Матвей Ганапольский

Чао, Италия!

Вступление

Как появилась идея этой книги

Я сидел на диване и смотрел телевизор.

Те, кто читал мои предыдущие книги, знают, что я люблю смотреть телевизор.

Вообще, я считаю, что вид мужчины, смотрящего телевизор, – это квинтэссенция прекрасного!

Когда жена, во время первых наших приездов в Рим, водила меня по Ватикану, то она пыталась втолковать мне, что самое прекрасное во фресках Микеланджело в Сикстинской капелле – это фрагмент «Сотворение Адама». Надеюсь, вы помните – это тот самый фрагмент, где Адам почти соприкасается своей рукой с Рукой Господа.

Так вот, я смотрел на фреску с иронией, а на свою жену – со снисхождением. Разве женщина может понять, что истинное дело любого Адама не лежать в райских кущах, вкушая нектар, а смотреть боевик, сопровождая моменты перестрелок и драк звериным рыком.

Поэтому, единственное, что действительно показалось мне достойным во фреске Микеланджело, – это протянутая рука Адама.

Я внимательно рассмотрел ее и пришел к выводу, что в нее легко и правильно ложится пульт от телевизора.

Поэтому я считаю, что если бы Микеланджело нарисовал фреску с учетом моих интересов и назвал ее «Адам, протягивающий Господу пульт во время совместного просмотра фильма Кэмеруна „Аватар“», то этот художник был бы сейчас гораздо более популярен.

Вообще, если доступно описать мою мечту о своем же идеальном существовании, то она выглядит умопомрачительно.

Представьте себе большую комнату с ковром и камином.

На стене огромная современная телевизионная панель последнего поколения, желательно 3D, чтобы динозавры очередного полотна Стивена Спилберга хватали тебя зубами из экрана прямо за нос, а тринадцать друзей Оушена бродили прямо по твоей комнате, на ходу вскрывая сейф с семейными драгоценностями и меняя подлинники картин на стенах на их качественные подделки.

Твой диван окружает десятиканальный звук, так что какая-то инопланетная муха, летящая в фильме, почти реально облетает всю твою комнату, и ты сворачиваешь шею, пытаясь ее рассмотреть.

Сам фильм интерактивный, он имеет три начала, десять середин и тридцать восемь финалов.

Легкое нажатие на кнопку – и динозавр, который только что проскочил мимо героя, вдруг видит его и плотно им обедает.

Или концовка: главный герой, который в обычном финале фильма кричит: «Летите, я сам взорву эту планету с нехорошими пришельцами!..», после вашего повторного нажатия на эту же кнопку уже взорвал пришельцев, спас всех товарищей, украл контейнер с революционным, экологически чистым источником энергии и сейчас пьет пиво, готовясь перейти в гиперпространство.

Параллельно он целует блондинку, которая обладает таким бюстом, что ее должность «астронавт-врач» воспринимается как чистое недоразумение, ибо замечено, что подобные девицы лечат окружающих без всякого диплома.

Но и это не все.

На пульте ты можешь выбрать не только вариант концовки фильма, но и ее стиль.

И если моя теща выберет ее любимый стиль Bolliwood, то действие очередных «динозавров» Спилберга переместится в Бомбей, а сами динозавры превратятся в слонов.

Кроме того, все окажутся одетыми в сари.

А за отдельную небольшую доплату можно будет выбрать специальный танцевальный финал в стиле «Миллионера из трущоб» Дэнни Бойла, где будут танцевать все – и герои и слоны, потому что последние неожиданно обнаружат на своих хоботах то же родимое пятно, что и на ягодицах героев. И теперь слоны радостно танцуют, потому что у них появились родственники.

Это вокруг тебя, но и сам ты представляешь собой волнующий символ будущего.

На твоих глазах специальные очки, на голове шлем для интерактивного управления фильмом глазами, губами и ушами, рука опущена в большую посудину с попкорном, а изо рта торчит трубка для колы.

Все эти удовольствия стоят кучу денег, но траты, безусловно, оправданны.

Я сижу на диване современный, гордый и технологичный, как и подобает мужчине.

Хотя у моей жены другое мнение. Она утверждает, что в этом виде я похож на больного, которого срочно привезли в реанимацию.

Она все время напоминает, как однажды мой бракованный шлем замкнул и меня стало трясти от ударов током. Параллельно в нем почему-то увеличилась громкость звука, и вбежавшая жена застала меня, прыгавшего козлом по ковру и широкими жестами разбрасывающего попкорн по комнате. Причем, сначала она не поняла, что происходит, потому что вокруг меня танцевали дети, которые также ничего не поняли и потом утверждали, что я не просто классно танцевал, но это был еще и танец в каком-то особом современном молодежном стиле. Моя дочь особо отметила, как я крутился на спине, а мои скрюченные от ударов тока пальцы, оказывается, изображали специальные символы, которыми обмениваются афроамериканские реперы, чему дочь немало удивилась.

В ответ на эти неприятные воспоминания я напоминаю жене, что шлем нам после скандала заменили. А новый, кроме того, что уже не бьет током, еще и брызгает тебе в нос специальные ароматизаторы, чтобы ты чувствовал запах фильма. Правда, пока эта система работает плохо, ампулы с ароматами присылают нерегулярно. Так что, в нос бьет исключительно запах самого динозавра, его экскрементов, а также запах пота убегающих героев.

Что же касается запаха изысканных духов на грациозной шее героини фильма, свежего океанского бриза и особого чарующего аромата весенних трав, за которые заплачено, то изготовители шлема обещают прислать соответствующие ампулы буквально через два-три месяца. А пока что предлагают нюхать то, что есть, но за экскременты и пот дают тридцатипроцентную скидку.

Мои подобные рассуждения о счастье у экрана всегда встречали ироническую улыбку жены, и это понятно – мои самые дерзкие мечты она считает мелкими, а полет фантазии провинциальным.

И мне нечего ей ответить – она училась в Италии, и великолепно говорит по-итальянски.

Моя жена вообще всегда подчеркивает, что она нежный европеец, который попал к варварам. Главный варвар – это конечно я, потому что не могу понять ее тонкую душу. А наши дети, подчеркивает жена, указывая на очередную разбитую вазу, особые варвары. Такие же, как те, которые когда-то разрушили прекрасный древний Рим.

Далее жена обычно закатывает глаза и начинает рассказывать про Италию.

Должен сказать, что рассказывает она про Италию с такой мечтательной улыбкой, что это всегда рисует в моем воображении какой-то рай.

Однажды мне даже приснился сон, что я лежу среди каких-то итальянских виноградников, ем оливки и сыр, запивая их вином из большого графина. Самое удивительное в этом сне было то, что в нем я лежал среди винограда на своем диване перед своим телевизором, который кто-то притащил специально для меня в этот сад.

Я рассказал про этот сон жене, добавив, что само видение было приятным, но мучительным, потому что я никак не мог найти пульт, чтобы сделать звук телевизора громче, и его заглушал шум моря, крики чаек и бодрые песни каких-то крестьян, на тракторе обрабатывающих виноград.

Услышав мой рассказ, жена разразилась возмущенным монологом, обвинив меня в худших проявлениях лени. Она заявила, что тот, кто не прожил в Италии хотя бы полгода, вряд ли в дальнейшем может находиться рядом с ней и нашими детьми, не вызывая всеобщего отвращения.

Как и полагается хитрым женщинам, она пообещала, что если мы поедем в Италию, то она обеспечит меня мягким диваном и огромной пиццей с колой.

Что касается телевизора, то она слышала, что в Италии они есть, а если мы его не сразу найдем, то я могу позвонить своему дружку Сильвио Берлускони, который владеет несколькими телевизионными каналами. И он найдет телевизор для известного русского журналиста.

Кроме новости, что Берлускони мой дружок, о чем я до этой минуты не догадывался, и заявления, что он любит журналистов, с которыми каждый день судится, пламенная речь жены, как ни странно, упала на благодатную почву.

Я внезапно задумался и спросил себя, а где я, собственно, побывал и что повидал в этой жизни.

Ответ был неутешителен – до Магеллана, Колумба и Жака-Ива Кусто мне было далеко.

Особенно было обидно, что мне далеко до Пржевальского. Я человек скромный и не настаиваю, чтобы моим именем называли острова и континенты.

Но какую-нибудь лошадку… Хотя бы пони!..

Ну, скажем так, с моей стороны возражений не будет.

Результатом размышлений было осознание того, что я круглый год сижу в эфире днем, лежу у телевизора вечером и мечтаю о бушующем океане ночью.

Но реально все ограничивается все тем же турецким морем раз в год, где самое большое развлечение – гоняться с палкой за детьми по пляжу, требуя, чтобы они немедленно вылезли из воды, потому что они в ней сидят уже два часа с синими носами.

А что, если действительно поехать, подумал я. И написать об Италии книгу.

Как оказалось, наша семья довольно легкая на подъем.

Договорившись на работе, что я буду делать эфиры и писать в блоги с помощью Интернета, повоевав с итальянским посольством по поводу виз, пообещав детям горы новых игрушек и бессрочное сидение в дальних морях, мы упаковали чемоданы, прыгнули в самолет и отправились в Италию.

Адриано Нечелентано

Самое мучительное в любой стране – это подобрать квартиру.

– А почему так дорого? – спрашиваю я риелторшу. – Я вчера смотрел такую же квартиру, так там было на сто пятьдесят евро дешевле.

Риелторша окидывает меня холодно-любезным взглядом. Эти русские имеют у себя Абрамовича с его яхтами, но приезжают в Рим и начинают торговаться за каждый евро.

– Во дворе бассейн, летом можно купаться, – чеканно говорит она. – Кроме того, вы видели, какой тут холл?

– А разве тут есть холл? – удивляюсь я.

– Потрясающий холл! Просто мы заехали в подземную стоянку и оттуда сразу поднялись на этаж. Но когда вы увидите этот холл, то не захотите сидеть дома, а будете сидеть только там.

Я представил себе, как переношу кровать в холл и жена носит мне туда завтрак на сковородке.

– Кроме того, что холл прекрасен сам по себе, – добавила риелторша, – там есть Адриано. Он решает все вопросы.

Я хотел открыть рот, но жена отвела меня в угол и объяснила, что она уже видит наших детишек у бассейна, покрытых бронзовым загаром. Кроме того, Адриано решит все наши вопросы.

Я поинтересовался, какие вопросы.

– Разные, наверное, – догадалась жена и добавила, – тут тебе не Москва. Не дай Бог кирпич упадет на голову…

Я вздохнул, поразился римским кирпичным возможностям, и квартира стала стоить на 150 евро дороже.

Приблизительно через месяц пророчество жены начало сбываться: деревянные жалюзи на двери из спальни на балкон с грохотом упали мне на голову.

Жены не было дома, я вспомнил про Адриано, который «решает вопросы», и понял, что шишка на голове – прекрасный способ с ним познакомиться.

Конечно, я уже видел в Риме пару музеев, но должна же когда-то состояться «встреча с прекрасным», то есть с этим холлом. Тем более что сделать это было просто – нужно было только спуститься по лестнице. До этого визит к Адриано не складывался – машина действительно заезжала в подземный гараж, и лифт поднимал меня с пакетами из супермаркета прямо на этаж.

Я спускался по ступенькам, покрытым ковром, и готовился к ощущениям, которые испытали варвары, ворвавшиеся в Древний Рим и неожиданно наткнувшиеся на Колизей.

Холл действительно поражал римским размахом и великолепием. Многочисленные картины неизвестных мастеров подсвечивались специальными лампами. Мебель с гнутыми ножками блистала полировкой. Изящные светильники мягко освещали огромные кристально чистые стекла, выходящие на двор с бассейном, где должны купаться мои дети.

В углу стояла скульптура древнего воина-римлянина со щитом и копьем. Воин был человеческого роста и, по прихоти римской традиции, абсолютно гол. Тело воина поражало немыслимыми атлетическими пропорциями, а некоторые части его прекрасного тела были такого размера, что если бы я был юной романтичной девушкой, то риелторша содрала бы с меня за аренду не на сто пятьдесят евро больше, а на все триста.

У стены с гобеленом, на котором была какая-то апокалипсическая сцена из времен крестоносцев, стоял стол с мониторами, за которым сидел Адриано.

Он был поразительно похож на Челентано.

Те, кто видел нынешнего Челентано, которому недавно исполнилось семьдесят, с его огромной растрепанной лысиной и длинным лицом, могут считать, что они видели моего Адриано из моего элитного холла.

– О-о, синьор Маттэо! Добрый вечер, – приветливо сказал Адриано. – Хотите кофе?

За его стойкой стоял кофейный аппарат с капсулами кофе – чудо техники, которое везде рекламировали. Аппарат предназначался, прежде всего, для блондинок – суешь капсулу с кофе в отверстие, нажимаешь на единственную кнопку, и ароматный напиток струится в чашку, которая идет в подарок к аппарату. Сахар по вкусу.

– Без кофеина есть? – ошарашенно спросил я, потрясенный сервисом.

– Тут восемь сортов, – Адриано кивнул в сторону красивой коробки. Он вложил капсулу, и холл наполнился ароматом.

Я поерзал в величественном кресле.

Может, я зря напрягался по поводу 150 евро?..

– Вы решаете вопросы? – поинтересовался я дружелюбно.

Мне нравилось сидеть в незаплеванном холле возле незагаженного лифта напротив Адриано, который готовит кофе, в отличие от московской бабульки, штопающей чулки на лампочке.

– Я решаю вопросы, – коротко подтвердил Адриано.

– У меня упали жалюзи в спальне. Они не двигаются.

– Я дам мастера, – с готовностью ответил Адриано. – Думаю, евро за пятьдесят он сделает.

– За пятьдесят? – удивился я. – Там же работы на минуту. Нужно открыть крышку и зафиксировать веревки.

– Отвертки и пассатижи внизу в первом боксе гаража, – немедленно ответил Адриано. – Это бесплатно.

Кофе дошипел, и чашечка с ложечкой оказались передо мной вместе с красивой салфеткой и пакетиком сахара.

– Есть еще проблема, – сказал я, отпивая. – Течет прокладка в душе.

– В кране?

– Нет, в самой ручке душа.

Адриано задумался.

– Там просто нужна прокладка. По-моему, она стоит цента три, – осторожно предположил я.

– Есть мастер, – сказал Адриано. – Могу вызвать завтра. Думаю, евро за пятьдесят он сделает.

– А дешевле можно? – мрачно спросил я.

– Дешевле есть магазин «Леруа-Мерлен». Там прокладки во втором ряду от кассы налево напротив отдела люстр. Адрес в «Желтых страницах». «Желтые страницы» в стопке перед входом в дом. Это бесплатно.

Возникла пауза. Я автоматически перевел взгляд на воина, подсчитывая в уме неожиданные траты и ловя себя на мысли, что они так же непропорционально велики, как и некоторые части скульптуры.

Адриано ласково улыбался.

– Слушайте, а что вы вообще тут делаете? – недоуменно спросил я.

– Я представитель кондоминиума, – с гордостью сказал Адриано. Утром я подметаю пол и чищу ковры. Потом слежу за порядком. До семи.

– А если что-то случится после семи.

– А что может случиться? – удивленно спросил Адриано. – У меня есть видеокамеры, они все пишут. Кроме того, у меня есть один знакомый, если что-то нужно вечером, он сделает евро за пятьдесят. Но ночью меньше чем за сто не приедет. Могу дать телефон – это бесплатно.

Я отставил чашку. Позолота на креслах, картинных рамах и тяжелых медных ручках как-то поблекла.

– Вас что-то тревожит? – участливо спросил Адриано. – Вы стали хмурым.

– Я пытаюсь понять, за что я плачу дополнительно к квартплате сто пятьдесят евро. За этих русалок?

Я кивнул в сторону очередной картины в тяжелой раме, на которой бесновалась какая-то старинная группа мужчин и женщин. На картине все выпивали за уставленным яствами столом и злорадно смотрели на меня. Судя по радостной вакханалии, с ее участников пятьдесят евро за прокладку не требовали.

– Холл должен быть красивым, так решил кондоминиум, – пожал плечами Адриано. – Приходите сюда почаще, и я буду угощать вас кофе. Кстати, с вас три пятьдесят. Кофе, вообще-то, два евро. Но без кофеина на евро дороже. Плюс пятьдесят центов мои услуги.

Он посмотрел на мое почерневшее лицо.

– К кофе полагается жвачка, – миролюбиво добавил Адриано. – Берите, это бесплатно.

– Спасибо за угощение, сейчас принесу деньги, – сухо сказал я, взял жвачку и поплелся к лифту.

Лифт, как обычно, поражал чистотой и приятным запахом дорогого дезодоранта, который распылялся автоматически. Но я уже ненавидел этот дезодорант.

Я жаждал мщения.

Мщение придумать было несложно – достаточно было вспомнить опыт любимой Родины.

Я быстро распаковал жвачку, мгновенно прожевал ее, скатал шарик и с лицом Диавола, под тихое гудение лифта, стал тщательно расплющивать и раскатывать липкую массу под изящным медным поручнем.

К моему шестому этажу работа была закончена.

Завтра наш Адриано, под песни своего звездного тезки, будет отскабливать мой горячий привет из России.

Дверь лифта бесшумно раскрылась, и я двинулся к выходу.

– Браво, синьор Маттео! – загремел голос Адриано откуда-то с потолка лифта. – Я наблюдал за вашей работой, камера наблюдения слева. Не забудьте теперь все это отодрать. Ведро и скребок рядом с инструментами в гараже. Аренда – полтора евро в час. Тряпка – бесплатно!..

Цена и Сила

В нашей квартире, когда мы только в нее вселились, не было мебели, зато она сияла белыми стенами, полированным полом, а на огромном балконе можно было играть в футбол.

Огромный балкон – это была мечта моей жены.

Вообще в вопросе аренды квартир и создания непошлого уюта за небольшие деньги она вне конкуренции. Ее главный тезис «перед носом должно быть пространство» – непобедим.

Однажды мы ехали по Подмосковью, и она, неожиданно ткнув пальцем вдаль, произнесла: «Олигархи посрамлены!..» Мне стало интересно, я – во-первых, не знал, что олигархи уже посрамлены, а во-вторых, не подозревал, что это с ними сделали именно в Подмосковье.

Посмотрев в указанном направлении, я увидел удивительную картину: вдали стоял коттеджный поселок.

Огромные дома, с рюшками, колоннами и балюстрадами, поражали размахом и затратами. Гениальность тезиса «жизнь удалась» портил лишь один нюанс: все олигархические строения стояли плечом друг к другу. Из твоего окна можно было видеть, как сосед подсчитывает свои миллионы или заказывает конкурента.

Это строилось в 90-е, когда денег было много, а нагло распродавать землю еще не решались. Поэтому цитадели строились почти на тех же шести сотках.

Кроме того, тогда им казалось, что они будут дружить вечно и ходить друг к другу на чай с вареньем. О перестрелках как-то не думалось.

Но жизнь внесла свои коррективы: владельцы коттеджей давно живут на своих гектарах в Испании, где могут разгуляться их лошадки и гончие, а на их первых подмосковных строительных опытах, которые были отданы брошенным женам, чтобы отцепились, давно и безнадежно висят таблички «Продается».

Моя жена права: главное – пространство. Вот почему в аренду была взята именно эта квартира.

Дом стоял на холме, далее резко шла низина, и до следующего холма было метров 200–300 – вполне достаточно, чтобы утром перед носом висел туман, и можно было, попивая кофе, мечтательно заверять друг друга, что мы тут одни.

Осталось обставить квартиру нехитрой мебелью.

Мой вариант сходить в местную «Икею» был поддержан лишь частично. Жена пояснила, что покупать в «Икее» нужно то, что гость не видит, когда заходит в твою квартиру. Это могут быть какие-то детали или мебельные мелочи, но они должны быть рассованы по углам и растворяться во всем остальном. На мой вопрос почему, жена пояснила, что мы должны быть милосердны к гостям. Гость не должен сойти с ума, войдя в квартиру на другом конце города и увидев ту же мебель, что стоит у него дома. Поэтому, добавила жена, несмотря на мой вечный тезис об экономии, нам придется для большой комнаты и для детских купить что-то индивидуальное.

– Диван в центре комнаты должен быть широким и удобным, – сверля меня взглядом, добавила жена. – Помни, что на нем в основном сидишь ты и крутишь свой телевизор.

Она права. Диван в большой комнате действительно должен быть, как говорится, с излишеством. Когда ты смотришь фильм, а рядом сидит жена с бокалом, Катя с боевым комплектом кукол и Саша с полностью разложенной железной дорогой, то ты понимаешь, что в вопросах диванов излишеств не бывает.

Я вздохнул, и мы поехали выбирать что-то индивидуальное.

Это «что-то» продавалось в многочисленных салонах мебели и поражало изяществом, разнообразием и неистощимой дизайнерской выдумкой.

– Да-а, итальянцы умеют делать мебель, – бормотал я, глядя на какой-то циклопический диван, на котором все действующие лица фильма «Калигула» могли бы легко заниматься своим любимым делом. Причем, вместе со съемочной группой.

Итальянская идиллия, однако, быстро закончилась у кассы. Оказалось, что все это кожаное счастье стоит от трех до шести тысяч евро в зависимости от наворотов.

– Скажи им, что они могут взять мою шкуру на обивку, может будет дешевле, – сказал я, мрачно глядя на жену. – Если мы купим этот диван, то вечером будем кормить детей им же. На еду денег не будет.

Жена защебетала по-итальянски, но ответы огорчили ее еще больше. Оказалось, что заказ выполняется не менее трех месяцев.

