лк. 2, 14). Это соединение Ангелов и человеков во Единую Церковь Божию (Евр. 12, 22–24) окончательно совершено крестом Христовым. Искупительная сила смерти Христовой не распространяется только на духов злобы, не способных по ожесточению своему к покаянию и соблюдаемых под мраком на суд великаго дне (Иуд. 6). Иисус Христос пришел в мир взыскати и спасти погибшаго человека (Мф. 18, 11), а т. к. вcu согрешиша (Рим. 3, 23), все люди были повинны пред Богом, то Он за всех умре (2 Кор. 5, 15; 1 Ин. 2, 2; Рим. 5, 18; 1 Тим. 2, 6). Силою всемирной жертвы, принесенной Господом на кресте, заглаждаются и очищаются все грехи – прародительский и частные, потому что Он грехи наша Сам вознесе на теле Своем на древо, да от грех избывше правдою поживем (1 Пет. 2, 24), так что, по выражению святого апостола, кровь Иисуса Христа Сына Божия очищает нас от всякаго греха (1 Ин. 1, 7). Наконец, Господь наш Иисус Христос единем приношением совершил есть во веки освящаемых (Евр. 10, 14), то есть спасительная сила крестной смерти Его простирается на все времена. Как милостивый и верный Первосвященник-во еже очистити грехи людския (2, 17), Он Своею кровию вниде единою во святая, вечное искупление обретый (9, 12), и занеже пребывает во веки, непреступное (непреходящее) имать священство, темже и спасти до конца может преходящих чрез Него к Богу, всегда жив сый, во еже ходатайствовати о них (7, 24–25; 10, 12; Рим. 8, 34).

В. За состоянием уничижения или истощания, в котором Господь претерпел ради нашего спасения страдания и смерть, последовало состояние славы, или обнаружение Божества Его, во всем свете и величии, чрез покров обоженного человеческого естества Его. Это состояние прославления Сам Иисус Христос называет славою: не сия ли подобаше пострадати Христу и внити в славу Свою? (Лк. 24, 26). Об этом же состоянии говорит святой апостол Павел: Иисус Христос смирил Себе, послушлив быв даже до смерти, смерти же крестныя, темже и Бог Его превознесе, и дарова Ему имя, еже паче всякаго имене, да о имени Иисусове всяко колено поклонится небесных, и земных, и преисподних (Флп. 2, 8-10; Евр. 2, 9). Состояние славы, просиявавшее в земной жизни и в самой крестной смерти Господа, заключает в себе победное сошествие Его в ад, последовавшее непосредственно за смертию, воскресение из гроба, вознесение на небо и седение одесную Бога Отца. Этими действиями всемогущества Своего Он довершил наше спасение, исхитив нас от власти темныя (Кол. 1, 13) и области сатанины (Деян. 26, 18), разрушив смерть и дела диаволя (1 Ин. 3, 8), и возсияв нам жизнь и нетление (2 Тим. 1, 10). Посему-то в Священном Писании Он называется Всевышним, Небесным Царем (Откр. 17, 14; Ин. 18, 36–37; 1 Кор. 15, 25), Главою всякому началу и власти (Кол. 2, 10), Главою Церкви (Еф. 1, 22; 4, 15; 5, 28; Кол. 1, 18), Адамом вторым (1 Кор. 15, 22, 45), животом (Кол. 3, 4), воскрешением (Ин. 11, 25), упованием (1 Тим. 1, 1), начатком (Кол. 1, 18), начатком из умерших (1 Кор. 15, 20), первородным во многих братиях (Рим. 8, 29), перворожденным из мертвых (Кол.

1, 18), перворожденным всея твари (ст. 15).

Упразднив смертию имущаго державу смерти, сиречь диавола (Евр. 2, 14), Господь наш Иисус Христос «с душою Своею, яко Бог», сошел во ад, «чтобы и там проповедать победу над смертию и избавить души, которые с верою ожидали Его пришествия», как говорит святой апостол Петр: Христос единою о гресех наших пострада, Праведник за неправедники, да приведет ны Богови, умерщвлен убо быв плотию, ожив же духом, о немжеи сущим в темнице духовом сошед проповеда (1 Пет. 3, 18–19). «Обоженная душа Христова, по словам преподобного Иоанна Дамаскина, нисходит во ад для того, чтобы как живущим на земле воссияло Солнце Правды, так и для седящих под землею во тьме и сени смертной воссиял свет, – чтобы как находящимся на земле Христос благовествовал мир, пленным освобождение, слепым прозрение, и для уверовавших был виновником вечного спасения, а для неверующих обличителем в неверии, так и сущим во аде, да всяко колено поклонится Ему небесных, и земных, и преисподних (Флп.

2, 10)». «Искуплены все праведные, которых поглотила смерть, – замечает о сошествии Иисуса Христа во ад святитель Кирилл Иерусалимский, – и после сего каждый из праведников сказал: где ти, смерте жало? где ти, аде, победа? (1 Кор. 15, 55). Нас искупил Победодавец».

Разрушив державу ада сошествием во ад, Господь разрушил державу смерти Своим славным воскресением. В воскресении Господа апостол Петр усматривает основание нашего упования на небесное наследие (1 Пет. 1, 3–4), а апостол Павел, называя Иисуса Христа начатком умерших (1 Кор. 15, 20–23), на Нем утверждает надежду нашего будущего воскресения (Рим. 6, 8; 1 Сол. 4, 14). «Душою Бога, – говорит святитель Афанасий Александрийский, – разрушена держава смерти, совершено и благовествовано душам воскресение из ада, а телом Христовым в бездействие приведено тление и явлено из гроба нетление. Где сотлевало человеческое тело, там Иисус попускает положить и собственное Свое тело, и где душа человеческая удерживаема была смертию, там Христос показывает, что и Его душа есть человеческая, чтобы Ему и как человеку не быть держиму смертию, и как Богу разрушить державу смерти, чтобы где посеяно было тление, произросло там нетление, чтобы где царствовала смерть, там Ему бессмертному, представ в образе души человеческой, явить бессмертие и таким образом соделать нас причастниками Своего нетления и бессмертия, в надежде воскресения из мертвых». «Господь чрез Свое тело даровал и нашему телу воскресение, и по воскресении нетление, Сам сделавшись для нас начатком воскресения, и нетления, и бесстрастия». Придет предуставленное время, когда Он, силою всемогущества Своего, тленное сие облечет в нетлеииеи смертное сие в бессмертие (1 Кор. 15, 54), преобразив тело смирения нашего, яко быти сему сообразну телу славы Его (Флп. 3, 21).

Вознесением Своим на небо с воспринятым человеческим естеством Господь наш Иисус Христос отверз верующим вход в Царство Небесное. О последователях Своих Он сказал: идеже есмь Аз, ту и слуга Мой будет (Ин. 12, 26), и, беседуя с учениками Своими об отшествии к Отцу, утешал их такими словами: иду уготовати место вам, и аще уготовлю место вам, паки прииду и поиму вы к Себе (14, 2–3). Как наш Предтеча на небесах (Евр. 6, 20), Христос вниде не в рукотворенная святая, но в самое небо, ныне да явится лицу Божию о нас (9, 24).

По вознесении на небо Господь наш ceдe одесную Бога. «Под словами одесную Бога Отца, – замечает преподобный Иоанн Дамаскин, – разумеем славу и честь Божества, которую Сын Божий, как Бог и единосущный Отцу, имеет прежде веков, и в которой, воплотившись в последние времена, восседит и телесно, по прославлении плоти Его, ибо Он вместе с плотию Своею приемлет одно поклонение от всей твари». Искупитель наш, искушенный по всяческим по подобию, разве греха, милостив к немощем нашим (Евр. 4, 15), и, пребывая в неприступной славе Божества, подает нам Свою благодатную помощь и совершает наше спасение, для которого Он воплотился и пострадал. По силе ходатайства Христова (Рим. 8, 34), Бог и нас спосади на небесных во Христе Иисусе (Еф. 2, 6), как сонаследников Христа, страждущих с Ним, но с Ним и прославляющихся (Рим. 8, 17).

IV

Приготовление человеческого рода к принятию Спасителя

Для спасения рода человеческого Единородный Сын Божий, рожденный прежде век от Отца (Евр. 1, 5; Пс. 2, 7), долженствовал родиться во времени от Девы (Гал. 4, 4; Ис. 7, 14); образ Бога невидимаго (Кол. 1, 15), сияние славы Его, носящий всяческая глаголом силы Своея (Евр. 1, 3), – явиться в подобии плоти греха (Рим. 8, 3), в образе раба, смирив Себе даже до смерти, смерти же крестныя (Флп. 2, 7–8). Эта велия благочестия тайна (1 Тим. 3, 16), тайна воли Божией (Еф. 1, 9), предуставленная в Предвечном Совете Пресвятой Троицы, открывалась роду человеческому с постепенностию, вполне сообразной с степенью человеческой приемлемости. Как полдню предшествует заря и утро, так ясному дню Боговедения, воссиявшему для мира с явлением Солнца Правды (Мал. 4, 2), предшествовали времена приготовления человеческого рода к принятию Спасителя. Телесные очи омрачились бы и не вынесли блеска полуденного, не быв приготовлены к полному сиянию солнца мерцанием зари и рассветом утра; так омрачились бы очи ума человеческого при виде Мессии, не привыкнув заранее издалеча (Евр. 11, 13) видети денъ Его (Ин. 8, 56). Святитель Иоанн Златоуст говорит, что «чрезмерное человеколюбие Бога и великое снисхождение было страшно и требовало многих приготовлений, чтобы оно было принято», и, по выражению святителя Василия Великого, «Домостроитель нашего спасения, подобно глазу человека, выросшего во тьме, вводит нас в великий Свет Истины после постепенного к нему приобучения, потому что щадит нашу немощь. В глубине богатства Своей премудрости и в неизследованных судах разумения предначертал Он видеть тени предметов и в воде смотреть на солнце, чтобы, приступив вдруг к зрению чистого света, мы не омрачились». «Милосердый Бог, скажем словами отечественного богослова, идет к человеку и после греха его, но грешник не готов в сретение Богу своему и убегает от Него. В твари свободной не достигает готовности до принятия действия Божия, когда в ее воле не достает соответствия воле Божией; особенно трудно устроить сию готовность в твари падшей и разрушенной, которую нужно восстановлять и пересозидать. Таким образом Слово Божие о Спасителе мира, как молния, блеснуло над человечеством в первые минуты греховного омрачения и неоднократно просиявало в последующих откровениях, но мрак греховный продолжал тяготеть, и веки и тысячелетия должны были пройти, прежде нежели действительно Слово плоть бысть (Ин. 1, 14) и Бо гявися во плоти (1 Тим. 3, 16). Христов свет сиял для человеков в раю, не совсем скрылся от них на земле, не угашен язычеством, хотя им не усмотрен и не принят, знаменовал себя тенью – в законе Моисеевом, зарею – в пророках, доколе наконец, как солнце и день, явилось воплощенное Слово, с полным светом истины, с животворящею и чудодействующею силою, и в Его жизни, проповеди, деяниях, даже в вольном страдании и смерти, наипаче же в воскресенииh – видехом славу Его, славу яко Единороднаго от Отца, исполнъ благодати и истины (Ин. 1, 14)».

Многочастне и многообразие Бог глаголал древнему Израилю (Евр. 1, 1), приготовляя Свой избранный народ к принятию Спасителя. «Слово, хотя ясно открылось уже впоследствии, в определенное время, однако же, – по выражению святителя Григория Богослова, – было ведомо умам чистым и прежде», и они могли созерцать Его во все продолжение Ветхого Завета 1) в прообразованиях, 2) обетованиях и пророчествах.

1) Преобразования Иисуса Христа в Ветхом Завете «Прообразование, – по определению святителя Василия Великого, – есть выражение ожидаемого в уподоблении, которым надзнаменательно предуказуется будущее», так что, как замечает святитель Иоанн Златоуст, «есть два вида пророчества: предсказание о будущем или делами, или словами, – и много можно находить в Ветхом Завете таких прообразов и предсказаний посредством дел». По изволению Божию ветхозаветным чадам были предуказаны предварительные образы или знаки, представлявшие собою события будущие, Новозаветные, касающиеся Лица Иисуса Христа. Сам Иисус Христос и апостолы изъясняют многие места Ветхого Завета в значении прообразовательном и прилагают к событиям новозаветным. Апостол Павел вообще говорит о Ветхом Завете, что он имел сень грядущих благ, а не самый образ вещей (Евр. 10, 1).

«Прообраз, – говорит святитель Иоанн Златоуст, – не должен быть совершенно чуждым истине, иначе он не будет прообразом, но, с другой стороны, он не должен быть и равным истине, иначе он будет самою истиною, а должен оставаться в своих пределах, и не иметь всего, и не быть лишенным всего, что имеет истина, ибо если бы он имел все, то был бы самою истиною, а если лишен всего, то не может быть прообразом, но он должен одно иметь, а другое оставить истине».

Прообразованиями Господа Иисуса Христа в Ветхом Завете служили: а) лица, б) события и в) обрядность подзаконной Церкви.

а) Преобразовательные лица. Святой апостол Павел именует первозданного Адама образом Иисуса Христа (Рим. 5, 14). В Священном Писании с особенной ясностью раскрываются прообразовательные черты праотца человеческого рода. Адам был первенцем и прародителем нашим, почему и называется первым человеком (1 Кор. 15, 45, 47); последний Адам – Христос – есть также Первенец благодатного мира (Рим. 8, 29; Евр. 2, 10–11), и как от Адама было естественное рождение человечества, так и от Христа – сверхъестественное, благодатное возрождение (Ин. 3, 3–8; 1 Ин. 3, 9; Рим. 6, 11, 23; Еф. 2, 5; Кол. 2, 13). Но вместе с тем, по выражению святителя Афанасия Александрийского, «есть великое различие между Адамом вторым и Адамом первым». Первый человек от земли-перстей, вторый человек – Господь с небесе (1 Кор. 15, 47), и когда, по создании тела человека, Бог вдунул в лице его дыхание жизни (Быт. 2, 7), то первый человек Адам быстъ в душу живу, между тем как последний Адам — – Христос – в дух животворящ (1 Кор. 15, 45).

«Второго Адама, – толкует блаженный Феодорит, – апостол назвал не живым, но животворящим духом, потому что всем подает жизнь и жизнь вечную». Первый Адам был сотворен по образу Божию (Быт. 1, 26–27), но второй Адам, Господь Иисус Христос есть Сам образ Бога невидимаго (2 Кор. 4, 4; Кол. 1, 15), как Единосущный Сын Бога Отца (Ин. 14, 9). Впрочем, хотя до падения, при всем несравнимом превосходстве первообраза усматривается сходство Адама с Иисусом Христом, но после грехопадения первый человек утрачивает прямое, прообразовательное значение и делается как бы противоположностью своего первообраза. Не якоже прегрешение, тако и дар, – изъясняет апостол Павел соотношение между Христом и падшим Адамом, – аще бо прегрешением единаго мнози умроша, множае паче благодать Божия и дар благодатию единаго человека Иисуса Христа во многих преизлишествова; аще бо единаго прегрешением смерть царствова единем, множае паче избыток благодати и дар правды приемлюще, в жизни воцарятся единем Иисус Христом, темже убо, якоже единаго прегрешением во вся человеки вниде осуждение, такожде и единаго оправданием во вся человеки вниде оправдание жизни; якоже бо ослушанием единаго человека грешни быша мнози, сице и послушанием единаго праведни будут мнози (Рим. 5, 15, 17–19). В этих словах апостола сходные черты между прообразом и первообразом сводятся к тому, что падение совершилось чрез одного и оправдание также чрез одного, – падение чрез одного человека и оправдание также чрез одного человека – Иисуса Христа; следствия грехопадения от одного родоначальника простерлись на всех людей, и оправдание Христово простирается также на всех людей. Но там грех, здесь же, напротив, благодать (ст. 15), там ослушание, здесь послушание (ст. 19), там осуждение, здесь оправдание (ст. 16, 18), там смерть, здесь вечная жизнь (ст. 21). Такое же противоположение прообраза и первообраза читаем и в следующих словах апостола: понеже человеком смерть бысть и человеком воскресение мертвых; якоже бо о Адаме вси умирают, такожде и о Христе вcu оживут (1 Кор. 15, 21–22; ср. ст. 48, 49). «Что Адам низринул с неба на землю, то Христос возвел с земли на небеса: что в Адаме было безгрешно и неосужденно, а им низринуто в тление и осуждение смерти, то Христос показал в Себе нетленным и искупительным от смерти, т. к. имеет власть на земле отпущать грехи, из гроба явить нетление, снисшествием во ад разрушить смерть и благовествовать всем воскресение» (свт. Афанасий Александрийский).

Второй сын Адама – Авель, убитый братнею рукою, по изъяснению святого апостола, был прообразом Иисуса Христа, пострадавшего за спасение рода человеческого: приступисте к Ходатаю Завета Нового Иисусу, и крови кропления, лучше глаголющей, нежели Авелева (Евр. 12, 24). Авель был пастырь овец (Быт. 4, 2) и верою, как свидетельствованный Богом праведник (Мф. 23, 35), множайшую жертву паче Каина принесе Богу, – и тою умерый еще глаголет (Евр. 11, 4), глаголет, как замечает святитель Филарет Московский, своею «верою к милосердию Божию и невинностью своею к правосудию Божию». Христос, Пастырь овцам великий (13, 20), Пастыреначалъник (1 Пет. 5, 4) и Посетитель душ наших (2, 25), принес Самого Себя в жертву крестную, Праведник за неправедники (3, 18), и единем приношением совершил есть во веки освящаемых (Евр. 10, 14), всегда жив сый, во еже ходатайствовати о них (7, 25). Кровь Христова лучше глаголет, нежели Авелева, потому что «вопиет к Отцу Небесному о помиловании всего рода человеческого» (свт. Филарет Московский): «Убит Авель, – говорит святитель Иоанн Златоуст – первый проповедник правды (2 Пет. 2, 5), который во многом изображал Христа. Ибо как для тех, которые обновляются по законе, Спаситель есть вождь и первый праведник, так Авель был главою правды всех древних людей. Вопияла кровь Авелева, вопиет кровь Христова: та вопияла изобличая, а сия вопиет, принося миру примирение».

Иисус Христос указывает на соответствие времени потопа с временем пред Своим будущим пришествием (Лк. 17, 26–27; Мф. 24, 37–39). Но т. к. в другом месте Священного Писания (1 Пет. 3, 20–21) говорится о прообразовательном значении потопа вообще в отношении к благодатному Царству Христову, то Ной является прообразом Христа и в первом Его пришествии на землю. Самое имя Ноя, означающее покой, святые Отцы считают прообразовательным: «Христос есть истинный Ной, – говорит святитель Кирилл Александрийский, – т. е. оправдание и успокоение, ибо Гавриил Архангел предвозвестил Святой Деве, что Христос дарует нам покой (Лк. 1, 30–33)». О роде человеческом пред потопом сказано: наполнися земля неправды (Быт, 6, 11); в мрачных красках изображает святой апостол Павел нравственное состояние мира и во время пришествия Христа на землю (Рим. 1, 18–32). Христос, так же, как древний Ной, «возвещал предстоящий суд роду развращенному, и для спасения верующих от потопа вечного проклятия создал Нерукотворенный Ковчег – Свою новую Церковь. Он Сам соделался дверию (Ин. 10, 9) сего ковчега и приял в него диких и кротких, чистых и нечистых животных, пшеницу и плевелы, дабы всем уготовать довлеющие обители у Отца Своего (14, 2) и всем приобресть Его духовное благословение. Но как в ковчег Ноев не вошли те самые, которые вспомоществовали Ною в его создании, так книжники и фарисеи, долженствовавшие назидать Церковь, отвергли камень, который долженствовал быть во главу угла (Мф. 21, 42), и затворяли Царствие Небесное для себя и других (23, 13); так иудеи, сделавшись из чад обетования чадами гнева, рассеяны и погружены в водах народов языческих. Ковчег Ноев долго носился по водам, но потом остановился на твердой горе и дал из себя жителей всей земле: так Церковь Христова, долго сражаясь с волнами искушений и бед, наконец побеждает, утверждается над царствами и царями земными, начиная от высокой державы Рима, и распространяется во все концы вселенной».

Ной был родоначальником рода человеческого после потопа и прообразовал Христа, Начальника новой жизни. «Ной, заключенный в ковчеге и деревом спасающий семена второго мира и ставший снова началом человеческого рода, – по выражению преподобного Иоанна Дамаскина, – прообразовал добровольно погребенного Христа, Который кровию, истекшею из ребра Его вместе с водою омыл грех, а древом крестным спас весь род наш и соделался начальником новой жизни и нового порядка».

«Вторым пришествием Христовым разрешится судьба последнего мира, подобно как в потопе разрешена судьба первого мира. Суд первого мира предвозвещен двумя пророками: Енохом (Иуд. ст. 14, 15) и Ноем (2 Пет. 2, 5); в последнем мире также являются два свидетеля Иисусовы, пророчествующие (Откр. 11, 3). Но как пророчество Ноя не обрело веры в слышавших и долгое время предсказываемый потоп водный настал неожиданно, так Сын Человеческий, пришедши, едва ли найдет веру на земли (Лк. 18, 8) и день огненного потопа приидет, как тать (2 Пет. 3, 3-10). Наконец, как первая кончина мира была только обновлением его, так и после грядущих времен последних явится новое небо и земля новая (Откр. 21, 1)» (свт. Филарет Московский).

Святой апостол Павел, прилагая к Иисусу Христу пророчественные слова Псалмопевца: Ты вси священник вовек по чину Мелхиседека (Пс. 109, 4; ср. Евр. 5, 6, 10; 6, 20), находит в лице Мелхиседека прообразование Христова служения: сей Мелхиседек, царь Салимский, священник Бога Вышняго, – первее убо сказуется царь правды, потом же царь Салимский, еже есть царь мира, без отца, без матере, без причта рода, ни начала днем, ни животу конца имея, уподоблен же Сыну Божию, пребывает священник выну (7, 1–3).

Изъясняя мысль святого апостола, блаженный Феодорит говорит: «Священное Писание представляет нам родословную Авраама и многих других патриархов, живших прежде и после него […] А у Мелхиседека не видно, по Писанию, ни отца, ни матери, ни рода; не упоминается, сколько времени он жил и когда достиг своей жизни. Посему-то апостол называет его человеком без отца, без матери, без причта рода, ни начала днем, ни живота конца имеющим, потому что в Священном Писании ни о чем этом не упоминается». Святитель Иоанн Златоуст также замечает: «Мелхиседек представляется не имеющим ни начала дней своих, ни конца жизни, не потому, чтобы он действительно не имел их, но потому, что неизвестно родословие его; слыша о Мелхиседеке безначальном и безконечном, не ищи в нем истины, но довольствуйся одним названием, а истину находи во Христе; то, что в Мелхиседеке было, как тень, на Иисусе Христе исполнилось, как истина. Так по естеству и так истинно». «Владыка Христос, – продолжает блаженный Феодорит, – без матере Он, как Бог, ибо рождается от одного Отца, без отца, как человек, ибо произошел чрез рождение от одной матери – Девы; без причта рода, как Бог, ибо рожденный от нерожденного Отца не имеет нужды в родословии; не имеет начала днем, потому что есть вечное рождение; не имеет конца животу, потому что имеет естество бессмертное. Посему апостол и уподобляет не Владыку Христа Мелхиседеку, но Мелхиседека Христу, ибо тот был образом Христа, а Христос есть истина образа».

В лице Сарры, рождающей Исаака, святой апостол указывает образ нового, вышняго Иерусалима, иже есть мати всем нам (Гал. 4, 26), т. е. Церкви обновленной и возвышенной воплощением Сына Божия. Впрочем, и другие черты истории Исаака предызображали Христа, так что, по замечанию преподобного Ефрема Сирина, он «во всем прообразовал собою Владыку». Рождению Исаака предшествовали предсказания, – рождению Иисуса Христа предшествовали обетования и пророчества Ветхого Завета; имя Исаака предначертано до рождения, равным образом и имя Иисуса (Лк. 1, 31); предсказание о рождении Исаака Сарра принимает с недоумением (Быт. 18, 13), – и благовестив о рождении Спасителя Дева Мария встречает вопросом: како будет сие? (Лк. 1, 34); Исаак есть единственный наследник в доме Авраама, – Иисус есть наследник всем в великом Доме Божием (Евр. 1, 2). В браке своем с Ревеккою Исаак изобразил, по толкованию святых Отцов, обручение Христу девы чистой – Церкви (2 Кор. 11, 2).

«Не хотел Авраам возлюбленному сыну своему Исааку взять жену из дщерей Хананейских, но послал своего раба в страну идолопоклоннеческую, чтобы он там нашел супругу Исааку; неугодно было Богу сочетать Христу синагогу иудейскую, но соединить с Ним духовно Церковь из язычников; в сем являются посредствующими верные рабы Божии – апостолы, слуги и строители таин Христовых». Кроме того, святой апостол Павел видит в Исааке образ Церкви Христовой (Гал. 4, 22–31).

В приключениях Иосифа есть такое сходство с состоянием уничижения и прославления Иисуса Христа, что святая Церковь и святые Отцы находят в них прообразовательное значение. «Образ Владычен подписуя Иосиф – вся терпит приснопамятный, во образ воистине Христов», читается в церковной службе; и еще: «Иосиф великий – подобие воистину Христово». Почитая Иосифа прообразом страждущего и прославленного Спасителя, Святая Церковь постановила вспоминать его при начале Страстной седмицы – в Великий Понедельник. Иосиф, первенец Рахили, любимый Иаковом более всех сынов (Быт. 37, 3), – Иисус – первенец Марии (Мф. 1, 25) и Сын Божий возлюбленный (3, 17). «Как Господь из Отчего недра, – говорит преподобный Ефрем Сирин, – послан к нам спасти всех нас, так и отрок Иосиф с отеческого Иаковлева лона послан был к братьям своим; и как жестокие Иосифовы братья, когда увидели приближающегося Иосифа, начали замышлять против него лукавство, хотя нес он им мир от отца, так и жестокосердые всегда иудеи, увидев Спасителя, говорили: действительно сей есть наследник, убием Его и наше будет все (Мк. 12, 7)». Иосиф по зависти братьев продается иноплеменникам, – Иисус также зависти ради (Мф. 27, 18) предается язычникам (20, 19) и продается за тридесятъ сребренников (26, 15). «Иосиф, – продолжает тот же святой Отец, – когда победил грех, заключается в темницу до времени принятия им венца, так и Господь наш, чтобы взять на Себя весь грех мира, полагается во гробе».

Иосиф, заключенный в темнице, возвещает узникам – одному помилование, а другому осуждение; Иисус, на кресте возвестив одному из двух разбойников спасение, потом и сущим в темнице духовом сошед проповеда (1 Пет. 3, 19). Вышед из темницы, Иосиф поставляется над всем царством египетским, получает новое имя, великие почести и делается питателем и благодетелем не Египта только, но и соседних стран; Иисусу по восстании из гроба дадеся всяка власть на небеси и на земли (Мф. 28, 18), и о имени Его всяко колено покланяется небесных и земных и преисподних, и всяк язык исповедует, яко Господь Иисус Христос в славу Бога Отца (Флп. 2, 10–11).

Боговидец Моисей, по выражению церковной песни, «Христа проповедал приити в плоти, прописав Его в себе страшное и Божественное пришествие, егоже и образ одушевлен явился яве», провозвещая тайны Божии «сеньми, и начертании, и во образех», так что «действуемая им образ будущаго истиннаго быша». Святой апостол Павел в Послании к Евреям сравнивает Иисуса Христа с Моисеем, показывая, вместе с тем, множайшую славу какую имеет Сын в дому Своем пред слугою (Евр. 3, 2–6). Моисей был кроток зело паче всех человек, сущих на земли (Чис. 12, 3), но иногда являл и пример строгости к преступлению закона (Исх. 32, 19, 27); Христос, указывая на Себя как на образец кротости: научитеся от Мене яко кроток есмъ и смирен сердцем (Мф. 11, 29), ревновал о славе Божией, когда видел злоупотребления в храме (Ин. 2, 15–16). Страдания, какие испытал Моисей, начиная с самой колыбели, предызображали страдания Иисуса Христа. Ко времени рождения Моисея фараон издал повеление об истреблении всех младенцев мужского пола, – и при рождении Спасителя Ирод старается погубить Его (Мф. 2, 13); Моисей бежал из Египта, спасаясь от гнева царева, – и Христос, гонимый Иродом, удалился из отечественной страны; Моисей, пророк и законодатель, сколько ни любил народ свой, но за все свои труды и заботы испытал со стороны иудеев неблагодарность, ропот и возмущение, – такими же неблагодарными оказались иудеи и по отношению к Иисусу Христу, несмотря на все благодеяния Его. Чудеса, совершенные Моисеем в земле Египетской и во время странствования евреев в пустыне, дают в нем видеть образ великого Чудотворца – Христа. Ни один из пророков, предшествовавших Моисею и последовавших за ним, не сотворил столько чудес, сколько сотворил Моисей: только Господь Иисус Христос и в этом отношении имеет пред ним несравнимое превосходство, потому что свидетельствует о Себе, что сотворил дела, ихже ин никтоже сотвори (Ин. 15, 24). Как пророк, Моисей был удостоен особенных откровений Божиих и славу Господню виде (Чис. 12, 8); но еще большую близость, или лучше – совершенное единение с Богом, имел тот Пророк, о Котором предсказывал Моисей (Втор. 18, 15, 18) Господь Иисус Христос, Единородный Сын, сый в лоне Отчи (Ин. 1, 18). Моисей был не только пророк, но и законодатель и ходатай (Гал. 3, 19) при заключении Ветхого Завета между Богом и народом, и в этом отношении также был прообразом Ходатая Завета Нового (1 Тим. 2, 5; Евр. 9, 15). Пред обнародованием закона Моисей уединенно постился 40 дней (Втор. 9, 9), устроил скинию и Богослужение, утвердил завет кроплением жертвенной крови (Исх. 24, 8), установил пасху и кровию пасхального агнца избавил домы израильтян от смерти временной (12, 13, 27); Иисус Христос постился перед вступлением на общественное служение также 40 дней (Мф. 4, 2), основал на земле Свою Церковь (16, 18), Своею кровию укрепил Новый Завет Бога и человеков (Евр. 9, 12, 15) и сделался истинною Пасхою, за ны пожренною (1 Кор. 5, 7), избавляющею верующих от вечной смерти (Рим. 3, 25).

Преемник Моисея, Иисус Навин, «во многом, – по выражению святителя Кирилла Иерусалимского, – имеет на себе образ Христа». В Послании к Евреям (4, 8) Иисус Навин, давший покой народу своему в земле обетованной, сравнивается со Спасителем, в покой Которого некогда войдут верующие (ст. 3), и вместе с тем показывается преимущество Лица прообразуемого, т. к. успокоение во Христе несравненно выше временного успокоения израильтян в земле Ханаанской. «Имя Иисуса, – говорит святитель Иоанн Златоуст, – было прообразом Христа; он был назван этим именем, как прообразом: его звали прежде Авсием, а потом переменено ему имя (Чис. 13, 17), и это было предсказанием и пророчеством. Он ввел народ израильский в землю обетованную, как Иисус Христос вводит нас в небо». «Став вождем народным, он начал сие от Иордана, откуда и Христос, крестившись начал благовествовать. Двенадцать мужей для раздела наследия поставил сын Навина, – и двенадцать апостолов посылает Иисус в целую вселенную проповедниками Истины. При прообразовавшем стены иерихонские от одного восклицания пали, – и поелику речено Иисусом: не имать остати зде камень на камени (Мф. 24, 2), пал храм иудейский не потому, что определение сие было причиною падения, но потому, что виною падежа стал грех беззаконных» (свт. Кирилл Иерусалимский). О чуде Иисуса Навина замечается в церковной песни: «Проображаше таинственно древле Иисус Навин креста образ, егда руце простре крестовидно и ста солнце, дондеже враги низложи». «Солнце стало, – замечает святитель Амвросий, – потому что во Иисусе познало образ будущего; ибо не своею силою Иисус Навин, но таинством Христа властвовал над небесными светилами».

Иов, благоденствовавший в счастии, потом испытанный потерею имущества, детей и лютой болезнью, и, наконец, опять в сугубой степени (Иов. 42, 10) получивший потерянное, служит образом Христа, Сына Божия, Себе умалившаго, зрак раба приимшаго, в подобии человечестем бывшаго, а по совершении нашего искупления превознесеннаго (Флп. 2, 7–9) и восприявшаго славу, юже имел у Отца прежде мир не быстъ (Ин. 17, 4). По этой причине Святая Церковь с древних времен постановила в дни, посвященные воспоминанию страданий Христовых, предлагать вниманию верующих чтения из книги Иова. Святой священномученик Зинон, епископ Веронский, живший в IV в., находит еще другие – частнейшие черты сходства между прообразом и образом. «Иов, по моему мнению, – говорит святой Отец, – был образом Спасителя нашего Иисуса Христа. Сравнение объяснит нам эту истину. Иов был праведен, – Спаситель наш есть сама правда, источник нашей праведности, потому что о Нем предречено было: се день грядет и возсияет Солнце Правды (Мал. 4, 12). Иов был истинен, – Господь наш есть подлинная, совершенная истина: Аз есмъ, – говорит Он, – путь и истина и живот (Ин. 14, 6). Иов был богат, но чье богатство может сравниться с богатством Господа нашего, Которому принадлежит вся вселенная, по свидетельству блаженнейшего Давида: Господня земля и исполнение ея, вселенная и вcu живущие на ней (Пс. 23, 1)? Иов три раза был искушаем диаволом (лишением имения, погибелью детей и болезнию); подобным образом, по свидетельству евангелиста, трижды же искушал диавол и Господа нашего (Мф. 4, 1-11). Иов, лишенный всего своего имения, обнищал, – Господь наш, по любви к нам, снисшедши на землю и оставив небо со всеми его благами, также обнищал, чтобы нас обогатить. Дети Иова были умерщвлены рассвирепевшим диаволом, – дети Господа нашего пророки были побиты безумным фарисейским народом (Лк. 13, 34; Деян. 7, 52). Иов поражен был язвами, – Господь наш, приняв на Себя плоть нашу и грехи всего человеческого рода, вместе с тем принял все нечистоты и язвы греховные. На Иова нападали друзья его, – на Господа нашего преимущественно пред всеми восставали первосвященники и книжники, которые должны были бы особенно чтить Его и быть Его друзьями. Иов, пораженный проказою, точимый червями, сидел на пепле вне города, – Господь наш, принявший на Себя все греховные язвы всего рода человеческого, обращался в этом нечистом мире среди людей, исполненных пороков и кипевших похотями, которые и предали Его позорной смерти вне города. Иов непобедимым своим терпением опять приобрел и здоровье и богатство, – Господь наш, победив смерть Своим воскресением, даровал верующим в Него не здоровье только, но и бессмертие, и получил от Бога Отца власть и господство над всем, как Он засвидетельствовал: вся Мне предана от Отца Моего (Лк. 10, 22). Блаженный Иов скончался в мире, – Господь наш, оставив нам мир, купленный ценою Его крови, в кроткой и мирной славе вознесся к Отцу Своему».

В Священном Писании есть ясные свидетельства о том, что Давид был образом Иисуса Христа. Мессия у пророков часто изображается под именем Давида (Иер. 30, 9; Иез. 34, 24–25; 37, 24–26; Ос. 3, 5), народ христианский называется семенем Давида (Иер. 33, 22), власть Мессии – ключом Давида (Откр. 3, 7), престол Его – престолом Давида (Ис. 9, 7; Лк. 1, 32), царство Его – царством Давида (Ис. 9, 7), Церковь Его – домом Давида (Зах. 12, 8; 13, 1; Ис. 16, 5), благодеяния, даруемые Им, благодеяниями Давида (Ис. 55, 3). В пророчественных псалмах Давид представляется говорящим от своего лица, между тем слова его изображают лице Мессии, как свидетельствуют новозаветные святые писатели (Деян. 13, 35–38; Евр. 2, 12). Жизнь Давида – попеременно бедственная и скитальческая, и затем благоденственная и счастливая, изображает двоякое состояние Спасителя – уничижения и прославления. Как много страдал Давид от врагов своих! В псалмах постоянно слышатся молитвенные вопли его к Богу о помощи и избавлении от гонителей. Преследование Саула предуказало бедствия, какие уготовала Спасителю злоба иудеев. Против Давида восстал сын его, ядый хлебы его возвеличи на него запинание (Пс. 40, 10); так и против Христа восстал ученик, ядый с Ним хлеб (Ин. 13, 18). За бедствиями, перенесенными Давидом, следовала слава и все враги были им побеждены при помощи Божией, не оставлявшей его во все время жизни. «Давид, – говорит святитель Афанасий Александрийский, – превозмог всех врагов своих и гонителей, и пребыл неврежден от злоумышлений Саула; так и Христос не получил вреда ни от Ирода, ни от синагоги иудейской, которая, хотя и заключила Его в гробе, как Саул Давида в пещере, но не могла лишить Его бессмертной жизни, ибо как Давид исшел невредим из пещеры, так и Христос со славою воскрес от гроба».

Давид троекратно был помазан на царство, сперва в доме отца (1 Цар. 16, 13), потом в Хевроне одним коленом Иудиным (2 Цар. 2, 4) и наконец всеми коленами в том же Хевроне (5, 3): так и Христос рожден Царем прежде всех веков; потом, воплотившись от Девы, признан Царем немногими, как, например, волхвами (Мф. 2, 2), Иоанном Крестителем (Ин. 1, 27), Нафанаилом (ст. 49), детьми, встретившими при входе в Иерусалим (12, 13); наконец, после воскресения Он Сам возвестил, что ему принадлежит всякая власть на небеси и на земли (Мф. 28, 18), и апостолы свидетельствуют, что Он сел одесную Бога и приял от Него царство (Деян. 2, 34–36; 1 Кор. 15, 25).

Образ Иисуса Христа усматривается как в имени и мудрости Соломона, так в строении им храма и славе царства его. Сын и преемник Давида Соломон также прообразовал Господа Иисуса Христа, как на это указывают многие места Священного Писания. Пророчетва Нафана о царе, преемнике Давида (2 Цар. 7, 13, 14), хотя непосредственно относятся к Соломону, тем не менее самые сильные выражения его относятся не к Соломону, а к Мессии; так, свойство вечности, приписываемое царю, имеющему восстать после Давида, очевидно указывает на Христа. Слова этого пророчества: Аз буду Ему во Отца и Той будет ми в Сына (ст. 14), относимые Давидом в завещании к Соломону (1 Пар. 28, 6), святым апостолом Павлом объясняются об Иисусе Христе (Евр. 1, 5). В псалме 71, написанном о Соломоне, есть черты, которые указывают именно на этого царя […], но есть и такие черты, которые не могут идти к Соломону и относятся ко Христу и Царству Его (ст. 5. 8, 11, 13, 17).

Как Соломон создал храм, так и истинный Соломон наш – Иисус Христос – создал Свою Церковь. Слава царства Соломонова, распространившаяся за пределы владений его, указывает на величие Царства Христова, на славу имени Его, возвещенную по всем концам вселенной (Рим. 10, 18).

Пророк Илия, по указанию Самого Господа, был образом Его в том, что, оставив землю Израильскую, пришел в Сарепту сидонскую к вдовице (3 Цар. 17, 10). Подобно пророку, Господь оставляет Свой отечественный город Назарет и желает благодетельствовать лучше иным градам, нежели неверующим соотечественникам: многи вдовицы быша во дни Илиины во Израили, егда заключися небо три лета и месяц шесть, яко быстъ глад велик по всей земли, и ни ко единой их послан быстъ Илия, токмо в Сарепту сидонскую к жене вдовице (Лк. 4, 25–26). В другом месте (Мф. 17, 12) Иисус Христос, предрекая о Своем страдании, представляет тот же пример Илии, терпевшего бедствия от своего народа: тако и Сын Человеческий иматъ пострадати от них.

Преемник пророческого служения Илии – Елисей, подобно своему предшественнику, служит прообразом Господа Иисуса Христа в том, что предпочел оказать благодеяние Нееману сириянину, хотя и много было в то время прокаженных в израильской стране. Так и Христос, отверженный Своими соотечественниками, благодетельствовал иным градам и весям. На эту прообразовательную черту указывает Господь в том же месте, где говорит о пророке Илии: и мнози прокажени беху при Елисеи пророце во Израили, и ни един же от них очистися, токмо Нееман сирианин (Лк. 4, 27).

Пророк Иона, по словам Самого Иисуса Христа, был вообще прообразовательным знамением для своего времени: якоже быстъ Иона знамение Ниневитом, тако будет и Сын Человеческий роду сему (Лк. 11, 30). «Только оком веры, – замечает священномученик Зинон, – можно несколько прозревать в таинственный смысл тех вещей, явлений и действий, которые окружали пророка Иону и происходили около него и с ним самим после того, как решился он убежать в Фарсис от лица Божия (Ин. 1, 3). Так, корабль, по моему мнению, есть образ синагоги Иудейской. В кормчем корабля я вижу символ священнического иудейского сословия: оно также должно было направлять народ к надежной пристани, к вере в Искупителя, указывая ему подводные камни жизни, о которых неопытность и неосмотрительность часто разбиваются. Корабельщики олицетворяют собою книжников и фарисеев. В лице Ионы, который спокойно спал на корабле среди страшных смятений природы, таинственно предызображены некоторые обстоятельства из жизни Господа нашего, именно: корабль знаменует животочивую смерть Господа на кресте. Как во времена сна Ионы страшно волновалась природа, по небу ходили тучи, закрывавшие солнце, а на земле разверзались бездны морские, так и во время смерти Господа солнце помрачилось и земля разверзла недра свои. Море, волновавшееся и сильно пенившееся, – это гордый мир; шумные морские волны – это иудеи и язычники, которые тщетно возставали и неистовствовали против Господа (Пс. 2, 1–5).

По жребию Иона был брошен в море, – по пророческим предсказаниям страдал Господь наш. Притом, как Иону, согласно с собственным его желанием, бросили в море, так и Господь наш добровольно, по бесконечной любви Своей к нам, испил чашу мучений. Кит – это символ гроба и ада: как Иона, поглощенный китом, по прошествии трех дней и трех ночей был выброшен им и после того отправился в Ниневию, так и Господь наш, после смерти Своей нисходивший в бездну ада и разрушивший царство сатаны, в третий день восстал из гроба и по воскресении Своем, прежде восхождения на небо к Отцу Своему, явился в Иерусалим.

Наконец, Ниневия представляет нам образ Церкви. Недаром Бог назвал ее большим городом, ибо Он видел, что настанет время, когда из людей, рассеянных по всему миру, принадлежащих разным народам, но уверовавшим во Христа, составится одно великое гражданство – святая Его Церковь под управлением вечного Царя – Христа. Это сравнение Ниневии с Церковью подтверждается и спасительным обращением ниневитян к Богу». Иисус Христос, упомянув о пророке Ионе и сравнивая его с Собою, говорит, се боле Ионы зде (Мф. 12, 41), а святитель Иоанн Златоуст толкует эти слова следующим образом: «Иона – раб, Я – Владыка; он исшел из чрева китова, а Я воскрес от смерти; он проповедовал разрушение, а Я пришел благовествовать царствие. Об Ионе никто не пророчествовал, а обо Мне все, и дела Мои совершенно согласны с пророчествами; он убежал от лица Господня, думая устраниться от осмеяния, а Я, наперед знавши, что буду распят и поруган, пришел в мир; он не хотел перенести и того унижения, чтобы видеть спасенными ниневитян, а я претерпел смерть, и смерть позорнейшую, и после этого еще посылаю других проповедовать».

Кроме праведных мужей Ветхого Завета, весь израильский народ в некоторых обстоятельствах своей жизни прообразовал Господа Иисуса Христа. Так, евангелист Матфей, повествуя о возвращении Младенца Иисуса из Египта, говорит, что оно случилось по пророчеству: да сбудется реченное от Господа пророком глаголющим: от Египта воззвах Сына Моего (2, 15). Приведенное евангелистом пророчество находится у Осии: из Египта воззвах Сына Моего (Ос. 11, 1).

б) Преобразовательные события. Святой апостол Петр указывает в Ноевом ковчеге образ Церкви, прообраз купели крещения и в великом обновлении человеческого рода в водах потопа – предызображение возрождения каждого верующего (1 Пет. 3, 20–21). В потопе погребен ветхий, растленный грехом человеческий род, но в то же время уготован новый род, сохраненный в ковчеге: подобно сему мы крещением погребаемся со Христом в смерть для истребления ветхого нашего человека и в то же время вводимся им в бессмертную Церковь Его и начинаем жить обновленной жизнью (Рим. 6, 4–6). Новозаветная баня пакибытия (Тит. 3, 5) – крещение, – подобно потопу, смывает грех и потопляет ветхого человека (Кол. 3, 9), так что Господь Иисус Христос для обновляемого человечества является как бы другим Ноем, Начальником новой жизни.

Важнейшее событие в жизни Исаака – принесение его отцом в жертву (Быт. 22, 1-18; ср. Иак. 2, 21; Евр. 11, 17–19) прообразовало жертвоприношение Сына Божия на кресте. «Образ Христовы страсти был еси яве, Исааче преблаженне, возводим отчим благопокорением еже закалатися», – поет Святая Церковь. Иисус Христос говорит об Аврааме, отце верующих (Рим. 4, 11, 18; Гал. 3, 7), что он виде день Его и возрадовася (Ин. 8, 56). «Как это, – спрашивает святитель Иоанн Златоуст, – видел день Христов человек, живший за столько лет прежде?» – и отвечает: «В прообразе, в тени; ибо как здесь овча принесено вместо Исаака, так и словесный Агнец принесен в жертву за весь мир: истина должна была предызобразиться в тени». Он, по замечанию преподобного Ефрема Сирина, «видел день страдания в образе Исаака на Горе Святой». Авраам из любви к Богу жертвует своим возлюбленным сыном; Бог из любви к человеку не пощадил Сына Своего Единородного, но за нас предал есть Его (Рим. 8, 32; Ин. 3, 16). «Там сын единородный и здесь Единородный; там возлюбленный и истинный сын и здесь возлюбленный и Единородный Сын; тот приносим был отцом во всесожжение, и Сего предал Отец». «Исаак, оставив рабов с ослом, один с отцом восходит на гору жертвоприношения; Иисус, оставленный учениками, восходит на гору распятия, чтобы одному истоптать точило (Ис. 63, 3). На Исаака возлагаются дрова, потом он возлагается на дрова; Иисус несет на гору крест, потом Сам возносится на крест. Исаак не противится своему закланию; Иисус, яко овча на заколение ведеся и яко агнец пред стригущими его безгласен (Ис. 53, 7), послушлив быв даже до смерти, смерти же крестныя (Флп. 2, 8)» (свт. Филарет Московский). «Созерцая мысленно нож (подъятый Авраамом), – говорит преподобный Ефрем Сирин, – представляй себе копие; представляя жертвенник, имей в мыслях лобное место; видя дрова, представляй крест; взирая на огонь, помышляй о любви». Кроме того, жертвоприношение Исаака называется у святого апостола притчею воскресения из мертвых (Евр. 11, 19) и служит прообразом не только смерти, но и воскресения Иисуса Христа. Исаак, закалаемый в течение трех дней решительным произволением отца своего, уже возложенный на дрова всесожжения, приемлет жизнь с небеси, – Иисус, умерщвлен быв плотию, ожив же духом (1 Пет. 3, 18), как Бог, тридневен восстает от гроба; жертва Исаака низводит обильнейшие благословения Божии на все потомство Авраама (Быт. 22, 17–18), – жертва Христова привлекает бесчисленные благословения на всех верующих.

Когда Ангел возвестил Гедеону волю Божию – идти и избавить отечество от власти мадиамлян, то для удостоверения дано было ему такое знамение: на руно (кожу овцы), положенное им на гумне, ночью сошла обильная роса, между тем как вся земля вокруг была суха; в другую же ночь земля была омочена росою, а лежавшее на гумне руно было совершенно сухо (Суд. 6, 36, 40). Это чудное событие, по изъяснению Святой Церкви, имеет отношение к воплощению Господа Иисуса Христа. Гумно знаменовало избранный народ Божий (Мф. 3, 12; Лк. 3, 17), руно – Пресвятую Деву: «Радуйся, руно одушевленное, еже Гедеон предвиде»; «руно и роса Гедеону во изменении образуема рождество Твое предпишут: Ты бо едина Божественное Слово носиши во чреве, яко дождь, Дево Мати». Руно было орошено росою; Пресвятая Дева была орошена небесным и Божественным дождем, сшедшим на Нее: «якоже на руно, дождь небесный, на Тя сшедший, подъяла еси, Всечистая»; «яко на руно во чрево Девы сшел еси дождь, Христе». Этот небесный и Божественный дождь – Христос – сошел на руно тихо: «якоже на руно сниде без шума с небесе, Дево, дождь в ложесна Твоя Божественный, и спасе все изсохшее человеческое естество, Пречистая».

На пути в Месопотамию, в Вефиле, Иаков имел таинственное видение лествицы, утвержденной на земли и досягавшей до неба (Быт. 28, 12–17). Эта лествица, по изъяснению церковных песней, есть Пресвятая Дева Богородица: «Ею сниде Бог» (из акафиста) и Она «к небесной высоте нас возводит» (из Октоиха). «Тебе мысленную и одушевленную лествицу, на нейже Бог наш утвердися, еюже к небеси обретохом восхождение, песньми, Богородице, величаем» (из церковных песнопений). Чудное видение предуказало Иакову схождение Сына Божия на землю и Его воплощение, соединившее небо с землею. О восхождении же и нисхождении на Себя Ангелов говорил Сам Господь: отселе узрите небо отверсто и Ангелы Божия восходящия и нисходящия над Сына Человеческаго (Ин. 1, 51). Это восхождение и нисхождение Ангелов означало служение их воплощенному Сыну Божию, на которое указывается в Евангельском повествовании (Лк. 1, 26; 2, 9, 13; Мф. 4, 11; Лк. 22, 43). На месте видения Иаков поставил камень, и это, как думают святые Отцы, во образ Христа, краеугольного камня Церкви: «Он есть камень, отверженный зиждущими, бывший во главу угла; камень помазан елеем, ибо Еммануил помазан елеем радости паче причастник Своих (Пс. 44, 8)».

Боговидец Моисей зрел образ воплощения Сына Божия в купине горевшей и не сгоравшей (Исх. 3, 2). Купина, по толкованию Святой Церкви, прообразовала Пресвятую Деву Богородицу, а явившийся в купине Моисею Ангел Господень, по изъяснению святых Отцов, есть «вместе и Ангел, и Бог, – Тот, о Котором все научены, что нарицается имя Его Велика Совета Ангел (Ис. 9, 6). В лице Того, Который, явясь Моисею, – замечает святитель Василий Великий, – наименовал Себя Сущим должно разуметь не иного, как Бога Слово, Сущего в начале у Бога (Ин. 1, 12)». «Чудо страннолепно, – воспевает Святая Церковь, – купина образ прообрази, чистая Отроковице, горящи неопальна древле на Горе Синайстей, тайну рождества Твоего прописующи: огнь бо в Тя Божества вселивыйся невредну Тя соблюде».

Святитель Кирилл Александрийский находит в купине также образ соединения во Христе Божества с человечеством: «Чудо купины поистине удивительно и превышает разум. В Священном Писании Божественная природа часто сравнивается с огнем, а древа и полевые растения означают земного человека. И как терние не могло снести огня, так Божества не может (по законам естественным) вместить человечество. Но во Христе Божество вместилось в человечество (Кол. 2, 7), и Бог, живый во свете неприступнем (1 Тим. 6, 16), вместился во храме Девы, умалил Себя чудным смирением и как огонь соединился с тернием, и таким образом то, что по своей природе причастно тлению, т. е. плоть Свою, Сам соделал нетленною, непричастною смерти, что объясняет образ огня в купине, сохранившего купину совершенно неврежденною».

О манне, которою питался народ израильский в пустыне (Исх. 16, 15), Сам Господь Иисус Христос говорит, что она прообразовала хлеб истинный с небесе (Ин. 6, 32); отцы ваши ядоша манну в пустыни и умроша: сей есть хлеб, сходяй с небесе, да аще кто от него яст, не умрет: Аз есмъ хлеб животный, иже сшедый с небесе; аще кто снестъ от хлеба сего, жив будет во веки, и хлеб, егоже Аз дам, плоть Моя есть, юже Аз дам за живот мира (49–51). Святой апостол Павел возводит к Первообразу Христу переход израильтян чрез Чермное море, облачный столп, манну, изведение воды из камня: отцы наши вcu под облаком быша и вcu сквозе море проидоша, и вси в Моисея крестишася во облаце и в мори, и вcu тожде брашно духовное ядоша, и вcu тожде пиво духовное пиша, пияху бо от духовнаго последующаго камене, камень же бе Христос (1 Кор. 10, 1–4). В объяснение этих слов блаженный Феодорит кратко замечает: «древнее было образом нового; Закон Моисеев был тенью, а благодать есть тело. Евреи, преследуемые египтянами, переходом чрез Чермное море избавились от жестокого рабства египетского. Посему море сделалось образом купели, облако – образом Святого Духа, Моисей – образом Христа Спасителя, жезл – образом креста, фараон – образом диавола, египтяне – образом демонов, манна – образом Божественной пищи, вода, истекшая из камня, – образом спасительной крови. Евреи по переходе через Чермное море ели неизвестную им дотоле пищу и пили необыкновенную воду; мы после спасительного крещения приобщаемся Божественным Таинам». Подробнее толкует слова апостола святитель Иоанн Златоуст: «Там вода и здесь вода; здесь купель, там море; здесь все вступают в воду и там все – в этом сходство. Там чрез море избавились от Египта, здесь (чрез крещение) от идолослужения; там потоплен фараон, здесь диавол; там погребены египтяне, здесь ветхий, греховный человек. Что же значит: вcu в Моисея крестишася"? – Разливалось тогда море пред глазами израильтян и повелено им было перейти этим странным и необычайным путем, которым никто из людей никогда не проходил. Они не решались, уклонялись и боялись. Моисей прошел первый, а за ним и все удобно последовали. Это и значит: в Моисея крестишася; поверив ему, они таким образом осмелились вступить в воду, имея предводителя путешествия. То же было и со Христом: выводя нас из заблуждения, избавляя от идолослужения и руководя к Царству, Он Сам проложил нам путь, восшедши первым на небеса. Посему как израильтяне, поверив Моисею, решились идти, так и мы, веруя во Христа, смело совершаем свое странствование. Сказав о море, облаке и Моисее, апостол присовокупил: и вcu тожде брашно духовное ядоша. Как ты, говорит, выходя из водной купели, приступаешь к трапезе, так и они, по выходе из моря, приступили к трапезе новой и необыкновенной, разумея манну. И еще: как ты имеешь необыкновенное питие – спасительную Кровь, так и они имели питие необыкновенного рода, нашедши не источники и не текущие реки, но получив из камня твердого и безводного весьма обильные потоки. Посему он и назвал это питие духовным не потому, чтобы оно было таким по своей природе, но потому что было таким по способу произведения, ибо не по закону природы оно было дано им, а по действию Бога, Который вел их. Это самое он и подтверждает в словах своих. Ибо сказав: и вси тожде пиво духовное пиша, – а питием была вода, – и желая показать, что слово духовное относится не к свойству воды, а к способу ее произведения, он присовокупил: пияху бо от духовнаго последующаго камене; камень же бе Христос. Не свойство камня, говорит, но сила действующего Бога произвела эти потоки. Из духовнаго камня – Христа истекли во всю вселенную обильнейшие источники благодати и спасения, и живой камень сей для верующих служит во главу угла – началом и основанием благодатной жизни, а для неверующих – камнем претыкания и камнем соблазна, о немже и претыкаются слову противляющиися (1 Пет. 2, 4, 7–8)». По мысли Святой Церкви, Моисей разделил воды Чермного моря (Исх. 14, 16) прообразовательной силой креста: «крест начертав Моисей впрямо жезлом Чермное пресече», и опять соединил воды, «вопреки написав непобедимое оружие». В пустыне «горькородные источники» Мерры он усладил древом (Исх. 15, 25), «образом крест прописуя» и предуказывая «крестом преложение язычников ко благочестию» и «совершенное истребление горести убийственныя, яже от (запрещенного) древа». Также при нападении врагов на израильтян (Исх. 17, 11), «честнаго креста действо прообразив Моисей победи противнаго Амалика в пустыне синайстей, егда бо простираше руце, креста образ творя, укрепляхуся людие». Когда в наказание за ропот и непослушание израильтяне погибали от укушения змей (Чис. 21, 6–9), «возложи Моисей на столпе врачевство, тлетвориваго избавления и ядовитаго угрызения, и древу образом креста по земли пресмыкающегося змия привяза». Сам Спаситель указывает на прообразовательное значение сего знамения: якоже Моисей вознесе змию в пустыни, тако подобает вознестися Сыну Человеческому, да всяк веруяй в Онъ не погибнет, но иматъ живот вечный (Ин. 3, 14–15).

«Медный же змий, – так изъясняет этот прообраз святитель Григорий Богослов, – хотя и повешен против угрызающих змиев, однако же не как образ Пострадавшего за нас, но как изображающий противное, и взирающих на него спасает не чрез уверенность, что он жив, но потому что низложенный (чего и достоин был) сам умерщвлен и умерщвляет с собою подчинившиеся ему силы».

В пророке Ионе, пребывавшем в ките три дня и три ночи, Спаситель указывает прообраз Своего тридневного погребения и воскресения: якоже бе Иона во чреве китове три дни и три нощи, тако будет и Сын Человеческий в сердцы земли три дни и три нощи (Мф. 12, 40; 16, 4). Святая Церковь в своих песнопениях также представляет пророка Иону «Христовым проображением» и именно «погребения и воскресения»: «китом ят, погребение тридневное прообразуя Христово», «тридневного бысть проображение в камени, Христе, погребения Твоего»; «Христово тридневное прописуя возстание, от кита тридневен исшел еси»; «Боговидный был еси образ и премирное сподобился еси прообразити Христово воскресение».

Три благочестивые отрока – Анания, Азария и Мисаил – не поклонились золотому истукану, вопреки велению царя Навуходоносора, и за такое преслушание были ввержены в раскаленную печь, но силою Божиею сохранены невредимыми (Дан. гл. 3), Ангел Великаго Совета Божия (Ис. 9, 6; Мал. 3, 1) – Сын Божий, снисшедши в печь, преложил пламень в росу и тем предобразил чудное рождение Свое от Пресвятой Девы Марии. «Благословите отроцы, Троицы равночисленнии, Содетеля Отца Бога, пойте снисшедшее Слово и огнь в росу претворшее». Неопалением отроков в печи предуказано неопальное чревоношение Пресвятой Богородицы: «росоносная печь представила образ сверхъестественного чуда, ибо она не опаляет принятых юношей, как и огнь Божества утробы Девы»; «яко пещь древле приемшая отроки не опали, тако и Дева, заченши Зиждителя, не опалися утробою» (из церковной службы).

в) Прообразовательная обрядность. По намерению Промысла, предуготовлявшего людей к принятию Спасителя, избранные мужи и чудесные события Ветхого Завета прообразовали грядущего в мир Искупителя. Но эта тайна искупления, сокровенная от век и от родов (Кол. 1, 26), предызображалась также и в богослужебной обрядности израильского народа. Ветхозаветный обрядовый закон, по словам святого апостола Павла, сень имел грядущих благ, не самый образ вещей (Евр. 10, 1), т. е. в Церкви подзаконной, как в своей тени, отражалось тело Христово (Кол. 2, 17) – наш Искупитель и совершенное Им дело искупления. Известно, что по тени, которую отбрасывает тело, можно в некоторой степени определить величину и очертание тела, движение его и направление. В утвари, священных лицах и обрядах ветхозаветной Церкви предуказаны были очертания и образы будущего, именно – Мессии, свойств Его и действий, так что закон, по изъяснению святого апостола, был пестуном во Христа (Гал. 3, 24).

Место ветхозаветного Богослужения – скиния, устроенная по образу, показанному Моисею Богом на Горе (Исх. 25, 40), по выражению святого апостола Павла, была притчею или образом и со всеми своими жертвами и обрядами предназначена была существовать только до времени исправления (Евр. 9, 9-10). Она представляла Церковь, постепенно устрояемую в роде человеческом и приближающую человеков к царству обетованного Мессии. Храм, воздвигнутый Соломоном по подобию скинии, имел такое же знаменование. Двор, открытый для всего народа, означал, по изъяснению святителя Филарета, внешнюю Церковь и всеобщее призвание к ней, а жертвенник и умывальница, находившиеся во дворе, прообразовали христианские таинства крови и воды, которые вводят в нее и запечатлевают союз с нею. Святилище, в которое входили священники, представляло внутреннюю Церковь, в которой Христос есть и Свет Истинный (Ин. 1, 9), и хлеб животный (6, 48), и алтарь, с которого с вонею благоухания духовного (Еф. 5, 2) возносятся к Богу молитвы верующих (Ин. 14, 13; Апок. 8, 3). Эта Церковь, однакоже, на главнейшие таинства Христовы должна была приникать гаданием – чрез завесу, которая отделяла святилище от Святая святых. Завеса, скрывавшая Святая святых, уподобляется святым апостолом Павлом также плоти Христовой (Евр. 10, 20), прикрывавшей от немощи человеческой неприступную славу Божества Святая святых (Дан. 9, 24).

Внутреннейшая часть скинии, доступная одному первосвященнику и притом один раз в году – в день очищения, – знаменовала самый престол и владычество Мессии – Богочеловека, нисходящего с неба, как манна, прозябающего от земли, как жезл, усеченный до корня, делающегося нашим очищением (Рим. 3, 25) и совершающего тайну оправдания и освящения нашего, в которую желают Ангели приникнути (1 Пет. 1, 12). Вообще, ветхозаветная скиния носила на себе образ того святилища и той скинии истинной, где священнодействователь есть Сам Христос (Евр. 8, 2).

Как скиния и храм имели прообразовательное значение, так и совершители ветхозаветного Богослужения – священники и первосвященник – служили образу и тени небеснаго (Евр. 8, 5). В Послании к Евреям святой апостол Павел изъясняет не только то, что ветхозаветное священство прообразовало Христа, а также и то, что прообраз, по причине превосходства образа, не мог соответствовать всем чертам его. В Ветхом Завете множайши священницы быша, зане смертию возбранени суть пребывати. Сей же (т. е. Иисус Христос), занеже пребывает во веки, непреступное иматъ священство; Он не иматъ по вся дни нужды, якоже первосвященницы, прежде о своих гресех жертвы приносити, потом же о людских, сие бо сотвори единою Себе принес (Евр. 7, 23–24, 27). В толковании на эти слова святого апостола блаженный Феодорит замечает: «Апостол находит две вещи которых не имели прежние священники, именно: они постоянно приносили жертвы и приносили вместе и за самих себя, потому что и они, как люди, грешили; подверженные же грехам не могут уже с таким дерзновением приносить, а Иисус Христос ничего этого не делал, – первого потому, что Он непричастен греху, а последнего потому, что и одной Его жертвы достаточно для спасения. Те приносили в жертву что-нибудь иное, а Он принес собственное Свое тело, Сам будучи и священником и жертвою, и как Бог, вместе с Отцем и Святым Духом, Он же принял и дар» (блж. Феодорит).

Апостол Павел указывает на Архиерея Велика, прошедшаго небеса, Иисуса, Сына Божия (Евр. 4, 14): Христос, пришед Архиерей грядущих благ, большею и совершеннейшею скиниею, нерукотворенною, сиречъ, не сея твари, ни кровию козлею, ниже телъчею, но Своею кровию, вниде единою во святая, вечное искупление обретый; не в рукотворенная бо святая вниде Христос, противообразная истинных, но в самое небо, ныне да явится лицу Божию о нас, ниже да многажды приносит Себе, якоже первосвященник входит во Святая Святых по вся лета с кровию чуждею, – ныне же единою в кончину веков, во отметание греха, жертвою Своею явися, – единою принесеся, во еже вознести многих грехи (9, 11–12, 24–28).

Иисус Христос принес за нас не кровь козлюю и тельчью, но Свою собственную, и за сию кровь восшел на небо, не как подзаконный архиерей однажды в год, но однажды навсегда приобрел вечное спасение, сделавшись ценою искупления за нас. Он всех нас освободил от власти смерти.

Происхождение жертв, главной составной части ветхозаветного Богослужения, восходит к первым временам рода человеческого. Каин и Авель, сыновья Адама, уже приносят жертвы Богу, и притом Авель – от первородных овец своих и от туков их (Быт. 4, 3–4). Жертвы служили прообразом великой жертвы, которую Мессия имел принести правосудию Божию Своею кровию (Евр. 9, 12), и установлены Богом с тою целью, чтобы поддержать в роде человеческом веру в обетованного Искупителя, «преднаписуя, – по выражению святителя Григория Богослова, – в кровавых жертвах будущее жертвоприношение».

Закон Моисеев до малейших подробностей определяет различные виды и обряды жертвоприношений и усвояет им силу очистительную. Как истинная, всеочищающая и освящающая жертва, предопределенная в Предвечном Совете Пресвятой Троицы, Иисус Христос называется в Священном Писании Агнцем Божиим, вземлющим грехи мира (Ин. 1, 29), Агнцем непорочным и пречистым (1 Пет. 1, 19), Агнцем, заколенным от сложения мира (Откр. 13, 8; 5, 12). Это название указывает также и на агнца пасхального, который был наиболее полным прообразом Христа Спасителя. Пред исшествием из Египта Бог повелел израильтянам совершить пасху следующим образом: в 10-й день месяца нисана каждое семейство – одно, или в случае малочисленности в соединении с другими, должно было избрать и отделить, в 14-й день вечером заколоть однолетнего и непорочного агнца либо козленка, и, омочив в кровь его кисть иссопа, помазать двери своего дома, а затем испечь его на огне, и, не повреждая костей, поспешно съесть с горькими травами и опресноками (Исх. 12, 3-27). И мимо пройдет Господь избити египтян и узрит кровь на празе и на обою подвою, и минет Господь двери и не попустит погубляющему внити в домы вашаубивати (ст. 23), – так говорил Моисей сынам Израиля при установлении праздника пасхи. Кровь агнца, которою первенцы израильские спасаются от погибели, а также и другие обряды пасхи ветхозаветной имеют прообразовательное значение. Евангелист Иоанн, повествуя о том, что воины не пробили голеней распятого Господа, прилагает к Нему написанное в Ветхом Завете о пасхальном агнце (Исх. 12, 10): быша бо сия, да сбудется писание: кость не сокрушится от Него (Ин. 19, 36). Святой апостол Павел изъясняет опресноки и ветхозаветную пасху таким образом: очистите ветхий квас, да будете ново смешение якоже есте безквасни, ибо Пасха наша за ны пожрен быстъ Христос; темже да празднуем, не в квасе ветсе, ни в квасе злобы и лукавства, но в безквасиих чистоты и истины (1 Кор. 5, 7–8). В церковных песнопениях ветхозаветный пасхальный Агнец также представляется прообразом Иисуса Христа, Который, будучи безгрешен, совершенно чист и непорочен, заклан для спасения людей от рабства греховного: «явися Христос, яко человек же, Агнец наречеся, непорочен же, яко невкусен скверны, наша Пасха, и яко Бог истинен, совершен речеся»; «яко единолетний агнец – волею за всех заклан бысть, Пасха чистительная» (из Пасхальной службы). Объясняя сходство, а вместе с тем и различие пасхи ветхозаветной и новозаветной, святитель Прокл, архиепископ Константинопольский, замечает: «Древле священное торжество пасхи, по закону, было таинственно совершено в Египте, и символом, выражающим сие таинство, было заклание агнца; ныне же, по Евангелию, мы духовно совершаем Пасху, торжествуя Воскресение. Там по закону был заклан агнец от стада (Исх. 12, 5), здесь приводится Сам Христос, Агнец Божий; там овча от овец, здесь вместо овцы Сам Пастырь добрый, положивший душу Свою за овцы (Ин. 10,11); там знамение крови бессловесной, которою мазали крест, послужило предохранительным средством для всего народа, здесь честная кровь Христова изливается за спасение всего мира, дабы мы получили оставление грехов; там были погублены первенцы египетские, здесь чрез исповедание очищаются многочисленные роды грехов; там потопляем был фараон с страшным своим воинством, здесь чрез крещение потопляется мысленный фараон со всею своею силою».