– Это ручная работа, а не какая-то «Икея» – весомо пояснил менеджер. – Мы берем ваши деньги, и за них работают люди. А впрок мы ничего не делаем. Италия – маленькая страна, тут не нужно тысячу одинаковых диванов. А покупателям некуда торопиться.

Далее он пояснил гениальность подобной системы: каждое дизайнерское бюро может сделать свой образец и выставить его в магазине. Этих образцов может быть с десяток. Но лишнего делать не нужно – именно покупатель своим заказом определит, что тебе делать дальше. Покупатель платит задаток, ему делают нужный диван, и он расплачивается полностью. Таким образом, дизайнеры вкладываются своими деньгами только в один образец. Эта экономическая модель, предусматривающая взаимное уважение производителя и покупателя, действует давно и успешно. Все счастливы и идут кушать пасту.

– Мы уходим, – быстро подытожил я рассказ менеджера, – русский журналист в данный момент не в состоянии проявить взаимное уважение. Альтернатива есть?

– Альтернатива всегда есть, – загадочно сказал менеджер и как-то нехорошо улыбнулся.

Альтернативой оказалась компания Mondo Convenienza с привлекательным слоганом La nostra forza e’ il prezzo, что в переводе означало «Наша сила в нашей цене».

Мы быстро пробежались по огромным залам и выбрали две одинаковые детские комнаты – одну розовую для дочери и синюю для сына. Комплект из стола с полками, шкафа, кровати и обширного пенала с ящиками стоил 1200 евро. Цена вдохновляла.

Однако, заплатив 2400, мы вдруг узнали, что делать будут те же три месяца. Я спросил, неужели эта фанера с опилками тоже делается вручную. Моего юмора не поняли, и ответа я не получил.

Зато для описания того, что произошло дальше, нужен талант кого-то из детективщиков-классиков, например, Чейза. Именно ему удаются рассказы, где кровавый финал предугадать невозможно и до последней страницы неясно, кто преступник.

Три месяца сын и дочь спали на полу на матраце и делали уроки на кухне.

Через три месяца, ни днем раньше, мебель привезли и установили.

На следующий день полка с книгами с грохотом упала на дочь, которая с писком успела отпрыгнуть в сторону.

Мы стали звонить в фирму, но там был автоответчик, который требовал нажимать цифры. Что бы ты ни нажал, трубку не снимали.

Мы поехали в магазин и вытребовали эксперта. Он приехал и определил, что полку плохо закрепили монтировщики и ее заменят. Жена потребовала заменить и стол, потому что он повредился от удара полки. После заполнения кучи бумаг эксперт сообщил, что новую полку и стол будут делать еще месяц.

Жена позеленела и стала звонить в фирму, но там отвечал только автоответчик, который объяснял, что в цене их сила.

Дочь еще месяц делала уроки на кухне, и вот снова в квартире монтировщики. Они устанавливают новую полку, но нового стола нет. Оказалось, что эксперт забыл дать задание фабрике.

Жена звонит эксперту, и я, не зная итальянского, тем не менее догадываюсь, что слова, которые она употребляет, явно не из произведений Данте Алигьери. Студенческие годы в университете в Сиене с их разгульной жизнью явно не прошли для нее даром в плане сленга и некоторых идиоматических выражений.

Мы побеждаем, но частично – стол будет готов еще через месяц.

Ровно через месяц приходит монтировщик, и мы падаем в обморок: новый стол не того цвета.

Жена снова звонит эксперту, и выясняется, что он перепутал и заказал стол для комнаты сына. Он извиняется и немедленно закажет нужный стол. Он уверяет, что ровно через месяц…

Взбешенные, мы снова прыгаем в машину и едем в фирму, требуя забрать мебель и вернуть деньги, но нам показывают наш договор, где мелким шрифтом написано, что возврат товара возможен только в течение недели со дня покупки, и в качестве моральной компенсации предлагают фирменную бейсболку для дочери с той же надписью про их силу, которая в их цене.

Жена предложила надеть им эту кепку sul culo, и мы отправились домой.

Ровно через месяц нам принесли нужный стол.

Именно в этот день мы съезжали с квартиры и стояли по уши в шпаклевке и краске – согласно традиции квартиросъемщик в Италии должен сдать квартиру в том же виде, что и брал – без дырок от дюбелей для картин и с полом без царапин.

Удивленный грузчик поставил нераспакованный стол на пол пустой квартиры и попросил написать отзыв в путевом листе, так принято.

Жена взяла ручку и написала: La vostra forza e’ solo il prezzo, per il resto siete una compania di MERDA!!!

Я не хочу переводить это на русский. Сами переведете.

Грубо это как-то.

Но справедливо.

Как и все, что делает моя жена.

Кризис по-итальянски

Я злобно смотрю на Луиджи. Он в третий раз продает мне, знаменитому российскому журналисту, неработающий итальянский компьютерный кабель. Хотя, я не уверен, что он знает, что я такой уж знаменитый. Италия прелестна тем, что про Россию там знают только то, что там холодно, поэтому возможно, что в этой части мои претензии к Луиджи излишни.

Но проблема не в том, что кабель не работает, такое бывает. Проблема в длинной очереди от меня до Луиджи. Всем что-то надо, но все покупают любую ерунду по два часа. И я стою в этой очереди в четвертый раз.

Толстая тетка уже давно купила лампочку, но у кассы обсуждает своего зятя.

Зять, конечно, плохой. Он, этот зять, мог сам выкрутить эту лампочку и купить новую у Луиджи. Но он работает в «Алиталии», сегодня у них митинг протеста, и он побежал туда, чтобы стоять с транспарантом. А у нее, когда встала на стул выкручивать лампочку, закружилась голова и она чуть не упала. Эта большая политика, эти профсоюзы и этот Берлускони, они все вместе приведут к тому, что она таки когда-то упадет со стула. И это будет скоро, при таком правительстве.

Луиджи терпеливо слушает. Это у него такой бизнес – слушать. То есть, часть бизнеса.

В крохотном магазинчике, состоящем из одной комнатки и подсобки, они с братом торгуют электротоварами. Луиджи – восемьдесят два, его брату Кармине – семьдесят пять. Луиджи, как более старший, пользуется большим доверием, поэтому каждый, кто купил что-то хотя бы на евро, рассказывает ему какую-то историю. Этим процессом возмущаюсь только я, а все остальные внимательно слушают и, в особо драматичных местах, обсуждают всей очередью.

– Пять метров кабеля на полтора и набор отверток, – кричит Луиджи в никуда.

Вместо ответа из подсобки слышен грохот лестницы. Это Кармине залезает под потолок, чтобы достать набор отверток для следующего покупателя – молодого парня – красавца, как будто с обложки модного журнала.

Он стильно одет и его лицо покрыто дивным загаром. Мне даже непонятно, как он может оскорбить свой вид, когда ему в руки сунут отвертки и «кабель на полтора».

– Как дела, Федерико? – спрашивает Луиджи.

– Нормально, – сексуальным баритоном отвечает Федерико. – Давай отвертки и я побежал.

– Вы тоже бастуете?

– Нет, волосы пока растут, – говорит Федерико загадочную фразу.

Бросив кабель и отвертки в модный пакет, он удаляется, что для меня означает, что теперь братья займутся мной.

– Маттео! – радостно кричит мне Луиджи, переиначивая на итальянский лад имя Матвей. Кричит с таким видом, как будто не он три раза давал мне бракованный кабель. – Я заказал тебе двадцать метров нового немецкого кабеля. Кармине, Маттео пришел!..

В подсобке что-то приветственно загрохотало.

– Ваш Путин встречался с нашим Берлускони, – подмигивает Луиджи. – Я хотел посмотреть по телевизору, но дочь переключила на «Большого брата». Там грандиозный скандал, все спят со всеми непосредственно в прямом эфире. Дочери это страшно интересно. Да, так о чем наши премьеры договорились?

– Не знаю, – хмуро говорю я, демонстрируя обиду. Мне не до шуток. Я приезжаю в этот магазинчик четвертый раз, он на другом конце города. Чудесная итальянская торговля позволяет тебе купить в сетевом магазине электроники только стандартные куски кабеля по три метра, других цифр простой итальянец не знает. А мне нужно двадцать метров одним куском. А литр бензина стоит полтора евро.

– Я думаю, что они говорили о кризисе, – коротко говорю я. Я говорю коротко, чтобы быстрей уйти. – Сейчас везде кризис.

– Почему везде, – удивляется Луиджи. Он поворачивается к подсобке. – Кармине, у нас с тобой есть кризис?

– На полу нет, – кричит Кармине, – может на полке?..

– Он плохо слышит, – поясняет Луиджи. – А почему, Маттео, у меня должен быть кризис?

Я самодовольно надуваюсь от собственного авторитета, поскольку провел сотни передач по этому поводу.

– У тебя должен быть кризис, Луиджи, потому что ты когда-то брал кредиты. Ты решил расширить свой магазин, я в этом уверен. Но покупателей у тебя теперь меньше, потому что в мире падение спроса. Теперь у тебя меньше доход и ты уже не можешь отдать кредит банку. Наверное, ты на грани разорения, Луиджи, и даже думаешь сократить свой персонал.

Я тычу пальцем в сторону подсобки.

– Тебе придется уволить брата! – злорадно добавляю я. – Потому что есть законы экономики.

Луиджи поворачивается к подсобке.

– Кармине, ты хочешь, чтобы я тебя уволил?

– А ты что, мне начальник? – кричит брат.

– Вот видишь, Маттео, – Луиджи разводит руками, – я даже никого уволить не могу. Там более брата, с его склочным характером.

– Тогда вы закроетесь, – хмыкаю я. – Вам некуда сбывать ваши лампочки и не будет денег заплатить за них поставщикам.

– Маттео, – проникновенно говорит Луиджи, придвигаясь ко мне и опираясь на кассу. – Я хочу объяснить тебе, как я работаю. Моему магазину сорок восемь лет, и за это время я не брал ни одного кредита. Расширяться мне некуда, за стеной квартира. Я знаю, сколько лампочек в неделю у меня покупают, и больше чем надо их в магазин не завожу. Если у той синьоры сгорела лампочка, то она придет ко мне, не будет же она сидеть в темноте, не так ли? Всех покупателей я знаю по именам. Все это называется мелкий бизнес. У вас, в России, ведь есть такой?

– Мало, – неопределенно бормочу я.

– А у нас много, – игриво продолжает Луиджи, – у нас им заняты все. А потом я иду к Федерико, к тому, который брал отвертки. Он парикмахер и он меня стрижет. Волосы растут, несмотря на кризис. И я плачу ему деньги. А потом мы с ним идем в магазин и покупаем хлеб и платим за него. Потом идем вечером в ресторан. И все платим за пиццу. Понимаешь, Маттео, в чем разница? Мы продаем не воздух, а то, без чего нельзя жить. А это недорого стоит, и это все покупают. Вот и вся наша экономика. Так почему у меня должен быть кризис?!

Семь покупателей за мной аплодируют монологу Луиджи. Он кланяется, приложив руку к сердцу, как Паваротти.

Я смотрю на лица их покупателей. Следов измождения и голода на них нет.

Внезапно Луиджи меняет свой тон на суровый.

– Единственный кредит, который я в своей жизни взял, – это твой немецкий кабель, потому что итальянский, видите ли, тебе, Маттео, не подходит. И если ты этот кабель не возьмешь, то он зависнет у меня навсегда. Он никому больше не нужен, потому что дороже. И вот тогда мне придется начать думать про увольнение брата…

Он кладет кабель у меня перед носом.

– С тебя – старый кабель и два евро, и еще сорок четыре цента доплаты.

В магазине воцаряется тишина. Семь покупателей сверлят меня взглядом, ожидая, не захочу ли я погубить своей безответственностью сорокавосьмилетний лампочно-отверточный бизнес братьев.

Я выдерживаю красивую паузу, тяжело вздыхаю и молча открываю кошелек.

– Кармине, у нас в магазине честный русский! – кричит в сторону подсобки Луиджи. – Ты не уволен!..

О пользе открытий

После вступления и трех рассказов, где я попытался окунуть вас в атмосферу моей ежедневной бытовой жизни в Италии, пора познакомиться с тем человеком, без которого дальнейшее повествование было бы невозможным.

Я уверен, что в жизни каждого из вас, особенно в детстве, был дом, который открывал для вас мир.

Постарайтесь напрячь память, и вы обязательно вспомните, что любили ходить к кому-то, где все было иначе, чем у вас дома.

Возможно, там стояли какие-то необычные книги.

Либо висели странные и загадочные картины.

А возможно, там на столах лежали какие-то предметы, которыми сам хозяин не пользовался уже много лет, но к которым хотя бы притронуться было вашей самой большой мечтой.

И в этом воспоминании не будет ничего обидного для ваших родителей. Никто и никогда не сможет повесить, поставить и положить в одной квартире все самое интересное, поэтому, когда ты совсем маленький, приходится в исследовательских целях путешествовать к соседям и что-то там случайно разбивать.

Когда вы становитесь постарше и уже путешествуете дальше соседней квартиры, то начинаете открывать для себя не столько новые предметы, сколько личности, характеры и явления.

Причем, иногда за это счастье вам даже платят.

Закончив школу и будучи совсем юным, я часто бывал в одном доме, где стены во всех комнатах были уставлены книжными шкафами.

Наверное, тысяча томов книг смотрели на меня корешками с незнакомыми названиями.

Мы с хозяином пили чай с какими-то сушками, и он шутливо жаловался, что платит своим балбесам-сыновьям по десять рублей, чтобы они прочитали очередную книгу.

– А вы много читаете? – спросил меня хозяин.

– Немного, – честно признался я. – Я кандидат в мастера спорта по академической гребле среди юниоров, много тренируюсь и очень устаю. А когда я ложусь спать, то тоже читать не могу – сразу засыпаю.

– Хорошо, а если я дам вам прочитать одну хорошую книгу и заплачу за это десять рублей, вы прочтете? – спросил хозяин, пристально глядя на меня. – Это очень важная книга, ее должен прочитать каждый.

Я задумался.

Я не понимал, где найти время, чтобы читать, разве что в автобусе, когда еду домой на свой дальний жилмассив.

Но десять рублей в те времена – это был сильный ход, и я согласился.

– Вот и хорошо, – обрадовался хозяин. – Деньги я дам вам вперед, а вот и книга. Не удивляйтесь, она пока опубликована только в журнале, но возможно именно так вам ее будет удобнее читать.

Я взял деньги и книгу, сел в автобус и поехал домой.

Открыв журнал, я начал читать удивительную историю, в которой были какие-то странные персонажи и все было написано непривычным языком. Но книжка, в общем, была интересной, и я даже не вышел на своей остановке, решив сделать автобусный круг, чтобы еще почитать.

Автобус трясло, но я читал и книга все больше захватывала меня.

Снова доехав до своей остановки, я опять остался в автобусе и поехал на новый круг.

И это повторялось снова и снова.

Закончилось все довольно непросто: мои глаза болели от тряски, меня высадили в автопарке поздно ночью, поэтому пришлось взять такси и заплатить двенадцать рублей, добавив к десяти подаренным еще два своих.

Но зато я прочитал за один вечер и ночь «Мастера и Маргариту» Булгакова в ее первом журнальном варианте.

Наверное, это единственный в мире случай, когда за чтение этой книги платили.

Но вернемся к Италии.

Мои наблюдения показывают, что любая новая страна начинается с ближайшего супермаркета и хорошей компании. Я покупаю в супермаркете побольше вкусной еды и иду к соседям знакомиться. Замечено, что хороший кусок сочного мяса и большая бутылка вина резко увеличивают количество друзей.

Конечно, в том случае, если вы не «офисный хомячок».

Одного моего приятеля, программиста, типичного «офисного хомячка», пригласили работать в Америку на хороших условиях.

Он встал со своего места в московском офисе, попрощался с начальником, сел в самолет, прилетел в Америку, вошел в новый офис, поздоровался с новым начальником, сел на точно такой же стул перед таким же компьютером и начал работать.

А потом он рассказывал мне, что ему так же скучно, как и в России, что английский учить просто некогда. – Да и Америка, – сказал он, дожевывая гамбургер, – самая обычная неинтересная страна.

Что касается меня, то мое знакомство с Италией началось отнюдь не с восхищенных вздохов в каком-то музее, а со скандала в супермаркете. Продавец не знал английского, а я итальянского. Тем не менее, мы плодотворно поругались по поводу вопроса, где найти гречку, которую, как выясняется, итальянцы не едят, но едят мои дети. И какой именно сорт колбасы, из десятков, лежащих на прилавке, можно купить, не умерев от ощущения, что ты проглотил паяльник, ибо излишний перец в колбасу итальянцы бросают не думая.

Некоторые читатели этой книги, особенно чувственные девушки, могут презрительно надуть губки – представляете, он в Италии, но в первую очередь думает не о том, чтобы, обливаясь слезами, броситься грудью на могилу Феллини, а думает о какой-то колбасе.

Таким чувственным девушкам я рекомендую обзавестись двумя капризными детьми, которые не вылезают из холодильника и все время что-то жуют. Этих двух малюток-кровопийц, с первой минуты пребывания в новой стране, нужно чем-то кормить. Причем не фастфудом, потому что если у них заболит живот, то ты даже не знаешь адрес ближайшего врача. Кроме того, у тебя нет местной страховки.

Однако мой рассказ о доме, в котором для меня открыли Булгакова, в этой книге неслучаен.

Какое имеет значение, кого для себя открывать – лишь бы был нужный дом!

Великолепный Букалов

Еще в Москве мне порекомендовали: когда приедешь в Рим, обязательно загляни к Алексею Букалову.

Имя Алексея мне было знакомо – он много лет работал корреспондентом ИТАР-ТАСС в Риме и я часто слушал его репортажи об Италии и Ватикане. Пару раз мы разговаривали по телефону, а один раз он даже был в моей передаче.

Хотя мы виделись мимолетно, он произвел на меня впечатление человека компетентного, умного и отлично знающего Аппенины.

Особо мне понравилось, что когда мы завершили программу и я с ним прощался, он дружески хлопнул меня по плечу и сказал: «Если судьба приведет вас в Рим – добро пожаловать!»

И когда судьба действительно привела меня в Рим, то я решил заглянуть к Алексею в гости, если он только предусмотрительно не сбежал, случайно узнав, что мне нужно срочно задать ему приблизительно пять тысяч вопросов. Эти вопросы начинались с темы о сортах необжигающей колбасы и заканчивались не менее важной темой о наличии в Риме интеллектуальной русскоязычной прослойки, с которой можно выпить коньяку, посидеть на римской кухне и посудачить о том, что из-за забастовки аэропорт опять закрыт, а за стоянку в неположенном месте опять выписали непомерный штраф.

Перед визитом я заглянул в подробную биографию Алексея Михайловича. Она внушала несомненное уважение.

Как выяснилось, он родился в Ленинграде в 1940 году, закончил МГИМО, Дипакадемию и шестнадцать лет находился на дипломатической работе. Потом перешел в журналистику, сотрудничая с журналами «В мире книг» и «Новое время» В Италии он с 1991 года, так что знает ее досконально. Он замечательный писатель, у меня была его книга «Пушкинская Италия», которая начиналась удивительной фразой: «Пушкин в Италии никогда не был. Сей бесспорный факт, казалось бы, должен сразу перечеркнуть весь замысел этой книги…».

Кстати, именно эта фраза, в свое время, примирила меня с мыслью, что я, ничего не знающий об Италии, собираюсь о ней писать.

Но, из биографии выяснилось, что у Алексея Букалова есть еще несколько книг, доселе мне неизвестных, о Пушкине, об Африке, а что касается Италии, то есть даже фильм об истории создания Буратино-Пиноккио.

Прочитав биографию Алексея, я еще раз с грустью осознал свою малозначимость и попросил жену погладить костюм.

Мы тщательно причесали детей на пробор, строго приказали им вести себя прилично и отправились знакомиться.

Здание ИТАР-ТАСС в Риме представляет собой большую виллу, в одной из частей которой и живет сам Алексей Букалов с женой Галиной.

То, что мы попали в нужное место, я понял сразу.

В первую же секунду, войдя в их квартиру, я вспомнил ту самую старую историю из юности про «Мастера и Маргариту». Мне показалось, что я вернулся на добрые сорок лет назад.

На улице жгло солнце, но в просторных комнатах с огромными окнами, выходящими в сад, было прохладно и полутемно.

В центре главной комнаты, возле камина, стояли уютные диваны и большой низкий стол, заваленный журналами, газетами и бумагами. Телевизор бормотал в углу что-то итальянское, но его никто не слушал – кстати, чисто русская традиция.

На стенах висели фотографии и картины.

Многочисленные небольшие столики были уставлены сувенирами, очевидно подаренными хозяевам и дорогие их сердцу.

В одной из частей большой комнаты был широкий проем со ступенькой, за которым был, собственно, рабочий кабинет Алексея. Там тоже стояли мягкие диваны и большой рабочий стол.

И именно этот рабочий стол немедленно приковал мое самое пристальное внимание.

Клянусь, что ничто в мире не может рассказать о человеке больше, чем его рабочее место, за которым этот человек проводит часть своей жизни, а Алексей проводит за этим столом большую часть своего дня. Я в этом убеждался впоследствии неоднократно.

Что бы мы ни делали, о чем бы ни говорили, Букалов внезапно вставал и шел к этому столу посмотреть на новостную ленту, которая безостановочно ползла по экрану компьютера. Это признак настоящего журналиста – он не мог допустить, чтобы какое-то событие прошло мимо него. И не имело значения, что данное событие произошло в Японии. Ведь если в Японии утром упала биржа, то через несколько часов она может упасть и в Риме, и надо готовиться к реакции Берлускони.

А если в Латинской Америке случилось землетрясение, то обязательно на это прореагирует Римский Папа, ибо, согласно последним данным, прирост католиков в этой части света только за один год перевалил за миллион.

Я еще по слухам знал, что вижу перед собой потрясающего профессионала, но как о человеке мне о нем рассказал именно его рабочий стол.

Стол был завален бумагами. Их было много, они были разных размеров и цветов: белые бумаги из принтера с текстами распечатанных новостей, маленькие цветные бумажки с какими-то напоминаниями самому себе, например, кому-то позвонить. Справа и слева лежали стопки книг с закладками. Рядом стояли несколько небольших контейнеров с ручками. Это важная деталь: ручек должно быть много, потому что в самый нужный момент они, конечно же, не пишут.

Между всем этим изобилием предметов стояли фотографии близких – взрослых и детей.

Картину дополняли какие-то брелки, спутанные провода от телефонов, пара настольных светильников и гудящий компьютер.

Но была еще одна деталь, благодаря которой я мгновенно понял: Букалов – свой!

Эта деталь – домашняя пыль.

Все предметы на столе были слегка покрыты простой домашней пылью.

Но я хочу пропеть гимн этой пыли, потому что она значит для меня гораздо больше, чем любые рассказы о хозяевах.

Я бывал в десятках домов, где столы сияли чистотой и полировкой, вазы были протерты до блеска, а упавшая бумажка мгновенно подбиралась. В таких домах я восхищался мастерством уборщицы, но ничего не понимал о хозяевах.

Согласитесь, что может сказать о хозяине чистый протертый стол? Только то, что у него есть чистая тряпка, педантичная жена и измученная домработница.

Но если ты, как минимум, поменял жену и наконец расположил на столе свои любимые и нужные вещи, чтобы они постоянно находились у тебя перед глазами, то ровно через неделю перед тобой возникает дилемма – как это все протереть от пыли.

Это чисто мужская проблема, но я говорю о ней смело, потому что на самом деле это не проблема чистоты, а важный вопрос твоего душевного комфорта.

Ты понимаешь, что стол протереть надо, но знаешь, что это кошмарная операция – добрую сотню каких-то предметов, мятых листиков, затупленных карандашей и непишущих ручек ты должен поднять, протереть и положить на место. Причем ты не можешь доверить эту процедуру никому – даже любящая жена все поставит обратно не так или, не дай Бог, выкинет бумажку, на которой записан важнейший телефон, который может изменить твою жизнь и дать возможность заработать миллион долларов. И вы давно бы их заработали, если бы помнили, чей это телефон и куда подевались оторванные вами две последние цифры.

И ты мужественно начинаешь искать этот клочок с утерянными цифрами. Поэтому ты откладываешь генеральную уборку со дня на день, выслушиваешь от близких замечание, что у тебя на столе раскардаш, а потом совсем отчаиваешься, потому что оказываешься перед выбором: либо нужно очистить стол и рассовать предметы и бумаги по ящикам и доставать их по случаю, но тогда ты раб этого стола, либо…

Поэтому ты принимаешь важное философское решение – пусть все стоит так, как стоит, ибо никто не знает, сколько жизни каждому из нас отпустил Господь, и лучше смотреть на чуть пыльные, но дорогие вещи, чем на пустой, но чистый стол.

Душевный комфорт важнее комфорта бытового, не так ли?

Да, это мое, чисто мужское рассуждение.

И я не думаю, что женщины согласятся со мной.

Но от них я этого и не жду.

Так вот, я посмотрел на рабочий стол Букалова и понял, что нашел родственную душу, относящуюся к жизни с необходимой долей небрежности.

Последующее рассмотрение рабочего кабинета только укрепило это мнение.

Вокруг, до потолка, стояли книжные полки, забитые книгами, о которых мечтает любая библиотека – книги на разных языках, разной тематики.

Еще на одном столе стояли большой крутящийся глобус и настоящий патефон со старинной пластинкой.

Хозяин покрутил ручку и поставил иголку на диск.

Из недр аппарата заиграл хриплый оркестр и какая-то певица запела романс. Пластинка крутилась неравномерно, и романс был похож на завывание собаки на Луну.

Дети, увидев диковинный агрегат, завизжали от счастья, получили по конфете и немедленно приступили к разгрому букаловской квартиры.

О пользе кухонных разговоров

Мы же пошли на кухню, где уже был накрыт стол со смешанной итало-русской кухней – к примеру, сало и сыр моцарелла на соседствующих тарелках, и предались трапезе.

Заметим, что я не употребляю слово «обед», ибо трапеза – это тот же обед, но поднятый над столом и тарелками с блюдами духоподъемной идеей бесконечных тостов и благих взаимных пожеланий.

Но, главное, одухотворенной беседой.

Именно беседа и есть главная часть трапезы, конечно не в сакральном, христианском ее понимании, а в бытовом, интеллигентском.

Трапеза – это тот стол, где обед как повод.

Мне посчастливилось в дальнейшем много раз трапезничать с Букаловым, и я свидетельствую – в беседе Алексей блистал!

Я намеренно не привожу тут цитат, ведь впереди у вас целая книга.

Но о технологии его беседы сказать надо.

Согласитесь, что быть хорошим собеседником – это особое искусство.

Я знавал блистательно образованных людей, в компании которых можно было находиться не более десяти минут. Я бы сказал, что они обладали разнузданным интеллектом. Они были жалкими жертвами своих собственных знаний, полагая, что за мучительный процесс их получения они могут мстить окружающим, выливая на их голову горы информации и ожидая немедленных восхищенных возгласов. Но результат их разочаровывал: у людей вокруг немедленно гас взор, а далее они искали повод, чтобы улизнуть.

Иногда очень трудно принять тот факт, что все твои знания собеседнику просто не нужны. И в этом нет для тебя ничего обидного. Как ни странно, молчать, когда ты не нужен в беседе, – это признак хорошего вкуса.

Много лет назад я познакомился с фанатом журнала «Тараканы и жуки» – был и такой журнал. Этот фанат два часа рассказывал мне, насколько тараканы совершенные насекомые, и что если будет ядерная война, то только они, эти самые тараканы, и выживут.

Но у меня упоминание тараканов вызывало только воспоминания о ночных битвах на московских кухнях, когда в последнем отчаянном прыжке ты пытаешься вырвать из их мохнатых лап остатки вечернего ужина. Так что разделить восхищение моего собеседника я не мог.

Но ужас был в том, что дело было в поезде и я не мог от этого тараканника никуда сбежать. Через пару часов, когда он приступил к описанию гигантских кубинских тараканов, мне уже казалось, что один из них держит меня за горло.

Я сбежал в другой вагон, а когда утром вернулся в свой за вещами, то увидел, что мой сосед оставил мне экземпляр журнала с дарственной надписью: «Фанату от фаната!».

Иногда подобные маньяки видят, что впрямую цели не достичь, и тогда они хитрят, действуя из засады.

Однажды я сидел в компании, где один из гостей упорно молчал и внимательно слушал всех, сопровождая рассказы понимающей улыбкой и кивками. Но оказалось, что он всего лишь ждал момента, когда все устанут от беседы.

Убедившись, что все расслабились, он сказал, что «хотел бы кое-что добавить по поводу сказанного», после чего резко сменил тему и не закрывал рот минут сорок пять, нагружая всех подробнейшим рассказом, как он служил в армии в Монголии.

Но это не был монолог о самой Монголии, монолог, в котором служба в армии – только повод рассказать об этой удивительной стране, что конечно интересно всем. Это был нудный рассказ о его нудном пребывании в армии и нудных тяжелых буднях. И через пять минут у нас всех было такое же нудное ощущение, что мы шагаем по бесконечной пыльной дороге в тяжелых сапогах и впереди еще двадцать лет службы.

Конечно же, скоро все разбежались, неуважительно, но справедливо оставив бывшего солдата где-то на описании сорокового километра пути по пустыне Гоби и его отчаянной, но нудной борьбы со скорпионом, который залез ему за шиворот.

Этот несчастный не понимал, что беседа – это тончайший процесс, смысл которого не в том, что ты силой сбываешь слушателям твой залежалый рассказ, а в том, что вместе с аудиторией, создав в воздухе тончайшую интригу, ты берешь слушающего за руку и как бы проводишь его по лабиринтам своего повествования.

И твоя аудитория превращается в твоего партнера, ибо не замечает, что ты знаешь больше ее, а если и замечает, то не завидует тебе.

Это похоже на шахматные партии, которые вошли в историю. И хотя там есть победитель, но история оставляет два имени, потому что и чемпион и проигравший, по большому счету, играли во имя общего волнующего движения шахмат по доске. И, для истории, победителя в таких партиях нет – в шахматный пантеон входят оба игрока.

Для чего написана эта книга

Это важное отступление было необходимо для того, чтобы читатель понимал, насколько я ценю умелых рассказчиков.

Но, зная многих из них, я вынужден склонить голову перед рассказчиком Букаловым.

Его секрет прост: во-первых, он знает то, что не знаете вы, а во-вторых умеет облечь рассказ в поразительно изящную и непредсказуемую форму.

Таким секретом обладает, к примеру, Дэн Браун, который из фактов, извлеченных из дешевого путеводителя, а также собственных домыслов и фантазий умудряется испечь литературный пирог, от которого не оторвешься.

Но Алексей Букалов не Дэн Браун, в том смысле что высокий стандарт журналиста и дипломата не позволяет ему быть безответственным, поэтому его рассказам можно доверять.

Мы просидели весь вечер вначале за трапезой, а потом на диванах, сдвинув бумаги. Рядом вповалку спали уставшие дети, зажав в руках какие-то сувениры, которые перед уходом хотели выклянчить.

Мой новый друг рассказывал и рассказывал, а я все спрашивал и спрашивал.

Потом, когда мы с женой ехали домой, я вдруг понял, что никогда не узнаю Италию так, как ее знает Букалов. Мои жалкие полгода, которые я тут проведу, дадут мне, в крайнем случае, точное знание про колбасу в том самом ближайшем супермаркете, но не более.

Я осознал, что моя книга об Италии, которую я замыслил написать, должна быть совершенно другой.

Через пару дней, при следующей трапезе, я усиленно подливал Алексею его же вино и льстиво заглядывал в глаза.

А потом прямо предложил написать книгу вместе, но не как Ильф и Петров, братья Стругацкие или Генис и Вайль, то есть, почти вместе водя ручкой по бумаге, а отчаянно просто: мы посидим на его кухне несколько вечеров и обменяемся знаниями и впечатлениями об Италии, записав звук на компьютер.

Но поскольку наши знания и впечатления несоизмеримы, то Алексей сознательно берет на себя роль ведущего рассказчика, а я буду ведомым.

Однако игра будет честной – темы разговора и его направления буду задавать я, потому что я типичный новичок, который хочет открыть для себя Италию и понять ее суть. Поэтому я буду спрашивать о том, что мне действительно интересно.

Важным условием будет то, что во время нашего разговора нельзя пользоваться никакими справочными материалами и править сказанное, если только дело не касается каких-то мелких уточнений.

Я объяснил Алексею, что хочу сделать с ним не столько научную, историческую или географическую, сколько азартную книгу, сохранив то самое повествовательное очарование, которым он обладает, и ту удивительную интонацию, которая меня потрясла в первый день нашего общения.

Более того, разговорная речь Букалова будет максимально сохранена и нередактирована, чтобы сберечь аромат его живого рассказа.

Наверное, Алексей дал согласие не подумав, потому что последующие вечера записи превратились для него в пытку.

Мы сидели за столом, на который его заботливая жена Галя ставила коньяк, итальянские сыры и фрукты.

Мы выпивали большую порцию коньяку, но далее наши обязанности разделялись: я ел сыр и фрукты, а Букалов приступал к рассказу, периодически отбегая к своему компьютеру, чтобы следить за новостной лентой.

Я заглушал свою совесть кулинарного хищника самоувещеваниями, что Букалов ел этот сыр последние восемнадцать лет, а я только сейчас познакомился с его ароматом. А крупный виноград без косточек я должен есть именно в процессе разговора, потому что это помогает мне почувствовать Италию не только на слух, но и на вкус.

Как в шпионских фильмах, недрогнувшей рукой, с дьявольской улыбкой на лице, я все время подливал Алексею вино, надеясь, что алкоголь сделает его рассказы откровеннее, что они заблистают желтизной и безнравственными подробностями, которые так любит читатель.

Но тут меня ждало фиаско – первым пьянел я, а рассказчик, чуть разрумянившись, величественно продолжал свой монолог, ни на секунду не забывая, что он повествует о великой стране, а не об отдельных недостатках и недостойных персонах.

После каждой записи я ехал домой озадаченный. Когда магия рассказа проходила, а пары коньяка испарялись, я задавал себе вопрос: а что, собственно говоря, мы делаем, что эта будет за книга?

Ведь даже сейчас ее минусы очевидны.

Свободный рассказ всегда уязвим для критики.

Историки нас упрекнут в антиисторичности и неточностях, кулинары – в недостаточном уважении к помидорам, а педанты-читатели – в прыгающих темах.

Но все возможные недостатки этой книги компенсируются главным – ее открытым принципом, ее искренностью и страстью повествователей.

Мы приглашаем вас стать участниками наших бесед.

Книга называется «Чао, Италия!».

В ней правда про Италию неотделима от легенд, а факты трактуются так, как их видит рассказчик.

Все, чего мы хотим, – это влюбить вас в Италию.

Мы хотим рассказать вам о стране, которая подарила миру столько всего, что мы все у нее в неоплатном долгу.

Эта книга об удивительной географической точке, которая стала местом рождения и притяжения невероятного количества гениев и злодеев, а в судьбе России она всегда была тем убежищем, где русская душа находила спасение и отдохновение.

Читайте эту книгу внимательно, возможно в ней вы откроете для себя неизвестную страну, как когда-то я открыл для себя целый неизвестный мир, наматывая круги на обычном рейсовом автобусе и не в силах оторваться от зачитанных страниц почти случайно попавшего в руки литературного журнала.

Часть первая

Итальянская кухня

Еда как национальная идея

Мы сидели за столом, уставленном бутылками, сырами и фруктами. Алексей надел просторный домашний свитер, я же почему-то вырядился в костюм. Это было ошибкой, потому что любой костюм неотделим от пояса и галстука. Однако замечено, что когда мужчина плотно обедает, то итогом обеда обычно бывает пятно кетчупа в центре галстука, а пояс не дает дышать.

Я стоял перед мучительным выбором: либо думать о талии и о количестве плохого холестерина, либо навалиться на угощение, перенеся борьбу за здоровый образ жизни на очередной понедельник.

Поразительно, как быстро голодный человек способен принять неправильное решение. Не прошло и минуты, как пиджак и галстук были сняты, пояс распущен, и я уже поглощал корку хрустящего хлеба с лежащим на нем толстым ломтем сыра.

Параллельно я начал беседу.

Я сказал Алексею, что, по моему мнению, когда турист приезжает в Италию, он ожидает неимоверное разнообразие блюд. Однако хотелось бы вспомнить известный парадокс: когда мы идем в обычный ресторан, то находим разнообразие именно там. Но если заходим, например, в грузинский или китайский, то, как правило, идем за традицией, за определенным вкусом. А традиция – это весьма ограниченный набор блюд.

Так вот, для меня в какой-то степени было неожиданностью итальянское однообразие из пиццы и спагетти. Конечно, есть рыба, но…

Я не хочу сказать, что итальянская кухня однотипна, но когда я волок детей по римской улице, а они кричали, что хотят в пиццерию, и там смачно поедали свой любимый треугольник «Пиццы Маргариты», то было ощущение, что мы забежали в «Макдональдс».

Когда ты только приехал в Италию, то для тебя существует не проблема качества – тут оно превосходное, – а проблема ассортимента.

А еще Средиземноморье!..

Букалов посмотрел на меня с улыбкой, с которой любящая мать смотрит на младенца с погремушкой.

– Мой юный друг, – начал он несколько высокопарно, подливая себе ароматного коньяку, – все ровно наоборот!

Для того чтобы попытаться понять итальянскую кухню, вспомним, что итальянцы – это в прошлом конгломерат разных маленьких княжеств, герцогств, республик и королевств, которые сравнительно недавно объединились в единое государство. И заметим, что с момента этого объединения в 1870 году до наших дней прошло не так уж много времени, еще нет полутора столетий.

Так вот, итальянский литературный язык, язык Данте Алигьери, «великий и могучий», как сказали бы мы по традиции, показал себя великим объединителем Италии и по разным причинам сплотил итальянцев как нацию.

Думается, что для некоторых станет откровением, что если бы не итальянский литературный язык, то у современных туристов, путешествующих с севера на юг, были бы большие проблемы. Они бы не понимали, на каком языке говорить с местными, если, конечно, те не знали бы английский. Даже сейчас язык Милана и Сицилии – это весьма разные вещи.

Но можно себе представить, какая вакханалия диалектов творилась тут сто пятьдесят лет назад.

Это невероятно, но факт тот, что литературный итальянский просто насаждался здесь, как картошка при Екатерине или как иврит при создании Израиля. Насаждался в присутственных местах, в армии, в парламенте, в судах. Ты не мог рассчитывать выиграть какое-то дело в суде, если произносил речь на своем диалекте.

Конечно, в отличие от иврита итальянский не был мертвым языком, но был языком маргинальным. На нем говорила образованная часть общества. Да и принуждение было не палочным, а мягким.

В общем, язык свое дело сделал – и перед нами единая языковая нация.

– Но не кулинарная, я так понимаю, – предположил я.

– Да, тут они стоят насмерть! И вот почему.

Спроси итальянца, считает ли он себя итальянцем.

Выяснится, что нет.

Он вначале сицилиец или сардинец. Или тосканец. А уже потом итальянец.

В этом нет ничего плохого, просто итальянец вначале миланец или венецианец.

Все очень гордятся своим происхождением.

Это интересно наблюдать.

Все чувствуют друг друга, произносят несколько своих диалектальных словечек – и мосты наведены.

То есть, важно понять, что итальянец никогда не отказывается от своего «я», а это «я» крепко привязано к определенной земле Италии. Но не только к земле.

Именно это «я» накрепко привязано к кухне, которую он знает с детства, из материнских рук, с домашнего стола, из праздников. Он знает эту кухню даже по тому нехитрому набору продуктов, которые ему давала мама в школу, или по той «продуктовой корзинке», которую он берет с собой на работу.

– А что, до сих пор берет? – я был шокирован мыслью, что Дольче и Габбана идут на роботу с бутербродами в промасленной бумаге.

– А ты знаешь, сколько евро стоит перекусить в кафе? – многозначительно спросил Алексей.

Он попал в точку! Это я знал. Когда мои дети начинали требовать мороженое, я начинал подумывать, не дешевле ли их самих продать в какое-нибудь рабство.

– Именно! – подтвердил Букалов. – Поэтому, если мы говорим о рабочем на верфи или о крестьянине в поле, то традиционная «продуктовая корзинка» действует.

– Кстати, о традициях, – повернул я тему, – а зачем нужно, чтобы ровно в час дня все магазины закрывались, а открывались только в четыре. Причем не только мелкие. Перед Рождеством я пошел в один крупный магазин электроники, где была предпраздничная распродажа. Люди набились там как селедки и все стояли с коробками у кассы. И вдруг появились охранники и стали, чуть ли не палками, всех гнать из магазина, потому что было без пяти час. Понимаешь, меня поразило, что из-за обеда магазин терял уйму денег. Но вместо того, чтобы устроить справедливую революцию, все покупатели покорно переместились в ближайший ресторанчик и стали спокойно поглощать огромные порции спагетти, причем к ним немедленно присоединились продавцы и кассиры магазина. Это же ужас! А как же капиталистическая погоня за «золотым тельцом?»

– Никакой погони! – усмехнулся Алексей. – Золотой телец отступает перед культом еды.

Это обед – великий обед. А потом сиеста. А потом «послеполуденный отдых фавна», то есть отдых итальянца. Вообще-то еда это одно из главных не то чтобы развлечений, а скажем точнее – времяпровождений.

«Passa tempo» – времяпровождение. Нельзя на сухомятку поесть и побежать – это делают презренные люди!

Это люди, обиженные Богом, люди, которым не дано почувствовать это счастье – ощутить еду на языке, переливы и игру ее вкуса, чувствовать аромат молодого вина, хрустеть коркой свежайшего хлеба, наблюдать сахарную вишенку на попудренном десерте.

Ты умеешь все это чувствовать?

Букалов пытливо посмотрел на меня.

Опустив взгляд, я постарался вспомнить, как я ем в ресторане. В памяти всплыли жуткие картины хватания всего подряд и запихивания огромных кусков в рот, с одновременной попыткой заигрывания с девицей за соседним столом.

Вспомнив, я содрогнулся и постарался немедленно сменить тему:

– А это правда, что итальянцы во время еды говорят только о еде?

– В это с трудом верится, но это правда.

– Не верю! – воскликнул я тоном великого Станиславского. – Я не понимаю, как люди три часа могут есть котлету и говорить исключительно об этой котлете.

– Я должен тебя расстроить: они не только говорят о еде во время ее поглощения, но начинают о ней говорить до еды и заканчивают после. Причем говорят до оргазма.

– Оргазма кого? Официанта? – заинтересовался я.

– До гастрономического оргазма, это такой особый вид. Меня сначала это просто поражало. Я думал, что все время попадал не в ту компанию, потому что за обедом пытался говорить о политике, о футболе, о женщинах. Но, о ужас, разговор не поддерживался, разговор гас!