2) Обетования и пророчества об Иисусе Христе в Ветхом Завете В чувственных образах, предвозвещавших Христа в прообразовавших Его лицах, событиях и обрядах ветхозаветных, как бы уже видится мерцание дня Мессии (Ин. 8, 56). Но еще яснее среди великой ночи времен ветхозаветных сияла радостная и вожделенная заря искупления в обетованиях и вещаниях пророчественных, которые, постепенно более и более раскрываясь пред взорами веры истинных израильтян, приготовляли их к сретению незаходимого Солнца Правды – Христа (Мал. 4, 2).

Обетование об искуплении, данное падшим праотцам нашим еще в раю, Бог неоднократно подтверждал праведным патриархам Ветхого Завета. Затем, когда израильтяне были изведены из земли египетской, Он посылал к ним пророков. В особенности же, от дней Самуила до второго храма, т. е. до возвращения евреев из плена вавилонского, пророки являются среди народа Божия в таком непрерывном преемстве и значительном числе, что сие продолжение времени, по замечанию блаженного Августина, весьма прилично назвать «пророческим». Слышите слово Господне, – в качестве вестников (Агг. 1, 13) и человеков Божиих (1 Цар. 9, 6–7; 4 Цар. 4, 24–25) взывали пророки к народу (4 Цар. 7, 1; Ис. 1, 10; Иер. 2, 4), и сами цари вопрошали у них: аще есть слово от Господа (Иер. 37, 17)? Во имя Бога Вседержителя вдохновенными глаголами они поучали, обличали и утешали народ Божий, приготовляя на земле откровение благодатного Царства Христова. От современных и ближайших происшествий они весьма часто устремляли взоры свои ко временам отдаленнейшим, когда великое дело Домостроительства спасения нашего должно было открыться во всей обширности и полноте. Перед светлейшим взором их в дивных созерцаниях события, разделенные веками, но соединенные внутренними соотношениями, являлись иногда в непрерывной последовательности, и поэтому они не всегда резко отделяют прошедшую и настоящую судьбу народа Божия от будущей. По мере прозрения в радостную будущность, в имевшее открыться на земле царство благодати, одушевление пророков становилось живее, восторги пламеннее, видения восхитительнее, виды обширнее и возвышеннее. Предызображая тайны нового Царства Божия, они указывали в лице Мессии единственного Виновника счастья и блаженства не для одного избранного народа, но для всего рода человеческого. Это чудное и непостижимо великое Лицо являлось взорам их в различных положениях, под различными видами, в образе величественном и уничиженном, торжествующем и страждущем, Божественном и вместе человеческом.

Иисус Христос, обличая неверие иудеев, указывал им вообще на писания Ветхого Завета: испытайте писаний, яко вы мните в них имети живот вечный, и та суть свидетельствующая о Мне (Ин. 5, 39), и в частности на Моисея: аще бо бысте веровали Моисеови, веровали бысте убо и Мне, о Мне бо той писа (ст. 46). По воскресении Своем явившись двум ученикам, шедшим в Эммаус, Он, начен от Моисея и от всех пророк, сказаше има от всех писаний, яже о Нем (Лк. 24, 27), и по возвращении этих учеников в Иерусалим, явившись всем апостолам, сказал им в уверение Своих страданий и воскресения: сия суть словеса, яже глаголах к вам, еще сый с вами, яко подобает скончатися всем написанным в законе Моисееве, и Пророцех и Псалмех о Мне (ст. 44). Святой апостол Петр, уподобляя пророческое слово светилу, сияющу в темном месте (2 Пет. 1, 19), говорит, что Бог предвозвести усты всех пророк Своих пострадати Христу (Деян. 3, 18), – что вси пророцы от Самуила и иже по сих, елицы глаголаша, такожде предвозвестиша дни сия (ст. 24), – что вси пророцы свидетельствуют, оставление грехов прияти именем Его всякому верующему в Онь (10, 43). И святой апостол Павел говорил пред царем Агриппою, ничтоже вещая, разве яже пророцы рекоша хотящая быти и Моисей, яко Христос имеяше пострадати, яко первый от воскресения мертвых свет хотяше проповедати людем (иудейским) и языком (26, 22–23); он же и в Риме излагал иудеям учение о Царствии Божием, уверяя их, яже о Иисусе, от закона Моисеева и пророк (28, 23). В народе иудейском была общая уверенность, что у Моисея и пророков находятся предсказания о Христе; так, Филипп говорил Нафанаилу: Егоже писа Моисей в законе и пророцы, обретохом Иисуса, сына Иосифова, иже от Назарета (Ин. 1, 45).

Составляя главную мысль всего ветхозаветного учения, душу всего ветхозаветного строительства и как бы златую цепь, соединяющую всех избранных Божиих от начала мира до пришествия Спасителя, пророчества имеют непоколебимую силу доказательства не в первое только время проповеди христианской, но и для всякого времени и места. «Ты обращай внимание не на мои слова, потому что можно впасть и в лжеумствования, – поучал оглашаемых святитель Кирилл Иерусалимский, – но если не услышишь о каждом предмете свидетельства пророков, не верь тому, что говорю; того, кто пред тобою и учит, можно подозревать, но кто пророчествовал за тысящи или более лет, того станет ли подозревать какой-либо разумный человек?» После того как лучи вечного Солнца озарили вселенную, пророческое слово и в сии дни пришедшей благодати не остается бесплодным: слив свет свой с лучами Евангельского учения, оно и доныне проносится по всему миру, и весь мир познает в нем глагол Бога, пребывающий во веки (Ис. 40, 8).

Сам Господь наш Иисус Христос (Лк. 24, 44) указывает на пророчества о Нем а) в законе Моисеевом, б) псалмах и в) писаниях пророков.

а) Обетования и пророчества Пятикнижия. Когда наши прародители, преступив Заповедь Божию, лишились первобытного блаженства, подверглись тлению и смерти – неизбежным и уже прежде возвещенным следствиям греха (Рим. 6, 23), и подпали владычеству врага Божия – диавола, тогда милосердый в самом правосудии Бог благоволил преподать погибающему человечеству надежду спасения. «Чудным образом, – замечает святитель Филарет Московский, – в слове осуждения частию скрыл Он, частию открыл тайну помилования, когда осуждаемому искусителю рек: вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между Семенем тоя; Той твою блюсти будет главу и ты блюсти будеши его пяту (Быт. 3, 15)».

Это обетование есть как бы первоевангелие, т. е. первая благая и радостная для человечества весть об Искупителе. Под змием здесь нельзя разуметь только естественного змия, потому что он был орудием разумного искусителя, который называется именно змием великим, змием древним, диаволом и сатаною, льстящим вселенную всю (Откр. 12, 9. 20. 2). Нарушив волю Божию, человек вошел в согласие с диаволом, сделался рабом греха (Ин. 8, 34) и не имел силы расторгнуть узы духовного плена своего, а посему Бог обещает ему Свою благодатную помощь для разрушения этого пагубного союза. Вражда полагается между змием и женою в означение того, что сила Божия будет совершаться в немощи (2 Кор. 12, 9), и что та самая жена, которую он коварно низложил, безбоязненно восстанет против него. Вражда продолжается между семенем змия и Семенем жены: те люди, которые живут под властию диавола, следуя внушениям его и творя дела его, справедливо называются чадами и семенем его (Ин. 8, 44; Мф. 12, 34; Деян. 13, 10); они противополагаются чадам Божиим (1 Ин. 3, 8-10; Ин. 1, 12), подвизающимся под победоносным знамением Искупителя, Который, как Первенец рода человеческого (Рим. 8, 29), и есть в собственном смысле обетованное Семя жены. «К уразумению таинственного наименования Семени жены, замечает тот же учитель Церкви, пролагает путь самая необычайность сего наименования. Семя, без сомнения, означает потомство или определенное лице в потомстве. Но что значит Семя жены? В обычае всего рода человеческого, и особенно в древних родословиях, видим, что семяили потомство всегда относимо бывает к мужу, а не к жене, и родовое наименование детей или потомков заимствуется от отца или праотца, а не от матери или праматери. На что же указывается необычайным наименованием Семени жены? – Или ни на что, в порядке природы, или на таинство, которое выше природы, – на чудесное рождение Сына от жены без мужа, на рождение Христа-Богочеловека от Девы». С другой стороны, необычайность дела которое, по обетованию Божию, совершит Семя жены, также дает видеть в этом Семени нечто необычайное. Тогда как змий будет уязвлять в пяту, низшую и маловажную часть состава человеческого, которая, и по уязвлении до падения, оставляет другую пяту для восстания, Семя жены будет поражать его в голову. Искупитель потерпит уязвление не по собственной вине или слабости, но ради нашего спасения и для сокрушения главы змия; как и говорится об этом уязвлении у пророка: язвою Его мы исцелехом (Ис. 53, 5). Но змий будет поражен в голову, т. е. доведен до невозможности вредить, потому что змий, у которого раздавлена голова, не может более жалить. «Этими словами, – по замечанию толкователя книги Бытия, – возвещается победа над диаволом совершенная и вечная, прекращение всех действий и следствий вражды его, освобождение человека от греха и смерти, земли от проклятия и самой плоти от тления». Это дело, которого не мог совершить человек своими слабыми силами, было исполнено Господом Иисусом Христом, родившимся от жены (Гал. 4, 4) для того, чтобы разрушить дела диаволя (1 Ин. 3, 8) и смертию упразднить имущаго державу смерти, сиречь, диавола и избавить сих, елицы страхом смерти чрез все житие повинни бешаработе (Евр. 2, 14–15).

Обетование Божие о Семени жены было понято нашими прародителями. Адам вслед за сим дал жене своей имя, которое было бы совсем неблаговременно и неуместно, если бы не имело таинственного смысла: нарече Адам имя жене своей – жизнь, яко та мати всех живущих (Быт. 3, 20). Он дал ей имя, говорит святитель Филарет Московский, «смотря на нее сквозь Божие определение о Семени жены, сокрушающем главу змия. Отцем, думал он, буду и я, но не буду отцем истинной Жизни; Ея матерью предоставлено быть жене без мужа: итак да наречется ей имя: жизнь, яко та мати всех живущих, не сама по себе, но потому, что некогда от Евы будет Дева и от Девы родится Тот, Который есть Истина и Живот». Ева, назвав первенца своего Каином (Быт. 4, 1), т. е. приобретением, также выразила в этом мысль о Семени, обещанном ей от Бога, хотя, быть может, и не в самом Каине думала иметь обетованного Искупителя. В Сифе она опять надеется восстановления и сохранения благословенного Семени и нарекает ему имя (ст. 25) в духе веры и прозрения в будущее. Это чаяние продолжалось и в последующее время: Ной, что значит утешитель (Быт. 5, 29), действительно явился таковым, не только как сохранитель человеческого рода и восстановитель его в лучшем виде, но и как родоначальник и образ спасительного семени.

Обетование об Искупителе подтверждено было Богом родоначальникам еврейского народа – Аврааму, Исааку и Иакову. Повелевая Аврааму оставить свою землю, свой род и дом отца и идти в указанную ему страну, Бог между прочими благословениями изрек ему: благословятся о тебе вся племена земная (Быт. 12, 3), и впоследствии изъяснил ему, что это благословение есть благословение в семени его: и благословятся о семени твоем всиязьщы земнии (22,18). Это обетование было повторено Исааку (26, 4) и Иакову (28, 14) и означало, что семя или потомок Авраама, Исаака и Иакова будет источником благословения для всего рода человеческого. Необычайное величие обетования заставляет ожидать, что и исполнить его предназначено лицо необычайное. Из обыкновенных людей, потомков Адама, немощных по свойственной человеческому естеству ограниченности и слабых по причине греховности (Еф. 2, 3), никто не мог сделаться виновником благословения не только для всех, но и для себя. Святитель Иоанн Златоуст, изъясняя обетование Божие Аврааму, замечает: «Если бы это говорилось об иудеях, то сообразно ли со здравым смыслом, чтобы подлежащие проклятию за нарушение закона были виновниками благословения для других? Ибо никто из находящихся под проклятием не может сообщить другому благословения, которого сам лишился. Из сего видно, что все сие сказано о Христе». Сами патриархи под обетованным семенем разумели одного из своих потомков, от которого благословение распространится на все народы. О вере Авраама в Искупителя засвидетельствовал Сам Иисус Христос: Авраам отец ваш рад бы был, дабы видел день Мой; и виде, и возрадовася (Ин. 8, 56). Иаков, пророчески назвав Спасителя чаянием языков (Быт. 49, 10), выразил, что именно в этом своем Потомке он предвидит исполнение обетования о том семени, о котором благословятся все народы. В Новом Завете святые апостолы обетование, данное патриархам, относят к Иисусу Христу. Так, апостол Петр говорит иудеям: вы есте сынове пророк и завета, егоже завеща Бог ко отцем вашим, глаголя ко Аврааму: и о семени твоем возблагословятся вся отечествия земная. Вам первее Бог, воздвигий Отрока Своего Иисуса, посла Его благословяща вас (Деян. 3, 25–26). Апостол Павел на основании того, что обетование дано об одном семени, а не о многих, выводит заключение, что оно относится ко Христу: Аврааму речени быша обеты и семени его; не глаголет же: и семенем, яко о мнозех, но яко о едином: и семени твоему, иже есть Христос (Гал. 3, 16). Тот же апостол объясняет, с одной стороны, каким образом Христос сделался для всех людей источником благословений: Христос ны искупил есть от клятвы законныя, быв по нас клятва, да в языцех благословение Авраамле будет о Христе Иисусе, да обетование духа приимем верою (ст. 13. 14); а с другой, в чем состоят благословения, в которых мы делаемся участниками во Христе: благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, благословивый нас вещем благословением духовным в небесных о Христе (Еф. 1, 3). Веру в грядущего Искупителя Иаков высказал в пророчественном благословении, которое он пред смертью своею преподал сыну своему Иуде: не оскудеет князь от Иуды и вождь от чресл его, дондеже приидут отложенная ему, и той чаяние языков (Быт. 49, 10), или в русском переводе: не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресл его, доколе не приидет Примиритель, и Ему покорность народов; т. е. иудово колено не престанет иметь своих правителей и законодателей, пока не придет Примиритель, Которому покорятся народы. Лицо, предуказываемое в пророчестве Иакова, называется таким словом, которое неодинаково переводится различными толкователями. Но – говорит отечественный ученый – «как бы ни изъясняли слово сие и откуда бы ни производили его, всегда, однако же, Мессия остается тем лицем, которое служит здесь главною целию». Никто из обыкновенных людей не может быть назван в собственном смысле предопроделенным Примирителем, кроме Мессии, Который в Ветхом Завете изображается Князем мира (Ис. 9, 6), водворяющим мир на земле (11, 6–8), а в Новом именуется миром нашим (Еф. 2, 14; Рим. 5, 1; Лк. 2, 14) и источником мира (Ин. 14, 27). Он поистине чаяние языков и Ему покорность народов. Ему одному, действительно, и была предвозвещаема эта покорность другими обетованиями и пророчествами Ветхого Завета: дам Ти, – говорит Бог Отец Мессии, – языки достояние Твое и одержание Твое концы земли (Пс. 2, 8); и будет в день оный корень Иессеов, – пророчествует Исайя, – и возстаяй владети языки, на Того языки уповати будут (11, 10). Время пришествия Спасителя в пророчестве Иакова обозначается оскудением собственного правительства в колене иудовом. Святитель Иоанн Златоуст, обращаясь к иудеям и язычникам и указывая на слова Иакова Иуде, говорит: «Смотри, как и это пророчество относится ко Христу! Он пришел тогда, когда уже оскудели князи иудейские, и иудеи подчинены были скипетру римскому. Так-то исполнилось пророчество: не оскудеет князь, говорящее о Христе. Ибо Он родился в то самое время, когда сделана была первая перепись во время владычества римлян над иудеями. Исполнились на Нем и сии слова пророчества: и Той чаяние языков, ибо когда пришел Он, все языки привлек к себе». «Пусть исследуют те, которые все хотят исследовать, – замечает святитель Ириней, – пусть поищут они того времени, когда оскудел князь и вождь от Иуды, и кто есть чаяние языков: они найдут, что здесь предвозвещен не иной кто, а Господь Иисус Христос». Иудово колено вскоре по исшествии из Египта (Чис. 1, 7) и потом по завоевании земли обетованной (Нав. 22, 14), наравне с другими коленами, имело своих частных князей, а впоследствии в лице Давида возобладало над всеми прочими и до вавилонского пленения цари происходили из сего колена, которое и дало свое имя царству, оставшемуся в роде Давидовом. Во время плена оно управлялось своими законами (Есф. 8, 11) и после плена получило опять своих старейшин и судей (1 Езд. 7, 25–26); находясь под управлением вождей, первосвященников и наконец народоначальников (ефнархов). Лет за 35 до Р.Х. римляне, подчинив своей власти Иудею, поставили царем над этою страною иноплеменника Ирода, родом идумеянина. После Ирода царствовал в Иудее сын его Архелай, но когда чрез 10 лет (в 12 или 13 г. по Р. X.) он был лишен царства и заточен в Галлию, Иудея сделалась римскою областию и управлять ею начали римские прокураторы, – и управляли в продолжение всей земной жизни Господа и после – до самого разрушения Иерусалима Титом. Князь и вождь от Иуды оскудели, а это обстоятельство, по смыслу пророчества, указывало на пришествие Примирителя-Христа.

Валаам, призванный царем моавитским для проклятия Израиля (Чис. 22, 5–6), но вразумленный на пути Ангелом, изрек силою Духа Божия истинное пророчество о будущей судьбе народа Божия, и в этом пророчестве между прочим произнес следующее: возсияет звезда от Иакова, и возстанет человек от Израиля, и погубит князи моавитския, и пленит вся сыны Сифовы, и будет Едом наследие, и будет наследие Исав враг его, и Израиль сотвори крепость (Чис. 24, 17–18); или в русском переводе: восходит звезда от Иакова и возстает жезл от Израиля, и разит князей Моава и сокрушает всех сынов Сифовых; Едом будет под владением, Сеир будет под владением врагов своих, а Израиль явит силу свою. В пророчестве Валаама представляется могущественный властелин, который победит всех врагов народа Божия, каковым впоследствии был Давид, поразивший и поработивший моавитян и идумеев (2 Цар. 8, 2, 14), как он сам свидетельствует в Псалмах (59, 10; 107, 10). Хотя слова Валаама исполнились ближайшим образом на Давиде, но святые Отцы и древние толковники изъясняли это пророчество преимущественно о Мессии и к Нему относили именно такие черты, которые не могут быть отнесены ни к кому из людей. Блаженный Феодорит говорит, что Бог «чрез Валаама предрек спасение вселенной, чтобы и у язычников сохранялись таковые предречения; о сем же предречении свидетельствует исполнение на самом деле, ибо Происшедший от Иуды по плоти пленил не князей только моавитских, но и вся сыны Сифовы; а сыны Сифовы – все человеки, потому что Сифов потомок – Ной, от Ноя же весь род человеческий». В Новом Завете можно усматривать указание на исполнение этого пророчества на Иисусе Христе: при рождестве Спасителя звезда явилась на Востоке, и волхвы прямо назвали ее звездою царя иудейскаго (Мф. 2, 2). Так они назвали ее, потому что, без сомнения, по преданию знали о пророчестве Валаама. Святитель Григорий Нисский представляет волхвов даже потомками Валаама, ожидавшими и наблюдавшими появление предвозвещенной им звезды: «прорицатель Валаам, по вдохновению свыше, предрекает иноплеменникам, что возсияет звезда от Иакова, – и вот волхвы, ведущие от него свой род, по предсказанию своего родоначальника тщательно наблюдают восхождение новой звезды, которая одна только, не подчиняясь закону других звезд, имеет и движение и стояние собственное и попеременно пользуется тем и другим». Впрочем, некоторые толкователи принимают звезду от Иакова не в собственном, а в переносном смысле, и думают, что здесь звездою называется Сам Христос, а не явление, которое означало рождение Его. Самое же событие – рождество Иисуса Христа – допускает и буквальное, и переносное толкование звезды от Иакова, представляя явление в мире такого необыкновенного Лица, как Богочеловек, в сопровождении чудной звезды, приведшей к Нему волхвов и ставшей верху, идеже бе Отроча (Мф. 2, 9).

Моисей, переносясь мыслию в будущие времена, говорил своему народу: Пророка от братии твоея, якоже мене, возставит тебе Господь Бог твой, Того послушайте (Втор. 18, 15), и Сам Бог говорил Моисею:

Пророка возставлю им от среды братии их, якоже тебе, и вдам слово Мое в уста Его, и возглаголет им, якоже заповедаю Ему, и человек той, иже не послушает словес Его, елика возглаголет Пророк оный во имя Мое, Аз отмщу от него (ст. 18. 19). Ни один из пророков, которые впоследствии являлись среди народа израильского, не был подобен Моисею, как засвидетельствовал Сам Бог: аще будет в вас пророк Господень, в видении ему познаюся и во сне возглаголю ему, не тако, якоже раб Мой Моисей, во всем дому Моем верен есть: усты ко устом возглаголю ему яве, и не гаданием, и славу Господню виде (Чис. 12, 6–8). Моисей был не только пророк, но и вождь, освободивший народ свой от ига фараонова, а также законодатель и ходатай (Гал. 3, 19) при заключении Ветхого Завета между Богом и народом: эти черты существенно отличают его от всех пророков, бывших во все продолжение времени – от смерти его до Иисуса Христа. В возвещаемом Пророке, подобном Моисею, очевидно, предуказуется тот необычайный Пророк, Который не только был подобен Моисею, верному слуге Божию (Евр. 3, 5), но и превосходил его, как Сын в дому Своем (ст. 6). Сын Божий, сый в лоне Отчи (Ин. 1, 18), Единосущный Богу Отцу (10, 30), Иисус Христос есть Законоположник (Иак. 4, 12) и Ходатай Нового Завета (Евр. 9, 15; 12, 24), – лучшаго в сравнении с Ветхим (8, 6), Вождь и Начальник спасения нашего (2,10), избавивший нас от власти темныя (Кол. 1,13) мысленного фараона – диавола. Хотя и все пророки были посылаемы, без сомнения, с тою целию, чтобы народ слушал и исполнял наставления их, но только Одному из них Бог требует послушания теми же словами, которые написаны у Моисея: сей есть Сын Мой Возлюбленный, о Немже благоволих, Того послушайте (Мф. 17, 5). Вполне согласно с пророчественными словами Моисея за непослушание Мессии-Христу Бог наказал весь преступный народ иудейский разорением и рассеянием по всему миру. Не иначе, как пророчеством Моисея надобно объяснить и то общее ожидание великого Пророка, которое было распространено между современниками Господа. Без сомнения, это пророчество имел в виду Филипп, когда говорил Нафанаилу: Егоже писа Моисей в законе, обретохом Иисуса, сына Иосифова, иже от Назарета (Ин. 1, 45). Народ, после того, как Иисус Христос насытил пятью хлебами пять тысяч, говорил о Нем: сей есть воистину Пророк грядый в мир (6, 14). В другой раз, после воскрешения Иисусом Христом сына вдовы Наинской, народ также говорил о нем: Пророк велий воста в нас (Лк. 7, 16). Это ожидание Мессии-Пророка было общим не только у иудеев, но и у самарян, хотя они принимали из священных книг Ветхого Завета только одно Пятикнижие Моисеево: вем, говорит самарянская жена в беседе с Иисусом Христом, яко Мессия приидет, глаголемый Христос; егда Той приидет, возвестит нам вся (Ин. 4, 25). Мысль о Мессии, возвещающем вся, не могла быть заимствована ни из какого другого места Священного Писания, кроме предсказания Моисея о Пророке, подобном ему. Апостол Петр, касаясь в своей речи пророчества Моисеева, относит его к Иисусу Христу: послет пронареченнаго вам Христа Иисуса, Егоже подобает небеси убо прияти даже до лет устроения всех, яже глагола Бог усты всех святых Своих пророк от века. Моисей убо ко отцемрече: яко Пророка вам воздвигнет Господь Бог ваш от братии вашея, якоже мене, Того послушайте по всему, елика аще речет к вам; будет же всяка душа, яже аще не послушает Пророка онаго, потребится отлюдей (Деян. 3, 20–23). Святые Отцы также относят пророчество Моисея к Иисусу Христу. Святитель Иоанн Златоуст, изъясняя слова Моисея, говорит: «Пророк сей есть Христос по плоти, Которого Моисей повелел слушать», и сопоставив слова Господа (Ин. 5, 46) со словами Моисея, замечает: «как Христос отсылает иудеев к Моисею, чтобы чрез него привлечь их к Себе, так и Моисей вверяет их Учителю, повелевая, чтобы Ему во всем повиновались».

б) Пророчества псалмов. Обетования и пророчества, изображавшие Искупителя то под видом Семени жены, сокрушающего главу змия-искусителя, то под видом семени Авраама, Исаака и Иакова, о котором благословляются все племена земные, то под видом Примирителя, ожидаемого народами, или звезды, воссиявающей от Иакова, и великого Пророка, не подобного только Моисею, но и превосходящего его, – все эти обетования и пророчества во времена царственного пророка Давида восполнились новыми чертами, яснее обозначившими величественный образ Мессии. При этом часто пророческое слово, говоря о ближайшем, незаметно переносится к отдаленному будущему, и сам Давид в своих высоких песнях иногда начинает изображать славу сына своего Соломона, но вдруг, пришедши в восторг, озаряемый небесным светом и вдохновляемый Духом Божиим, устремляет взор свой к грядущему великому Потомку своему – Мессии, и описывает славу Его в таких возвышенных выражениях, которых нельзя применить ни к кому, кроме Него. Нередко также Давид вводит в свою речь слова от лица Мессии и представляет Его Самого возвещающим великие дела Домостроительства Божия.

Через пророка Нафана Бог возвестил Давиду, что Спаситель мира, Сын Божий, произойдет из потомства его и будет Царем духовного, Вечного Царства: возставлю семя твое по тебе-и уготовлю царство Его-управлю престол Его до века; Аз буду Ему во Отца и Той будет Ми в Сына; царство Его до века предо Мною, и престол Его будет исправлен во век (2 Цар. 7, 12–14, 16). «Давид, – замечает святитель Филарет Московский, – не относил, конечно, сих слов к преемнику своему, когда удивлялся, что Бог глаголал о доме его вдалеке (ст. 19), и потому, без сомнения, разумел оныя так, как нам после объяснил апостол Павел (Евр. 1, 5)». Апостол Петр также, имея это пророчество в виду, говорил иудеям о Давиде, что он, как пророк, знал, что клятвою клятся ему Бог от плода чресл его по плоти воздвигнути Христа и посадити на престоле его (Деян. 2, 30). И вся ветхозаветная Церковь воспевала в псалмах: клятся Господь Давиду истиною и не отвержется ея: от плода чрева твоего посажду на престоле твоем (131, 11); положу в век века семя его и престол его, яко дние неба (88, 30).

Получив от Бога обетование о великом своем Потомке-Мессии, царственный пророк постоянно воспевает в псалмах грядущего Спасителя, – Его вечное и временное рождение, страдание, прославление, духовное царство, распространение учения веры между всеми народами. Во многих псалмах отдельные выражения имеют пророческий смысл, а в иных – все выражения, от первого стиха до последнего, имеют несомненное отношение к Спасителю, а посему эти псалмы и называются, по преимуществу, пророчественными.

В псалме 2-м Мессия изображается могущественным Царем Сионским, Который получил в наследие все народы до пределов земли и будет управлять ими с неограниченной властию, подобающею Сыну Всемогущего Бога. Я поставлен от Него Царем над Сионом, Святою Горою Его, возвещу определение: Господь сказал Мне: Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя, проси у Меня, и дам народы в наследие Тебе и пределы земли во владение Тебе; Ты поразишь их жезлом железным, сокрушишь их, как сосуд горшечника (ст. 6–9). О Христе понимала этот псалом Церковь Апостольская, как видно из Книги Деяний (4, 25–27), так же толковали его и святые Отцы – святитель Иустин мученик, святитель Афанасий Александрийский, блаженный Феодорит и др. Христос царствует не над горою только Сионом, но над видимым и невидимым и над всею тварью; на горе же Сионе и в Иудее приходящим к Нему предложил Божественное Свое учение, и приявшие сие учение, повинуясь Божественным Его повелениям, потоки оного излияли в целую вселенную. Я поставлен от Него Царем – говорит по человечеству, ибо, как Бог, Он имеет Царство по самой природе, а как человек, приемлет помазание на царство.

Ты поразишь их жезлом железным, сокрушишь их, как сосуд горшечника, т. е. сокрушишь римским царством, которое Даниилово пророчество в переносном смысле называет железным, по его крепости и несокрушимости.

Псалом 21-й показывает, что Царство Мессии состоит не во внешнем обладании странами и народами и не во внешнем величии, подобно обыкновенным царствам, но в духовном владычестве над всеми верующими в Него и участвующими в благодатных дарах Его. Псалом сей изображает Спасителя в состоянии уничижения – страждущим, и чрез уничижение и страдания достигающим славы и величия. «О Нем изречен псалом, – замечает блаженный Феодорит, – ибо священным апостолам и Самому Спасителю, ясно произнесшему о Себе начало псалма, больше должно верить, нежели предприемлющим толковать оный иначе». Боже мой, Боже мой! Для чего Ты оставил Меня"? (ст. 2). Иисус Христос на кресте произнес эти самые слова именно о Себе (Мф. 27, 46); «оставлением же называет не отлучение соединенного Божества, но попущение совершиться страданию, ибо присуще было Божество и страждущему зраку раба, и попустило пострадать, устрояя спасение всему естеству, впрочем, само не потерпело оттого страдания, – изрекает сие Владыка Христос, как Человек». Я червь, а не человек, поношение у людей и презрение в народе; все, видящие Меня, ругаются надо Мною, говорят устами, кивая головою: Он уповал на Господа; пусть избавит Его, пусть спасет, если ОнугоденЕму (ст. 7–9). «Подобно червю малозначительным казался Я и соделался предметом осмеяния». Эти пророчественные слова исполнились тогда, когда мимоходящие злословили Распятого Иисуса Христа, кивая головами своими и говоря: уповал на Бога, пусть теперь избавит Его, если Он угоден Ему (Мф. 27, 39, 43). Язык Мой прильпнул к гортани Моей (ст. 16), – «сим изображает, по замечанию святителя Афанасия Александрийского, Свою жажду на честном кресте, когда просил Он пить и поднесли Ему оцет с желчию (Ин. 19, 28)». Скопище злых обступило Меня, пронзили руки Мои и ноги Мои (ст. 17), – «говорит о гвоздях, которыми пригвожден ко кресту», – можно было бы перечесть все кости Мои (ст. 18), – «пригвождавшие так напрягли тело Мое, что, если бы кто пожелал, не трудно было бы ему узнать число костей». Делят ризы Мои между собою и об одежде Моей бросают жребий (ст. 19), – на исполнение этого пророчества при распятии Иисуса Христа указывает евангелист Иоанн (19, 23–24; ср. Мк. 15, 24). Вспомнят и обратятся к Господу все концы земли и поклонятся пред Тобою все племена язычников (ст. 28), – «не один народ и не два народа, говорит блаженный Феодорит, но из всех народов по вселенной притекут тысячи и с усердием приимут Свет Боговедения».

В Псалме 44-м, объясняемом святыми Отцами – святителями Иоанном Златоустом, Василием Великим, Афанасием Александрийским и блаженным Феодоритом – о Христе Спасителе, пророк представляет Мессию опять в виде Царя, превосходящего всех Своею красотою, вооруженного, победоносного, торжествующего. Но этот Царь не простой властитель: Он одерживает победы и владычествует ради истины и кротости и правды, и Престол Его вечен. Ты прекраснее сынов человеческих благодать излилась из уст Твоих, посему благословил Тебя Бог на веки (ст. 3). «Прекрасным пророк называет Господа, – по изъяснению святителя Василия Великого, – приникнув в Его Божество, потому что воспевает не красоту Его плоти», а о благодати, изливавшейся из уст Его, замечено в Евангелии: вси свидетельствоваху Ему и дивляхуся о словесех благодати, исходящих из уст Его (Лк. 4, 22), это – благодать, «которой Он учил, которою творил чудеса» (свт. Иоанн Златоуст); «благословение же относится к человеческой Его природе», или, как выражается святитель Василий Великий, «сие говорит Спаситель, как о человеке». Препояшь Себя по бедру мечем Твоим, Сильный, славою Твоею и красотою Твоею, и в сем украшении Твоем поспеши, возсядь на колесницу ради истины и кротости и правды, и десница Твоя научит Тебя дивным делам (ст. 4–5). «Описав красоту и премудрость, пророк показывает силу и оружие, которым Христос сокрушил противников и открывает, по выражению блаженного Феодорита, нечто всего более для нас удивительное, ибо самую красоту Его называет и оружием, и силою, – истина, кротость и правда суть красота Его, и сила, и оружие, и победа». «Другие цари – люди – все ведут войну или за города, или за деньги, или по вражде, или по тщеславию, а Он не по чему-нибудь подобному, но ради истины чтобы насадить ее на земле, ради кротости, чтобы сделать кроткими людей, которые свирепее диких зверей, и ради правды, чтобы страждущих под игом беззакония сделать праведными, сначала по благодати, а потом и за добрые дела их» (свт. Иоанн Златоуст). «Существо это сильно само Собою: сила Его сама по себе достаточна как для того, чтобы видеть все нужное к исполнению, так и для того, чтобы привести все это к окончанию». Остры стрелы Твои, народы падут пред Тобою (ст. 6); «подлинно, – говорит святитель Иоанн Златоуст, – быстрее стрелы слово Евангелия прошло по всей вселенной и коснулось сердца прежних врагов Царя, не для того, чтобы умертвить их, но чтобы привлечь их к себе. Видишь ли успех войны, примирение бывших прежде противниками, научение их, соглашение? Это падение и подпадение под власть Его служит для всех основанием и источником возвышения, ибо Он покорил их Себе, освободив от гордости, тщеславия и бесовского заблуждения». Престол Твой, Боже, во век; жезл правоты – жезл Царства Твоего; Ты возлюбил правду и возненавидел беззаконие; посему помазал Тебя, Боже, Бог Твой елеем радости более соучастников Твоих (ст. 7–8).

«В настоящих словах пророк открывает, что Христос есть Бог и Вечный Царь, что Он и начала не приял, и конца не приимет, что означает вечность» (блж. Феодорит). Далее говорит, что Он есть неподкупный Судия и праведный Владыка, ненавидящий беззаконие. Он «помазан Всесвятым Духом не как Бог, но как человек, потому что как Бог единосущным имеет Духа, а как человек приемлет дарование Духа, как некое помазание». «Прообразовательное помазание указывало на то, что самые архиереи и цари (ветхозаветные) служили прообразованием; плоть Господня была помазана истинным помазанием – сошествием на нее Святого Духа, Который именуется елеем радости. Господь же помазан более соучастников Своих, т. е. более всех людей, имеющих участие со Христом, ибо им дается некоторое частное общение Духа, – на Сына же Божия сошедший Дух Святой, как говорит Иоанн, пребыстъ на Нем (Ин. 1, 32). Прекрасно Дух именуется елеем радости, ибо один из плодов, возращаемых Духом Святым, есть радость (Гал. 5, 22)» (свт. Василий Великий). Святой апостол Павел относит эти стихи псалма к Иисусу Христу (Евр. 1, 8–9).

Царственное величие и могущество Мессии, с чертами Ему только свойственными, раскрываются также в 71-м псалме. Псалмопевец прославляет Мессию Царя как великого Миротворца, Утешителя бедных и смиренных, Владыку всей земли, благословляемого и покланяемого вовеки и низводящего благословение на все народы. Хотя псалом сей имеет надписание: о Соломоне, но царственный пророк, вдохновенный Духом Божиим, под образом сына своего, которого имя значит мир (1 Пар. 22, 9), представил другого великого Потомка своего, потому что, по замечанию святителя Афанасия Александрийского, «Христос есть истинный Соломон-Миротворец, как сотворивши обоя едино и средостение ограды разоривши (Еф. 2, 14)». «Примечай же, – продолжает святой Отец, – что ничто из сказанного в псалме не приличествует Соломону, рожденному от жены Урииной, – ни слова: прежде солнца пребывает имя его (ст. 17), ни другие: вси языцы поработают ему (ст. 11), ни следующие: прежде луны рода родов (ст. 5). А из всего этого явствует, что псалом сказуется о Господе нашем Иисусе Христе».

Псалом показывает, что Тот, о Ком он пророчествует, древнее солнца и луны. Он сойдет, как дождь на скошенный луг, как капли, орошающие землю (ст. 6); «сим ясно представил нам пророк человеческое рождение, совершившееся без шума, крайне безмолвно и таинственно: как руно, принимая на себя дождь, не издает никакого шума, и капли росы, падая на землю, не производят никакого ощущения в слухе, так совершилось Владычнее зачатие, неощутимо для жившего с Мариею обрученника» (блж. Феодорит). Он будет обладать от моря до моря и от реки до концев земли (ст. 8), т. е., по толкованию святителя Афанасия Александрийского, «возобладает вселенною до самых ея пределов». Падут пред Ним жители пустынь, и враги Его будут лизать прах; цари Фарсиса и островов поднесут Ему дань, цари Аравии и Савы принесут дары, и поклонятся Ему все цари, все народы будут служить Ему (ст. 9-11), – «о всех их сказал пророк, что припадут пред Ним, воздадут Ему поклонение как Богу и принесут дары как Царю» (блж. Феодорит). И будут давать Ему от золота Аравии (ст. 15); – эти слова, говорит святитель Афанасий Александрийский, «ясно означают дары, принесенные волхвами (Мф. 2, 11)». Будет имя Его благословенно вовек; доколе пребывает солнце, будет передаваться имя Его; и благословятся в Нем все племена земныя, все народы ублажат Его (ст. 17). Последними словами «пророк, – по замечанию блаженного Феодорита, – напоминает обетование, данное Аврааму, Исааку, Иакову, ибо сим трем патриархам Бог обетовал, что благословятся то вси языцы земнии (Быт. 18, 18), то племена земнии (12, 3); различными же сими именованиями означается весь человеческий род».

В псалме 109-м Мессия воспевается как славный Царь, Которого Бог поставил могущественным Соправителем Себе; Он вместе Царь и Священник по чину Мелхиседекову, торжествующий над врагами Своими и чрез уничижение достигающий величия. О начале сего псалма упоминает святой апостол Петр в Книге Деяний (2, 34–35), а Господь Иисус Христос в беседе с фарисеями первый стих псалма относит к Себе. Он спросил фарисеев: что вам мнится о Христе, чий есть сын? – и когда они отвечали: Давидов, сказал им: како убо Давид Духом Господа Его нарицает, глаголя: рече Господь Господеви Моему, седи одесную Мене, дондеже положу враги Твоя подножие ног Твоих (Мф. 22, 42–44). «Сказал же сие, – объясняет блаженный Феодорит, – не отвергая того, что Христос есть сын Давидов, но к признаваемому прилагая непознанное, ибо фарисеи признавали, что Христос есть сын Давидов, но совершенно не знали, что Он и Господь Давидов. Посему прилагает последнее, не отрицает же и признаваемого, научая, что Он – и сын Давидов по плоти, и Господь Давидов, как Бог и Создатель». Сказал Господь Господу моему: седи одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих (ст. 1); хотя важно сие, и не только выше естества человеческого, но выше и всякой твари, однакоже это изречено по человечеству, потому что Сын, как Бог, имеет Престол вечный; по кресте и по страдании не как Бог сподобился сей чести, но как человек приял, что имел как Бог. Какие это враги, объясняет святой апостол Павел (1 Кор. 15, 24–26). Из чрева прежде денницы Я родил Тебя (ст. 3), – здесь открыто велеление Божества Его, и изрекший Ему Господь: седи одесную Меня, исповедует единосущие и провозглашает тождество естества; сказанное: прежде денницы, дает видеть, что бытие Его прежде времен и прежде веков. Клялся Господь и не раскается: Ты священник вовек по чину Мелхиседекову (ст. 4), – «не как человек клянется Бог, но слово Его служит нам вместо клятвы, удостоверяя в истине, что оно так же будет непреложно, как и обетование, данное с клятвою; Мелхиседек не елеем, как Аарон, помазан на священство, и не кровавые приносил жертвы, и был первосвященником язычников, и Авраама благословил хлебом и вином» (свт. Афанасий Александрийский). Святой апостол Павел в Послании к Евреям, прилагая этот стих псалма к Иисусу Христу, показывает превосходство Священства Христова в сравнении с ветхозаветным (Евр. 5, 6, 10; гл. 7).

Вообще, как замечает святитель Афанасий Александрийский, «Книга Псалмов в каждом почти псалме возвещает о пришествии Спасителя и о том, что приидет Он, как Сущий Бог». Отдельные изречения Книги Псалмов, объясняемые об Иисусе Христе священными писателями Нового Завета и святыми Отцами и учителями Церкви, с достаточной полнотой и обстоятельностью изображают как самое Лицо Спасителя, так и разные события искупительного служения Его. Он есть истинный Бог (17, 32; 49, 3; 117, 26–27), Сын Божий (2, 7; ср. Евр. 1, 5; Пс. 109, 3), Отчее Слово (32, 6; 106, 20). Во многих псалмах предуказывается пришествие Его к человекам (13, 2, 7; 17, 10; 52, 2; 66, 2; 79, 2; 101, 20) во плоти (45, 5), прикровенное (96, 2), славословимое Ангелами (88, 6; 96, 6), для добровольного исполнения воли Божией о спасении людей (39, 7–9; ср. Евр. 10, 5–9; Пс. 67, 25). Возвещается также, что по плоти Он произойдет из колена Иудина (77, 68), от рода Давидова (17, 51; 88, 4–5; 30, 36–38; 131, 17), и будет истинным человеком (86, 5) и сыном человеческим (8, 5–6; ср. Евр. 2, 6; Пс. 79, 16). Приписываются Ему многозначительные имена, как то: муж десницы Божией (79, 18; 89, 12; 97, 1), Спаситель (13, 7; 61, 3; 129, 6), Законоположник (9, 21), Источник Жизни (35, 10), Краеугольный камень (117, 22), Первенец, высокий паче царей земных (88, 28), Великий Учитель правды и истины (39, 10–11), Сама правда (93, 15), Истина (84, 11), Свет (4, 7). Слово Евангелия (147, 4) Он будет предлагать в притчах (48, 5; 77, 2; ср. Мф. 13, 3; Ин. 16, 25) и распространит учение Свое через апостолов во всем мире (18, 3–6; ср. Рим. 10, 18). Особенно же много указаний в псалмах на последние события земной жизни Господа нашего Иисуса Христа: предсказываются вход Его в Иерусалим (8, 3; ср. Мф. 21, 15; Пс. 117, 26), злоумышление иудеев (2, 1–2; ср. Деян. 4, 24–25; Пс. 11, 2–5; 40, 6–9; 108, 3–5), предательство Иуды (7, 15–16; 37, 12; 40, 7, 10; ср. Ин. 13, 18; Пс. 51, 7, 9; 54, 4, 22, 13–15; 68, 26; 108, 2, 6–9; ср. Деян. 1, 20). Обстоятельства страданий Иисуса Христа изображаются в псалмах с такою поразительною точностью, что некоторые изречения писаны царственным пророком как бы у самого подножия Голгофы и Креста, так что между событием и пророчеством видно иногда не только полное, но даже буквальное соответствие (напр. ср. Мф. 27, 39, 43, 46; Пс. 21, 2, 8–9; Ин. 19, 24; Пс. 21, 19). Искупитель представляется в псалмах страждущим не за Себя, но ради нас (68, 5; 71, 4, 12; 87, 8; 137, 8), потому что Он один только мог удовлетворить за нас правосудие Божие (48, 8–9) принесением Себя в умилостивительную жертву (39, 7–8; ср. Евр. 10, 5–9). Он подъемлет нашу нищету и немощи (40, 4–5), оставленный всеми (87, 9, 19), в молчании (37, 14–15), долготерпеливо переносит уничижение и тяжкие страдания (30, 10–11; 21, 15–16; 54, 5–6; 68, 2-30; 108, 22–24), лжесвидетельство (34, 11–12), заушения и бичевания (37, 18), посмеяние (108, 25), пригвождается ко кресту (67, 19; 87, 16) посреде земли, т. е. в виду всех (73, 12), напояется желчью и оцтом (68, 22; ср. Мф. 27, 34, 48), взывает к Отцу (21, 2; ср. Мф. 27, 46; Пс. 141, 2–4), умирает (87, 5), погребается (21, 16; 87, 7). Предуказываются в псалмах и последующие события, а именно: сошествие Его во ад (15, 10; ср. Деян. 2, 25–27; 1 Пет. 3, 18–20; 4, 6; Пс. 29, 4; 67, 5; 87, 6, 16; 106, 16), воскресение (15, 8-10; ср. Деян. 2, 25–31; 13, 34–39; Пс. 11, 6), вознесение на небо (17, 11; 23, 7-10; 46, 6; 67, 19, 34; ср. Еф. 4, 8-10; Пс. 131, 8), сидение одесную Бога Отца (109, 1; ср. Мф. 22, 41–45). По изображению псалмов, Господь Иисус Христос есть Царь благодатного царства (2, 6; 44, 7; 92, 1; 95, 1-12; 96, 1), Которому принадлежит суд (49, 4, 6; 71, 1–2; 81, 1) и все покорствует (8, 7); Престол Его вечен (88, 30), Царство Его – вся земля (97, 3), и все народы примут участие в духовных благах, ниспосылаемых от Него (17, 44; 32, 12; 46, 1, 9; 66, 4–5; 67, 33; 71, 9-11; 85, 9; 106, 3, 35–36; 112, 3, 9; 144, 4; 150, 6).

в) Предсказания пророков. После времен царственного Псалмопевца Давида, подобно светилу, по выражению святого апостола Петра, сияло среди народа израильского пророческое слово (2 Пет. 1, 19) о спасении, дарованном нам Господом Иисусом Христом, взыскаша и испыташа пророцы, испытающе, в каково или в кое время являше в них Дух Христов, прежде свидетельствуя о Христовых страстех, и о славах, яже по сим (1 Пет. 1, 10–11), так что, по замечанию святителя Кирилла Иерусалимского, «ни одному из пророков не был Христос неведом». Спустя триста лет после Давида Исайя, возвышеннейший из пророков, в таких величественных выражениях описывает будущее Царство Мессии, с такою ясностью и определенностью изображает свойства Спасителя, некоторые события земной жизни Его и особенно страдания, что можно было бы назвать сего пророка евангелистом Ветхого Завета.

Когда царь Ахаз и народ иудейский пришли в смятение по поводу союза царей Факея израильского и Расина сирийского, замысливших нападение на Иудею, тогда Господь, желая вразумить преданного нечестию и идолопоклонству Ахаза, посылает к нему пророка Исайю с утешительным обетованием, что союзные цари не нанесут никакого вреда его царству. Но Ахаз не хотел верить. Пророк для удостоверения предлагает ему от лица Божия просить знамения в высоту или глубину, на небе или на земле; царь не согласился и на это. После сего пророк обращается ко всему Дому Давидову и обещает ему необыкновенное и поразительное знамение: итак Сам Господь даст вам знамение: се Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему Еммануил (Ис. 7, 14). Такое знамение, несмотря на свою отдаленность по времени, служило действительнейшим утешением и ободрением для устрашенных царя и народа. Указывая на воплощение Спасителя, пророк внушает, что после такого великого знамения, которое в свое время несомненно совершится, должно верить всему, что обещает Бог. Враждебный замысел царей не исполнится, потому что, по смыслу древних обетовании Божиих, «ни народ не будет истреблен, ни царство не будет отнято от дома Давидова, пока не родится Тот, Кого, как говорит пророк, вы сами назовете Еммануилом, с нами Бог,» т. е. Бог, приявший нашу природу, пришедший к нам, явившийся в нас. Евангелист Матфей замечает, что это пророчество Исайи исполнилось в рождении Иисуса Христа Пресвятою Девою Мариею (Мф. 1, 22–23). «Что по понятию людей неимоверно и невозможно, – говорит святой Иустин мученик, – то предрек Бог пророческим Духом, дабы при событии не оставались в неверии, но верили, потому что прежде было предсказано». Пророк называет мать Еммануила таким словом, которое, по употреблению в Священном Писании Ветхого Завета означает деву чистую и непорочную. «Если даруемое есть, – замечает в объяснении этого пророчества святитель Василий Великий, – то и рождение да будет необычайно. А если образ рождения Отрока обыкновенный, то не называй и знамением, не именуй и Еммануилом. Посему, если рождающая не дева, то какое это знамение? И если рождение не божественнее, чем у прочих, то почему это пришествие Еммануила?» Вслед за евангелистом объясняют это пророчество о рождении Иисуса Христа от Пресвятой Девы Марии и другие святые Отцы – святители Кирилл Иерусалимский, Афанасий Александрийский и Иоанн Златоуст. В следующей (8-й) главе пророк называет Младенца, имеющего родиться от Девы, Богом (ст. 10), а в главе 9-й усвояет Ему такие имена, которые могут принадлежать только одному Сыну Божию: Отроча родися нам, Сын и дадеся нам, Егоже начальство бысть на раме Его, и нарицается имя Его Велика Совета Ангел, Чуден, Советник, Бог крепкий, Властелин, Князь мира, Отец будущаго века (ст. 6). «Здесь нарицается имя Его Велика Совета Ангел, по толкованию святого Василия Великого, потому что Он соделал известным великий Совет, сокровенный от веков и не явленный иным родам (Кол. 1, 26), возвестил и явил неизследованное Свое богатство во языцех быти языком снаследником и стелесником (Еф. 3, 6, 8); Егоже начальство на раме Его, т. е. царство и могущество в кресте, ибо вознесенный на крест всех привлек Он к Себе (Ин. 12, 32)». К Иисусу Христу относят этот стих также святые Отцы – святой Иустин мученик, святители Афанасий, Кирилл Александрийский и др.

В главе 11-й (ст. 1-10) пророк Исайя предвозвещает, что Мессия произойдет из рода Иессеева и по человечеству преисполнится даров Святого Духа, – что духовное царство Его будет царством правды и мира и что к Нему обратятся язычники.

Произойдет отрасль от корня Иессеева, и ветвь произрастет от корня его, и почиет на нем Дух Господень, дух премудрости и разума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия (ст. 1, 2). «Пророческое слово, – говорит святитель Василий Великий, – благовествует нам о Христе от семени Давидова». При этом пророк, очевидно, выражает ту мысль, что ко времени рождения Спасителя царственное поколение Давида дойдет до крайней степени уничижения, почему и сравнивает его со срубленным деревом, от корня которого произрастет цветущая ветвь. Святая Церковь в своих песнопениях так же объясняет это пророчество об Иисусе Христе: «жезл из корене Иессеева и цвет от него, Христе, от Девы прозябл еси», и называет Пречистую Матерь Его происшедшею из рода Иессеева: «из корене израстши Иессеева, Дево, уставы прешла еси человеческаго существа». Далее, если говорится об Иисусе Христе, что Он получает Духа, то приятие Им Духа должно разуметь в отношении к Его человеческому естеству. Сей Дух почивал на Христе не под образом частного какого-нибудь дара, как Он обыкновенно почивает во святых, но всяко исполнение Божества обитало в Нем телесне (Кол. 2, 9). Будет препоясанием чресл Его правда и препоясанием бедр Его истина (ст. 5), – выражение, показывающее, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, «непогрешимость Христа-Судии». Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут жить вместе, и малое дитя будет водить их, и корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому; и младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи, не будут делать зла и вреда на всей Святой Горе Моей: ибо земля будет исполнена ведением Господа, как воды наполняют море (ст. 6–9). В сих образно-выразительных словах пророк изображает тот мир, который, с пришествием Мессии и распространением Боговедения по всей земле, соединит по-видимому несоединимые противоположности. Представляя под видом разных кротких и диких животных различие человеческих нравов, пророк говорит, что для всех людей будет открыт вход в Царство Мессии, т. е. Церковь Христову, где они будут пастися вместе, участвуя в одних и тех же духовных благах. При этом люди зверонравные, умягченные учением Христовым, испытают благодетельную перемену, оставят свои злые нравы и не причинят никому ни малейшего вреда. «Это общение кротких и диких животных, по замечанию святых Отцов, изображает также соединение иудеев и язычников в одну Церковь», что и исполнилось с пришествием Иисуса Христа: Он, мир наш (Еф. 2, 14), пришед благовести мир-дальним и ближним {ст. 17), средостение ограды разори; вражду плотию Своею, закон заповедей ученъми упразднив (ст. 14. 15), так что в духовном царстве Его несть иудей, ни еллин, несть раб, ни свободь, несть мужеский пол, ни женский, вси бо едино (Гал. 3, 28). И будет в тот день, – продолжает пророк, – к корню Иессееву, который станет, как знамя для народов, обратятся язычники, и покой его будет слава, пли, по переводу LXX толковников: и будет в день оный корень Иессеов, и возстаяй владети языки, на Того языцы уповати будут (ст. 10). Эти слова ясно указывают на Того великого Примирителя, о Котором пророчествовал еще Иаков, говоря, что Он есть чаяние языков, или что Ему будет принадлежать покорность народов (Быт. 49, 10). Сам Иисус Христос называет Себя корнем и потомком Давидовым (Откр. 22, 16) и святой апостол Павел именно к Нему относит это пророчество (Рим. 15, 12). «Корень Иессеев, – объясняет слова пророка святитель Василий Великий, – потому что Богоносная плоть заимствована по преемству от царей, но возстаяй владети языки – потому что язычники возложили на Него упование, как показывает Церковь Христова из язычников». Слава Христа, по толкованию того же святого Отца, состоит в том, что чтущими Его исповедуется в Нем «равночестие с Рождшим Его, общение с Ним в достоинстве, бытие естества от вечности».

В главе 42-й (ст. 1–4) Мессия представляется у пророка Исайи смиренным и кротким Рабом Божиим, возлюбленным и избранным провозвестником между народами истины Божией. Вот Отрок Мой, Которого Я держу за руку, избранный Мой, к Которому благоволит душа Моя; положу дух Мой на Него и возвестит народам суд (ст. 1). Господь Иисус Христос для нашего спасения Себе умалил, зрак раба приим, в подобии человечестем быв, и образом обретеся, якожечеловек, смирил Себе, послушлив быв даже до смерти, смерти же крестныя (Флп. 2, 7–8); Он всегда творил у годная Отцу Своему, а посему и Отец не оставлялКго единаго (Ин. 8, 29), не раз ограждая жизнь Его среди опасностей, которыми окружала ее злоба врагов (Мф. 2, 12–15; Лк. 4, 29–30; Ин. 10, 39), пока наконец не пришел час Его (12, 23; ср. 7, 6, 30). Он соделался причастником Святого Духа по человечеству, хотя по Божеству Сам подает духовные дары и освящает всю тварь. Святой Дух нисшел на Него по крещении (Мф. 3, 16) и пребысть на Нем (Ин. 1, 32), и Отец Небесный двукратно – при крещении и преображении Его – свидетельствовал: сей есть Сын Мой возлюбленный, о Немже благоволих (Мф. 3, 17; 17, 5). Не возопиет и не возвысит голоса Своего, и не даст услышать его на улицах; трости надломленной не переломит и льна курящагося не угасит; будет производить суд по истине; не ослабеет и не изнеможет, доколе на земле не утвердит суда и на закон Его будут уповать острова, или, по переводу LXX толковников: и на имя Его языцы уповати имут (ст. 2–4). Спасительные дела Господа Иисуса Христа, как небесного Учителя людей, показали не только то, что на Нем почил Дух Божий, но и то, что почил в виде голубине. Без всякого внешнего блеска, с великим смирением и кротостию, Он является Провозвестником Евангелия. Не приемля славы от человек (Ин. 5, 41), Он не искал толпы праздных или движимых пустым любопытством слушателей и не делал знамений пред родом лукавым (Мф. 12, 39), проявляя Свою всемогущую силу с целью благотворения страждущим – там, где встречал веру (Мф. 8, 13; 9, 22. и др.). Голос Его не был слышен и среди гонений, которые воздвигали на Него злобные враги Его; кротко удержал Он учеников Своих, желавших низвести огнь с неба на самарян, не принявших Его, утомленного от пути (Лк. 9, 52–55). Если иногда слышались из уст Его упреки неблагодарным, то эти упреки были проникнуты глубоким состраданием (Ин. 10, 32; 18, 23). Он, по словам святого апостола, укоряем противу не укоряше, стражда не прещаше (1 Пет. 2, 23). Уста Его не безмолвствовали только там, где Он видел готовность принять слово спасения; всюду, где были болящие душою, являлся небесный Врач с Своим целительным словом, не опасаясь осуждения фарисеев, которые укоряли учеников Его за то, что Учитель их с мытари и грешники яст и пиет (Мф. 9, 11). Снисходительный и милосердый к людям, томящимся под игом греха, Он призывает их к Своему покою и Своему благому игу: приидите ко Мне, вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы; возмите иго Мое на себе и научитеся от Мене, яко кроток есмъ и смирен сердцем (Мф. 11, 28–29). Но этот кроткий и смиренный Учитель откровенной истины – с каким постоянством и терпением совершает Свое великое дело (Ин. 4, 34; 17, 4)! Хотя люди, возлюбившие паче тьму, неже свет (Ин. 3, 19), упорствовали принять свет истины, но злобные козни их и ожесточенные преследования не положили преграды спасительной деятельности небесного Наставника. Напрасно, наконец, нечестивые, по толкованию святых Отцов, восстали на Него, дерзнув поразить смертью телесною; Он возсиял, как свет, и не был сотрен, т. е. побежден тлением и одолен безумием злоумысливших на Него; ибо смерть разрушена и, как прилично Божеству, Он ожил и поразил врагов, а страдания Его стали виною спасения всей поднебесной.

В этом месте у пророка Исайи, как и в других местах Священного Писания (Быт. 49, 10. Не. 11, 10), Мессия называется чаянием и упованием язычников; праведный Симеон также приветствует Богомладенца Иисуса светом во откровение языком (Лк. 2, 32). Сам Дух Божий, вещавший устами Исайи, указывает в предреченном Рабе Божием Иисуса Христа. Слава чудес Спасителя привлекала к Нему множество народа, но Он воспрещал разглашать о чудесных исцелениях, совершаемых Им. Повествуя об этом, евангелист Матфей замечает, что в сем случае сбылось указанное пророчество Исайи (Мф. 12, 17–21).

Некогда, в начале своего служения, пророк Исайя, по изъяснению евангелиста Иоанна (12, 40–41), виде славу Мессии – Господа Иисуса Христа, – видел Его седящим на Престоле высоце и превознесение (Ис. 6, 1), а в главе 53-й зрит Его в состоянии уничижения, страждущим и умирающим за грехи людей. И святые писатели Нового Завета, и святые Отцы и учители Церкви в полном согласии объясняют всю эту главу об Иисусе Христе. Евангелисты Матфей, Марк и Иоанн по разным случаям приводят стихи из этой главы, относя их к Иисусу Христу (ст. 4. у Мф. 8, 17; ст. 12. у Мк. 15, 28; ст. 1. у Ин. 12, 38), а из святых Отцов и учителей можно указать на святого Иустина мученика, святителей Кирилла Иерусалимского, Афанасия Александрийского, Кирилла Александрийского, блаженного Феодорита и др. Господи! кто поверил слышанному от нас и кому открылась мышца Господня? Ибо Он взошел пред Ним, как отпрыск и как росток из сухой земли; нет в Нем ни вида, ни величия, и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему; Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице свое; Он был презираем и мы ни во что ставили Его (ст. 1–3). Ты, Господи, – как бы так говорит пророк, – открыл нам тайну воплощения, мы услышали сей слух и проповедали его в услышание всем людям, но нам никто не поверил; и не без причины мы встречаем неверие, невнимание и непокорность: Господь явится не в Божественном виде и не с Божественною славою, как некогда на Синае, когда необыкновенное явление Бога привело всех в трепет и невольно располагало к покорности, но Он явится в зраке раба, смирит Себя, умалит (Флп. 2, 7–8). Он взял на Себя наши немощи, – продолжает пророк, – и понес наши болезни, а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но Он был изъязвлен за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем и ранами Его мы исцелились; все мы блуждали как овцы, совратились каждый на свою дорогу, и Господь возложил на Него грехи всех нас (ст. 4–6). За преслушание воле Божией мы праведно осуждены были на смерть временную и вечную, и сами собою, при своей немощи и ограниченности, не могли принести удовлетворения правде Божией: Господь принял на Себя вину нашу, примирил нас с Богом и исцелил естество наше, расстроенное отпадением от Него. Падение наше было так велико, что мы никогда не возвратились бы на правый путь, если бы не пришел на помощь нам Тот, Кто есть путь и истина и живот (Ин. 14, 6). Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца веден Он был на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих. От уз и суда Он был взят, но род Его кто изъяснит"? Ибо Он отторгнут от земли живых; за преступление народа Моего претерпел казнь. Ему назначали гроб с злодеями, но Он погребен у богатаго, потому что не сделал греха и не было лжи в устах Его (ст. 7–9). Господь терпел и поругание, и заплевание, и заушение, и насмешки, и удары, слышал лжесвидетельство и напрасные обвинения, но сколько ни страдал, сколько ни был оскорбляем, никому не грозил отмщением; Сын Божий, неизреченно родившийся от Отца прежде всех веков и во времени от Приснодевы, страдал добровольно за грехи людей, потому что Сам был безгрешен как Бог. О погребении тела Иисусова во гробе богатаго человека Иосифа Аримафейского (Мф. 27, 57, 60) повествуют все евангелисты (Мф. 27, 57–61; Мк. 15, 43–47; Лк. 23, 50–55; Ин. 19, 38–42). Но Господу угодно было поразить Его, и Он предал Его мучению; когда же душа Его принесет жертву умилостивления, Он узрит потомство долговечное, и воля Господня благоуспешно будет исполняться рукою Его; на подвиг души Своей Он будет смотреть с довольством; чрез познание его Он, Праведник, Раб Мой оправдает многих, и грехи их на Себе понесет. Посему Я дам Ему часть между великими, и с сильными будет делить добычу, за то, что предал душу Свою на смерть, и к злодеям причтен был, тогда как Он понес на Себе грехи многих, и за преступников сделался Ходатаем (ст. 10–12). Потомство долговечное, которое узрит Страдалец после того, как принесет Себя в умилостивительную жертву за грехи людей, есть Святая Церковь, основанная на земле Иисусом Христом и заключающая в себе верующих в Него, духовно возрожденных (Ин. 3, 3–8. 1 Ин. 3, 9; Еф. 2, 5. Кол. 2, 13) и омытых от грехов кровию Его (Откр. 1, 5). Наконец пророк вводит говорящим Бога, изрекающего Мессии прославление за исполнение воли Своей о спасении людей. Имя Раба Божия усвояется Мессии как приявшему зрак раба (Флп. 2, 7) и в других местах Книги пророка Исайи (42, 1; 52, 13).

Время пришествия Христова с особенною определенностию предсказано в Книге пророка Даниила. Сожалея о своих соотечественниках, томившихся в вавилонском плену, пророк усердно молил Господа помиловать согрешивший народ и сократить ему наказание. В утешение ему явился вестник судеб Божиих – Архангел Гавриил, благовестивший впоследствии Пресвятой Деве о зачатии Господа Иисуса Христа (Лк. 1, 26), и открыл высочайшую тайну – не избавление только народа иудейского от плена, но явление на земле Христа и избавление всего человеческого рода от рабства диавольского. Семьдесят седмин определены для народа твоего и святаго города твоего, чтобы покрыто было преступление, запечатаны были грехи и заглажены беззакония, и чтобы приведена была правда вечная, и запечатаны были видения и Пророк, и помазан был Святый святых (9, 24). В Священном Писании седмина означает иногда только семь дней, а иногда семь лет (Лев. 25, 8); здесь это слово принимается в последнем смысле, так что семьдесят седмин составляют 490 лет, по истечении которых будет помазан Святый святых. «Кто иной сей помазанный Святый святых, – спрашивает святитель Афанасий Александрийский, – если не Христос Сын Бога живого?» Он, «именуясь Святым святых, как источник святыни, по человечеству помазуется Духом Святым» (блж. Феодорит). «Он загладил беззакония уверовавших в Него, истребив еже на нас рукописание (Кол. 2, 14), запечатлел грехи, положив конец жизни подзаконной и даровав благодать Духа, при помощи которой живущие духовно побеждают страсти, а вечная правда в собственном смысле есть Сам Владыка Христос, потому что о Нем говорит блаженный Павел: быстъ нам премудрость от Бога, правда же, и освящение, и избавление (1 Кор. 1, 30)». С пришествием Христовым «положен будет конец всем пророчествам (Рим. 10, 4) и пророчественная благодать отступит наконец от народа иудейского. Если бы Владыка Христос, пришедши, не пострадал и не сотворил того, что предсказали пророки, то не обнаружилась бы истина пророков; посему исполняет и как бы запечатлевает и подтверждает предреченное пророками, совершая и претерпевая ими прореченное» (блж. Феодорит). Итак знай и разумей: с того времени, как выйдет повеление о возстановлении Иерусалима, до Христа Владыки семь седмин и шестьдесят две седмины, и возвратится народ и обстроятся улицы и стены, но в трудныя времена (ст. 25). «Если, – продолжает блаженный Феодорит, – начав считать с явления на Иордане, когда наш Спаситель и Господь начал проповедовать, учить и творить чудеса, поступим вверх, то найдем, что число сие доходит до двадцатого года царствования Артаксеркса, когда Неемия, получив благосклонное соизволение царя, возвращается в отечество, со всем усердием довершает недостовавшее в Божием храме, воздвигает городские стены и, укрепив отовсюду башнями, сооружает врата, и город, не имевший жителей, наполняет обитателями». И по истечении шестидесяти двух седмин предан будет смерти Христос, и не будет; а город и святилище разрушены будут народом вождя, который прийдет, и конец его будет как от наводнения, и до конца войны будут опустошения (ст. 26). Предсказывается конечная гибель Иерусалима и народа иудейского, которая совершится от руки вождя – римского полководца Тита, в наказание за отвержение и убиение Христа. Известно, как точно исполнилось это пророчество (ср. Мф. 24, 2). И утвердит завет для многих одна седмина, а в половине седмины прекратится жертва и приношение, и на криле святилища будет мерзость запустения, и окончательная предопределенная гибель постигнет опустошителя (ст. 27). В первой половине последней седмины, т. е. в течение трех с половиной лет, Господь проповедал Свое учение, а потом принесши Себя в истинную, вседовлеющую жертву на Голгофе, прекратил жертвы подзаконные. По вознесении Его на небо святые апостолы продолжали утверждать и распространять Христово учение, а затем наступило время исполнения грозного суда Божия, каравшего иудейский народ. О мерзости запустения, реченной Даниилом пророком и стоящей на месте святе, как предвестнике окончательного разрушения города и храма, упоминает Сам Спаситель (Мф. 24, 15).