Но когда кто-то за столом замечает, что «да, это, конечно, все вкусно – особенно эта печенка в гранатовом соусе, но моя теща в этот ансамбль добавляет немного корицы» – тогда стол немедленно оживляется.

Другой участник обеда с жаром замечает, что он однажды ел подобную печенку, но она была вымочена в красном вине и вкус ее был еще более тонким. И тут же начинается жаркая дискуссия, наполненная самыми доброжелательными советами, замечаниями и воспоминаниями. И от этого начинает активно выделяться желудочный сок.

И, кстати, замечу, никаких отклонений от традиции. В крайнем случае, из-за уважения к тебе, как иностранцу они могут один раз поинтересоваться, сильны ли в Сибири морозы.

В это трудно поверить, но это именно так.

Боже, они не знают, что такое тост!

– Хорошо, – я продолжил искать недостатки в итальянских традициях. – А это правда, что итальянцы не знают что такое тосты? – Да, и это настоящая беда, – Алексей сочувственно покачал головой. – Для меня поначалу это было подлинным шоком. Наши грузинские братья обучили нас не только галантному обращению с женщинами, но и культуре произнесения тостов. Не говоря уже о назначении тамады.

Но тут я ловлю себя на том, что сижу в компании, а рядом с нами, в нескольких метрах, гуляет большой стол. Там сидят человек тридцать, но я тебя уверяю, Матвей, что я так и не понял, по какому поводу они собрались. Возможно, это День рождения или помолвка, но возможно и поминки. Непонятно.

Все сидят, пьют, едят, но никто не произносит ни слова!

Не принято.

Более того, если ты хочешь все же произнести тост, то конечно к тебе отнесутся с вежливым вниманием. В конце концов, можно на секунду отвлечься от тарелки, чтобы со снисходительной досадой выслушать этого назойливого русского с его горящими глазами и наивными пожеланиями. Но тост должен быть крайне кратким, потому что это отвлекает, во-первых, от разговоров о еде, а во-вторых, от самой еды.

Этот монолог Алексея тут же напомнил мне одну жуткую гастрономическую историю.

Однажды мы с женой сидели за столом в Грузии. Стол ломился от яств, огромные тарелки источали немыслимые ароматы. Казалось, протяни руку!..

Но не тут-то было. Оказывается, нужно соблюсти традиции.

Вначале я полчаса ждал, пока выберут тамаду. Все искали самого достойного, но достойными оказались все.

Потом искали самого старшего, но не могли найти, потому что гости тщательно скрывали свой возраст.

Наконец, тамаду выбрали и все подняли бокалы. Тамада сразу предложил выпить за гостя, то есть за меня. Я быстро поднял бокал, потому что был страшно голоден.

Но тут тамада захотел объяснить, почему он предлагает выпить именно за меня, как будто это и так не было понятно.

Он начал с моих детских лет, а через пятнадцать минут у меня затекла рука с бокалом. Я попытался его поставить на стол, но меня толкнула жена, шепнув, что это неприлично.

Тогда я стал благодарно прижимать руки к сердцу, бормоча «Спасибо», «Ну, что вы!..», «О, я краснею, хватит!..».

Но, как выяснилось, это только раззадорило тамаду, и он, покончив лично со мной, решил поговорить о моем всемирно-историческом значении как журналиста.

В этот момент я хотел вылить вино ему на голову, но мою руку вновь перехватила жена, так что кровного оскорбления и последующей драки удалось избежать.

– Не все традиции полезны для здоровья, – мудро заметил я Букалову, вспоминая, как я тогда жевал холодный шашлык.

– Да, но только не традиция пить коньяк, – в тон мне заметил Алексей. – Кстати, ты заметил, что он французский?

– Заметил, а что не так? – спросил я голосом тещи из известной рекламы.

– Пить в Италии французский коньяк – это прекрасный повод поговорить о том, как империи завоевывают мир, – многозначительно сказал Алексей. – Империя, как мы знаем из истории, в первую очередь завоевывает мир мечом. И римляне это прекрасно продемонстрировали еще в древности, поставив свои легионы на всех берегах mare nostrum – Средиземного моря и продвинув свои военные укрепления до берегов Каспия и бассейна Индийского океана.

Но они завоевали мир не только мечом.

Именно Италия являет собой пример того, как можно завоевать мир с помощью кастрюли и поварского колпака. Я думаю, что итальянская кухня по своей общепризнанности и по своему присутствию в мире уступает только китайцам.

Кстати, тебе, наверное, интересно будет узнать, что здесь, в Италии, тоже происходит невидимая баталия между итальянской и китайской кухней. Возможно, ты заметил, что в Италии довольно мало иностранных ресторанов. В Риме я знаю два ресторана французской кухни, парочку ресторанов индийской, я, правда, не говорю о китайских ресторанах, которых сейчас много. Русские рестораны не приживаются, к сожалению. Открываются, время от времени, какие-то блинные, но тут же закрываются.

– Может быть, там посетителей заставляют произносить тосты, и они разбегаются? – спросил я подозрительно.

– Возможно. Но, поскольку речь идет не только о русской кухне, а вообще об иностранной, то думаю, что тут итальянцы просто самодостаточны. Им не нужны никакие прививки. Другие пускай перенимают, вот в чем дело.

И это очень показательно.

С китайцами происходит другая вещь: это еще и экономическая экспансия, потому что они завоевывают мир с помощью демпинговых цен, за счет того, что им не нужно платить, как итальянскому ресторатору, тринадцатую зарплату своему китайскому официанту, не говоря уже о социальных выплатах.

Китайский ресторатор ничего этого не делает. Он содержит всех трех своих работников в одной комнате, они спят на циновке. Он им платит ерунду, которую они с радостью посылают себе домой, они едят две миски риса в день и все в порядке.

Конечно, я упрощаю, но суть такова. Но и китайцы идут в ногу со временем. Например, у них в Италии появилась дистрибьюторская сеть, которая позволяет тебе в любом городе открыть китайский ресторан самым простым способом.

Ты посылаешь по электронному адресу сообщение с несколькими данными. Сообщаешь категорию этого ресторана – первую, вторую или третью, и площадь твоего торгового зала.

Через неделю приезжает грузовик, из которого выходят люди и, в соответствии с твоей категорией, оформляют зал: вешают китайские фонарики, драконов, вносят тарелки и раскладывают знаменитые палочки для еды. За пару дней ресторан готов, и он точно соответствует твоему размеру и категории.

Категория повыше – будет нефрит, категория пониже – будет бамбук. Китайцы – это армия, которая наступает.

Кстати, давай выпьем еще по рюмке!

Мы выпили, а я почему-то представил себе орды китайцев, которые из Колизея делают Черкизовский рынок.

– Нет-нет, не стоит волноваться, – успокоил меня Алексей. – Итальянцы – это еще одна армия, которая успешно обороняется. Обороняется за счет качества.

Есть один термин, и есть много желающих заявить о своем первенстве в отношении этого термина, есть даже попытки присвоить себе авторство этого явления. Это явление называется «средиземноморская диета» – dieta mediterranea. Это словосочетание даже как-то хотели защитить с помощью ЮНЕСКО, как понятие исторического наследия. Но тут же на роль авторов стали претендовать испанцы, французы, португальцы и греки. Однако, все же, классическая средиземноморская диета, что ни говори, это итальянская, которая завоевала много сторонников не только за счет прекрасных вкусовых качеств, но и из-за того, что она чрезвычайно полезна для здоровья.

Сказки для толстяков

– Dieta mediterranea, – иронично сказал я. – Эти сказки ты можешь рассказывать только мне. Когда я вижу, какие порции подаются в ресторанах, понимаю, почему погиб Древний Рим. Он погиб от обжорства.

И я рассказал Алексею удивительную историю про Паваротти. Паваротти – это прозвище, которое мы дали одному удивительному ресторатору.

Однажды мы с женой бродили по Риму, пытаясь найти что-то вкусненькое. Внезапно на одной из улиц, возле piazza Barberini, мы увидели, что возле входа в ресторан стоит певец Паваротти, только в белой поварской одежде.

При ближайшем рассмотрении мы поняли, что этот человек просто очень похож на Паваротти, но ловко использует это сходство. Он оказался хозяином этого ресторана, и мы быстро подружились. Мы уселись за столик, разговорились и услышали от него удивительную историю этого ресторана.

Его прапрапрадед был конюхом у герцога, а в этом помещении была конюшня. Герцог был очень доволен своим конюхом и, в конце концов, подарил ему эту конюшню, но с условием – он не имеет права это место продать, иначе сразу потеряет право на собственность. Когда конюх ушел со службы, а из этого помещения увели лошадей, то он открыл там первую свою харчевню.

И вот уже почти две сотни лет тут работает ресторан. И даже настоящий Паваротти приходил сюда несколько раз обедать, о чем свидетельствуют фотографии на стенах.

Действительно, на стенах, в подтверждение слов хозяина, висели фотографии, где два одинаковых Паваротти весело улыбались в объектив.

Но главное произошло чуть позже.

Наш новый друг сел за соседний столик и сказал нам, что сейчас будет обедать. Он отдал распоряжения, и минут через пятнадцать наши глаза полезли на лоб. Ему вынесли огромную миску спагетти. Именно миску, в которой можно было смело искупать младенца.

Посыпав спагетти чуть ли не килограммом пармезана и отпив вина, наш друг принялся за дело.

Он опустошил миску до последней макаронины, но то, что произошло далее, вообще не укладывалось ни в какие ворота.

Ему вынесли стейк.

Стейк был величиной с пиццу и толщиной в кирпич.

Я был во многих стейк-хаузах, но никогда не видел таких стейков.

Он снова отпил вино и стал поглощать стейк с невероятной скоростью.

Вскоре его трапеза была закончена, и тут он увидел наши вытянутые лица.

Усмехнувшись, он сказал, что сейчас обедать он не будет и что этой легкой закуски пока ему достаточно.

– Вот что такое твоя dieta mediterranea, – сказал я назидательно Алексею. – Это такая диета, чтоб лопнуть, не отходя от стола.

– Прекрасная история! – восхитился Алексей. – А теперь правильный ответ.

Он пододвинул поближе ко мне тарелку с остро пахнущим козьим сыром.

– Так послушай, что такое, на самом деле, эта легендарная диета. Это удивительно правильное и сбалансированное соотношение между мясом, рыбой, овощами, маслом, приправами, фруктами и всем прочим, что оттачивалось веками. И если рассматривать слово «диета» как систему питания, то итальянская система идеальна.

То есть, если человек ест много овощей, заправляет их оливковым маслом, традиционно потребляет сыр, умеренно пьет вино, то он долго живет. Среди жителей юга Италии, и ее островной части, то есть тех, кто вынужден питаться этой здоровой пищей, полно рекордсменов-долгожителей. Подобное явление еще существует только в Японии.

Я не очень люблю это современное слово «морепродукты», от него попахивает гастрономом и оно никак не отображает всю эту роскошь, которая вылавливается из моря.

Кстати, возможно ты заметил, что в понедельник не работают рыбные отделы в магазинах и на рынках. Это потому, что принято все продавать только свежее, а в воскресенье рыбу не ловят – выходной.

И никаких обманов и холодильников.

– Мне не до рыбных рынков, – заметил я жестко. – Я никак не могу привыкнуть к здешним порядкам. Тут, когда заказываешь еду, нет первого, второго и третьего, как я привык. И компота тоже нет!..

– Ну нет тут в ресторанах компота, – Алексей развел руками. – Но суп найти можно. Но, как гласит известный анекдот, если хочешь выиграть в лотерею, для начала купи лотерейный билет.

В данном случае, посмотри для начала в меню.

В Италии все строго по регионам.

Например, северяне – а это уже ближе к Германии, к Австрии – все-таки едят супы. Пусть не совсем похожие на наши, но все-таки супы. И в огромном списке, где перечислены десятки видов пасты, ты обязательно найдешь в самом конце zuppa di verdura – овощной суп. Это специально для сумасшедших, которые еще помнят, чем их кормила бабушка.

Но в хороших рыбных ресторанах, хотя тут я не знаю плохих, обязательно есть zuppa di pesce – рыбная уха, которая делается при тебе. И тебя предупреждают, что заказать ее нужно минут за сорок. Поэтому если ты лежишь на пляже, то зайди в ресторан, скажи, что, мол, через часок приду и буду есть рыбный суп, потому что эта уха собирается из продуктов того же моря, где ты купаешься. Так что с супами все в порядке.

Но первое блюдо, основное блюдо – это конечно паста, макаронные изделия.

Но не только. Есть, например, знаменитое миланское изобретение, которое завоевало всю Италию, – это рис, ризотто.

– Это отвратительное блюдо, – меня передернуло. – Обыкновенная рисовая каша! Почему ты так на меня смотришь? Я свободный человек в свободной стране – что хочу, то и говорю… Не смотри на меня таким страшным взглядом!..

– Я надеюсь, что тебя не слышит никто из ломбардцев, которые прервали бы твои итальянские приключения наиболее мучительным способом, – сказал Алексей мрачно. – Человек, который может найти такие оскорбительные слова о священном ризотто, недостоин видеть Колизей!

Так вот знай, о жалкий turista primitivo, что ризотто – это блюдо, к которому относится знаменитое выражение «пальчики оближешь».

В отличие от той каши-размазни, которой тебя кормили в детском саду, это ароматнейший рис, причем он чуть-чуть недоварен – al dente – на зубок. Поэтому не таскай всякую гадость в рот, а ешь правильные продукты.

Но вообще-то мы с тобой говорим об итальянских первых блюдах. Почему в ресторане так много видов паст? Потому что они отличаются главным: соусами – подливами.

Все сто двадцать видов паст, которые есть в меню лучших ресторанов, они, конечно, разнятся толщиной и шириной. Они бывают в виде диковинных длинных полосок или привычных советских «рожек».

Они есть в виде спагетти или домашней лапши, которую делала мама. Но главное, это соус, приправа.

Именно в соусе отличие.

Ты уже называл грибную приправу. Но их множество!

Есть соусы белые, на основе сливок, есть красная приправа – это на томатной основе либо из перетертых натуральных свежайших помидоров, либо из томатной пасты.

Очень часто, когда итальянец приходит в ресторан, то официант его спрашивает: Mare о monti? – море или горы?

Это означает: в каком ты сегодня настроении?

Возможно настроение горное, так ты ощущаешь. Ты говоришь monti и тебе приносят ту же пасту, но с подливой из грибов, дичи или нарезанных овощей.

Если ты говоришь, что у тебя «морской» день, или как когда-то у нас по четвергам говорили «рыбный», то ты, соответственно, получаешь mare – это уже другой соус, где есть креветки или всякие морские гады, где есть вытащенные из скорлупы моллюски.

Мама, ставь воду! Марио приехал!

– Хорошо, – я придвинул поближе к себе блюдо с виноградом, – поговорим об обязательной составной части итальянской кухни – о моей жене.

Как ты знаешь, она шесть лет жила в Италии, будучи студенткой, всего этого напробовалась и теперь все эти буржуазные кулинарные излишества пробует на мне.

Однажды я попросил ее сварить мне на обед макароны, она их полусварила и пыталась скормить их любимому мужу. И я хрустел полусваренным тестом, под ее лекцию, что за границей именно так едят.

«Рожденный ползать летать не может!» Это Горький написал обо мне. Я привык к родным серым советским макаронам, которые лежат в тарелке плотным гадким печальным комком, а жена пыталась сделать из меня макаронного европейца.

Был грандиозный скандал.

Но и это не все.

Я пытался макароны разрезать ножом, потому что они были длинные, а жене, опять же, это не нравилось.

Из-за ерунды семья была на грани распада. Даже когда я ввел санкции на ее телефонные разговоры – то есть, не более трех часов с каждой из ее подруг, она все равно не приползла на коленях с извинениями. Так я и ем ее пасту со зловещим хрустом.

– Все правильно, – Алексей с ехидным видом поднял бокал с коньяком. – Предлагаю выпить за правильных жен, которые варят правильные макароны, то есть за Тамуну. Пьем за жен, которым не нравятся мужья, обожающие разваренные советские макароны.

Он отпил коньяк, покатал его на языке и продолжил:

– Я помню, как первый раз познакомился с итальянской кухней вообще и с макаронами в частности.

Это было в Сомали у одного местного губернатора. Наша группа, в которой был итальянец-геолог, несколько наших специалистов и я, переводчик, пришли на обед.

Поваром у губернатора был итальянец, поэтому подали спагетти.

А за столом был сомалийский геолог Мохамед, причем он был с севера, из бывшего английского Сомалиленда. Так вот, первое, что он сделал, – это взял нож и начал резать эти макароны.

И итальянский геолог, которому этот сомалиец был начальником, от него зависел контракт, он не смог всего этого вынести и вышел из-за стола.

Я вначале не понял, почему он вышел – в Африке все бывает. Но он мне потом объяснил, что не мог видеть, как «Мохамед ножом режет спагетти!..». Итак, когда ешь спагетти, нож просто откладывается в сторонку, подальше.

– Я знаю, что под вилку подкладывают столовую ложку, саму вилку ставят вертикально и потом, когда макароны накручены на вилку, вся эта конструкция отправляется в рот, – авторитетно сказал я. – Некоторые мои друзья делают именно так. И довольно успешно – макароны падают на рубашку только у каждого третьего.

– Это для начинающих. Это ясли, причем младшая группа, – Букалов окинул меня снисходительным взглядом. – Сначала ешь с ложкой, потом движение становятся уверенней, далее ты ложку убираешь и постепенно осваиваешь умение накручивать на вилку ровно столько макарон, сколько нужно.

Но есть, конечно, загадка – почему итальянцы варят макароны именно так. То есть, недоваривают. Считается, что именно так в макаронах сохраняется вкус зерна.

Кстати, итальянцы едят пасту в среднем два раза в день. И посмотри, как выглядят.

– Не толстеют? – с сомнением предположил я. – А ресторатор Паваротти?

– У него это стиль. Но, в массе, итальянцы, в отличие от американцев, – это не тучная нация.

Посмотри на итальянок, чаще всего они в хорошей форме. Возникает вопрос: как такое возможно?

Оказывается, возможно, и секрет тут в зерне.

Кстати, к вопросу о приоритетах и патриотизме. Знаешь ли ты, как называлась эта пшеница в Италии, из которой делали «макаронные изделия», назовем это так, хотя это и чудовищное название? Как именно называлась эта пшеница до 1917 года?

Алексей хитро смотрел на меня.

– Ну, если название было патриотическое… – я помедлил. – Ну, например, «Гладиаторская особая». А может, «Императорская колосистая». Нет? Ну, тогда «Спартанская освободительная» – тоже неплохое название…

Алексей посмотрел на меня с превосходством.

– Эта пшеница называлась «Таганрог». Ее возили из Таганрога огромными танкерами по Черному морю и Средиземному морям и благополучным образом привозили в Геную или в Венецию и там разгружали.

И когда по известным тебе, но абсолютно непонятным итальянцам причинам в 1917-м году из России прекратились поставки не только пшеницы, но и всего прочего (к счастью, не дожил до этого великий таганрожец Антон Павлович Чехов!), то итальянцы в долине реки По просто засеяли эту таганрогскую пшеницу и она там произрастает до сих пор. Все едят пасту только из этих твердых сортов и не полнеют.

Так что твоему Паваротти ничего не угрожает.

Но в этой пшенице есть величайшая загадка, которой, впрочем, владеют на уровне интуиции все итальянские хозяйки. Это умение варить ее ровно столько, сколько надо. И по этому поводу у меня есть потрясающая история.

Алексей подвинул свой стул поближе ко мне и продолжил:

– Однажды мы кого-то из друзей встречали на римском вокзале. Прибыл поезд, из него выпорхнула стайка молодых людей. Это было еще до мобильных телефонов, поэтому все звонили из автоматов на перроне.

Так вот, к одному из автоматов подбежала девушка, быстро набрала номер и закричала в трубку: «Мама, мама! Марио приехал! Ставь воду!»

И повесила трубку.

И я понял – произошло святое!

Она знает, за сколько минут они будут дома у мамы и что именно сейчас нужно поставить воду на огонь.

Все рассчитано, никакого томительного ожидания.

«Мама! Ставь воду! Марио приехал!!!»

С моей точки зрения – это гимн итальянской пасте.

Но, раз мы начали говорить о таганрогской пшенице, то это повод понять: да, продукты конечно должны быть итальянские, да, все должно быть взращено на этой земле, да, средиземноморская диета. Но не следует думать, что это так Господь придумал с самого начала, что он так отрезал этот «сапог», что сразу, одним махом эту итальянскую кухню произвел. Земля, конечно, плодоносила, но нужно было, я бы сказал, интернациональное участие.

Как когда-то пели: «Если бы парни всей Земли…».

И каждое лыко было тут в строку.

Благословенный «сапог» был в центре географических путей и притягивал всех.

И каждый народ приносил свое.

– Теперь это называется нелегальной эмиграцией, – заметил я.

– Теперь, но не тогда.

А тогда подтягивались потихоньку варвары. А чего стоят евреи, которые тут появились очень рано, в III веке до н. э., потому что они пришли просить помощь Рима от нападавших на них неприятелей. И уже в четвертом веке тут была большая община, которая была абсолютно самостоятельна и никак не была связана ни с ашкенази, ни с сифардами. Евреи также внесли свой вклад.

Вначале они осели в Трастевере.

Потом их начали преследовать христиане.

Потом их переселили в гетто – все это известно, потому что дальше идет очень сложный период их взаимоотношений с местной властью.

Так вот, они тогда жили в Трастевере, а теперь это район Рима и там сейчас ничего не делают, а только едят. Я не хочу сказать, что это потому, что там были именно евреи, но именно они заложили иудейские харчевни.

Иудейско-еврейская кухня – это нечто особое!

Сейчас всего этого немного, потому что сравнительно мало евреев осталось в Италии, но блюда остались фантастические!

Например, Carcioffi alla Giudea – это артишоки по-иудейски, они еще иначе называются «артишоки по-римски». В римском гетто, в маленьких кошерных ресторанчиках, ты можешь взять эти артишоки в масле – это настоящее древнее блюдо.

Но двинемся по истории дальше.

Приносили свои привычки и морские жители Средиземноморья, арабы и греки.

Христофор Колумб тоже, кстати, выходец из еврейской семьи, поплыл открывать Индию, но открыл Америку и привез заодно картошку и помидоры. Безусловно, итальянская кухня моментально абсорбировала такой подарок. Скажи теперь, что картошка и помидоры не итальянские национальные продукты.

Это я взял такие эпохальные вещи.

Но сколько всего было по мелочам!

Много кто тут ходил с огнем и мечом, но все забылось.

А кухня осталась.

Как пойти в итальянский ресторан и не выглядеть идиотом

Я обожаю в фильмах сцены, где гости сидят в ресторане. Особенно эти сцены великолепны в фильмах про Джеймса Бонда. Пристрелив очередного злодея, он идет в ресторан, прихватив какую-то новую сексуальную подружку.

Там он сидит в шикарном костюме с бабочкой и, аккуратно отрезая крохотные кусочки фуагра, кладет их в рот.

Вино Бонд выбирает безошибочно, хотя это нетрудно, ибо на деньги английского бюджета можно купить его по цене от тысячи долларов за бутылку. При этом он ведет со своей девушкой беседу, намекая про секс после чизкейка, одновременно наблюдая за негодяем, который хочет его пристрелить еще до того, как чизкейк будет подан.

Эти сцены из «Бондианы» всегда остаются для меня недостижимым идеалом, потому что из всех правил ресторанного этикета я помню только то, что вилку нужно держать в левой руке, а котлету в правой.

Что касается проявлений истинного гурмана, то я умудряюсь каким-то непостижимым образом принести с собой, даже в самый элитный ресторан, привычки завсегдатая какой-то низкопробной забегаловки, потрясая официанта полным незнанием меню и считая, что главное блюдо в любом меню – это кетчуп.

Но и это не все.

Мою жену возмущает, как я, с невинной улыбкой, пытаюсь прояснить у двух японцев за соседним столиком, что именно они заказали, и потом говорю официанту, чтобы он принес мне «вот то, что у них на тарелках».

Но я не могу с собой ничего поделать. Более того, я считаю, что веду себя как настоящий мужчина, который не тратит время на поиск подходящего соуса к копченой гусиной грудке, а заказывает большой кусок мяса на кости и грызет его, сопровождая процесс довольным урчанием.

Так что, если говорить о моих попытках при походе в ресторан выглядеть как-то естественно, то все они были неудачны.

Однако известно, что изобретательный человек обязательно найдет виновного в своих бедах. Я тут не исключение. Насмотревшись триллеров, где кровавые маньяки объясняют, что они совершают свои злодеяния исключительно потому, что в детстве испытали стресс, облившись горячей манной кашей, я осознал, что в моих ресторанных неудачах виновен стресс, который я испытал, находясь в Америке.

Это была жуткая история, и произошла она в городе Денвере, штат Колорадо.

Мой денверский приятель спросил меня, бывал ли я когда-нибудь в настоящем американском стейк-хаусе. Я честно ответил, что не бывал и буду рад там побывать, особенно если меня угостят.

Мой приятель был состоятельным человеком, у него были «мерседес»-кабриолет и зубная практика, поэтому кусок мяса его бы не разорил. Мы договорились, что он заберет меня из гостиницы в семь вечера и повезет в лучший стейк-хаус города, в котором, кроме прекрасных стейков, еще живут и прекрасные традиции. На мой вопрос, а что это за традиции, приятель ответил, что нужно надеть костюм и галстук – без них туда не пустят.

Такой поворот событий меня несколько озадачил, ибо костюм в этой поездке у меня был один, а жирных пятен на этом костюме во время любого обеда я привык оставлять много. Но особо меня возмутила попытка нацепить на мою шею галстук. Если учесть, что на моей шее сидят, причем круглосуточно, мои милые детки, то цеплять туда еще и галстук мне показалось сильным перебором.

Однако, мой приятель был непреклонен. Он заявил, что если я не надену галстук, то никогда не попробую ребрышки с чарующим мексиканским соусом. Более того, мне никогда не встретиться с фирменным стейком «Счастливый Джон», толщиной в руку и размерами с полстола, подаваемый с горой жареной картошки, ведром салата и бочкой пива. Услышав подобное меню, я заверил приятеля, что поеду в стейк-хаус даже голый, на что приятель сказал, что голым стейки тоже не дают. Просто обязательно нужен галстук.

Через пять минут я был уже при полном параде, а еще минут через десять кабриолет приятеля свернул на стоянку стейк-хауса.

Над входом в заведение горела какая-то разухабистая надпись, над которой скакал световой ковбой, набрасывающий лассо на быка. В момент набрасывания лассо на шею быка последний несколько игриво и загадочно подмигивал входящим посетителям.

Мне бы обратить внимание на это подмигивание и вдуматься в его суть, но какое раздумье может быть у мужчины, когда он входит в дверь, за которой стейк толщиной в руку. Мужчина самонадеян, что часто заканчивается неприятностями…

Итак, мы вошли в дверь стейк-хауса и оказались в коротком коридоре, ведущем вглубь. Я сделал пару шагов и вышел в зал, который меня поразил.

Представьте себе огромное помещение, обклеенное пестрыми обоями и наполненное несколькими сотнями посетителей. Они не только внизу, но и наверху, на широком балконе, опоясывающем зал по кругу.

Среди посетителей мечутся официанты, одетые в ковбоев.

Громко играет кантри-музыка – она идет со сцены, где живой ансамбль наяривает песенку про какую-то Дези, которая обязательно должна дождаться кого-то и не смотреть на других парней, а то ей оторвут ноги. Удивительно, но практически весь зал подпевал музыкантам – видимо, несчастной Дези готовы были оторвать ноги все, кто заказал стейки.

Но главное было в центре зала. Там стояла огромная печь, весьма хитро устроенная: представьте себе сетку из толстого металла, висящую на цепях на лебедке. На сетку бросаются огромные куски мяса, заказанные посетителями. Мясо начинает жариться немедленно, ибо из нижнего этажа вверх, сквозь сетку, почти до потолка вырываются воистину адские языки пламени. Однако этот апокалипсис немедленно укрощается – одним движением главный повар дергает за цепь и гигантская сеть уходит куда-то вниз, где мясо переворачивают, солят, перчат и превращают в кулинарный шедевр. Через минуты три звучит мелодичный звонок, и сеть снова выныривает из огненной преисподни. Ее внимательно осматривает главный повар и, выловив готовые куски мяса, сбрасывает их на тарелки, чтобы официанты быстро разнесли это ароматное блаженство, пока оно не остыло.

Всю эту картину, которую я описал, я увидел за секунду. Больше времени у меня не было, потому что дальнейшие события потребовали от меня несколько иных качеств.

Итак, мой друг сделал пару шагов и оказался возле стойки, где сидел менеджер и что-то быстро шепнул ему на ухо, указав пальцем на меня.

Тот немедленно схватил микрофон закричал в него на весь зал.

Группа на сцене немедленно перестала играть, и все посетители повернулись в мою сторону. Те, кто поглощал стейки на втором этаже, немедленно побросали вилки и угрожающе свесились через перила.

Почувствовав себя в центре внимания, я стыдливо зарделся. Я не совсем понимал, откуда в городе Денвере знают о моих выдающихся журналистских качествах и высокохудожественных книгах.

Внезапно свет в зале погас и включился яркий прожектор, который, однако, осветил не меня, а противоположную сторону зала.

Менеджер что-то снова выкрикнул, все зааплодировали, а я подумал, что возможно сейчас придется танцевать Kazachek вприсядку, что мне категорически противопоказано, в связи с возрастным остеохондрозом в суставах.

Однако плясать не пришлось, ибо устроители шоу имели относительно меня, совсем другие планы.

Раздался удар гонга, люди, стоящие напротив, расступились, и из толпы появился чудовищного вида детина, одетый, как я понял, в костюм рестлера. Тем, кто забыл что такое «рестлинг», я напомню – на арену выходят немыслимы бугаи, которые сначала угрожают и проклинают друг друга, после чего дерутся на сцене, под гогот и свист публики, используя стулья, столы, выдернутую осветительную аппаратуру, огромные динамики и даже нетяжелых зрителей, которые подходят для удачного метания во врага.

Думаю, что рестлинг – это точная реализация древнеримской идеи «хлеба и зрелищ», только в данном случае хлебом были стейки, а зрелищем – я.

Публика в ресторанном зале взревела, а рестлер, схватив микрофон, что-то стал говорить в мой адрес, сопровождая монолог жестами, означающими мою смерть, что было несложно понять. Восторженные крики окружающих американцев подтвердили их желание наблюдать за кончиной гражданина Российской Федерации, причем немедленно.

Я стал искать глазами моего приятеля и, к ужасу, обнаружил его на противоположной стороне, возле детины-рестлера. Мой приятель радостно смеялся, делая жест рукой по горлу, видимо объясняя мне, как именно меня убьют, после чего бросят на сетку и зажарят с тмином и картошкой по-домашнему.

То, что мне, как Берлиозу, действительно отрежут голову, стало понятно по дальнейшим действиям детины. Ему немедленно подали огромные ножницы, и он стал двигаться ко мне, широко и недружелюбно размахивая этим символическим предметом.

Я понял, что мне конец, причем я сам в этом виноват. Любовь к джинсам и кока-коле, к фильмам со Шварценеггером и Брюсом Уиллисом, переоценка бигмака и недооценка отечественного борща со сметаной привели к закономерному моральному падению и недооценке врага.

Я в последний раз вспомнил символы Родины: Царь-пушку, которая никогда не стреляла, Царь-колокол, который никогда не звонил, двуглавого орла, головы которого смотрят в разные стороны и, конечно же, родной гимн, переделанный в тридцать восьмой раз.

И тут со мной произошла метаморфоза – я стал широко и презрительно улыбаться, демонстрируя этим врагам цивилизации превосходство и мужество гражданина России.

Я чувствовал себя одновременно Зоей Космодемьянской, Александром Матросовым, летчиком Гастелло, молодогвардейцами, причем всеми сразу, и даже Павликом Морозовым, правда, еще до того, как он предал своего отца.

Было видно, что я презираю моих врагов с их сочными стейками, холодным пивом и горами жареной картошки. Я презираю их, хотя от голода и вкусного запаха захлебываюсь слюной. А может, они хотят именно этого, ужаснулся я. Они задумали провокацию, они хотят, чтобы я захлебнулся, но потом объявят, что «русский либерал покончил жизнь самоубийством, не выдержав ужасов кровавого режима в собственной стране».

Безусловно, это был бы эффектный заголовок, хотя меня больше бы устроил другой: «Известный журналист подавился куском стейка, по причине низкой зарплаты на его радиостанции».

Однако мои враги не заметили моего морального превосходства.

Более того, моя жизнь вступала в завершающую фазу: детина приблизился ко мне и, выкрикивая какие-то проклятия, схватил меня за галстук.

Я что-то пискнул, на что зал ответил новой волной восторженного рева.

Убийца российского журналиста приблизил ножницы к моему горлу.

Я закрыл глаза и стал читать про себя, в качестве прощальной молитвы, основные положения «Хартии журналистов».

Ножницы щелкнули!..

Я ожидал услышать стук моей падающей головы, однако его не было.

Раскрыв глаза, я увидел следующую картину: мой убийца шел по залу, победно держа в руках мой галстук, который он отрезал почти по узел. Навстречу ему уже шел менеджер, неся большой молоток и гвоздь.

Я подумал, что гвоздь будут вбивать в меня, но им воспользовались для того, чтобы прибить мой галстук к стене.

И тут я понял, что пестрые обои на стенах, это, собственно, не обои, а сотни, если не тысячи, галстуков, также отрезанных у горла каких-то несчастных, которые, как и я, ничего не подозревая, купились на дешевую шутку так называемого «свободного мира», где ради наживы могут растоптать честь и достоинство маленького человека.

Мои протестные размышления были прерваны приятелем, который, смеясь, подошел ко мне и спросил, понравилось ли мне шоу.

Криво усмехнувшись, я сказал, что на его примере вижу, как погоня за «желтым дьяволом» может изменить человека. Однако приятель объяснил мне, что в этом стейк-хаусе отрезать галстуки новичкам – это такая многолетняя традиция. Он рассказал, что тут побывали разные популярные личности, были даже пара президентов, правда ножницы к их горлу не приставляли, так как они галстуки отрезали сами.

– Кстати, – подмигнул приятель, – новичкам, за муки и испуг, полагаются стейк, пиво и гора салата бесплатно. Более того, все уже на столе.

Последние слова несколько примирили меня с действительностью, и через пару минут я уже хрустел вырезкой, убеждая себя, что отвечать на вызов нужно, как советуют отечественные политики, асимметрично.

И я знаю, как ответить!

Я дождусь, когда мой приятель приедет в Россию, и устрою ему небольшое шуточное шоу с представителями одной знакомой организованной преступной группировки.

Думаю, что после пятнадцатиминутного висения вниз головой с моста над широкой и полноводной русской рекой, с последующим выкладыванием этого видео в «Ютьюб», он поймет, что шутки с гражданами великой России не остаются без последствий.

Замечу, однако, что я привел эту историю совсем не потому, чтобы рассказать леденящие душу обстоятельства. Просто, если убрать из нее уголовную составляющую, то кулинарный вывод будет прост: американская кухня прекрасна тем, что, зайдя в стейк-хаус, ты знаешь, что съешь стейк либо что-то подобное – конечно, если тебе не отрежут голову.

Однако, приехав в Италию, я столкнулся с трудностями. Открыв меню, я обнаружил в нем наличие массы неизвестных блюд, названных непонятными словами. Японцев, в тарелки которых я тыкал пальцами, чтобы заказать подобное, рядом не было.

Мой призыв принести мне «что-то первое, потом второе и водичку с газом» было встречен презрительным взглядом хозяина ресторана, который лично брал у нас заказ.

Спас меня все тот же Букалов, который взял меню и на прекрасном итальянском языке заказал не только все необходимые блюда, но и соусы к ним, а также определил степень прожарки, очередность подачи и необходимое вино.

Хозяин ресторана радостно прослезился и побежал на кухню.

Что касается меня, то я, во время этого обеда, еще не раз восхитил присутствующих своей ресторанной дремучестью.

Особенно присутствующим в ресторане запомнились мои уморительные попытки приладить падающую салфетку к костюму, чтобы защититься от пятен, а также позорные попытки вырвать использованную тарелку из рук официанта, в то время как он пытался ее заменить на чистую.

Вот почему следующей темой нашего разговора я избрал правильный поход в итальянский ресторан.

Эта тема Алексею понравилась, мы открыли бутылку ароматного Pino grigio и приступили к беседе.

– Итальянец никогда не начнет свою ресторанную трапезу с первого блюда, с пасты, – начал Букалов. – Итальянец начнет ее с закуски, и это обстоятельство требует особого разговора.

Итальянец заходит в ресторан и говорит «Di antipasti cosa abbiamo?», что означает: «Какие у нас сегодня закуски?»

– А что за странное слово «антипаста»?

– Если паста – это первое блюдо, то антипаста – это перед первым блюдом.

– Но ведь паста – это конкретные макароны! – изумился я.

– Да, в том числе это макароны, которые идут на первое. Я понимаю, что сразу это в голове уложить трудно, поэтому помогу примером.

В Москве, если ты помнишь, на Ленинградском проспекте есть ресторан «Яр».

– Конечно, помню, он в помещении гостиницы «Советская».

– Верно, и это важное обстоятельство. Так вот, в период моей молодости прямо на противоположной стороне проспекта находилась шашлычная, не помню название. Да это и не важно, потому что мы все называли ее «Антисоветская». А потом такое название ей дали официально. Позднее, правда, вокруг этого названия был известный тебе скандал, название сняли, но аналогия с антипастой понятна?

– Теперь понятна. Тут важно разъяснение на национальных примерах, – согласился я.

– Тогда возвращаемся к закускам.

Итак, ты решил взять закуску, антипасту, и, чаще всего, тебе нужно будет эти антипасты выбрать самому.

– Шведский стол?

– Да, но только по форме. Тут, как говорят итальянцы, Imbarazzo della scelta – затруднение с выбором. Потому что с этими закусками ты рискуешь уже никогда не съесть ни первого, ни второго, я уже не говорю про десерт, ибо перед тобой это потрясающее сочетание всей средиземноморской диеты.

Там и овощи, и рыба, и мясо, причем иногда на стыке.

Я очень жалею, что однажды, когда я попал в Москве на одну из твоих замечательных кулинарных передач и мы говорили про мясо, я умудрился не произнести слова Vitello tonnato.

А ведь это великолепное итальянское изобретение, которое я обожаю, – телятина в тунцовом соусе!

Это только итальянцы могут придумать.

Представь – ломтики нежнейшей телятины покрыты изысканным соусом из тунца.

– Мясо-рыба! – восхитился я.

– Да, но туда еще добавляют каперсы и иногда зелень. Это сочетание бесподобно. Будешь в ресторане – возьми эту закуску.

Сами закуски могут быть горячие и холодные: например, креветки в шляпках шампиньонов – это в горячем виде подается. Есть отварные на пару овощи. Есть они же, но на гриле.

Но можно заказать себе что-то и специально. Например, продолжая тему с тунцовой телятиной, ты можешь взять себе великолепное римское блюдо fiori di zucca. Это тыквенный цветок.

И с ним связана одна занимательная история.

Моя жена Галя, когда приехала в Италию, то жила один месяц в Тоскане – она осваивала итальянский язык. Соседи-итальянцы были очень дружелюбны и начали завязываться разные знакомства.

И вот, в один прекрасный день хозяйка соседней квартиры принесла ей красивый букет желтых цветов. Галя была очень тронута и, под взгляды соседки, поставила их какую-то банку, как полагается, чтобы сохранить аромат.

Соседка долго мялась на пороге, не решаясь что-то сказать. А потом не выдержала и объяснила, что эти цветы не нужно нюхать. Их нужно есть!

То есть, берется этот тыквенный цветок, внутрь кладется анчоус, кусок сыра, долька маслинки и всякое подобное. Потом цветочек закрывается, опускается в тесто и жарится во фритюре. И ты получаешь такой пирожок, пончик.

Это невероятно вкусно! И может сравниться только с «мясо-рыбой» – тунцовой телятиной.

Вот какие блюда нужно пробовать в Италии!

А любители риса могут заказать себе рисовые бомбочки со специями, обжаренные в масле suple. Маслины обжаривают в тесте и начиняют их фаршированными же маслинами, делая из них специальный фарш.

Это римские горячие закуски.

И нужно заставить себя их изучить, потому что формы и виды закусок невероятно разнообразны.

Например, мы не упомянули всякого рода пироги или блины, начиненные разными овощами – ты режешь их как слоеное тесто.

Есть еще масса закусок в яйце, в основном это овощи.

И, конечно же, в качестве особой отдельной холодной закуски на отдельном блюде стоит сыр моцарелла. Ты можешь взять моцареллу с помидорчиками caprese.

– О-о, а какой у итальянцев роман с моцареллой!.. – Алексей всплеснул руками.

– Этот роман у меня не сложился, – заметил я холодно. – Для меня этот буйволиный сыр – экзотика, не более. В привычных сырах есть какой-то вкус. Моцарелла же как будто намеренно безвкусна. Я каюсь, но не понимаю, почему вокруг моцареллы такие радостные танцы. Кроме того, мне не нравится, что иногда это слово не склоняется… Не по нашему это как-то…

– Однако ты точно подметил особенность этого сыра – у него, если так можно сказать, чистая линия вкуса, – парировал Букалов. – Это как бы квинтэссенция молока буйволицы, как цветы и трава, которые она жует.

Самое замечательное в моцарелле – это то, что она прекрасно сочетается с другими продуктами. Я люблю ее есть с помидорами, с кусочками грибов, с зеленым генуэзским соусом pesto.

Ее кажущееся отсутствие вкуса только оттеняет, подчеркивает «соседний» вкус.

Мы дальше будем говорить об огромном значении моцареллы в появлении пиццы, но и как закуска – это великолепно.

Тут еще нужно понять, что итальянцы едят не только ртом, но и глазами. А когда ты подходишь к обеденному столу и перед тобой красные помидоры, белый сыр, разноцветные овощи всех оттенков, рыба и мясо, все это бурлит цветом, над столом смешиваются удивительные запахи – ты понимаешь, что не зря итальянцы могут за едой говорить только о еде и ни о чем другом.

– В грузинском языке есть выражение, которое замечательно переводится на русский: «напоить глаз», – заметил я. – Моя Тамуна говорит это выражение, когда идет не только на какую-нибудь выставку, но и в хороший торговый центр. Не обязательно что-то покупать, просто это разноцветие и разнообразие имеет, оказывается, определенную самоценность. Говорят, что хождение по магазинам помогает бороться с хандрой. Наверное, итальянская кухня так же воздействует?

– Безусловно. Итальянская кухня – это и разноцветие, как ты сказал, но главное – разновкусие.

Букалов восхищенно закатил глаза.