Место рождества Христова предуказано пророком Михеем в следующих словах: и ты Вифлеем Ефрафа, мал ли ты между тысячами иудиными? из тебя произойдет Мне Тот, Который должен быть Владыкою в Израиле и Котораго происхождение из начала, от дней вечных (5, 2). «Не смотри, Вифлеем, на малочисленность жителей, – говорит пророк, – у тебя есть основание к прославлению, какого не имеет ни один город на земле: в тебе родится по плоти прежде век Рожденный от Отца, – тебя, умаленный в тысячах иудиных город, соделовая славным и знаменитым» (блж. Феодорит). Древние иудеи, как видно из Евангельского повествования о пришествии волхвов в Иерусалим, относили это пророчество к Мессии: когда Ирод, собрав первосвященников и книжников, спрашивал у них, где Христос рождается, то они, ссылаясь на пророчество Михея, отвечали: в Вифлееме иудейском (Мф. 2, 4–6). Святые Отцы и учители Церкви так же объясняют это пророчество об Иисусе Христе, как то: святой Иустин мученик, святители Кирилл Иерусалимский, Афанасий Александрийский, Иоанн Златоуст, блаженный Феодорит и др.

В пророческих писаниях, по изъяснению святых писателей Нового Завета и святых Отцов и учителей Церкви, находится много частнейших указаний как на самое Лицо Господа Иисуса Христа, так и на разные обстоятельства совершенного Им дела нашего спасения. По изображению пророков, Спаситель соединит в Себе два естества – Божеское и человеческое – и будет вместе Бог (Ис. 35, 4; 40, 3) и человек (8, 4; 52, 14–15), Сын Божий (Дан. 3, 92) и Сын Человеческий (7, 13–14), по плоти произойдет от племени Давида (Иер. 23, 5–6; 33, 15 и след.; ср. Лк. 1, 32–33; Рим. 11, 26) и будет наречен Иисусом (Ис. 62, 11). Они предсказали как пришествие Иисуса Христа на землю (Ис. 40, 10) для спасения людей (Авв. 3, 13), и именно при существовании второго храма (Агг. 2, 10; Мал. 3, 1), так и то, что Господу будет предшествовать Предтеча, уготовляющий путь Ему (Ис. 40, 3–5; ср. Мф. 3, 3; Лк. 3, 4–6; Мал. 3, 1; ср. Мф. 11, 10; Лк. 7, 27); предсказали и последующие события – бегство Богомладенца в Египет и возвращение в Иудею (Ис. 19, 1–2; Ос. 11, 1), избиение Иродом вифлеемских младенцев (Иер. 31, 15; ср. Мф. 2, 16–18), вселение Господа в Галилее (Ис. 9, 1–2; ср. Мф. 4, 14–16), чудеса Его (Ис. 35, 4–6; ср. Мф. 11,4–5; Лк. 7, 22), проповедь (Ис. 61, 1–2; ср. Лк. 4, 18–19), торжественный вход в Иерусалим (Зах. 9, 9; ср. Мф. 21, 4–5; Ин. 12, 14–15). Но с особенною подробностью представлены у пророков страдания Спасителя, прославление Его и те духовные блага, которые приобретены для верующих искупительною жертвою Его на кресте, а именно: злоумышление иудеев (Ис. 3, 9-10), окаменение сердец их (6, 8-10; ср. Ин. 12, 39–40; Деян. 28, 25–27) и неблагодарность (1, 3–4), предание Господа за тридцать сребренников (Зах. 11, 12–13; Иер. 32, 9; ср. Мф. 27, 7–9), оставление Его всеми, даже учениками (Зах. 13, 7; ср. Мф. 26, 31), поругание, заплевания, заушения и биение (Ис. 50, 6; 63, 1–2; ср. Мф. 26, 67; 27, 28–30; Мк. 14, 65; 15, 17–19; Лк. 22, 63–65; Ин. 19, 2–3), узы (Ис. 3, 10; ср. Ин. 18, 12; Мф. 27, 2; Мк. 15, 1), гвозди (Зах. 13, 6; ср. Ин. 20, 25), крест (Иер. 11, 19), знамения при распятии (Иоил.

2, 31; ср. Лк. 23, 45), тьма (Иоил. 2, 10; Амос. 8, 9; Зах. 14, 6–7; ср. Мк. 15, 33; Лк. 23, 44), воскресение мертвых (Ос. 6, 3; ср. Мф. 27, 52–53), прободение ребра (Зах. 12, 10; ср. Ин. 19, 37), погребение (Ис. 57, 1–2; ср. Мф. 27, 58–61; Мк. 15, 43–47; Лк. 23, 52–53; Ин. 19, 38–42), место гробницы – вертоград (Песн. 4, 12; 6, 10; ср. Ин. 19, 41), погребальная пещера, изсеченная в камне (Ис. 51, 1; Плач. 3, 53; ср. Мф. 27, 60; Мк. 15, 46; Лк. 23, 53), воскресение (Ис. 63, 11; ср. Евр. 13, 20; Ос. 6, 3), время воскресения (Соф.

3, 7; Песн. 2, 11–12), жены-мироносицы (Песн. 3, 1, 3–4; Ис. 27, 11), победа над адом и смертию (Ос. 13, 14; ср. 1 Кор. 15, 55), вознесение на небо (Зах. 14, 4), прославление после уничижения и страданий (Ис. 52, 13–15) по всей земле (Зах. 14, 9) – иудеями (Мал. 3, 3–4) и язычниками (1, 11), отмена Ветхого Завета (Мал. 1, 10–11), установление Нового Завета (Ис. 55, 3–4; 61, 8; Иер. 31, 31–34; ср. Ин. 6, 45; Евр. 8, 8-13), ниспослание Святого Духа на апостолов и верующих (Ис. 44, 3; 59, 21; Иез. 36, 25–27; ср. Ин. 7, 37–39; 2, 28–29; ср. Деян. 2, 17–21), апостольская проповедь (Ис. 2, 3; 52, 7; Наум. 1, 15; ср. Рим. 10, 15), усыновление Богу верующих (Ис. 8, 18; ср. Евр. 2, 13), запустение Иерусалима (Ис. 1, 8; 64, 10–12; Мих. 3, 12), призвание иудеев (Ис. 49, 6; Ос. 3, 5; ср. Евр. 13, 20) и язычников (Ис. 2, 3–4; 45, 14; 54, 1; 65, 1–3; 66, 18; Ос. 1, 10; 2, 23; ср. Рим. 9, 25–26; Амос. 9, 11–12; Зах. 2, 10–11), уничтожение идолопоклонства (Ис. 2, 18–19), духовное Царство Христово мирное (Ис. 2, 4; Мих. 4, 3–4) и вечное (Дан. 2, 44; 3, 100; 7, 13–14), для которого Христос будет непоколебимым основанием (Ис. 28, 16; ср. Мф. 21, 42; Деян. 4, 11; 1 Пет. 2, 6; Рим. 9, 33; Дан. 2, 34–35), всепросвещающим и оживляющим Солнцем Правды (Мал. 4, 2).

Пророки, указывая со всею точностью время пришествия Мессии, сообщали поистине удивительные подробности о рождении Его, жизни и смерти, а также и о том великом перевороте, который служение Его произведет в мире. Они изрекали свои предсказания в разное время и при разных обстоятельствах, так что в пророчествах заметна известная постепенность раскрытия учения о Спасителе. С течением времени они получали большую ясность и полноту, потому что каждый пророк прибавлял какую-либо новую черту к величественному образу Мессии, начертанному прежними пророками. Если соединить вместе все пророческие изображения Мессии, то получается определенное понятие об Искупителе и великом деле, какое Он имел совершить для спасения людей. Мессия-Богочеловек по плоти произойдет из Дома Давида и родится от неискусобрачной Девы для того, чтобы просветить людей светом истины, помочь немощи их в деле спасения, пострадать и умереть за грехи их. В великом служении Его, по мысли пророков, сочетаваются, в высочайшем смысле, достоинства Царя, Первосвященника и Пророка: в этих-то образах, так много говоривших уму и чувству израильтянина, пророки особенно часто представляли Искупителя человеческого рода. Он будет Царем благодатного царства мира и любви, в которое будут призваны не иудеи только, но и язычники, – царства вечного и непреходящего; Он будет Первосвященником Нового Завета, приносящим Самого Себя в умилостивительную жертву Божественному правосудию за грехи людей и приобретающим для верующих вечное искупление и спасение; Он будет Пророком, научающим Боговедению весь человеческий род, водворяющим на земле истину и добродетель, исполняющим на Себе все предсказания и запечатлевающим пророчества. После плена вавилонского и по восстановлении храма и Иерусалима содержание пророчеств представляется до такой степени законченным, что Богу не угодно было более посылать пророков к израильскому народу: все было открыто, что нужно было для приготовления к принятию обетованного Спасителя. Настают времена седмин Данииловых, более и более приближающих человечество к явлению на земле Святая Святых. Лета сии даются сынам Израилевым для того, чтобы они, напечатлев обетование в сердцах своих, воспитали в себе живейшее ожидание утехиЪ1зра.11ля (Лк. 2, 25), – для того, чтобы, испытав собственные силы или, лучше сказать, свое бессилие на пути к спасению, они более восчувствовали нужду в высшей помощи, сильнее возжелали тех благ, которые были обетованы древле патриархам и потом многократно предвозвещены пророками. Самые обстоятельства, в каких находились израильтяне по возвращении из плена вавилонского, содействовали направлению их чаяний к обетованному Мессии. Из этого плена народ иудейский вынес глубокое сознание виновности пред Богом и отвращение к идолам. Для изучения закона были учреждены синагоги или места собраний, куда иудеи стекались слушать чтения Моисея и пророков, обыкновенно, каждую субботу. Слушая священные книги, народ в своей прошедшей истории замечал, с одной стороны, ряд великих благодеяний Божиих, а с другой – непрерывный ряд нарушений Закона Божия и преступлений. Отрадны были воспоминания о славном царствовании Давида и Соломона, но эти светлые времена скрывались за мраком времен последующих. Все это обращало мысль народа на самого себя и побуждало его к скорби и покаянию. Настоящее также не представляло ничего особенно отрадного: храм, воздвигнутый после плена, вызывал слезы жалости (1 Езд. 3, 12–13) при воспоминании о славе и великолепии прежнего святилища; страна, потеряв самостоятельность, была в подчинении соседних языческих государей. Самая независимость Иудеи после времен Маккавеев, была не более, как слабою тенью прежней силы и самобытности. Наконец, и эта тень исчезла пред всесокрушающим владычеством Рима. Что же могло служить утешением Израилю? – Одно только будущее, а в будущем сиял светлый образ Мессии, начертанный пророками. К сему Божественному образу, естественно, должны были обратиться сердца народа, теснимого скорбью настоящего и прошедшего: к Мессии устремились упования, желания и молитвы Израиля.

По премудрому изволению Бога, богатаго в милости (Еф. 2, 4) и всем человеком хотящаго спастися и в разум истины прийти (1 Тим. 2, 4), язычники, не пользуясь непосредственным светом откровения наравне с избранным народом, не были лишены попечения Божия, которым и они были призываемы и постепенно приготовляемы к принятию великой тайны Спасения. Если апостол Павел называет ветхозаветные времена, по отношению к язычникам, временами неведения (Деян. 17, 30), то называет так сравнительно с временами новозаветными, когда Свет Боговедения распространился во все концы мира (Мф. 28, 19; ср. Рим. 10, 18). Творец произвел всех людей от одного Адама и расселил их по всей земле, чтобы они искали Бога, яко недалече от единаго коегождо нас суща (Деян. 17, 24–28); из рассматривания дел Божиих язычники могли познавать, сколько было им возможно, бытие и совершенства Божий (Рим. 1, 19–20) и, следуя внутреннему голосу совести, делать по наставлению самой природы отчасти то, что предписано было для избранного народа Законом Моисеевым (2, 14–15). Но кроме естественных путей Богопознания, они могли пользоваться и Откровением Божиим. Т. к. все народы произошли от одного человека, то и утешительное обетование об Искупителе, бывшее в начале своем общим достоянием всего человечества, могло переходить по преданию от родителей к детям, от одного племени и народа к другому. Впрочем, с течением времени, когда народы размножились и разделились, искра Божественного света, объятая мраком суеверия и нечестия, более и более помрачалась: вот почему во многих языческих верованиях можно заметить только слабые следы истины, заглушаемой и подавляемой различными заблуждениями. После избрания и отделения Авраама из среды народов, преданных суеверию и нечестию, Бог, сохраняя истинное Боговедение в избранном племени и народе, являл Свое промышление и о всем человечестве. От избранного племени и народа Свет Истины различными путями распространялся на другие народы. Родоначальники избранного народа – Авраам, Исаак и Иаков, переходя с места на место и вступая в сношения с разными племенами, без сомнения, производили на них благотворное влияние своею верою и благочестивой жизнию. Потом пребывание евреев в Египте среди многочисленного народа, чудеса Моисея, странствование в пустыне, ознаменованное действиями всемогущества Божия, вступление в обетованную землю, – после того, во времена судей, многократные победы над языческими народами, а также и порабощение ими, – все эти события не могли не оставаться без влияния на язычников (Нав. 2, 9-11; 5, 1). В Священном Писании нередко повествуется о людях, сохранивших вне избранного племени предания о Боге и истинном Богопочтении; таковы, например, Мелхиседек (Быт. 14, 18–20), Иофор, священник Мадиамский (Исх. 2, 16, 21), Иов Авситидийский (Иов. 1,1), Валаам, пророчествовавший о Спасителе (Чис. 24, 2), Руфь Моавитянка, оставившая отечество свое и пришедшая в Вифлеем (Руф. 1, 16).

В последующее время, при царях, сношения евреев с другими народами еще более умножились. По разным случаям – по причине путешествий, мореплавания, войн, торговли – евреи приходили в соприкосновение почти со всеми народами древнего мира, как то: финикиянами, сирийцами, египтянами, халдеями, мидянами, персами, греками, римлянами. Священная история представляет несколько примеров того, как свет откровения посредством избранного народа проникал к другим народам. На основании молитвы, произнесенной Соломоном при освящении храма (3 Цар. 8, 41–42), можно предположить, что уже при этом царе были поклонники истинного Бога вне пределов избранного народа. Савская царица прибыла из далекой страны в Иерусалим, чтобы послушать мудрейшего царя народа Божия (3 Цар. 10, 1-10). Нееман, вельможа сирийского царя, получив исцеление по слову пророка, прославил Бога Израилева (4 Цар. 5, 15). Пророк Иона был послан Богом в нечестивый город Ниневию проповедовать покаяние, и вследствие проповеди его – вероваша мужие ниневийстии Богови, и заповедаша пост, и облекошася во вретища от велика их даже до мала их (Ион. 1, 1; 3, 5). Бог, определив избранному народу местопребывание в средоточии древнего мира между тремя частями света, сделал его царством священников и народом святым (Исх. 19, 6; в русск. перев.), озарявшим лучами света откровенного учения глубокую тьму язычества.

После разделения евреев на два царства – израильское и иудейское – разные обстоятельства содействовали еще более тесным и постоянным сношениям их с языческими народами: плен ассирийский и рассеяние израильтян по отдаленным местам востока; откуда они уже не возвратились в отечество, вавилонский плен иудеев, продолжавшийся 70 лет, новые порабощения и переселения иудеев в разные страны трех частей света, имели следствием то, что верования и чаяния избранного народа распространились далеко за пределами Палестины, сделались известными тем народам, с которыми иудеи приходили в ближайшее соприкосновение. Вместе с другими истинами веры, основанной на Божественном откровении, не могло не сообщиться языческому миру и ожидание Мессии, в Котором иудеи сосредоточивали все свои надежды на лучшую будущность. Плен и переселение иудеев были наказанием за нечестие их, но это наказание в руках Промысла послужило ко благу другой, несравненно большей части человечества. И в самом пленении Бог не оставлял Своим попечением наказуемый народ, показывая Свою силу и славу царям иноплеменным, например, Навуходоносору (Дан. 4, 31); и влагая в сердца их благоволительные намерения относительно народа Своего, как это замечено в Священном Писании о Кире (1 Езд. 1, 1), Дарий (6, 1-12) и Артаксерксе (Есф. 10, 1). Пророк Даниил и три помощника его – Анания, Азария и Мисаил – занимали видное положение в Вавилоне и пользовались полным доверием царя (Дан. 2, 48–49). Неемия был виночерпием при дворе царя персидского (Неем. 2, 1); Мардохей также был отличен милостью царскою, а племянница его Есфирь сделалась даже супругой царя и спасла своих соплеменников от истребления, задуманного злобным Аманом (Есф. 2, 17; 8, 9; 10, 3).

Переселенные иудеи, жившие между языческими народами, назывались иудеями разсеяния (Ин. 7, 35; Иак. 1, 1; 1 Пет. 1, 1). Иудеи, рассеянные за Евфратом, жили в Ассирии, Мидии, Вавилоне и Месопотамии в числе многих тысяч, по замечанию иудейского историка Иосифа Флавия, и пользовались известными правами. Еще большего благосостояния достигли иудеи, выселившиеся в Египет. Александр Великий, основав Александрию, вызвал в этот город значительное число иудеев и уравнял их в правах с греческими обитателями. Птоломей Лаг переселил часть египетских иудеев в соседнюю область Африки – Киринею, а в Египет еще призвал иудеев из Палестины. При Птоломее Филометоре иудеи занимали важные должности, даже в войске, и пользовались особенным доверием; им было дозволено устроить храм в Леонтополе, где они беспрепятственно совершали свои обряды, а на восточной границе царства возник целый город Онион, населенный иудеями. В Александрии, составляя почти половину населения города, они имели много синагог и народоначальника, который был вместе и главным судьею для всей колонии, и несмотря на выгоды, предоставленные им в новом отечестве, не прерывали связи с Иерусалимом, где также имели свою синагогу (Деян. 6, 9). Находясь в сношениях с язычниками, александрийские иудеи приобрели у них славу людей мудрых и, познакомившись с греческою философиею, образовали в Александрии особую философскую школу, которая старалась сблизить иудейское вероучение с учением Платона и верованиями древних восточных народов. Эта школа называлась неоплатоническою, и знаменитейшим представителем ее был Филон, живший около 40 лет по Р.Х.Иудеи, выселившиеся при Селевке Никаторе в Сирию, получили от него права, равные с македонянами; все последующие цари, кроме АнтиохаЕпифана, благоприятствовали им, так что колонии их в Антиохии и Дамаске отличались и многолюдством, и богатством. При Антиохе было переселено до 3000 иудейских семейств из Месопотамии в завоеванные им области Малой Азии – Фригию и Лидию, а из декретов Юлия Кесаря и Августа видно, что в их время иудеи были рассеяны по всем главным городам Малой Азии, – жили в Ефесе, Сардах, Лаодикее, Галикарнасе и проч. Из Малой Азии иудеи легко могли перейти в Македонию и Грецию – в разсеяние еллинское (Ин. 7, 35); они селились преимущественно в приморских и торговых городах, где во время своих путешествий святой апостол Павел нашел у них много синагог и молитвенных домов (Деян. 16,13; 17,1,10,17; 18, 4, 8, 17). В Риме и Италии в первый раз иудеи появились при Помпее как военнопленные: получив свободу и увеличившись в числе соотечественниками, прибывшими в столицу тогдашнего мира из Палестины, Греции и других стран, они населили целую часть города, за рекою Тибром, и при императорах не раз подвергались изгнанию (Деян. 18, 2). Иудеи разсеяния, подобно своим предкам, горько плакавшим в Вавилоне при воспоминании о потерянном отечестве (Пс. 136, 1, 5–6), не забывали своего отечественного города, каждогодно посылали туда денежный вклад в храм (дидрахму, т. е. две драхмы, Мф. 17, 24), по заповеди Моисея (Исх. 30, 13; ср. 2 Пар. 24, 6), а иногда, также по заповеди Моисея (Исх. 23, 14–16; Втор. 16, 16), совершали путешествие в Иерусалим для участия в великих иудейских праздниках пасхи, пятидесятницы и опресноков (Ин. 12, 20; Деян. 2, 5, 9-11). Закон Моисеев, которому научались язычники от живших в рассеянии иудеев, был и для них, в порядке Домостроительства Божия, тем же, чем для самих иудеев, т. е. пестуном, детоводителем ко Христу (Гал. 3, 24), наилучшим приготовлением к христианству (Деян. 13, 48).

Особенным делом промышления Божия о язычниках был перевод священных книг Ветхого Завета с еврейского языка на греческий. Греческий язык был в то время общеупотребительным, так что понимали его и говорили на нем во всех больших городах, расположенных по берегам Средиземного моря. Птоломей Филадельф, египетский царь, отвсюду собирая книги для Александрийской библиотеки, пожелал иметь в ней и святые книги евреев на общепонятном языке греческом. По письму его к первосвященнику Елеазару были присланы из Иерусалима 72 мужа, которые составили перевод Священного Писания Ветхого Завета на язык греческий. Это событие, совершившееся за три века до Р. X., было важно и спасительно не для одних александрийских иудеев, забывших родной язык, но для всего языческого мира, которому святые книги были недоступны в еврейском подлиннике. В переводе 70-ти толковников Откровение Божие, данное иудеям, но сокрытое от язычников под непонятною для них буквою, было передано язычникам теми же иудеями для беспрепятственного чтения и изучения. Таким образом, по словам святителя Иоанна Златоуста, «пока Ветхий Завет относился к одному народу еврейскому, дотоле оставался на еврейском языке, потому что тогда никто не стал бы внимать ему, т. к. остальная часть рода человеческого находилась в крайней грубости. Когда же приближалось время прийти Христу и призвать к Себе всю вселенную не только через апостолов, но и чрез пророков (ибо и эти руководят нас к вере и познанию Христа), тогда наконец пророчества, как бы некоторые входы и пути, прежде загражденные неясностью языка, Бог сделал открытыми со всех сторон посредством перевода, чтобы все, стекаясь отовсюду из язычников и с великим удобством проходя этими путями, могли по ним прийти к Царю Пророков и поклониться Единородному Сыну Божию».

Около времени Рождества Христова иудеи рассеяния распространились по всему известному тогда свету, так что нелегко было найти в римских пределах страну, где бы их не было. В Книге Деяний Апостольских повествуется, что в праздник Пятидесятницы находились в Иерусалиме иудеи, люди набожные, из всякого народа под небесами: там были парфяне, мидяне, еламиты, жители Месопотамии Каппадокии, Понта, Асии, Фригии, Памфилии, Египта и частей Ливии, прилежащих к Киринее, пришедшие из Рима, критяне и аравитяне (Деян. 2, 5; 9-11). Около этого времени сами иудеи усиленно старались о распространении своих верований между язычниками. Вследствие такой ревности стало умножаться число прозелитов или обращенных в иудейство язычников в тех странах, где жили иудеи, так что, по выражению одного римского писателя, «побежденные предписывали законы победителям». Фарисеи предпринимали даже нарочитые путешествия для обращения язычников, как свидетельствует Сам Господь, говоря, что они преходят сушу и море сотворити единаго пришельца, т. е. прозелита (Мф. 23, 15). Эти прозелиты (Мф. 23, 15; Деян. 2, 10; 6, 5) были двух родов: назывались прозелитами правды пли завета, другие – прозелитами врат. Первые, принимая обрезание и весь Закон Моисеев, ничем не отличались от совершенных иудеев: они, по замечанию римского поэта, «презрев римские законы, изучали, соблюдали и уважали право, преподанное Моисеем в какой-то тайной книге». Другие, т. е. прозелиты врат, знакомясь с верованиями иудеев, не обязывались принимать обрезание и соблюдать все обряды Моисеева закона. Таким образом, хотя был приготовляем к принятию Спасителя преимущественно народ избранный, но и языческие народы не лишены были промыслительного действия благодати Божией. Израилю, по слову апостола, принадлежали всыновление, и слава, и заветы, и законоположение, и служение, и обетования (Рим. 9, 4); Израиль, по изображению пророка, был как бы виноградником Божиим, к которому приложены были все попечения Домовладыки: Он обнес его оградою Своего закона, очистил от камней суеверия и заблуждений, насадил в нем отборныя виноградныя лозы – потомство Авраама, построил башню посреди его и выкопал в нем точило, т. е. устроил Свой храм и установил прообразовательные жертвы; что еще надлежало бы сделать для виноградника Моего, спрашивает Бог, чего Я не сделал ему"? (Ис. 5, 2, 4; в русск. перев.). Но язычники, для которых не настало еще предопределенное в Домостроительстве Божием время призвания в царство света, довольствовались некоторыми крупицами истины (Мф. 15, 27), видели свет слабый, мерцавший издали, почти всегда окруженный мглою заблуждений, возникавших из поврежденного ума и сердца человеческого, более возбуждавший в душежелание совершеннейшего света, чем насыщавший. Эта неудовлетворенная жажда добра и истины приводила языческие народы к живейшему сознанию нужды в высшей помощи и мало-помалу предрасполагала и приготовляла их к принятию Того, Кого патриархи и пророки Ветхого Завета называли чаянием (Быт. 49, 10) и упованием языков (Ис. 11, 10, 42).

V

Состояние веры и нравственности

в человеческом роде пред пришествием

Спасителя

Бог, создав человека по образу и подобию Своему (Быт. 1, 26–27), вложил в него стремление к Себе, как Первообразу, так что с первым человеком произошла на свет первобытная Церковь. Возвышенный над царством природы человек сознавал, что целью его мог быть только один Бог, в Котором единственно находили завершение и успокоение высшие влечения души его. В первобытном состоянии невинности человек почерпал знание истин веры и нравственности из непосредственного откровения Божия (Быт. 3, 8). Грехопадение удалило человека от Бога, помрачило в падшем образ Божий, расстроило душевные силы его. Человек ниспал в бездну, из которой уже не мог восстать собственными силами и для спасения своего нуждался в высшей помощи Божией. Милосердый Бог предначинает Домостроительство нашего спасения еще в раю обетованием о победном Семени жены, сокрушающем искусителя (Быт. 3, 15), и продолжает во времена ветхозаветные прообразованиями и пророчествами, а также промыслительным попечением о народе, предназначенном для сохранения истинного откровения Божия в мире. Не оставив Себе несвидетелъствованным (Деян. 14, 17) и для прочих народов языческих, Бог попустил, однакоже, им ходити в путех их (ст. 16), и т. к. они измениша славу нетленнаго Бога в подобие образа тленна человека, и птиц, и четвероног, и гад, то предал их в похотех сердец их в нечистоту, – в страсти безчестия, – в неискусен ум творити неподобная (Рим. 1, 23–24, 26, 28). Это были для язычников лета неведения (Деян. 17, 30), данные им с тою целию, чтобы они, познав на опыте свое нравственное бессилие, убедившись в немощи помраченного грехом ума и расстроенной воли, тем глубже и искреннее возжелали помощи свыше и тем охотнее приняли ее – в явлении воплощенного Сына Божия.

Немало времени определено было Богом для приготовления человечества к принятию Спасителя, и когда пришла полнота времени (Гал. 4, 4), совершилось пришествие Его. Оно совершилось вполне благовременно, потому что народы языческие и иудейские были готовы к сретению предвозвещенного Мессии, чем отчасти и объясняется быстрое распространение христианства при самом появлении его в свет. Эту благовременность подтверждает взгляд на состояние веры и нравственности перед пришествием Спасителя, как А) в языческом мире, так Б) в народе иудейском.

А. В откровении Божием, данном прародителям человеческого рода в первобытном их состоянии, скрывается причина того явления, что чем более мы восходим к началу мира, тем чище и яснее верования народов. С течением времени, по мере удаления от первоначального источника истины, эти верования становятся более и более смутными и обезображиваются примесью разных заблуждений. Утратив мысль о единстве и беспредельном величии Бога, язычество обоготворило предметы видимого мира, явления неодушевленной природы, даже самого человека с его слабостями и пороками, и, проникшись чувственностью, считало удовлетворение влечений растленной грехом человеческой природы не только позволенным, но даже одним из средств богоугождения. Эти общие черты равно принадлежат всем видам язычества, несмотря на некоторые особенности, какие оно имело у разных народов в разных местах, – особенности, зависевшие от степени образования, свойств и занятий того или другого народа. Т. к. христианство при своем появлении в языческом мире встретилось с вероучением и нравственностью Греции и Рима, то особенного внимания заслуживает состояние веры и нравственности именно у этих, так называемых, классических народов древности – а) греков и б) римлян. Около времени Рождества Христова эти два народа владычествовали в мире, потому что греки, хотя и были покорены римским оружием, но силою своего гения и образованности, распространившейся вместе с языком по всем странам тогдашнего света оказали могущественное влияние на все стороны жизни своих завоевателей, а римляне военными доблестями создали всемирную империю, в состав которой вошли все известные тогда народы, кроме германцев на западе и парфян на востоке.

а) Божества востока, перешедшие в Грецию, сделались из символических представлений сил и явлений природы поэтическими созданиями, которым творческое воображение придало, так сказать, плоть и кровь, а резец художника – изящный внешний образ. Появились мифы о происхождении богов и действиях их, целые космогонии и феогонии, объяснявшие и развивавшие понятия о богах, которыми грек населил гору Олимп. Но олимпийские боги, окруженные туманом мифов, то неприступные в своем покое, то действующие между людьми по-человечески, были весьма подобны людям по виду, желаниям, склонностям, занятиям, даже по месту происхождения, потому что общим отечеством богов и людей была земля. Они, по сказаниям мифов, отличались от смертных только бессмертием тела, властью над природою, сильнейшими страстями. Это были, по изображению Гомера, те же греки с греческими совершенствами и пороками, а поэтому никак не могли служить примером семейных и домашних добродетелей и вообще чистой и безупречной нравственности. Многие мифы и обряды еллинского язычества были до такой степени безнравственны, что сами греческие мудрецы признавали вред, причиняемый ими общественной нравственности, и измышляли средства устранить соблазн. Платон совершенно изгонял из своего государства составителей мифов – поэтов, а Аристотель советовал не допускать к соблазнительным обрядам, по крайней мере, юношество.

Если впоследствии были сделаны греками попытки придать мифам более благопристойный вид посредством аллегорического изъяснения, то, как замечает святитель Григорий Богослов, умозрительная часть их любомудрия «так далека от предполагаемых ими целей, что скорее все прочее можно связать между собою, скорее можно соединить разделенное самым большим пространством, чем сочетать и привести в согласие их вымыслы, или подумать, чтобы смысл басен и оболочка их были делом одного и того же учителя. Что же сказать, продолжает святой Отец, о нравственной части их любомудрия? Откуда и с чего начать им, и какие употребить побуждения, чтобы научить слушателей добродетели и посредством своихувещаний сделать их лучшими». Удовлетворяя эстетическому вкусу грека смелою игрою воображения и изящным стихотворным изложением, мифы не давали ему никаких нравственных правил для жизни, – они были слишком далеки по своему смыслу от того учения, победившего всю еллинскую мудрость (1 Кор. 1, 22–28), «по которому, по словам того же святого Отца, каждый должен измерять любовь к другим любовию к себе и желать ближним того же, чего самому себе, – по которому поставляется в вину не только делать зло, но и замышлять, и наказывается пожелание, как и самое дело, – по которому должно столько заботиться о целомудрии, чтобы воздерживать и око, и не только руки не допускать до убийства, но и самый грех уцеломудривать, – по которому нарушить клятву или ложно клясться так страшно и нестерпимо, что и самая клятва воспрещена!.. Где им, – восклицает святой Отец, – достигнуть в меру нашей добродетели и нашего учения, когда у нас и то считается злом, если не преуспеваем в добре, не делаемся беспрестанно из ветхих новыми».

Правда, история сохранила и передала потомству память о многих доблестях древних греков, но пока отечество их было независимо и пользовалось политической самостоятельностью, источниками этих гражданских и военных доблестей были любовь к отечеству, сознание гражданского долга, чувство народной чести. С покорением Греции римлянами эти источники патриотизма мало-помалу иссякли – и тогда-то греки почувствовали всю пустоту своей веры и впали в глубокое нравственное расслабление, из которого боги Олимпа уже не могли восстановить их.

Но еще задолго до конца своей независимости греки сознавали неудовлетворительность своей веры. С тех пор, как они сделались менее наивны и более рассудительны, им трудно было удовлетворяться верованиями первых лет. Мифы, принимаемые прежде со слепым доверием, стали казаться легкомысленными рассказами, которыми иные пользовались во вред народной вере. С целью прикрыть пустоту и бессодержательность своей веры греки измыслили так называемые мистерии, при помощи которых пытались в соблазнительных баснях о происхождении и действиях богов найти какую-либо замечательную сторону, имевшую соотношение с нравственностью. Но как они ни углублялись в основание своих мифов, не могли углубиться далее той почвы, на которой эти мифы возникли, т. е. должны были признать, что в мифах сокрыто учение о природе и силах ее, олицетворенных пылким воображением поэтов. Так, Цицерон, разобрав элевсинские и самофракийские мистерии, прямо высказал, что «в них дело идет скорее о природе вещей, чем о природе богов». Допущение к мистериям только лиц избранных, таинственность, окружавшая совершение их, на первое время могли доставить им некоторое уважение со стороны непосвященных, но посвященным, при большем знакомстве с обрядами их, видна была вся внутренняя несостоятельность их, выражавшаяся даже в крайне небрежном совершении; при этом нельзя было и думать о благодетельном влиянии мистерий на общественную жизнь, расшатанную лжеверием и пороками. С утратою таинственности мистерии потеряли и то малое значение, какое имели, и скоро были совсем забыты. Неверие и суеверие – две крайности, легко переходящие одна в другую, – овладели умами: между людьми образованными некоторые сделались окончательно неверующими, иные же нерешительно колебались между неверием и равнодушием, остальные, т. е. большинство, или по робости не осмеливались отказаться от своих прежних верований, или смотрели на веру как на такую силу, без которой государству трудно обойтись, или, наконец, по привычке желали остаться верными обычаям и мнениям, унаследованным от предков. Такому безверию вполне соответствовал крайний упадок нравственности. «У греков, – говорил о своих соотечественниках историк Полибий, – если вы доверите один талант тем, кто заведует общественными суммами, то берите вы хоть десять поручительств, столько же обещаний и вдвое больше свидетелей, вы все-таки не заставите их возвратить вам ваш вклад». Таким образом, до своего падения Греция прошла все степени сомнения и неверия и разом, можно сказать, закончила свое политическое и нравственное существование. Вместе с распространением греческого языка, греческой литературы и самих греков в римских областях, и особенно в Риме, переселилось туда и греческое неверие и своим сильным содействием ускорило падение римского язычества.

При высокой образованности, которою Древняя Греция отличалась между всеми тогдашними народами, неудивительно, что в ней было немало мужей, не довольствовавшихся поверхностными мифами народной веры или темными и пустыми мистериями избранного общества и старавшихся достигнуть самостоятельного, более согласного с истиною понятия о божестве и отношении его к миру. Этим людям обязана своим происхождением философия – порождение греческого гения. Она взялась за разрешение важнейших вопросов мыслящего духа, рассуждала о божестве, мире и человеке, о их взаимном соотношении и, почти всегда расходясь с народною верою, весьма много, со своей стороны, содействовала подрыву еллинского язычества, а чрез то и уготовляла путь христианству. Философия возникла не прямо и непосредственно, но была следствием долговременного размышления и постепенного развития и начала с того, что окружало язычника и составляло предмет его вероучения, именно с природы, и потом уже получила более духовное направление.

Первым вождем духовного направления философии был Сократ, философствовавший не о природе, как прежние мудрецы, а о самом себе, о человеке. «Познай самого себя», – говорил он своим современникам, отуманенным софистикой, и в разговоре с искателями истины, употребляя невинную иронию, представлялся незнающим, хотя скоро давал заметить, что и собеседники его еще далеки от познания. Он предлагал свое учение в вопросах и ответах, рассуждал о бытии и действиях божества, добре и зле, справедливости и долге, правительстве и законе, ответственности человека за жизнь и суде по смерти. Бессмертие души было основанием нравоучения его, и из этого основания он просто и понятно выводил все учение о добродетели. Но что еще замечательнее, наука у него была не только знанием, а выражалась в самой жизни, так что Ксенофонт, ученик его, называл своего учителя «образцом превосходного и счастливого человека».

Платон, также ученик Сократа, с редким талантом изложил мысли своего учителя в своих сочинениях, основав их на идеальном начале. В писаниях Платона веет глубокое чувство бедности и испорченности человеческой природы, заметно искреннее желание найти истину и высказывается предчувствие, что спасение придет с неба. Философия его признает божество существом неизменным и возвышающимся над миром вещественным, высочайшим духом-зиждителем всего. Она также допускает и в человеке существование сверхъестественного и божественного начала, которое делает его способным познавать божество: это, так сказать, луч, указывающий на первобытный свет, от которого он проистекает. С Платоном еллинский дух достиг высшей точки развития и исполнил задачу чисто человеческой мудрости. Аристотель, ученик Платона, ничего не присоединил к философии своего учителя и вообще только привел в порядок то, что говорили прежние философы.

Философия Сократа и Платона служит поворотного точкою в ходе развития древней дохристианской мысли. Как предшественники их стремились к большему совершенству, так следующие за ними мыслители мало-помалу утрачивали духовность и глубокий внутренней смысл, до которых возвысилось учение этих корифеев мудрости. После них философия заметно клонилась к своему упадку и разложению в эпикурействе, стоицизме и скептицизме. Эти учения заслуживают особенного внимания, потому что в последние два века пред Р.Х. они разделяли господство над умами тогдашнего образованного мира.

Две первые системы – эпикурейство и стоицизм – имели одну цель: доставить человечеству счастье, хотя старались достигнуть ее двумя противоположными путями, соответственно двум направлениям человека – телесно-чувственному и духовно-нравственному По учению Эпикура, добро состоит в самонаслаждении и в устранении всего, что беспокоит и угнетает человека; эпикурейская мудрость заботилась об удалении всего неприятного и о постоянно приятном состоянии духа и тела. Эпикуреец избегал даже страстей, чтобы не потерять спокойствия, остерегался затруднительных отношений и обязательств, которые могли бы вовлечь его в разные хлопоты. Ненависть и любовь равно были чужды ему. Для большего спокойствия эпикуреец достигал убеждения, что все сказания о бытии богов, об ответственности и суде по смерти суть вымысел, и что все прекращается смертью, и душа человеческая опять разделяется на те составные частицы, из которых случайно образовалась.

В прямой противоположности этому безотрадному учению выступил стоицизм, приведенный в систему младшим Зеноном. Стоицизм представляет Зевса всеобъемлющим духом: из него истекает и в него же разрешается всякое частное бытие. Все, не исключая богов, подлежит вечному закону кругообращения. Мудрец спокойно смотрит на то, что проходит пред глазами его, и в свою очередь охотно жертвует своим частным существованием, возвращаясь к целому. Стоическая нравственность основана на холодном самоотречении, подавляющем все человеческие чувства. Чтобы быть мудрым и добродетельным, человек должен подчинить чувственные влечения и страсти разуму; в этом случае он делается полным господином себя самого. Самообладание, независимость души от всего внешнего есть цель, к которой вела стоическая мудрость.

Несмотря на единство цели, эпикурейство и стоицизм были весьма различны в своих проявлениях: та и другая система стремилась к счастию, но эпикуреец шел к нему, устраняя от себя все неприятное, а стоик желал достигнуть его, стараясь быть равнодушным к самой неприятности; у того – самая тонкая восприимчивость; у этого – самая холодная бесчувственность. Эпикурейская философия приводила к распадению всех нравственных понятий, а стоическая питала самоудивление, самолюбие и неограниченную гордость. Эпикурейство, порабощая человека чувственности, низводило его на степень животного, а стоицизм, напыщая его, внушал почитать себя наравне с божеством. С теми и другими философами – эпикурейцами и стоиками – святой апостол Павел встретился и состязался в Афинах (Деян. 17, 18–34).

Современник Эпикура и Зенона Пиррон, основатель скептицизма, отверг достоверность всякого знания. Правда, высшим благом у него была добродетель, но мудрецом назывался тот, кто, оставаясь безразличным ко всему окружающему, ничему не удивлялся. Поблажая духовной лености и указывая легкое средство прослыть мудрым чрез постоянное сомнение, скептицизм нашел довольно много приверженцев. В этом учении, лишенном всякого внутреннего содержания, высказалось как бы отчаяние человеческого духа найти истину своими средствами. Всевозможные пути были испытаны, и философия пришла к заключению, что истина для ограниченного человеческого ума неуловима.

Вопрос Пилата: что есть истина"? (Ин. 18, 38) – был искренним воплем человеческой души, видевшей несостоятельность своих естественных сил.

Нельзя представлять, чтобы эти системы строго были разделены в жизни; случалось, что образованные люди по образу мыслей были скептиками, а по нравственным стремлениям эпикурейцами или эклектиками, выбиравшими из разных систем, что приходилось по вкусу; только очень немного было последователей платонической философии, которая могла отчасти удовлетворить искателя мудрости. Напряженные многовековые попытки найти истину и в ней счастье со стороны человека были уже сделаны и оказались напрасными, не достигающими цели. Вместо того, чтобы приблизиться к истине, человеческий ум ослеплялся более и более – и в заключение оставалась потеря всякого нравственного чувства. «Если бы философии принадлежала способность постигать истину, – говорит древний христианский писатель, – то истина, конечно, была бы открыта; поелику же, при всех усилиях ума и в продолжение стольких веков, она не постигнута, то явно – философия не может довести до истинной мудрости».

Главною причиною бесплодности усилий философствующего ума служила естественная ограниченность его, увеличенная грехопадением прародительским, расстроившим духовные силы человека. Эта ограниченность делается непреодолимою преградою при исследовании предметов сверхопытных, недоступных нашему уму в настоящем состоянии. Бог, отношение Его к миру и человеку, назначение человека, бессмертие души, происхождение нравственного зла, – вот о чем рассуждала философия. Но рассуждая о том, что выше меры человеческого разума, она не могла прийти к верному решению непосильной задачи. Понятия философов о божестве были скудны, превратны и ложны.

Многие признавали бытие мира вечным, иные приписывали образование его случаю; существо и состав вещей для всех оставались непонятными, и каждый, допуская известное начало, думал изъяснить из него образование всех вещей; о последней судьбе мира философы ничего не могли представить, кроме темных и разноречивых гаданий. О начале и происхождении человека они не сказали ничего определенного, а о природе и назначении его не имели достойного понятия; о бессмертии души многие умалчивали, а иные не выражали определенного и ясного представления. Происхождение нравственного зла в человеке одни изъясняли из материи, другие относили его к так называемому злому началу, иные, наконец, нравственные несовершенства, заблуждения, болезни и самую смерть почитали необходимым свойством человеческой природы. О нравственном исправлении и усовершенствовании человека, о воспитании его для вечности мало думали древние мудрецы. Тогда как человечество изнемогало под бременем разнообразных зол и бедствий, философы, не обращая внимания на то, что происходило на смятенной земле, терялись в бесплодных гаданиях и предположениях. Мнения их не оказывали и не могли оказать никакого влияния на жизнь по причине крайнего разногласия и противоречий: «что восхитительного, – говорит христианский апологет Тациан, – в собраниях этих людей, которые спорят друг с другом, и что придет на ум, то и говорят? Одни рассуждают, как слепой с глухим, спрашивают: что такое Бог? и не видят того, что у них под ногами; засматриваясь на небо, падают в яму.

Кого слушать между ними? Ты следуешь определениям Платона, но вот против тебя открыто идет софист, эпикуреец; хочешь держаться Аристотеля, но против тебя последователь Демокрита». Притом умозрениям философов не доставало надлежащего авторитета, который побудил бы людей принять их мысли и убеждения; «приближаются иногда к истине и философы, – замечает древний христианский писатель, – но учения их не имеют никакого веса, потому что проистекают от человека и не запечатлены высшим авторитетом, т. е. Божиим; никто в них не верует, ибо всякий чувствует, что учащий такой же человек, как и слушающий».

Замечательно, что лучшие философы сами глубоко чувствовали немощь естественного ума и желали помощи и озарения свыше. Сократ говорил своим ученикам: «Не надейтесь исправить человеческие нравы, доколе сам Бог не благоволит послать особенного мужа для наставления вас самих». Платон, славный ученик его, свидетельствовал: «Если есть какая истина в настоящем бедственном состоянии мира и какова ни есть она, то и сие не может быть иначе, как только чрез особенное посредство Божие»; «исключительно верное и благонадежное руководство к безопасному прохождению сей жизни есть божественное откровение истины». Изучив, подобно Пифагору, предания восточных народов, этот философ смутно понял и падение человека, и бессмертие души, и неизбежность возмездия в жизни загробной, но «чтобы твердо увериться в этом самому и уверить других, необходимо для этого божественное откровение, – только слово Божие может основательно научить нас этому». «Трудно найти Зиждителя и Творца мира и, нашедши, невозможно возвестить о Нем народу», – философ разумел опасности, грозившие провозвестнику нового учения. Несколько раз он повторял в своих сочинениях эту мысль: «Не быть на земле порядку, разве какой-нибудь необыкновенный, божественный случай водворит его между людьми», – «разве только Бог, сокрывшись под образом человека, разъяснит нам и наши отношения к Нему, и наши взаимные обязанности друг к другу».

Таким образом, по замечанию Климента Александрийского, «философия, подобно пестуну, также приводила ко Христу греков, как закон приводил к Нему евреев», т. е. как ветхозаветный закон дробностию своих предписаний возбуждал в иудеях сознание немощи и стремление к благодати Христовой, так и философия, не удовлетворяясь вымыслами язычества и сама тщетно усиливаясь достигнуть истины, приготовляла язычников к принятию истины Христовой. В том крушении мысли и чувства, до которого человек дошел, будучи оставлен самому себе, скрывалась одна из причин, содействовавших быстрому усвоению и распространению в тогдашнем языческом мире христианского учения, удовлетворившего всем высшим требованиям человеческого духа.

б) Древние римляне отличались многими домашними и гражданскими доблестями, любовию к порядку, честностию и умеренностию. При замечательной простоте нравов, они признавали богов – покровителей домашнего очага; вера их состояла исключительно из обрядов, требовала самого точного, мелочного исполнения их, не обращая никакого внимания на душевное расположение, и охотно служила нуждам и пользе своего государства. Но после того, как греческая образованность проникла в Рим и совершилось слияние римских богов с греческими, римская вера должна была измениться. При отсутствии у римлян каких-либо верований, греческим басням не пришлось ничего вытеснять для того, чтобы утвердиться в Риме: они встретили одну пустоту, которую и заняли. Незаметно и без всякого шума они овладели порожним пространством, отыскивая основание обрядов, не имевших, по-видимому, смысла, объясняя старинные обычаи, происхождение которых было утрачено, и соединяя все отдельные божества узами привязанности и родства. Вместе с греческою образованностью, как говорил Цицерон, «проник в Рим не слабый ручей, но широкий поток мыслей и знаний». Этот поток принес из Греции, между прочим, и плоды эллинского сомнения и неверия, которые, мало-помалу распространяясь, овладели умами. В домах богатых и знатных римлян появились греческие философы в качестве друзей и приятных собеседников; литература и язык эллинов привлекли общее внимание, и римляне с особенным любопытством стали читать произведения греков в подлиннике и переводах; многие образованные люди исключительно занялись изучением греческой философии и детей своих для окончания образования отправляли в Афины, продолжавшие славиться своими школами. Энний в своем переводе впервые познакомил римлян с сочинением Евгемера, доказывавшего, что боги только обоготворенные люди, и этот перевод распространился по всему римскому государству. Не только люди образованные потеряли всякую веру, но и простые и необразованные соблазнялись похождениями богов, которых поэты выводили действующими лицами в зрелищных представлениях. Такой упадок веры, хотя и ложной, при тесной связи ее со всем государственным устройством Рима, угрожал важными последствиями. Греческий историк Полибий, долго живший в Риме и вблизи наблюдавший победителей своего отечества, замечает, что, по его мнению, «сила римлян заключается в том, что так не нравится некоторым, именно в страхе богов», который необходим для того, чтобы «сдерживать толпу». Географ Страбон – грек, много путешествовавший и подобно Полибию в самом Риме изучивший римское язычество, говорит о мифах, что они необходимы для людей, не привыкших к философствованию, и в то же время современник его, Дионисий галликарнасский, также грек, пришедший в Рим около 30 г. до Р.Х., считает мифологию частию язычества самою слабою: «толпа, лишенная философского образования, – он говорит, – обыкновенно понимает мифы в самом дурном смысле; выходит одно из двух: или презирают богов за то, что они так худо ведут себя, или же, по примеру их, поступают еще хуже». Эти мнения наблюдателей сторонних и вполне беспристрастных дают чувствовать, что в Риме уже происходило брожение умов, не удовлетворявшихся более баснями, принесенными из Греции: на веру смотрели, как на могущественную политическую силу, а самое существо веры – мифы – приводили мыслящих людей в затруднение: отказаться от них значило, так сказать, оставить одну скорлупу, внешнюю оболочку без внутреннего содержания; удерживать же их – претило несколько развитому уму и чувству.

Впрочем, предусмотрительные политики и философы, несмотря на то, что и сами не принадлежали к числу верующих, старались предотвратить окончательный упадок веры, потрясенной в самом основании своем. Для этой цели Сцевола придумал отделение государственной веры от веры поэтов и философов, а Варрон – троякое учение о богах: мифическое, которым пользуются поэты, естественное, употребляемое философами и гражданское, признаваемое народом. Но эти тонкие разделения, оставшиеся неизвестными простым римлянам, для образованных послужили только поводом думать о богах все, что угодно, при условии соблюдения установленных обрядов, присоединяя к неверию еще крайнее лицемерие.

Такое раздвоение веры и мысли нельзя не заметить в лучших римлянах того времени, например, в Цицероне, много содействовавшем своими сочинениями распространению в Риме греческой философии. Как философ, он верит в Бога, допускает провидение и продолжение бытия по смерти, но как государственный муж, чтит также предания и обычаи, наследованные от предков; стоя на площади пред народом или в сенате пред сановным собранием, он с воодушевлением времен Нумы Помпилия призывает богов-защитников, между тем как в домашнем уединении в своих сочинениях оспаривает мифологию и авспиции, т. е. гадания, допущенные законом, а в своей переписке с друзьями, так ярко рисующей тогдашнее общество, обходится без всякой веры, – и философской, и народной, и представляется вполне равнодушным к тем вопросам, которые сам называл важными, достойными более всего занимать умы рассудительных людей. Мифы – это печальное наследие Греции – он называет бессмысленными баснями, которые «изображают богов воспламененными гневом и увлеченными до бешенства, описывают их ссоры, битвы и раны, рассказывают о их ненависти, распрях, рождении и смерти, показывают их стонущими и плачущими, заключенными в оковы, беззаботно погруженными в наслаждения всякого рода». Этот знаменитый римлянин, пользовавшийся огромным влиянием на современное общество, сам не имел ясных и определенных понятий ни о божестве ни о душе человеческой. Изложив мнения мыслителей о душе, он замечает: «Какое из этих мнений истинно, Бог знает, даже трудно решить, какое из них вероятнее». Но не только мнения философов были различны и даже противоречивы, – Цицерон находил, что философы противоречили даже сами себе, что у них был разлад между учением и жизнью: «Найдется ли философ настолько нравственный, настолько установившийся в мыслях и жизни, как требует разум? – такой, который считал бы свое учение не выставкою знания, а законом жизни, который повиновался бы сам себе и исполнял свои определения? Можно видеть, как одни до того легкомысленны и хвастливы, что лучше было бы им совсем не учиться, другие корыстолюбивы, – некоторые честолюбивы, – многие рабы своих страстей, так что слова их удивительно противоречат жизни; все это кажется мне весьма постыдным».

Появление в Риме божеств всего языческого мира – с востока и запада – еще более содействовало ослаблению народной веры. Римляне считали веротерпимость наилучшим средством к всемирному господству, а посему, покоряя народы, не касались туземных верований и позволяли чужеземным жрецам устраивать в Риме богослужение по своим обычаям. В начале христианского летосчисления Рим знал и исповедовал почти все религии подвластных стран; с давнего времени боги Египта проникли даже в капитолий, служивший средоточием римского могущества. Появились и жрецы с Дальнего Востока, возбуждавшие сильное любопытство своим аскетизмом, торжественными обрядами и пышною обстановкою. Вместе с ними с востока во множестве пришли астрологи, толкователи снов и заклинатели, которые стали распространять в народе веру в тайные силы гадания и предзнаменования. Люди всякого звания и состояния устремились к этим пришельцам, одни, чтобы наполнить пустоту души, потерявшей веру предков, другие, чтобы удовлетворить склонности ко всему чудесному и таинственному. Со своей стороны восточные жрецы ничем не пренебрегали для распространения своих суеверий и пользовались большим успехом не только среди простого народа, но и в домах знатных и богатых лиц. Вскоре было замечено, что чужеземные вероисповедания берут верх над народною верою и, поблажая нравственной распущенности, вредно действуют на общественную нравственность. Римские боги смешались с восточными, и новые обряды проникли в римские храмы. К прежнему неверию присоединились всевозможные суеверия, так что напуганное воображение всего боялось, и язычник постоянно был в страхе и трепете. «Одно изречение гадателя, – говорит Цицерон, – осмотр жертвы, услышанное слово, пролетевшая птица, встреченный по дороге халдей или аруспиций, блеснувшая молния, прогремевший гром, вид какого-нибудь предмета, пораженного молнией, самый пустой, обыкновенный случай, если только он кажется нам предзнаменованием, – все служит к тому, чтобы ужасать нас, и мы не можем наслаждаться ни одною минутою спокойствия; казалось бы, что сон должен служить нам некоторого рода убежищем, в котором мы можем отдыхать от горя и забот, – между тем, наши беспокойства и ужасы порождаются именно во время сна». С целью ограничить влияние чужеземных вероисповеданий были изданы законы, которые должны были силою достигнуть того, чего не могла достигнуть убеждением одряхлевшая вера римлян. Но эти законы не пользовались уважением, потому что сами законодатели нарушали их, притом, они не преследовали тех, которые оставались наружно верными отечественной вере, что давало возможность, видимо повинуясь закону, свободно усвоять иноземные верования.

Самое могущество Рима – всемирное владычество – послужило ко вреду древней веры его и нравственности. С покорением почти целого света в столицу мира стали стекаться богатства всех стран; прежняя простота нравов и умеренность исчезли и заменились ненасытным желанием наслаждений и роскошью. Вот почему Лукреций советует своим соотечественникам обратить внимание на учение Эпикура, который восхваляет мудреца, не страшащегося ни богов, ни мук ада. Советы Лукреция нашли подготовленную и вполне благодарную почву в тогдашнем обществе: эпикурейский взгляд на жизнь, исключительная привязанность к выгоде и удовольствиям и вместе с тем полное равнодушие ко всему остальному, начиная с веры, – вот те побуждения, которыми руководствовались современники Цицерона. Замечательно, что в то самое время, когда Рим казался таким великим и когда, по-видимому, можно было иметь доверие к будущему, проницательным умам представлялось, будто падение уже начинается. Тит Ливии, в предисловии к своей истории строго осуждая современные нравы, сожалеет о грустном состоянии общества, «не могущего более переносить ни болезней, ни лекарств». Поэт Проперций спрашивает себя: «Должен ли я говорить? Дай Бог, чтобы я оказался лживым предсказателем! Но я вижу, что Рим, великолепный Рим, гибнет жертвою своего благоденствия». Вместе с развитием внешнего благосостояния росли и умножались страсти и пороки, так что, как выражается Гораций, «отцы, будучи хуже своих дедов, имели сыновей, еще худших, нежели они сами, а от нас произойдет еще злейшее поколение». Предчувствие поэта исполнилось так точно, что Сенека, живший в первой половине I в. по Р. X., представляет общий упадок нравственности между своими современниками: «Повсюду пороки и злодеяния, – столько их делается, что невозможно ничем исправить: кипит какая-то борьба, кто кого превзойдет в нечестии; каждый день развивается более и более жажда грешить и уничтожается всякое приличие. К лучшему, к должному совершенно потеряно уважение; страсть – вот что напечатлено на лице каждого. Ныне преступления уже не кроются впотьмах: они пред глазами. И если бы кто-нибудь один или только несколько людей так нагло нарушали всякий закон! Каждый, как будто по данному знаку, готов и спешит сделать всякое возможное преступление». Описание языческого мира, какое сделал святой апостол Павел в первой главе Послания к Римлянам (ст. 21–32), а также в отдельных чертах других посланий (Гал. 5, 19–21; Еф. 5, 11–12), поразительно верно без малейшего преувеличения. Люди, имевшие более строгие понятия о нравственности, в числе их и сам Сенека, по своему поведению были не лучше простого народа и соизволяли творящим (Рим. 1, 32). Правда, император Август, видя глубокий упадок веры и нравственности между своими современниками, желал возвратить их к древним обычаям и верованиям и для этой цели окружил себя избранными помощниками. Но вдохнуть новую жизнь в отжившее язычество, воскресить нравственно умершее общество – было выше сил человеческих. Философия (преимущественно стоическая) также пыталась выступить в качестве руководительницы нравов и исправительницы пороков, но и она должна была признать свое бессилие пред глубиною и обширностью нравственного зла, распространившегося по всему языческому миру. Скоро философы превратились в риторов и даже просто говорунов и кончили тем, что, сблизившись с народными верованиями, по выражению Апулея, «сделались жрецами всех богов». Безнравственность широким потоком разливалась по главнейшим городам империи, которые во всем старались подражать своей столице – миродержавному Риму, и отсюда этот поток, не удерживаясь в берегах, стремился далее и до последних пределов известного тогда света.

Ближайший взгляд на домашнюю и общественную жизнь римлян представляет безотрадную картину проявлений самого глубокого эгоизма, поразительной жестокости и бессердечия. Римлянин в своем доме был неограниченным господином, которому древнее законодательство давало полную власть над семьею и рабами. Нигде так не было развито рабство, как в римском семействе и обществе. В больших и богатых домах были целые «толпы рабов всяких наций и цветов». Закон относительно рабов был жесток, они совершенно предоставлены воле господина: это – такая же собственность, как стада и поля, и господин мог по произволу подвергать их всяким лишениям и оскорблениям. Впоследствии в римском государстве появились даже рабы рабов, которых участь, без сомнения, была еще плачевнее. Такое положение рабов было причиною многих очень опасных и кровопролитных возмущений. Особенно страшно было возмущение Спартака (73 г. до Р.Х.), потушенное с большим трудом. Речь Спартака, сохраненная для нас римскими историками, не произвела ни малейшего впечатления на потомков Ромула, так что никто нимало не думал об изменении неестественного порядка вещей, – никто не замечал, что рабство наносило величайший нравственный вред даже самому римскому государству, потому что «большинство пороков, снедавших и погубивших римское общество, было заимствовано им у рабства». Оно делало высший класс изнеженным, неспособным к труду, располагало к жестокости, и само, не имея любви к отечеству, не отличаясь ни честию, ни правдою, служило не опорою государства, а постоянною угрозою. Такой разлад, тайно подтачивавший корни старого римского порядка, отжившего свое время, очевидно, пролагал путь новому порядку, примирявшему крайности, т. е. учению, проповедавшему, что о Христе Иисусе-несть иудей, ни еллин, несть раб, ни свободь (Гал. 3, 28). В общественной жизни римляне более всего домогались, по выражению тогдашнего писателя, «сладких досугов», т. е. избегали, по возможности, труда. «Удивительная вещь, – писал Плиний одному из своих друзей, – как проводится время в Риме. Возьмите каждый день отдельно и вы не найдете ни одного, который с виду не казался бы наполненным; пересмотрите их все вместе и вы удивитесь, до какой степени они пусты». Но эти люди, не любившие труда на пользу общества, были очень деятельны, когда дело шло об увеличении своих приобретений и удовлетворений прихотей роскоши. Без сомнения, роскошные затеи и причуды занимали людей богатых, которых было так много в Риме, куда стекались сокровища всего света. Но наряду с этими людьми было еще большое число бедных, которые, не имея насущного хлеба, тем не менее желали наслаждений. «Хлеба и зрелищ», – кричали они на площадях, и богачи, с целью приобрести народную любовь, или и само правительство для успокоения толпы, удовлетворяли таким требованиям. Эти зрелища были кровопролитны. Чувства потомков Ромула были грубы, нравы их жестоки, – обыкновенными зрелищами трудно было занять их, а посему для увеселения их были устроены цирки и амфитеатры, где происходила борьба диких зверей между собою или с людьми, или же люди сражались друг с другом, – всё это с пролитием обильных потоков крови. Закон позаботился о содержании в Риме диких зверей для того, чтобы народ всегда мог любоваться приятным для него зрелищем. Наравне со зверями кормили целые толпы гладиаторов, определенных на смерть, которых учили убивать друг друга на арене. Ревность многих богатых людей увеселять народ этими так называемыми играми гладиаторов приняла такое неумеренное развитие, что нужно было ограничить ее особым законом. С течением времени кровавые игры гладиаторов уже более не забавляли римлян, потому что сражавшихся было не много, чтобы возбудить притуплённые чувства народа, надобно было выставить на арену более значительное число жертв, – и вот достигли того, что могли давать целые сражения на суше и море. Жестокость римских нравов видна также и в том, что при особенно торжественных случаях победы и торжества, а также при печальных предзнаменованиях и во время великих опасностей в Риме приносили в жертву пленных чужеземцев или своих рабов, и этот обычай тем удивительнее, что сами римляне у покоренных народов воспрещали человеческие жертвоприношения. (Октавий по взятии Перузи принес в жертву триста человек, сдавшихся в плен, а обычай – каждогодно в праздник представлять Юпитеру Latiaris кровь убитого гладиатора – существовал до времен христианских.)

Погрязая в чувственности, греко-римский мир пред временем пришествия на землю Спасителя достиг полного нравственного разложения. Утратив свои верования и осквернив себя всеми видами порока, язычники были, по выражению святого апостола, безбожии в мире и мертвы прегрешенъми (Еф.2,1,12). Никакая мудрость человеческая не могла восстановить их из такого глубокого падения, как и сознавали это лучшие из язычников. Одна только сверхъестественная помощь могла спасти погибающее человечество, одно только непосредственное откровение Божие могло научить людей истинной вере, исправить нравы и устроить на земле общество людей на твердых и спасительных началах правды и добра.

Б. В то время, как языческий мир, разлагаясь нравственно, более и более убеждался в собственном бессилии извлечь себя из бездны зла, оканчивались седмины, предвозвещенные пророком Даниилом израильскому народу, и приближалось пришествие Святая Святых (Дан. 9, 24).

После вавилонского плена иудейский народ постепенно клонился к упадку нравственному и политическому и, наконец, ослабленный внешними войнами и внутренними несогласиями, окончательно подпал под власть римлян. Сближение с язычниками и чужеземцами сильно действовало на убеждения, нравы и обычаи иудеев. Со времени Александра Македонского, распространившего своими завоеваниями греческую образованность по всей известной тогда Азии, многие иудеи стали прельщаться иностранным, пренебрегая своим отечественным. Особенно много зла сделал им Сирийский царь Антиох Епифан, который, ненавидя все иудейское, желал сделать иудеев по вере и нравственности греками, предавал огню священные книги, какие только мог найти, осквернил храм, поставив в нем идол Юпитера олимпийского, и под страхом смерти повелел народу принимать веру от присланных им греческих проповедников язычества.

Одни воспротивились повелениям царя и запечатлели веру свою мученической кончиной, а другие – менее твердые – должны были скрыть свое нерасположение к чужеземному или даже заменить народные нравы и обычаи чуждыми. Произошло внутреннее разделение и как бы раздвоение в мыслях и привязанностях народа: появились секты фарисеев, или ревнителей отечественных верований и нравов, и саддукеев, или любителей всего чужеземного, холодно или даже с пренебрежением относившихся к отечественному. Последнее время правления Маккавеев было ознаменовано ожесточенною борьбою этих двух сект.

С падением Маккавеев начинается и быстро возрастает могущество Ирода. Со времени Помпея, оружием решавшего спор последних Маккавеев Гиркана и Аристовула в пользу первого, Рим получил особенное влияние на дела иудейского рода. Хитрый Антипатр, отец Ирода, сумел приобрести доверие римлян и сделался соправителем Гиркана. Иосиф Флавий, иудейский историк, приводит много определений римского сената, благоприятных иудеям, и замечает, что они исходатайствованы Антипатром. Приязнь свою римляне перенесли и на сына его. Ирод прибыл в Рим, спасаясь от набега парфян. Здесь по определению сената он был провозглашен царем Иудеи и возвратился в Палестину в сопровождении римских войск. Во всю свою жизнь Ирод был предан Риму и старался распространить между иудеями римские нравы и обычаи: созидал в честь кесарей города (например, Кесарию), строил цирки и театры, учреждал праздники и т. п. Такое пристрастие его ко всему римскому, без сомнения, не нравилось секте фарисеев и было причиною кровавых столкновений. Впрочем, в правление его Иудея еще пользовалась тенью самостоятельности, но когда, по смерти его, сын его Архелай по жалобе народа был сослан в Галлию, Палестина сделалась римскою областью под главным начальством римских прокураторов, имевших свое местопребывание в городе Кесарии.

В воцарении Ирода церковные писатели видят точное исполнение пророчества патриарха Иакова о том, что иудеи будут иметь правителей и законодателей из своего рода только до времени явления на земле Примирителя (Быт. 49, 10).

«Пророчественные слова, – говорит Евсевий Памфил, – оставались без исполнения, иудейскому народу можно было находиться под управлением собственных государей, а они, начиная от самого Моисея, продолжались до царствования Августа, когда принял от римлян власть над иудеями первый иноплеменник Ирод, которого Иосиф называет идумеянином по отцу, аравлянином – по матери. Впрочем, Африкан (т. е. Юлий Африканский), также немаловажный историк, говорит, что те, которые тщательно исследовали происхождение Ирода, почитают его сыном Антипатра, а этого сыном какого-то Ирода аскалонитянина, бывшего из числа жрецов при храме Аполлона. Антипатр еще в отрочестве взят был в плен идумейскими разбойниками и находился у них долго, потому что отец его, по своей бедности, не мог дать им за него выкуп. Когда иудейское царство перешло к такому человеку (как Ирод), то чаяние языков, согласно пророчеству, было уже при дверях, т. к. чрез Ирода у иудеев произошло оскудение князей и вождей, следовавших преемственно от самого Моисея».

Секты, образовавшиеся в народе иудейском под влиянием политических обстоятельств свидетельствовали, что уже нет единства веры, нет полноты и чистоты ее. С повреждением веры соединялась совершенная безнравственность или же нравственность превратная, которая извращала смысл заповедей закона. Мессия, предвозвещенный пророками Просветитель и Учитель Истины, придя к Своему народу, нашел, что вожди слепые вели слепых (Мф. 15, 14) и что восседали на Моисеевом седалище (Мф. 23, 2) люди, взявшие ключ разумения и, между тем, сами не входившие и входящим возбранявшие (Лк. 11, 52).