– И почему бы об этом не поговорить за столом? Понимаешь, я с восхищением отношусь к этому неравнодушию итальянцев к собственной еде. Для меня это еще особенно ценно тем, что это происходит в эпоху нарастающего наступления фастфуда. Конечно, в каждом итальянском городе есть два-три «Макдональдса», там вьется молодежь, но основная масса итальянцев фастфуду сопротивляется. Кто пассивно – традицией. А кто активно – например, я!

– Бьешь витрины «Макдональдса»? – я представил себе почтенного Букалова с платком на лице и битой в руках, дерущимся с полицейским.

– Есть способы получше, – он подмигнул. – Знаешь ли ты, что в Италии есть организация, общественная конечно, которая называется «слоу-фуд». И я состою ее членом, они мне присылают разные брошюры, проспекты.

Более того, в ассоциации иностранной прессы есть секция «слоу-фуд». Ты подходишь к стенду, там всякие объявления о пресс-конференциях, и вдруг видишь: «Секция „слоу-фуд“ проводит дегустацию блюд области Абруццо». Причем приглашают всех в ресторан, который они называют «посольством Абруццо в Риме», а Абруццо – это всего лишь одна из двадцати итальянских областей. Казалось бы, какое у нее может быть посольство? Но нет, они себя называют именно посольством.

И таких посольств очень много.

– Здесь есть посольство Сардинии, сардинской кухни, – продолжал он. – Замечательная кухня, она примиряет море и горы, потому что, с одной стороны, там пастухи, а с другой – бесконечные неводы. И вот эти сардинские рестораны – это украшение любого итальянского города, в частности Рима.

С миру по нитке – итальянцу обед…

На самом деле любой обед итальянца, гурмана, любителя хорошо поесть, всегда интернационален. Он не из разных стран, но из разных регионов Италии.

Ты ешь ризотто – это Милан, север.

Ты заказываешь итальянские пельмени – равиоли с невозможным количеством наполнителей и соусов – кстати, это тоже «первое», паста.

Потом ты колеблешься, что взять дальше – рыбу или мясо.

И ты выбираешь, например, юг, а это рыба.

Рыба может быть по сезону – белая, красная, привезенная или выловленная тут же, свежая.

Потом ты заказываешь морепродукты и их приносят горячими – например, ракушки в бульоне. И ты макаешь в бульон свежий хлеб.

Но потом ты заказываешь второе блюдо, например, флорентийский бифштекс bistecca alla fiorentina – кусок живого мяса – такое ощущение, что это сыроедение, настолько это мясо дышит на тарелке.

Но ты можешь взять и римский вариант – потрясающую баранину, молодого ягненка, abbacchio, которого тебе сделают по-римски, с корочкой. Пальчики оближешь!

Букалов сделал вздох в своей кулинарной песне, что дало мне возможность вставить слово.

– А можно то, на что подсели мои дети? – costoletta milanese – важно произнес я, удивляясь, что запомнил название.

– О, да, это разновидность венского шницеля, – восхитился Алексей моим тонким знанием предмета. – Это говядина в панировке. Но есть еще римский вариант мяса, кроме баранины, так называемый salta in bocca alla romana – это значит «Прыгай в рот по-римски». Это ломтики телятины, на которые кладут сверху кусочки «шпека», поджаренные кусочки копченной ветчины. Вкуснейшее блюдо!..

Я сглотнул слюну. Букалов смотрел на мои голодные судороги с холодной улыбкой. Видимо, он в детстве мучил кошек.

– Но, наконец, ты дошел до десерта, если еще жив! – продолжил он задушевно. – И тут ты, конечно, выберешь cassata siciliana – это такое мягкое сицилийское мороженое или cannolli siciliani – это такие палочки-пирожные, наполненные свежайшей сладкой творожной массой.

Это великолепное блюдо, и его делают только на Сицилии. А сверху оно посыпается сахарной пудрой, и это выглядит как произведение искусства. Потому что с одной и с другой стороны палочки вставляется цукатик.

Далее ты поглощаешь фрукты.

А потом наступает момент, когда ты заказываешь кофе.

У меня всегда в этот момент возникает вопрос: почему у нас, в Москве, никогда не было этого волшебного кофе, несмотря на то, что стояли лучшие итальянские кофе-машины?

Алексей вопросительно посмотрел на меня.

– Не знаю, – я пожал плечами и торопливо схватил со стола последний бутерброд. – Вообще-то, если вспомнить известный анекдот, то, чтобы был чай, надо класть заварку. Наверное, и с кофе так же.

– Не совсем, хотя мысль верная, – засмеялся Букалов. – Но дело тут более тонкое, почти мистическое.

Как бы мы не хвалили итальянскую технику, дело, конечно, в другом – в воде, воздухе и людях, которые кладут в машину кофе, а не какую-то сомнительную кашицу. И тогда даже в маленьком супермаркете ты получаешь чашечку шикарного espresso или doppio caffe или caffe ristretto.

– А капучино?

– Капучино тоже хорош, но это продукт особого времени. Капучино ты можешь пить только утром. Ты не можешь его пить после обеда.

– Почему, я, например, пил. Правда, бармены на меня таращились, но это, наверное, просто потому, что я красивый такой… А что, нельзя?

– Да-а, даже не знаю, как тебе это проще пояснить. Давай опять на примере. Есть такая шутка, что если ты идешь по Москве и навстречу тебе идет человек и он улыбается, то он либо идиот, либо иностранец.

Так и здесь – если ты в ресторане после обеда закажешь капучино, то ты… иностранец. Как минимум.

Итак, капучино – это утренний напиток. Вкушается с круассанчиком с кремом или джемом.

– Я хожу в супермаркет рядом с домом, – заметил я. – Обычный супермаркет, но при входе кафе с маленькой стойкой и барными стульчиками. Два молодых человека все время делают кофе. Так вот, этот неземной аромат расползается по всему магазину. Даже в рыбном отделе, где лежат кошмарной величины омары и где сам себе насыпаешь креветки, даже они как будто в кофейной ароматной шубе.

– Хорошие ребята, наверное, этот кофе делают. Настоящий. Конечно, в нашем перечне самых важных признаков хорошей итальянской кухни не будем забывать о главном, наверное, – о честном и порядочном хозяине ресторана и таком же шеф-поваре. Тут нечестные уходят.

Но, кстати, есть исключение, о котором нужно знать. То обстоятельство, что Италия – туристическая Мекка, играет с ней злую шутку. Я часто слышу от своих друзей, приехавших в Италию, что они невкусно поели или их плохо обслужили. И тогда я задаю им один и тот же вопрос – где это было. И получаю один и тот же ответ – в самом центре, в главном туристическом районе.

И я тогда напоминаю друзьям, что итальянцы – не ангелы и что если твой ресторан в самом бойком месте, то у тебя и цена будет повыше и качество похуже. Потому что забежал к тебе турист, съел все не задумываясь и побежал дальше. А потом, когда у него заболит живот, он бы тебе многое сказал, но он уже у себя в Австралии или в России.

Конечно, так ведут себя не все рестораны в туристических районах, но отсутствие вот той самой «обратной связи», которая создает репутацию, и приводит к разочарованию гостей.

Поэтому простой совет: отклонитесь в своем маршруте на пару-тройку улиц влево или вправо от основной туристической реки, пойдите на те улицы, где несколько пустынно. Там тоже есть ресторанчики.

Пройдите мимо них и внимательно посмотрите, кто именно там обедает.

Если туристы в больших кепках от солнца, вооруженные фотоаппаратами, картами и пакетами с сувенирами, то пройдите еще пару улиц.

Если сидят местные – а вы их сразу определите по неброским костюмам и итальянскому языку, то это верный выбор. Местные всегда знают, куда ходить. А рестораторы вне туристической зоны насмерть бьются за клиента.

Конечно, не каждому захочется идти пару километров даже за хорошей тунцовой телятиной. Но это стоит того. Потому что среди ваших открытий Италии кухня должна занимать одно из важных мест. Ибо это такой же феномен культуры, как Собор Святого Петра в Ватикане или мост Понте-Веккио во Флоренции.

И если вы пролетели тысячи километров, чтобы увидеть камни или картины, то не ленитесь пройти еще пару, чтобы побаловать себя хорошим рестораном, ибо правильный итальянский обед даст вам силы на все остальное.

Пицца как сумасшествие

Если вы берете детей в Италию, то на второй день они забудут все, чем их кормили. Самые любимые блюда исчезают из их жизни. Остается только одно – пицца.

Утром, днем и вечером.

Можно пиццу готовую, можно замороженную, можно с кетчупом, а можно и с молоком.

Если кусок пиццы остался, он кладется под подушку.

То есть, когда дети прикасаются к пицце, с них сразу сползают все наслоения прошлой домашней кулинарной культуры и бабушкиных традиций.

– И это правильно, – радостно воскликнул Алексей. – Когда традиции немного отходят в сторону, это дает возможность взглянуть на какое-то явление свежим взглядом.

Так вот, давай свежим взглядом посмотрим на пиццу, тем более что это блюдо – безусловно, славное кулинарное явление.

Многие уверены, что точно так же, как и другие итальянские блюда, пицца начала свое победное шествие по миру отсюда, из Италии.

Да, она родилась в Италии, потом долго путешествовала по миру и уже потом победно вернулась в Европу из Америки. Это было сразу после Второй мировой войны, когда американская армия шагала по Европе. В армии были тысячи итальянцев, многие из которых уже не в первом поколении жили в Америке и довольно быстро организовали там ее производство. И уже оттуда разнесли по миру.

Но, конечно, именно тут, в Италии, пицца обрела свои древние корни. Считается, что кухни Древнего Египта, Древней Греции и Древнего Рима уже имели подобные блюда.

Но само слово pizza прослеживается только в конце десятого века, и это название тоже странным образом впитало в себя подобные, похожие названия из самых разных близких языков.

Неаполитанцы употребляют слово piza, это обозначение «выхватывания из печи».

Древние римляне употребляли слово picea, называя так почерневший от жара низ хлеба.

В нынешнем итальянском языке есть слово pizzicare – синоним слова «щипать».

Но не забудем и ближневосточную «питу» – не правда ли, похоже – она ведь тоже плоская, хотя толще.

– Я знаю, что сразу несколько маленьких ресторанчиков в Штатах борются за звание «Именно тут родилась пицца». Победителя пока нет, – заметил я.

– Да, хотя считается, что американская пицца родилась в Чикаго. Но точно известно, что именно в 1957 году появились первые пиццы-полуфабрикаты. Но, конечно, мы не будем оскорблять пиццу разговорами об ее американской копии с толстым тестом, а поговорим об оригинале, который возник в XVI веке, сразу после того, как в Италии появились помидоры. Потому что только итальянская пицца могла родить такое понятие, как pizzaiolo – пиццайоло, то есть тот человек, который стоит у печи и выпекает пиццу. Это почетный поварской титул, он очень часто передается по наследству и хорошего пиццайоло ценят на вес золота.

Если ты помнишь, я рассказывал, что первое знакомство с итальянской кухней у меня произошло в Сомали…

– Интересное место для знакомства с итальянской кухней… – хмыкнул я.

– Это было в начале 60-х годов, и тогда это была совсем другая страна, – уточнил Алексей. – Она только освободилась, еще чувствовался запах итальянского протектората, там было много итальянцев, а в центре города – пиццерия. Ресторан, который назывался Capucetto nero – «Черная шапочка». Для оригинальности.

И вот в этой «Черной шапочке» висело объявление: «Пицца по четвергам».

Я очень заинтересовался, почему по четвергам, а не каждый день. И хозяин мне сказал: «Вы понимаете, у нас пиццайоло очень старый человек и не может стоять у печи каждый день, он устает».

И, действительно, я замечал, что в четверг приходил такой замечательный седой человек. Ресторан открывался в час, он приходил к двенадцати, разжигал печь и стоял возле нее до вечера.

– Какое ответственное отношение к пицце. Нет, чтобы схалтурить…

– Не могут.

Идем далее. Хочу тебе напомнить, что все пиццерии делятся на две категории: те, у которых электрическая печь, и те, у кого дровяная, – продолжил Букалов. – И я тебя уверяю, что в каждой пиццерии, где есть дровяная печь, это где-нибудь написано: на рекламе, на афише, на двери ресторана.

Именно потому, что в дровяной печи получается настоящая пицца. Конечно, электрическая печь наступает, качество пиццы и в ней превосходное, но… чего-то не хватает. Непосвященный не заметит, и туриста, обычно, кормят пиццей из печи электрической.

Но если ты знаешь волшебные слова Forno a legno – дровяная печь, то ты о ней спросишь. И тебе могут сказать, мол, извините, у нас сейчас дровяная печь не работает, дров не завезли. Но тогда ты им ответишь: вот когда заработает, тогда я к вам и приду. Это такие маленькие хитрости.

Средний специализированный ресторан-пиццерия имеет от семидесяти до восьмидесяти видов пицц.

И вот что важно отметить. За последнее время пицца каким-то образом из раздела фастфуда перешла в раздел прямо-таки королевы итальянской кухни. А раз так, то появились действительно очень хорошие рестораны высокого класса, где теперь принято иметь пиццайоло.

– Но, с другой стороны, я не совсем понимаю, как пицца может быть элементом высокой кухни, – я пожал плечами. – Ведь, прости меня, это не более чем блин тонкого теста с разнообразной россыпью чего-то вкусного сверху.

– Когда все хорошо организованно, то тебе кажется, что все просто. Но именно то, что пицца, если можно так сказать, выросла в статусном положении, что дорогие рестораны внесли ее в свое меню – это значит, что пицца – не просто блин из теста. Причем эти рестораны тоже относятся к пицце в своем меню очень серьезно. Например, при входе написано Pizza di sera, то есть «пицца по вечерам».

Так что, вечером, после сиесты, пиццайоло приходит, разжигает печь, и, кстати, ты можешь выбрать себе место возле него. И тогда ты будешь весь вечер видеть, как он мастерски орудует у печи.

Мы уже говорили с тобой о том, что пицца прожила несколько рождений и несколько жизней. И даже название некоторых ее видов не случайно.

Например, знаменитая пицца «Маргарита» – это ведь не в честь цветочков маргариток, а в честь Маргариты, королевы Италии. Она 120 лет назад попробовала в одном из ресторанов Неаполя пиццу, которую сделали в ее честь, и в этой пицце были цвета итальянского «триколора»: там были кусочки зелени, там лежала моццарелла, там были томаты. И вот этот бело-красно-зеленый флаг, который сначала был флагом Савойской династии, флагом итальянского королевства, а сейчас флаг Итальянской республики, воплотился в пицце.

Этот факт твои дети не знают, знают только красивое название «Пицца Маргарита».

Мы тут уже говорили об этимологии слова «пицца». Я вот еще одно слово вспомнил – pizzo, что означает «кружева».

– К великим явлениям нам остается лишь подбирать названия, – заметил я.

– Именно, – подтвердил Букалов. – И вот я думаю, сколько поколений и народов должны были поработать над этим «простым кругом из теста».

Работали несколько цивилизаций.

Германские племена должны были разорить Рим.

Должны были прийти лангобарды – это другие германцы, они пришли со своими буйволами и буйволицами. А буйволицы давали молоко, из которого научились делать моцареллу.

И вот уже есть иудейская лепешка и немецкая моцарелла.

Но проходит еще тысячу лет и к ним добавляются помидоры из Нового Света – ты прямо видишь, как постепенно усложняется рисунок этого кружева. Каперсы, салями и прочее украшательство появилось позже.

Но и это не все!

Пиццайоло делает пиццу двух видов – открытую и закрытую.

Закрытая больше похожа на грузинский хачапури и называется calzone – буквально это «брючина».

Так вот, когда к тебе подходит официант и интересуется твоим настроением, ты можешь сказать aperta или calzone. И тебе ее немедленно сделают в печи. Это я говорю к тому, что помимо этих семидесяти наименований, о которых ты уже прочел в меню, ты еще можешь выбрать и то, как она будет сделана.

– Но к какому-то виду пиццы как будто «прилипаешь», – признался я. – Дети требуют «Маргариту», я презираю их детский диетический выбор и заказываю себе на пиццу какие-то сосиски и копчености. Но жена за сосиски называет меня «плебеем» и заказывает себе исключительно quattro formaggi.

– О-о, твоя жена знает что заказать, – отметил Алексей. – Это классика in bianco, классика белой пиццы. Есть люди, которые не любят томаты.

Реплика Букалова о классике in bianco немедленно вогнала меня в краску, потому что дала возможность осознать собственный жалкий кулинарный уровень. Хотя я должен быть завсегдатаем ресторанов, ибо журналистская профессия как бы навевает простую мысль: парень, а не устал ли ты сидеть за компьютером?

По идее я должен сразу встать и отобедать в каком-то ресторане, причем, не жалкий комплексный обед, а серьезное блюдо, требующее благородной сосредоточенности над тарелкой.

На фоне этих вполне ясных планов остается не совсем понятным, почему любой мой поход за едой всегда заканчивается жалкой сосиской в тесте или, в крайнем случае, шаурмой, в которую по знакомству мне кладут чуть больше салата, чем другим. Хотя, если вспомнить, и у меня были гастрономические открытия.

Когда при Горбачеве стали пускать за границу, я впервые в жизни поехал в Америку. И моя приятельница повела меня в мексиканский ресторан. Я боялся, что там все острое, но она объяснила, что острота как бы приглушена, чтобы все могли есть. Мы взяли какие-то блинчики с мясом.

Я их откусил и впал в транс. И вот почему.

По школьным урокам я помнил, что у нас на языке есть всякие вкусовые рецепторы. Так вот, когда я откусил этот блинчик, то оказалось, что большая часть этих вкусовых рецепторов на моем языке никогда не была задействована. То есть, я к тому времени прожил полжизни, но эти вкусы мне не были известны. И я пораженно к себе прислушивался, или, вернее сказать, «привкусивался».

Это к разговору о пицце «Четыре сыра».

Каждый человек обязательно должен попробовать эту пиццу. Вначале вы почувствуете вкус каждого сыра, а потом эти сыры начнут смешиваться на языке, рождая невероятные вкусовые обертона. Это похоже на ощущение, когда ты на каком-то высоком приеме стоишь с шампанским среди волн изысканных женских ароматов.

Я тогда, кстати, понял смысл кулинарного туризма. За макаронами на край света не поедешь. А за пастой с изысканной подливой – да!

И еще. Обычно харизму имеют люди. Вокруг таких харизматичных людей рождаются мифы, каждый их шаг – предмет обсуждения.

Не имеет значения, что поет в новом клипе Мадонна – важно, какое у нее платье и прическа.

Но есть и предметы с харизмой.

Однажды я разговаривал с фанатом мотоцикла «Харлей-Дэвидзон», и он сказал мне, что вообще-то сам этот мотоцикл не является техническим совершенством, но он является культом. И те, кто ездят на таком мотоцикле, любят его совсем не за современную электронику или новую систему впрыска, а за то, что они ездят на легенде. И всяческие шляпы, кожаные куртки и спецсапоги – это уже производные этой легенды.

Такую «легенду» можно бесконечно украшать какими-то лампами, раскрашивать в разные цвета и даже навешивать шарики. На обычный мотоцикл все это вешать бессмысленно – смысловой контрапункт не будет понятен. А на «Харлей» можно.

Это как одеть любимого дедушку в костюм Деда Мороза.

Как журналист, постоянно имеющий дело с новостями, могу свидетельствовать: пицца – это не только массовое сумасшествие, но и настоящий культ. Только с ней можно вытворять что угодно, но при этом пафос или юмор действа будет понятен.

Мы еще будем подробно говорить о Римском Папе, но чего стоит тот факт, что Иоанн-Павел II однажды лично приветствовал двухтысячную толпу изготовителей пиццы, которая собралась на площади Святого Петра по поводу своего профессионального праздника.

В штате Индиана в ресторан «Пицца-Хат» каждую пятницу приходила дама со своим семейством и заказывала одно и то же – пиццу с маслинами, грибами и колбасой «Пепперони». И каждую пятницу их обслуживала одна и та же девушка Джессика Осборн. Обслуживала весело и приветливо. А когда семья уходила, то она подбирала небольшие чаевые. Но однажды, после очередного наслаждения пиццей, дама протянула Джессике конверт. Это были чаевые, но в размере 10 000 долларов – за веселость и приветливость.

А в меню одного из ресторанов Манхэттена появилась пицца стоимостью в 1 тысячу долларов! В пицце под названием Nino’s Bellisima гурманы обнаружат помимо прочего хвосты омаров, четыре сорта икры, немного специй и васаби. Пиццу диаметром 30 см можно разрезать на четыре части по 250 долларов за порцию.

Но итальянцы ценовой рекорд быстро вернули на родину, выпустив пиццу стоимостью 8300 евро. Ее подают в городе Агрополи на юге страны. Пицца диаметром 20 см называется «Людовик XIII». Для ее приготовления используются продукты только высшего качества: особого сорта мука, красная австралийская соль Murray River. В начинку добавляют икру тунца, лангуста, омара. Все это заливается коньяком Louis XIII Remy Martin.

Те, кто заказал «Людовика» на свою океанскую яхту, утверждают, что простая «Маргарита» значительно вкуснее.

В экспериментах с пиццей не отстает и Британия. Английская сеть супермаркетов Iceland планирует выпустить на рынок новую, возбуждающую пиццу, которая, по словам одного из представителей фирмы, «заставит сердце биться чаще и приведет к взрыву сексуального желания». При этом чудо-пицца будет возбуждающе действовать не только на мужчин, но и на женщин. Секрет возбуждающей пиццы в присутствии артишока, спаржи, чеснока, лука, имбиря и перца.

А что, разве кто-то сказал, что пицца обязательно должна быть круглая? Вроде бы никто не говорил. И на итальянском фестивале пиццы Pizzafest демонстрировались пиццы «Яхта Красная Луна», «Кубок Америки и даже „Софи Лорен“. И, кстати, лучшим оказался японец, посрамивший всех легендарных итальянцев.

В играх с пиццей некоторые доходили до абсурда. Американская сеть пиццерий Papa John`s однажды в целях некой пиар-акции продавала большую пиццу с одним наполнителем всего по 23 цента за штуку.

Естественно, стояли длинные очереди, потом народ все съел и началась свалка тех, кому не досталось. Пришлось вызывать в полицию.

Но апофеозом игр вокруг пиццы, конечно, стал случай, когда новозеландец Уолтер Скотт выставил свою душу на интернет-аукцион, заявив, что поскольку он ее не видит и не слышит, то она ему не нужна. Появились покупатели, но разразился скандал, и душу с аукциона пришлось снять. И тогда к Уолтеру пришли представители местной ресторанной сети «Адская пицца» и приобрели его душу за 3,8 тысяч долларов, о чем свидетельствует соответствующий сертификат, вывешенный в одном из заведений этой сети.

Важно понять, что все эти курьезные случаи вряд ли могли произойти, например, с холодильником. Или, если брать еду, с рождественской индейкой, или со скучным, но полезным пакетом молока.

Но именно пицца, с ее невероятной историей, солнцеобразной формой и содержанием, ограниченным только вашей фантазией, становится, в конце концов, объектом культа, поклонения, обожания и насмешек.

И все ей на пользу.

– О чем ты задумался? – неожиданно спросил меня Алексей.

– Я хочу пиццу, – закапризничал я. – Мою любимую, с сосисками.

– Пицца будет! – туманно пообещал Букалов и тоном учителя продолжил: – Если очень хочешь пиццу, то давай вначале разберемся, как, собственно, брать пиццу, как ее заказывать.

Ты знаешь, что в хороших ресторанах большие печи, так что сами блины пиццы получаются немаленькими. Но вот казус: я иногда бываю с приезжими друзьями в ресторане, и когда предлагаю им заказать пиццу, они смущаются и выбирают другое блюдо.

Я не сразу понял, в чем дело.

Оказывается, они боятся двух вещей: обилия и однообразия. То есть, им кажется, что им принесут огромную пиццу, и они смогут только ее и съесть. Но они пришли в ресторан и хотят «оттянуться», то есть, заказать половину меню. И в чем-то они правы – ведь они приехали на пару дней.

В этом случае, я им советую забыть, что они в ресторане и заказать каждому разные пиццы – что кому нравится. Потом нужно сказать официанту, чтобы он порезал каждую пиццу на треугольники – для этого у него есть специальный ножик с круглым колесиком, как стеклорез. После чего, никого не стесняясь, нужно обменяться кусками пиццы.

А теперь считаем: пицца делится на пять-шесть кусков. Вы заказываете пять-шесть разных видов пиццы, в результате каждый получает роскошную пиццу шести видов. Только разрезанную. Так делают все и без всякого стеснения. Более того, есть некоторые рестораны, которые подают одну пиццу, но на один блин кладутся разные заправки.

Как видим, пицца – это не просто блюдо, это социальное явление.

Мы уже говорили, что еда – это времяпровождение, passatempo.

И пицца – это тоже времяпровождение, причем крайне демократичное, несмотря на элитный ресторан, в котором ты ее заказываешь.

– А какая пицца считается лучшей? – спросил я.

– О-о, это тяжелый вопрос, – вздохнул Алексей. – Как определить, кто делает лучшую пиццу, если в Италии более тридцати двух тысяч пиццерий!

Конечно, теперь каждый регион имеет свою пиццу, но законодательницей моды считается пицца из Кампании, из Неаполя. Но и там растеряешься – в самом Неаполе не менее восьмисот пиццерий.

Но пиццы из Кампании – это классика.

А дальше каждый регион добавляет какие-то свои ингредиенты. Скажем, в горных районах, в Альпах, там пицца обязательно с грибами.

– Тут я на каждом углу слышу словосочетание funghi porcini.

– Это значит «былые грибы», но русский аналог названия (а не грибов) – это «свинушки». «Порчини» – значит «поросята». Для меня эти грибы – одна из загадок. Я понимаю, почему круглый год можно есть шампиньоны – их выращивают в теплицах. Но откуда они круглый год берут белые грибы? Тем более, что итальянцы относятся к белым грибам как к очень распространенному продукту и кладут во многие блюда.

Сравнительно недавно я видел замечательную карикатуру из австрийского журнала. Дело в том, что эти грибы растут на склонах Альп, которые разделяют Австрию и Италию. Границы, как тебе известно, практически нет. Австриец, чтобы пойти на эту «смиренную охоту», собирать грибы, должен купить лицензию, а итальянец себя не утруждает этими тонкостями. Они приезжают на автобусе, высаживаются десантом с большими корзинами, углубляются в чащу, срезают у грибов только шляпки и уезжают.

Так вот на карикатуре был изображен белый гриб, опоясанный патронташем с лупарой. Лупара – это сицилийское короткоствольное ружье, обрез. «Лупа» – значит «волчица», с этими ружьями пастух охраняет стадо от волков.

И белый гриб стоит под елкой с лупарой – и подпись: «Грибная мафия».

Сногсшибательное «лимончелло» и чача по-итальянски

– Кстати, – Букалов хитро посмотрел на меня. – Вот если ты берешь пиццу, чем ты ее запиваешь?

– Я человек простой, – ответил я, пожав плечами. – Пицца идет у меня под пиво. Я беру большой бокал и мастерски распределяю пиво так, чтобы последний кусок запить последним глотком.

– Катастрофа! – ужаснулся Алексей. – И именно о подобном преступлении я читал в интервью одного известного итальянского сомелье. Разговаривая с иностранным журналистом, он сказал: «Обратите внимание, молодежь запивает пиццу пивом!»

Я об этом как-то не задумывался. А ведь действительно, в северных районах принято к пицце брать кружку пива.

И этот сомелье в ужасе говорит журналисту: «Но ведь это профанация. Это масло масляное! Как можно один дрожжевой продукт запивать другим дрожжевым продуктом?!»

Действительно, пиццу нужно запивать вином, причем хорошим вином. И есть несколько сортов вина, которые рекомендуются к той или иной пицце. И она очень хорошо с вином монтируется.

К счастью, добавил сомелье, сейчас в этих ресторанах, где появляется пицца, обязательно рекомендуют красные или розовые вина.

Интересно, что за границей пиццу запивают вином, потому что срабатывает стереотип: пицца – Италия – вино. А в Италии, как видим, проблемы. Сомелье объясняет это агрессивной рекламой пива, ведь реклама вина практически запрещена.

Это при том, что в Италии нет своей собственной пивоваренной промышленности, честно говоря. Есть Peroni, есть Nastro azzuro – «Голубая лента» – хорошее пиво, но оно делается на немецком оборудовании.

– Ты сам говорил, что итальянская кухня вообще и пицца в частности пережили множество волн нашествий, и это только их обогатило. Может, пиво как-то облагородит пиццу, – предположил я.

– Да, конечно, можно и макароны с хлебом есть, я такое видел, – снова возмутился Алексей. – Просто это нездорово. Мы говорили об итальянской кухне как об идеально сбалансированной системе. И именно это определило ее долголетие. Понимаешь, любое правило можно нарушить, но, важно его знать.

– Между прочим, мы не сказали про крепкие напитки, – продолжил Букалов. – Например, когда мы говорили о нашем меню, то упоминали кофе. Но не забудь, что тебе обязательно предложат выбрать для пищеварения глоток какой-то обжигающей жидкости. Это может быть рюмка граппы, а может быть какой-то ликер, основанный на травах.

Кстати, спроси себя, кто здесь веками хранил искусство кулинарии. Хранили монастыри. Они же хранили искусство врачевания, искусство виноделия, Эти монахи ходили и, например, собирали травы. А потом появлялся ликер «Сто трав» – Centerbe. Или, например, ликер «Бенедиктин».

Я упомянул монастырскую кухню, потому что это особая кухня.

Она хранительница традиций.

Она простая, очень здоровая и очень дешевая по сравнению с обычными ресторанами. И если мы с тобой говорим о кулинарном туризме, то вот куда надо ехать.

– А туристов в монастыри пустят?

– Не везде, но пускают. Нужно договариваться. Есть такие «отцы-командолезцы» в северной Тоскане, это такой старый монастырь. С ними можно созвониться и договориться, чтобы приехать и пожить. Монастырь находится в центре местности, где множество церквей, расписанных старыми художниками. Там можно увидеть фрески Джотто, которые никто никогда в Рим перевозить не будет.

– Вот ты заговорил о напитках, – вспомнил я, – а один из них оказался настоящим оружием туристического уничтожения. Этот напиток продается в любом супермаркете, магазине сувениров и вообще где угодно. Он в бутылках разных форм, желтоватого цвета, очень легко пьется. И ты не замечаешь, как через пять минут, вдребезги пьяный, лежишь под столом. Называется это нечеловеческое изобретение «Лимончелло».

– Видимо «Лимончелло» придумала мафия, чтобы уничтожать своих врагов, – зловеще сказал Алексей. – Это, конечно, только версия, но сам напиток из Сицилии. Это лимонная горькая настойка, но в ней градусов сорок. Вот почему быстро пьянеешь. А крепость маскируется лимонным вкусом.

Нужно иметь в виду, что пить «Лимончелло» следует не как водку под тосты и огурцы, а после еды пару рюмок. Именно тогда он будет иметь тот самый эффект, который необходим для пищеварительной деятельности.

И не ляжешь под стол.

Но это южный напиток. А вот если брать Италию чуть северней, район Тосканы или северо-восточную часть, то у них распространен «Амаретто». Но это уже другая вещь. Если в «Лимончелло» главный компонент – это лимон, то тут – миндальный орех. Это настойка на миндальном орехе, причем там бывает масса различных букетов.

С севера пришла и знаменитая «граппа».

По-моему, Остап Бендер знал двести рецептов «табуретовки» – хорошего самогона. Но могу тебя уверить, что итальянцы знают более трехсот рецептов граппы.

Граппа – простая виноградная водка, обыкновенная «чача» – все это знают, но у меня с ней приключился поучительный случай.

Это произошло еще в советские времена, когда в Италию меня не пускали. Так вот, мне кто-то привез бутылку граппы. Она была довольно быстро выпита и стояла пустая где-то сзади в шкафу. Оставлена она была в расчете на то, что из нее можно сделать какую-то лампу – тогда это было модно. По-моему, это была граппа «Джулиа».

И вдруг выяснилось, что приезжает один мой приятель – архитектор Габриэле Аббадо, брат известного дирижера.

А они всегда появлялись как стихийное бедствие: звонили, заявляли, что приехали на два дня, просили ни о чем не беспокоиться и даже уверяли, что сами приготовят спагетти.

Но, что значит фраза «ни о чем не думать» для русского человека!.. Это значит, что я рванул за покупками и набрал все, что можно было тогда набрать в советском гастрономе.

Но, главное, что в овощном магазине на Фрунзенской набережной я обратил внимание на бутылки, запечатанные сургучом, чуть дороже водки, с надписью «Крепкий напиток».

Поговорив с продавщицей, я выяснил, что это грузинская чача, непонятно как туда попавшая.

Я покупаю ее, несу домой и совершаю подлог – открываю чачу и переливаю ее содержимое в бутылку «Джулии».

Приходят итальянцы, действительно варят спагетти, правда, предварительно съев весь наш салат «оливье».

А потом я говорю: «Ребята, как насчет глотка граппы?»

И, под аплодисменты, я разливаю чачу в роли граппы.

Я, конечно, понимал, что имею дело не с простыми алкашами, но и не с сомелье.

Разливаю напиток, смотрю на своего друга, архитектора Аббадо, как он смакует эту чачу, которую я купил в овощном магазине.

Он долго перекатывает жидкость на языке, медленно глотает ее и, повернувшись ко мне, довольный говорит: «И все-таки, Алексей, ничего лучше настоящей итальянской граппы на свете нет!»

– Гениальный ход! – восхитился я. – Нужно будет взять его на вооружение. Ибо сказано в писании: «Обмани ближнего, ибо он обманет тебя и возрадуется!» Хотя, может это и не там сказано… Главное, что ты ловко унизил Запад…

– Именно так, – со скромной гордостью подтвердил Букалов. – Но, после того как долг патриота был выполнен, я, счастливый и гордый за братский грузинский народ, побежал на кухню за второй порцией «оливье» – insalata russa, как его называют итальянцы.

Что в бутылке и как сделать обед на «феррагосто»

У меня есть знакомый. Он начальник, но, впрочем, очень хороший парень. Почти каждую неделю, в субботу, он собирает своих друзей в ресторане на вечеринки, и я там довольно часто бываю.

На эту вечеринку все приходят с большой охотой, потому что он всех кормит, к тому же он выбирает весьма недурные рестораны.

И все, что требуется взамен, это поддержать беседу и, подняв бокал, сказать, какой он хороший. А поскольку лицемерие и журналистская профессия неразделимы, во всяком случае, так заявляют те, кто журналистов ненавидит, то лесть в его адрес льется легко и без усилий.

Однако не следует думать, что все собираются только поесть. Дело в том, что наш приятель на деле осуществляет призыв древних – «Хлеба и зрелищ!». Но, если в качестве хлеба выступает нежная телячья вырезка или куриные крылышки в терпком, чуть сладковатом соусе, то, что касается зрелищ, в этом качестве выступает он сам.

Каждый раз, как только мы усядемся за стол, наступает то самое восхитительное шоу, которое мы ждем с затаенным дыханием и которое называется «Хочу то, не знаю что».

Первая часть шоу спокойна и размеренна.

Наш друг держит в руках винную карту и долго изучает ее, хотя мы в этом ресторане в двадцатый раз.

После чего он просит вызвать сомелье и спрашивает его, есть ли сегодня в ассортименте чилийские вина.

Сомелье, с плохо скрываемым раздражением, отвечает, что чилийских вин нет. Раздражение сомелье понятно, ибо наш друг задает этот вопрос постоянно, хотя еще во время первого визита в этот же ресторан этот же сомелье долго объяснял, что вина из Нового Света им не поставляются.

– Жаль, – с легким высокомерием говорит наш друг. – А итальянские вина есть?

– Итальянские есть! – багровеет сомелье, ибо это нашему другу тоже хорошо известно.

– Тогда принесите… – тут наш друг делает небольшую паузу, как бы подчеркивая, что выбор будет нелегок, что он, до последней секунды, сомневается, какое именно вино будет соответствовать сегодняшнему настроению и погоде.

Однако мы знаем, что будет выбрано именно то вино, которое он заказывает всегда, ибо оно ему понравилось еще четыре года назад, во время поездки в его любимый Париж.

– Пожалуйста, вот это… – палец друга, наконец, повелительно опускается на давно ожидаемую строчку в меню.

– Какой прекрасный выбор! – злобно говорит сомелье и неожиданно с ехидной улыбкой добавляет: – а вот и ваш заказ!

Он дает команду официанту, который давно стоит рядом и держит бутылку именно этого вина. Он держал ее в руке с момента, когда увидел нашего друга, ибо знал, что он закажет, а два раза ходить туда-сюда он не дурак.

Однако на этом шоу не заканчивается, ибо начинается вторая его часть, которая по своей уморительности значительно превосходит первую.

Звучит громкий хлопок пробки, журчит струя вина, наливаемого в бокал, и наш друг начинает исследование, годится ли к употреблению именно эта бутылка.

Вначале он долго наклоняет бокал, наблюдая, как рубиновые струи стекают по тончайшему стеклу. Потом начинает вращать вино, чтобы пары напитка, согреваемые его руками, наполнили бокал.

При этих операциях он все время бросает на сомелье подозрительные взгляды, как будто тот именно сегодня сбежал из тюрьмы, где просидел четыре года за постоянный и злостный обман посетителей.

– Ну что ж, цвет неплох, – говорит наш друг, – а теперь попробуем!..

Эта фраза произносится с такой интонацией, как будто он давно определил, что в бутылке вместо вина обычная вода с гуашью, и осталось только, рискуя жизнью, отпить глоток, чтобы убедиться в обмане и надеть на сомелье наручники.

Еще раз, подозрительно понюхав бокал, путем засовывания в него своего большого носа, наш друг делает глоток и потом долго перекатывает напиток из одной щеки в другую, от чего создается впечатление, что у него появился флюс.

Наконец, он делает глоток и закатывает глаза, как бы доверяя своим тончайшим рецепторам исследовать сей подозрительный напиток, после чего открывает глаза и заявляет, что вино отдает пробкой.

Первая бутылка вина почему-то всегда у нашего друга отдает пробкой, поэтому сомелье, который уже давно близок к обмороку, командует открыть другую бутылку, которую захватили с собой сразу же.

Вторая бутылка проходит всю церемонию сначала, только гораздо медленней.

Наш друг показывает явное недоверие к сомелье и свою полную готовность оградить приглашенных от некачественного пойла. Что касается сомелье, то он всем своим видом демонстрирует готовность стукнуть нашего друга по голове первой забракованной бутылкой, а потом полить лежащее тело вином из второй.

А что касается пробки, которой якобы пахло вино, то он бы эту пробку засунул… Ну, в общем, по его глазам видно куда.

Однако наш друг вдруг удовлетворенно крякает и коротко произносит: «Эта подходит!..», после чего вино разливается, и мы приступаем к трапезе.

Однако любое развлечение должно иметь свою пикантную сторону, делающую это развлечение экстремальным. И наш друг этой пикантной стороной несомненно обладает, ибо не только не различает цвета, являясь дальтоником, а и почти не чувствует запахов, страдая хроническим ринитом. На фоне этих физиологических аномалий издевательство над сомелье доставляет нам двойное наслаждение.

Эта история, которую я рассказал Алексею Букалову, позволила мне выйти на одну итальянскую загадку, которая меня мучила.

Я рассказал ему, что вокруг моего дома в Риме три супермаркета и десяток крохотных продуктовых магазинчиков. Так вот, в каждом магазинчике сотни, я еще раз подчеркнул, сотни, названий вин удивительно дешевых марок. Но в другом магазинчике тоже сотня, но других названий.

И я не знаю, что выбрать.

– Есть такой принцип, который называется принципом китайского меню, – свой ответ Алексей начал издалека. – Ты приходишь в китайский ресторан, и, чаще всего, для тебя ничего не значат эти названия блюд, как бы колоритно они ни назывались. Но у тебя есть некий опыт, и первое, на что ты обращаешь внимание, – это цена, а она расположена на правой стороне меню. И от этого ты пляшешь.

Ты понимаешь, что, например, мясо не может стоить один евро, а вот три-четыре может. И если ты видишь такую цену, то это адекватный китайский ресторан.

Так и с вином.

Вино не должно стоить дешевле 10–15 евро за бутылку. Приличное вино. Хотя, что такое вино? На вкус и цвет товарищей нет. Ты можешь выработать свое представление о вине двумя способами: личным опытом и советами товарищей. И есть еще некий свод правил, что пьется к чему.

Вот ты говорил о дешевом вине. Это молодое вино, vino novello.

Есть особый день молодого урожая, когда в один день по всей Италии выпускается это вино. Вдруг оно, одновременно, везде появляется и в этот день оно в продаже дороже.

Это вино хмельное, но у него огромное число любителей.

Каждый магазин, особенно если он имеет хоть какую-то свою историю, дружит с поставщиками. Они у магазина постоянны, они могут поставлять сыр, ветчину, и, как правило, каждый из них работает не с десятком магазинов, а с одним-двумя.

Естественно, у этих крестьянских хозяйств есть свои маленькие виноградники. И когда приходит время молодого вина, то они заливают его в бутылки, делают свои красивые этикетки с особым названием, это может быть даже фамилия семьи, и дают тому же магазину.

А потом ты заходишь в эти магазины и в каждом из них видишь новые сорта вина. Но на самом деле, вот это столовое молодое вино, оно почти одинаково. И это легко определить по одинаковой цене в разных магазинах – 2–4 евро за бутылку.

– Но, если молодое вино в разных магазинах порой отличается только этикеткой, – продолжал Букалов, – то настоящее дорогое вино требует твоего пристального внимания, ибо это целый мир, где нужно уметь ориентироваться.

Во-первых, у каждого региона есть своя специализация.

Наряду с очень хорошими красными и белыми винами, например, в области Пьемонт есть великолепное шампанское. Конечно, оно не называется «шампанским», потому что, как мы знаем, это торговая марка только для соответствующего напитка из французской Шампани. Но это великолепное шипучее вино.

И так каждый регион. Например, Veneto славится своими белыми винами, там прекрасное венецианское вино.

Как выбрать вино.

Во-первых, опытные люди всегда скажут к какому блюду какое вино нужно брать. Помнишь, мы говорили, что к пицце желательно подавать розовое вино или молодое красное.

Конечно, в деле подбора вина нет догмы, типа к рыбе – белое, к мясу – красное. Здесь к рыбе можно взять и красное, но не густое, а более молодое. И тебе даже официант скажет, что это вино va benissimo al pesce – «очень хорошо идет к рыбе». Но следует учесть, что поскольку в Италии жаркий климат, то красные вина нередко подаются охлажденными.

– Знаешь, я тут вечером зашел в один небольшой продуктовый магазин в центре, – продолжил я тему изобилия. – В достаточно небольшом помещении стояло 9 продавцов, десятым был хозяин, а один из продавцов был его сын. Меня не очень вдохновляет «мортаделла», считаю, что наши вареные колбасы вкуснее, но вот количество сырокопченых колбас в Италии просто немыслимо. Именно об этом мы и заговорили с хозяином.