Фарисеи (т. е. отделившиеся, избранные, ср. Лк. 18, 11) представлялись строгими ревнителями чистоты народной веры, но, ревнуя не по разуму (Рим. 10, 2), извратили Закон Божий своими ложными толкованиями. Они принимали для себя руководством не только закон Моисеев в письмени, но и устные предания старцев (Мф. 15, 2; Мк. 7, 3, 5) или, как выражается Иосиф Флавий, «предания отцев». Эти предания состояли иногда в объяснении общих положений Моисеева закона и касались как гражданской жизни, так и разных обычаев и обрядов в связи с вероучением. Фарисеи считались лучшими знатоками закона (Ин. 7, 48; Деян. 22, 3) и имели много учеников (Мф. 22, 16; Лк. 5, 33). Они были так многочисленны, что трудно было найти в Иудее город или селение, где бы их не было (Лк. 5, 17); они заседали также в синедрионе, высшем судилище (Деян. 5, 34; 23, 6). Значение их увеличивалось еще тем уважением, которым они пользовались у народа, так что участие их в делах государственных имело нередко решающее влияние. Но, сами потеряв дух благочестия (Лк. 11, 39), они не могли быть для народа учителями истины. Оставив в стороне существо закона, духовную сторону его (Мф. 23, 23), фарисеи исключительно старались о соблюдении внешних предписаний его, а также мелочных и маловажных преданий прежнего времени (ст. 24). Вместо того, чтобы, помня увещания древних пророков (Ис. 1, 10–18), соединить дела внешнего благочестия с чистотой души и святостью жизни, они мнилиугодитьБогу именно только внешними делами – постом (Мф. 9, 14), молитвою (23, 14), приношениями десятины в храм (ст. 23). К делам внешнего благочестия, которые не осуждаются безусловно (Мф. 23, 23), они привязали поистине бремена тяжелыя и неудобоносимыя (ст. 4), придав действиям безразличным в нравственном отношении или только полезным в житейском быту обязательную силу и значение обрядов, освященных отеческой заповедью, как, например, омовения рук, блюд, чаш, кружек, котлов и скамей (Мк. 7, 3–4; Лк. 11, 39). Понятие о хранении субботы, выраженное фарисеями во многих случаях (Мф. 12, 2, 10; Мк. 2, 23; 3, 2; Лк. 6, 1, 7; 13, 14; Ин. 5, 10; 9, 14, 16), было несогласно с Моисеевым законом и составляло для совести также бремя нелегкое. Вообще, отделяя в деле веры внешнее от внутреннего, фарисеи, при соблюдении приличной внешности, не гнушались порочных мыслей и желаний, даже более – безнравственных поступков и преступлений. Хотя они допускали бытие духов и бессмертие души (Деян. 23, 8), но это верование едва ли могло оказать благотворное влияние на нравственность, потому что они не признавали чисто свободных действий, подчиняя свободу судьбе, предопределяемой от Бога. Главной отличительной чертой фарисеев было лицемерие, которое заставляло их часто говорить одно и делать другое (Мф. 23, 3). Имея правду только наружную (5, 20), по внешности представляясь людям праведными, внутри они были исполнены лицемерия и беззакония (23, 28), хищения и неправды (ст. 25), уподоблялись, по выражению Господа, «окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты» (ст. 27). Свое благочестие они старались выставить напоказ, чтобы все видели и прославляли их (6, 1; 23, 5). Желая явить в себе ревнителей веры, они предпринимали далекие путешествия для обращения в иудейство хотя одного иноплеменника (23, 15), строили гробницы пророкам, украшали памятники праведников (ст. 29) и в то же время поедали домы вдов (ст. 14). Требуя от других безусловного покоя в субботний день, сами не считали грехом нарушение этого покоя в том случае, если грозил им вещественный ущерб (Мф. 12, 11; Лк. 13, 16; 14, 5). Строгие посты их, унылые и мрачные лица во время лощения (Мф. 6, 16; 9, 14), милостыни, раздаваемые в синагогах и на улицах (6, 2), продолжительные молитвы, совершаемые на виду всех в синагогах и на углах улиц (6, 5; 23, 14), – все это было одно лицемерие, без истинного сердечного благочестия, а посему Господь постоянно называет фарисеев лицемерами (Мф. 6, 2, 5, 16; 23, 13–14 и т. д.). С лицемерием эти вожди народа соединяли ненасытное честолюбие и духовную гордость, по которой они только себя считали святыми и праведными. И так как самомнение их опиралось на совершенства и добродетели только мнимые, то они выражали крайне щекотливое самолюбие, соединенное с полным презрением ко всем, не принадлежащим к секте их. Делая все для того, чтобы прославляли их люди (6, 2), они любили предвозлежания на пиршествах, председания в синагогах и приветствия на площадях, и чтобы люди звали их: учитель, учитель (23, 6, 7)! С тою же честолюбивою целью они расширяли хранилища свои и увеличивали воскрилия одежд своих (ст. 5) чтобы не смешаться с толпою. Надмеваясь своими мнимыми совершенствами, они считали себя далеко не такими, якоже прочий человецы (Лк. 18, 11), и ставили себя гораздо выше людей обыкновенных; с другими людьми – грешниками и мытарями – не входили в общение из боязни оскверниться (Мф. 9, 11; Лк. 5, 30), а на простой народ, обученный в законе, смотрели с глубоким презрением: народ сей, иже не весть закона, прокляти суть (Ин. 7, 49). Впрочем и между этими порождениями ехидны (Мф. 3, 7) встречались люди с неиспорченным сердцем и здравым смыслом, как, например, Никодим (Ин. 3, 1) и Гамалиил (Деян. 5, 34); из числа их некоторые впоследствии уверовали во Христа (Деян. 15, 5).

В новозаветных писаниях нередко вместе с фарисеями упоминаются и книжники (Мф. 5, 20; 12, 38; 15, 1; 23, 2 и др.), называются даже «книжники фарисейской стороны» (Деян. 23, 9) и «законник из фарисеев» (Мф. 22, 35). Эти книжники, очевидно, не составляли какой-либо отдельной секты, а были люди, занимавшиеся изучением и толкованием закона. Умножение их относится еще ко временам Ездры. После плена вавилонского это сословие получило большое значение между иудеями, чему содействовали частью пример Ездры и старание его дать народу учителей, хорошо знакомых с законом, который неизбежно пришел в забвение в смутное время плена, а частью – особая потребность в таких наставниках, потому что с этого времени язык еврейский потерпел значительные изменения в устах народа от влияния языка арамейского. По мере того, как арамейский язык входил в большое употребление в Палестине, язык священных книг становился менее понятным для народа и появлялась настоятельная надобность в изъяснении прочитанных мест более понятным языком. Таким образом требовалось особое изучение Священного Писания, и нужны были люди, которые посвятили бы себя этому делу. Ездра – первый называется «совершенным учителем закона Бога Небесного» (1 Езд. 7, 12, 21), «книжником, учившим словам Заповедей Господа и законов Его в Израиле» (ст. 11. ср. Неем. 8, 4. 9); к нему собирались «главы поколений от всего народа, священники и левиты, чтоб он изъяснял им слова закона» (ст. 13). Садок, современник Неемии, также носит название книжника (Неем. 13, 12). Вообще с этого времени появились в Иудее некоторые люди, сведущие в законе, книжники, которые были вместе и учителями народа. Но книжники, толковавшие народу буквы священных книг, оставались чужды духа закона, и внимание их не простиралось далее внешности. Они были верны стремлению Ездры – удалить из среды Израиля все чуждое, иноземное, и утвердить в народе Закон Моисеев, но, при достижении этой цели, хотели ограничиться внешними предписаниями, определявшими каждый шаг иудеев и оставлявшими в стороне нравственные требования. Эта внешняя «стена» закона, как они называли свои предписания, казалась им необходимою для ограждения закона от нарушений; чем такая стена была больше, тем она казалась им лучшею для предназначенной цели. Внешнее состояние Израиля после вавилонского плена много способствовало усилению такого стремления книжничества: не только нужно было входить в сношения с язычниками, изучать языки их, нравы и обычаи, но даже покоряться их власти. Прошло то время, когда евреи, обособленные в своей земле, ревниво охраняли себя от влияния чужеземных народностей: теперь эти народности со всех сторон сами вторгались к ним. Книжники, окружая закон стеною своих мелочных предписаний, думали предохранить веру от повреждения, но сделали только то, что внутренняя сторона веры, дух закона, совершенно исчезали во множестве измышленных ими ограничений и внешних предписаний. В этом отношении книжники были сходны с фарисеями (Лк. 20, 46–47) и вместе с ними наблюдали за Иисусом Христом со злобною целью уловить Его в чем-либо (6, 7; 11, 54), порицали действия Его (5, 30; 15, 2) и вообще старались поставить Его в затруднение (Мф. 12, 38). Одни из книжников были членами главного иудейского судилища Синедриона, – такие в новозаветных писаниях представляются действующими вместе с первосвященниками и старейшинами (Мф. 2, 4; 20,18; 21, 15; 26, 57; 27, 41; Мк. 14,1, 43; 15, 1; Лк. 22, 2; 23, 10; Деян. 4, 5), а иные, и, без сомнения, большая часть, занимались чтением и толкованием закона народу в синагогах или же обучением юношества.

Хотя позднейшие иудейские писатели относят начало синагог к самой глубокой древности, но о них не упоминается ни в Пятикнижии Моисея, ни в писаниях пророков, ни в Книге Неемии, где говорится просто о чтении закона пред народом (Неем. 8, 2, 5–8). Вероятно, чтения закона, входя, по примеру Ездры, в обыкновение, в непродолжительном времени привели к мысли об определенных местах для собрания слушателей и учителей закона. Явившись вскоре после Ездры, синагоги множились по всей Палестине, а впоследствии и в других странах – между иудеями рассеяния. В Евангелиях упоминается о синагогах в Назарете (Мф. 13, 54; Мк. 6, 2; Лк. 4, 16) и Капернауме (Мф. 12, 9; Мк. 1, 21; Лк. 7, 5; Ин. 6, 59), а в Книге Деяний Апостольских – в городах сирийских, малоазийских и греческих (9, 2; 13, 5, 14, 42; 14, 1; 17, 10; 18, 4, 19; 19, 8). Большие города имели даже несколько синагог (Деян. 9, 2, 20), а в Иерусалиме, по иудейским сказаниям, их было от 460 до 480. Праздники, и преимущественно суббота, как дни, исключительно посвященные Богу, скоро сделались определенными днями для собраний в синагогах. Впоследствии к таким дням присоединены были 2-й и 5-й дни недели. Чтения производились как из Пятикнижия Моисеева, для чего оно и было разделено на 54 главы (параши), так и из писаний пророческих и учительных Ветхого Завета. Кто-либо из собрания обыкновенно прочитывал вслух место Священного Писания и потом изъяснял его в свободной речи (Лк. 4, 16). Из должностных лиц синагоги известны: начальник (Мк. 5, 35; Лк. 8, 41, 49; 13, 14; Деян. 18, 8,17), смотревший за порядком собраний (Лк. 13,14; Деян. 13, 15); старейшины (Лк. 7, 3), которые также называются начальниками (Мк. 5, 22; Деян. 13, 15), вероятно потому, что составляли под председательством главного начальника совет, управлявший делами синагоги; вестник, предначинавший в собрании молитвы и исправлявший обязанности писца и посыльного, и наконец – служитель (Лк. 4, 20), хранивший книги и наблюдавший за чистотою здания. От синагог были отличны молитвенные дома, которые устраивались большею частью за городом, вблизи текущих рек (Деян. 16, 13) для удобства омовений, какие иудеи совершали пред молитвою.

Начало общественных школ у иудеев принадлежит сравнительно позднему времени; предание говорит, что Иисус, сын Гамалиила, о котором упоминается в Книге Деяний Апостольских (5, 34), первый завел по городам школы. Как ранее получалось образование, – об этом не осталось ясных исторических свидетельств; «собирайте около себя многих учеников» – это было одним из руководственных правил древней синагоги. Эти собрания заменявшие школы, могли происходить в частных домах самих учителей или же в синагогах и в Иерусалиме при храме, где в пристройках было много помещений, предназначенных для ученых собеседований (Лк. 2, 46). Гамалиил именно называется «законоучителем, уважаемым всем народом» (Деян. 5, 34). Учителям вообще было присвоено почетное название «равви», которое так часто дают Иисусу Христу как ученики Его (Мф. 26, 25, 49; Мк. 9, 5; 11, 21; Ин. 1, 38; 4, 31; 6, 25; 9, 2), так и народ (Мк. 10, 51; Ин. 20, 16). Главной задачей своей книжники почитали изучение Моисеева закона не только в теории, но и в практическом приложении его к жизни, и, расходясь между собою в толкованиях, разделялись на несколько школ. Из этих школ особенно известны школы Гиллела и Шаммаи, бывшие в противоречии по разным вопросам, касавшимся семейной жизни, пищи, омовений и т. д. Господь обличает книжников наравне с фарисеями в том, что они затворяли Царство Небесное человекам, – сами не входили и хотящих войти не допускали (Мф. 23, 13), – называет их безумными и слепыми вождями, честолюбивыми лицемерами, оцеживающими комара, а верблюда поглощающими, кажущимися людям праведными, а внутри исполненными лицемерия и беззакония (ст. 5. 16, 24, 28), – возвещает им горе за то, что они оставили без внимания важнейшее в законе, суд, милость и веру (ст. 23). Непонимание смысла закона и высших требований его, мелочность определений, толкований и ограничений, измышленных книжниками и проводимых с крайней последовательностью, были отличительными чертами их, переданными как бы по наследству раввинству, которое, в свою очередь, произвело талмуд, наполненный столь же мелочными и странными мнениями раввинов. Постоянно вторгаясь своими предписаниями в обыденную жизнь, талмуд из самых обыкновенных и безразличных действий делает для иудея вопрос совести.

Саддукеи, составлявшие другую иудейскую секту, в одном были согласны с фарисеями и книжниками, именно во вражде к Иисусу Христу и учению Его (Лк. 6, 7; 11, 54; Мф. 16, 1, 6, 11; 22, 23; Лк. 20, 27; Деян. 4, 1; 5, 17), а во всем прочем резко отличались от них. Иудейское предание соединяет происхождение саддукейства с именем Антигона Сохо, жившего во второй половине III столетия до Р. X. Ученик его Садок, не поняв учения своего учителя о бескорыстном служении Богу, дошел до отрицания воздаяния по смерти и жизни загробной, и таким образом положил начало особой секте, получившей от него свое имя. Последователи его, в противоположность фарисеям, признали правилом веры один только писаный закон, а «многие заповеди, – замечает Иосиф Флавий, – переданные фарисеями народу по преемству от отцов и написанные в Моисеевом законе, саддукеи отвергли, говоря, что должно соблюдать заповеди, не заимствованные из предания отцов, а только написанные». Отвергая загробную жизнь, они учили, что душа перестает существовать вместе с телом, и что посему не будет ни воскресения мертвых (Мф. 22, 23; Мк. 12, 18; Лк. 20, 27), ни наград и наказаний по смерти. Они не допускали существования Ангелов (Деян. 23, 8) и отрицали вопреки фарисеям судьбу или предопределение, управляющее человеком, говоря, что «от выбора самого человека зависит добро и зло и что каждый в силу свободной воли склоняется к тому или другому». От Мессии саддукеи ожидали для себя исключительно земных благ. Не допуская другой жизни, кроме временной, и зная, что по Слову Божию в законе Моисеевом благосостояние ее зависит от исполнения этого закона и бедствия происходят от нарушения его, они были строгими и точными исполнителями обрядов Моисеева закона. Смотря с пренебрежением на народ, благоговевший пред фарисеями, и ненавидя самих фарисеев, строгие и суровые в своей жизни саддукеи не искали должностей, и если иногда делались членами синедриона (Деян. 23, 6 ел.) и достигали даже первосвященства, то без сомнения, благодаря своему богатству, родству и связям. Горделивое обращение с лицами, не принадлежавшими к кругу их, сухость и жесткость, выказываемые ими, не располагали в пользу их, так что они вообще были нелюбимы народом, и если, по замечанию Иосифа Флавия, «получали начальническую должность, должны были слушаться советов фарисеев, чтобы иначе не сделаться несносными для народа». Понятно, что саддукейство было особенно любимо не многочисленным классом народа, но влиятельным, – именно людьми знатными и богатыми, которым не нравилась мелочная, сложная и запутанная обрядность фарисеев и книжников.

Кроме сект – фарисейской и саддукейской, принимавших нередко живое и деятельное участие в событиях, совершавшихся в Иудее, были в народе иудейском еще отшельники, которые вдали от бурь житейских, шума и суеты страстей проводили жизнь в безмолвной пустыне. Они известны под именем ессеев и старались соединить жизнь созерцательную с деятельной, но, живя вдали от населенных мест, не имели особенного нравственного влияния на народ. Хотя главным положением в учении ессеев было то, что Бога должно чтить только в духе и истине, посредством добродетели сердца, а не посредством внешних действий, тем не менее вся жизнь их была наполнена строгим выполнением мелочных предписаний братства. Это братство окружало себя особою таинственностью от низших членов и с постепенностью допускало вновь поступающих. Каждый из них должен был сначала прожить год вне общества, получая от него только заступ, белую одежду и передник. Потом, в течение двух лет, дозволялось емуучаствовать наравне с другими в омовениях, но отказывалось в общей трапезе. Затем на него налагалось еще двухлетнее испытание, и тогда наконец он удостаивался полного принятия в братство и участия в общей трапезе. Все эти четыре класса так строго отделялись один от другого, что не только не допускалось общение в трапезе высшим и низшим, но даже случайное прикосновение низшего члена к одежде высшего считалось осквернением, после которого последний омывал себя. При общем развращении нравов, господствовавшем в то время, ессеи отличались трудолюбием, благотворительностью, гостеприимством, честностью и безусловным повиновением власти. Но, несмотря на эти похвальные качества, их едва ли не более всего занимало какое-то мелочное внешнее благоприличие, какая-то щепетильная, жалкая заботливость об опрятности, которой они напрасно старались придать символическое значение. Несколько раз в день они неопустительно совершали омовения; во избежание осквернения употребляли пищу, приготовленную только ими самими, и скорее решились бы умереть с голоду, чем напитаться обыкновенною пищею народа. Посылая дары в Иерусалимский храм, они не ходили туда ни для принесения жертв – из отвращения к умерщвлению животных, ни для отправления праздников, потому что «почитали более достойным совершать священнодействие среди своего совершенно святого и чистого общества». Впрочем пренебрегая обрядовым служением в храме, ессеи в соблюдении внешних постановлений не законных только, но также измышленных ими самими, едва ли даже не превосходили фарисеев. Хранение субботы у них доведено было до крайне суеверной строгости, и при этом они не делали никаких уступок и послаблений: в субботу они не только не зажигали огня, приготовляя пищу в предшествующий день, но и не переставляли сосуда с места на место. Вообще, если фарисеи смотрели на себя, как на людей особенных, избранных, то ессеи считали себя еще выше – избранными из избранных.

Самаряне отличались от иудеев не только верованиями, но и самым происхождением. Они образовались из смеси переселенных в Самарию царем Салманассаром язычников с остатком живших здесь израильтян (4 Цар. 17, 29). С самого начала самаряне не были дружественны с иудеями, но эта вражда с течением времени более и более усиливалась. Иудеи, по возвращении из плена вавилонского, не допустили их к участию в восстановлении иерусалимского храма (1 Езд. 4, 1 и след.), а самаряне, со своей стороны, препятствовали построению стен Иерусалима (Неем. 4, 1 и след.). Около времени Александра Македонского один удалившийся из Иудеи священник устроил на горе Гаризине, близ Сихема, храм, в котором самаряне стали совершать свое богослужение. Впоследствии этот храм также, как и город Самария, был разрушен иудейским князем Иоанном Гирканом, но взаимная ненависть иудеев и самарян продолжалась, и ясные следы ее видны в повествованиях евангелистов. Самое имя самарянина иудеи употребляли в смысле порицания (Ин. 8, 48), а жена самарянская прямо говорит, что иудеи с самарянами не сообщаются (4, 9); самаряне также, когда Христос шел в Иерусалим и имел намерение остановиться в селении их для отдыха, не приняли Его, потому что Он имел вид путешествующего в Иерусалим (Лк. 9, 53). Впрочем, как можно заключить из Евангельской притчи о благом Самарянине, оказавшем помощь израненному иудею (10, 33–37), эта вражда сильнее была со стороны иудеев, нежели самарян. В основание своего вероучения, а также своей нравственности и обрядности, самаряне принимали пять книг Моисеева закона, отвергая не только все дополнительные предания, измышленные фарисеями, но и все прочие священные книги Ветхого Завета.

Особенным влиянием у иудеев пользовались фарисеи и саддукеи. Они в течение вековой деятельности успели уже положить в народе свою закваску, от которой Иисус Христос предостерегал Своих учеников (Мф. 16, 6, 11). Вместо того, чтобы просвещать народ истинным знанием откровенного закона, они закваскою своего суеверия и неверия еще более умножали заблуждения простых людей. Эти вожди слепые, как называет их Господь (Мф. 15, 14), сами шли и вели слепотствующий народ в пропасть, в которой должны были погибнуть все святые верования и заветные чаяния Израиля, сердце – огрубеть в суеверии, и вера – исчезнуть в неверии. Народ не мог получить истинного наставления и просвещения ни в синагогах, ни в школах, где действовали не менее суеверные и суемудрые книжники, и был в таком жалком положении, что истинный, добрый Пастырь (Ин. 10, 11, 14) Иисус Христос называет современных ему иудеев овцами погибшими дому Израилева (Мф. 10, 6). Признаком упадка веры в иудейском народе пред пришествием Спасителя может служить унижение, до которого дошло звание первосвященника: в этот высокий сан возводили людей, иногда недостойных (1 Макк. 7, 9), за деньги (2 Макк. 4, 8, 24; 14, 4), и часто смещали, почему во многих местах Евангелия и говорится о нескольких первосвященниках, из которых только один был действительным (Лк. 3, 2; Ин. 11, 49; 18, 13; ср. Мф. 2, 4; 21, 15; 27, 41; Мк. 14, 1;Лк. 22, 2; 23, 10).

Не свидетельствует о благочестии иудеев и то обстоятельство, что храм Божий – дом молитвы и место святое – они сделали домом торговли (Ин. 2, 16); вертепом разбойников (Мф. 21, 13), где слова молитвы заглушались шумом продающих и покупающих, и священные песни смешивались с криками животных. На упадок нравственности и отсутствие истинной любви к ближнему в иудеях своего времени указывает Сам Господь Иисус Христос в притче о благом Самарянине: этот человек не смотрел на то, что принадлежал к презираемому и ненавидимому иудеями племени, показал, однако же, на деле, что он правильнее понимал заповедь о любви к ближнему, нежели представители иудейства – священник и левит (Лк. 10, 30–37). Народ, руководимый слепцами, не сохранил в чистоте и неповрежденной целости главного своего сокровища – веры в Мессию. Считая себя благословенным потомством отца верующих Авраама (Мф. 3, 9; Ин. 8, 33, 39), имеющим исключительные права на блага, обетованные в будущем Царстве Мессии, иудеи в горделивом самообольщении мечтали, что Мессия придет только к ним – народу избранному, и что все другие народы будут лишены этого преимущества, – заблуждение, которое впоследствии святые апостолы должны были опровергать (Деян. 11, 3; ел. Рим. 3, 20–23; 4, 10–24 и др.). Постоянные притеснения от язычников и бедствия от междоусобий развили в этих чувственных людях другое заблуждение, – именно укоренили и сделали общей мысль, что Мессия избавит их от рабства иноземным народам, доставит им всемирное господство и Сам воцарится в Иерусалиме, осыпав их всеми земными благами за мнимоточное исполнение закона Моисеева. Правда, пророки представляли Мессию не только в образе величественного и всемогущего Царя, но также и в состоянии крайнего уничижения, страждущим и умирающим за грехи людей, – но, последние слова пророков оставляя без внимания, как несогласные со своими мыслями, иудеи охотнее читали и объясняли именно те пророчества, где Мессия изображается торжествующим и побеждающим. Пользуясь общим направлением мыслей, многие ослепленные мечтатели и честолюбцы дерзко решались принимать на себя лицо и звание Мессии, обещая иудеям освобождение от чужеземного ига, но дело их уничтожалось само собою (Деян. 5, 36). Сами ученики Господа Иисуса Христа, услышав от Него о будущем страдании, как замечает святой евангелист Лука, не поняли слова сего, и оно было закрыто от них, так что они не постигли его (9, 45), и потом, когда Он шел уже в Иерусалим на страдания, явилась мысль у матери сынов Зеведеевых, что Он идет открыть свое царство (Мф. 20, 20–21; Мк. 10, 37; ср. Деян. 1, 6). Впрочем, как показывает пример тех же святых апостолов, такое непонимание могло быть временным и, не препятствуя вере, от веры заимствовать объяснение и исправление (2 Кор. 5, 16).

Итак, приближалась полнота времени для воплощения Сына Божия (Гал. 4,4). Весь мир – язычники и иудеи – прошли все степени приготовления к событию единственно новому под солнцем (Еккл. 1, 10). По всему свету, истомленному продолжительным владычеством греха, распространилось ожидание Спасителя.

Иудеи пламенно ожидали Мессию. Как только Иоанн Креститель явился на Иордан со своею проповедью, они прислали к нему из Иерусалима священников и левитов спросить: не он ли Христос? (Ин. 1, 19). Назвав себя Предтечею Мессии, Иоанн начал проповедовать: покайтесь, приближибося Царствие Небесное, – грядет креплий мене во след мене (Мф. 3, 2; Мк. 1, 7), и проповеди его поверили все, и исхождаше к нему вся иудейская страна, и иерусалимляне, и крещахуся вси во Иордане реце от него, исповедающе грехи своя (Мк. 1, 5). Вообще, самым простым людям не были чужды понятия о Мессии: они любили и слушать о Нем, любили и сами рассуждать (Ин. 7, 42, 12, 34). Особенно в Иерусалиме было много ожидавших Мессию: когда волхвы, ведомые чудесною звездою, пришли с Востока и спросили: где есть рождейся Царь Иудейский"? – то пришел в движение весь город (Мф. 2, 3); когда Спасителя, еще младенца, принесли в храм nocmaeumu пред Господем, Его встретил старец Симеон, чаявший утехи Израилевы, и Анна пророчица возвестила о Нем всем чающим избавления во Иерусалиме (Лк. 2,22, 25, 38); к числу чающих Царствия Божия принадлежал и благообразный Иосиф, муж благий и праведный (Мк. 15, 43; Лк. 23, 50–51). Подобно иудеям, самаряне также ожидали, что Мессия приидет, глаголемый Христос, и егда придет, возвестит им вся (Ин. 4, 25), а посему с полною готовностью уверовали и говорили жене: не ктому за твою беседу веруем, сами бо слышахом и вемы, яко Сей есть воистину Спас миру Христос (ст. 39, 41, 42). Впоследствии Апостольская проповедь показала, что, действительно, в Самарии нивы сердец поспели к жатве (Ин. 4, 35; ср. Деян. 8, 5; ел. 9, 31; 15, 3).

В языческом мире лучшие мыслители, например Сократ и Платон, давно уже высказывали мысль, что человечество для исправления нравов и просвещения истиною нуждается в помощи свыше. Впоследствии, когда иудеи рассеяния распространились по всему свету, чаяния язычников нашли себе определенное выражение в том великом Учителе и Просветителе, Которого иудеи ожидали под именем Мессии. Чем более приближалось время пришествия Спасителя, тем живее делалось ожидание Его не у одних иудеев, но и у язычников. Не удовлетворяемые своими оскудевающими верованиями и потрясенными основами нравственности, они обращали взоры свои в будущее – и там, с наступлением счастливого золотого века, думали найти исцеление всех своих недугов и возвращение потерянного счастия. В томлении духа, стремившегося к истине, постоянно ускользавшей от них, они спешили ближе знакомиться с иудейством, – с воззрениями и ожиданиями, разнесенными Израилем по всему миру. Многие из язычников, называвшиеся прозелитами или пришельцами врат, научались от иудеев вере в единого Бога, так что в Книге Деяний Апостольских они прямо именуются чтущими Бога (Деян. 13, 43, 50; 16, 14, 17; 18, 7). Не принимая иудейства во всей полноте, они, однако же, слушали иудейских учителей, читали священные книги Ветхого Завета, имели понятие о пророчествах и обетованиях, предрекавших пришествие Мессии. Пришельцы врат не отличались закоснелым упорством в своих убеждениях, подобно иудеям, надменным своим происхождением от Авраама, или же полным прозелитам, и, не считая себя достигшими совершенного знания, смиренно стремились к истине. По этой причине они оказались наиболее подготовленными к христианству. С самого начала христианской проповеди сердца их отверзлись для нового учения, которое внушало им, что закон Моисеев исполнил свое назначение и что обетования, возвещаемые иудеями и усвояемые ими только самим себе, принадлежат всем верующим во Христа, а не одним чадам обрезания (Рим. 4,12–25; 9, 6–8; Гал. 3, 7-10). Святые апостолы, встречая сопротивление со стороны иудеев, обращались именно к этим прозелитам и весьма часто находили между ними самых усердных последователей своей проповеди (Деян. 16, 14; 17, 4). В Книге Деяний Апостольских замечается, что язычники, слыша благовестие о Христе, радовались и прославляли слово Господне – и слово Господне быстро распространялось по всей стране (13, 48–49). Эта радость, с какой они принимали Евангелие, и это быстрое распространение между ними христианства показывают, как живо и сильно было у них ожидание Того, Кого еще древние патриархи и пророки нарекли чаянием языков (Быт. 49, 10; Ис. 11, 10; 42, 4).

Всеобщее ожидание в мире Спасителя пред временем пришествия Его объясняется сколько вещаниями пророков, предвозвестивших явление Мессии, столько же убеждением человечества, вследствие долговременного опыта, в собственной беспомощности и совершенном бессилии в борьбе с нравственным злом. Господь явился на земле именно в то время, когда зараза греха обнаружилась в такой силе, что Он один мог уврачевать ее. В этом обстоятельстве святитель Григорий Нисский находит одну из причин, почему Господь наш Иисус Христос воплотился для спасения людей не в начале, т. е. не непосредственно после грехопадения прародителей, а в последок дней (Евр. 1, 2). «Врач болящих наших душ медлил, пока болезнь греховная, которою заразилась человеческая природа, откроется во всей полноте своей, так чтобы ничто не утаилось и не осталось неисцеленным.

Когда из греховного корня обнаружилась вся сила нечестия, возросла и раскрылась многоразличными видами в волях людей, раскинув ветви свои по всем векам, знаменитым злодеяниями, тогда, как говорит апостол Павел, лета неведения презирая Бог (Деян. 17, 30) явился в последние дни, когда не было, кто бы разумевал и взыскивал Бога, когда все совратились с пути, все растлились, когда все заключилось под грех, когда мера беззаконий исполнилась. Как только мрак нечестия достиг последней ступени, тогда-то «явилась благодать, воссиял луч истинного света; взошло Солнце Правды для седящих во тьме и сени смертной; тогда Принявший плоть человеческую сокрушил многоглавого змия, поправ его ногою и стерши о землю» (свт. Григорий Нисский).

Святые Отцы находят еще и другие причины нескорого явления в мир Господа нашего Иисуса Христа. Святитель Василий Великий, сравнивая плачевное состояние человечества до пришествия Спасителя с глубокой ночью, говорит, что Бог «вводил нас в великий свет истины после постепенного к нему приобучения, потому что щадил нашу немощь». Святитель Иоанн Златоуст замечает, что «чрезмерное человеколюбие Господа и великое снисхождение было страшно и требовало многих приготовлений, чтобы оно было принято». «Господь знал, – скажем словами блаженного Августина, – когда Ему прийти: прежде надлежало воздвигнуть пророчества о Нем в продолжение целых веков, ибо не маловажное что-нибудь являлось; и чем величественнее имевший явиться Судия, тем многочисленнейший сонм провозвестников долженствовал предшествовать Ему». Притом «пречистому Учителю чистоты, по выражению святителя Кирилла Иерусалимского, подобало произойти из чистого чертога». Таким образом, по мнению святителей Василия Великого, Дмитрия Ростовского и других святых Отцов и учителей Церкви, человечеству надлежало пройти предварительно долгий ряд очищения и освящения в сонме патриархов и святых мужей Ветхого Завета, чтобы явиться наконец в Пресвятой Деве Марии на той степени чистоты и совершенства, на которой оно могло соделаться вместилищем Невместимого Бога Слова. Эти времена приготовления нимало не препятствовали достигать спасения душам, веровавшим в имеющего прийти Искупителя, потому что Иисус Христос вчера и днесь, тойже и во веки (Евр. 13, 8). «Таинство спасения человеческого никогда не прекращалось; о чем благовествовали апостолы, то предсказывали пророки: не поздно сбылось то, чему всегда верили. Благодать Божия, которою оправдывались святые всех времен, с рождением Христовым умножилась, а не началась» (св. Лев), так что, как говорит блаженный Августин, «изменились времена, а не вера: одинаковая вера соединяет и тех, которые веровали в Грядущего, и тех, которые уверовали в Пришедшего; хотя в различные времена, но те и другие вошли через одну дверь – Иисуса Христа».

Вступительное благовестие святого евангелиста Иоанна Богослова о вочеловечении Бога Слова, Сына Божия

Гл. 1, ст. 1–5, 9-14

Во времена ветхозаветные Бог многократно являлся людям в образе сотворенного существа – Ангела, человека, но с Божиим именем с Божеским действием, и «чем неожиданнее, – замечает святитель Филарет Московский, – сей человекообразный вид Богопознания под владычеством главной мысли о Боге невидимом, неприступном, непостижимом (Исх. 33, 20), тем легче узнать в нем особенное устроение Провидения, именно – раннее к человечеству снисхождение Сына Божия, предварительно являющегося в очертании Своего будущего воплощения, подобно как солнце, прежде восхождения своего, является в утренней заре, а иногда и в воздушном отражении круга своего». Приготовляя человеческий род к принятию Спасителя, Бог не только давал откровения пророкам о будущем, но являлся им также в видениях (Ос. 12, 10). Боговдохновенные писатели Нового Завета ясно свидетельствуют, что явления Божий, бывшие Моисею и пророку Исайи, были явлениями Сына Божия. Глас Божий, поколебавший Синайскую гору, приведший в страх и трепет Моисея, был, по толкованию апостола Павла, глас Ходатая Завета Нового Иисуса (Евр. 12, 18–26; ср. также Исх. 3, 2–6; Деян. 7, 35).

Пророк Исайя видел Господа, сидящего на высоком Престоле, окруженного и славословимого Серафимами (6, 1–3), а евангелист утверждает, что в этом величественном видении Исайя созерцал славу Сына Божия (Ин. 12, 41). Во времена патриархальные многократно являлся Ангел Иеговы (Быт. 16, 7-14; 18, 1-33; 21, 17–19; 22, 11–18). Являвшийся Ангел Иеговы отличается от Иеговы невидимого, пребывающего на небесах (21, 17), но носит имя Иеговы (18, 22) и имеет свойства Иеговы, например, сердцеведение (ст. 13) и власть над всею землею (ст. 25). Сей Ангел Иеговы – не иной кто, как Велика Совета Ангел (Ис. 9, 6) – Сын Божий. «Мы говорим, – писали отцы Антиохийского Собора (около 266 г.) к Павлу Самосатскому, – что Сей Сын приходил и являлся Аврааму под дубом Мамврийским; Он был один из трех, с которым патриарх беседовал, как с Господом и Судиею, т. к. Он весь суд получил от Отца (Ин. 5, 22); – Он, исполняя волю Отца, являлся патриархам и беседовал с ними то как Ангел, то как Господь, то как Бог». Эта мысль о явлениях Сына Божия в Ветхом Завете встречается и у многих других святых Отцов, как то: святого Иустина мученика, святителей Иринея, Кирилла Иерусалимского, Василия Великого, Афанасия Александрийского, Иоанна Златоуста и др.

Но эти явления Сына Божия праведным мужам Ветхого Завета были только знамениями того явления Его на земле, когда Он, Единосущное Слово Отчее, «нас ради человек и нашего ради спасения, как исповедует Православная Церковь в символе (символе вере – прим перев), сшел с небес, воплотился от Духа Свята и Марии Девы и вочеловечился». О вочеловечении Единородного Сына Божия яснее прочих евангелистов свидетельствует сын громов (Мк. 3, 17) святой апостол Иоанн. За превыспреннюю высоту богословия своего, «восходящего выше всякого времени и века» (свт. Иоанн Златоуст), он получил название Богослова по преимуществу. «После того, как Матфей объяснил рождество по плоти, как сам говорит: книга родства Иисуса Христа, сына Давидова (1, 1); после того, как Марк началом Евангелия поставил проповедь Иоаннову, сказав: начало Евангелия Иисуса Христа, якоже есть писано во Исайи Пророце: глас вопиющаго в пустыни (1, 1–3); после того, как и Лука предположил телесные начала и потом уже приступил к богословствованию: нужно было еще благовестие, и евангелист Иоанн, начавший писать после других, возвысил ум свой, или лучше – вознесен быв силою Духа выше всего чувственного и выше времени, сопутствующего вещам чувственным, приступил к самому всевысочайшему. Достигнув самого начала и оставив ниже своего богословия все понятия телесные и временные, он громогласнее прежних проповедников возвещает тайны, соответствующие высокости его ведения» (свт. Василий Великий).

Благовестие святого Иоанна Богослова заключает в себе всю сущность откровенного учения о Боге Слове. Сначала евангелист благовествует о Боге Слове как о Сыне, имеющем безначальное бытие в лоне Отца, потом – как о Творце и Промыслителе мира, и наконец, – как о Богочеловеке Иисусе Христе. Таким образом в благовестии святого Иоанна Богослова различаются три существенные части: 1) благовестие об отношении Слова к Богу Отцу (ст. 1 и 2); 2) об отношении Слова к миру вообще (ст. 3 и 4), и 3) об отношении Его к человеку (ст. 4, 5, 9-14).

1) По замечанию святителя Василия Великого, «в немногих речениях евангелист совмещает все – и бытие от вечности, и бесстрастное рождение, и единство природы с Отцом, и величие естества».

В начале бе Слово (ст. 1). Это начало не определяется никаким дальнейшим, предшествующим ему, началом и не ограничивается никаким концом, т. е. означает бытие Слова безначальное и бесконечное – вечное. «Невозможно, – говорит тот же святой Отец, – придумать что-нибудь такое, что было бы древнее начала, ибо сие последнее не было бы и началом, если бы далее его существовало что-нибудь». Но что начало святого Иоанна не имеет также и конца, объясняет он сам в другом месте: возвещаем вам живот вечный, иже бе у Отца и лейся нам, – Сей есть истинный Бог и живот вечный (1 Ин. 1, 2; 5, 20). Евангелист называет Сына Божия Словом по особенному откровению Божию, потому что на острове Патмосе, в день великих пророческих видений, он зрел Вернаго и Истиннаго, облеченного в ризу червлену кровию, и нарицается имя Его: Слово Божие (Откр. 19, 11. 13). Сын Божий, по выражению святителя Кирилла Иерусалимского, есть «Слово Ипостасное и живое, не устами изглаголанное и рассеявшееся, но вечно неизреченно и во Ипостаси рожденное, Слово, седящее одесную, разумеющее волю Отца и по Его мановению все зиждущее. Слово нисшедшее и восшедшее, Слово глаголющее и изрекающее: Аз, ежевидех у Отца Моего, глаголю (Ин. 8, 38), Слово властное и над всем царствующее, потому что Отец все предал Сыну (Мф. 11, 27)». По изъяснению святых Отцов, в этом наименовании выражается мысль как об отношении Сына к Отцу, как и об отношении Его к тварям, и в частности, к человеку. Сын Божий называется Словом, – говорит святитель Григорий Богослов, – «потому что Он так относится к Отцу, как слово к уму, не только по бесстрастному рождению, но и по соединению с Отцом, и потому, что изъявляет Его. А иной сказал бы, может быть, что относится к Отцу, как определение к определяемому, потому что и определение называется словом. Ибо сказано, что познавший (таково значение слова: видевший – Ин. 14, 9) Сына познал Отца, и Сын есть сокращенное и удобное изображение Отчего естества, т. к. и всякое порождение есть безмолвное слово родившего. Но не погрешит в слове, кто скажет, что Сын именуется Словом, как соприсущий всему сущему, ибо что стоит не Словом?» «Т. к. рождение слова бесстрастно, – замечает святитель Иоанн Златоуст, – то евангелист называет Сына Божия Словом, чтобы от свойственного тебе научить высшему тебя, ибо как ум, рождая слово, рождает не страстно, не разделяется, не растекается и не испытывает ничего другого чувственного, так точно и Божественное, неизреченное и непостижимое рождение бесстрастно, неотделяемо, неразделяемо»; «впрочем, не по этой одной причине он так назвал Его, а во-вторых, потому, что Слово имело возвестить нам об Отце: вся, яже слышах от Отца, сказах вам (Ин. 15, 15)».

Нельзя не обратить внимания и на слово: бе, которым у евангелиста изображается бытие Слова. Святой Иоанн не сказал: в начале произошло или получило бытие Слово, но – в начале бе, т. е. Оно не начинает Собою ряд творений, но уже было, когда начиналось творение мира. В Священном Писании быть означает в приложении к Богу бытие вечное; так Сам Бог говорил Моисею: Аз есмъ Сый, сие Мое есть имя вечное (Исх. 3, 14–15), и Спаситель тем же словом изображает вечность Своего бытия: прежде даже Авраам не быстъ, Аз есмъ (Ин. 8, 58). «Сам евангелист, – по замечанию святителя Василия Великого, – в другой книге открыл нам значение сего бе, сказав: Сый, и Иже бе, и грядый, Вседержитель (Откр. 1, 8), ибо что означает слово Сый, то же и слово бе, т. е. присносущное и невременное. Как нельзя представить в мыслях что-нибудь существующее прежде начала, так нельзя и отделять от начала бытие Бога Слова. Итак, сколь бы далеко ни желал ты вознестись любопытными разысканиями ума, никогда не сможешь взойти выше сего бе, и мыслями своими стать вне оного».

Слово бе у Бога (ст. 1). Этими словами евангелист показывает соприсносущную Отцу беспредельность Сына без слияния Ипостасей. «Где было Слово? – спрашивает святитель Василий Великий и отвечает: не в месте, потому что не объемлется местом беспредельное. Где же было? – у Бога. Отец не в месте, и Сын не в каком-либо объеме и не в известном очертании заключен, но как бесконечен Отец, так бесконечен и Сын. Что ни представишь умом, куда ни поступишь духом своим, найдешь, что все исполнено Богом, найдешь, что повсюду сораспростерта Ипостась Сына. Подивись точности каждого речения – евангелист не сказал: в Боге было Слово, но у Бога, чтобы изобразить отличительное свойство Ипостаси; не сказал: в Боге, чтобы не подать повода к слиянию Ипостаси».

Бог бе слово (ст. 1). Слово, существующее с Отцом от вечности, есть Лицо особое от Отца, но Единосущное Ему. «Различай имена Отца и Сына, – богословствует преподобный Ефрем Сирин, – но признавай, что Они равны между Собою: Отец есть Бог и Сын также есть Бог. Ибо, по свидетельству Священного Писания, божественно имя Отца, божественно также и имя Сына. По имени Сын отличен от Отца, потому что Он есть Сын, по имени также и равен Отцу, потому что Он также есть Бог. Они нераздельны в существе Своем, так что никак не может быть отделено могущество Отца от Сына, и Сын не может быть отделяем от Отца. Они едино суть, потому что едино есть Их естество, но при единстве природы Они не смешиваются: один в другого не переходит; один с другим соединены, но один от другого различаются».

Сей бе искони у Бога (ст. 2). Сын «от Отца и не после Отца» (свт. Григорий Богослов). Бытие Сына искониу Бога, т. е. безначально и нераздельно с Отцом. Предвечное рождение Сына от Отца есть высочайшая тайна, недоступная разуму и приемлемая только благоговейною верою. «Божие рождение, – поучает святитель Григорий Богослов, – да почтено будет молчанием! Для тебя важно узнать и то, что Сын родился. А как? Не согласимся, чтобы сие разумели и Ангелы, не только ты. Хочешь ли, объясню тебе, как родился? – Как ведают сие родивший Отец и рожденный Сын». «Ты слышишь о рождении, не допытывайся знать, каков образ рождения» (свт. Григорий Богослов). «Отец родил Его, – говорит святитель Кирилл Иерусалимский, – не как мог бы представить себе кто-либо из людей, но как ведает Он один. И мы не обещаем сказать, как Он родил, а только утверждаем, что родил не так. И не мы только не знаем рождения Сына от Отца, не знает и всякое созданное естество». «Посему, – убеждает преподобный Ефрем Сирин, – зачем нам мучить себя безрассудным трудом? Зачем утомлять ум бесполезным занятием? Человеческий разум слеп для того, чтобы видеть непостижимое рождение Сына, и не в силах постигнуть, что такое оно и каково: и другого пути к этому нет, кроме веры, т. е. когда будем верить свидетельству Божию».

Впрочем, несмотря на непостижимое для нашей ограниченности величие тайны рождения Сына от Отца, человеческий ум пытался уяснить ее себе и при этом впадал в заблуждения. Опровергая эти заблуждения, святые Отцы вообще замечали, что «Божия рождения не должно применять к человеческой природе» (свт. Афанасий Александрийский), и указывали в природе видимой на некоторые отдаленные подобия того, что не имеет подобия во всем сотворенном мире. Они развивали следующие главнейшие мысли: а) Бог Отец рождает Сына из самого существа Своего, а не от-инуда, не из ничего: «рождение в том и состоит, – говорит преподобный Иоанн Дамаскин, – что из сущности рождающего производится рождаемое, подобное по сущности»; б) «Не из частей слагаясь, но будучи бесстрастен и прост, бесстрастно и неделимо Он Отец Сыну» (свт. Афанасий Александрийский), и хотя Сын рождается из естества Отца, но ни Отец, – по выражению святителя Кирилла Иерусалимского, – «ничего не утратил, умалившись или изменившись, ни Рожденный не имеет какого-либо недостатка: совершен Рождший, совершен и Рожденный; и Рождший – Бог, и Рожденный – Бог»; рождается, как «жизнь от жизни, свет от света»; в) Бог Отец рождает Сына от вечности: «ты, – говорит святитель Григорий Богослов, – не привноси времени, не ставь чего-либо среднего между Родившим и Рожденным; ибо если время старше Сына, то, без сомнения, Отец стал виновником времени прежде, нежели Сына. И как был бы Творцом времен Тот, Кто сам под временем? Как был бы Он Господом всего, если время Его упреждает и Им обладает?» С другой стороны, по словам преподобного Иоанна Дамаскина, «если мы не согласимся, что Сын существовал изначала с Отцом, от Которого Он рожден, то допустим изменение Ипостаси Отца в том, что Он, не бывши Отцом, стал после Отцом». То же самое высказывает и святитель Афанасий Александрийский: «Если Сын нарицается вечным рождением Отца, то прекрасно нарицается, потому что сущность Отца не была когда-либо недовершенною, так чтобы собственно ей принадлежащее привзошло к ней впоследствии. Сын рожден не как человек от человека, так чтобы явился позднее Отеческого бытия; Он Божие есть рождение, и как собственно сущий Сын всегда сущего Отца существует вечно; людям свойственно рождать во времени по несовершенству природы, Божие рождение вечно по всегдашнему совершенству естества». Непостижимое рождение Божие не имеет, по выражению преподобного Иоанна Дамаскина, «ни начала, ни конца:

Отец рождает безначально, потому что неизменяем, рождает нескончаемо и непрестанно, потому что Он безначален, не подлежит времени, нескончаем и всегда одинаков»; г) Сын родился от Отца, но не отделился и не разлучился с Ним, почему и называется сущим в лоне Отчи (Ин. 1, 18), пребывающим в Отце (10, 38): «как огонь и происходящий от него свет существуют вместе; но прежде бывает огонь, а потом уже свет, но огонь и свет вместе, – и как свет всегда рождается от огня, всегда в нем пребывает и отнюдь от него не отделяется, так рождается и Сын от Отца, никак не отделяясь от Него, но всегда существуя в Нем. Но свет, который рождается от огня, не отделяясь от него, и который всегда в нем пребывает, не имеет собственной самостоятельности без огня, потому что свет естественное качество огня; напротив, Единородный Сын Божий, неотдельно и неразлучно от Отца рожденный и всегда в Нем пребывающий, имеет Свою Ипостась, отличную от Ипостаси Отчей». (Православно-догматическое Богословие митрополита Макария).

Святая Церковь на I Вселенском Никейском Соборе изложила учение о непостижимом рождении Сына Божия от Бога Отца в таких словах, влагаемых в уста верующего: верую «во Единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век, света от света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, не сотворенна, Единосущна Отцу, Имже вся быша».

2) Последнее выражение второго члена Символа веры взято святыми Никейскими отцами из слов евангелиста Иоанна: вся Тем быша, и без Него ничтоже быстъ, еже быстъ (ст. 3). Мир вещественный и мир духовный, – всяческая, по выражению святого апостола Павла, яже на небеси и яже на земли, видимая и невидимая, ащеПрестоли, ащеГосподствия, ащеНачала, аще Власти, – всяческая Тем и о Нем создашася (Кол. 1, 16). Вся Тем быша – нельзя понимать так, что Бог сотворил мир Словом, как художник орудием. Святой апостол Павел прямо относит к Сыну Божию слова Псалмопевца, в которых Он представляется Творцом мира: в начале Ты, Господи, землю основал ecu, и дела руку Твоею суть небеса (Пс. 101, 26; ср. Евр. 1, 10). Бог Отец невидимый (Ин. 1, 18), живущий во свете непреступнем (1 Тим. 6, 16), является и всегда действует в Сыне, и Сын никогда не действует, как бы отрешившись или отделившись от Отца, так что творческая деятельность Сына есть точное выражение воли невидимого Отца и воля Отца есть вместе и воля Сына (Ин. 5, 19–20). «Поелику, – говорит святитель Григорий Богослов, – для благости не довольно было упражняться в созерцании себя самой, и надлежало, чтобы благо разливалось, шло далее и далее, чтобы число облагодетельствованных было как можно большее (ибо сие свойство высочайшей благости); то Бог измышляет, во-первых, Ангельские и Небесные Силы; и мысль стала делом, которое исполнено Словом и совершено Духом». По той же благости Бог измышляет мир видимый и человеческий, и Слово осуществляет или исполняет мысль невидимого Отца. Слова: еже быстъ, по замечанию святых Отцов, прибавлены евангелистом с особенною целью: «присовокупив еже быстъ, – говорит святитель Иоанн Златоуст, – он обнял все твари, даже и умопостигаемые, и исключил из них Святаго Духа; сказал: все, еже быстъ, т. е. все сотворенное, но Дух не сотворен»; «меня не устрашит, – выражается святитель Григорий Богослов, – то, что, по сказанному, все получило бытие Сыном, как будто под словом все заключается и Дух Святой, ибо не просто сказано: все, но все еже быстц не Сыном Отец, не Сыном и все то, что не имело начала бытия».

В том живот бе (ст. 4). Сам Господь именует Себя воскрешением и животом (Ин. 11, 25), путем, истиною и животом (14, 6), и евангелист Иоанн в послании своем называет Его Словом животным (1 Ин. 1, 1) и животом вечным (5, 20). В Нем жизнь самосущая, дающая бытие всякой твари и сохраняющая жизнь всякой твари, получившей бытие; в Нем самый источник жизни всего живущего, и не только начало, но и опора всякого сотворенного бытия. Господь говорит, что Он, как и Отец, имеет жизнь самосущую, жизнь в самом Себе (Ин. 5, 26), и посему, так же как и Отец, Он оживляет, кого хочет (ст. 21), как и Отец, Он доселе делает (ст. 17), промышляя о всем, что получило от Него бытие. Святитель Иоанн Златоуст, изъясняя слова евангелиста, замечает: «Как в бездонном источнике сколько ни черпай воды, нисколько не уменьшишь источник, так и творческая сила Единородного, сколько бы ни было создано или произведено ею, нисколько от того не уменьшается. Или лучше я употреблю более свойственное этой силе сравнение, именно назову ее светом, как и сам евангелист говорит далее: и живот бе свет человеком. Как свет, хотя бы освещал неисчислимое множество предметов, нисколько от того не уменьшается в своей светлости, так в Боге, и прежде, и после сотворения, сила нисколько не оскудевает, нимало не умаляется и не ослабевает от многочисленности творения, но хотя бы надлежало произвести еще тысячу таких миров, хотя бы и бесконечному множеству их, сила Его довлеет на всех, чтобы не только произвести их, но и сохранить после создания, ибо наименование живота, употребленное здесь, относится не только к созданию, но и к промышлению о сохранении созданного».

3) И живот бе свет человеком (ст. 4). Все Словом сотворено и все Им существует, но человек стоит под особеннымпромышлениемБожиим: Слово – жизнь, все животворящая и сохраняющая, была и есть для человеков свет. Так еще в Ветхом Завете называли Мессию светом велиим (Ис. 9, 2), светом языков (49, 6), и Сам Иисус Христос говорит о Себе: Аз есмъ свет миру (Ин. 8, 12; 3, 19; 9, 5; 12, 35, 46). Свет освещает, согревает, оживляет и радует все существа, способные чувствовать и наслаждаться, а посему на языке Священного Писания означает состояние духовного озарения и просвещения, – состояние радостное и блаженное, противополагаемое тьме и ночи, когда ничего не видно (Ис. 45, 7; 59, 9). Слово, как свет людей, всегда было и есть Наставник и Учитель их (Мф. 23, 10; Ин. 13, 13), Строитель спасения и блаженства их (1 Ин. 1, 7; 2, 2; 4, 14; Кол. 1, 14; Тит. 3, 6 и др.). «Евангелист, – по замечанию святителя Иоанна Златоуста, – сперва поучает нас о создании, потом говорит и о духовных благах, дарованных нам с пришествием Спасителя, и означает их одним словом: живот бе свет человеком. Не сказал: бе свет иудеям, но всем людям, потому что не иудеи только, а и язычники получили познание о Боге, и свет сей предлагается в общение всем». Вемы, – говорит евангелист Иоанн в другом месте, – яко Сын Божий прииде и дал есть нам сеет и разум, да познаем Бога истиннаго и да будем во истиннем Сыне Его Иисусе Христе (1 Ин. 5, 20).

И свет во тьме светится и тьма его не объят (ст. 5). Тьма есть состояние грешника, удалившегося от Бога, – состояние духовного ослепления и развращения. Эта тьма происходит не от того, чтобы свет скрывался от людей, оставляя их во мраке, но от того, что люди уклоняются от света во тьму: возлюбиша человецы паче тьму, неже свет, беша бо их дела зла, – говорит Господь, – всяк бо делаяй злая ненавидит света и не приходит к свету, да не обличатся дела его, яколукава суть (Ин. 3,19.20). До воплощения Слова, по выражению Священного Писания, была ночь (Рим. 13, 12) и люди сидели во тьме и сени смертней (Мф. 4, 16), но и в такой тьме светился свет – обетованиями, пророчествами, откровенным законом, а иногда и Сам Просветитель являлся избранным Своим. С пришествием же Слова во Плоти «проповедь Евангельская светила среди мрака заблуждения, все облегавшего, и рассеивала его. Свет сей, – говорит святитель Иоанн Златоуст, – проник и в самую смерть и победил ее, так что уже одержимых смертью избавил от нее. Итак, поелику ни смерть, ни заблуждение не преодолели сего света, но он всюду блистает и светит собственною силою, то евангелист и говорит: и тьма его не объят».

Бе свет истинный, иже просвещает всякаго человека, грядущаго в мир (ст. 9). Слово есть истинный свет, несозданный, самобытный, всемогущий и истинный, дающий светлость и озарение всякому сотворенному свету, точно так же, как Слово есть самосущая и неточная жизнь, дающая бытие всякой твари и сохраняющая это бытие. «Распростершись всюду – и горе и долу, и в глубину и широту – горе в творении, долу в вочеловечении, в глубину во аде, в широту же в мире, Слово все наполнило ведением о Боге» (свт. Афанасий Александрийский). Естественный свет ума, которым Слово просвещает человека при самом вступлении его в мир (Притч. 20, 27), восполняется светом благодатного озарения (1 Ин. 2, 20). Евангелие есть достояние всего человечества (Мф. 28, 19; Лк. 16, 15), но свет Христов, – говорит святитель Иоанн Златоуст, – просвещает всякаго человека, «смотря по приемлемости каждого: если некоторые, по своей воле смежив очи ума, не хотят принять лучей сего света, то омрачение их происходит не от естества самого света, а от злобы сих людей, добровольно лишающих себя этого дара. Благодать изливается на всех; она не чужда ни иудея, ни еллина, ни варвара, ни скифа, ни свободного, ни раба, ни мужа, ни жены, ни старца, ни юноши, ко всем одинаково близка и всех равночестно призывает».

Вмиребе, имир Тембыстъ, имирЕгоиепозиа(ст. 10). «5 мире бе, но не как современный миру, – нет; поэтому евангелист и присовокупляет: и мир Тем быстъ. Чрез это он опять, – говорит святой Отец, – возводит тебя к предвечному бытию Единородного» (свт. Иоанн Златоуст). Слово – Творец мира и Просветитель всякого человека, и до пришествия Своего в мир никогда не оставляло Своего творения, всегда было светом для человеков, открывая Себя в делах Провидения, научая законам, посылая пророков, провозвестников Своего воплощения, и являясь избранным Своим. Свет Его чрез народ Израильский светил и язычникам. Впрочем, несмотря на постоянную близость света, не только язычники, но и самые иудеи оставались во тьме неведения и нечестия: мир Его не позна. «Евангелист называет здесь миром все множество людей растленных, преданных земным делам, – так обыкновенно называет их и Христос (Ин. 17, 25). Но други Божий и все дивные мужи, – говорит святитель Иоанн Златоуст, – познавали Христа еще прежде явления Его во плоти». Таковы были – Авраам (Ин. 8, 56), Моисей (5, 46) и другие пророки (Деян. 3, 24; 1 Пет. 1, 10–11). Сам Иисус Христос говорил Своим апостолам: мнози пророцы и праведницы вожделеша видети, яже видите, и не видеша, и слышати, яже слышите, и не слышаша (Мф. 13, 17; Лк. 10, 24); «значит, – замечает святой Отец, – они знали, что Он придет к людям и совершит дела, которые и действительно совершил; а если бы не знали этого, то и не восхотели бы видеть, потому что никто не может желать того, чего совсем не знает. Но что же это такое, чего они не видели и не слышали? – Пророки, хотя и слышали глас Его и Самого видели, однако же не во плоти, не в том виде, в каком Он обращался с людьми и открыто беседовал с ними» (свт. Иоанн Златоуст).

Во своя приидеи своиЕго неприяша (ст. 11). Израильский народ, избранный паче всех языков, елицы налице земли (Втор. 7, 6), первенец между ними (Исх. 4, 22), называется в Священном Писании языком святым (19, 6), наследием и людьми Божиими (Втор. 9, 26, 29). Этому народу принадлежали всыновление, и слава, и завет, и законоположение, и служение, и обетования; от него и сам Христос по плоти (Рим. 9, 4–5). Но иудеи, по своему крайнему ослеплению, не уверовали в Мессию, несмотря на то, что, по выражению святителя Иоанна Златоуста, «были воспитаны в книгах пророческих, каждый день слушали Моисея, который весьма многое говорит о пришествии Христовом, равно и других, после него бывших пророков, наконец видели и Самого Христа, Который каждый день творил для них чудеса, с ними только и беседовал, и часто говорил, что Он послан ко овцам погибшим Дому Израилева (Мф. 15, 24)».

Елицы же прияша Его, даде им область чадом Божиим быти, верующим во имя Его, иже не от крове, ни от похоти плотския, ни от похоти мужеския, но от Бога родишася (ст. 12, 13). Святой евангелист, в изумлении перед такою беспредельною любовью Бога к человеку, в послании своем пишет верующим: видите, какову любовь дал есть Отец нам, да чада Божия наречемся и будем (1 Ин. 3, 1). Единородный Сын Божий без стеснения свободы людей дал им, под условием веры, область, т. е. почетное право и высокое преимущество, быть чадами Божиими, потому что, по выражению святителя Иоанна Златоуста, «благодать не иначе приходит, как только к тем, которые сами желают и заботятся о приобретении ея». «Речением же быти, по замечанию святителя Афанасия Александрийского, Иоанн выражает, что сынами нарицаются не по естеству, а по усыновлению, и речение родишася употребил, потому что и они вполне получили именование сын. Бог по благодати делается Отцом тех, которых сотворил, когда созданные Им люди, как сказал апостол, приемлют в сердца свои Духа Сына Его, вопиюща: Авва Отче (Гал. 4, 6)». На сыновство Богу не дает права одно только происхождение от Авраама, как думали иудеи (Мф. 3, 9; Ин. 8, 39, 41), или вообще плотское рождение, но усыновляет Богу таинственное духовное рождение, которое совершается в водах крещения наитием Духа Зиждителя на душу крещаемого. «Поелику мы состоим, – говорит святитель Григорий Богослов, – из двух естеств, т. е. из души и тела, из естества видимого и невидимого, то и очищение двоякое, именно водою и Духом, и одно приемлется видимо и телесно, а другое в то же время совершается нетелесно и невидимо; одно есть образное, а другое истинное и очищающее самые глубины: оно из ветхих делает нас новыми, из плотских – богоподобными, разваряя без огня и воссозидая без разрушения». Об этом благодатном рождении говорил Никодиму Сам Господь: аминь, аминь глаголю тебе, аще кто не родится водою и Духом, не может внити во Царствие Божие; рожденное от плоти плоть есть и рожденное от Духа дух есть (Ин. 3, 5).

И Слово плоть бысть, и вселися в ны, и видехом славу Его, славу яко Единороднаго от Отца, исполнь благодати и истины (ст. 14). «Сказав, что принявшие Слово родились от Бога и соделались чадами Божиими, евангелист предлагает причину и основание такой неизреченной почести. Причина та, что само Слово соделалось плотию и Господь воспринял на Себя образ раба. Будучи истинным Сыном Божиим, Он соделался Сыном Человеческим, дабы сынов человеческих соделать чадами Божиими» (свт. Иоанн Златоуст). По замечанию святых Отцов, у евангелиста под плотию разумеется полный, совершенный человек, состоящий из тела и разумной души. Святитель Кирилл Александрийский говорит: «Выражение Слово плоть быстъ указывает не на видимую только часть существа живого, но на целого человека; евангелист не говорит, будто бы Божественная сущность изменилась некоторым образом в плоть, но проповедует воспринятие Богом Словом человеческого естества. Возвестив, что Сый в начале, Бог и у Бога, всегда пребывающий, создавший все, не сущее приведший в бытие, живот, истинный свет, воспринял тленное естество и приобщился немощам человеческим, дабы совершить спасение людей, евангелист пожелал еще более показать величие Его благодеяния и упомянул не о душе бессмертной, но о плоти страстной, смертной, тленной, образованной из персти, и частью изобразил всю природу». В Священном Писании тело человеческое называется храминою, или скиниею (2 Кор. 5, 1. 2), а посему выражение евангелиста: вселися в ны может иметь тот смысл, что Слово обитало среди нас во плоти, подобно тому, как древле Бог обитал среди Своего народа в ветхозаветной скинии. И как в скинии завеса вела в Святая Святых, так и плоть Христова, по слову апостола, есть завеса, чрез которую открывается нам новый и живый путь в небо (Евр. 10, 19–20). Как завеса скинии скрывала от взоров Святая Святых куда мог входить однажды в год один только первосвященник (Евр. 9, 7), так и завеса плоти отвсюду закрывала Слово, потому что «иначе, по замечанию святителя Григория Богослова, невозможно было бы Ему приблизиться к нашим немощам». Слово обитало среди нас – полное благодати и истины, так что вся земная жизнь Спасителя была непрерывным рядом благодеяний страждущему человечеству (Мф. 11, 4–5; Деян. 10, 38) и исполнением прообразований закона и предсказаний пророков. С вочеловечением Слова, по выражению того же святого Отца, «тени проходят, их место заступает истина». Несмотря на то, что неприступная слава Слова была сокрыта под покровом тела, она проявлялась в такой необычайной силе и светозарном сиянии, что очевидно указывала в Господе нашем Царя Славы (Пс. 23, 10). «Мы видели славу не пророка, не Ангела, не Архангела, не других высших Сил, и не иного какого-либо сотворенного естества, но Самого Владыки, Самого Царя, Самого истинного Единородного Сына, Самого общего всех нас Господа» (свт. Иоанн Златоуст). Сия слава выражалась в жизни Его, в учении, деяниях, чудесах и знамениях, даже в самых крестных страданиях Его, в которых проявились не только промышление Его и любовь к человеку, но и неизреченная сила: «тогда-то, – говорит святитель Иоанн Златоуст, – смерть упразднялась, и клятва разрушалась, и бесы были посрамляемы, и торжество над ними открывалось, и рукописание грехов наших было пригвождаемо ко кресту. Но тогда, как эти чудеса совершались невидимо, были и другие – видимые, которые показывали, что Он есть истинно Единородный Сын Божий и всей твари Господь». Преимущественно же слава Единородного Сына Божия воссияла в воскресении Его из мертвых (Рим. 1, 4).

Главную мысль, которая проходит чрез все части изложения евангелиста Иоанна, святой Ефрем Сирин выражает в следующих словах: «Тот, Кто от Бога, Бог Слово, от Отца Единородный Сын, Единосущный Отцу, Сущий от Сущего, предвечное Слово, рожденный от Отца без матери прежде всех веков неизреченно, – Сей самый в последок дней рождается от дщери человеческой, от Марии Девы без отца, рождается Бог воплощенный, понесши на Себе от Нее заимствованную плоть, соделавшись человеком, которым не был, и пребыв Богом, Которым был, чтобы спасти мир. И Он есть Христос, Сын Божий, Единородный от Отца и единородный от Матери».

Это превыспреннее благовестие святого евангелиста Иоанна о вочеловечении Сына Божия, выражающее сущность Домостроительства нашего спасения, составляет, по смыслу своему, необходимое вступление не только к Евангелию самого Иоанна, но и к повествованиям трех других святых евангелистов – Матфея, Марка и Луки. Святой Иоанн Богослов, вознесенный силою Святого Духа выше всего чувственного и временного, восходит к самому началу и прежде всего благовествует о Божестве воплотившегося Бога Слова, Господа нашего Иисуса Христа.

Воплощение Сына Божия и пребывание в сокровенности

Благовестие о рождении Предтечи Господня Иоанна

Лк. 1, 5-25

С какой постепенностию, вполне соответствующею человеческой ограниченности, Бог открывает в мире велию тайну (1 Тим. 3, 16), сокровенную от век и от родов (Кол. 1, 26)! Начиная с первого обетования еще в раю о победном Семени жены, в течение многих веков человечество было приготовляемо к принятию Спасителя; но и тогда, егда прииде кончина лета (Гал. 4, 4), явление на земле воплощенного Бога Слова предваряется и сопровождается чудными знамениями, возбуждавшими веру в чаявших утехи Израилевы (Лк. 2, 25), и вместе с тем окружается таинственностию, приличною необычайной высоте этого события, единственно новаго под солнцем (Еккл. 1, 10). Тайна пришествия в мир Спасителя с самого начала как бы удаляется и скрывается от всего, что мир называет великим и славным: она не поражает и не ослепляет внезапным и полным откровением слабые очи человеческие, не привыкшие к полуденному свету но мало-помалу просиявает среди облегающей нравственной тьмы (Ин. 1, 5) и, приемлемая благоговейною верою людей, внимательных к путям Промысла Божия, делается для них закваскою (Мф. 13, 33) новой жизни (Кол. 3, 10–11).

Давно уже смолк голос пророков, предвозвещавших пришествие Мессии; седмины Данииловы приближались к концу; прошло время, данное иудеям для того, чтобы уразуметь и напечатлеть в сердцах своих пророческие предсказания о благодатном времени Мессии. Но, несмотря на 400-летний перерыв откровений Божиих, внутренняя связь соединяет вещания пророков с повествованиями евангелистов: последний пророк Малахия оканчивает ряд ветхозаветных предсказаний пророчеством о Предтече Господнем, а святитель Лука начинает свое Евангелие благовестием о рождении предвозвещенного Предтечи. Се, Аз посылаю Ангела Моего и призрит на путь пред лицем Моим, – так говорил Бог устами пророка (Мал. 3, 1); се, Аз послю вам Илию Фесвитянина, прежде пришествия дне Господня великаго и просеещеннаго (4, 5). Этот Илия, имевший предварить пришествие Мессии, был Предтеча Иоанн, по изъяснению Самого Господа (Мф. 11, 14), и тот же вестник великих судеб Божиих – Архангел Гавриил, который открыл пророку Данииилу о седминах, определенных до пришествия Спасителя, был послан благовестить о приблизившемся совершении этих седмин и о рождении Предтечи Господня.

На юге Палестины, в нагорной стране, в городе Иудином, жила благочестивая чета – священник Захария с женою своею Елисаветою. Происходя из священнического рода и принадлежа к потомству Аарона, они оба были праведны пред Богом и поступали по всем заповедям и уставам Господним беспорочно (Лк. 1, 6). Праведность их не состояла в одном внешнем исполнении предписаний закона ветхозаветного, но оживлялась духом любви к Богу, заповеданным у Моисея (Втор. 6, 5), духом искреннего благочестия и любви к ближним, которому поучали пророки (Ис. 1, 11–18), и завершалась, по мысли Святой Церкви, верою в грядущего Мессию. Восхваляя родителей Предтечи, Святая Церковь воспевает: «яко луна полна свет правды от мысленного солнца Мессии прияла еси, и во всех заповедях Господних с Захарием ходила еси, боговозлюбленная Елисавета»; в священных песнопениях они представляются оправданными «туне благодатию Божиею» чрез «Мессию» (из церковных песнопений).

По премудрому строению Промысла Божия, эта праведная чета была лишена видимого благословения Божия, которое выражалось, по понятию иудеев, между прочим, в многочисленном потомстве (Втор. 28, 4; Пс. 126, 3; 127, 3–4). Бог неоднократно подтверждал патриархам еврейского народа обетование о размножении потомства их (Быт. 15, 5; 22, 17; 35, 11; Исх. 32, 13; Втор. 10, 22; Рим. 4, 18; Евр. 11, 12); это обетование переходило из рода в род и никогда не терялось в памяти народа, так что истинный израильтянин лучшими желаниями сердца своего жил в будущем, надеясь обрести в своем поколении обетованное «Семя жены» (Быт. 3, 15), великого «Пророка» и «Примирителя» (Втор. 18, 18; Быт. 49, 10; по евр.). Чадородие было вменяемо женам в честь и славу (Быт. 24, 60; 30, 1-13; Пс. 112, 9), а безчадие почиталось тяжким несчастием (Ис. 47, 9; 49, 21; Ос. 9, 14). Безчадие праведной четы продолжалось до преклонных лет, когда, по обыкновенному порядку природы, нельзя было ожидать рождения детей, и было разрешено чудным событием, предвозвещенным Захарии.

Праведный Захария точно и неуклонно исполнял все обязанности своего священного звания. В устранение замешательств при отправлении священных служб священники, жившие в тринадцати городах, предоставленных им в разных коленах, были разделены при царе Давиде на 24 череды (1 Пар. 24, 3-19). Эти череды имели своих предстоятелей и совершали службу понедельно (4 Цар. 11, 9; 2 Пар. 23, 4): каждая череда приходила в Иерусалим на свою седмицу, а по окончании седмичной службы возвращалась домой и была сменяема следующею чередою в установленном порядке (Лк. 10, 31). На чередных священниках лежала обязанность ежедневно вечером и утром воскурять фимиам на золотом жертвеннике, вливать елей в лампады золотого светильника и возжигать его, еженедельно приносить хлебы на трапезу предложения, сохранять огонь на жертвеннике в преддверии храма, совершать утренние и вечерние жертвоприношения, очищать по установлению проказу, наставлять народ в законе, трубить в трубы для созвания народа, а также для возвещения о праздниках. Особенно многочисленны были обряды при жертвоприношениях, предписанные законом Моисеевым (Лев. 1, 5,11; 2, 2; 3, 2, 11, 13, 16; 4, 25–26; 6, 7; 8, 16; и проч.). Для ближайшего определения, кому что делать, священники употребляли освященный временем способ, в котором евреи издавна видели выражение воли Божией (Чис. 33, 54; Нав. 18, 6, 8; Иез. 24, 6; Ион. 1, 7): они каждый день утром бросали жребий.

Захария принадлежал к восьмой чреде, носившей имя Авии (1 Пар. 24, 10). Ему досталось по жребию каждение, которое совершалось не посредством кадильницы, а чрез возложение на горящие угли кадильного жертвенника благовонного состава из стакти, ониха, душистого халвана и чистого ладана (Исх. 30, 84). Кадильный жертвенник был небольшой, четырехугольный, обложенный золотом (ст. 2), и стоял во святом, или святилище, – пред завесою, отделявшею святое от Святая святых (ст. 6). На правой стороне от него, пред тою же завесою, помещалась трапеза, или стол, с двенадцатью хлебами предложения (25, 30; 35, 13; 39, 36; Цар. 21, 6), а на левой находился золотой светильник с семью лампадами (Исх. 25, 31–37; 37, 17–23). Утром и вечером священники входили в святилище для того, чтобы поправить лампады светильника и возжечь благовонное курение (30, 7–8). Кадильный дым, восходящий к небу, служил образом молитвы, возносимой к Богу (Пс. 140, 2; ср. Откр. 5, 8; 8, 3–4), и народ по трубному звуку во множестве стекался к храму на молитву ко времени каждения. Впрочем, в святилище могли входить только священники для исполнения своих обязанностей (Чис. 3, 6-10; 16, 5, 40), а народ молился в притворах, окружавших храм.

С благоговейным трепетом вступил в святилище праведный Захария. «Приближение к Господу», требовавшее особенной чистоты и святости (Исх. 19, 22), уединение и тишина святилища, предрасполагавшие к молитвенному самоуглублению, священный полумрак, – все это не могло не действовать на святую душу священника. Захария молился. Но о чем была его молитва? Нет сомнения, что престарелый священник в святилище, пред лицом Бога, молился не столько о себе – о даровании себе чада, не столько о разрешении неплодства своей жены, сколько об исполнении чаяния всех лучших людей того времени, ждавших Царства Мессии (Лк. 2, 25, 38). «Связь речи в Евангельском повествовании не представляет препятствий так домышлять о предмете молитвы Захарииной и не дает основания считать таковым одно лишь разрешение неплодия, хотя на первый взгляд, кажется, и указывает на сие». Возложение благовоний на кадильный жертвенник не требовало много времени, но Захария на этот раз замедлил: причиною этого замедления было необычайное видение. По правую сторону кадильного жертвенника он увидел Ангела. Это неожиданное явление привело Захарию в трепет по необычности и, может быть, потому, что еще у древних евреев было поверье, что видение Ангела предвещает близость смерти (Суд. 6, 22–23; 13, 22). Не бойся, Захарие! – так начал свою беседу Небесный Вестник, предупреждая смущенного старца, что предметом благовестие будет служить не страшное, а радостное. Зане услышана быстъ молитва твоя, и жена твоя Елизавет родит сына тебе, и наречеши имя ему Иоанн; молитва твоя о наступлении Царства Мессии услышана, скоро родится Мессия, пламенно ожидаемый тобою и подобными тебе, и Предтечею Его будет сын твой, по самому имени благодатный, который родится от жены твоей, заматоревшей в летах. И будет тебе радость и веселие, и мнози о рождестве его возрадуются; твоя радость будет тем живее, чем выше назначение сына твоего, и тем шире, чем более ожидающих пришествия Мессии. Будет бо велий пред Господем – истинно и непререкаемо велик в жизни, проповеди и том спасительном деле, которое предназначено ему, и вина и сикера не иматъ пити, – будет, как назорей (Чис. 6, 3), воздерживаться не только от вина, но и от всякого опьяняющего напитка, – и Духа Святаго исполнится еще из чрева матере своея, – для исполнения великого сужения своего он, подобно древнему пророку (Иер. 1, 5), еще до рождения получит обильный дар благодати Божией, – и многих от сынов Израилевых обратит ко Господу Богу их, убедив их оставить порочную жизнь, и той предъидет пред Ним духом и силою Илииною, обратити сердца отцом на чада и противныя в мудрости праведных, уготовати люди совершены, – как Предтеча Господень, он будет походить на славного пророка Илию святостию жизни, ревностию по истине, могуществом слова, и, приготовляя чад Израиля к царству мира и любви, примирит внутренние раздоры, соединит в одном стремлении к Мессии мысли всех – и отцов и детей, и людей нечестивых сделает благочестивыми.

Чудны были для Захарии слова Ангела – чудны и удивительны до такой степени, что чувство страха скоро сменилось в душе его сомнением и неверием. По чесому разумею сие"? аз бо есмъ стар, и жена моя заматоревши во днех своих, – сказал он необычайному вестнику. В ответе Ангела слышится, прежде всего, уверение в истине благовестил, а потом возвещается наказание за неверие, неуместное для священника в священном месте пред священным вестником. Аз есмъ Гавриил предстояй пред Богом, и послан есмъ глаголати к тебе и благовестити тебе сия. Ответ, исполненный величия, вполне понятный и убедительный для Захарии, который должен был знать из Священного Писания (Дан. 8, 16; 9, 21), что Гавриил есть ближайший к Богу Ангел, знающий и возвещающий волю Его людям. И се будеши молча и не могий проглаголати, до негоже дне будут сия: зане не веровал вси словесем моим, яже сбудутся во время свое. «Ангел, – по замечанию святителя Афанасия Александрийского, – справедливо не прощает неверующему Захарии, потому что он имел в пример прежде него бывших бесплодными и рождавших, как учат Божественные Писания». Наказание, постигшее Захарию – лишение не только языка, но и слуха, как толкует Святая Церковь в своих песнопениях, послужило для него также желаемым знамением к удостоверению в истине благовестил. Притом, «лишившись языка, Захария тем самым вразумлен был, что событие сие до времени должно быть тайною: какие вредные следствия могли бы произойти из того, если бы хотя малейшая часть возвещенного небесным посланником стала известною всенародно!» Смотрение тайны сокровенныя от веков в Бозе (Еф. 3, 9) открывается в мире с постепенностью, сообразною с готовностью людей принять сию тайну.

Между тем народ, стоявший в притворах храма, ожидал Захарию, чтобы принять от него благословение (ср. Чис. 6, 23–26), и дивился, что он медлит в святилище. Когда же священник вышел оттуда и стал знаками объяснять, что не может говорить, то все поняли, что с ним произошло что-то необыкновенное и он имел видение. Это онемение старца было образом приближавшегося исполнения ветхозаветным священством своего назначения: «молчание старчо, – поет Святая Церковь, – законного писания образ носит тайн, ибо пришедши благодати Моисей умолча». «Воссиявающему свету уступает место заря, – говорит святитель Исидор Пелусиот, – при восходящем солнце меркнут сонмы звезд; когда появляется ясный день, исчезают тени на востоке. Когда воссияла Евангельская премудрость, окончилось детоводительство закона; так немотствует Захария, услышав благовестие о новом и необычайном целовании».

Онемение не воспрепятствовало Захарии продолжать службу в храме до истечения срока, и уже по окончании своей чередной седмицы он возвратился домой – в свой тихий городок. Здесь вскоре исполнилось благовестие Ангела, слышанное им в храме: 23 сентября Святая Церковь празднует зачатие Предтечи Господня Иоанна. Праведная Елисавета таилась пять месяцев, пребывая в уединении для того, чтобы беспрепятственнее посвятить это время на славословие Бога за великую милость Его к старой чете. В избытке благодарных чувств она говорила: яко тако сотвори мне Господь во дни, в няже призре отъяти поношение мое в человецех.

Это зачатие неплодною Елисаветою, по мысли Святой Церкви, было «подобием от Девы рождеству недомыслимому»; «яко утро благолепно, солнца предтекий, неплодныя прозябение проповедует яве Девы рождество»; «Божию Слову хотящу от Девы родитися, Ангел от старческих чресл происходит великий в рожденных женами и пророков превысший, подобаше бо божественных вещей преславным быти началом», так что «предъидяше чудо чудеси: прежде даже родит Дева Христа, роди заматоревшая во днех своих Предтечу Христова, да видящий преестественное рождение от состарившияся имут веру преестественному рождению, имевшему быти от небрачныя Девицы». «Благодать Божия, по выражению святителя Григория Нисского, предуготовляя людей к тому, чтобы они не почли рождения от Девы невероятным, предварительно располагала неверных к верованию менее поразительными чудесами: бесплодная и престарелая рождает сына. Это было как бы преддверием чуда, имевшего совершиться Девою».

Благовестие о вочеловечении Сына Божия

Лк. 1, 26–38

В такой же прикровенности и тишине, в таком же удалении от всякого блеска и внешней славы, как приготовлялось рождение Предтечи Господня, совершилось явление в мир Господа. Святые евангелисты, занятые изображением чудных событий земной жизни Господа Иисуса Христа и изложением Божественного учения Его, оставили нам мало сведений, касающихся Пречистой Матери Его. Между тем древнее предание, сохраненное святителем Григорием Нисским, представляет и в рождении Матери Господа особенное участие Промысла Божия, предуготовлявшего избранный сосуд благодати.

Родители Пресвятой Девы были Иоаким и Анна, по выражению церковной песни, «праведные в законней благодати». Они происходили из царственного рода Давидова, и дожив до старости и не имея детей, слезно молили Господа разрешить неплодие. Молитва их была услышана, и праведные супруги получили обетование о рождении благодатной Дщери. И в этом случае, как поет Святая Церковь, «таинству предтечет таинство».

«Дева Матерь родилась от неплодной, – говорит преподобный Иоанн Дамаскин, – потому что чудесами должно было предуготовить путь к единственной новости под солнцем – главнейшему из чудес, и постепенно восходит от меньшего к большему». Превосходя чистотою жизни «всех земных родителей», праведные Иоаким и Анна удостоились «родить младенца Богоданного» – Пресвятую Деву Марию и соделаться чрез Нее «Богоотцами». «Младенчествуя плотию, Богоотроковица, по выражению церковных песней, была совершенна душою», «трилетствуя телом, многолетствовала духом», и во исполнение обета своих родителей по достижении трехлетнего возраста была введена в храм и оставлена там для воспитания. Вскоре благодатная Дева лишилась Своих престарелых родителей и в ранних годах Сама испытала положение горького сиротства. С утратою всего дорогого, что могло привязать Ее к земле, Она всецело предалась Своим чистым сердцем единому Богу и с самого юного возраста сделалась тем, чем осталась до конца Своей жизни, т. е. рабою Господнею, всегда послушною воле Божией и смиренною. Всевидящее око Божие зрело эти высокие качества святой души Ее, и Сама Пресвятая Дева, ведомая Промыслом Божиим к необычайному назначению, пожелала проводить жизнь в чистоте безбрачия и сохранить девство до смерти: «яко храм избранный и всенепорочный, – поет Святая Церковь, – Она предобручилася Духом таинственно Слову Божию, обручена Богу и Отцу».

Когда Пресвятая Дева среди молитвенных и благочестивых упражнений в храме пережила лета отрочества, Промысл Божий расположил обстоятельства так, что со всею необходимою прикровенностию исполнилось вечное предопределение о спасении человеческого рода. «Пока Пресвятая Дева была маловозрастна, – говорит святитель Григорий Нисский, – священники воспитывали Ее, как и Самуила, в церковных зданиях; когда же Она возросла, советовались, что предпринять относительно Ее, чтобы не прогневать Бога: подчинить Ее закону природы, отдав кому-либо в супружество, казалось весьма неуместным, потому что было бы святотатством, если бы человек овладел даром, посвященным Богу. Но дозволить жене пребывать в храме вместе со священниками и показываться в святилище – не было терпимо законами и согласно с важностию и приличием». Для устранения этих затруднений Дева «вручается от сонма священников обрученнику, или хранителю девства, который оставил бы ненарушимым обет Ее». Хранителем высоты и святости Богоотроковицы был избран престарелый Иосиф, так что, по выражению святых Отцов, «обручение их имело особый смысл» (свт. Григорий Нисский), и «Мария, соединенная с Иосифом, казалась женою мужа, тогда как между ними не было общения брака». Таким образом Промысл Божий, в неизследимых путях своих (Рим. 11, 33), устроил и рождение Слова от Девы и Самую Деву предохранил от ненависти врагов Христовых. «Для чего, – спрашивает святитель Иоанн Златоуст, – Дева зачала не прежде обручения? – и отвечает: для того, чтобы совершающееся было до некоторого времени сокрыто, а Дева избежала всякого подозрения». «Иначе, – продолжает святой Отец, – если бы сначала сделалось сие известным иудеям, они, перетолковав слова в худую сторону, побили бы Ее камением. Если они бесстыдно перетолковывали и то, чему примеры имели в Ветхом Завете, – чего бы не сказали, услышав о зачатии Девою? Без сомнения, крайне возмутило бы их сие необыкновенное и новое событие, когда они и не слыхали, чтобы нечто подобное случилось у предков».

Иосиф, подобно Деве Марии, происходил из царского рода Давидова (Мф. 1, 6; Лк. 1, 27). Евангелист называет его праведным (Мф. 1, 19), а это название показывает, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, что обрученник Пресвятой Девы «имел все добродетели». Из немногих слов Священного Писания об Иосифе можно видеть, что это был человек вполне чистый, скромный, искренний, миролюбивый, внимательный к голосу своей совести и вещаниям свыше, – качества, которые делали его достойным великой чести быть ближайшим зрителем исполнения велией тайны благочестия (1 Тим. 3, 16). Он снискивал пропитание трудами рук своих, будучи древоделом, т. е. плотником, и уже «много лет жил во вдовстве», когда застигло его избрание Промысла Божия, действующего иногда в мире такими путями, которых значения не понимают даже избираемые орудиями действия.

Восьмидесятилетний старец, приняв Деву Марию из рук священников, привел Ее в свой дом, находившийся в галилейском городе Назарете. Мирно и спокойно текли дни Богоизбранной Отроковицы в доме Иосифа: Она и здесь среди людей, окруженная житейскими суетами, не оставляла благочестивых навыков, приобретенных в прежнем священном обиталище, жила для одного лишь Бога, занимаясь молитвою и чтением святых книг. Но вскоре в этом бедном и пренебрегаемом городе (Ин. 1, 46), в убогой хижине древодела, вдали от блеска и славы мира, совершилось событие, предопределенное вечными судьбами Божиими еще прежде сложения мира (1 Пет. 1, 20), обетованное падшим прародителям в раю и предвозвещенное пророками Ветхого Завета, – вочеловечение Сына Божия.

Тот же Небесный Вестник – Архангел Гавриил, который возвестил праведному Захарии о зачатии Предтечи Господня (Лк. 1. 19), был послан от Бога в Назарет к Пресвятой Деве Марии благовестить Ей о вочеловечении Сына Божия. Среди молитвенных и святых размышлений Ее о таинственных словах пророка Исайи, предсказывавших о рождении Еммануила от Девы (7, 14), как бы в ответ на сокровенные думы и желания чистой души Приснодевы о скорейшем исполнении пророческих слов предстал пред Нею Архангел Гавриил и начал благовестие необычным приветствием: Радуйся, Благодатная! «Радуйся, орудие радости, которым упраздняется приговор клятвы и возвращается право на радость, радуйся истинно благословенная, радуйся препрославленная, радуйся преукрашенное святилище благодати Божией, радуйся чертог, в котором Христос обручает Себе человечество, радуйся избранная Богом прежде рождения, радуйся орудие примирения Бога с человеками, радуйся святая девственная земля, из которой неизреченным действием Божиим образуется новый Адам для спасения Адама древнего!» (блаж. Андрей Иерусалимский). Господь с Тобою! Тебе свойственно радоваться, потому что с рабою – Господь Славы, с благолепнейшею – Прекраснейший паче всех сынов человеческих, с нескверною Тот, Кто освящает всяческая! С Тобою Бог и совершенный человек, – не земный жених, но Сам Господь святыни, Отец чистоты, Виновник нетления, Податель свободы, Источник спасения, Хранитель истинного мира, – сей Самый Господь с Тобою и из Тебя! (свт. Григорий Неокесарийский). Благословенна Ты в женах! «Ты одна из всех матерей, предуготованная быть Материю Создателя Своего, не испытаешь свойственного матерям: матернее рождение не повредит чистоте Твоего девства. Ты одна истинно благословенна, потому что наименуешься Матерью благословенного Сына, Которому народы воззовут: Благословен грядый во имя Господне (Мф. 21, 9), и о Котором пророк возвещал: благословенно имя славы Его вовек и в век века, и исполнится славы Его вся земля (Пс. 71, 19)» (блж. Андрей Иерусалимский).

При виде небожителя, благовестившего Пресвятой Деве необычайную радость, Она пришла в смущение. «Отчего так? – спрашивает святитель Филарет Московский. – Оттого ли, что не узнала Она Небесного Вестника? Но если вид незнакомого, внезапно пришедшего, привел Ее в смятение, то должны были тотчас успокоить Ее кроткие и благочестивые слова его. Или Ее потрясло видение вышнего духовного существа, неудобно переносимое немощным и бренным естеством человеческим? Но Ее чистота, беспримерная между рожденными от Адама, соделовала Ее беспримерно способною к небесным общениям, и предание сказует, что не первым уже для Нее опытом таковых общений было явление Гавриила. Отчего же Сия, хотя юная, но уже опытная собеседница Божества, смутилась при виде Ангела?» Разрешая эти недоумения, тот же учитель Церкви говорит: «До сих пор ни один и особенно ни одна из земнородных не слыхали с небес подобного приветствия, – и потому, когда Мария слышит, что неожиданный посетитель приветствует Ее не только миром, но и радостию, приписывает Ей благословение не как дар, но как Ее неотъемлемое достояние, возвещает Ей благословение, преимущественное пред всеми женами в мире, – тихая душа Ее от сильных слов духа, как тихая вода от сильного дыхания ветра, по необходимости приходит в движение: смутися о словеси его. Нет в сем смущении ничего нечистого, но нет в минуту смущения той душевной тишины, которая ему предшествовала. Когда ветер, ударяя в поверхность воды, частию поднимает ее от места ее покоя, тогда и чистая вода трепещет и кажется возмущенною; так, душа Марии, хвалебным словом Ангела не только подъемлемая из самоуничижения, в котором она обыкла покоиться, но и возносимая превыше всего сотворенного, трепетала чистым страхом, и Ее постоянное стремление во глубину смирения, сделавшееся ощутительным от того, что Ее превозносили, обнаружилось в виде смущения».

Смущенная Дева не спешила отвечать Ангелу, но в молчании помышляше, каково будет целование сие.

«Неужели Я одна из женщин дам природе новые законы? Кто принес такую весть и откуда он пришел? Почитать ли вещающего человеком? – но он представляется бестелесным. Ангелом ли его назвать? – но он говорит, как человек. Я не понимаю того, что вижу, недоумеваю о том, что слышу» (блж. Андрей Иерусалимский). Смущение не препятствовало Ей безмолвно размышлять о слышанном, не лишило Ее присутствия духа и не вывело из свойственного Ей состояния сосредоточенности ума, а все это означало, что Она «любила иметь познание о предметах не поверхностное, а твердое и основательное» (блж. Андрей Иерусалимский). Стараясь успокоить смущенный дух Свой, Она не произносила слов, но только одним взором показывая некоторое недоумение, вместо голоса обнаруживала состояние Своей души выражением внешнего Своего вида.

Но для того чтобы благовестие мира было принято в полном мире и спокойствии духа, Архангел рассеивает смущение Девы словом ободрения: не бойся, Мариам, обрела бо вси благодать у Бога, – «благодать, которой не получила Сарра, не испытала Ревекка, не познала Рахиль, не удостоилась ни славная Анна, ни соперница ее Фенанна, – благодать, какой никто, кроме Тебя, не обретал от самой вечности» (блж. Андрей Иерусалимский). Велика, невыразимо велика благодать избрания Пресвятой Девы, но велики и нравственные совершенства Ее. «Превыше всех вознесена Она избранием, – замечает святитель Филарет Московский, – потому что превыше всех явилась достойною избрания по своим душевным качествам и расположениям и, между прочим, по чистейшему девству, которым Она, как солнце, взошла очевидно превыше всего древнего, верно же и превыше всего грядущего мира». В самом деле, по выражению святителя Григория Неокесарийского, «достойно и праведно свята Дева одна из всех родов избрана Богоматерию, ибо Она была подлинно премудрее всех и в целом роде человеческом никогда и ни одного человека не нашлось Ей подобного». Много веков прошло, пока человечество явилось в Деве Марии на той степени чистоты и святости, что могло сделаться вместилищем Невместимого: «Та единая обретеся первая и последняя таковая, яже сугубыя ради чистоты Своея – телесныя и душевныя сотворися достойна быти церковию и храмом Духа Святого» (свт. Димитрий Ростовский).

Приступая к самой сущности благовестил, Архангел выражается словами, напоминавшими пророчество Исайи, предсказавшего рождение Спасителя от Девы (7, 14): и се зачнеши во чреве, и родиши Сына, и наречеши имя Ему: Иисус. Это пророчество, по свидетельству предания, было известно Пресвятой Деве, но теперь Она удостоверяется, что благодать – быть Материю Сына Божия – принадлежит именно Ей. Пророк, называя Мессию Еммануилом, разумел высочайшую тайну соединения двух естеств – Божеского и человеческого в одном Лице Богочеловека, а имя Иисус, в первый раз произнесенное Небесным Вестником, указывало на избавление Господом рода человеческого от вечной смерти и рабства диаволу. Сей будет велий, – продолжал Архангел, – и Сын Вышняго наречется: и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его, и воцарится в дому Иаковли во веки, и царствию Его не будет конца. Духовное и Вечное Царство Христа Господа в ветхозаветных писаниях нередко представляется в образах славного земного царства, которое возвратит Израилю прежнее могущество (2 Цар. гл. 7; Ис. гл. 7 и 9; Мих. гл. 5 и др.). Сии образы, без сомнения были понятны Пресвятой Деве Марии, читавшей священные книги, и в настоящем случае Архангел благовествует Ей о Христе Спасителе в чертах, издавна Ей знакомых. Слово благовестил на этот раз указывало Христа Господа лишь в величественном виде Вечного Царя, непреоборимо могущественного, предоставляя времени и дальнейшему течению событий выяснить другие черты и свойства служения Его: вскоре по рождении Его старец Симеон предупредит Деву-Богоматерь и о Его самоуничижении, а разные обстоятельства жизни Его ясно покажут, что царство Его не от мира сего (Ин. 18, 36).

Пресвятая Дева, еще не проникая в глубину тайны Божией, при слышании слов Благовестника перенеслась мыслию к данному Ею обету непорочного девства: како будет сие, идеже мужа не знаю? – вопрос естественного недоумения, а не сомнения и неверия, как у Захарии (Лк. 1, 20). «Ты обещаешь Мне что-то странное, – как бы так говорила Приснодева Небесному Вестнику, – ты возвещаешь Мне то, что превосходит естество: Я браку непричастна; Я обручилась жениху, но браком с ним не сочеталась; Я знаю во Иосифе только обрученника, но не мужа» (блж. Андрей Иерусалимский). «Обет девства произнесен, утвержден; сколько Я не желаю отменить его, столько не позволяет и закон (Чис. 30, 3). Господь не нарушает Своих законов, – как же будет то, что и обет девства сохранится, и закон исполнится, и сын родится?» (свт. Филарет Московский). «Неужели природа одну Меня сделает материю без брака? Неужели Я одна вопреки природе покажу новый для нее образ рождения?» (блж. Андрей Иерусалимский). Архангел разрешил недоумение Девы, указав Ей образ вочеловечения Сына Божия: «не мысли о благодати по внушениям природы; ибо благодать не подчиняется законам естества; где действует Дух Святой, там все совершается скоро и беспрепятственно; где участвует Божественная благодать, там все возможно для Бога» (свт. Григорий Неокесарийский). Дух Святый найдет на Тя и сила Вышняго осенит Тя: темже и рождаемое свято наречется Сын Божий. «Нескверно и пречисто рождение, ибо где дыхание Духа Святаго, там отъемлется всякая нечистота» (свт. Кирилл Иерусалимский). Для неопального приятия Бога Слова Дева, хотя и чистая душою и телом, нуждалась еще в особенном действии Святаго Духа, так что, по выражению святителя Григория Богослова, «душа и тело Ее были предочищены Духом», и Сын Божий, как воспевает Святая Церковь, «во утробу вселися девичу, предочищенную Духом». «Тот предвечный Младенец, Который от Святого Духа через Святого Отца непостижимо образовался, поистине будет святым и назовется Сыном Всевышнего, как Слово, от вечности Всевышним изглаголанное» (блж. Андрей Иерусалимский).

Для окончательного убеждения Пресвятой Девы в непреложности благовестил Архангел указал Ей на пример сродницы Ее Елисаветы, уже испытавшей чудодейственную силу Божию: и се Елисавет, южика Твоя, и та зачат сына в старости своей: и сей месяц шестый есть ей, нарицаемей неплоды. «Бог, идеже хощет, побеждается естества чин!» Для Всемогущего одинаково возможно – то, чтобы бесплодная и уже состарившаяся зачала, также и то, чтобы неискусомужная Дева родила.

Не оставалось более места недоумению: вид и достоинство Архангела несомненны, вещания его истинны, воля Божия непреложна, – и Пресвятая Дева, уверившись, что слышит сию волю, изрекла: се, раба Господня: буди Мне по глаголу твоему! В немногих словах, по замечанию святителя Филарета Московского, Она высказала все: «чистейшую и совершенную преданность Богу волею, мыслию, душою, всем существом, всякою способностию, всяким действием, всякою надеждою и ожиданием». И какая необъятная сила этих смиренных слов! Проникнув небеса и преклонив их, они низвели на землю Сына Божия, и Слово плоть быстъ (Ин. 1,14). «По согласию Святой Девы, – говорит преподобный Иоанн Дамаскин, – Дух Святый, по слову Господню, возвещенному Ей Ангелом, сошел на Нее, очистил Ее и даровал Ей способность как принять в себя Божество Слова, так и родить. Тогда приосенил Ее, как бы Божественное семя, Сын Божий, единосущный Отцу, Ипостасная Премудрость и Сила Вышнего Бога, и из пречистых и девственных Ее кровей образовал Себе начаток нашего естества – плоть, оживленную душою словесною и разумною, но образовал не из семени, а творчески, Святым Духом, и образование произошло не чрез постепенное приращение, но совершилось в одно мгновение, – само Слово Божие стало Ипостасию плоти».

По исполнении благовестил Архангел Гавриил возвратился в светлые обители неба.

Посещение Елисаветы Пресвятою Девою Богоматерью

Лк. 1, 39–56

Слышанное Пресвятою Девою от Архангела было так необычно, что Она, сложив глаголы его в глубине Своего смиренного сердца, не решилась открыть божественную тайну даже обрученнику Своему Иосифу. Между тем, по естественному влечению всех общительных душ, Она не могла не желать поделиться с кем-либо из близких чувствами, переполнившими душу Ее, – и с кем, как не с той родственницей, о которой упомянул Ей Архангел во время Благовещения? Судьба праведной Елисаветы и младенца ее представлялась связанною в деле Домостроительства Божия с Ее собственной судьбой. Они обе были посещены особенною милостью Божиею и сближены Богом еще более, чем сближало их телесное родство. Пресвятая Дева хотела порадоваться радостию Елисаветы и сообщить Ей и о Своей радости, и из взаимных собеседований извлечь полезные указания для настоящего и будущего. Святой Амвросий так объясняет чистые побуждения, расположившие Пресвятую Деву посетить Елисавету: «не то, чтобы Она не веровала предсказанию, усомнилась в вестнике или же не уверена была в истине примера (т. е. Елисаветы), но восхищенная обетованием была поспешна от радости», а блаженный Феофилакт замечает, что Она отправилась к Елисавете и «по желанию точнее узнать дело».

Пресвятой Деве предстоял неблизкий путь – из Назарета в южную часть Палестины, где в нагорной стране лежал город Иудин, местопребывание праведных Захарии и Елисаветы. Притом это был путь трудный, потому что пролегал по горным тропинкам и местам пустынным, где и в настоящее время путешественник, обыкновенно, испытывает большие неудобства. Дева-Богоматерь предприняла этот дальний путь единственно в надежде на Бога, Который, избрав Ее для великого дела, без сомнения, оградит от всех бед и опасностей.

В тихом и укромном жилище Захарии совсем не ожидали Пресвятой Девы Марии, и Елисавета не могла думать, чтобы в дальнем Назарете кто-либо знал о случившемся с нею; еще менее Сама Дева-Богоматерь могла ожидать, чтобы благовестив Архангела известно было кому другому, кроме Нее. Но в этом свидании двух избранниц Промысла Божия приготовлялось новое чрезвычайное событие, показавшее им, что все, совершающееся с ними, есть дело Божие. Едва Елисавета заслышала голос приветствия Марии, как взыграся младенец во чреве ея; он взыграл, по изъяснению Святой Церкви, «яко сущий Предтеча», «предуведев Бога, Владыку и Спаса своего», «поклонися Ему», и «проповеда прежде рождества Солнца Правды». Елисавета исполнилась Святаго Духа и сделалась, по выражению церковных песней, «первою благовестницею воплотившагося Мессии» и «первою проповедницею совершаемаго таинства». Она встретила Пресвятую Деву не только как любимую свою родственницу, но как Матерь Господа своего, и в порыве вдохновенного чувства произнесла не просто радушные слова родственного приветствия, но торжественную речь, полную таинственного смысла. Она воскликнула громким голосом: благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего! И откуду мне сие, да приидет Мати Господа моего ко мне? Се бо, яко быстъ глас целования Твоего во ушию моею, взыграся младенец радощами во чреве моем, и блаженна Веровавшая, яко будет совершение глаголанным Ей от Господа. «Много жен во Израиле почтенных чадородием, славных добродетелями, – как бы так говорила Елисавета Пресвятой Деве, – но Ты безмерно превзошла всех, потому что чрез Тебя является в мир давно ожидаемый Мессия. Младенец мой – будущий Предтеча, ощутив присутствие своего Господа, воплотившегося в Тебе, радостно приветствует Его. И мне Ты сделала великую радость пришествием Своим, потому что я вижу в Тебе не простую дщерь Иоакима и Анны, свою сродницу, а Деву Марию, возвеличенную Богом до недосягаемой высоты быть Матерью Спасителя. Тебе возвещено от Господа о великой тайне вочеловечения: воистину блаженна вера Твоя, потому что все совершится так, как возвещено Тебе».

Слыша в начале приветствия Елисаветы повторение слов Архангела, а в заключении прямое указание на то, что тайна Благовещения открыта ей, Пресвятая Дева прониклась тою благодатною силою, которая дает возможность обнять одним взором прошедшее, настоящее и будущее. Верующая душа Ее, почерпавшая себе пищу в Слове Божием, не могла иначе выражать свои глубочайшие чувствования, как только священными словами, и именно эти слова наиболее соответствовали Ее состоянию. Величественная песнь Ее, по характеру подобная песне Анны, матери Самуила (1 Цар. 2, 1 и след.), Моисея и Мариам (Исх. 15, 1 и след.), пророчицы Деворы (Суд. 5, 1 и след.) и Давида (2 Цар. 22, 1 и след.; Пс. 113 и 117), прославляет Божию милость (ст. 48, 50, 54), всемогущество (49, 51–53) святость (49), правду (52, 53) и в особенности верность Бога Иеговы завету Своему (54–55). Величит душа Моя Господа, и возрадовася дух Мой о Возе, Спасе Моем, яко призре на смирение рабы Своея, се бо отныне ублажат Мя вси роди, яко сотвори Мне величие Сильный, и свято имя Его, и милость Его в роды родов боящимся Его. Смиренная Дева, чуждая даже тени самопревозношения, относит к устроению Божию все величие, в котором зрит Ее праведная Елисавета как Преблагословенную Матерь Господа, – ту славу, которую будут воздавать Ей по всей вселенной верующие в Сына Ее. «Дух Святой, Которому предалась Она в восторге молитвы, – замечает святитель Филарет Московский, – просветил в сие время Ее ум, подвигнул Ее уста, и Она изрекла то, что предопределил о Ней Бог». Милость Божия, открывающаяся в явлении на земле Спасителя, приводит Ей на память весь ряд протекших веков Ветхого Завета – и Она в быстрой речи объемлет как бы всю историю избранного народа Божия: сотвори державу мышцею Своею; расточи гордыя мыслию сердца их; низложи силъныя со престол и вознесе смиренныя; алчущия исполни благ и богатящияся отпусти тщи. Он потопил в морской пучине гордого фараона и возвеличил раба Своего Моисея, отвергнул непокорного Саула и вознес кроткого Давида, наказал Амана и прославил Мардохея, – и как много других событий, где десница Божия славно прославилась. Но т. к. Ветхий Завет служил образом Нового (1 Кор. 10, 6), то в явлении всемогущей силы Божией в событиях ветхозаветных нельзя не видеть пророчественного указания на те знаменательные перемены, какие произойдут в Царстве Мессии. Как древле Бог, рассевая и низлагая горделивых и надменных, возвышал смиренных, так и в духовном Царстве Мессии Он отвергнет всех высящихся и богатящихся своею правдою и не ищущих благодатного оправдания, а превознесет уничиженных и нищих духом, стяжавающих в своем уничижении высокое нравственное совершенство. Самое воплощение Спасителя произошло не среди язычников, считавших себя мудрыми, сильными и славными (1 Кор. 1, 27–28), но среди народа израильского. Такое снисхождение Божие к Израилю, не только не отверженному за грехи свои, но преимущественно пред другими народами удостоенному видеть среди себя Мессию, Пресвятая Дева приписывает исключительно милосердию Господа, вспомянувшего обетования, данные праотцам – Аврааму, Исааку, Иакову и потомству их: восприят Израиля отрока Своего, помянуты милости, якоже глагола ко отцем нашим, Аврааму и семени его до века.

После радостного свидания и вдохновенных приветствий тихо потекла жизнь Пресвятой Девы в мирном жилище праведных Захарии и Елисаветы. Избранницы Божий проводили время в святых и поучительных беседах о предметах неземных; общие молитвы их были чисты и пламенны. Размышляя о перемене судьбы своей, обе собеседницы чувствовали живейшую потребность высказать одна другой свои тайны, объяснить все, что Господь сделал для них, сообщить уже явленные над ними опыты Божественного водительства. А в прошедшем сколько они видели для себя полезных указаний относительно будущего! Какое подкрепление и ободрение они находили для себя во взаимном доверчивом раскрытии сердечных желаний, забот, радостей и надежд! Быстро шли дни за днями, и когда минуло около трех месяцев благодатного свидания, Пресвятая Дева собралась в обратный путь. Ей так было приятно в доме Елисаветы, что Она, кажется, только для уклонения от глаз любопытных людей, которыми вскоре должен быть наполниться дом Захариин по случаю рождения ему сына, решилась оставить Елисавету. Пресвятая Мария возвратилась в дом Свой – в Назарет.

Рождество Иоанна Предтечи

Лк. 1, 57–80

Многими завесами до времени, по выражению святителя Иоанна Златоустого, «сокрываемо было рождение Христово», – и святая тайна была открываема с великой постепенностью. Когда Елисавета родила обещанного сына, была снята печать молчания с уст престарелого священника. В этом неожиданном рождении младенца от неплодной в старости все соседи и родственники видели особенную милость Божию к благочестивой чете и радовались с нею. В восьмой день по рождении обыкновенно происходило у иудеев обрезание младенцев мужеского пола, по закону Моисееву (Лев. 12, 3), основанному на повелении Божием Аврааму (Быт. 17, 9 и след.), причем нарекали имя новорожденному (ср. Быт. 21, 3–4). Родственники и знакомые, собравшиеся в доме Захарии для этого обряда, не зная того, что имя уже наречено Ангелом еще до рождения младенца, хотели назвать его именем отца. Передал ли Захария знаками или на письме своей престарелой жене о явлении ему Ангела и о повелении наречь младенца Иоанном, или, что вероятнее, «Елисавета, как Пророчица, – по выражению блаженного Феофилакта, – прорекла об имени», она решительно воспротивилась намерению своих родных и знакомых и желала назвать младенца Иоанном. Т. к. присутствовавшие настаивали на своем, говоря, что имени Иоанн нет во всем родстве Елисаветы, то решение спора предоставили самому Захарии и знаками спрашивали его, как назвать младенца? Удивительным казалось желание Елисаветы, но еще удивительнее было то, когда и Захария написал на поданной ему дощечке: Иоанн будет имя ему. Но онемевший священник не только написал, но и проговорил, потому что, – замечает святитель Григорий Богослов, – «неприлично было молчать отцу гласа, когда глас уже происшел, но как неверие гласу связало язык, так явление гласа должно было разрешить отца, которому и благовествован, и родился сей глас и светильник, предтеча Света и Слова». Видя исполнение слов Ангела, Захария совершенно освобождается от неверия; «немой в продолжение девяти месяцев, письменно утверждает он для новорожденного незнакомое и оспариваемое имя Иоанна, т. е. благодатнаго, и сим делом веры загладив вину неверия, за которую наказан был немотою, тотчас получает употребление языка. В сие время душа его исполняется чистою радостью; чистая радость проницается небесным вдохновением; его девятимесячные безмолвные помышления превращаются в живые чувствования и предчувствия; все сие вместе изливается из переполненной души: Захария говорит, а Дух Божий в нем пророчествует» (свт. Филарет Московский).

В пророческом воодушевлении Захария видит Мессию как бы уже пришедшим и совершившим дело искупления людей, по древнему обетованию Божию (ст. 68–75), и, обращаясь к своему младенцу, пророчески предуказывает особенное призвание его (ст. 76–79). Первыми словами его были слова благодарения и славословия Богу за обетованное и давно уже чаемое спасение человечества: благословен Господь Бог Израилев, яко посети и сотвори избавление людем Своим, и воздвиже рог спасения нам в Дому Давида отрока Своего. Посещение – это и есть воплощение Сына Божия, Который один только мог сотворить избавление, представив правосудию Божию довлеющее удовлетворение Кровию Своею, пролитою за живот мира; Он только мог послужить для всех верующих рогом спасения, – образ, взятый от рога жертвенника в храме, служившего убежищем для преступников (3 Цар. 1, 50; 2, 28; 1 Макк. 10, 43). Этот спасительный рог воздвигнут в Дому, т. е. роде Давида, от которого по плоти надлежало произойти Мессии. И как все это согласно с данными Богом обетованиями и предсказаниями: якоже глагола усты святых сущих от века пророк Его, спасение от враг наших и из рук всех ненавидящих нас, сотворити милость со отцы нашими и помянути завет святый Свой, клятву еюже клятся ко Аврааму отцу нашему, дати нам, без страха, из руки враг наших избавлъшимся, служити Ему преподобием и правдою пред Ним вся дни живота нашего. С пришествием Мессии обетование, данное Аврааму с клятвою (Быт. 22, 16–18), исполнено, и все верующие, истинные чада Авраама (Гал. 3, 7), могут невозбранно благоугождать Богу преподобием, т. е. праведностью пред Ним, и правдою, т. е. справедливостью к людям. В Царстве Мессии новый Израиль, освободившись от плена греховного (Рим. 6, 16. 20), будет служить Богу в правде и в преподобии истины (Еф. 4, 24). Ближайшее отношение к этому царству имеет родившийся младенец, к которому Захария направляет свою речь: и ты, отроча, Пророк Вышняго наречешися, предъидеши бо пред лицем Господним уготовати пути Его, дати разум спасения людем Его, во оставление грех их, милосердия ради милости Бога нашего, в них же посетил есть нас Восток свыше, просветити во тме и сени смертней седящия, направити ноги наша на путь мирен. Особенностью служения Иоанна будет предшествие Господу и приготовление людей к принятию Его, подобно тому, как утренняя звезда или рассвет зари предвещает восход сияющего солнца. Захария уже созерцает в духе это восходящее Солнце Правды (Мал. 4, 2) – имеющего родиться от Пресвятой Девы Господа Иисуса Христа, Который воистину будет Восток свыше (Иер. 23, 5; Зах. 3, 8; 6, 12; ср. Ин. 1, 9) для всех путников земных, во тьме духовной ночи сбившихся с пути и ждущих утреннего рассвета, чтобы найти верную дорогу и направиться к своей цели твердыми стопами.

Слух о чудном рождении необыкновенного младенца распространился далеко за пределы города, где жила престарелая чета: по всей нагорной стране иудейской рассказывали о том, что произошло в доме Захарии. Все слышавшие чувствовали благоговейный страх пред обнаружением всемогущей силы Божией и в недоумении спрашивали друг друга: что убо отроча сие будет} Ответ на этот вопрос был сокрыт в будущем, которое в общих чертах предызображено в пророческих словах Ангела и самого Захарии. Младенец, хранимый Промыслом Божиим для своего великого служения, возрастал телом и укреплялся духом.

Открытие святой тайны Иосифу

Мф. 1,18–25

По возвращении Девы-Богоматери из дома Захарии признаки Ее святого чревоношения делались более и более заметными для праведного Иосифа. Он, по замечанию святого Прокла, «не знал тайны, происходившей в Деве, не знал, какого чуда будет служителем, не знал, что от обрученной ему родится Христос, предреченный пророками, не воображал, что может соделаться храмом Божиим составленная из чистой персти; сокрыто было от него, что второй Адам будет образован руками Господа опять из девственного рая». «Буря помышлений сумнительных», по выражению церковной песни, восстала в душе святого старца, когда он заметил положение Приснодевы Марии. В страшном волнении духа он «увидел Марию, – говорит тот же святой Отец, – и уязвилось сердце его; увидел непразднство и считал тайну чистоты потерянною: увидел Имущую во чреве и впал в величайшее смущение, предполагая Ее обольщенною». «Мария! – так выражает чувства его церковная песнь, – что это сделалось с Тобою? Недоумеваю, удивляюсь и ужасаюсь! Мария что это сделалось с Тобою? Вместо чести Ты принесла мне позор, вместо радости – печаль, вместо похвалы – укоризну. Как стерпеть мне упреки людей? Я принял Тебя непорочною из храма из рук священников – и что же теперь вижу?» Так праведный Иосиф, не ведая тайны Божией, сетует и смущается, и «это неведение, по замечанию святого Прокла, нельзя ставить в вину праведному мужу, потому что таинство было столь недоступно для человеческого ума и сверхъестественное рождение столь необычайно, что и сама Пресвятая Дева удивилась слову Архангела: радовалась о Воплощающемся, но возражала говорящему с Нею». Пресвятая Дева не могла не заметить смущения своего обрученника, но не решалась объяснить ему тайну Благовещения без особой на то воли Божией, тем более что Иосиф как бы был отстранен от этой тайны самим благовестником, умолчавшим о нем. Притом Она «думала, – говорит святитель Иоанн Златоуст, – что не уверит жениха, сказав о необыкновенном деле, а напротив, огорчит, подав мысль, что прикрывает сделанное преступление». Признавая открытие тайны неуместным, Она не могла не видеть и того, какой опасности подвергало Ее молчание, и в этом трудном положении единственным успокоением для Нее была уверенность, что Сам Господь, Которого делу Она служит, найдет наилучшее средство вывести Ее из затруднения и предохранить от опасности.

Иосиф, мучимый подозрениями, выказал в этом деле прекрасные свойства души своей – безукоризненную честность и редкое добросердечие. Закон Моисеев, неумолимо строгий к нарушавшим девственную и супружескую чистоту (Втор. 22, 20–24; Лев. 20, 10; 21, 9), давал ему право всенародно обвинить Деву, но такая жестокость была противна доброму сердцу его; оставить же свои наблюдения без последствий и продолжать носить имя супруга Той, Которая казалась «бракоокраденною», – было несогласно с открытым и честным характером его. После долгого соображения он решился, во избежание людских толков и пересуд, тайно отпустить свою Обрученницу. Кроме нравственных качеств, Иосиф «показал здесь – по словам святителя Иоанна Златоустого – и великую мудрость: не обвинял и не порицал Девы, а только намеревался отпустить Ее». Впрочем, такое намерение, хотя и было наилучшим в положении Иосифа, могло помрачить невинность Чистейшей из дев и угрожало бесславием рождению Богомладенца.

Когда святой старец помыслил привести в исполнение свое решение, несогласное с премудрыми целями Домостроительства Божия, Господь открыл ему великую тайну, совершавшуюся пред очами его. Является ему во сне Ангел, – не наяву, потому что, замечает святитель Иоанн Златоуст, «Иосиф имел много веры и для него не нужно было такого явления», является, лишь только он помыслил отпустить Деву, потому что «услышать от Ангела о том, что помыслил, служило несомненным признаком, что Ангел пришел и говорит от Бога, ибо одному Богу свойственно знать сердечные тайны». Ангел сказал: Иосифе, сыне Давидов, не убойся прияти Мариам жены твоея: рождшеебося в Ней от Духа есть Свята. Слово сын употреблено здесь Ангелом в смысле вообще потомка Давидова, не без особенной цели: «тотчас приводит ему на память Давида, от которого должен был произойти Христос, и не дает оставаться ему в смущении, наименованием предков напомянув об обетовании, данном всему роду» (свт. Иоанн Златоуст). Ангел называет Пресвятую Деву женою Иосифа «по одному обручению». «Что же значит прияти? – спрашивает святитель Иоанн Златоуст и отвечает: удержать у себя в доме, ибо Иосиф мысленно уже отпустил Деву; сию-то отпущенную удержи у себя: Ее поручает тебе Бог – и не для брака, но для сообитания». Ангел уверяет святого старца не только объяснением сокровенных мыслей его, но указанием на будущее: родит же Сына и наречеши имя ему Иисус: Той бо спасет люди Своя от грех их. «Поелику родившееся есть от Духа Святого, то не думай о себе, что ты устранен от служения при воплощении. Хотя Дева пребывает неприкосновенною, однакоже, что принадлежит отцу, то, не вредя достоинству девства, предоставляю тебе, т. е. ты дашь имя рождаемому: хотя Он не твой сын, но ты будь Ему вместо отца» (свт. Иоанн Златоуст). Под людьми, спасаемыми Иисусом, по мысли того же святого Отца, «разумеются не одни иудеи, но и все приходящие и приемлющие от Него познание». Сие же все быстъ, да сбудется реченное от Господа пророком, глаголющим: се, Дева во чреве приимет, и родит Сына, и нарекут имя Ему Еммануил, еже есть сказаемо, с нами Бог. Ангел указывает Иосифу на пророчество Исайи с тою целью, чтобы убедить его в девстве Пресвятой Марии как событии, давно уже предсказанном: «от пророка он должен был выслушать сие не как что-либо странное, но как нечто знакомое и долго его занимавшее» (свт. Иоанн Златоуст). Притом, это пророчество, хорошо известное старцу, могло бы служить для него напоминанием в том случае, если бы, пробудившись от сна, он забыл слова Ангела как совершенно новые.

Это знаменательное сновидение возвратило покой смятенной душе Иосифа: востав же Иосиф от сна, как повествует святой евангелист, сотвори, якоже повеле ему Ангел Господень, и прият жену свою, – принял не только с полною любовью как свою Обрученницу, но и с благоговением как Деву избранную Богом, и с безусловною готовностью служить Ей как Матери Божией. Теперь Пресвятая Дева, прикрывая тайну Божию именем обрученной жены, мирно ожидала в доме Иосифа преславного исхода благодатного Своего чревоношения.

Рождество Христово

Лк. 2, 1–7

Когда настало время пришествия в мир Спасителя, слава Вифлеема, предназначенного свыше быть местом Рождества Христова, давно миновала. Этот город находился в уделе колена Иудина (Суд. 17, 7, 9; 19, 1; 1 Цар. 17, 12), к югу от Иерусалима в весьма плодоносной стране, от которой заимствовал свое имя (с еврейского дом хлеба). Здесь жил отец Давида Иессей (1 Цар. 16, 1); здесь родился венчанный псалмопевец Израиля; здесь, на полях вифлеемских, он пас стада отца своего и научился выражать свои чувствования в приятных звуках пастырской свирели (1 Цар. 16, 11, 18); здесь же, в Вифлееме, в доме отца, он был помазан на царство (ст. 1, 12, 13), так что впоследствии, по воцарении его, отечественный город его стал называться Давидовым (Лк. 2, 4). Впрочем, несмотря на то, что имя Вифлеема было связано с воспоминанием о великом Царе-Псалмопевце, этот город, не отличаясь ни населенностью, ни богатством, не считался важным и значительным между другими городами. В судьбах Божиих предопределено было ему заимствовать отблеск славы неземной, чуждой мирского величия, от того Божественного Потомка Давидова, о Котором прорекали закон, пророки и сам венчанный предок Его по плоти – Давид. Пророк Исайя указывал в рождении Еммануила знамение для Дома и рода Давидова (7, 13–14), происходившего из Вифлеема, а пророк Михей ясно прозревал грядущее величие города Давидова: и ты, Вифлееме, доме Евфрафов, еда мал ecu, еже быти в тысящах иудиных? из тебе бо Мне изыдет Старейшина, еже быти в князя во Израили, исходи же его из начала от дней века (5, 2). Это пророчество было так известно народу, что он всегда считал Вифлеем местом рождения Спасителя (Мф. 2, 5–6; Ин. 7, 42).

Чудно и дивно устроение Промысла Божия, выразившееся во всех обстоятельствах, предшествовавших и сопутствовавших Рождеству Христову! «Как сделать, – спрашивает святитель Филарет Московский, – чтобы знамение, уже открывшееся в языческом почти Назарете, дано было, по предречению Исайи, Дому Давидову (7, 13), чтобы Дева, Которая, по приятии во чреве от Духа Святаго и после трехмесячного пребывания в доме одной родственницы, до последнего времени чревоношения оставалась в Назарете, не помышляя ни о каком путешествии, ни о каком переселении, – чтобы Она родила Вождя Израилева, по пророчеству Михея, в Вифлееме}» – Для сей цели перст Божий (Лк. 11, 20) направил и расположил события в такой связи и последовательности, что пророческие предсказания исполнились во всей точности. Всенародная перепись, – говорит тот же учитель Церкви, – «сколько нечаянно, столько же необходимо повлекла Иосифа в отечественный ему город Вифлеем; Мария должна была следовать за Иосифом; земной род Еммануила открылся в то самое время, как приспело Его рождение, и что немногими днями ранее казалось еще несбыточным – Он родился точно, по предсказанию пророческому, в Вифлееме. Подлинно, все сделано, чтобы исполнилось предсказание и чтобы сквозь малые и великие дела человеческие видно было единое великое знамение господствующего над ними дела Божия». Соединение народов известной тогда вселенной под верховною властью Рима было приготовлением и как бы переходом к образованию единаго стада (Ин. 10, 16) в духовном Царстве Христовом, еже во веки неразсыплется (Дан. 2, 44). Путем государственного единения греко-римский мир шел к объединению нравственному, так что, по выражению Святой Церкви, «единоначалие Августа» способствовало «к упразднению многобожия идолов» и «единое мирское царство» к утверждению «единого владычества Божества».

Все события, которые совершались, казалось, сами собою, без нарушения свободы действующих лиц, без видимого проявления высшей силы, расположились так, что явление тайны Божией (Кол. 1, 26) в мире – вочеловечение Сына Божия – приходило в исполнение прикровенно для очей слепотствующего иудейства и неверующего язычества. Премудрость Божия зрела, что такая прикровенность была вполне необходима для достижения спасительной цели. «Как искусный врач, видя, что болящий страшится сильного врачевства, скрывает его под иным видом, – и таким образом врачевство принято, и больной спасен: так и небесный Врач душ и телес, видя, что человечество, зараженное смертоносною болезнию греха, страшится Божественного, между тем как ничем не может быть излечено, кроме Божественного, заключает Божество Свое в образ человечества, и таким образом человеческий род, прежде нежели узнал, действительно вкусил Божественное, всецелебное врачевство благодати» (свт. Филарет Московский). Егда же прииде кончина лета (Гал. 4, 4), Сын Божий Единосущный Отцу и Святому Духу Себе умалил, зрак раба приим, в подобии человечестем быв и образом обретеся якожечеловек (Флп. 2, 7). Это самоуничижение простиралось не только до восприятия всего человеческого естества – тела и души, кроме греха, но и до соучастия во всех немощах и страданиях человеческих (Евр. 4, 15). Оно началось с той минуты, когда Слово плоть быстъ (Ин. 1, 14), продолжаясь во всю земную жизнь Богочеловека, и ясно выразилось в вифлеемском событии.

Святой евангелист Лука повествует, что перед временем Рождества Христова вышло от кесаря Августа повеление о всенародной переписи, которая в Иудее могла быть начата вслед за указом, а окончена лишь чрез несколько лет, в правление сирийского проконсула Квириния. Евреи издавна вели счет населения по коленам, племенам и родам (Исх. 6, 14 и след. Чис. 3, 17 и след. 26 гл.), и хотя смутное время вавилонского плена прервало древние родословные записи, но по возобновлении Иерусалима и восстановлении гражданского устройства после плена в Иудее были, по возможности, восстановлены и родословные записи (1 Езд. 2, 1-63; Неем. 7, 5-66). Всякое колено, племя и род имели определенные города и праотеческие места, а посему повеление кесаря привело в движение всю страну, и пошли все записываться каждый в свой город. Сын Божий, рождающийся в мир, благоволил, чтобы сладчайшее и Божественное имя Его, пред которым, по выражению святого апостола, преклоняется всяко колено небесных, земных и преисподних (Флп. 2, 10), было не только приписано к роду Давидову по плотскому происхождению от Давида, но и причтено к числу подданных языческого властителя наряду с именами последних из сынов Израилевых. Какой глубокий нравственный урок сокрыт для нас в этом по-видимому, случайном обстоятельстве! «Господь, носимый еще в Матерней утробе, – говорит святой Исидор Пелусиот, – включен в народную перепись, узаконяя нам быть покорными власти, когда ни мало не вредит сие благочестию».

Иосиф, происходивший из рода Давидова (Мф. 1, 6, 16; Лк. 3, 31), должен был отправиться для записи в свой отечественный город Вифлеем. Путешествие в течение нескольких суток по гористым и неудобным дорогам для Пресвятой Девы представляло немалое затруднение, но Она решилась сопутствовать Своему обрученнику, потому что, по всей вероятности, и Сама должна была внести Свое имя в запись, как единственная, по преданию, наследница своих родителей. Такие женщины по закону уравнивались в правах с лицами другого пола (Чис. 27, 8; ср. 36, 6–7).

Для временного приюта путешественников в восточных городах и селениях обыкновенно устраиваются гостиницы, состоящие из четырехугольного загона для вьючных животных, где некоторая часть вымощена камнями и служит помещением для людей. Там всякий заботится сам о себе, приготовляет пищу и приносит воду из источника или колодца. Невелики удобства такой гостиницы, но и этих удобств лишены были в Вифлееме бедные назаретские пришельцы: они не нашли места в гостинице, которая была уже вся наполнена, и расположились в недальнем расстоянии от города в одной пещере. Сюда в дождливое и ненастное время пастухи загоняли скот; здесь были устроены в скале ясли. Неудивительно, если и другие путешественники, запоздавшие в дороге или крайне бедные, пользовались подобным помещением, но в настоящем случае пещера, в которой приютились Иосиф и Мария, послужила особой цели Промысла Божия. Пресвятая Дева не имела нужды в помощи человеческой, а между тем явлению Бога во плоти приличествовало совершиться вдали от шума народного, от любопытства, молвы и соглядатайства людей праздных. В уединенной пещере, за городом завеса таинственности, сокрывшая от очей мира колыбель Богочеловека, осталась вполне неприкосновенною. В этом «убогом», «подземном вертепе», как Святая Церковь в своих песнопениях называет пещеру Рождества Христова, Приснодева родила воплощенное Слово Божие – Господа нашего Иисуса Христа. Рождение Ее не было подобно рождению обыкновенных матерей, – оно было безболезненное. «Христос, – говорит преподобный Иоанн Дамаскин, – рождается от жены по закону естественного чревоношения, но без отца сверхъестественным рождением; рождается в обыкновенное время, по исполнении девяти месяцев в начале десятого, по обыкновенному закону естественного чревоношения, но безболезненно, превыше закона рождения». Не будучи сопряжено с болезнями, рождение Пресвятой Девы не имело нужды в посторонней помощи, так что Она, по сказанию святого евангелиста, роди Сына Своего первенца, и повит Его и положи Его в яслех, и вместе с тем, Сама же первая, без сомнения, поверглась ниц пред Тем, Кто удостоил Ее быть Материю Своею. Вот какие слова влагает в пречистые уста Ее Святая Церковь: «Боже Вышний, Царь невидимый! Я вижу Тебя и дивлюсь таинству по причине безмерной нищеты Твоей: Тебя вмещает малый чужой вертеп. Сладчайшее чадо! какЯ буду держать Тебя на руках Моих, – Тебя, содержащего рукою Своею все творение? Какое дивное и величайшее чудо! Как Я буду носить Тебя, носящего все Своим словом? Безначальный Сын Мой! Твое рождество неизреченно!» Несмотря на видимое убожество, вертеп Рождества Христова и ясли, в которых возлег Богомладенец, пришедший снять с падшего человека осуждение греха, преисполнились небесной славы: «Ангелы окружали ясли, как Престол Херувимский, и взирая на лежащего в них Владыку, в вертепе видели небо» (из церковной службы). «Тот, кто по всей точности исполнил сокровенный Божественный совет, – говорит святитель Григорий Неокесарийский, – возлег в вертепе, в ложеснах матерних и в яслях; сонмы Ангелов окружали Его. Он сидел на небе одесную Отца и в то же время почивал в яслях, как бы превыше Херувимов. Но поистине здесь, в яслях, был тогда Престол Херувимский, престол царский, Святая святых, престол единый славный на земле, Престол святейший, потому что на нем почивал Христос Бог наш».

Такова превосходящая разумение любовь Христова (Еф. 3, 19) к падшему человеку! «Сын Божий бывает сыном человеческим, чтобы, восприяв худшее, подать нам лучшее. Адам обманулся древле и, вожделев быть Богом, не сделался, – человеком делается Бог, чтобы обожить Адама» (из постной триоди). И это самоуничижение Сына Божия в самом начале земной жизни Его простирается до вертепа и яслей! «Чрез сие, – говорит святитель Филарет Московский, – дает Он особенное знамение, что, хотя бы грех унизил тебя до скотоподобных страстей и похотей, хотя бы ты совестию принужден был сам на себя обратить пророческое обличение: человек внести сый не разуме, приложися скотом несмысленным и уподобися им (Пс. 48, 13), – и тогда не должен ты отчаиваться в снисхождении Спаса твоего, Который, не возгнушавшись возлечь в яслях, не возгнушается и в яслях души твой почить Своею благодатию и Своим миром, если только ты покаянием и верою пред Ним себя повергнешь».

По летосчислению, принятому Православною Церковью, Господь наш Иисус Христос родился в 5508 г. от сотворения мира.

Поклонение пастырей

Лк. 2, 8-20

Величайшее событие – рождение Спасителя – совершилось в вифлеемском вертепе ночью. Глубокая тьма покрывала землю: как бы знаменуя ту нравственную тьму, которая помрачала умы иудеев, ожидавших Мессию во славе, и язычников, утопавших в пороках. Занималась радостнейшая заря спасения, – предвестие светлого дня Господня: но не книжникам и фарисеям, почивавшим на законе (Рим. 2, 17) и пренебрегшим вящая закона (Мф. 23, 23), и не мудрецам языческим, умствовавшим по стихиям мира (Кол. 2, 8), предоставлено было приветствовать явление в мире давно ожидаемого Солнца Правды Христа (Мал. 4, 2). Они уснуша сном своим (Пс. 75, 6), – нравственным сном духовной гордости и беспечности; отяжелевшие очи их неспособны и недостойны были взглянуть на восходящий свет истинный (Ин. 1, 9), – свет Христов.

На полях вифлеемских, славившихся некогда своим плодородием, – там, где Руфь собирала колосья для своего дневного пропитания (Руф. 2, 3) и Давид, предок Христа по плоти, пас стада и слагал свои вдохновенные песни (1 Цар. 16, 11, 18), в ночь Рождества Христова бодрствовали пастыри и держали стражу у стада своего. Это были люди простые, но чистые сердцем и здравые умом; не чуждо им было также и чаяние Христа Спасителя которое было распространено в народе. Среди уединения ночного, при блеске далеких звезд на темном небе, сколько раз они переносили свои глубокие думы к этой утехе Израилевой (Лк. 2, 25)! Вдруг слава Господня осияла их и предстал им Ангел Господень. Явление лучезарного небожителя среди полночного мрака, покрывавшего окрестности Вифлеема, привело пастырей в великий страх. Не бойтеся, – сказал им Ангел, – се бо благовествую вам радость велию, яже будет всем людям, – я вестник не скорби и печали, а великой всемирной радости, яко родися вам днесь Спас, Иже есть Христос Господь, во граде Давыдове. «Через пастырей, – говорит святитель Филарет Московский, – он смотрит на всех людей, и потому именно возвещает радость всем людям, что возвещаемый Младенец рождается им и всем людям, не семейству, не народу, но всем людям на свете, сколько есть, было и будет. Теперь рождается Спас всех людей, – истинный Спаситель, Которого только слабым изображением были все знаменитые в священной древности мужи силы и спасения, – всеобщий Спаситель, Которого спасение простирается на всех, кто только не захочет погибнуть сам добровольно, – всегдашний Спаситель, на спасаемых Которым не придет никакая новая погибель». Но обрадованные пастыри, внимая дивным словам, возвещавшим исполнение самых сокровенных ожиданий Израиля, могли думать: «Как найти Родившегося в городе, наполненном множеством людей?» Как бы в ответ на мысль их, Ангел продолжал: и се вам знамение: обрящете Младенца повита, лежаща в яслех. Пастыри, проводившие свою жизнь на пастбищах и у яслей, не могли соблазниться пещерою и яслями, в которых возлежал Спаситель, и указываемый для убеждения их знак вполне соответствовал мере разумения их.

Внезапно явилось с Ангелом многочисленное Воинство Небесное; оно прославляло Бога и взывало: слава в вышних Богу и на земли мир, во человецех благоволение. Силы Небесные, приникая в тайну искупления (1 Пет. 1, 12), видели Князя мира (Не. 9, 6), сошедшего на землю, чтобы примирити всяческая (Кол. 1, 20) – примирить людей с Богом, возвратить им благоволение, утраченное преступлением Заповеди Божией, примирить людей между собою. Они видели в этом снисхождении Господа до восприятия человеческого естества выражение любви Божией к падшему человеку (Ин. 3, 16; Еф. 5, 2 и друг.); и, сами пламенея истинной любовью к людям (Лк. 15, 10), радовались и спешили разделить свою радость с чистыми и простыми сердцами.

Величественное видение окончилось, и небесная песнь замолкла. Пастыри опять остались в уединении ночи, но уже не стадо и не стража ночная были у них на уме. Они сказали друг другу: прейдем до Вифлеема и видим глагол сей бывший, егоже Господь сказа нам. Веря словам Ангела, как откровению Самого Бога, они поспешно пришли в Вифлеем и нашли все так, как слышали от Ангела, – нашли Марию и Иосифа, и Младенца, лежащего в яслях. Здесь – у колыбельных яслей Спасителя – глубоки и искренни были чувствования этих простых и в красоте своей мудрых людей. Пастыри были первыми поклонниками родившегося Христа и в радостном восторге рассказали о том, что было возвещено им о Младенце. Безыскусственный рассказ о чудном событии с ними возбудил удивление и Пресвятой Девы. Богоматерь, зная тайну Божию, соблюдаше, по выражению евангелиста, вся глаголы сия, слагающи в сердцы Своем, запоминала их и сравнивала с тем, что слышала от Ангела во время Благовещения, почерпая из такого сравнения радостную увереннность, что все, совершающееся с Нею, есть дело Божие.

Пастыри, поклонившись Спасителю, возвратились опять к своим прежним занятиям, и каждый раз, вспоминая об обстоятельствах знаменательной ночи, славили и благодарили Бога за то, что удостоились видеть и слышать.

Обрезание Господне

Лк. 2, 21

В силу Завета Божия с Авраамом (Быт. 17, 10–11) обрезание было отличительным знаком всех потомков его, дававшим право на участие в обетованиях Божиих отцу верующих (Рим. 4, 11–12). При Моисее этот обряд, получив силу закона, сделался обязательным для всего иудейского народа (Лев. 12, 3). Обрезание, выделяя избранный народ из среды других народов, глубоко уважалось евреями как свидетельство единства и превосходства их (Быт. 34, 14; Нав. 5, 9; Суд. 14, 3; 1 Цар. 14, 6; 2 Цар. 1, 20; Ис. 52, 1; Иез. 28, 10; 31, 18). Как действие образное, обрезание имело высший нравственный смысл, указывая Израилю на духовную чистоту и святость, которые должны отличать его от язычников (Втор. 10, 16; Иер. 4, 4). В этом соединении образа с образуемым, в обрезании не только плоти, но и чувств (Иер. 6, 10; Деян. 7, 51), и сердца (Лев. 26,41; Иер. 9, 26), обязывавшем к исполнению закона не по букве, но и по духу (Рим. 2, 25), состояло действительное значение ветхозаветного обряда (ст. 28, 29). Обрезание совершаемо было в восьмой день по рождении младенца (Быт. 17, 12; Лев. 12, 3), преимущественно главою семейства (Быт. 17, 23), в случае нужды даже женщиною (Исх. 4, 25), и в древние времена – посредством острого камня или каменного ножа (Нав. 5, 2). С обрезанием обыкновенно соединяли и наречение имени новорожденному (Лк. 1, 59).

Происходя по плоти от племени Авраама (Гал. 3, 16) и народа Израильского (Рим. 9, 5), Господь наш Иисус Христос благоволил принять на Себя и видимый знак земного сродства для того, чтобы, приискренне приобщившись плоти и крови, по всему подобитися братии (Евр. 2, 14,17). Он обрезывается – как выражаются церковные песни – «нас ради человеков» во исполнение закона: «писание законное якоже повелевает, плотию обрезается и исполнитель закона является», подавая Себя Самого «образ и начертание всем ко спасению». «В обрезании, – замечает святитель Дмитрий Ростовский, – Господь явил большее смирение, нежели в рождестве Своем: в рождестве Он принял человека, а в обрезании – образ грешника, претерпевая язву, за грех уставленную, и предначиная страдать за нас». Но прикрыв Себя сению закона, Он «возсиявает свет новыя благодати», так что «обрезание преста; отнележе Христос волею обрезася». Эту мысль еще яснее развивает святитель Амфилохий, епископ Иконийский: «Иисус по закону, Им Самим установленному, обрезывается в восьмый день не для того, чтобы утвердить обрезание, но чтобы положить ему конец: Он обрезывается, дабы показать недействительность обрезания плотского при духовном и совершеннейшем, и открыть важность и силу нового и спасительного Таинства Крещения. Ибо Христос пришел не разорить закон, как нечто чуждое, но исполнить (Мф. 5, 17), как собственное учение и заповедь Божественную, – пришел исполнить письмена закона, а вместе возвестить закон духа».

Имя Богомладенца – Иисус – было предречено Ангелом Богоматери во время Благовещения (Лк. 1 31) и праведному Иосифу в сновидении (Мф. 1, 21). По изъяснению Ангела оно означало, что Родившийся спасет людей от грехов, и, как потом свидетельствовал святой апостол Петр, – несть иного имени под небесем, данного в человецех, о немже подобает спастися нам (Деян. 4, 12). Обетование Самого Господа (Мк. 16, 17), пример апостолов, совершавших этим именем знамения и чудеса (Деян. 4, 30), показывают, какая животворная сила сокрыта в имени Иисуса.

Сретение в храме

Лк. 2, 22–39

По закону Моисея (Лев. 12, 2–8), мать, родившая младенца мужеского пола, считалась нечистою в продолжение семи дней, и потом тридцать три дня не могла приходить в храм и участвовать в общественном Богослужении и прикасаться к чему-либо священному. По истечении же сорока дней, называвшихся днями очищения, она являлась в храм и приносила очистительную жертву, в случае достатка – однолетнего агнца и голубя, или горлицу, а в случае бедности – двух горлиц, или молодых голубей. Если младенец был перворожденный, то, кроме обряда очищения матери, совершался еще другой знаменательный обряд посвящения младенца Господу Богу, обращавший мысли народа израильского к первым временам самостоятельной жизни его. В воспоминание чудесного события, когда в ночь перед выходом израильтян из Египта Ангел-истребитель избил первенцев египетских, оставив еврейских невредимыми, закон Моисеев определил посвящать Богу всех первородных во Израиле: посвященные становились как бы собственностью Божией и могли быть употреблены на служение в скинии и храме (Исх. 13, 2, 15; 22, 29; Чис. 3, 13; 8, 17). Но т. к. для служения при скинии и храме впоследствии, вместо первенцев, было избрано одно колено Левиино (Чис. 3, 12; 8, 18), то, при представлении первенцев в храм, был вносим за них выкуп, состоявший из пяти священных сиклей серебра (Чис. 3, 47; 18, 16; Исх. 13, 13; 34, 20).

Пречистая Дева, без нетления Бога Слово рождшая, не подлежала закону очищения, также и Богомладенец – Творец закона – был превыше закона; но как Сам Господь наш, приняв обрезание, восхотел исполнить весь закон (Мф. 5, 17; Гал. 5, 3), так и неискусобрачная Матерь Его, сохраняя тайну, открываемую лишь Самим Богом, с постепенностью благоволила подчиниться всем требованиям закона. Иосиф и Мария, по истечении определенного времени очищения, пошли в Иерусалим, чтобы исполнить в храме все, что повелевал закон. И когда они шли туда, мог ли кто думать, что это, по выражению церковных песней, «Ветхий денми, младенчествуя плотию, приносится в церковь Матерью-Девою, исполняя обещание Своего закона», что это – «древле Моисею в Синае закон давый повинуется законным велениям», что это – «чистый Бог, яко отроча свято, приносится Себе Самому, законныя клятвы свобождая»?

Во дворе храма было определенное место, где собирались все требующие очищения: здесь священник, приняв от них жертвы, закалал и возносил эти жертвы на жертвенник; после всесожжения, ежедневно совершавшегося в храме, и по окроплении жертвенной кровью родильниц, объявлял их чистыми и отпускал домой. Выкуп первенца совершался через уплату установленного количества денег, которое для бедных могло быть уменьшаемо. Пресвятая Дева и праведный Иосиф, приготовляя свою бедную жертву – двух птенцов голубиных, не ожидали, что с этим пришествием их в храм для исполнения ветхозаветных обрядов просияет в храме новозаветная слава носимого ими Господа храма, давно уже обещавшего через пророков прийти в церковь Свою (Мал. 3, 1) и исполнить ее большею славою, чем была слава храма Соломонова (Агг. 2, 10).

В Иерусалиме жил праведный и благочестивый старец Симеон, чаявший утешения Израилева – пришествия Спасителя. Среди бедствий своего времени, при общем упадке веры и нравственности, он жил будущим, перенося свой потухающий взор от печальной действительности к тому отрадному времени, когда придет Мессия-Спаситель и восстановит истинную славу Израиля. Окончание Данииловых седмин исполняло сердце его сладостною надеждою, что явление Мессии приближается, а откровение Духа Божия удостоверяло его, что он не узрит смерти, доколе не увидит Христа Господня. Евангелие не говорит, к какому званию принадлежал Симеон, в песнопениях же Святой Церкви он называется «священником», «святителем», «священнодетелем», «приносившим законные жертвы» и «очищавшим кровными жертвами люди Израилевы». По всей вероятности, он был из числа священников Иерусалимского храма и с таким предположением вполне согласны действия его при сретении Господа (Лк. 2, 28, 34).

Многие пророки и праведники Ветхого Завета желали видеть пришествие Христово на землю (Мф. 13, 17), но все они умерли в вере, не получив обетовании, а только издали видели оныя и радовались (Евр. 11, 13); Авраам, отец Израиля, также издали видел день Христов и возрадовался (Ин. 8, 56). Но то, что было сокрыто до предопределенного времени от людей, что составляло предмет сладостнейших надежд и ожиданий, Промыслом Божиим суждено было праведному Симеону не только узреть старческими очами, но и осязать бренными руками. Отягченный годами, убеленный сединами, старец был в сем случае как бы представителем всего Ветхого Завета и вместе с тем, как воспевает Святая Церковь, «тайным проповедником новыя благодати».

Старцу Симеону было обещано Духом Божиим, что он не умрет, пока не увидит Христа Господня. Древние историки о получении Симеоном этого извещения повествуют так. Египетский царь Птоломей II Филадельф (285–247 гг. до Р.Х.) пожелал иметь в своей библиотеке еврейские книги на греческом языке. Для этого по его просьбе из Иерусалима в Александрию были присланы из всех колен Израилевых 70 (точнее 72) самых опытных в знании законов старцев. В числе их был и Симеон, как человек мудрый и хорошо знающий Священное Писание. Переводя книгу пророка Исайи, он дошел до слов Се, Дева во чреве приимет, и родит Сына (Ис. 7, 14). Старец усомнился, что дева, не познавшая мужа, может родить, и, взяв нож, хотел вычистить место и вывести слово «жена». Но явился Ангел Господень, удержал руку, посягнувшую на священные слова, и сказал: «Поверь написанному; ты сам убедишься, что пророчество исполнится; ты не вкусишь смерти, пока не увидишь Господа, рожденного от Чистой и Пренепорочной Девы». Прошло около 270 лет.

По вдохновению Божию Симеон приходит в храм, и когда Иосиф и Мария приблизились с Младенцем Иисусом, то, по особенному озарению Святого Духа, он тотчас узнает, что это – давно ожидаемый Христос-Спаситель. В священном восторге старец воссылает хвалу и благодарение Богу, исполнившему чаяние сердца его, и, проникнутый чувством неземного блаженства, берет в свои объятия Младенца и на закате дней своих произносит чудные слова, которые Святая Церковь ежедневно повторяет в вечерней песни при закате дня: ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром, яко видесте очи мои спасение Твое, еже вси уготовал пред лицем всех людей, свет во откровение языком и славу людей Твоих Израиля. Святой старец, прославляя Младенца Иисуса, указывает в Нем спасение для всего мира, тот свет, который, по пророчеству Исайи (9, 2), озарит покрытых тьмою заблуждения язычников и, распространяясь из Иудеи, составит истинную славу избранного народа. В таких же чертах, заимствованных у древнего пророка, изображал пришествие Спасителя и другой вдохновенный старец – Захария, отец Предтечи Господня (Лк. 1, 78–79). Теперь, видя исполнение своих ожиданий, Симеон как бы порывает всякую связь с землею: желание расстаться с миром заглушает в нем все другие мысли, чувствования и стремления, и он готов оставить здешнюю жизнь с радостью, вполне успокоенный и за судьбу своего народа, к которому пришел давно ожидаемый Мессия, и за судьбу всего человечества, для которого пришедший Мессия послужит светом и спасением, и, наконец, за свою собственную судьбу, в блаженной надежде вечного соединения с Богом там, в другом, лучшем мире. «Так, Владыко, – как бы говорил старец, – я вижу и осязаю жизнь и свет всего мира, славу Израиля и чаяние язычников: для меня нет более цели в жизни сей, потому что совершилось все, что Ты обещал и чего я ожидал; отпусти убо меня теперь в другую, новую и бесконечную жизнь, где потомки падшего праотца еще томятся ожиданием Спасителя: я пойду известить Адама в аду пребывающего, и Еве принесу благовестие» (из церковной службы).

Чудны были слова старца, указывавшие неземное величие Богомладенца и обращенные к Нему как Владыке живота и смерти: Иосиф и Мария с удивлением заметили, что тайна Божия уже открыта праведному Симеону. Но, возвращая Иисуса в руки Матери, прозорливый старец еще яснее и подробнее предсказал Ей, чем будет Божественный Сын Ее для чад Израиля; не скрыл и того, какие постигнут Ее тяжкие скорби и страдания. Се, лежит Сей на падение и на возстание многим во Израили и в знамение пререкаемо. По изображению Священного Писания, Иисус Христос есть краеугольный камень, на котором зиждется Святая Церковь: для одних, верующих в Него и утверждающихся на Нем, это – камень многоценный, избранный и честный (Не. 28, 16; 1 Пет. 2, 6–7), а для других, пренебрегающих Им (Мф. 21, 42; Деян. 4, 11) и претыкающихся (Мф. 21, 44), камень претыкания, падения и соблазна (Не. 8, 14; 1 Пет. 2, 7; Рим. 9, 33), о который они и разбиваются (Мф. 21, 44). Говоря, что Христос лежит на падение многим во Израили, Симеон не то разумеет, будто Он будет виновником падения их и увлечет их в бездну погибели: по своему неверию, крайнему ослеплению и ожесточению удаляясь от света и истины (Ин. 3, 18–20), они сами будут виною своей погибели. Но для тех, которым Христос лежит на возстание, Он всегда истинный и единственный Виновник спасения (Деян. 4, 12), потому что Его заслугами и благодатью совершается наше оправдание (Тит. 3, 4–7). Желания, намерения и мысли людей так различны, что, по предречению Симеона, Христос постоянно будет в знамение пререкаемо. В самом деле, сколько противоречий Господь испытал – Своим действиям и чудесам, которые старались перетолковывать, Своим словам, в которых искали предлога к обвинению Его, – противоречий и со стороны книжников и фарисеев, завидовавших Ему, и со стороны народа, предавшего Его злобе врагов, и со стороны самых учеников Его, мечтавших о земном царстве! Тогда как одни говорили о Нем: благ, другие пререкали: ни, но льстит народы (Ин. 7, 12); одни утверждали: еда от Галилеи Христос приходит"? (ст. 41), другие спрашивали: Христос, егда приидет, еда болъша знамения сотворит, яже Сей творит"? (ст. 31); одни говорили: Сей не изгонит бесы, токмо о веельзевуле, князе бесовстем (Мф. 12, 24), другие веровали и взывали: Господь мой и Бог мой (Ин. 20, 28). Так было во время земной жизни Его; но и во все последующие века – доныне Он не перестает быть предметом пререканий: до сего времени противоречат Ему – неверие, не признающее Его, вольнодумство, отвергающее Его, ереси и расколы, извращающие учение Его, все злые и порочные люди, оскорбляющие Его своими грехами.

И Тебе Самой меч пройдет душу, – продолжал Симеон, обращаясь к Пресвятой Деве. «Оружием или мечем, проходящим душу, по изъяснению святителя Амфилохия Иконийского, названы здесь бесчисленные и безотрадные помышления, рассекающие и поражающие душу и сердце, и пременившиеся в радость и веселие только после воскресения». Как глубоко проникло впоследствии это оружие в сердце Богоматери! Всякий раз, когда святые писатели желают изобразить горькую печаль, они представляют мать, скорбящую о детях своих (Иер. 31, 15; Ам. 8, 10; Зах. 12, 10). Но можно ли сравнивать обыкновенных матерей с Божией Матерью? Она любила Сына Своего и Бога так, как может любить Она одна, и там, в тайнике чистого сердца Своего слагала все, касающееся Его (Лк. 2, 19, 51). С благоговейной радостью Она видела торжество учения и чудес Сына Своего, но по свойству материнской любви Своей особенно живо и глубоко сочувствовала страданиям Его. Разнообразны, продолжительны и велики были скорби Ее о Божественном Сыне, облекшемся в человеческие немощи, когда Она видела Его – то в изнурении от подвигов, то в пререкании у народа, то в опасности от врагов. Хотя и во время земной жизни Господа Богоматерь неоднократно уязвлялась сердцем при виде страданий Сына Своего, но окончательно разрешил загадку пророчества Симеона тот день плачевный, и ужасный, и вместе спасительный, когда Она стояла на Голгофе у Креста Христова (Ин. 19, 25). Не было Ее ни на горе Фаворской – при преображении Господа, не было при славном входе в Иерусалим, но здесь – у креста – Она была, и какое сердце может прочувствовать всю глубину скорби Ее сердца? «Терние венца Иисуса, гвозди распятия Его, копие прободения Его, Его раны, Его болезненный вопль, Его умирающий взор, вот, – по выражению святителя Филарета Московского, – те оружия, которыми матернее сердце Ее пронзено было столь же беспримерно глубоко, сколь совершенна была любовь Ее и беспримерна непорочность». Все, что претерпел на кресте Спаситель, все это видела у подножия креста Матерь Его и болезненно перечувствовала в сердце Своем. Но там же, где особенно сильно будет поражено сердце Богоматери, т. е. у Креста Христова, по вещанию Симеона, откроются помышления многих сердец, потому что крест, воздвигнутый на Голгофе, послужит для одних соблазном, для других безумием, для самих же званных несомнительным явлением Божией силы и премудрости (1 Кор. 1, 23–24).

Вместе с праведным Симеоном удостоилась сретить Иисуса Христа в храме и пророчица Анна. Она происходила из колена Асирова и была дочь Фануила, человека известного, – иначе он не был бы назван в Евангелии. Лишившись мужа после семилетнего супружества, она не отходила от храма и вела строговоздержную жизнь: пост и молитва были деннонощным занятием ее. В ней представляется высокий пример истинной вдовицы, служительницы Божией, достойной всякого уважения, по заповеди святого апостола (1 Тим. 5, 3, 5). Дожив до глубокой старости (84-х лет), Анна, подобно Симеону, чаяла утешения Израилева, а посему, внимательная к явлениям мира духовного, присоединила свой старческий голос к славословию Богоприимца и, подошедши, прославляла Господа. Благовестие свое она не ограничила стенами храма: проникнутая радостным восторгом, она, по выражению святого евангелиста, говорила о Христе всем чаявшим избавления в Иерусалиме, т. е. всем благочестивым людям, ожидавшим скорого пришествия Спасителя. Замечание святого евангелиста показывает, с какою осторожностью передавала весть о Христе эта старица, умудренная опытом благочестивой жизни. Сам Бог открывал велию тайну благочестия (1 Тим. 3, 16) с великой постепенностью, потому что преждевременное распространение молвы о рождении Спасителя могло угрожать опасностью как Матери, так и Младенцу. Люди, до сего времени знавшие тайну, были лица или вовсе неизвестные, например вифлеемские пастыри, или же совершенно известные, отличавшиеся особенным благочестием. В устах первых молва не могла возбудить общего внимания, а последние умели действовать с осторожностью, передавая далее необычайную весть тогда только, когда были уверены, что она будет принята с верою и не послужит во вред.

Совершив в храме все, что постановлено было законом Моисеевым для очищения Матери, представления Господу и выкупа первенца, Иосиф и Мария решились возвратиться опять в Галилею, в малоизвестный и тихий Назарет.

Поклонение волхвов

Мф. 2, 1-12

Родившемуся Христу поклонились не пастыри только вифлеемские, верные чада Израиля, среди которого по обетованиям и пророчествам вочеловечился Сын Божий, но и «начаток языков», по выражению Святой Церкви, – волхвы, в предзнаменование того, что и язычники также будут призваны в благодатное Царство Христово.

В повествовании святого евангелиста Матфея сказано, что волхвы пришли с востока, но из какой страны, на это нет прямого указания. Посему мнения об отечестве их разделились: производили их из Аравии, Халдеи, Эфиопии и Персии. Последнее мнение принято знаменитейшими Отцами Церкви, как например, святителями Иоанном Златоустом и Василием Великим: оно вошло и в богослужебные книги, в которых волхвы называются не только «восточными царями», «звездоблюстителями», «звездосмотрителями», «звездословцами», но и пришедшими «от Персиды», «персидскими царями». В Персии еще со времен Даниила было известно под именем волхвов особое ученое сословие (Дан. 1, 20; 2, 2; 4, 4; 5, 7). Этот пророк, снискавший уважение персидского царя своею мудростью и прозорливостью, был поставлен правителем всего царства (6,1–4) и князем волхвов (5,11). Он также получил от Бога откровение, определявшее время пришествия Мессии семидесятью седминами лет, начиная от указа царского о восстановлении Иерусалима (9, 25). Без сомнения, волхвы немало слышали как от старейшины своего, так и от прочих пленных иудеев, об ожидаемом Мессии. Не оставалось им неизвестным и еще более древнее пророчество Валаама о звезде, имевшей воссиять от Иакова (Чис. 24, 17). Это ожидание Спасителя, и именно из Иудеи, переходило между восточными мудрецами из рода в род и сделалось особенно сильным около времени Рождества Христова, указанного в седминах Даниила. Увидев появление чудной звезды, волхвы, естественно, могли себе представить, что она означает рождение того необыкновенного Царя, Которого ожидают иудеи. Но это простое гадание их получило ясность и определенность от непосредственного внушения и откровения Божия, как и замечает святитель Иоанн Златоуст: «Достойно исследования то, откуда волхвам пришла мысль идти и кто их побудил к тому? Мне кажется, что это было делом не одной звезды, но Сам Бог подвиг их сердце. Но скажешь, – продолжает святой Отец, – почему не всем волхвам открыл это? – потому что не все поверили бы, а сии были готовее других». Древнее предание, называя трех волхвов, поклонившихся Христу, именами Мельхиора, Гаспара и Валтасара, говорит, что они были люди знатные и богатые.

Необычайное небесное явление, приведшее волхвов к родившемуся Христу, составляло предмет разных предположений. Святитель Иоанн Златоуст говорит, что это была «какая-то невидимая сила, принявшая вид звезды», и эта мысль разделяется блаженным Феофилактом. Но другие святые отцы, как то: святители Игнатий Богоносец, Григорий Богослов, считали звезду Рождества Христова звездою в собственном смысле, превосходившею своим блеском все прочие звезды. «Эта звезда, – замечает святитель Игнатий Богоносец, – воссияла на небе ярче всех звезд, и свет ее был неизреченный, а новость ее произвела во всех изумление; все прочие звезды, вместе с солнцем и луною, составляли как бы хор около сей звезды, и она разливала свет свой на все (другие светила); и было недоумение в народе, откуда это новое, столь необычайное явление». Она имела течение прерывистое, так что, указав волхвам рождение Спасителя, исчезла, а потом опять появилась на пути их к Вифлеему и здесь остановилась над самым вертепом Рождества.

Волхвы знали, где должно искать родившегося необыкновенного Мужа, а посему, прибыв в Иерусалим, стали расспрашивать о Нем, называя Его Царем иудейским и прибавляя: видехом бо звезду Его на востоце и приидохом поклонитися Ему. Казалось бы, что весть о рождении давно ожидаемого Мессии произведет всеобщую радость в столице того народа, который много веков приготовлялся к сретению Его и видел в Нем завершение заветных своих надежд и лучших чаяний. Но Иерусалим не разумел времене посещения своего (Лк. 19, 44); он не знал, что Христос родился, и даже, получив эту весть от людей, пришедших из дальней страны, не спешил исправить свое нерадение и беспечность, и вслед за своим царем встревожился. Кто же был причиною этой тревоги? Младенец, Который только лишь родился в крайней бедности, о Котором никто из окружающих царя ничего еще не знает, – вот Кто тревожит и страшит мощного властителя, смущает и приводит в замешательство приверженцев его! Об этом Младенце сказано, что Он – Царь Иудейский, – и Ирод видит в Нем своего соперника, который впоследствии вооружится против него правами своего рождения и поддерживаемый народною любовью к роду Давидову может низвергнуть его с престола. Одной этой мысли было достаточно для того, чтобы наполнить душу властолюбца мрачными подозрениями и ужасом. Ирод опасался, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, «за себя и за детей», или, по словам блаженного Феофилакта, «боялся потерять царство, ибо, как иноплеменник, знал, что оно не принадлежит ему». Жители Иерусалима имели свои причины тревоги: большинство опасалось, что жестокий Ирод, по этому слуху, прибегнет к насильственным мерам, а приверженцы его не желали расстаться с теми выгодами, какими пользовались.

Вопрос, предложенный волхвами, говорит святитель Иоанн Златоуст, «послужил к яснейшему и точнейшему познанию истины как для них самих, так и для иудеев: иноплеменники и иудеи взаимно научаются друг от друга и наставляют друг друга чему-то великому. Иудеи слышали от волхвов, что и в персидской стране звезда проповедала Христа, а волхвы узнают от иудеев, что о Том, Кого проповедала звезда, пророки задолго предвозвестили». Ирод, собрав всех первосвященников и книжников народных, спрашивал у них: где Христос рождается? И что же? «Враги истины против воли принуждены были прочесть слова Писания и изъяснить пророчество», как бы для того, чтобы быть безответными пред судом Божиим. На основании слов пророка Михея (5, 2) члены синедриона указали место рождения Мессии в Вифлееме. Тогда в мрачной душе Ирода зарождается намерение, которое, в случае исполнения, могло бы превзойти все злодеяния, совершенные им. Этот властитель, принесший уже много жертв своему ненасытному честолюбию, запятнавший себя кровью друзей самых искренних, родственников самых близких, замышляет еще ужаснейшее преступление: он готовится быть убийцею Богомладенца, соединяя с жестокостью крайнее лицемерие. Тайно, во избежание огласки, призвав волхвов, Ирод выведывал от них время появления звезды, – «выведывал не время рождения Младенца, но явления звезды, с хитростью уловляя добычу». После сего, послав их в Вифлеем, сказал: шедше испытайте известно о Отрочати: егда же обрящете, возвестите ми, яко да и аз шед поклонюся Ему.

Чужеземцы не догадывались, что Ирод лицемерил и желал воспользоваться от них ближайшими сведениями о Младенце с тою затаенною мыслью, чтобы вернее погубить Его (ст. 20). «Не имея злонамеренности, они думали, что и он говорил незлонамеренно» (блж. Феофилакт); благочестивые и добрые души их не могли проникнуть всю глубину коварства подозрительного, жестокого и властолюбивого правителя.

Следуя указанию, полученному в Иерусалиме, волхвы направили свой путь в Вифлеем. Только лишь они вышли за город, увидели тот небесный свет, который явился им еще на Востоке – в родной стране: они узнали свою звезду и возрадовались радостью весьма великою, в той уверенности, что теперь, под руководством ее, скоро и безошибочно найдут место Рождества и Самого Младенца (свт. Иоанн Златоуст). «Звезда-благовестница, – по изъяснению преподобного Исидора Пелусиота, – совершала течение не как обычно звездам, потому что дальнее отстояние звезд в высоте не соделало бы удобным обретение искомого, но течение ее было иное и новое, и необычайным своим шествием, как перстом, указывала она и святую пещеру, и в ней досточтимые ясли, вмещавшие в себе Господа».

Звезда остановилась над местом, где был Младенец. Что же увидели волхвы, достигнув цели своего дальнего путешествия? Евангелист говорит, что они вошли в дом, – вероятно, вблизи пещеры и яслей Рождества, – куда переселилось Святое Семейство после того, как уменьшилось в Вифлееме стечение народа (блж. Феофилакт). «Для чувств не было там ничего великого, были только хижина и бедная Матерь, – ничего не было такого, что бы могло поразить и привлечь» (свт. Иоанн Златоуст). Но волхвы и пришли не за тем, чтобы видеть пышность и славу, – они хотели поклониться будущему великому Царю, Которого указала им чудная звезда. Не обращая внимания на бедность и убожество, окружавшие Христа, не соблазняясь ничем видимым и внешним, они приступили к Нему, по выражению святителя Иоанна Златоуста, «не как к простому человеку, но как к Богу и Благодетелю». Не расспрашивая ни о чем, не разведывая, вполне послушные небесному водительству, восточные мудрецы благоговейно поклонились Богомладенцу и по обычаю Востока (Быт. 32, 14; 43, 11; 1 Цар. 10, 27; 3 Цар. 10, 2 и др.) принесли Ему дары из драгоценнейших произведений страны своей. Эти дары знаменательны и по значению своему были приличны одному Богочеловеку. По толкованию святителей Церкви, волхвы принесли Христу «злато, яко Царю веков, – ливан, яко Богу всех, – смирну, яко тридневному Мертвецу бессмертному», проявляя «смирною смерть, златом царскую державу, Ливаном же Божества преимущество».

Удовлетворив благочестивому чувству своему, поклонившись Христу на месте Рождества Его, волхвы намерены были предпринять обратный путь в Иерусалим, чтобы известить царя о своем открытии. Но, получив наставление от Бога во сне они изменили намерение и отошли в свою сторону другою дорогою, пролегавшею к югу от Мертвого моря по каменистой пустыне, более трудною, но и более безопасною на случай преследования со стороны жестокого и мстительного властителя. Лукаво и, по-видимому, искусно задумано покушение Ирода, мечтавшего воспрепятствовать делу Божию, но все хитросплетение его рушилось от одного мановения Промысла, подобно тому, как тонкая паутина исчезает от простого дуновения ветра.

Предание сообщает, что впоследствии апостол Фома крестил волхвов и они проповедовали Евангелие.

Бегство в Египет

Мф. 2, 13–14

Колыбель Иисуса Христа была уже целью кровожадных замыслов Ирода. Впрочем, Иосиф и Мария не знали, какая опасность угрожала Богомладенцу со стороны льстивого и жестокого царя: до сего времени они видели славу Новорожденного; видели, как пришли в убогий вертеп пастыри и поклонились Ему; слышали чудные слова Симеона и хвалу пророчицы Анны, видели звезду, приведшую из дальней страны волхвов, которые принесли Ему дары, как Богочеловеку. И среди этих радостных событий – как благовременно было предречение Симеона о том, что Младенец будет предметом пререканий и что Сама Матерь испытает великое, пронзающее сердце горе! Чудные обстоятельства, окружавшие Рождество Христово, утверждали веру в Божество Спасителя, а пророчество Симеона, указывая на уничиженное состояние Его, предупреждало сомнение и колебание веры. Иосиф и Мария должны были удостовериться, что Христос, сделавшись человеком, благоволил пройти, по выражению святителя Иоанна Златоуста, «все степени уничижения», и уже в самое раннее время Своего младенчества спасать жизнь бегством в Египет. В Домостроительстве нашего спасения это бегство было необходимо, потому что еще не пришел час (Ин. 7, 30) и не настало время (ст. 6), чтобы Сын Человеческий был предан в руки грешников (Мф. 26, 45). «Неужели, – спрашивает тот же святой Отец, – Отроча должно было впасть в руки Ирода, и, впавши, не подвергнуться смерти? Но тогда могли бы усомниться в том, что Он принял плоть, и не поверить величию Домостроительства». «Посему-то, – по замечанию святителя Афанасия Александрийского, – Слово, сделавшееся для нас человеком, благоволило, подобно нам, скрываться, когда искали, а также бегать и уклоняться от злоумышляющих, когда воздвигали гонение, ибо как алканием, жаждою и страданием, так и укрыванием Себя и бегством подобало Ему доказать о Себе, что носит плоть и стало человеком». «Зная, какое время Сам Он определил на страдание телу Своему, потому что нас ради стал человеком, до наступления сего времени и Сам, подобно нам, скрывался, когда Его искали, убегал, когда Его гнали».

И в этот раз, как и прежде – при смущении Иосифа, явление Ангела указало ему, что он должен был делать. Ангел Господень явился во сне Иосифу и сказал: востав пойми Отроча и Матерь Его, и бежи во Египет, и буди тамо, дондежереку ти. «Здесь уже он не говорит: жену свою, но Матерь Его, ибо когда рождение совершилось, сомнение кончилось и муж был убежден, то Ангел открыто беседует с ним» (свт. Иоанн Златоуст), а словом: бежи – указывает на то, что от угрожающей опасности нужно спасаться поспешным бегством. Местом убежища Святого Семейства был избран Египет, потому что эта страна с давнего времени считалась не чуждою Палестине. В Египте скрывался Иеровоам, спасая жизнь свою (3 Цар. 11, 40); сюда же, при первом разорении Иерусалима, удалилось множество иудеев разных званий и возрастов (4 Цар. 25, 26; Иер. 43, 7). Эти переселения продолжались при Птоломеях, которые покровительствовали пришельцам, предоставляя им разные права и преимущества и открывая доступ к почетным должностям, так что иудеи могли считать Египет как бы своим вторым отечеством.

Грубое идолопоклонство, подобно густой мгле, покрывало страну фараонов, но ей суждено было освятиться пришествием Самого воплощенного Сына Божия. Пророк Исайя, по толкованию святых Отцов (свт. Афанасий Александрийский), задолго прозрел это событие и, проникая в отдаленнейшую будущность, в пророческом вдохновении соединил с пришествием Христовым потрясение египетских идолов и оплодотворение пустыни, как образ христианства, которое впоследствии распространилось и утвердилось в Египте: се, Господь седит на облаце легце, и приидет во Египет, и потрясутся рукотворенная египетская от лица Его (Ис. 19, 1); радуйся, пустыня жаждущая, да веселится пустыня, и да цветет яко крин, и процветет, и возвеселится пустыня иорданова: и слава Ливанова дадеся ей, и честь кармилова, и узрят людие мои славу Господню и высоту Божию. Утешитеся малодушнии умом, укрепитеся, не бойтеся – се Бог наш суд воздает, и воздаст, Той приидет и спасет нас. И безводная будет во езера, и на жаждущей земли источник водный будет: тамо будет путь чист и путь свят наречется (35, 1, 2, 4, 7, 8). В пределах Египта Святое Семейство могло быть в совершенной безопасности от ухищрений Ирода, на которые Ангел указал Иосифу: хощет бо Ирод исками Отрочате, да погубит е.

Всегда послушный внушениям свыше и внимательный к велениям Божиим, Иосиф встал, взял Младенца и Матерь Его ночью и пошел в Египет – ночью, потому что в темноте легче было укрыться от преследования, да и самое путешествие в ночной прохладе удобнее было для новорожденного Младенца и Матери, чем во время дневного зноя.

Не надеясь на свои слабые силы, Иосиф взял с собой своего сына Иакова, который впоследствии был назван братом Господним.

Евангелист умалчивает об обстоятельствах бегства в Египет Святого Семейства, а также и о пребывании там, замечая, что возвращение оттуда последовало по смерти Ирода. Но т. к. Ирод умер вскоре после Рождества Христова, то очевидно, что и время пребывания Богомладенца в Египте было непродолжительно.

Избиение Иродом младенцев

Мф. 2, 16–18

Вто время, как Богомладенец был вне опасности, в Вифлееме и окрестностях его совершилось событие, поразительное по жестокости даже и после тех злодеяний, которыми запятнал себя мрачный и подозрительный властитель Иудеи. Отпустив волхвов в Вифлеем, Ирод с нетерпением ожидал известия от них о новорожденном Царе. Но ожидания его были напрасны: волхвы не возвращались, так что Ирод, быть может, первый раз в жизни со стыдом должен был сознаться, что задуманная им хитрость не удалась. В гневе, считая себя осмеянным волхвами, он решился достигнуть своей цели во что бы то ни стало – ценою крови множества невинных младенцев. Всегда жестокий и кровожадный, в последние годы своей жизни этот царь, преследуемый призраками умерщвленных им жертв, терзаемый совестью, предался беспредельной лютости, и по своей мстительности, «не желая упустить виновных, часто – как говорит иудейский историк – неистовствовал против невинных». Сообразив слышанное от волхвов о времени появления звезды на Востоке, он дал жестокое повеление истребить в Вифлееме и окрестностях его всех младенцев мужеского пола, начиная с двухлетнего возраста. Синедрион указал место рождения Христа в Вифлееме, но Ирод распространил свое повеление и на окрестности, и на двухлетний возраст, для того чтобы вернее погубить искомую жертву.

Вифлеемские поля, на которых недавно слышалось пение Ангелов, славословивших воплощение Сына Божия, огласились стонами и воплями невинных страдальцев. Какая резкая перемена! Тогда – мир и радость, теперь – ужас и кровь. «Кто может описать вифлеемское бедствие? – восклицает святитель Григорий Нисский. – Какой повествователь в состоянии изобразить страдание, – это всеобщее рыдание, этот жалостный вопль детей, матерей, родственников, отцов? Кто представит это ужасное бедствие во всех видах его, со всеми подробностями»? Так предвечный Младенец, восприявший наше естество, с самого рождения Своего уже страждет страданиями избиенных за Него; да и самые младенцы вифлеемские, крещенные не водою, а кровью, явились в преддверии Христианской Церкви предтечами тех мучеников, которые кровью своею свидетельствовали Христову истину. Они, будучи невинны, страдали не за грехи, которых не имели, но, по замечанию блаженного Феофилакта, «для умножения венцов». «Если нет грехов, – говорит святитель Иоанн Златоуст, – то за здешние страдания там воздается награда; Бог немалую предлагает им награду за то, что они лишились жизни по такой причине, иначе Он и не попустил бы ранней их смерти».

Евангелист Матфей заключает повествование об избиении вифлеемских младенцев следующими словами: тогда сбыстся реченное Иеремием пророком, глаголющим: глас в Раме слышан бысть, плач, и рыдание, и вопль мног: Рахиль плачущися чад своих, и не хотяше утешитися, яко не суть. Это место взято из книги пророка Иеремии (31, 15) по переводу 70-ти толковников. Близ Рамы полководец вавилонского царя Навуходоносора Навузардан собрал иудеев, взятых в плен, для того, чтобы отвести их в Вавилон (40, 1). Городок Рама находился во владениях потомков Вениамина, сына патриарха Иакова от Рахили (Нав. 18, 25), – и вот Пророк во вдохновенной речи представляет прародительницу неутешно рыдающею о насильственном удалении потомков ее из отечества. Но этот же пророчественный плач, огласивший высоты Рамы, раздался, по изображению евангелиста, в Вифлееме и его окрестностях при другом, более печальном, событии – избиении младенцев. Хотя Вифлеем находился в колене Иудином (Суд. 17, 7, 9; 19, 1), но имя Рахили соединяется с именем этого города, потому что она умерла в окрестностях его (Быт. 35, 19), и гроб ее до сего времени показывают к северу от города в недальнем расстоянии. Плакала, горько плакала Рахиль, когда уводили потомков ее в далекую и чуждую страну, но болезненные вопли ее и рыдания еще сильнее, печаль ее еще неутешнее, когда безжалостно убивали детей ее по повелению жестокого иноземца, овладевшего престолом Давида и Соломона. Скоро все смолкло в Вифлееме и окрестностях его; ужасное дело совершилось, и настало молчание смерти. По преданию, погибло 14000 младенцев. В Вифлееме, в пещере, до сих пор хранятся косточки, черепа этих первых мучеников за Христа.

После вифлеемского кровопролития Ирод жил недолго. Он умирал медленной смертью от мучительной болезни, которую современники считали наказанием Божиим, посланным ему за совершенные им злодеяния.

По смерти Ирода римский кесарь разделил владения его на три округа, под названием эфнархий, и вверил их трем сыновьям его. Архелай получил в управление собственно так называемую Иудею и Самарию, с присоединением Идумеи, Антипа – Галилею и Перею, а Филипп – Ватанею, Трахонитиду и Авранитиду. Архелай начал свое правление умерщвлением трех тысяч граждан, так что подданные принесли на него жалобу в Рим, оставшуюся на этот раз без последствий. Иосиф Флавий, которого нельзя заподозрить в недоброжелательстве к Иродову семейству, описывает царствование Архелая самыми мрачными красками. Через десять лет иудеи, будучи не в силах сносить долгие его жестокости и насилия, вторично жаловались кесарю Августу, который, вызвав Архелая в Рим и найдя его виновным, сослал в Галлию, а округ, бывший в управлении его, обратил в римскую провинцию. От этого времени самостоятельность Иудейского царства кончилась и оно вошло в состав Римской империи. Хотя иудейские цари еще со времени последних Маккавеев зависели от кесаря, но, несмотря на это подчинение, можно сказать, личное, власть их была велика, и народ почти не чувствовал римского ига. Цари сами издавали законы, заведовали гражданским судом, собирали подати, объявляли войну и заключали мир. Но по обращении Иудеи в провинцию с подчинением римскому прокуратору в зависимости от сирийского проконсула, вся власть перешла к этим правителям, а евреям, для решения дел меньшей важности, оставлены были неприкосновенными синедрион и низшие судилища, на том же основании, как Сицилии и некоторым городам Италии позволено было жить по своим законам, но под верховною властью римского сената и кесаря.

Возвращение из Египта

Мф. 2, 15, 19–23

Бегство в Египет и возвращение оттуда Богомладенца евангелист поставляет в связи с пророчеством Осии: из Египта воззвах Сына Моего (Ос. 11, 1). В прямом смысле эти слова относятся к изведению израильтян из Египта при Моисее, и сыном Божиим здесь называется избранный народ Божий. Но т. к. древний Израиль во многих отношениях прообразовал Лицо Иисуса Христа и события новозаветные, то эти же самые слова, в смысле таинственном, прилагаются к воплощенному Сыну Божию. Израиль был не только сыном, но и первенцем Божиим (Исх. 4, 22) между всеми другими народами. – Иисус Христос также есть Истинный, Единородный и Первородный (Евр. 1, 6) Сын Божий; израильтяне «шли в Египет, убегая от голодной смерти, а Христос – избегая смерти, приготовляемой коварством» (свт. Иоанн Златоуст), – и когда они, воззванные оттуда Богом возвращались в землю обетованную, то, по замечанию святого Отца, «представляли образ возвращения Христова».

Когда Ирод вскоре по избиении вифлеемских младенцев умер, Ангел Господень во сне явился Иосифу в Египте и сказал: востав, пойми Отроча и Матерь Его, и иди в землю Израилеву: изомроша бо ищущий души Отрочате. «Не говорит: бежи, но иди, потому что страха уже не было» (блж. Феофилакт), не стало жестокосердного и подозрительного гонителя, который преследовал Христа; теперь можно было идти неспешно, делая на пути остановки для необходимого отдыха Младенца и Матери. Слова Ангела были исполнением обещания, данного Иосифу еще до удаления Святого Семейства в Египет, – возвестить ему о миновании опасности для Богомладенца, а поэтому праведный старец немедленно последовал наставлению свыше, – взял Младенца и Матерь Его и пришел в землю Израилеву. Но известие, что в Иудее воцарился вместо Ирода сын его Архелай, не менее жестокий и кровожадный, показывало, что опасность еще не миновала, а посему Иосиф убоялся туда идти. По избиении Иродом вифлеемских младенцев Архелай думал, – замечает святитель Иоанн Златоуст, – «что все уже кончилось и что между многими убит и Тот, Кого искали»; прибытие же в Иудею и Вифлеем Богомладенца, оглашенное молвою, могло возбудить подозрительность нового правителя и вызвать с его стороны новое покушение. Притом дальнейшее пребывание Иисуса Христа в местах, прославленных Рождеством Его и принесением в храм, – там, где уже было много людей, видевших Спасителя или слышавших о Нем, не согласовалось с тою прикровенностью, которою премудрость Божия до известного времени облекала тайну нашего спасения. Иисус не прежде должен быть явиться Мессиею, как по достижении совершенного возраста: ранее знакомство с Ним могло бы дать много поводов к мелочным сомнениям, которые служили бы препятствием вере в Него как Спасителя. «На жителях Назарета, – говорит отечественный ученый, – ясно можно видеть, как много возбуждало их против Иисуса то, что они знали Его, – знали как младенца, знали как отрока, знали как юношу, знали как сына Плотникова, знали как брата и родственника обыкновенных людей. Можно думать, что этот предрассудок распространился бы еще далее, когда бы те, которые в Иерусалиме радовались рождению Его как рождению Мессии, видели Его каждодневно, знали Его в отроческие и юношеские лета, – и через столько времени не примечали в Нем ничего, соответствующего их ожиданиям. Могли ли они сделаться способнее признать в Нем Его Божественное достоинство на тридцатом году Его жизни, когда столько лет не примечали следов оного? Нет. Ищущий всегда чудес и знамений иудей в Иерусалиме при столь продолжительном знакомстве с Иисусом столь же мало, как и житель Назарета, мог сохранить те великие надежды, которые с Ним соединяли, когда Симеон и Анна о Нем говорили и искали Его чужестранные мудрецы».

Как и прежде, Сам Бог вразумил Иосифа, что он должен был сделать, чтобы выйти из затруднения: получив во сне откровение, старец пошел с Материю и Младенцем в пределы галилейские. Галилея, находившаяся на севере Палестины и граничившая с языческими странами, имела смешанное население, состоявшее, кроме евреев, из финикийцев, сирийцев, арабов и греков, а посему и слыла под именем языческой (Мф. 4, 15). Особенности произношения, заимствованные из других языков (Мф. 26, 73; Мк. 14, 70), делали галилеянина заметным, и иудеи, населявшие южную часть Палестины, относились к жителям Галилеи с нескрываемым пренебрежением (Ин. 1, 46; 7, 52; Деян. 2, 7). Истый израильтянин, подобно Нафанаилу (Ин. 1, 46), всего менее мог думать, чтобы Мессия пришел из Галилеи (7, 41). И вот Промысл Божий избрал эту страну для того, чтобы в тишине и безвестности возрастал там Богомладенец – до дня явления Своего миру. По завещанию Ирода, утвержденному римским кесарем, Галилеей управлял сын его Ирод Антипа, хитрый и вместе с тем слабый и беспечный: заботясь только об удовольствиях (Мф. 14, 6, 7), он был совершенно равнодушен к тому, что не льстило чувственности. При таком правителе Галилея могла служить безопасным убежищем для Святого Семейства: оно поселилось в Назарете, где был дом Иосифа и где произошло Благовещение Пресвятой Деве.

В возвращении Богомладенца в Назарет евангелист видит исполнение предсказаний пророков: да сбудется, реченное пророки, яко Назорей наречется. Это название прилагает к Себе Сам Господь (Деян. 22,8), дают Ему ученики Его (Лк. 24, 19; Деян. 2, 22; 3, 6; 4, 10; 26, 9) и враги (Ин. 18, 5; 19, 19; Деян. 6, 14); в народе оно было также весьма обычным (Мк. 10, 47; Лк. 18, 37). Назорей были ветхозаветные подвижники, дававшие обет воздержания, и в знак своего исключительного положения не стригшие волос головы (Чис. 6, 18; Суд. 13, 5; 16, 17; Плач. 4, 7; Амос. 2, 12; 1 Макк. 3, 49). В этом смысле Иисус Христос есть совершеннейший Назорей – Святый святых (Дан. 9, 24), вмещавший полноту Божества телесно (Кол. 2, 9) и послуживший для всего человечества преизобильным источником благодати (Ин. 1, 16). Слова, приведенные евангелистом, буквально не читаются ни у одного пророка: они, не принадлежа ни одному пророку в частности, составляют как бы общую мысль пророчеств о Христе. Святой пророк Исайя предвозвещает: изыдет жезл из корене Иессеова, и цвет от корени его взыдет (Ис. 11, 1) и в другом месте изображает Мессию уничиженным и страждущим (Гл. 53); царь-пророк Давид также представляет Мессию в поношении у людей и уничижении у народа (Пс. 21, 7 и др.). Уничижая и смиряя Себя (Флп. 2, 7, 8) во дни плоти Своей (Евр. 5, 7), Господь наш благоволил избрать Себе местопребыванием в первые тридцать лет Своей земной жизни город малоизвестный, не пользовавшийся почетом и уважением соплеменников (Ин. 1, 46), и от него заимствовать Себе название, устранявшее всякую мысль о земном величии и блеске. Назарет считался городом и отечеством Его (Мф. 13, 54; Мк. 6, 1; Лк. 2, 39): говорили, что Господь из Назарета (Мф. 21, 11; Мк. 1, 9; Ин. 1, 45; Деян. 10, 38), и называли Его – Назарянином (Мк. 1, 24; 14, 67; 16, 6; Лк. 4, 34).

Пребывание Святого Семейства в пределах галилейских не только сохранило Богомладенца от злобы врагов Его, но и сокрыло тайну Божию до времени явления ее миру. В дальней области, в небольшом и незначительном городе, возрастал Мессия, и когда Он выступил на Свое дело (Ин. 4, 34; 17, 4), то воспитание Его в галилейском Назарете – для людей чистых сердцем не служило препятствием для их веры (1, 45–46, 49), а для ослепленных самомнением книжников и фарисеев составляло такое обстоятельство, которым они оправдывали свое неверие и старались подорвать веру в Него в народе (7, 41, 52). Премудрость Божия, Домостроительствуя наше спасение, сделала так, что покров, окружавший тайну Божию во дни воспитания и пребывания Иисуса Христа в Назарете, для недостойных очей не отнимался и в последующее время, и Господь, зная Своих (2 Тим. 2, 19), насаждал в них семя животворного Слова Своего, а упорствующих в неверии, не нарушая их свободы, предоставлял собственной судьбе их (Ин. 12, 47–48). И тогда как для одних Иисус Христос был Сыном Божиим (Ин. 1, 49; Мф. 16, 16), пришедшим в мир грешники спасти (1 Тим. 1, 15), другим Он казался простым галилеянином (Мф. 26, 69; Лк. 23, 6): галилеянами называли и учеников Его, происходивших также из Галилеи (Деян. 1, 11; 2, 7). «Господь в яснейшее доказательство Своей силы, – говорит святитель Иоанн Златоуст, – обыкновенно исполняет Свои намерения средствами, всегда противоположными. Он не стыдится называться по имени сего места (т. е. Назарета Галилейского), показывая тем, что не имеет нужды ни в чем человеческом; по той же причине и учеников Своих выбирает из Галилеи».

Пребывание в Назарете

Лк. 2, 40, 51–52

Евангелисты, имея целью изобразить в искупительном служении Иисуса Христа именно то, еже они слышали, еже видели очима своима, еже узрели и руками осязали (1 Ин. 1, 1), умалчивают о частной жизни Его в Назарете до времени явления миру. Один только евангелист Лука едва приподнимает завесу таинственности, скрывающую от нас тридцать лет земной жизни Господа, проведенных в доме Иосифа. Он повествует о посещении Отроком Иисусом Иерусалимского храма и, кроме этого события, о назаретской жизни Господа замечает в общих чертах: Отроча растяше и крепляшеся духом исполнялся премудрости, и благодать Божия бе на Нем; Иисус преспеваше мудростию и возрастом, и благодатию у Бога и человек.

Восхитительны виды, открывающиеся на далекое пространство с высоты горы, на склоне которой расположен Назарет. К северу виднеется библейский Ермон, поднимающий к небу покрытую снегом вершину; на востоке, в недальнем расстоянии, высится Фавор, выделяющийся своим уединенным положением и округлою формою; на западе, в воздушной синеве, тянется линия песков, окаймляющих Средиземное море, и за песками, сквозь прозрачный воздух, можно отличить гору Кармил; к югу, за горами Гелвуйскими, расстилается древняя долина Ездрелонская, замечательная своим плодородием. В этом обширном кругозоре то там, то здесь встречаются города и селения, которые расположены по горам и долинам Палестины. Местность, видимая с назаретской высоты, находилась в самом сердце Израильской земли, и по ней во времена давно минувшие стремительно проносились, подобно буре, полчища сирийцев, египтян, ассирийцев, македонян, споривших о всемирном владычестве; теперь, как бы в ожидании дальнейших событий, здесь все было тихо и спокойно. Местоположение среди Галилейских гор, на склоне одной из них, благорастворенный воздух, красота и величие южной природы – все сие делает Назарет, этот поистине «город цветов», приятным местопребыванием. Здесь-то, в простоте домашней жизни и в чисто сельской обстановке, протекло детство, отрочество и юношество Иисуса Христа, и тайна Божия так была сокрыта от пытливых очей мира, что Нафанаил, житель Каны Галилейской (Ин. 21, 2), в недальнем расстоянии от Назарета, не знал об Иисусе, когда Филипп известил его об обретении Мессии (1, 45). Это были годы невинного младенчества, безгрешного отрочества и непорочной юности, проведенные в неизвестности, смирении, повиновении и труде для того, чтобы они служили всегдашним примером человеческому роду. Сколь могущественны и поразительно величественны дела Иисуса Христа по вступлении в общественное служение, столь же поучительны Его назаретские молчание и уединение, вполне соответствующие мере нашей ограниченности и доступные нашему подражанию.

Восприняв в единство Лица Своего человеческое естество со всеми свойствами и немощами его, кроме греха, Сын Божий смирил Себя до свойственного человеческой душе и плоти преуспеяния и возрастания. Святитель Афанасий Александрийский, объясняя слова евангелиста, замечает: «Преуспевать свойственно людям; Сын же Божий, поелику Ему не в чем преуспевать, будучи совершенным в Отце, смирил Себя нас ради, чтобы Его смирением мы могли паче возрастать; преуспевало не Слово, поколику Оно – Слово, совершенное от совершенного Отца, ни в чем не имеющее нужды, но и других возводящее к преуспеянию, но именуется преуспевающим по человечеству, потому что преуспеяние свойственно людям; не Премудрость, поколику Она – Премудрость, сама в себе преуспевала, но человечество преуспевало премудростию, постепенно возвышаясь над естеством человеческим, обожаясь, соделоваясь и являясь для всех органом Премудрости для действенности Божества и Его воссияния. К преуспеянию, – продолжает святой Отец, – евангелист присоединил и возраст. Слово и Бог не измеряется возрастом, возрасты же принадлежат телам, следовательно, и преуспеяние принадлежит телу. С преуспеянием тела преуспевало в Нем для видящих и явление Божества. А в какой мере открывалось Божество, в такой более и более для всех людей возрастала благодать, как в человеке, т. е. когда с летами возрастало тело, соответствовало сему в Нем и явление Божества, и всем делалось явно, что Божий это храм и что Бог был в теле». Всяко исполнение Божестваобптэ-ло телеснев младенце, отроке и юноше Иисусе (Кол. 2, 9), но проявлялось соразмерно с возрастанием и развитием человеческой природы Его. Все Божественное, обнаружившееся в жизни, учении и делах Его, находилось в Нем и тогда, когда Он возрастал человечеством, но было сокрыто, выражаясь яснее и яснее только по мере приближения Его к совершеннейшему возрасту человека, подобно тому, как солнце, оставаясь всегда равным себе, неодинаково светит и греет утром, в полдень и вечером, а в иные дни и совсем скрывает блеск и теплоту за облаками.

При единении с Богом Отцом (Ин. 10, 30) Иисус Христос не нуждался ни в каком внешнем научении и вседовлеющее знание воли Отца Своего почерпал в Себе Самом (6, 38; 8, 26, 28; 12, 49). Простое, домашнее наставление в чтении и письме Он мог получить от Своей Пречистой Матери, – так, известно, что Он знал буквы еврейской азбуки (Мф. 5, 18) и писал (Ин. 8,6): знаниеже ветхозаветных писаний мог заимствовать из постоянных посещений синагоги в субботние дни, как можно думать на основании слов евангелиста о первой проповеди Его в Назарете: прииде в Назарет, идеже бе воспитан, и вниде по обычаю Своему в день субботний в сонмище и воста чести (Лк. 4, 16). Весь Ветхий Завет, заключавший в себе закон Моисеев, пророков и псалмы (24, 44), был Ему вполне известен, и Он неоднократно говорил Своим ученикам о том, что написано там о Нем. В Своих речах Он делает ссылки на многие Книги Ветхого Завета, а именно: Бытия, Исход, Левит, Второзакония, Исайи, Иеремии, Осии, Иоиля, Малахии и Псалмы. Он упоминал также и о многих событиях и лицах Ветхого Завета, как то: обрезании, медном змие, манне, Авеле, Ное, Аврааме, Лоте, Моисее, Давиде, Соломоне, Илии, Елисее, Ионе. Язык, на котором говорил Иисус Христос, без сомнения, был общеупотребительный в Палестине после времени вавилонского плена – арамейский или сиро-халдейский. Впрочем, приводя места из ветхозаветных книг по подлиннику, Он пользовался также и еврейским языком, а при объяснениях с сотником (Мф. 8, 5-13), греками, желавшими видеть Его (Ин. 12, 21), и Пилатом (Мф. 27, 11; Ин. 18, 33), по всей вероятности, употреблял язык греческий, распространенный в то время по всем странам, окружавшим Средиземное море.

Перед взорами юного Иисуса отверста была и та великая книга, из которой люди черпают уроки мудрости, – книга природы. Как часто Он заимствовал из этой книги, близкой и понятной каждому, даже не образованному, сравнения и образы для того, чтобы сделать доступными пониманию Своих слушателей возвышенные истины Евангелия! Цвет неба, движение облаков, молния, звери, птицы, деревья, смоковница, виноградная лоза, горчичное зерно, семя, полевые цветы, жемчуг, – всё это было направлено в устах Иисуса Христа к единственной цели Его поучений – нравственному назиданию людей. Кроме природы, окружавшей Господа, перед Ним была домашняя и общественная жизнь современников Его, – и Божественный Учитель впоследствии с неподражаемым искусством пользовался этими житейскими знаниями для объяснения Евангельского учения.

Домашние обычаи, закваска, потерянная драхма, сокровище, невод, нива и житницы, вечеря, брак, купля, играющие дети, пастырь, строитель, виноградарь, домоправитель, судия, человек, израненный разбойниками, блудный сын, мытарь и фарисей, – какие верные картины действительности и как много они говорят уму и чувству! Эти явления природы и жизни Иисус Христос мог наблюдать в те годы преуспеяния, возрастания и укрепления духом, которые Он провел в Назарете, приготовляясь к Своему великому служению.

Дом Иосифа, служивший жилищем для Того, Кому не довлеют небо и небо небесе (3 Цар. 8, 27), был, по свидетельству путешественников, скорее вертеп, устроенный подобно многим существующим еще и теперь на востоке домам бедных людей. Он не отличался богатством, не представлял даже простых удобств, но украшался тем, что дороже всех сокровищ на свете, – высокими нравственными качествами своих обитателей, и навеки прославлен пребыванием Богочеловека. Это был дом истинного благочестия, непорочной чистоты, глубокого мира и спокойствия. Все дышало в нем довольством, которое поддерживалось постоянным честным трудом. Трудился праведный Иосиф, занимаясь ремеслом древоделания, по ясному свидетельству соотечественников его (Мф. 13, 55); трудилась и Пресвятая Матерь Господа, потому что Ее рукам приписывается устройство хитона, бывшего постоянною одеждою Сына Ее: бе же хитон нешвен, свыше исткан (Ин. 19, 23), сделанный так искусно, что воины-распинатели не решились раздирать его, а бросали жребий, кому будет (ст. 24). Иисус Христос был в повиновении у Своего мнимого отца и у Своей Пресвятой Матери и, как говорит древнее предание, помогал Иосифу в его занятиях, так что в Своем отечественном городе Он слыл не только сыном Плотниковым (Мф. 13, 55), но и прямо плотником (Мк. 6, 3). Вот та великая школа послушания, смирения, терпения и труда, которую проходил наш Спаситель в невозмутимой тишине малоизвестного городка, окруженного зеленеющими полями и утесистыми горами! Это не была школа книжников и фарисеев, превратно толковавших Моисеев закон, не была школа раввинов, где истина затемнялась множеством каббалистических вымыслов, и если впоследствии от народа, учеников и даже фарисеев и книжников усвояется Иисусу Христу звание Равви, т. е. Учителя, то оно усвояется Ему как главе основанного Им духовного общества, а не потому, будто Он вышел с этой степенью из какой-либо школы. Свое учение Он предлагал впоследствии со властью, а не как книжники и фарисеи (Мф. 7, 29; Мк. 1, 22), и у самых врагов Своих вынуждал такое признание: николиже тако есть глаголал человек, яко Сей Человек (Ин. 7, 46). Он строго обличал людей, возседавших тогда на Моисеевом седалище (Мф. 23, 2), – законников, взявших ключ разумения (Лк. 11, 52), укоряя их в лицемерии и других пороках, – ясный знак, что, пришедши исполнити закон (Мф. 5, 17) и научить людей высшему, духовному разумению заповедей (Мф. 20–41), Он ничего не заимствовал у современных учителей и ничего не имел общего с нарушителями закона – книжниками и фарисеями, пренебрегавшими важнейшим в законе (Мф. 23, 23) и устранявшими слово Божие своим преданием (Мк. 7, 13). Слушая Небесного Учителя и зная, что Он не посещал их школ, иудеи дивились, говоря: како Сей книги весть не учився (Ин. 7, 15), – откуду Сему сия и что премудрость, данная Ему (Мк. 6, 2)? И Сам Иисус Христос свидетельствовал о Себе: Пославый Мя истинен есть, и Аз, яже слышах от Него, сия глаголю в мире (Ин. 8, 26); о Себе ничесоже творю, ноякоже научи Мя Отец Мой, сия глаголю (Ин. 8, 28). Источник откровения Иисуса Христа в тайне Триипостасного Божества, но чтобы передать людям это откровение и сделать его удобоприемлемым, т. е. по возможности приблизить к ограниченной мере человеческого понимания, Он обращается к Священному Писанию Ветхого Завета, природе и жизни, все направляя к единому на потребу (Лк. 10, 42), к тому, для чего и пришел на землю, т. е. спасению людей.

Посещение храма

Лк. 2, 41–51

Из назаретской жизни Иисуса Христа евангелист Лука повествует об одном весьма замечательном событии – посещении Иерусалимского храма. Оно ясно показывает, как Божественный Отрок, возрастая и укрепляясь духом, живо сознавал высокое достоинство и всемирное значение Своего служения. При этом случае произнесены Им первые слова, передаваемые нам Евангелием, в которых Он высказал, что, кроме семейственных отношений к Своему мнимому отцу и Своей Пречистой Матери, у Него есть еще высшие отношения к Отцу Небесному, пославшему Его в мир для великого дела (Ин. 4, 34). И это исполнение воли Своего Отца (Ин. 5, 30), еще в отроческих годах, Он ставит выше повиновения земным родителям, хотя также на деле показывает, как важен долг и семейственного послушания.

По закону Моисея каждый израильтянин обязан был являться в Иерусалимский храм для поклонения и принесения жертвы Господу три раза в год – в праздники пасхи, пятидесятницы и кущей (Втор. 16, 16; Исх. 23, 15–17; 34, 23). Эта заповедь особенно строго соблюдалась относительно праздника пасхи, который все взрослые евреи встречали и проводили в Иерусалиме. Эти ежегодные путешествия в святой город были необязательны для женщин (Исх. 23, 17), но многие из них по чувству благочестия сопутствовали своим мужьям и родственникам брали с собою также и детей. Евангелист замечает, что именно Иосиф и Пресвятая Дева Мария каждый год ходили в Иерусалим на праздник пасхи, а когда исполнилось Иисусу двенадцать лет, – и Он пошел с ними. Возраст, которого достиг Божественный Отрок, имеет у евреев особенное значение, составляя переход к летам зрелости: в эти годы отец обыкновенно приводил своего сына в синагогу, где принимали его как нового члена общества, который обязан был уже подчиняться всем предписаниям закона, почему и назывался «сыном заповеди». С этого же времени отец приучал своего сына к занятиям, доставлявшим средства пропитания, или, как говорит древнее еврейское предание, «вводил в жизнь свою».

Праздник пасхи был одним из торжественнейших праздников израильского народа, потому что с ним было соединено воспоминание о чудесном избавлении от египетского рабства (Исх. 12, 3-20; Лев. 23, 5–8; Чис. 28, 16–25; Втор. 16, 1–8). Он состоял из пасхальной вечери, происходившей четырнадцатого числа первого весеннего месяца, и седмицы опресноков, начинавшейся на другой день после вечери. Первый и последний день этой седмицы были особенно святы, так что все богомольцы, стекшиеся в Иерусалим, считали своей обязанностью провести эти дни в храме, где при звуке труб и пении священных песней были приносимы Богу благодарственные жертвы. Пасхальное торжество увеличивалось еще тем обстоятельством, что оно совпадало с началом жатвы: на второй день праздника приносили в храм первый сноп сжатого хлеба (Лев. 23, 10–11). В это время года вся страна представляла восхитительный вид: тут и там виднелись полосы засеянных хлебом полей, зеленели поляны, покрытые травою и цветами, и деревья были одеты густой листвой.

Путешествие в Иерусалим было не только назидательно, потому что удовлетворяло благочестивому чувству, но и приятно разнообразило обыденный порядок жизни. Из всех частей Палестины направлялись к Иерусалиму многолюдные толпы богомольцев, состоявшие из людей разных званий, возрастов и обоего пола: они шли так же, как и теперь путешествуют на Востоке, кто пешком, кто на коне, муле, верблюде или осле, – мужчины, женщины и дети. Жители Галилеи, и в частности Назарета, должны были проводить в дороге несколько дней. Для отдыхов и ночлегов путешественники располагались у источников и колодцев, и здесь разводили огонь и готовили себе пищу. Часто пустынные дороги и уединенные места остановок оглашались хорами стройных и звучных голосов, воспевавших псалмы, известные под именем «песней степеней», или восхождений (Пс. 119–133). Это радостное настроение не омрачалось никакими заботами и опасениями, потому что Сам Бог обещал путникам полную безопасность оставленной ими дома собственности (Исх. 34, 24). Приблизившись к Иерусалиму, путешественники расходились по селениям, окружавшим его, потому что не все могли найти себе помещение в городе; иные даже располагались просто в шалашах, сделанных из древесных ветвей. По окончании праздника толпы богомольцев двигались в обратный путь, и при этом жители одного и того же города или селения старались держаться вместе. Несмотря на это, при многолюдстве и растянутости каравана путешественников на большое расстояние, не трудно было растеряться в дороге и особенно легко было не заметить отсутствия детей, которые обыкновенно перебегали от одного кружка к другому. В таком случае путники не иначе могли собраться вместе и опять прийти в порядок, как во время остановки для отдыха или ночлега.

Пришедши в Иерусалим с Иосифом и Матерью Своею, Иисус увидел город, освященный великими событиями жизни народа Божия и памятью древних царей и пророков, – увидел храм, величественно возвышавшийся над городом. Века прошли, одни поколения сменились другими, но слава города и храма еще не померкла, так что можно было воскликнуть: какие камни, какия здания (Мк. 13, 1)! Можно было подивиться, как и храм был украшен дорогими камнями и вкладами (Лк. 21, 5)! Но кто измерит глубину чувств Иисуса при виде этого города и этого храма, которые скоро сделаются местом Его общественной деятельности? Всеведущей зрел, что богоубийственный город, не узнавший времени посещения своего (Лк. 19, 44), и храм, исполнивший свое назначение, обречены на разрушение; Он зрел, что все это будет разрушено, так что не останется здесь камня на камне (Мк. 13, 2). Не знали жители Иерусалима, какой Путник пришел в город их; не знали священники и учители иудейские, кто этот Отрок, но Иисус, оставляя события развиваться путем, предуказанным свыше, пожелал сделать Свое посещение города и храма поучительным не только для ученых законников иудейских, но и для Иосифа и Пресвятой Матери Своей, а посему, когда они по окончании праздника, пошли домой, остался в Иерусалиме. Он скрыл от них Свое намерение, потому что в противном случае любовь их не позволила бы им разлучиться с Божественным Отроком.

Отправясь из Иерусалима в многолюдной толпе богомольцев, Иосиф и Мария дорогою заметили, что с ними нет Иисуса, но успокаивали себя предположением, что Он идет впереди или позади с другими. Одни путники могли отправиться в дорогу несколько ранее, а другие – почему-либо замедлить в надежде настигнуть их; естественно было думать, что Иисус идет с другой группой родственников и знакомых, под охраной их, и присоединится к Иосифу и Своей Матери на месте ночлега. Первый ночлег путников, по местному преданию, был в селении Махмас, в недальнем расстоянии от Иерусалима, потому что большому каравану в жаркое время и притом в гористой местности невозможно делать больших переходов. Здесь, обойдя все кружки богомольцев, Иосиф и Мария с великой скорбью заметили, что Иисуса нет, и решились возвратиться для поисков в Иерусалим. Прошел еще день обратного путешествия в город, – томительный день, потому что тягости пути увеличивались для Иосифа и особенно Пресвятой Богоматери беспокойством о безвестном отсутствии Божественного Отрока. Не найдя Его дорогою нигде, они сначала не находили Его и в Иерусалиме: можно представить, как безуспешность поисков должна была болезненно отозваться в материнском сердце! Утомленные бесплодными поисками и опечаленные путники пришли в храм, быть может, для того, чтобы излить скорбные чувства свои перед Сердцеведцем. И что же? Здесь, в одной из многочисленных пристроек, окружавших храм, где народные учители собирались, рассуждали между собою и с народом, и поучали желавших слушать их, они нашли Иисуса: Он сидел посреди учителей, слушал и спрашивал их, и в вопросах и ответах Своих выказывал такую мудрость не по летам, что приводил в изумление и учителей, поседевших в изучении закона, и всех свидетелей этой необыкновенной беседы. Радость при виде Божественного Отрока скоро сменилась удивлением, когда Иосиф и Мария заметили, что Он окружен учеными и знаменитыми мужами и что на Него обращено общее внимание, и первая Мария, по свойственной матерям нетерпеливости, обратилась к Нему с словами, в которых слышался нежный упрек: Чадо!что сотвори нама тако, – се отец Твой и Аз боляще искахом Тебе. Иосиф называется отцом Иисуса, по выражению святителя Кирилла Иерусалимского, «за попечительность при воспитании», и под сим названием Богоматерь сокрыла тайну воплощения Христова от тех, которые не знали этой тайны: «о рождении Его от Девы, – говорит святитель Иоанн Златоуст, – Сама Матерь Его не смела объявлять, потому что, почитая Его рожденным от Девы, не стали бы уже признавать сыном Давидовым, а от сего произошло бы много и других зол». В ответе Своем Матери Отрок Иисус ясно показал, что, несмотря на Свои юные лета, Он понимает Свое призвание: что яко искасте Мене, не весте ли, яко в тех, яже Отца Моего, достоит быти Ми"? Мария наименовала Иосифа отцом Его, а Иисус, устраняя земные и семейственные отношения, указывает Ей на Своего Небесного Отца; как Сын, Он ответствует Ей с любовью, и, как Господь, наставляет Ее. Он выражает также удивление, зачем Иосиф и Мария, зная о совершающейся тайне Домостроительства Божия, искали Его повсюду, а не там, где подобает Ему быть, – не в храме, который есть дом Отца Его. Но, не постигая еще великого служения Христова во всей широте и долготе, глубине и высоте (Еф. 3, 18), Иосиф и Мария не поняли слов Иисуса. Для них ясным казалось только то, что Божественный Отрок по праву называет Бога Своим Отцом, но они не могли проникнуть в истинный смысл слов Иисуса о всецелой преданности воле Небесного Отца, Который послал в мир Сына Своего Единороднаго, да всяк веруяй в Онъ, не погибнет, но иматъ живот вечный (Ин. 3, 16). Впрочем, Пресвятая Дева-Богоматерь, обладая дарами благодати в большем обилии, чем Иосиф, имея ум более возвышенный и чувство более глубокое, слагала все слова Сына Своего в сокровищницу чистого сердца Своего в надежде, что будущее уяснит все неясное и восполнит недостающее.

Несмотря на такое решительное заявление о Своем великом предназначении, Иисус знал, что еще не настало время открытого служения Его, и послушно последовал из дома Отца Небесного в Назарет, под убогий кров жилища древодела. Жизнь Святого Семейства по возвращении домой потекла по-прежнему – тихо и мирно: ни сознание Божества Своего, ни удивление законников иудейских, ни похвалы народа, – ничто не отклонило Божественного Отрока от повиновения мнимому отцу и Деве-Богоматери. Он оставался покорным Сыном их, подавая на все времена пример сыновних добродетелей. Но праведному Иосифу, очевидцу и свидетелю Рождества Богочеловека и последующих чудесных событий, не суждено было дожить до проповеди Его, страданий, смерти и воскресения. Старец скончался, по преданию, 111 лет, перед самым вступлением Иисуса Христа на общественное служение делу спасения рода человеческого. Богоматерь, по кончине земного защитника и покровителя, продолжала жить в Назарете и, несомненно веруя в непреложность обетовании Божиих, ожидала исполнения указаний свыше о Божественном Сыне Своем.

Родословие Господа Иисуса Христа

Мф. 1, 1-17; Лк. 3, 23–38

Родословие Иисуса Христа изложено евангелистами Матфеем и Лукой. Первый исчисляет предков Его в нисходящем порядке, начиная с Авраама, а последний – в порядке, восходящем до первозданного Адама; первый, излагая после Давида потомство сына его Соломона, опускает несколько посредствующих лиц, а последний предлагает родословие длиннейшее, без опущений исчисляя потомков другого сына Давидова Нафана. Разность, представляющаяся при сличении обоих родословий, вполне удовлетворительно объясняется толкованиями святых Отцов. От Авраама до Давида родословия совершенно согласны между собою. Затем отрасли двух сыновей Давида – Соломона и Нафана – опять соединяются в лице Салафииля, который, по сказанию Матфея, сын Иехонии, а по сказанию Луки – сын Нирия. От Салафииля произошел Зоровавель, и два сына его – Авиуд и Рисай опять представили евангелистам две отрасли, которые соединяются в лице Матфана или Матфата, по сказанию Матфея – сына Елеазара, а по сказанию Луки – сына Левия. Иосиф мнимый отец Иисуса (Лк. 3, 23), к которому сводятся оба родословия, у Матфея представляется сыном Иакова, у Луки – Илия. Мнение, будто евангелист Матфей излагает родословие Иосифа, а евангелист Лука – Марии, хотя и примиряет разности, но не кажется правдоподобным, потому что и святой Лука прямо замечает, что он ведет родословие Иосифа, а не Марии. Притом, как говорит святитель Иоанн Златоуст, «иудеи не имели обыкновения вести родословные по женскому колену», а посему «евангелисты о роде Святой Девы умолчали». Но т. к. был закон, запрещавший брать жен из другого колена, рода и племени (Чис. 36, 7), в силу которого Иосиф не обручился бы с Пресвятою Девою, если бы Она не происходила из одного с ним рода, то, по мысли святителя Иоанна Златоуста, евангелисты, представив родословие обручника Ее и показав, что он происходит из Дома Давидова, вместе с тем показали и то, что Дева была из того же рода.

Разности, встречающиеся в родословиях Иисуса Христа, представляемых евангелистами Матфеем и Лукою, святые Отцы объясняют законом ужичества (от слова ужик – родственник), существовавшим у иудеев (Втор. 25, 5; Руф. 4, 4–5; Мф. 22, 24). По этому закону брат или ближайший родственник умершего бездетным должен был вступить со вдовою его в брак: рожденные от сего брака дети считались детьми умершего, хотя по плоти принадлежали родившему их отцу, и таким образом имели двух отцов – одного по плоти и другого по закону. Салафииль у евангелиста Матфея называется сыном (по закону) Иехонии, который был отведен в плен вавилонский и умер бездетным (Иер. 22, 30), а евангелист Лука именует отца его по плоти – Нирия, который мог взять за себя, по смерти Иехонии, вдову его. Матфан или Матфат (если считать одним лицом) также имеет двоякое происхождение: у евангелиста Матфея – от Елеазара, и у евангелиста Луки – от Левия, и это двоякое происхождение опять объясняется соединением естественного рождения с усыновлением по закону ужичества. У Матфана или Матфата было два сына: Иаков и Илий. «Илий, происходивший от племени Нафанова, – скажем словами преподобного Иоанна Дамаскина, – умер бездетным: жену его взял за себя Иаков, брат его, происходивший от племени Соломона, и восставил семя брату своему, родив Иосифа. Итак, Иосиф по естеству есть сын Иакова, от рода Соломонова, а по закону – сын Илия, от рода Нафанова».

Из обоих родословий, несмотря на кажущееся разногласие их, вытекает одна несомненная истина – та, что вочеловечившийся Сын Божий Иисус Христос есть действительный Потомок по плоти праотца Адама, Авраама, царя Давида, а посему и Наследник всех высоких обетовании, данных предкам Его. Здесь не соображениями и не отвлеченными выводами, но естественным преемством родов доказывается, что Иисус Христос есть обетованный и давно ожиданный Мессия. На Нем, как на сыне Адама, исполняется древнее обетование Божие о победном Семени, имеющем сокрушить силу диавола (Быт. 3, 15). Ему, как сыну Авраама, Исаака и Иакова, принадлежат те благословения, которые от Него распространятся на вся племена земныя (Быт. 12, 3; 18, 18; 22, 18; 26, 4; 28, 14); на Него, как Сына Давидова, указывают пророчественные слова о вечном престоле и нескончаемом царстве (2 Цар. 7, 16). Таким образом, по словам святого апостола Павла, Он воспринимает плоть и кровь и именно воспринимает семя Авраамово для того, чтобы по всему уподобитися братии (Евр. 2, 14, 16, 17). И тогда, как евангелист Матфей начинает свое благовествование указанием происхождения Иисуса Христа от Авраама, – что вполне соответствовало цели Евангелия его, писанного для иудеев, – евангелист Лука ведет родословие далее и выше и величественно завершает его праотцем и Самим Богом: Сын Адамов, Божий, вразумляя, что Иисус Христос есть Спаситель не одного народа израильского, но всего человеческого рода, происходящего от первозданного Адама.

Кроме родства, восходящего к предкам по плоти, в Евангельской истории нередко упоминается о братьях и сестрах Иисуса Христа. Так, говорится о братьях (Мф. 12, 46–50; Лк. 8, 19–21; Ин. 2, 12; 7, 3, 5), или о братьях и сестрах вместе, без означения имен (Мк. 3, 31–35), или же иногда называются имена братьев: Иаков, Иосия, Симон и Иуда (Мф. 13, 55; Мк. 6, 3). Иисус Христос был не только первенцем, но и единственным Сыном Пресвятой Девы Марии (Мф. 1, 25), а посему эти братья и сестры не были родными Ему. В указанных местах Евангелия Богоматерь ясно отличается от них, так что они представляются только братьями и сестрами Господа, а в книге Деяний Апостольских эта мысль выражена еще определеннее: сии ecu, говорится там об апостолах, по вознесении Господа на небо, бяху терпяще единодушно в молитве и молении, с женами и Мариею Материю Иисусовою, и с братиею Его (1, 14). По мнению святых Отцов, это были дети Иосифа обрученника от первого брака его, и именно – четыре сына и две дочери. Называя сыновей его теми же именами, как и в Евангелии, святой Епифаний именует одну из дочерей Марией, а другую – Саломией. Из братьев Господа – Иаков принадлежит к числу семидесяти; получив наименование праведнаго за святость жизни и малаго или менъшаго (Мк. 15, 40) в отличие от Иакова Алфеева из числа двенадцати апостолов, он впоследствии был первым иерусалимским епископом (Гал. 1, 19; Деян. 15, 13) и умер мученической кончиной; ему приписывается Первое соборное послание. По кончине его оставшиеся в живых апостолы и ученики Господа вместе с родственниками Его по плоти, как повествует церковный историк Евсевий, «держали совет о том, кого надобно признать достойным преемником Иакова, – и занять престол Иерусалимской Церкви, единодушно удостоили Симеона, сына Клеопова, о котором упоминает и Евангельское Писание (Ин. 19, 25) и который, говорят, был дядя Спасителя»; «можно заключить, – прибавляет Евсевий, – что он был самовидец Господа и лично слушал Его». Иуда, который сам называет себя братом Иакова (Иуд. 1, 1), был из числа двенадцати апостолов (Лк. 6, 16; Деян. 1, 13) и также написал Соборное послание, известное под именем его. При императоре Домициане указывали еще на внуков Иуды, как на родственников Господа, происходивших из рода Давидова: они были представлены кесарю, который, впрочем, видя их бедность, не счел их опасными для себя и повелел возвратить на место их жительства.

Явление миру вочеловечившегося Сына Божия Господа Иисуса Христа

Проповедь Предтечи Господня Иоанна

Мф. 3, 1-10; Мк. 1, 1–6; Лк. 3, 1-14

Еще задолго до пришествия в мир Спасителя пророкам Ветхого Завета было открыто, что Иисусу Христу будет предшествовать Предтеча для того, чтобы приготовить людей к принятию Искупителя. Пророк Малахия, предсказывая о Предтече Господнем, называет его Ангелом Божиим и вторым Илиею (Мал. 3, 1; 4, 5), а пророк Исайя в священном восторге слышит даже благовествующий глас его, – глас вопиющаго в пустыни, уготовайте путь Господень, правы сотворите стези Бога нашего. Всяка дебръ наполнится, и всяка гора и холм смирится, и будут вся стропотная в право, и острая в пути гладки, и явится слава Господня, и узрит всяка плоть спасение Божие, яко Господь глагола (Ис. 40, 3–5). По дару пророческого прозрения Исайя созерцает возвращение иудейского народа из плена вавилонского под водительством Самого Бога; он представляет вестника, который в пустынных местах, неудобных для шествия, повелевает уравнять путь Господу предводящему Свой народ. Но пророческий дух сквозь это ближайшее к пророку событие давал ему видеть и то, которое имело открыться в последок дней так определенно, что святые евангелисты Матфей, Марк и Лука находят в словах пророка прямое указание на иного вестника и Предтечу, который приготовлял Господу путь для изведения людей из другого плена, еще более тягостного, именно – рабства греху и диаволу (Ин. 8, 34, 36, 44).

Этот «Предтеча в рождении, Предтеча и в слове», этот «светильник, предтекший Свету, – глас, предваривший Слово, – ходатай, предшествовавший Ходатаю, – посредник между Ветхим и Новым Заветами», – был Иоанн, сын праведных Захарии и Елисаветы, которого рождение сопровождалось чудными событиями и предуказаниями о великом предназначении его. Он закончил собою длинный ряд древних пророков и Моисеев закон, возвестив наступление благодатного Царства Христова (Мф. 11, 13). Предрекая о Христе, ветхозаветные пророки зрели Его в образах, прояснявшихся более и более, и предвозвещали пришествие Его в более или менее отдаленном будущем: они вожделеша видети Христа и не видеша, – слышати Его и не слышаша (Мф. 13, 17); но Предтеча Иоанн видел Его, и слышал и указывал Его всем, ожидавшим Пришествия Мессии (Ин. 1, 29, 30), а посему он лишше Пророка, – не воста в рожденных женами болий Иоанна Крестителя (Мф. 11, 9, 11). Он был, по выражению церковных песней, светлою утреннею «звездою», которая своим блеском превосходила сияние всех других звезд и предвещала наступающую зарю благодатного дня, освещаемого духовным Солнцем (Мал. 4, 2) – Христом.

В то время, как Иисус Христос до тридцатилетнего возраста пребывал в бедном жилище древодела, в тишине малоизвестного Назарета, Предтеча Его приготовлялся к своему великому служению в пустынном уединении. Там – в пустыне, пред лицем вездесущего Бога, вдали от суеты людской, он сохранил совесть свою чистою, ум и сердце – свободными от земных пристрастий и неправых предубеждений, порождавших ложные надежды в народе. Там ничто не мешало молитвенному возношению горе его духа, ничто не препятствовало сосредоточенному самоуглублению и самоиспытанию. В уединенных беседах с самим собою и с Богом, в размышлении о минувшей и грядущей судьбе народа своего, в созерцании величественной природы он нравственно укреплялся для предназначенного ему дела. Несомненно, что и Бог, предназначивший его к великому делу, и Сам непосредственно, и через святых Ангелов возводил его к разумению путей Своих, имевших вскоре открыться. Образ жизни его отличался особенною строгостью, приличной великому подвижнику и постнику. Еще до рождения его Ангел возвестил Захарии, отцу его, что Иоанн вина и сикера не иматъ пити (Лк. 1, 15), т. е. примет обет назорейства (Чис. 6, 2), с которым соединялось воздержание от всяких опьяняющих напитков. Хотя иудейская пустыня, в которой Предтеча избрал себе пребывание, и не была местом, совершенно лишенным обитателей, – в древние времена были в ней небольшие поселения (Нав. 15, 61, 62; 1 Цар. 25, 1, 2), – но, занимая довольно значительное пространство на запад от Мертвого моря, она и до сего времени поражает путешественника суровою дикостью: это местность гористая, лесистая, перерезанная скалами и утесами. В такой пустыне Иоанн был лишен и тех удобств, которые не воспрещались обетом назорейства. Он имел одежду из верблюжьего волоса – длинного, толстого и грубого и, подобно древнему великому пророку Илии (4 Цар. 1, 8), носил простой кожаный пояс; пища его была самая скудная – такая, какую могла доставить ему пустыня, а именно: акриды и дикий мед. «Акриды, которыми питался Иоанн, – говорит преподобный Исидор Пелусиот, – были не живые твари, похожие на насекомых, как думают иные по невежеству (да не будет сего!), но верхушки трав или растений. А также и мед дикий был не какое-либо произрастение, но действительный горный мед, весьма горький и противный на вкус. А сим Иоанн показывал, какому подвергался чрезмерному злостраданию, не скудостью только, но и суровостию подавляя всякое телесное пожелание». Воздержание Иоанна было так беспримерно, что о нем можно было сказать: ни ядый, ни пия (Мф. 11, 18); «нося плоть, он, – по замечанию святителя Иоанна Златоуста, – вел какую-то ангельскую жизнь».

Безотрадно было нравственное состояние иудейского народа, среди которого святому Иоанну предстояло возвестить о пришествии Спасителя. Пустыню его окружала духовная пустыня, в которой был глад, предсказанный пророком, – не глад хлеба, ни жажда воды, но глад слышания слова Господня (Ам. 8, 11). Возсевшие на седалищи Моисеевом книжники и фарисеи (Мф. 23, 2), взяв ключ разумения, сами не входили в познание истины и входящим препятствовали (Лк. 11, 52); они были слепыми вождями слепых (Мф. 23, 16; Лк. 6, 39). Народ, лишенный духовного руководства, погрязал в чувственности и пороках, думая о земном, и даже от самого Мессии ожидая земных выгод – торжества над врагами и вещественных благ. Нужен был сильный голос Предтечи для того, чтобы пробудить грешников, спящих духовным сном, и обратить взоры всех к наступающему царству благодати; нужен был также пример строгой, воздержной жизни, чтобы придать голосу обличения непререкаемую убедительность. Для того чтобы уготовать путь Евангелию, Предтече надлежало наполнить низменности, ободряя и воодушевляя малодушных близостью спасения, – понизить горы и холмы, обличая гордость и самонадеянность, – выпрямить кривизны и неровности сделать гладкими, научая добродетели и отвращая от пороков. А для достижения сей спасительной цели – какая потребна была святость и высота духовной жизни! Но, с другой стороны, сколько воодушевления потребно было иметь самому святому Иоанну, чтобы решиться на сие! Посему он и воззван был на дело сие особенным глаголом Божиим, который открыл ему дверь вступления в служение столь высокое и трудное, облекши его сколько надеждою на помощь свыше, столько же и чувством данной ему силы.

Незадолго перед вступлением Господа Иисуса Христа в открытое служение святой Иоанн начал свою приготовительную проповедь. С этого времени он стал светильником горящим и светящим (Ин. 5, 35), от которого яркий свет разливался на всю окрестную страну. Он пламенел непреоборимой ревностью по Боге и светил своим соотечественникам словом истины и примером подвижнической жизни. Далеко прошла молва, что в иудейской пустыне живет человек, который уподобляется древним великим пророкам, – речью напоминает Исайю, а жизнью – Илию. И этот необычайный муж необычно начал свою проповедь: покайтеся, приближибося Царствие Небесное. Современникам его, ожидавшим пришествия Мессии, понятно было, что надобно разуметь под возвещаемым царством: это, без сомнения, – времена Мессии. Но все ли знали, что для достойного вступления в это царство нужно расстаться с любимою мечтою о земной славе и земном могуществе ожидаемого Царства Мессии, нужно оставить все злые навыки и пороки, очистить свои души искренним покаянием, – одним словом, переменить образ мыслей и правила жизни? Немногие только наиболее благочестивые иудеи не соединяли с представлением о Царстве Мессии чувственных ожиданий, а поэтому для приготовления народа к принятию Спасителя проповедь о покаянии была необходима. Впоследствии этою же проповедью начал Свое благовествование и Сам Господь Иисус Христос (Мф. 4, 17).

«Чудное было для иудеев зрелище, – говорит святитель Иоанн Златоуст, – когда они видели, что Иоанн в человеческом образе являет такие дела, говорит с таким дерзновением, блистает особенною благодатью в лице своем. Да и самый образ проповеди был какой-то странный и особенный, ибо они не слышали от Иоанна о чем-либо обыкновенном, но о небесах, небесном царстве. Как сильно подействовало явление пророка, заставив весь народ встрепенуться и прийти в сознание грехов своих!» К Иоанну стекались не только жители Иерусалима и Иудеи, но и стран, находившихся по ту и другую сторону Иордана, а для того, чтобы еще более распространить свою проповедь, он проходил по всей долине иорданской. Везде, где он появлялся, раздавалось сильное слово его, призывавшее к покаянию, и многие крестились от него в Иордане, исповедуя грехи свои. Крещение Иоанново, с которым соединялось исповедание грехов, было действием совершенно отличным от обыкновенных омовений и очищений. Иоанн, по замечанию того же святого Отца, «не требовал соблюдения телесных очищений, но вместо них советовал и убеждал переходить от порока к добродетели и надежду спасения полагать не в водных крещениях и очищениях, а в делании добрых дел. Поэтому крещение Иоанново выше иудейского, но ниже нашего, потому что не давало Духа Святаго и не доставляло прощения благодатного». Если же у евангелистов Марка (1, 4) и Луки (3, 3) сказано, что Иоанн проповедовал крещение покаяния во оставление грехов, то это значит, по мысли святого Отца, что «он убеждал к сознанию и покаянию в грехах, чтобы иудеи удобнее получили отпущение грехов, имевшее быть после». «Да и каким образом могло быть прощение грехов, когда еще ни жертва не была принесена, ни Дух Святый не сходил, ни грехи не были заглаждены, ни вражда не пресеклась, ни проклятие не уничтожилось?» Вообще святые Отцы называют крещение Иоанново «не совершенно духовным» (свт. Григорий Богослов), «предначинательным» (свт. Василий Великий) и «предуготовительным, которое приводило крещаемых к покаянию, чтобы они уверовали во Христа» (прп. Иоанн Дамаскин). Впоследствии апостолы встречали людей с начатками веры (Деян. 18, 25), крещеных Иоанновым крещением (Деян. 19, 3) и, считая это крещение недостаточным, преподавали им совершенное крещение Христово (Деян. 19, 4–5).

Проповедь Иоанна о покаянии особенно сильно действовала на людей простых, не ослепленных горделивым представлением собственной святости, а также на мытарей, смиренно сознававших свои недостатки: весь народ, по замечанию святого евангелиста, и мытари воздали славу Богу, крестившись крещением Иоанновым (Лк. 7, 29). Но фарисеям, надменным мнимою своею праведностью, казалось, что проповедь Иоанна к ним не относится и что можно войти в Царство Мессии без особых подвигов самоиспытания – единственно в силу плотского происхождения от Авраама. В этом были согласны с ними и постоянные противники их – неверующие саддукеи. Законники и книжники, занимавшиеся изучением закона и извращавшие смысл его ложными толкованиями, отвращались от Иоанна, потому что видели в нем проповедника необычных для них истин, и притом неуполномоченного синедрионом. Поэтому фарисеи и законники отвергли волю Божию о себе, не крестившись от него (Лк. 7, 30). Зная лицемерие этих учителей народа, проникая во внутренние расположения их и в то же время видя, как пример их может вредно действовать на народ, Предтеча пламенел ревностию по Боге, напоминавшею древнего пророка Илию (3 Цар. 19, 10). Увлекаемые общим движением народа, многие фарисеи и саддукеи приходили к нему креститься и встречали строгого обличителя, выставлявшего перед глазами всех, в предостережение, нравственную их порчу.

«Они шли к крещению, – по выражению блаженного Феофилакта, – не с доброй мыслью, как прочие, потому Иоанн и обличает их»; быть может, шли с тем, чтобы, как говорит святитель Иоанн Златоуст, «уловить его», или креститься по подражанию другим и лицемерно, не считая себя обязанными «пребыть в вере Проповеданному». Как пророк, Иоанн «обращал внимание не на настоящие обстоятельства и не на то, что происходило, но видел тайные их помышления, ибо Бог открыл ему это; самое обличение их Иоанном означает более желание привлечь их и расположить к покаянию». Рождения ехидиова! – так начинает Предтеча свою речь фарисеям и саддукеям. Выражение знаменательное! Так же называет книжников и фарисеев Сам Господь Иисус Христос, угрожая им осуждением в геенну (Мф. 23, 33). На языке Священного Писания змий не всегда есть образ мудрости и осторожности (Мф. 10, 16), а большей частью – лукавства, хитрости и злости (Ис. 14, 29; 59, 5; Пс. 57, 5; Мф. 12, 34). «Иоанн назвал иудеев рождениями ехидновыми, как плод лукавейший своих лукавых отцев» (прп. Исидор Пелусиот). Кто сказал вам бежати от будущаго гнева? Иоанн выражает удивление, как эти злые люди, до того испорченные нравственно, что едва ли уже могут измениться, идут к нему креститься, чтобы избежать грозящего им осуждения. Сотворите убо плод достоин покаяния, – оставьте лицемерное притворство и докажите самым делом искренность покаяния, потому что «недостаточно избежать греха, но надобно показать и великую добродетель; не делайте того, что для меня противно, а для вас обыкновенно, и, на малое только время смирившись, не возвращайтесь к прежним порокам» (свт. Иоанн Златоуст). И не начинайте глаголати к себе: отца имамы Авраама, глаголю бо вам: яко может Бог от камения сего воздвигнути чада Аврааму. Одно плотское происхождение от Авраама еще не дает право научастие в Царстве Мессии. Бог обещал этому патриарху многочисленное потомство верующих чад (Быт. 17, 5–8; 18, 18–19; 22, 16–18), но если потомки его отвергают о себе волю Божию (Лк. 7, 30), то Бог может воздвигнуть детей Аврааму и от камней, точно так, как и Сарра бесплодная и престарелая силою Его родила сына Исаака, наследника обетовании, данных Аврааму. Некоторые под камнями иносказательно разумеют воинов римских, приходивших также к Иоанну (Лк. 3, 14), или язычников вообще, которых Бог предположил призвать в Царство Христово вместо неверных иудеев. Уже бо и секира при корени древа лежит: всяко убо древо, еже не творит плода добра, посекаемо бывает и в огнь вметаемо. В Священном Писании дерево часто означает человека, и притом плодовитое и доброе – человека добродетельного, а худое – человека злого, грешника (Мф. 7, 17; 12, 33; 21, 43; Ин. 15, 8, 16). Этим выразительным образом пользуется и Предтеча для наглядного объяснения опасности, угрожающей всем нераскаянным, неверующим грешникам. «Ничто не может быть ужаснее сего выражения, – по замечанию святителя Иоанна Златоуста, – ты видишь уже не серп летящий, не ограду разрушенную или виноградник потоптанный (как у древних пророков), но острейшую секиру – при самом корне. Не сказал: при ветвях или плодах, но при корени, научая их, что в случае их нерадения они подвергнутся ничем не отвратимым бедствиям и без всякой надежды избавления, потому что Пришедший не есть уже раб, как прежде, но Господь всяческих, в руке Коего страшное и ужасное наказание».

Смущенный строгой речью Предтечи, народ спрашивал у него, что должно делать, чтобы приносить плоды, достойные покаяния, и получить участие в Царстве Мессии. Иоанн отвечал, как Предтеча небесного Учителя любви и милосердия: имеяй две ризы да подаст неимущему и имеяй брашна такожде да творит, т. е. ничего более не требуется, кроме искренней любви к ближнему, которую всякий может выразить наиболее доступным ему способом. Такое правило жизни, по-видимому, было несовместимо с обязанностями мытарей, не только не разделявших своих избытков с бедными, но и собиравших с них подати в пользу римского правительства, и еще менее – с обязанностями воинов, которые должны были даже в случае нужды не щадить самой жизни ближних. На вопрос мытарей: что им делать? – Иоанн отвечал: ничтоже более от повеленнаго вам творите, а воинам говорил: никогоже обидите, ни оклеветавайте, и доволъни будите оброки вашими. Предтеча внушал, чтобы те и другие исполняли порученное им дело вполне честно, не прибегая к злоупотреблениям и насилию. По замечанию евангелиста Луки, Иоанн многое и другое благовествовал народу, поучая ихи приготовляя к принятию Мессии. Люди истинно благочестивые, уразумев из слов и действий Предтечи Божественное посланничество его, признавали себя учениками и последователями его и неотлучно находились при нем, чтобы пользоваться наставлениями его. Сколько было у Предтечи учеников, неизвестно; в Евангельском повествовании неоднократно упоминается вообще об учениках Иоанновых (Мк. 2, 18; Ин. 3, 25), а иногда только о двух (Мф. 11, 2; Лк. 7, 19; Ин. 1, 35). Святой евангелист Иоанн называет имя одного из этихучеников: это был Андрей (1,40), сделавшийся впоследствии Апостолом Христовым.

Свидетельство Предтечи об Иисусе Христе как Мессии

Мф. 3, 11–12; Мк. 1, 7–8; Лк. 3, 15–18

При всеобщем ожидании скорого пришествия Мессии народ, стекавшийся к Иоанну, слышавший проповедь его и крестившийся от него, видел в нем посланника Божия с такими высокими качествами, какие приличны самому Мессии. Известны были также и предсказания древних пророков, которые соединяли пришествие на землю обетованного Христа с омытием греха и нечистоты (Иез. 36, 25; 37, 23; Зах. 13, 1). Все это казалось весьма знаменательным, так что как бы невольно явилась мысль не Христос ли Он? Но такая мысль, укореняясь и распространяясь в народе, могла многих остановить в начале того спасительного пути, который Предтеча уготовлял Господу в сердцах людей, а посему Иоанн ясно и определенно говорил всем, что он не Христос, а только Провозвестник Христа, и что крещение его имеет значение приготовительное. Аз убо водою крещаю вы: грядет же Креплий мене, Емуже несмъ достоин отрешити ремень сапогу Его, или как у евангелиста Матфея, сапоги понести, т. е., по толкованию святителя Иоанна Златоуста, «я недостоин быть даже в числе рабов Его самых последних и в служении Ему воспринять даже самую низкую должность». Древние вместо обуви употребляли так называемые сандалии, т. е. пластинки из дерева, коры или кожи, которые прикрепляли посредством ремней или шнурков к подошвам для защиты ног от острых камней, горячего песка и всего могущего причинить вред; при входе в дом обыкновенно снимали эти сандалии, а при выходе опять надевали, при этом слуги помогали развязывать и завязывать ремни и шнурки. В этих словах Предтечи святитель Григорий Богослов открывает еще иной, более глубокий смысл: «что значит ремень обуви"? – Может быть, учение о пришествии и воплощении, в котором и самое крайнее неудоборазрешимо не только для людей плотских и еще младенцев во Христе, но и для тех, которые по духу подобны Иоанну». Желая еще яснее показать различие своего крещения от Христова, Предтеча продолжает: Той же крестит вы Духом Святым и огнем. Это значит: «Господь соединит оба крещения – и водою в покаяние, и Духом в возрождение» (свт. Василий Великий), обновляя и очищая верующие души особым таинственным действием благодати. Присовокуплением слова огнем, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, «еще более выражается проницающая сила благодати». И древний пророк также представляет очищение душ Христом под образом огня: Той входит, яко огнь горнила и яко мыло перущих; сядет разваряя и очищая, яко сребро и яко злато, и очистит сыны Левиины и прелиет я, яко злато и яко сребро, и будут Господеви приносяще жертву в правде (Мал. 3, 2–3). Изъясняя эти слова пророка, святитель Кирилл Александрийский описывает действие Святого Духа в душе человека: «серебро и золото испытывают искусные в этом деле, расплавляя сии металлы в огне и истребляя в них всякую примесь и нечистоту; и Божественный небесный огнь (т. е. благодать Духа Святаго, при помощи коей мы еще в настоящей жизни можем сделаться совершенными по духу), когда по изволении Христову проникнет наш ум и сердце, очищает нас от всякой греховной скверны и истребляет нечистоту, появившуюся в нас от наших беззаконий. Очистив таким образом, он делает нас вполне искушенными, почти переплавляет духовно для новой жизни, и наконец являет сосудами светлыми, освященными, назначенными для почетного употребления и полезными». Так и сошествие Святаго Духа на апостолов было в огненных языках (Деян. 2, 3). Но еще частнее под огненным крещением некоторые святые Отцы понимают будущее испытание на суде, применительно к словам апостола Павла (1 Кор. 3, 13) (свт. Василий Великий). Эта последняя мысль встречается и в церковных песнопениях.

Очищение и отделение, какое произведет Христос в мире и окончательно на Своем последнем суде, Предтеча еще ближе поясняет образами, весьма понятными уму простого израильтянина: Емуже лопата в руку Его, и отребит гумно Свое, и соберет пшеницу в житницу Свою, плевы же сожжет огнем негасающим. Гумно – это, прежде всего, народ иудейский, пшеница – люди добродетельные и достойные участия в Царстве Христовом, а солома – люди нечестивые и неверующие. При явлении миру Христа Господа произойдет разделение тех и других: верующие войдут в Церковь Его, а ожесточенные и нераскаянные грешники останутся вне. Такое разделение, и притом не иудеев только, а всего человеческого рода, начинаясь еще здесь – на земле, решительно произойдет на последнем всеобщем суде, когда уже навсегда пшеница будет отделена от плевел и последние будут преданы вечному огню (Мф. 13, 37–43; 25, 31–46).

Говоря это народу, Иоанн свидетельствовал пред всеми ту истину, которую он и впоследствии неоднократно подтверждал, а именно: что он сам не более, как служитель в ДожеБожием (Евр. 3, 5), а Сын и Домовладыка есть Христос (Евр. 3, 6).

Крещение Господне

Мф. 3, 13–17; Мк. 1, 9-11; Лк. 3, 21–22

Вто время, когда Предтеча проповедовал о приближающемся Царстве Христовом и крестил в водах Иордана всех, веровавших проповеди его и свидетельствовавших свою веру искренним раскаянием в грехах, пришел к нему Тот, о Котором он возвещал как о своем Владыке и Господе, – Иисус Христос. Иоанн, несмотря на то, что был сродником Христа по плоти и приветствовал Его еще во чреве матери своей, не знал Его (Ин. 1, 31, 33), потому что провел свое детство в доме отца и годы юности – в пустыне Иудейской, а Христос жил до сего времени в Назарете. Но Предтече свыше открыт был несомненный признак, по которому он должен был удостовериться сам и удостоверить других, что Христос есть ожидаемый народом и им проповеданный Спаситель: Пославый мя крестити водою, Той миерече: над Негоже узриши Духа сходяща и пребывающа наНем, Той есть крестяй Духом Святым (Ин. 1, 33).

Крещением Иоанн приготовлял людей к принятию Спасителя; крещением и Сам Господь благоволил начать Свое открытое служение спасению человеческого рода. Он был безгрешен, равно и плоть Его была причастна Духу Святому, как такая плоть, которая в самом начале была произведена Духом Святым. Он крестился не потому, «чтобы Сам имел нужду в очищении, – говорит преподобный Иоанн Дамаскин, – но чтобы, приняв на Себя мое очищение, сокрушить в воде главы змиев, потопить грех, погребсти в воде всего ветхого Адама, освятить Крестителя, исполнить закон, открыть таинство Троицы, и наконец подать нам образ и пример крещения». В крещении Господь явлен Израилю и всему миру как обетованный Мессия непререкаемым свидетельством Бога Отца и сошествием Святаго Духа.

Когда Иисус Христос приблизился к Иоанну, то еще прежде сошествия Святаго Духа Предтеча пророчески прозрел в Нем Мессию и встретил Его словами: аз требую Тобою креститися, и Ты ли грядеши ко мне? Предтеча, по замечанию блаженного Феофилакта, «имел нужду очиститься от Господа, ибо и он, происходя от Адама, заимствовал от него скверну, порожденную преслушанием». «Я человек и только причастник Божественной благодати, – как бы так говорил Предтеча, – а Ты Бог и вместе человек. Ты ли грядешь ко мне – столь Великий к столь малому? Признаю могущество Твоей власти и не таю собственного своего уничижения и недостоинства. Когда я крещаю других, то крещаю в Твое имя, дабы они уверовали в Тебя, но крещая Тебя, кого стану я призывать? В чье имя буду крестить Тебя? Во имя Отца? – но Ты всего Отца имеешь в Себе самом и Сам весь находишься в Отце. Во имя Сына? – но кроме Тебя нет другого Сына Божия по естеству. Во имя Святаго Духа? – но Он всегда с Тобою, как Тебе единосущный и единомысленный, единовластный, единочестный и единопокланяемый от всех. Итак крести, если благоугодно Тебе, Господи, крести меня – Крестителя» (свт. Григорий Неокесарийский). Но Иисус Христос, с величием Сына Божия и смирением Сына Человеческого, с ясным сознанием того, что делает и для чего делает, сказал Иоанну: остави ныне, тако бо подобает нам исполнити всяку правду, – «теперь время обнищания, теперь место снисхождению, по которому воспринял Я на Себя человека, и приемлю крещение, чтобы его соделать чистым от преступления; теперь требуется не власть владычняя, но рабское уничижение: остави ныне исполниться милосердию, чтобы не было препятствия к спасению человеков; подобает нам исполнити всяку правду, а дело правды – бесстрастно Приявшему на Себя человеческие немощи приять за людей и крещение в заглаждение их греха и в знамение их во Мне неистления» (прп. Исидор Пелусиот). Предтеча не препятствовал исполнению Божественной правды. «Аз свящу Себе человек ради». Господь наш вошел в Иордан, погрузился и, выйдя из воды, молился: и се, отверзошася Ему небеса, и сниде Дух Святый телесным образом, яко голубь, Нанъ, и глас быстъ с небесе, глаголя: Ты вси Сын Мой возлюбленный, о Тебе благоволих!

Все обстоятельства, сопровождавшие крещение Христово, послужили к совершенному удостоверению Иоанна и людей внимательных к путям Божиим, что Иисус есть истинный Мессия, древле обетованный и предсказанный. Вот Отрок Мой, Котораго Я держу за руку, Избранный Мой, к Которому благоволит душа Моя; положу Дух Мой на Него и возвестит народам суд, – так говорит Бог о Мессии устами пророка Исайи (Ис. 42, 1). Дух Господа Бога Моего на Мне, ибо Господь помазал Меня благоеествоватъ нищим, послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение и узникам открытие темницы, – так говорил о Себе Мессия устами того же пророка (Ис. 61, 1; Лк. 4, 18). Святый Дух наитием Своим, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, «как бы неким перстом указал Христа всем». С этого времени и сам Креститель Господень Иоанн проповедует уже не о Грядущем, а о Пришедшем Мессии.

Разрешая вопрос: почему Дух Святой явился в виде голубя? – святые Отцы говорят, что этот образ наиболее приличествовал и Духу Святому, и Христу Господу. «Голубь есть животное кроткое и чистое, и как Дух Святый есть Дух кротости, то Он и явился в сем виде» (свт. Иоанн Златоуст); «в виде голубя снисшел Дух в изображение Христова человечества чистого, незлобивого, истинного» (свт. Кирилл Иерусалимский). С другой стороны, «как при Ное голубица возвестила прекращение потопа, принеся масличный сучец, так и теперь Дух Святый возвещает разрешение грехов в виде голубя; там сучец масличный, здесь милость Бога нашего» (блж. Феофилакт). Объясняя глубже сошествие Святого Духа, сопребывавшего Христу и прежде, святые Отцы научают понимать его богоприлично. «Никто да не подумает, – говорит святитель Афанасий Александрийский, – что Христос приял, не имея Его прежде, ибо Он послал Духа свыше, как Бог, и Он же приял Его долу как человек», или, как изъясняет святитель Иоанн Златоуст, «Дух Святый сошел на Иисуса не так, как бы в это время был Ему первоначально даруем, но для того, чтобы показать Проповеданного Сына Давидова».

Православная Церковь не имела никакого сомнения в том, что Господь Иисус Христос крестился в струях иорданских через погружение. На это указывает восхождение Его из воды, о котором говорят евангелисты Матфей (3, 16) и Марк (1, 10) и которому естественно, по выражению Константинопольского патриарха Иеремии, предшествовало нисхождение в воду. Блаженный Иероним пишет: «Сам Спаситель наш Иисус Христос, Который не очищался в крещении, но крещением Своим очищал все воды, тотчас, как только поднял главу из потока, приял Духа Святаго». В песнопениях, составленных древними песнописцами в прославление крещения Господня и Крестителя Иоанна, ясно высказывается предание о том, что Спаситель крестился через погружение. Таковы выражения об Иисусе Христе: «является во струях иорданских; в водах стоит; иорданскою облагается водою; водами иорданскими одевается; во многотекущих водах омывает древний студ; потопляет потоки греховные водами иорданскими; погребает наши грехи водою во иорданских струях»; или еще яснее: «обнажение студное покрывая Адама праотца, обнажаешися вольно и струями иорданскими Тебе Самого покрывавши». Об Иоанне Крестителе говорится, что он «погрузил» Господа в иорданских струях, или еще определеннее, «погрузил главу Христову в водах». Все сие, вместе взятое, дает точное понятие о крещении Иисуса Христа через погружение в Иордане всего тела и главы Его.

Пост и искушение от диавола

Мф. 4, 1-11; Мк. 1, 12–13; Лк. 4, 1-13

Господь Иисус Христос, Который для того и пришел в мир, чтобы разрушить дела диавола (1 Ин. 3, 8), при самом вступлении Своем в служение искупления испытал борьбу с виновником всего зла – диаволом. Местом этой духовной брани была пустыня, куда по крещении Богочеловек был возведен Духом для искушения от диавола.

Некогдачеловечествовлицесвоихпрародителей не устояло в борьбе с врагом своим – человекоубийцею от начала (Ин. 8, 44) – и пало. Восстановитель первого Адама, последний Адам Господь с неба (1 Кор. 15, 45, 47), в Своем Лице вновь поставил человечество в невыдержанное Адамом испытание, сделавшееся более трудным на земле, нежели оно было в раю. Таким образом, по выражению святителя Филарета Московского, «несоблюдение первым Адамом легкого поста в раю надлежало второму Адаму исправить выдержанием на земле строгого поста, и с тем вместе отразить и низложить нашего превозмогшего искусителя». Постящийся, искушаемый и побеждающий искусителя Начальник и Совершитель веры нашей (Евр. 12, 2) собственным примером ободряет Своих последователей в борьбе с врагом спасения и на опыте указывает им наиболее действенное оружие для отражения наветов его (2,17–18). Иисус Христос постился, говорит святитель Иоанн Златоуст, «не для того, что Ему нужен был пост, но для нашего научения», и после сорокадневного поста «вступил в борьбу с диволом, подавая всем нам пример, чтобы и мы вооружались постом и, укрепившись им, вступали в борьбу с диаволом».

Господь Иисус Христос для Своего подвига уединился в самую дикую пустыню, где не было ни одного человека и жили только звери. Здесь в одной из пещер, послужившей временным приютом для Богочеловека, Он провел сорок дней и сорок ночей в посте и ничего не ел в сии дни. Так некогда постились великие мужи Ветхого Завета – Моисей (Исх. 34, 28) и пророк Илия (3 Цар. 19, 8). «Если бы, – замечает святитель Иоанн Златоуст, – Христос долее продолжал пост, то многим это могло бы служить поводом сомневаться в истине воплощения; Он не простирается далее, чтобы чрезмерным величием чуда не сделать сомнительною самую истину воплощения», а по словам святителя Кирилла Александрийского, «Он не хотел превзойти меру древних постников и потому, чтобы противник не уклонился от борьбы с Ним, т. е. чтобы, узнав, кто в Нем скрывается, не убежал от брани с тем, что видел в Нем». Одному Богочеловеку только ведомы те мысли и чувствования, которые наполняли Его чистейшую душу в эти дни, предшествовавшие открытому служению Его, но для человеческой природы Его сорокадневный пост служил как бы нарочитым приготовлением к тем подвигам и страданиям, которые предстояли Ему (Мф. 21, 18; 26, 36–46; 27, 27–50; Лк. 5, 16; 6, 12; Ин. 4, 6). По окончании сорока дней и ночей Он напоследок уступил природе и взалкал, дабы – по выражению блаженного Феофилакта – «алканием дать случай диаволу приступить к Себе и сразиться с Собою, и таким образом поразить его и низложить, а нам даровать победу».

Отвечая на вопрос: каким образом искуситель мог приступить к Иисусу Христу? – святые Отцы утверждают, что тайна искупления до известного времени была сокрыта от исконного врага нашего. «Князю века сего неизвестны были девство Марии, Ее Рождение и смерть Господня» (свт. Игнатий Богоносец); «по высоте Божества Христос был бы неприступен противнику, если бы через алкание не снизошел до человеческой немощи» (свт. Василий Великий), и «диавол воздвиг брань не против Божества, которого не признал, но против человека, которого древле мог ввести в обман и через обманутого на всех людей распространил действие злобы своей; Слово, противопоставив врагу зрак раба, одерживает победу через побежденного некогда» (свт. Афанасий Александрийский), так что «змий, почитающий себя мудрым, приступив к Адаму, сверх чаяния встретил Бога и о крепость Его сокрушил свою злобу, как шумное море сокрушается о твердый утес» (свт. Григорий Богослов).

Все, еже в мире, похоть плотская, и похоть очес, и гордость житейская (1 Ин. 2, 16): таковы плоды греха Адамова в падшем человеческом роде. И теперь диавол хитро и лукаво направляет свое искушение к этим трем главнейшим влечениям растленной грехом человеческой природы. Что проще и естественнее, как удовлетворение мучительного чувства голода? И вот искуситель, «не зная ясно неизреченного таинства воплощения» (свт. Иоанн Златоуст), говорит Христу: аще Сын вси Божий, рцы, да камение сие хлебы будут. Так наш враг, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, «не забывает своего искусства: ибо чем он изринул из рая первого человека, чем тысячи других людей подверг бесчисленным бедствиям, тем и здесь начинает свое обольщение, т. е. невоздержанием». Иисус Христос отверг искусительную мысль словами, заимствованными из книги Второзакония: не о хлебе едином жив будет человек, но о всяком глаголе, исходящем изо уст Божиих (Втор. 8, 3). Бог питал израильтян в пустыне манною, чтобы они поняли отсюда, что всемогущество Божие может сохранить жизнь человека и другими способами, кроме обыкновенного хлеба. Прилагая к Себе это изречение, Иисус Христос выражает совершенную преданность воле Отца Небесного, Который в премудрости Своей всегда найдет наилучшие и вполне приличные средства к удовлетворению потребностей человека. «Бог подает все числом и мерою и сообразно с потребностью, – замечает преподобный Исидор Пелусиот, – а здесь и просимое было излишне, и чудотворение вообще неблаговременно». Отражая противника, Господь внушает нам ту истину, что у человека кроме низших требований чувственной природы есть еще высшие требования духа, – что эта духовная сторона человеческой природы должна господствовать над стороною чувственною, – что, наконец, не всегда дозволено и прилично и то, что естественно.

Действуя с хитрой постепенностью, диавол второе искушение направляет уже не к природным потребностям, а к духовным стремлениям, и думает найти себе опору именно в том непоколебимом уповании на Промысл Божий, какое высказал Господь Иисус Христос; берет Его диавол в святый город и, поставив на крыле храма, говорит Ему: аще Сын вси Божий, верзися низу, писано бо есть, яко Ангелом Своим заповестъ о Тебе сохранити Тя, и на руках возмут Тя, да не когда преткнеши о камень ногу Твою (Пс. 90, 11–12). Высота восточной стены храма простиралась до 400 локтей (ок. 200 метров), и т. к. стена шла над глубоким обрывом кедрского потока, то, по замечанию Иосифа Флавия, с портика, построенного над стеною, нельзя было смотреть вниз без головокружения. На крыше этого портика, или церковного крыла, называвшегося Соломоновым (Ин. 10, 23; Деян. 3, 11), диавол поставил Иисуса Христа, чтобы самым положением над храмом внушить Ему горделивую мысль. Для большего успеха искуситель в своем обращении ко Христу употребляет изречения Священного Писания, но – по выражению преподобного Исидора Пелусиота – «не был похвален за изучение их, а напротив – осужден и отвергнут, потому что, имея ведение, отрекается от дел», т. е., зная Писание, не исполняет его наделе и пользуется им лишь с злою целью – для причинения вреда. В настоящем случае диавол желал возбудить в Господе тщеславие, самонадеянность и духовную гордость. Но как спокойно и просто Господь устраняет это искушение, поражая врага тем же оружием: паки писано есть: не искусиши Господа Бога твоего (Втор. 6, 16). Эти слова некогда были обращены Моисеем к народу израильскому, требовавшему у него чуда по случаю недостатка воды (Исх. 17, 1). В устах Иисуса Христа они получают такой смысл, что ничего не должно делать с тем намерением, чтобы вынуждать, так сказать, всемогущество Божие к какому-либо чуду там, где не настоит в нем особой надобности. Бог не творит чудес без нравственной необходимости, без достаточных побуждений со стороны приемлющих, не творит чудес, не соответствующих премудрым целям, не творит чудес для того только, чтобы произвести внешнее впечатление на чувства зрителей. Он подает помощь, по выражению преподобного Исидора Пелусиота, «тому, кто в опасности, а не искушающему – тому, кто в нужде, а не напоказ все делающему и уловляющему пустую славу». Отразив это искушение диавола, Господь дает нам разуметь, что только тогда мы можем надеяться на содействие Божие, когда правильно пользуемся естественными силами и средствами, данными нам от Бога, не допуская ни бездействия их, ни злоупотребления.

В третьем искушении соединяются соблазны предшествующих искушений, потому что мирское владычество, удовлетворяя чувству гордости, обыкновенно возбуждает склонность и дает средства к чувственным удовольствиям. Опять берет диавол Иисуса Христа на весьма высокую гору и показывает Ему – во мгновение времени (Лк. 4, 5) – все царства мира и славу их, и говорит Ему: сия вся Тебе дам, аще под поклонишимися. Диавол говорит это, как князь мира сего (Ин. 14, 30; 16,11), имеющий темную власть (Кол. 2, 15) и державу смерти (Евр. 2, 14). Но Христос пришел основать на земле царство Божие, чистое, святое и духовное (Ин. 18, 36), где нет места греху и виновнику греха (12, 31), и притом – средствами духовными, которые далеки были от мечты мгновенного преобразования всего и состояли в просвещении людей истиною, в руководстве их Собственным примером и в искуплении их ценою Своих страданий и смерти. Вот тот путь, предуказанный от вечности, которым надлежало Христу внити в славу Свою (Лк. 24, 26) и получить всякую власть на небеси и на земли (Мф. 28, 18)! Господь с особенною силою отверг предложение искусителя и указал ему основный закон Своего Царства: иди за Мною, сатано, писано бо есть: Господу Богу твоему поклонишися и Тому единому послужиши (Втор. 6, 13). Выражение сатана (с еврейского – противник, враг), которым по преимуществу называется злой дух (1 Пар. 21, 1; Пс. 108, 6; Иов. 1, 6, 8; 2, 1; Зах. 3, 1, 2), показывает, что искусителем Господа был сам глава всех духов злобы (Откр. 12, 7, 9; Мф. 12, 24). Если евангелист Лука говорит, что диавол окончил все искушение (Лк. 4, 13), то, как замечает святитель Иоанн Златоуст, «мне кажется, что он, упомянув о главных искушениях, сказал все, потому что в оных заключаются и все другие, ибо источники бесчисленных зол суть сии: служение плоти, тщеславие, чрезмерное пристрастие к богатству»; а словами отошел от Него до времени евангелист, по выражению того же святого Отца, «дает разуметь, что диавол и после нападал на Христа посредством своих орудий, хотя уже, помня свое поражение, сам непосредственно более не приближался к Нему. Не прежде, как по окончании искушения, Ангелы приступили и служили Ему, потому что Он «не попускал являться Ангелам, доколе продолжалась брань, дабы сим не отгнать того, кого надлежало уловить».

Эта духовная брань Искупителя нашего с врагом спасения имеет внутреннее соответствие с тем искушением, которого не выдержали наши прародители. Змий древний, нарицаемый диавол и сатана (Откр. 12, 9; 20, 2), искушал некогда человека гордостью: будете, яко бози (Быт. 3, 5), искушал также похотью плоти и очей: виде жена, яко добро древо в снедь и яко угодно очима видети (Быт. 3, 6), – и торжествовал горестную победу, повергшую все человечество в тяжкое состояние рабства греху и диаволу (Рим. 6, 20). Но обетованное еще в раю Семя жены (Быт. 3, 15) – Господь наш Иисус Христос – победил древнего искусителя. Темже убо, якоже единаго прегрешением во вся человеки вниде осуждение, такожде и Единаго оправданием во вся человеки вниде оправдание жизни (Рим. 5, 18).

Посольство синедриона к Иоанну Крестителю

Ин. 1, 19–28

Во время сорокадневного пребывания Господа Иисуса Христа в пустыне Иоанн продолжал проповедовать о Нем как об истинном Мессии: Сей бе, Егожерех, Иже по мне грядый, предо мною быстъ, яко пере ее мене бе (ст. 15); последними словами Предтеча указывал на несравнимое превосходство пред собою вочеловечившегося Сына Божия, как вечно Сущего. По-прежнему к нему стекалось множество народа слушать его проповедь и креститься крещением покаяния.

Сильное возбуждение народа вследствие проповеди Иоанна Крестителя не могло укрыться от внимания верховного иудейского судилища. Синедрион – так называлось это судилище – состоял из 71 члена: первосвященников, старейшин и книжников (Мф. 26, 57, 59; Мк. 15, 1; Лк. 22, 66; Деян. 5, 21–22, 30), фарисейской и саддукейской сект (Деян. 23, 6; 5, 34), и считал своею особенною обязанностью следить за появлением нового учения. Когда громкая молва о пустынном проповеднике не только не смолкала, но, распространяясь с каждым днем далее, волновала умы народа, члены синедриона решили отправить к Иоанну посольство, состоявшее из священников и левитов, «именно из Иерусалима, – по замечанию святителя Иоанна Златоуста, – почетнейших». Это посольство должно было спросить Иоанна Крестителя о лице и звании его на самом месте, где в то время он крестил, – в Вифаваре, лежавшей на восточном берегу Иордана. На вопрос, с которым посланные пришли к Иоанну: ты кто ecu? – он весьма ясно и решительно отвечал, что он не Христос. Но между книжниками иудейскими, на основании неправильно понятого пророчества Малахии (Мал. 4, 5), было распространено мнение, что явлению Мессии будет предшествовать пророк Илия Фесвитянин (Мф. 17, 10), а посему посланные, слыша от Иоанна, что он не Христос, подумали, не он ли воскресший древний пророк, и спросили его: что убо? Илия ли вси ты? и опять получили отрицательный ответ: несмъ. Иудеи воображали также, что Илия не один будет предшествовать Мессии, а с Иеремиею или другим каким-либо великим пророком (Мф. 16, 14); кроме того, известно было и предсказание Моисея о пророке, подобном ему, которого Господь Бог восставит из среды Израиля (Втор.18, 15). Посланные опять спросили Иоанна: Пророк ли ecu? n он отрекся: ни. Хотя он был, по словам Самого Господа, и Илия, хотяй прийти (Мф. 11, 14), и не только пророк, но и лишше пророка (ст. 9), а отрекся перед посланными, потому что не был ни Илиею, ни пророком в том ложном смысле, в каком они понимали свои вопросы.

Ответы Иоанна привели священников и левитов в недоумение: было для всех очевидно, что это – необыкновенный человек, и между тем он – не Мессия, не Илия, даже не пророк. Кто ecu? – сказали они, да ответ дамы пославшим ны: что глаголеши о тебе самом? В ответе своем Иоанн указал на свое истинное значение Предтечи Мессии: аз глас вопиющаго в пустыни: исправите путь Господень, якожерече Исайя пророк (Ис. 40, 3). Но посланные, как замечает евангелист, были из фарисеев, которые считались особенно строгими ревнителями старческих преданий и блюстителями веры. Ответ Иоанна был ими не понят. Они знали, что древние пророки очищение народа соединяли с временами Мессии (Иез. 36, 25; 37, 23; Зах. 13, 1), а посему крещение Иоанна служило неразрешимою загадкою для этих поборников внешних омовений и очищений (Мк. 7, 2–4). Что убо крещаеши, спросили они, аще ты неси Христос, ни Илия, ни пророк? – и этим вопросом дали Иоанну повод еще полнее выяснить относительное значение своего лица и крещения. Аз крещаю водою, посреде же вас стоит, Егоже вы не весте, – «Христос, обыкновенно, вмешивался в толпу народа, как человек простой» (свт. Иоанн Златоуст). Той есть грядый по мне, Иже предо мною быстъ, Емуже несмъ аз достоин, да отрешу ремень сапогу Его. Не в первый раз Иоанн произносил это свидетельство об Иисусе Христе, но и теперь он высказал свое служебное отношение к Лицу Богочеловека в одних и тех же выразительных образах. Предо мною быстъ, по объяснению святителя Иоанна Златоуста, значит: «Он досточтимее, славнее меня», как господин в сравнении с последним своим слугою. И этот Мессия, давно ожидаемый, уже явился, пришел к народу израильскому, живет и ходит между людьми, хотя еще принят и узнан только немногими.

Из последних слов Предтечи фарисеи могли понять, что сам Иоанн обращает главное внимание их не на себя, а на Идущего за собою. Правда, такой ответ не вполне соответствовал их ожиданиям, потому что возбуждал еще новый вопрос о том Лице, на Которое указывал Иоанн, но, отлагая решение этого вопроса на будущее время, они возвратились в Иерусалим.

Свидетельство Иоанна Крестителя о Христе как Искупителе

Ин. 1, 29–34

На другой день после разговора с посланными от синедриона Иоанн Креститель, увидев Иисуса Христа, идущего к себе, указал в Нем Искупителя, Который приносит Себя в очистительную жертву за грехи людей. После неясных намеков Симеона Богоприимца (Лк. 2, 34–35) это – первое, хотя еще прикрытое образом, учение об искупительной смерти Богочеловека. Се Агнец Божий, вземляй грехи мира! – восклицал Иоанн в слух всего собравшегося к нему народа. Иоанн указывает Его и говорит: се, по толкованию святителя Иоанна Златоуста, «выражая сим, что Он есть Тот, Кого издавна ожидали и называет Его Агнцем, припоминая иудеям пророчество Исайи (Ис. 53, 7) и прообразование из времен Моисея (Исх. 12,46; Ин. 19, 33; 1 Кор. 5, 7), чтобы через прообраз ближе привести их к истине. Но агнец ветхозаветный не принимал на себя никогда ничьих грехов, а Сей принял грехи всего мира, ибо избавил его от гнева Божия, когда ему угрожала погибель». В этом же смысле впоследствии и святые апостолы называли Иисуса Христа Агнцем непорочным и пречистым (1 Пет. 1, 19), Агнцем, заколенным от сложения мира (Откр. 5, 12; 13, 8), т. е. в Предвечном Совете Пресвятой Троицы предназначенным в жертву искупления. Сей есть, о Нем же аз рех, – продолжал Креститель, – по мне грядет Муж, Иже предо мною быстъ, яко первее мене бе, и для устранения всякого подозрения в соглашении или «в пристрастии ради родства» (свт. Иоанн Златоуст) внушал, что он свидетельствует о Христе по указанию свыше: аз не ведех Его, потому что «все время жил в пустыне, вне отеческого дома», но даявится Израилеви, сего ради приидох аз водою крестя, – видех Духа сходяща яко голубя с небесе, и пребыстъ на Нем; и аз не ведех Его, но Пославый мя крестити водою, Той мнерече: над Негоже узриши Духа сходяща и пребывающа на Нем, Той есть крестяй Духом Святым; и аз видех, и свидетелъствовах, яко Сей есть Сын Божий, – удостоверился сам и торжественно пред всеми засвидетельствовал эту истину.

Начатки веры

Ин. 1, 35–51

На другой день после торжественного свидетельства об Иисусе Христе как об указанном Самим Богом Искупителем Предтеча опять стоял на берегу Иордана, занимаясь проповедью и крещением и с ним были два ученика его. Из них один был Андрей, а другой, без сомнения, святой евангелист Иоанн, который, повествуя о себе, обыкновенно не называет своего имени (13, 23; 18, 15; 19, 26; 20, 3; 21, 20). К такому заключению приводит и чрезвычайная наглядность рассказа, показывающая, что святой апостол Иоанн Богослов был участником и очевидцем событий, которых даже малейшие черты не исчезли из памяти его в течение многих лет, протекших до написания Евангелия.

Увидев идущего Иисуса, Предтеча опять сказал: се, Агнец Божий! – слова краткие, но выразительные и понятные после вчерашнего свидетельства. Проповедник покаяния знал, как действовать на души людей: «он принужден был повторять одно и то же, как бы грубую и затверделую землю смягчая новою запашкою и словом, как бы плугом, поднимая подавленную душу, чтобы бросить семена в глубину ея» (свт. Иоанн Златоуст). В самом деле, слова эти глубоко запали в души учеников: слыша от своего учителя, что Иисус есть Мессия, они решились следовать за Ним «не из пренебрежения к своему учителю, но наиболее из послушания, потому что Иоанн предрекал о Нем, что Он будет крестить Духом Святым». Когда они пошли за Иисусом, то Он, обратясь, кротко спросил: чесо ищета? – спросил не для того, чтобы узнать то, что по всеведению Своему знал, но «чтобы вопросом еще более приблизить их к Себе, сообщить им более дерзновения и показать, что они достойны собеседовать с Ним». Желая поговорить с Ним в уединении, послушать Его и научиться от Него, они сами спросили Его: Равви, т. е. Учитель, где живеши? Иисус Христос, по Собственному выражению, не имел, где главу подклонити (Лк. 9, 58), т. е. не имел постоянного пристанища, и теперь жил вероятно, в доме какого-либо друга, а посему пригласил их идти и посмотреть Свое жилище. Неизвестно, где было это жилище, в которое привел Он Своих первых последователей, но то несомненно, что посещение Господа принесло им величайшую пользу. Они пробыли у Него весь тот день и, по выражению святителя Иоанна Златоуста, «насладились Его учением в таком обилии и с такою охотою, что немедленно оба пошли привлекать и других ко Христу». И первый, с кем спешит Андрей после этой беседы поделиться своею радостью, был брат его Симон, имевший еще другое имя – Петр. Обретохом Мессию! – В этих знаменательных словах высказалась душа, «томившаяся желанием видеть Христа, ожидавшая сошествия Его свыше, исполненная радости, когда предмет ее ожидания явился, спешившая радостную весть об этом сообщить другим» (свт. Иоанн Златоуст).

Для окончательного убеждения Андрей привел своего брата к Господу Иисусу Христу, Который, взглянув на него взором Сердцеведца, сказал: ты вси Симон, сын Ионин; ты наречешися Кифа, т. е. Петр. Здесь, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, «предречение соединено с похвалою»: при одном взгляде на будущего апостола Господь уже читал судьбу его, предвидел непоколебимую твердость веры его и нарек ему имя, выражавшее свойства его души: Петр значит камень.

Из страны иорданской, где теперь Иисус Христос был, Он восхотел идти в Галилею, чтобы там, где прошли годы Его младенчества, отрочества и юности, между народом, ходящим, по выражению Пророка, во тьме и живущим во стране и сени смертней (Не. 9, 2), начать Свое великое служение. Эта страна, хотя и слыла языческою (Мф. 4, 15), свидетельствовала о своей готовности к приятию Света истины тем, что первые ученики Иисуса Христа – Андрей, Иоанн, Петр были родом из Галилеи, именно из Вифсаиды, находившейся на берегу Галилейского озера. От них-то, вероятно, услышал о Христе и Филипп, происходивший из того же города: он принадлежал к числу людей, ожидавших пришествия Христова и часто размышлявших о том, что писали Моисей и другие пророки. Два слова Господа: гряди по Мне – произвели свое действие, и Филипп сделался ревностным последователем Христовым: «Христос знал, кто будет для Него благопотребен» (свт. Иоанн Златоуст).

Живая вера и сильное, глубокое убеждение в истине ищут внешнего выражения и стремятся к распространению. Филипп встречает Нафанаила, происходившего из Галилейского города Каны (Ин. 21, 2), и говорит ему: Егоже писа Моисей в законе и пророцы, обретохом Иисуса, сына Иосифова, Иже от Назарета. Не зная сверхъестественного зачатия и рождения Иисуса Христа, он, согласно с народным мнением (Лк. 3, 23), называет Его сыном Иосифовым, а представляя Его происходящим из Назарета, возбуждает в собеседнике своем недоумение. Нафанаил, по словам святителя Иоанна Златоуста, «был более Филиппа сведущ в пророчествах: он знал из Писаний, что Христу надлежит прийти из Вифлеема»; ему казалось непонятным, как Филипп производит Мессию из Галилеи, не пользовавшейся славою в народе (Ин. 7, 52), и притом из незначительного города этой области – Назарета. От Назарета может ли что добро быти? – отвечал он своему другу. Но Филипп не стал спорить с ним, а предоставил ему удостовериться лично: приди и виждъ!

Господь Иисус Христос, увидев идущего к Нему Нафанаила и зная по всеведению все добрые свойства души его, сказал окружающим: се воистинну Израильтянин, в немже льсти несть, – он не хитрит, не лицемерит, говорит прямо, что у него на душе, и, встретив сомнение, старается разрешить его. После сего, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, Нафанаил «еще испытывает, как человек, а Иисус ответствует, как Бог». Како мя знавши"? – спросил удивленный Нафанаил. Прежде даже не возгласи тебе Филипп, суща под смоковницею видех тя, – отвечал Господь и, «указав и место, где был Нафанаил, когда приглашал его Филипп, и название самого дерева, и время разговора, показал в Себе несомненную прозорливость». Евангелист не поясняет ближе, что значила эта речь Господа, но она до такой степени поразила Нафанаила, что он воскликнул: Равви! Ты вси Сын Божий, Ты вси Царь Израилев!

Господь одобрил веру Нафанаила, и если «в исповедании его как бы недоставало еще многого и чего-то лучшего», недоставало уверенности, что Царство Христово исключительно духовное и притом всемирное, – то в Своем ответе Он восполнил недостающее: зане рех ти, яко видех тя под смоковницею, веруеши, – больша сих узриши, и, обратившись к окружающим Его ученикам, продолжал: аминь, аминь глаголю вам, отселе узрите небо отверсто и Ангелы Божия восходящия и нисходящия над Сына Человеческаго. Некогда патриарх Иаков прообразовательно зрел лествицу от земли на небо, Бога на верху ее и Ангелов, восходящих и нисходящих по ней (Быт. 28, 12). Такое общение мира Горнего с дольним, Ангелов с человеками, сделалось возможным после того, как Сын Божий пришел на землю примирить все – аще земная, аще ли небесная (Кол. 1, 20). Эту близость Бога и небожителей к человеку верующее сердце чувствовало с самого явления на земле Спасителя, но, кроме того, служение Ангелов еще яснее обнаружилось при некоторых событиях жизни Его – при молитве в саду Гефсиманском (Лк. 22, 43), при воскресении (Мф. 28, 2, 5; Мк. 16, 5; Лк. 24, 4; Ин. 20, 12) и при вознесении на небо (Деян. 1, 10). В этом служении Ему Ангелов ученики Его должны были видеть яснейшее свидетельство того, что Он есть воистину Христос Сын Божий. Называя Себя Сыном Человеческим, Иисус Христос указывает «на Свое воплощение и человечество» (свт. Афанасий Александрийский). Этим смиренным названием, выражавшим братство Его с людьми, родство и близость с ними, Он особенно любил именовать Себя.

Таково святое общество первых учеников Господа! Оно было немногочисленно, но сильно верою и любовью к своему Божественному Учителю. Андрей, Иоанн, Петр, Филипп и Нафанаил – все они были родом из Галилеи, люди простые, занимавшиеся преимущественно рыболовством. Так, для яснейшего обнаружения Своей силы буяя мира избра Бог, да премудрыя посрамит, и немощная мира избра Бог, да посрамит крепкая, и худородная мира и уничиженная избра Бог, и не сущая, да сущая упразднит (1 Кор. 1, 27–28).

Первое чудо

Ин. 2, 1-12

На третий день после беседы с Нафанаилом, которую Иисус Христос закончил уверением, что в будущем представятся еще большие доказательства Божества Его, ученики Его увидели яснейшее обнаружение всемогущей силы Его. Он был приглашен вместе с Пречистой Матерью и учениками знакомым и, по преданию, родственным семейством на брачное торжество в Кану Галилейский город, откуда был родом Нафанаил. «Звавшие Его на брак, конечно, не имели о Нем надлежащего понятия, – по замечанию святителя Иоанна Златоуста, – они звали Его даже не как великого человека, а просто как человека обыкновенного и знакомого», и, несмотря на это, Господь принял приглашение и, по выражению святителя Кирилла Александрийского, «на деле соблюдая и похваляя словами девство, почтил брак не только Своим присутствием, но и чудотворением, чтобы кто не подумал, что супружество есть невоздержание, и не стал осуждать брак, как беззаконие».

Древние израильтяне, отличавшиеся гостеприимством, ничего не щадили, чтобы сделать брак, по возможности, торжественным. В день брака обыкновенно жених, одетый в лучшие одежды, в сопровождении своих друзей (Суд. 14, 11; Мф.

9, 15; Ин. 3, 29) отправлялся в дом невесты, которая ожидала его с своими подругами, чтобы вместе с ним навсегда оставить родительский дом. Праздничный поезд возвращался в дом жениха, где и происходило свадебное пиршество. К брачному торжеству, продолжавшемуся иногда семь дней (Суд. 14, 10, 12; Тов. 11, 18), были приглашаемы не только родные, но и друзья, и знакомые (Быт. 29, 22; Лк. 14, 8). Гости весело проводили время в разных забавах (Суд. 14, 12; Иер. 25, 10); жених, украшенный венком из цветов (Песн. 3, 11; Ис. 61, 10), от времени до времени появлялся между ними; как хозяин, он обязан был наблюдать, чтобы они не имели ни в чем недостатка. Во время вечери приглашенные возлежали на низких ложах (Ам. 6, 4; Мф. 9, 10; 26, 7; Мк. 6, 22), и эти ложа, расположенные вокруг стола иногда лишь с трех сторон, назывались «триклинием»; посему и распорядитель пиршества именовался начальником одров или лож (архитриклин) и, будучи иногда избираем из среды гостей, мог по исполнении обязанности своей возлежать вместе с ними (Сир. 32, 1–2).

Так, без сомнения, происходило и брачное торжество в Кане Галилейской. И вдруг, среди общего веселья, оказался недостаток вина: святой евангелист умалчивает, что было причиной этого непредвиденного обстоятельства, – стечение гостей, или же бедность, не дозволившая заготовить вино в достаточном количестве. Но здесь была Богоматерь, милостивая Заступница всех неимущих; Она, прежде всех заметив недостаток, грозивший помрачить торжество, и соболезнуя о положении новобрачных, обратилась к Божественному Сыну Своему с ходатайством за них: вина не имут. После всего, что Богоматерь знала о Своем Сыне из откровений Божиих и собственных наблюдений, и что обыкновенно, как святыню, слагала и хранила в сердце (Лк. 2, 19, 51), Она была уверена, что Иисус Христос может отстранить скорбь и дать утешение нуждающимся в светлый день их чистой радости. Но «как тихо и почти безгласно Ее прошение! Она совсем не говорит, что просит, и не назначает, чего испросить желает; не говорит: сотвори чудо; Я сего прошу, Я требую; не делает ни малейшего намека на право дерзновения, принадлежащее Матери пред Сыном; Она только изъявляет нужду» (свт. Филарет Московский). Господь отвечал: что есть Мне и Тебе, жено? не у прииде час Мой. В этом ответе, на первый раз, как будто слышится не только отказ в исполнении желаемого, но и упрек за вмешательство. Но на самом деле это не был ни отказ, ни упрек, потому что Господь совершил чудо в помощь нуждавшимся. Слово жена Иисус Христос употребляет и при других случаях в смысле дружественного обращения (Ин. 4, 21; 20, 15), и даже в тяжкие минуты страданий на кресте так называет Свою Матерь (19, 26); а выражение: что есть Мне и Тебе – означает непричастность чему-либо (Нав. 22, 24; Суд. 11, 12; 2 Цар. 16, 10; 19, 22; 4 Цар. 3, 13; 9, 18, 19; Мф. 8, 29 и др.), – здесь временную, потому что не у приидечас, т. е. не наступило потребное время (Мф. 26, 45; Мк. 14, 35; Ин. 7, 30; 8, 20; 12, 23; Рим. 13, 11). «Эти слова были сказаны Христом Господом Матери не по какому-либо надмению, но с особенной целью, чтобы и Ее Саму поставить в надлежащие к Нему отношения, чтобы и чудеса делались с подобающим достоинством». «Меня еще не знают присутствующие, – так разъясняет слова Господа святитель Иоанн Златоуст, – они не знают и того, что не достало вина. Дай им сперва почувствовать это. Да об этом и не от Тебя Мне надлежало бы слышать: Ты Моя Матерь, и потому Ты самое чудо делаешь подозрительным. А надлежало бы самим нуждающимся обратиться ко Мне с просьбою, не потому, чтобы Я в этом нуждался, но чтобы они с большим доверием приняли этот случай». В ответе Господа заключается и для нас необходимое наставление: «строгим словом Он преподал нам чрез лицо Матери Своей наставление, что не должно дерзновенно просить чудес для прекращения маловажных затруднений, для побеждения которых и одно терпение может быть достаточно; но вслед за сим снисходительным делом показал, как строгость правды Его умягчается кротким предстательством возлюбленной Матери Его и как Ее мощное ходатайство приобретает нам Его щедроты, нами не заслуженные» (свт. Филарет Московский).

И Сама Богоматерь, лучше, чем кто-либо, понимавшая Сына Своего, не приняла слов Его за отказ, а посему, в полной надежде, что просимое осуществится, сказала слугам: еже, аще глаголет вам, сотворите. При входе в дом стояло шесть больших каменных водоносных сосудов для омовений, которые фарисеи наблюдали с особенной строгостью. Эти сосуды вмещали по две или по три меры, и т. к. в них хранилась только вода, то делалось для всех очевидным, что в сосудах не могло быть остатков вина, которые, смешавшись с водою, придали бы ей вкус и цвет хотя самого слабого вина. Господь сказал слугам: наполните водоносы воды, – и они наполнили их до верха. И вот всемогущая воля Творца претворяет воду в самое лучшее вино: «Тот, Кто прелагает воду в винограде и обращает в вино дождь через корень винограда, что в растении совершается через долгое время – в одно мгновение Он делает то на браке» (свт. Иоанн Златоуст). Почерпите ныне и принесите архитриклинови: «для засвидетельствования чуда Христос употребил трезвое чувство архитриклина». Когда распорядитель, не знавший о чуде, отведал воды, сделавшейся вином, то, призвав жениха, обратился к нему с упреком: всяк человек прежде доброе вино полагает, и егда упиются, тогда хуждшее, ты же соблюл вси доброе вино доселе. Но слуги, наливавшие и почерпавшие воду, по выражению евангелиста, знали, откуда это вино, и поэтому, как вполне беспристрастные очевидцы, могли свидетельствовать о чуде. А вина было 700 литров! (Водонос вмещал в себя до десяти ведер воды; значит, в шести водоносах находилось до 60 ведер воды, или примерно 700 литров. Нет ничего странного в том, что Иисус чудесно произвел такое количество виноградного вина. Брачные пиры у иудеев продолжались по нескольку дней, в течение которых угощали всякого приходящего. Кроме того, на Востоке виноградное вино приготовлялось весьма слабое, которое даже при значительном употреблении не производило опьянения.)

Это претворение воды в вино было первым чудом Иисуса Христа. Он совершил его для явления славы Своей и для укрепления веры учеников Своих, которые «и прежде веровали, но веровали не так твердо» (блж. Феодорит). Впечатление этого чуда было так сильно, что впоследствии евангелист, говоря о Кане, прибавляет: мдежеХристос претвори воду в вино (Ин. 4, 46), делая из этого события как бы отличительную черту самого города.

Предание говорит, что женихом на свадьбе был Симон, уроженец Каны, будущий апостол Симон Кананит. Пораженный чудом с вином, он познал во Христе Мессию. Тогда он оставил невесту, дом и последовал за Христом. С проповедью Евангелия Симон дошел до Нового Афона, близ Сухуми, где и принял мученическую кончину. Теперь там Новоафонский Симоно-Кананитский монастырь.

После чудного проявления силы Божией в Кане Господь Иисус Христос, Матерь Его, братья и ученики, т. е. все родство Его, плотское и духовное, пришли в Капернаум, где и провели несколько дней. «Мне кажется, – говорит святитель Иоанн Златоуст, – что, намереваясь спустя немного времени отправиться в Иерусалим, Он для того тогда пошел в Капернаум, чтобы не всюду водить с Собою братьев и Матерь. Таким образом, пошедши туда и пребыв немного времени из уважения к Матери, Он оставил Ее там и потом опять начал творить чудеса». Приближалась первая пасха по вступлении Господа в открытое служение спасению рода человеческого, и Он пошел в Иерусалим, как простой галилеянин, со Своими соотечественниками и учениками, от которых по внешнему виду нельзя было отличить Его.

Путешествие в Иерусалим и первое изгнание торжников из храма

Ин. 2, 13–25

Давно и нетерпеливо ожидаемый Мессия пришел, но Иерусалим не разумел времене посещения своего (Лк. 19, 44). Чудные события, сопровождавшие Рождество Христово, если только весть о них проникла сюда, были забыты; не достиг сюда слух и о недавнем явлении Христа на Иордане и крещении Его. Проповедь Иоанна продолжала раздаваться в пустыне; он уже указал Мессию, но только еще немногие, чистые и простые души уверовали в пришедшего Христа.

По вступлении в Свое служение Христу Спасителю подобало явить Себя как Мессию преимущественнее перед всеми другими городами, в том городе, с которым связаны были воспоминания о древних великих царях и пророках, и в том святилище, которое служило средоточием всего тогдашнего иудейства. Иерусалим ожидал своего Царя Мессию, который восстановил бы прежнюю славу его и дал ему еще большие права, сделав его столицею мира. Явление Иисуса Христа в смиренном образе, без внешнего блеска и величия, должно было показать иудеям неосновательность их чаяний. Временем пришествия Своего в Иерусалим Господь избрал праздник пасхи. В великие праздники, между которыми пасха была главнейшим, иудеи, по заповеди Моисея (Исх. 23, 14, 17; Втор. 16, 16), во множестве стекались в священный свой город не только из городов и весей Палестины, но из отдаленнейших стран Азии, Африки и Европы, чтобы здесь – в храме – поклониться Богу отцов своих и принести Ему жертву. Такое многолюдное собрание пришельцев со всей, известной тогда, вселенной могло благоприятствовать распространению Евангелия даже за пределами обетованной земли.

Великолепны были здания столицы иудейской, но над всем городом возвышался храм, главное украшение его. Второй храм, построенный Зоровавелем на месте первого Соломонова (1 Езд. 5, 2; 6, 15), был перестроен и богато украшен Иродом, желавшим как этою, так и другими постройками увековечить свое имя, запятнанное многими злодеяниями. Он был расположен на трех понижавшихся уступами четверосторонних площадях (террасах): самая высшая площадь на вершине Мории была занята храмом; вторая, несколько ниже первой, заключала двор израильтян, и еще ниже – третья – называлась двором язычников. Двор язычников, так названный потому, что дозволялось входить в него и язычникам, был окружен каменною стеною; такою же стеною он отделялся и от двора израильтян. Внутри, вдоль стен, были устроены крытые ходы (портики) и, по описанию иудейского историка Иосифа Флавия, особенно величествен был портик, воздвигнутый на южной стороне: его украшали четыре ряда высоких колонн, числом до 162; на этих колоннах был утвержден потолок из кедрового дерева, приводивший в удивление искусною резьбою. Под крышею портиков были устроены места для продажи жертвенных принадлежностей; здесь же располагались и меновщики денег, потому что каждый совершеннолетний израильтянин обязан был внести подать на храм (полсикля – Исх. 30, 13; 2 Пар. 24, 6) именно еврейской, а не какою-либо иностранной монетой. Во дворе израильтян было особое отделение для женщин, а самый храм окружен был балюстрадою, за которую могли проходить только священники, совершавшие богослужение.

Храм высоко выдавался над всеми окружавшими его постройками и, блистая своими белокаменными стенами и богатейшею позолотою, далеко виднелся путнику, приближавшемуся к Иерусалиму. Но, несмотря на все это великолепие, во Святая Святых, – там, где в храме Соломоновом, по подобию скинии Моисеевой (Исх. 26, 34), стоял Ковчег Завета (3 Цар. 8, 6), являвший присутствие Божие, во втором храме ничего не было.

Храм, лишенный главнейшей своей святыни – ковчега, внушительно возвещал, что он исполнил свое назначение и уже готовился уступить место самой истине. Но еще пророчество Даниила не совершилось, жертва и приношение не прекратились (Дан. 9, 27), а посему и храм удерживал свое значение и, много говоря о Христе в своих учреждениях и прообразах, не оставался для Него чуждым. До известного времени, которое еще не настало, это был храм Бога истинного, служивший для душ простых источником чистых и святых ощущений. Коренная мысль о храме как доме молитвы, как святилище таинств, как хранилище благодати делала священным и ветхозаветный храм, независимо от придаточных особенностей его, – приспособления к прообразованиям, кровавым жертвам и закону обрядов, – что все уже с пришествием Христовым достигло своего предела и подлежало упразднению.

Что же предстало взору Сердцеведца при вступлении в храм? Иисус Христос, войдя в первую ограду храма, увидел такое поразительное зрелище, которое ясно свидетельствовало об упадке веры среди избранного народа: алчность, корыстолюбие и обман вторглись в самое преддверие святилища и приютились под кровом его. Вместо того, чтобы расположиться в долинах, окружавших гору храма с восточной, южной и западной сторон, торжни-ки, с дозволения священников и старейшин храма, получивших наемную плату, заняли все пространство нижней террасы и наполнили предметами торговли величественные портики, украшавшие ее. Здесь двигались толпы народа, во множестве стекавшегося к храму в праздник пасхи; здесь же стояли длинные ряды крупного и мелкого скота на показ желавшим купить животное для жертвы, а также клетки с жертвенными птицами и столы, на которых разложены были монеты для промена; там и сям совершались торговые сделки, при которых близость храма ни мало не стесняла совести продавцов, – и над всем этим носился в воздухе говор многих тысяч голосов, мычанье волов, блеянье овец, звон монеты, стук весов. Это суетливое движение не соответствовало благоговейной тишине, приличной храму; эти хлопоты о наибольшей выгоде, даже с обманом ближнего, противны были святости места; наконец, шум толпы и крики животных заглушали священные песнопения и чтения, происходившие в храме.

Воспылав справедливым негодованием на оскорбление святыни, Господь восхотел защитить достоинство храма, без сомнения, «не для того, чтобы поддержать храм, которого скорое падение Сам Он предсказал, но для того, чтобы сохранить и в христианстве мысль о святости храма Божия и о должном к нему благоговении» (свт. Филарет Московский). Взяв бич, Он изгнал из священного места всех бесчинников, а также овец и волов, а у меновщиков рассыпал деньги и опрокинул столы. Между жертвенными животными голуби были жертвою бедных, не имевших достатка приобрести более ценное приношение, а посему милосердый Господь, как бы смягчая гнев Свой при виде бедности, указав на клетки с голубями, сказал: воз-мите сия отсюду и не творите дому Отца Моего дому купленаго. Ученики, окружавшие Иисуса Христа, увидали в этом исполнение древнего пророчества: ревность дому Твоего снеде Мя (Пс. 68, 10). Эта ревность так ясно выражалась во всем внешнем виде Господа, что никто из низких и своекорыстных людей, приютившихся под кровом храма, не посмел Ему противиться. В скудном остатке затуманенной грехом совести они как-то невольно почувствовали, что этот Ревнитель славы Божией прав и требование Его свято. Все пространство двора вскоре очистилось, и священная тишина сменила прежние нестройные крики.

Когда первое впечатление необыкновенного действия прошло, иудеи приступили к Иисусу Христу с вопросом: кое знамение являеши нам, яко сия твориши? Моисей, Илия и другие посланники Божий, возвещая волю Божию, подтверждали свое посланничество чудесами: иудеи теперь требовали и от Господа какого-либо чудесного знамения в доказательство того, что Он имеет право распоряжаться в храме, как пророк, и даже еще более – как Сын Божий. «О, крайнее безумие! – восклицает святитель Иоанн Златоуст. – Им нужно знамение, чтобы отстать от худых дел и освободить дом Божий от такого уничижения! А возыметь столь великую ревность о Доме Божием разве не есть величайшее знамение добродетели?» Не расточая чудес перед родом неверующим и лукавым, Иисус Христос указал иудеям на величайшее чудо, свидетельствующее о Нем как о Мессии – чудо воскресения из мертвых: разорите церковь сию, и треми денми воздвигну ю. Об этом же чуде всемогущества Своего Он говорит им и после, хотя под другим образом (Мф. 12, 38–39). Всеведущий знал, что злые и завистливые враги Его беззакониями своими не только доведут храм до конечного разорения, но поднимут руки и на Того, Кто больше храма, а посему в Своих словах, которые были, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, «некоторым пророчеством», предрек Свою смерть и славное воскресение, и при этом назвал Тело Свое Церковию «для того, чтобы показать, что в Нем обитает Бог». Евангелист повествует, что по воскресении Его из мертвых ученики вспомнили, что Он говорил; но иудеи, не поняв слов Господа и истолковав по-своему, впоследствии обратили их в обвинение Ему (Мф. 26, 61; Мк. 14, 58) и в укоризну (Мф. 27, 40). Четыредесятъ и шестиюлет создана быстъ церковь сия, – возразили они, – и Ты ли треми денми воздвигнеши ю? Они отнесли слова Господа к храму в собственном смысле и сделали Ему вопрос, на который не получили ответа, потому что, говорит святитель Иоанн Златоуст, «они не приняли бы слов Его, ибо, если даже ученики Его не были тогда способны разуметь сказанное, то тем более – народ». Перестройка храма и внутренних портиков, начатая Иродом в 18-й год его правления, была окончена в 8,5 лет, но перестройка внешних портиков продолжалась и по смерти этого царя и была завершена не ранее, как при Ироде Агриппе, в 64 г. по Рождестве Христовом (Иосиф Флавий). Насчитывая сорок шесть лет строения храма, иудеи разумели, без сомнения, еще продолжавшуюся перестройку внешних отделений его.

Пребывание Господа Иисуса Христа в Иерусалиме во время праздника пасхи ознаменовалось несколькими благотворными и разительными чудесами, так что многие начали веровать, что Он есть ожидаемый Мессия. Но потому ли, что вера их соединялась с мечтами о земном благополучии и о мнимых правах чад Авраама, или же потому, что «гораздо вернее были те ученики, которые не знамениями только были привлекаемы ко Христу, но и учением Его», – Господь не вверял Себя им и не приближал их к Себе. Как всеведущий, Сам зная, что в человеке, Он «не обращал внимания на одни слова, ибо проникал в самые сердца и входил в мысли; ясно видя только временную их горячность, Он не доверял им, как уже решительным ученикам, не проповедовал им всего учения, как бы уже сделавшимся твердыми в вере» (свт. Иоанн Златоуст).

Беседа с Никодимом

Ин. 3, 1-21

К числу уверовавших в Иисуса Христа принадлежал один из начальников иудейских – фарисей Никодим. Но вера его, вначале не простиравшаяся далее представления о Христе как премудром Учителе, просвещенном свыше, нуждалась в прояснении и дополнении. Чудеса, совершенные Господом, свидетельствовали, что в Нем действует сила Божественная, – это было ясно; но признавать ли Его за Мессию – этого Никодим не мог решить сам собою и положил обратиться для разрешения своих недоумений к Самому Иисусу Христу. Проповедь Иоанна Предтечи возбудила таившееся в сердцах народа ожидание Мессии: ученый фарисей, без сомнения, наряду с другими, и особенно соучастниками секты, ожидал скорого, видимого явления Мессии в блеске земного могущества и желал услышать от Иисуса Христа нечто более определенное о лице Мессии.

Никодим пришел к Иисусу ночью, потому что хотел скрыть свое посещение от посторонних взоров во мраке ночи, чтобы не подать повода к неблагоприятным толкам и подозрению со стороны своих завистливых товарищей, или же потому, что в ночное время, наедине, рассчитывал беспрепятственнее беседовать с Господом и полнее слышать учение Его. Но если это был страхпред фарисеями, удерживавший и впоследствии многих от явного обнаружения веры во Христа (Ин. 12, 42–43), то все же Ни-кодим, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, «еще подверженный иудейским слабостям», был достоин снисхождения: «человеколюбец Бог и при этом не отверг его, не укорил и не лишил Своего учения, а с великою кротостью беседует с ним и открывает ему весьма высокие предметы веры, хотя и гадательно». Первые слова, обращенные Никоди-мом к Иисусу Христу, показали, что он «еще долу вращается, еще человеческое понятие имеет о Христе и говорит о Нем, как о Пророке, не предполагая в Нем ничего особенного по знамениям». Равви! вем, яко от Бога пришел вси Учитель, никтоже бо может знамений сих творити, яже Ты твориши, аще не будет Бог с ним. Здесь нет истинной веры во Христа как Сына Божия, а только признание Его человеком необычайным, Учителем, посланным от Бога, и это признание разделяли с Никодимом в то время многие. В ответе Своем Господь показал, что Никодим «еще не достиг и преддверия истинного ведения, не стоит даже и пред вратами его, но блуждает где-то вне царствия – и он сам, и всякий, кто стал бы говорить таким образом, – что еще не проник в истинное ведение тот, кто имеет такое понятие о Единородном» (свт. Иоанн Златоуст). Вместе с тем, ответ Свой Иисус Христос направил и против мечтательных представлений ученого фарисея о земном царстве Мессии, а также и против горделивого чаяния его – занять место в этом царстве единственно в силу плотского происхождения от Авраама. Учитель Израилев, занятый буквою писания и строгим исполнением внешних предписаний закона и отеческих преданий, должен был выслушать от Небесного Учителя, что для участия в духовном Царстве Мессии требуется нечто другое – решительный переворот в душе, новое рождение свыше: аминь, аминь глаголю тебе, аще кто не родится свыше, не может видети Царствия Божия. С постепенностью, вполне сообразной с мерою приемлемости собеседника, Иисус Христос открывает ему тайны Своего Царства, «незаметным образом возводя его к высшему разумению» (свт. Иоанн Златоуст). Хотя понятие о возрождении не было совершенно чуждым Никодиму, потому что у иудеев оно было прилагаемо к прозелитам из язычников, принимавшим обрезание, а иногда обозначало перемену образа мыслей и поведения, но ему трудно было понять слова Иисуса Христа о новом рождении свыше – без видимого знака, каким служило для язычников обрезание, и о возрождении людей, мнимо праведных, какими считали себя фарисеи. Никодим, по выражению святителя Иоанна Златоуста, «понял, что сказанное относится и к нему; оттого смущается, колеблется, приходит в затруднение, – слыша нечто вышечеловеческое, чего еще никто никогда не слыхал, он, с одной стороны, возвышается до высоты предлагаемого учения, с другой окружается мраком и не знает, на чем остановиться, – потому и продолжает представлять это, как дело невозможное, дабы вызвать Иисуса Христа к яснейшему изложению учения: како может человек родитися стар сый? еда может второе внити во утробу матере своея и родитися?»

Человек необлагод атствованный мертв грехами (Еф. 2, 1, 5), мертв для Бога и добрых дел; переход из этого мертвенного состояния к жизни духовной есть на языке Священного Писания Нового Завета то же, что рождение или воссоздание – приведение из небытия в бытие (2 Кор. 5, 17). Святой Дух, Своей вседетельной силою, при посредстве воды в Таинстве Крещения возрождает и обновляет падшего человека, преобразует и воссозидает природу его, омраченную грехом (Тит. 3, 5); посему крещенные и называются у святых писателей Нового Завета возрожденными (1 Пет. 1, 23) и даже прямо новорожденными младенцами (2, 2) призванными к новой благодатной жизни (Иак. 1, 18; Кол. 3, 10). Но почему это духовное возрождение необходимо для всех потомков Адама, Иисус Христос объяснил следующим образом: рожденное от плоти плоть есть, и рожденное от Духа дух есть. Плотию в Священном Писании называется не только тело человека, но и греховная чувственность человека необлаго-датствованного (Рим. 6, 6; Еф. 2, 3) со всеми проявлениями ее (Гал. 5, 19–21), и вообще весь человек, живущий и действующий вне благодати Божией (Рим. 7, 5; 8, 1, 4, 8–9; 2 Кор. 10, 2). В этом состоянии были все потомки падших прародителей после того, как единем человеком грех в мир вниде и грехом смерть, и тако смерть во вся человеки вниде, в немже вси согрешиша (Рим. 5, 12). Первородный грех тяготел над человеческим родом, передаваясь по естественному преемству плотского происхождения, так что рожденное от плоти и само необходимо было плотию. Но для участия в Царстве Христовом плотский человек должен переродиться и в Таинстве Крещения очиститься как от первородного греха, так и от грехов произвольных. Это и есть рождение от Духа, которое воссозидает человека духовного. И как плоть желает противного духу, а дух противного плоти (Гал. 5, 17; Рим. 8, 5–6), так рождение плоти и рождение Духа различны и даже противоположны между собою (Рим. 8, 7–8).

Слыша о новом рождении свыше как о необходимом условии для участия в Царстве Мессии, а также и о действии Духа Божия в возрождении человека, Никодим недоумевал и дивился, а посему Господь употребил близкий понятию его чувственный образ, чтобы, по возможности, объяснить ему тайну мира духовного. «Не останавливая мысль его на грубых телах, – замечает святитель Иоанн Златоуст, – и не говоря о существах совершенно бестелесных (т. к. Никодим, и слыша о таких предметах, не мог постигать их), но находя среднее между существом телесным и бестелесным – движение ветра, Христос через то вразумляет его: не дивися, яко рех ти: подобает вам родитися свыше. Дух, идеже хощет, дышет, и глас его слышиши, но не веси, откуду приходит и камо идет: тако есть всяк человек, рожденный от Духа.

Если ты не умеешь объяснить ни исхода, ни направления ветра, который одинаково ощущаешь и слухом, и осязанием, то для чего усиливаешься понять действие Духа Божия, – ты, не понимающий действия ветра, хотя и слышащий его звуки? Невидим ветр, хотя и издает шум, так незримо для телесных очей и духовное рождение», – оно познается только по тем плодам или действиям Духа в душе возрожденного, которые выражаются в перемене образа жизни и поведения. Несмотря на ясный пример, взятый из природы для доказательства непостижимости благодатного возрождения человека, Никодим все еще желал достигнуть большего разъяснения и спрашивал: како могут сия быти? В этом вопросе высказывалась пытливость ученого фарисея, привыкшего все измерять скудною мерою слепотствующегоума, а посему Господь смиряя гордость его, обратился к нему с упреком: ты вси учитель Израилев, и сих ли не веси"? Учителю народа, без сомнения, известны были события, записанные в священных книгах Ветхого Завета: они, с одной стороны, возвещали всемогущую силу Божию, обнаружившуюся в разных образах рождения, а с другой – предуказывали будущее рождение водою и Духом. Таковы, по мысли святого Отца, происхождение первого человека, создание жены из ребра, неплодство, чудеса, совершенные через воды. Пророки также предсказывали об излиянии Духа Божия на всяку плоть (Иоил. 2, 28) и об очищении посредством таинственной воды, с которым соединялось перерождение человека (Иез. 36, 25–26). А посему, не понимая сущности благодатного возрождения, которая, по учению Самого Господа (Ин. 3, 8), непостижима, учитель Израилев не должен был сомневаться в возможности этого дела Божия. Продолжив беседу, Богочеловек подтвердил несомненную истину как всего сказанного о таинственном рождении, так и того, что еще будет Им открыто, указанием на Свое всеведение, объемлющее все – и небесное, и земное: аминь, аминь глаголю тебе, яко, еже вемы, глаголем, и, еже видехом, свидетельствуем, и свидетельства нашего не приемлете. «Слова: еже вемы – Он говорит, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, или о Себе и вместе об Отце, или только о Себе», а слова: еже видехом – означают «знание самое точное и безошибочное» (свт. Иоанн Златоуст). Аще земная рекох вам, и не веруете: како, аще реку вам небесная, уверуете? Называя земным учение о возрождении, или крещении, Иисус Христос называет его так «или потому, что оно совершается на земле, или сравнительно с Своим рождением страшным, ибо, по выражению того же святого Отца, наше рождение (в крещении) хотя и есть небесное, но в сравнении с Его истинным от существа Отчего рождением оно – земное». Вслед за сим Иисус Христос перешел к изложению тех небесных истин, на которые указал Никодиму. Здесь-то собственно и было преподано решение вопроса о Мессии и Царстве Его, которым была занята душа ученого фарисея, желавшего ближе узнать, как должно открыться это царство и почему оно открывается несоответственно с мечтою о земной славе, в какой иудеи ожидали видеть Мессию.

Никтоже взыде на небо, токмо сшедый с небесе Сын Человеческий, сый на небеси. Противополагая Себя другим провозвестникам Божественного откровения, Иисус Христос внушал, что Он, как воплощенное Слово и Сын Божий, имеет полное и непосредственное ведение тайн Божества. В этих словах, хотя и прикровенно, высказывалась та истина, что Мессия не просто человек, но Лицо Божественное, сущее на небесах и сшедшее на землю. Вот одна из тех тайн, которые Никодим должен был принять благоговейною верою, на основании несомненного свидетельства Самого Небесного Учителя. Другая тайна предуказана была еще в древнем прообразе времен Моисея – крестная смерть Мессии для спасения рода человеческого: якоже Моисей вознесе змию в пустыни, тако подобает вознестися Сыну Человеческому, да всяк веруяй в Онъ не погибнет, но иматъ живот вечный. Не самый медный змий, повешенный Моисеем на древе (Чис. 21, 8–9), по выражению святителя Григория Богослова, был «образом Пострадавшего за нас», но он обозначал низложение и лишение силы врага нашего диавола, хотя в частностях святитель Иоанн Златоуст усматривает сходство: «там иудеи спасались от смерти только временной, здесь верующие от смерти вечной; там повешена медь, изображавшая подобие змия, здесь тело Владыки, образованное Духом; там змий угрызал, змий врачевал, так и здесь: смерть погубила, смерть и спасла». Впоследствии Спаситель также говорил о Своем вознесении от земли, и евангелист замечает, что Он этим словом давал разуметь, коею смертию хотяше умрети (Ин. 12, 32–33). Это вознесение на крест, страдания и смерть Богочеловека были необходимы для удовлетворения правде Бо-жией за грехи людей и для примирения с Богом падшего рода человеческого. Искупительная сила великой жертвы, принесенной Сыном Божиим, усвояемая верою, избавляет от вечной погибели и дарует блаженную нескончаемую жизнь на небе. И т. к. крест всегда был иудеем соблазн, еллином же безумие (1 Кор. 1, 23), то Господь, открывая тайну Своих страданий, в то же время как бы и сокрывает ее под древним образом, предоставляя учителю Израилеву самому вразумить себя.

Побудительная причина страданий и смерти Мессии есть бесконечная любовь Божия: тако бо возлюби Бог мир, яко и Сына Своего Единороднаго дал есть, да всяк веруяй в Онъ не погибнет, но иматъ живот вечный. По любви к падшему роду человеческому Отец Небесный не пощаде, как говорится в другом месте Священного Писания, Своего Сына, но за нас всех предал есть Его (Рим. 8, 32), т. е. насмерть, потому что слова отдать и предать в приложении к Иисусу Христу употребляются именно для обозначения смерти Его (4, 25; Лк. 22, 19). И Сам Сын по той же любви, совершая дело, порученное Ему Отцом (Ин. 17, 4), также дал Себя на смерть о гресех наших (Гал. 1, 4; 1 Тим. 2, 6; Тит. 2, 14). Повторяя уже сказанное Никодиму, что спасение достигается верою в Распятого, Господь желал еще глубже напечатлеть эту истину в уме Своего собеседника, несвободного от заблуждений иудейских. Ученый фарисей должен был убедиться, что блага Царства Мессии предоставляются не одному израильскому народу, но всему человеческому роду, и не в силу плотского происхождения от Авраама и мнимой праведности от дел закона ветхого, а единственно в силу веры, спасающей и оправдывающей туне – по благодати Божией (Еф. 2, 8; Тит. 3, 5).

Из следующих слов Спасителя Никодим еще яснее мог уразуметь цель пришествия Мессии в смиренном виде для того, чтобы пострадать за грехи людей: не посла Бог Сына Своего в мир, да судит ми-рови, но да спасется Им мир. «Два Христова пришествия, – по замечанию святителя Иоанна Златоуста, – одно уже было, другое будет; первое было не для истязания наших дел, а для отпущения грехов; второе будет не для отпущения, а для истязания». Между тем, однакоже, и прежде решительного всеобщего суда происходит на земле суд, именно вследствие отношения к пришедшему на нее Сыну Божию, которое для одних есть оправдание, а для других осуждение. Веруяй в Онъ, не будет осужден, а не веруяй уже осужден есть, яко не верова во имя Еди-нороднаго Сына Божия. Это осуждение – удел тех людей, которые закрывают глаза свои перед светом Христова учения, предпочитая оставаться во мраке заблуждения: сей же есть суд, яко свет при-иде в мир, и возлюбиша человецы паче тьму, неже свет, беша бо их дела зла. «Кто сидит во тьме по недостатку света, тот, быть может, и получил бы прощение, а остающийся во тьме после явления света сам на себя свидетельствует, что его воля развращенна и непокорна» (свт. Иоанн Златоуст). Светом евангелист Иоанн называет Иисуса Христа и учение Его (Ин. 1, 5; 7, 9) в противоположность тьме неверия и нечестия, облегавшей мир до пришествия Спасителя (Рим. 13, 12–13; Еф. 5, 8, 11); Светом называет Себя и Сам Источник света Иисус Христос (Ин. 8, 12; 9, 5; 12, 35, 49). Почему люди возлюбили больше тьму, нежели свет, – это, по-видимому, удивительное явление объясняется тем, что, по словам Господа, всяк, делаяй злая, ненавидит света, и не приходит к свету, да не обличатся дела его, яко лукава суть. В злых делах выражается злая настроенность души, а поэтому порочный боится света учения Христова, обнаруживающего несоответствие поведения его с Законом Божиим. Но т. к. есть грешники раскаивающиеся и обращающиеся к свету, то, очевидно, Спаситель разумел грешников упорных, – таких, которые, по изъяснению святителя Иоанна Златоуста, «решились навсегда оставаться в зле». Но тогда как злой бежит от света, творяй истину грядет к свету, да явятся дела его, яко о Бозе суть соделана. Таким образом Бог всем человеком хощет спастися ив разум истины прийти (1 Тим. 2, 4), – для этой цели вочеловечился и Сын Божий, – но если иные спасаются, а другие погибают, то это зависит от самих людей, – от душевных наклонностей их, выражающихся в добрых или злых делах.

Этим окончилась беседа Иисуса Христа с Нико-димом. Смиренно и спокойно, без вопросов и возражений ученый фарисей выслушал конец ее, и есть основание думать, что слова Спасителя глубоко запали в сердце его. Впоследствии он защищал Иисуса Христа перед фарисеями (Ин. 7, 50), а по смерти Его пришел к погребению и принес с собою благовонные вещества (Ин. 19, 39), чтобы почтить своего Учителя.

Никодим был крещен апостолами. Иудеи, узнав о его вере, захотели побить его камнями, но не сотворили этого ради славы и чести еврейского законоучителя Гамалиила, бывшего сродником Никодима. Они только отобрали у него имение и начальство и изгнали из города. А Гамалиил принял Никодима в свою весь и питал его до самой кончины. Погребен был Никодим в той же пещере, что и первомученик Стефан. Впоследствии здесь же был погребен законоучитель Гамалиил и сын его Авив. (Гамалиил был крещен апостолами Петром и Иоанном, скончался за 18 лет до разрушения Иерусалима.)

В 415 г. были обретены их нетленные мощи, при этом исцелилось 73 больных. На холме, на месте обретения мощей, была построена церковь, где почивали мощи святых Никодима, Гамалиила и Ави-ва (память 2/15 августа).

Пребывание Иисуса Христа в Иудее и последнее свидетельство о Нем Иоанна Крестителя

Ин. 3, 22–36

По окончании праздника, когда все пришельцы отправились в обратный путь, Иисус Христос также оставил Иерусалим и вместе со Своими учениками пришел в страну Иудейскую. Эта страна, находившаяся на юге Палестины, где родился и провел годы пустынного уединения Предтеча Иоанн, была наполнена проповедью его о грядущем Мессии (Мф. 3, 5). Но близость столицы – местопребывания синедриона и фарисеев, уже выказавших ревнивое отношение к проповеди Предтечи, много могла содействовать ее ослаблению и постепенному забвению. Господь явился сюда для того, чтобы оживить и тем более распространить ожидание благодатного Своего Царства.

Креститель Господень еще продолжал свое служение и из Вифавары перешел в Енон близ Салима, как место наиболее удобное по обилию воды. Здесь он проповедовал уже явившегося Христа и крестил крещением покаяния всех приходивших к нему.

Иоанн учил: Грядый свыше над всеми есть, – Христос, как Богочеловек, неизмеримо выше не только всех пророков, начиная с Моисея (Евр. 3, 5–6), но и Ангелов (Евр. 1, 4-14) и всякой твари (Еф. 1, 21–22; Кол. 1,15–16).

Верующий во Христа получает непреоборимое убеждение в том, что учение Его истинно как откровение Самого Сына Божия: приемый Его свидетельство верова, яко Бог истинен есть; Егоже бо посла Бог, глаголы Божия глаголет, не в меру бо Бог дает Духа. Отец бо любит Сына и вся даде в руце Его. Веруяй в Сына иматъ живот вечный, а иже не верует в Сына, не узрит живота, но гнев Божий пребывает на нем, – не как мщение, но как правда Божия, карающая упорное противление истине.

Заключение Иоанна Крестителя в темницу

Мф. 14, 3–5; Мк. 6, 17–20; Лк. 3, 19–20

После такого торжественного свидетельства о Христе великий провозвестник Его, исполнив свое назначение, недолго оставался на свободе. Находясь во владениях Ирода Антипы, легкомысленного, слабого и преданного чувственности правителя Галилеи и Переи, Иоанн возбудил подозрительность его: Ирод боялся, как бы стечение народа, желавшего слышать и видеть Иоанна, не послужило поводом к возмущению при тогдашних смутных обстоятельствах, а посему счел за лучшее обезопасить себя от неожиданности и позднего раскаяния. К тому же, строгий обличитель тогдашних пороков и нелицеприятный проповедник истины возбудил против себя гнев Ироди-ады, незаконной супруги Ирода. Иоанн, уподобляясь древнему пророку Илии, обличавшему злодеяния Ахава и Иезавели (3 Цар. 21, 21, 23), говорил Ироду: не достоит тебе имети жену брата твоего (Мк. 6, 18).

Брат его, Ирод Филипп, живший в Риме частным человеком, был законным супругом Ироди-ады, но она из честолюбия оставила его и в противность закону, воспрещавшему при жизни одного брата другому брату вступать в брак с женою его (Втор. 25, 5-10), сделалась супругою Ирода Анти-пы. За обличение незаконной связи своей эта порочная женщина хотела бы, сколько возможно скорее, умертвить Иоанна, но на этот раз своими льстивыми просьбами и увещаниями могла достигнуть только того, что Ирод Антипа повелел взять его и заключить в темницу. Ирод не решался исполнить кровожадного желания Иродиады, потому что, по замечанию евангелистов, боялся народа (Мф. 14, 5), т. е. как бы в случае насильственной смерти любимого народом проповедника не произошло волнений в народе, – боялся и самого Иоанна, зная, что он муж праведный и святой (Мк. 6, 20), за смерть которого может постигнуть виновников небесная кара. Эти опасения побудили Ирода дорожить своим пленником, так что он берег его даже еще более, – многое делал, слушаясь его, и с удовольствием слушал его (ст. 20). Таким уважением к узнику объясняется и то обстоятельство, что в самом заключении в темнице ему предоставлена была некоторая свобода: так он беспрепятственно сносился с учениками своими, получая от них известия о делах Христовых, и посылал их ко Христу (Мф. 11, 2).

Путешествие в Галилею и беседа с самарянкою

Мф. 4, 12; Мк. 1, 14; Ин. 4, 1-43

Проповедь Иоанна Крестителя, привлекавшая к нему множество слушателей, не раз возбуждала подозрительность фарисеев, но теперь достиг до них слух, что Иисус Христос приобретает еще более учеников, нежели Иоанн. А посему, по заключении Предтечи в темницу, они все свое внимание обратили на нового Учителя, на Которого указывал им и сам Креститель как на грядущего вслед за ним. Господь не боялся опасности, но и не искал ее, потому что знал, что не у бе пришел час Его (Ин. 7, 30). «Силен Он был, – замечает святитель Иоанн Златоуст, – Сам удержать врагов Своих, если бы они восстали на Него, но не хотел этого делать часто, чтобы не оставить их в неверии о действительности Его Воплощения. Поэтому во многих случаях Он действовал более по-человечески, желая, чтобы веровали как тому, что Он Бог, так равно и тому, что Он, будучи Богом, носил плоть». Считая пребывание в Иудее небезопасным, Господь Иисус Христос решился удалиться в Галилею, во владения Ирода Антипы. Этот правитель еще ничего не слышал о Христе, и заключение Иоанна в темницу, совершившееся по особым побуждениям, не могло служить препятствием к распространению Евангельской проповеди в пределах галилейских.

Господь избрал ближайший и наиболее удобный путь в Галилею через Самарию. При взаимной ненависти самарян и иудеев путешественники, шедшие из Иудеи в Галилею и обратно, обыкновенно избегали самарийской дороги, но Господь решился идти этою дорогою, желая посеять первые семена Евангелия среди жителей страны, не принадлежавшей по своим верованиям ни к иудеям, ни к язычникам, хотя и ожидавшей пришествия Мессии. «Он заходит к самарянам как бы между делом: Он хотел отнять у иудеев всякий предлог к обвинению, дабы они не могли сказать, что Он, оставив их, перешел к нечистым язычникам» (блж. Феофилакт). На пути лежал город Сихарь, знаменитый по воспоминаниям о древнем патриархе Иакове: он находился близ участка земли, данного Иаковом сыну своему Иосифу (Быт. 33, 19; 48, 21–22). Здесь на полях паслись некогда многочисленные стада Иакова и был выкопан глубокий колодец, сохранивший имя патриарха до позднейшего времени. По замечанию святителя Иоанна Златоуста, Христос Спаситель «не употреблял подъяремных животных, но Сам путешествовал так спешно, что и утруждался от пути». В знойную пору дня, около полудня, Он приблизился к священному колодцу и в утомлении сел возле него, – сел «просто, как случилось, на земле», или же на камне, а ученики Его отлучились в город купить пищи.

Спустя немного времени самарянская женщина пришла к колодцу за водой. Всеведущий зрел готовность ее к принятию небесной истины и, начав уединенную беседу с самарянкой с образа воды, близкого ее пониманию, постепенно раскрыл Свое учение и привел ее к спасительной вере. Господь сказал самарянке: даждъ Ми пити. Узнав в незнакомце по одежде или по выговору иудея, женщина удивилась просьбе Его: како Ты, жидовин сый, от мене пити просиши, жены Самаря-ныни сущей!'Не отвечая прямо на вопрос женщины, Иисус Христос желал возвести ее к высшему понятию о Себе следующими словами: аще бы ведала вси дар Божий, и Кто есть глаголяй ти: даждъ Ми пити, ты бы просила у Него, и дал бы ти воду живу. Эта речь о воде живой была понята самарянкой буквально о свежей, ключевой воде, – такой, какая наполняла колодец: Господи, ни почерпала имаши, и студеней, есть глубок: откуду убо имаши воду живу? и, припомнив патриарха Иакова, она восхваляла воду колодца: еда Ты болий вси отца нашего Иакова, иже даде нам студенец сей, и той из него пит, и сынове его, и скоти его? Но Господь, «желая из свойства самых даров показать расстояние и разность между лицами дарующими и Свое превосходство перед Иаковом» (свт. Иоанн Златоуст), обратил мысль Своей собеседницы от чувственной воды к несравненно превосходнейшей воде духовной: всяк пияй от воды сея вжаждется паки, а иже пиет от воды, юже Аз дам ему, не вжаждется во веки, но вода, юже Аз дам ему, будет в нем источник воды, текущия в живот вечный. На языке древних пророков под водою разумеется благодать Святаго Духа, очищающая и омывающая греховные скверны (Ис. 44, 3; Иез. 36, 25; Иоил. 2, 28–29), а также учение истины, утоляющее жажду духовную (Ис. 12, 3; 55,1, 3; 58, 11). И Сам Иисус Христос под названием живой воды обещает верующим в Него благодать Святого Духа (Ин. 7, 39), проливающую утешение в уязвленную совесть, умягчающую сердце и просвещающую ум к приятию Евангельской истины. Благодатное учение Христово, будучи принято верующей душой, вполне и навсегда удовлетворяет истинным потребностям ее (6, 35). Но образ воды, под которым Спаситель сокрыл Свою мысль, не был понят самарянкой: она не могла еще в точности постигать духовных предметов и думала, что Господь говорит именно о воде ключевой, только отличающейся особенными свойствами. Господи! – она сказала – даждъ ми сию воду, да ни жажду, ни прихожду семо почерпати. Не входя в объяснение того, чего самарянка не могла еще понять, Иисус Христос дал Своей речи другой оборот и показал в Себе Пророка, знающего обстоятельства ее жизни и могущего разрешить все ее недоумения. Всеведущему было известно, что у самарянки не было законного мужа, но Он, для большего возбуждения веры в Себя, сказал ей: иди, пригласи мужа твоего и прииди семо. Самарянка отвечала: не имам мужа, и тотчас же увидела, что беседует не с простым человеком. Добре рекла ecu, яко мужа не имам: пять бо мужей имела ecu, и ныне, егоже имаши, несть ти муж; се воистинну рекла ecu. В этих словах Господа слышится обличение, но т. к. в законе Моисеевом не было определено, сколько раз можно жениться и выходить замуж, то и надобно допустить, что самарянка имела преемственно пять мужей законных и по смерти пятого жила с шестым уже тайно, не вступая в законный брак. Обнаружение этой связи, заботливо скрываемой от сограждан – и между тем известной Собеседнику, поразило удивлением самарян-ку, и она воскликнула: Господи! вижу, яко Пророк вси Ты. При этом пришел ей на память давнишний спор иудеев и самарян о месте поклонения Богу; прервав течение своей речи, она поспешила предложить решение спорного вопроса Пророку, Которого видела пред собою: отцы наши в горе сей поклонишася, и вы глаголете, яко во Иерусалимех есть место, идеже кланятися подобает. На горе Гаризин еще во времена Неемии самаряне построили храм, в котором совершали богослужение, и хотя этот храм был разрушен Иоанном Гирканом за 100 лет до Р.X., но место, где он стоял, осталось в памяти народа. И тогда как самаряне продолжали в известные времена приходить на священную для них гору для молитвы, иудеи считали Иерусалимский храм единственным местом истинного Богопочтения (2 Цар. 7, 13; 3 Цар. 5, 5; 8, 10, 13).

Этот раскол породил между ними взаимную ненависть, так что они избегали общения не только в делах веры, но даже в пище и питии. Но с пришествием Христа-Примирителя (Еф. 2, 14) это разделение должно было окончиться. Жено, веру Ми ими, сказал Господь, яко грядет час, егда ни в горе сей, ни во Иерусалимех поклонитеся Отцу; вы кланяетеся, Егоже не весте, мы кланяемся, Егоже вемы, яко спасение от иудей есть. Этими словами, по замечанию святителя Филарета Московского, Иисус Христос «приводил самарянку от самарянского раскола к иудейскому правоверию; но если бы Он на сем только и остановился, то оставил бы ее на пути к истине, не доведя до истины совершенной: надлежало приготовить ум ее к высшему верованию христианскому, готовому явиться со своими новыми установлениями на развалинах установлений иудейских. Скоро не только неправильное самарянское богослужение разрушится, но и законное иудейское перестанет быть правильным и также разрушено будет». Господь продолжал: грядет час и ныне есть, егда истиннии поклонницы поклонятся Отцу духом и истиною, ибо Отец таковых ищет покланяющихся Ему. Так слово Господне «от чувственных видов богослужений возводит к поклонению Богу духом и истиною, но не отвергает оных, поколику они суть проявления Духа и облачения истины». Это новое поклонение Богу будет духовно, т. е. не похоже на ветхозаветное служение иудейское, состоявшее в прообразовательных обрядах, и истинно, т. е. свободно от заблуждений самарянских и языческих. Разумное поклонение в духе и истине угодно Богу, потому что Дух есть Бог, и иже кланяется Ему, духом и истиною достоит кланятися. Необычны были для самарянки слова Господа – и она в недоумении отвечала Ему: вем, яко Мессия приидет, глаголемый Христос: егда Той приидет, возвестит нам вся. Это ожидание Мессии, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, самаряне могли заимствовать из книг Моисея, например, из предсказания его о Пророке, подобном ему (Втор. 18, 15). Видя веру жены, Иисус Христос прямо сказал ей, что Он – Христос: Аз есмъ, глаголяй с тобою! «Жена была благонамереннее иудеев» (свт. Иоанн Златоуст), а посему Он и открыл ей то, чего ясно не говорил иудеям, несмотря на все домогательства их (Ин. 10, 24), о чем даже велел апостолам умолчать до времени (Мф. 16, 20; 17, 9), из опасения, чтобы преждевременное разглашение не повредило делу Его.

Между тем ученики возвратились из города – и «весьма благовременно, потому что поучение уже было окончено». Они удивились тому, что Учитель их беседовал с женщиной и притом самарянкой, хотя не осмелились спросить Его о предмете и цели этой беседы. Тогда самарянка, оставив у колодца свой водонос и как бы забыв надобность, для которой приходила, поспешила в город возвестить жителям о необычайном Путнике: приидите и видите человека, иже рече ми вся, елика сотворих: еда той есть Христос"? Хотя Христос, по толкованию святителя Иоанна Златоуста, «обнаружил и не всю ее жизнь, но из сказанного она уверилась, что Он знает и все прочее». Она выражает свою мысль вопросом, потому что «не хотела увлекать сихемлян только собственным своим мнением, а желала, чтобы они, послушав Его, сами разделили ее мнение». Слова женщины дышали такой силою убеждения, что жители, оставив свои занятия, вышли из города и направились к колодцу Иакова, чтобы видеть Того, с Кем беседовала самарянка.

Был полдень – обычное время вкушения пищи. Ученики, приступив к Иисусу Христу, сказали:

Равви, яждъ. Но Божественный Учитель, пользуясь образом пищи, дал заметить ученикам, что у Него есть другое дело, которое несравненно важнее принятия пищи, и другая потребность, которая неотразимее утоления голода: Аз брашно имам ясти, егоже вы не весте. Поняв эти слова буквально, ученики говорили между собою: еда кто принесе Ему ясти"? А Господь, поясняя Свою мысль, продолжал: Мое брашно есть, да сотворю волю Пославшаго Мя и совершу дело Его. Не вы ли глаголете: яко еще четыри месяцы суть и жатва приидет? се глаголю вам: возведите очи ваши, и видите нивы, яко плавы суть к жатве уже. В это время жители города шли к Иисусу Христу; ученики видели эти толпы народа, а Сердцеведец уже читал в душах их, – и готовность и предрасположение к слушанию уподоблял белеющим нивам: «ибо как колосья, когда побелеют, готовы бывают к жатве, так и они теперь приготовлены и расположены были к спасению». Духовная нива есть нива Божия, и духовное сеяние и духовная жатва есть также дело Божие, в котором и сеющие, и жнущие суть не более, как слуги Небесного Домовладыки. Жняй мзду приемлет и собирает плод в живот вечный, да и сеяй вкупе радуется и жняй; о сем бо слово есть истинное, яко ин есть сеяй и ин есть жняй. Аз послах вы жати, идеже вы не трудистеся: инии трудишася и вы в труд их внидосте. Говоря так Своим ученикам, еще не посланным на проповедь, но предызбранным на это дело в мысли и намерении, Господь желает ободрить их: «поприще пророков, – изъясняет слова Его святитель Иоанн Златоуст, – было гораздо труднее, а вы идете на труд более легкий; ибо как в жатве легко собирается плод, в короткое время житница наполняется снопами и уже не опасаются перемены времен – зимы, весны и дождя, так и теперь: самые дела говорят за себя». И в сравнении с трудом Самого Господа труд учеников, продолжателей дела Его (1 Кор. 3, 5–6), представляется легчайшим, подобно тому, как легче жать, нежели обрабатывать землю и сеять.

Самаряне пришли к колодцу Иакова и, увидев Иисуса Христа, просили Его побыть у них. Он пробыл в городе их два дня. Многие уверовали в Него, – одни по слову женщины, рассказавшей им о беседе своей с Господом, а другие – и таких было большее число – по слову Самого Господа. И эти последние говорили женщине: не ктому за твою беседу веруем, сами бо слышахом и вемы, яко Сей есть воистинну Спас миру, Христос. Семя Евангельского учения, посеянное между самарянами Самим Божественным Сеятелем, принесло не теперь только, но и впоследствии обильный плод. Перед вознесением на небо Господь заповедал апостолам проповедать Свое учение также и в Самарии (Деян. 1, 8), и когда один из них, исполняя эту заповедь, пришел в самарийский город и проповедал Христа, то, по повествованию Книги Деяний Апостольских, быстъ радость велия во граде том и самаряне охотно приняли Слово Божие (Деян. 8, 5; 8, 14).

По преданию, самарянка стала усердной проповедницей Евангелия. Имя ее Фотина. Она пострадала за Христа при императоре Нероне в Риме, в 66 г. Получив от Господа извещение о предстоящих ей страданиях, Фотина добровольно отправилась в Рим. После многих мучений, которые не причинили ей вреда, святая была отведена в «Золотой дом» Нерона, где обратила ко Христу дочь его Домнину и сто ее рабынь. Через три года, претерпев вновь многие мучения и содрание кожи, святая Фотина была брошена в колодец, где и скончалась. Вместе с ней пострадали за Христа оба ее сына и пять сестер (память 20 марта/2 апреля).

Пришествие в Галилею

Мф. 4, 12; Мк. 1, 14–15; Лк. 4, 14–15; Ин. 4, 43–45

Из самарийского города Христос Спаситель продолжал путь в Галилею – страну, которой, несмотря на ее смешанное население, суждено было Промыслом преимущественно перед Иудеею узреть великий свет Евангелия (Ис. 9, 1, 2). Непродолжительная проповедь в Иерусалиме и окрестностях его показала Господу, что простота добродушных, хотя и неученых галилеян была доступнее Евангельской истине, нежели горделивое самомнение и ложное просвещение Иерусалимских иудеев, зараженных всеми предрассудками слепых своих учителей – фарисеев (Мф. 23, 16). Эти мнимо мудрые люди, взявшие ключ разумения для того только, чтобы препятствовать входящим (Лк. 11, 52), с злобною завистью наблюдали за учением и делами Господа в отдаленных городах и селениях Галилеи (5, 17), а из Иерусалима, своей столицы, они сделали место гибели для всякого пророка (13, 33), обличителя их заблуждений. Посему, с целью беспрепятственного распространения и утверждения Своего учения, Иисус Христос избрал Галилею главным местом Своей деятельности, посещая лишь по временам Иерусалим и другие места Палестины для того, чтобы и там возвестить слово спасения. Здесь – в Галилее – Он окружил Себя апостолами, которые все происходили из той же пренебрегаемой иудеями (Ин. 7, 41) страны; здесь же Он сотворил большую часть чудес, имея главною целью нравственное благо людей – возбуждение и укрепление веры в Себя как Сына Божия, Спасителя мира.

Святой евангелист Лука говорит, что Иисус возвратился (из Иудеи) в Галилею в силе духовней (4, 14) разумея силу слова и чудес, которая теперь распространялась от Него, как из неоскудевающего самобытного Источника благодати. Здесь Он был принят с радостью. Галилеяне, ходившие в Иерусалим на праздник пасхи и видевшие все, что Он сделал там, по возвращении домой рассказали об этом своим соотечественникам, так что еще до прибытия Иисуса Христа в Галилею народная молва громко повторяла имя Его.

Исцеление сына царедворца

Ин. 4, 46–54

Вступив в Галилею, Господь направлялся в Капернаум, избранный Им для постоянного пребывания. На пути лежала Кана, и прежде всего по возвращении в Галилею Иисусу Христу пришлось посетить этот город, ознаменованный первым чудом Его. По изъяснению святителя Иоанна Златоуста, Он хотел «еще более укрепить Своим пребыванием веру, произведенную чудом», и еще более распространить ее между жителями Каны, которые уже знали Господа по первому посещению их города и могли свидетельствовать о Нем пред своими соотечественниками. В Кане, по замечанию святого евангелиста Иоанна, Господь Иисус, возвратившись из Иудеи в Галилею, сотворил второе чудо.

В Капернауме жил царедворец, занимавший должность при дворе правителя Галилеи и Переи Ирода Антипы. Этот царедворец, услышав о возвращении Иисуса Христа в Галилею, поспешил к славимому Чудотворцу с просьбою – прийти и исцелить сына его, который был болен горячкою и уже находился при смерти. Господь видел душевное расположение его, видел, что не вера чистая и искренняя, а внешняя необходимость привлекла его, – знал, что и другие сограждане и соотечественники не выше его в образе мыслей, а посему в ответе Своем высказал обличение, которое, по словам того же святого Отца, «касается самой совести, показывая, что чудеса делаются главным образом ради души, ибо здесь Он исцеляет и отца, немощствующего душой не меньше сына, научая внимать Ему не ради чудес, а ради учения Его». Аще знамений и чудес не видите, – сказал Господь Иисус в ответ на просьбу царедворца, – не имате веровати. Отец, нежно любивший сына, на этот упрек отозвался усиленным повторением просьбы, показывавшим усиление веры: Господи, сниди, прежде даже не умрет отроча мое. Снисходя на эту просьбу, Господь изрек слово, за которым тотчас последовало и самое дело, обнаружившее, что Он всемогущею и неограниченною силою Божества может исцелять и в отсутствии: иди, сын твой жив есть. С радостным чувством царедворец поверил тому, что сказал Иисус Христос, и отправился домой.

Больной выздоровел в тот самый час, когда Господь произнес Свое чудодейственное слово. Это был седьмой час по тогдашнему счету времени, а по нашему – первый пополудни. Когда царедворец входил в дом, слуги, встретив его, сказали ему радостную весть: сын твой жив есть. Расспросив их, в котором часу стало легче больному, отец понял, что это было чудесное исцеление по слову Господа, и окончательно уверовал в Него, – уверовал сам и весь дом его.

Прибытие в Капернаум и вселение в нем

Мф. 4, 13–17

Оставив Кану, Господь Иисус Христос пришел в Капернаум, лежавший на берегу Геннисаретского озера (Ин. 6, 17), и поселился в нем, избрав его средоточием Своей деятельности в Галилее. Свое пребывание, по всей вероятности, Он основал в доме двух братьев Андрея и Петра (Мф. 8, 14; Мк. 1, 29; Лк. 4, 38). Многие чудеса совершены Им именно в этом городе, который считался как бы собственным Его городом (Мф. 9, 1; Мк. 2, 1). В то время Капернаум имел значительное народонаселение и через него пролегала торговая дорога из Дамаска и Месопотамии к Средиземному морю и в Египет. Здесь было место встречи иудеев с язычниками, жителей Палестины с пришельцами отдаленнейших стран Востока и Запада, и проповедь Евангелия отсюда могла распространяться скорее и удобнее как в Палестине, так и за пределами ее. Посему евангелист Матфей видит в сем вселении Спасителя в Капернауме, в поморий, в пределах Завулоних и Неффалимлих, исполнение следующего пророчества Исайи: земля Завулоня и земля Неффалимля, путь моря об он пол Иордана, Галилея язык, людие седящии во тьме, видеша свет велий, и седящим во стране и сени смертней, свет возсия им (Мф. 4, 13–16). Этот свет был свет Евангелия, отселе начавшего возвещаться.

Призывавший к покаянию глас Предтечи не слышен был более из темничного заключения – и вот там же, где смолк этот глас, раздался другой, еще сильнее, еще внушительнее, глас Самого Господа, Которому Предтеча предуготовил путь. И Господь начал Свою проповедь тем же словом, как и Предтеча Его: покайтеся, приближибося Царство Небесное (Мф. 4, 17); покайтеся и веруйте во Евангелие (Мк. 1, 15). Эта проповедь об очищении покаянием, о вере, о нравственном перерождении человека для достойного вступления в духовное царство Божие, – эта радостная весть о Евангелии, доселе слышанная только в пустыне, на берегах Иордана, была пронесена Иисусом Христом по городам и селениям всей Галилеи (Мф. 4, 23), возвещена в синагогах (Мф. 4, 23; 9, 35; Мк. 1, 39; Лк. 4, 15, 44; Ин. 18, 20), и везде производила неотразимое впечатление. Посещая синагоги в дни молитвенных собраний иудеев, Господь читал там Священное Писание, изъяснял его и прилагал к Себе, а иногда прочитанное было так ясно и понятно, что и не требовало особых толкований. И не только синагоги, но и частные домы, куда Он входил по приглашению (Мк. 2, 1, 15), гора (Мф. 5, 1), берег озера (4, 18), поле (12, 1), лодка (Мф. 13, 2; Лк. 5, 3), пустыня (Мф. 14, 13) и т. п. – все служило Ему удобным местом для проповеди. Слова Его были до такой степени сильны, что слушавшие с первого раза дивляхуся о учении Его: бе бо уча, яко власть имый, и не яко книжницы (Мк. 1, 22). А там, где Сердцеведец зрел потребность, Он подтверждал слова Свои проявлением всемогущества Своего – чудесами.

Content

Евангельская история. Книга первая. События Евангельской истории начальные, преимущественно в Иерусалиме и Иудее
Евангельская история. Книга 1
Протоиерей Павел Матвеевский

Введение

I Предвечный Совет Пресвятой Троицы о спасении человеческого рода

II Потребность и цель вочеловечения Сына Божия

III Учение Православной Церкви о Господе нашем Иисусе Христе

IV Приготовление человеческого рода к принятию Спасителя

V Состояние веры и нравственности в человеческом роде пред пришествием Спасителя

Вступительное благовестие святого евангелиста Иоанна Богослова о вочеловечении Бога Слова, Сына Божия Гл. 1, ст. 1–5, 9-14

Воплощение Сына Божия и пребывание в сокровенности

Благовестие о рождении Предтечи Господня Иоанна Лк. 1, 5-25

Благовестие о вочеловечении Сына Божия Лк. 1, 26–38

Посещение Елисаветы Пресвятою Девою Богоматерью Лк. 1, 39–56

Рождество Иоанна Предтечи Лк. 1, 57–80

Открытие святой тайны Иосифу Мф. 1,18–25

Рождество Христово Лк. 2, 1–7

Поклонение пастырей Лк. 2, 8-20

Обрезание Господне Лк. 2, 21

Сретение в храме Лк. 2, 22–39

Поклонение волхвов Мф. 2, 1-12

Бегство в Египет Мф. 2, 13–14

Избиение Иродом младенцев Мф. 2, 16–18

Возвращение из Египта Мф. 2, 15, 19–23

Пребывание в Назарете Лк. 2, 40, 51–52

Посещение храма Лк. 2, 41–51

Родословие Господа Иисуса Христа Мф. 1, 1-17; Лк. 3, 23–38

Явление миру вочеловечившегося Сына Божия Господа Иисуса Христа

Проповедь Предтечи Господня Иоанна Мф. 3, 1-10; Мк. 1, 1–6; Лк. 3, 1-14

Свидетельство Предтечи об Иисусе Христе как Мессии Мф. 3, 11–12; Мк. 1, 7–8; Лк. 3, 15–18

Крещение Господне Мф. 3, 13–17; Мк. 1, 9-11; Лк. 3, 21–22

Пост и искушение от диавола Мф. 4, 1-11; Мк. 1, 12–13; Лк. 4, 1-13

Посольство синедриона к Иоанну Крестителю Ин. 1, 19–28

Свидетельство Иоанна Крестителя о Христе как Искупителе Ин. 1, 29–34

Начатки веры Ин. 1, 35–51

Первое чудо Ин. 2, 1-12

Путешествие в Иерусалим и первое изгнание торжников из храма Ин. 2, 13–25

Беседа с Никодимом Ин. 3, 1-21

Пребывание Иисуса Христа в Иудее и последнее свидетельство о Нем Иоанна Крестителя Ин. 3, 22–36

Заключение Иоанна Крестителя в темницу Мф. 14, 3–5; Мк. 6, 17–20; Лк. 3, 19–20

Путешествие в Галилею и беседа с самарянкою Мф. 4, 12; Мк. 1, 14; Ин. 4, 1-43

Пришествие в Галилею Мф. 4, 12; Мк. 1, 14–15; Лк. 4, 14–15; Ин. 4, 43–45

Исцеление сына царедворца Ин. 4, 46–54

Прибытие в Капернаум и вселение в нем Мф. 4, 13–17