Пока говорили, он стоял рядом с открытой витриной с сырами и как-то автоматически щупал каждый из них. Я спросил, зачем он это делает. Он объяснил, что сыры на витрине нужно все время щупать, чтобы определить их состояние и передвинуть либо ближе, либо дальше от холодильного элемента.

Потом он мне рассказал, как на своей машине ездит в деревенские хозяйства и там для него каждую неделю хозяин делает пять килограмм сыра и восемь палок сырокопченой колбасы. Но такие сыры и такая колбаса есть только у того человека. И именно за этой колбасой и этим сыром в этот магазин едут за сотни километров. А некоторые виды колбасы и сыра он продает, как бы это сказать… по подписке, что ли.

И я, знаешь, позавидовал этому. Мы ведь в Москве знаем только продукцию больших заводов. Наверное, это качественно, но безлико. Вот таким вещам, которые тут есть, я очень завидую.

– А это то, с чего мы начали, – Алексей подхватил тему. – Существует единая Италия, существует единый итальянский язык. Во многом существует единая итальянская культура. Но не существует единой итальянской кухни. Она только региональная. И это спасение, потому что на своих домашних харчах, на своей колбасе, которую делала zia Anna – «тетя Анна», а до этого делали ее мама и бабушка, вот на этом все держится.

На венецианском фестивале в прошлом году неожиданный успех – несколько премий и оценку публики получил замечательный фильм-дебют.

Снял его Джанни Ди Грегорио, который всю жизнь работает сценаристом и актером.

Называется фильм «Обед на Феррагосто». Феррагосто – это такой хитрый итальянский праздник, который отмечается 15 августа. Он имеет религиозную окраску, но для итальянцев это праздник, во время которого нужно обязательно, любой ценой нужно убежать из города.

«Феррагосто» – это когда город пустеет.

Я люблю бывать в Риме, в Феррагосто, когда никого нет, кроме туристов и зевак, – продолжал Букалов. – Но сами римляне – кто на чем: на электричке, на автобусе или на популярных здесь мотороллерах – сбегают в горы или к морю.

Пустой город!

И вот на фоне этого праздника нам рассказывают историю человека, который должен устроить обед.

Как он собирает этот обед?

Так, как ты рассказал про продуктовые магазины.

Он идет к человеку, который получает из окрестностей Неаполя какую-то удивительную сырокопченую колбасу. И поскольку у него на обеде будут пожилые дамы, то он должен обязательно купить рыбу.

Но все магазины закрыты, и тогда он идет к Тибру, находит там рыбака, выясняется, что это румынский эмигрант, который прямо из реки продает ему несколько лещей.

И вот так он путешествует, все из разных рук собирая, а в результате получается римский обед.

В чем-то вся итальянская кухня – это сплошной обед на Феррагосто.

Это когда с миру по нитке – с каждого региона по какому-то замечательному подарку: блюду, продукту, напитку, вкусу, запаху, цвету.

И тут важно вот что: когда мы с тобой удивляемся и восхищаемся этой традицией регионального разнообразия, важно понять, что ей много лет. Это как английский газон – чтобы он был именно таким, его нужно триста лет подстригать.

И я думаю, что кроме восхищения мы должны к итальянскому опыту пристально приглядываться, ведь это важный социальный пример. Тем более, что по темпераменту итальянцы нам близки.

– Это смотря какой опыт, – возразил я. – Например, у меня есть опыт как нельзя искать ресторан.

– Как интересно, – удивился Алексей. – Я думал, что ты расскажешь, как его нужно искать!..

– Нет, «как нужно» я пока не научился, а «как не нужно» освоил в совершенстве, могу даже платные уроки давать, – уточнил я. – Так вот, когда я приезжал в Рим туристом и ничего не знал, то естественно обращался к метрдотелю за советом, где пообедать. Он тут же подмигивал мне и говорил, что посоветует мне один тайный отличный ресторан. Потом он немедленно давал мне карточку этого ресторана, с которого, естественно, имел процент за каждого присланного гостя. Более того, он писал на карточке свое имя и просил меня не забыть отдать эту карточку официанту. И ни разу не было, чтобы это был хороший ресторан.

– Да, лучше самому ходить, смотреть и спрашивать, – подтвердил Букалов. – Кстати, и в самом ресторане важно не стесняться пробовать новое, ведь ты приехал в другую страну, поэтому не потрать время зря.

Не бери в ресторане подобное, знакомое, известное. Смотри, что едят за соседним столом, лови запахи. И обязательно будут поразительные открытия.

Вот однажды в такой же хороший летний день мы поехали в Венецию на один из дальних островов с друзьями, просто пошли вдоль канала и дошли до места, где только что закрылся рыбный рынок.

Посмотрев на рыбу, мы сразу почувствовали сильный голод и спросили у ребят, которые поливали шлангом прилавки, где можно вкусно поесть. Они нам сказали, что нужно пройти еще метров двести и там будет ресторан в кирпичном доме. Мы прошли, нашли невзрачный ресторан, и, клянусь тебе, это был один из самых вкусных обедов.

Там не было никаких иностранцев, там ели люди с этого рынка, там все было для своих. А своих не обманешь.

Часть вторая

Монументы

О пользе развалин

Я сидел на лавочке перед входом в офис Букалова. Сегодня мы должны говорить о монументах и памятниках Рима. Алексей немного запаздывал, и это дало мне возможность, вдыхая еще теплый вечерний воздух, поразмышлять о предстоящей теме.

Этот разговор я ждал с особым трепетом. Важно понять, что слово «трепет» я употребляю без страха показаться читателю нервной курсисткой, у которой спирает дыхание при виде проезжего офицера.

Проблема в другом, и она требует некоторого объяснения.

Однажды я был в гостях у одного меломана, который свихнулся на «Битлз». Вся его квартира была уставлена полками с их дисками, стены увешаны плакатами, а шкаф набит всяческой литературой про эту группу. Мы сидели на диване, он держал старый винил, их первый концерт.

– Смотри, вот подпись Маккартни, – сказал он. Руки его дрожали. – Маккартни подписал этот диск, когда приезжал на гастроли. Я протиснулся к нему, и он подписал диск. Я даже перекинулся с ним парой слов.

Глаза меломана светились нехорошим блеском.

– Успокойся, – миролюбиво сказал я. – Я не буду выдирать этот альбом из твоих рук. У меня даже нет проигрывателя для винила. Ты перевозбужден.

Посмотрев на меня подозрительным взглядом, он вздохнул и спросил:

– Хочешь подержать?

– Да, – соврал я из уважения к его чувствам.

Он вынул пластинку из конверта и, держа как тончайший хрусталь, передал ее мне. Я аккуратно взял диск, взглянул на реликвию, и мои глаза полезли на лоб.

Пластинка была в ужасном состоянии. Она была заезжена, какие-то глубокие полосы шли по диагонали круга. Этикетка пластинки была полустерта, кроме того, было видно, что об нее гасили сигареты, а на одной из сторон был виден четкий отпечаток дна какой-то горячей чашки.

Я потрясенно вертел пластинку в руках.

– А как ты ее слушаешь? – удивился я.

– Я ее не слушаю, – пожал плечами хозяин. – Я слушаю цифровой CD.

– Хорошо, но зачем тогда ты передавал мне ее с таким стоном, какой смысл дрожать над неиграющей пластинкой?

– Ты держишь в руках не пластинку, ты держишь мою жизнь, – улыбнулся он. – А это ответственно…

Я с недоумением посмотрел на него.

Он бережно взял диск у меня из рук.

– Эту пластинку привез мне отец из Лондона в шестидесятых, он был моряк. Понимаешь, вначале ее в руках держали те, то ее делал. А потом отец – его уже нет на свете.

Я был в четвертом классе, я услышал эту музыку и сошел с ума. Я таскал эту пластинку в школу, чтобы показать друзьям. Потом мы собирались дома и слушали ее от начала до конца, а потом снова и снова.

За всю мою жизнь я прослушал ее, наверное, тысячу раз, пока звук не растворился в хрипе.

Он перевернул диск и продолжил:

– Вот эти полосы – следы вечеринки, когда меня провожали в армию. Я напился, диск выпал из рук, и одна девушка наступила на него туфлей. Мы поскандалили, я чуть не побил ее, но потом мы поженились.

А вот следы от сигарет. Я тогда отпустил волосы, как у битлов, пошил себе расклешенные брюки и так гулял по центру с друзьями. Но нас поймали, привели в милицию и там постригли налысо – такие тогда были нравы. А в сумке нашли эту пластинку, и сержант жег ее своими сигаретами… Как человека на допросе…

Потом ее царапали мои маленькие дети, на ней спала наша кошка. Ее слушали дома мои друзья, некоторых из них уже нет в живых…

Приятель положил диск в потрепанный конверт.

– Знаешь, бывает так, что кто-то что-то сделает и забудет об этом – например, напишет музыку или книгу. Но совсем другой человек найдет это совсем в другие времена и это пойдет с ним по жизни…

Эта пластинка была свидетелем таких событий, что сейчас не она приложение ко мне, а я к ней. Что-то мог забыть я, но не она, потому что я проживал жизнь, а на ней от этой жизни оставались шрамы.

Я знаю, откуда появилась любая царапина на ней и кто оторвал уголок конверта.

Я слушал ее, когда хоронил родителей и под нее зачинал детей.

Он улыбнулся.

– Знал бы об этом всем Маккартни. Но он не знает, потому что таких, как я, много. Они когда-то получили такую пластинку, а потом она поменяла не только всю музыку, но и их жизнь. И совсем не важно, что она не играет – будем считать, что она на пенсии.

Этот разговор я вспоминал много раз, потому что этот меломан как будто говорил обо всех нас.

Разве не встречались мы с какой-то книгой, фильмом, картиной или старой выцветшей фотографией, которые появились на свет задолго до нас, но удивительным образом оказали на нас огромное воздействие или даже определили нашу жизнь.

Конечно, это можно объяснить гением творца этого предмета, но это не всегда так.

Я однажды стоял перед великой «Джокондой» в Лувре и смотрел на нее с необычайной внутренней дрожью. Но дрожал я совсем не от мастерства Леонардо – картина не потрясла меня, да и необязательно, чтобы потрясшее других потрясало и тебя.

Дрожь была от другого – передо мной висел предмет, которого касалась рука мастера более пятисот лет назад. Я смотрел на едва различимые мазки за стеклом и понимал, что именно тут он провел кистью, и я сейчас это вижу.

Не знаю, поймете ли вы мое волнение.

Это волнение перед преодолением времени.

Человека, который создал эту картину, давно нет, но остался мост между ним и мной и – эта улыбка Джоконды.

Тут следует рассказать одну историю, которая подобным образом сыграла важную роль в моей жизни.

Дело было в школьные годы.

Наш класс отправился на экскурсию в город Керчь.

Нас возили по пыльному летнему городу, в автобусе было душно и воняло газами из мотора. Близился вечер, купаться нам не разрешали – боялись какой-то очередной эпидемии, которыми славился советский Крым.

Мы уже падали от усталости, когда ненавистная «экскурсоводша» радостно-идиотским голосом сообщила, что мы едем на гору Митридат посмотреть на обелиск Славы. Мы взвыли, но цветы, которые надо было положить к обелиску, были уже куплены, и под строгие взгляды учителей, автобус стал взбираться на гору.

Ехали мы долго – автобус непрерывно закипал, так что, когда мы выехали на небольшую площадку перед обелиском, солнце, опускаясь, коснулось горизонта.

Мы вывалились из автобуса, кашляя и задыхаясь, и наша мучительница-экскурсовод, не дав передохнуть, начала читать лекцию о героизме военного времени. Я едва понимал, что она говорит, и беспомощно озирался в поисках воды.

Воды нигде не было.

Мне стало совсем плохо, и я хотел присесть, но, наверное, перед этим памятником нужно было только стоять, ибо вокруг не было ни одной скамейки.

Я оглянулся и увидел, что ниже по склону стоит полуразваленный строительный забор. Где стройка, там и вода, подумал я, и как лунатик двинулся вниз.

Я шел по едва видной тропинке, спотыкаясь о битые кирпичи, пустые ведра и горки мусора.

Солнце опускалось быстро, как всегда бывает на юге. Одновременно оно краснело, увеличиваясь в диаметре.

Небо было чистым, без единой отметины – только Солнце и прозрачная голубизна.

Я дошел до забора, еще несколько раз споткнулся о какие-то разбросанные мешки и, найдя дыру в заборе, влез внутрь.

Далее все было как в кино.

Вы, наверное, помните, как голливудские режиссеры выстраивают сцены, где герой впервые видит что-то невероятное: вначале он стоит к объекту спиной, потом медленно поворачивает голову, потом все тело.

И уж потом у него расширяются глаза, отвисает нижняя челюсть, а рот застывает в беззвучном крике.

Так вот, я все это проделал без всяких киносъемок.

Я влез в дыру спиной, а потом стал медленно разворачиваться лицом к морю, зажмурившись, потому что диск Солнца, уже погрузившись в море наполовину и разросшись на полнеба, все же немилосердно слепил меня.

Наконец я повернулся, разлепил веки, и тут же меня как будто ударило током, ибо я увидел то, что никогда не видел.

То, что было передо мной, было трудно представить в реальности, особенно обычному девятикласснику в советские времена.

Я стоял перед небольшой ровной площадкой, утопающей в грязи, мусоре, пустых бутылках и следах общественного туалета.

Все носило следы запустения – было видно, что строители не появлялись тут уже несколько месяцев.

Однако было на этой площадке нечто, что бросило меня в пот, дрожь и оцепенение.

На этой площадке пребывало совершенство.

Среди мусора и человеческого невнимания стояли несколько стройных античных колонн.

Я стал осторожно оглядываться. Я не знал, что это за колонны, но теперь понимаю, что именно незнание помогло мне открытой юношеской душой воспринять их красоту.

В тот момент красота этих колонн была для меня анонимна, точно так, как анонимна красота простой, но красиво обточенной морем разноцветной гальки или красота ручья, бегущего по склону.

Мраморные колонны как будто вырастали из земли, они были невысоки, соразмерны человеческому росту.

Они не подавляли, покоряя гармонией и просчитанной красотой.

Я понимал, что это либо греческие, либо римские колонны. Вокруг никого не было, и мне захотелось дотронуться до них. Я подошел и провел пальцем по удивительно сохранившейся полированной поверхности.

Дул сильный ветел, разметая мусор и цемент из прорванных мешков, а я стоял и водил рукой по мрамору колонны, пребывая в сильнейшем волнении.

Это волнение я испытывал потом множество раз, и оно никогда не теряло для меня своей новизны, но именно тогда оно было особенно сильным, и вот почему.

Представьте себе обычного школьника, который ходит в обычную школу, особо никуда не ездит и изучает историю по учебнику.

Этот школьник пару раз был в местном историческом музее, где за пыльными толстыми стеклами лежат какие-то тусклые черепки и наконечники стрел. Но потрогать ничего нельзя, и тебя быстро ведут туда, куда водят всех школьников – в зал революции, посмотреть на поддельное пальто Ленина и модель тачанки, сделанную в бутафорской мастерской местного театра.

Этот школьник всегда жил вдали от истории собственной Родины и знал, что история его страны начинается с 1917 года.

А до этого был царизм, а до него мрак.

Но сейчас я стоял совсем один перед колонной и внимательно смотрел на нее.

Я смотрел на синие прожилки на белом теле полированного мрамора, и вот какая мысль в тот момент пришла мне в голову.

Вот я смотрю на эту колонну, но точно также, наверное, пару тысяч лет назад на нее смотрел какой-то полировщик. Он тер ее до блеска, касаясь рукой точно так, как касаюсь я. И от него до меня как будто не было этих тысяч лет.

Передо мной была настоящая машина времени, которая, почти разрушившись и стоя среди мусора и следов равнодушия неблагодарных потомков, продолжала работать.

Я прошел в центр площадки между колоннами, сел на старый обтесанный разбитый камень и стал смотреть на море.

Я тогда не знал, что эллины жили здесь с пятого века до нашей эры. Не знал, что нахожусь в античном городе Пантикапей, который был тут в первом веке. Мне было неведомо, что я сижу на камнях дворца, по которому, возможно, ходил царь Митридат VI Евпатор, именем которого и названа гора.

Я ничего этого не знал.

И сейчас я благословляю то мое незнание, ибо я воспринял увиденную красоту как таковую, воспринял ее не умом, но сердцем.

Сидя на теплом камне и наблюдая за немыслимой красоты закатом, я не вспоминал имена древних царей и воинов, а думал только о том, что когда-то тут бурлила жизнь.

Что тут пили вино, ели мясо, играли на каких-то инструментах.

И, в точно такой вечер, как сегодня, на это же место выходил какой-то человек и смотрел на закат. И возможно он стоял, как я, возле этой же колонны, и так же, как я, на нее опирался.

Он должен был стоять именно тут, потому что это место было построено для созерцания, призыв к которому передавался мне этими колоннами через два тысячелетия.

В этой, важной для меня истории, конечно, многое совпало.

Хорошо, что не было воды, и я пошел ее искать.

Хорошо, что я был один, хорошо, что нашел проход на стройку и на ней никого не было.

Хорошо, что я гладил колонны. Хорошо, что был закат и я увидел в действии великий замысел гениальных архитекторов.

Хорошо, что после того, как я вернулся к автобусу, меня никто ни о чем не спрашивал.

Я бы не смог никому ничего объяснить.

Этот случай сыграл со мной странную шутку, которой я, впрочем, благодарен. Когда в Риме я ходил по Форуму или стоял в очереди за билетами в Колизей, я все время щупал камни. Я видел на них бороздки обработки и мысленно благодарил неизвестных мне мастеров за их великую работу.

Я гладил выщербленные ветром и непогодой камни и мысленно обращался к неизвестным каменотесам, уверяя их, что сейчас их колонны не хуже, чем были тогда, и что я благодарен этим каменотесам за то, что они дали мне почувствовать, что такое время.

Вот почему я не люблю понятие «старые вещи», ибо мы говорим «старые», имея в виду «ненужные».

Я знаю, что мы выбрасываем их только потому, что неблагодарно не находим им места в нашей жизни.

Я до сих пор храню зеленое пальто моей мамы, которое она носила в молодости, когда мне было пять-шесть лет. Это пальто я храню не за его красоту или участие в какой-то революции, как пальто Ленина.

Оно хранится, потому что настоящее и до сих пор хранит аромат духов «Вечер», которые очень любит моя мама и которые я всегда ощущал, утыкаясь в подол пальто, когда она приходила вечером с работы.

И ощущая этот аромат, мне кажется, что мама совсем молода, а я подбегаю к ней в колготках и шортах со шлейкой через плечо, чтобы они не спадали. И в руках у меня все та же машинка с отломанными колесами – железный фургончик с надписью «Хлеб», который я, засыпая, возил по подушке, а потом клал под одеяло, чтобы, пока я сплю, он никуда не уехал.

Этот нехороший Феллини

Начиная с этой главы книги, вам придется напрячь фантазию. Я много думал, как иллюстрировать эту книгу. Был вариант взять какие-то популярные фотографии и разбросать их по книге либо собрать в середине. Был вариант, чтобы вместо фотографий Италии всунуть в книгу различные фото, где красуемся мы с Букаловым. Потому что, во-первых, мы с Алексеем на вид не менее прекрасны, чем какая-то Италия. А во-вторых, видеть фотографии, где мы с Букаловым откусываем огромные куски пиццы, а я, вдобавок, с ног до головы обмазан кетчупом, – это развлечение, которое дорогого стоит и может служить бонусом к книге. Был вариант отказаться от иллюстраций вообще.

Вариант с фотографиями мы сразу отмели – если мы говорим о Колизее, и на странице, тут же, фотография Колизея, то читатели могут обидеться за то, что их принимают за идиотов. Далее, мы отбросили вариант наших с Букаловым фотографий. Мы поняли, что даже если оба станем в какой-нибудь фонтан и будем изображать из себя прекрасных наяд, то подобные снимки будут представлять интерес только для полиции, которая нас тут же арестует.

Поэтому мы обратились к прекрасному грузинскому художнику и книжному графику Левану Ратишвили. За бутылкой вина и патриотическими беседами о том, что Италия прекрасна, а Грузия еще лучше, особенно когда все вино выпито, мы уговорили его сделать к книге эдакие почеркушки пером; они должны были быть похожи на небрежные наброски путешественника. Мы решили, что в рисунках обязательно должна быть недосказанность – в конце концов, каждый из нас либо побывал в Италии, либо побывает, либо дал обет не бывать там никогда. С последними должны разбираться врачи. С теми, кто уже побывал, можно говорить на равных – они понимают значение каждого слова в этой книге. А те, кто лишь собирается побывать в Италии, пусть читают эту книгу и, облизываясь, предчувствуют встречу. Пусть от наших слов и рисунков Левана в их головах рождаются буйные образы. И если даже они не соответствуют действительности, приехав в Италию, они не разочаруются. Потому что Италия – это единственный случай, когда реальность прекрасней фантазии.

Когда мы с Букаловым думали о том, какой ход избрать для главы об итальянских памятниках истории, то решение нашли довольно быстро: я просто попросил Алексея, чтобы он виртуально взял меня с читателями этой книги за руки и поводил по Риму, и не только по нему, и рассказал о монументах то, что мы не прочитаем в путеводителях.

– Это прекрасная идея, – возбудился Алексей, – однако, хочу заметить, что перед тем, как мы отправимся в это путешествие, нам нужно определить свое отношение не только к каждому монументу, но и ко всему Риму, как к памятнику.

– Давай определять! – обрадовался я.

– Отношение к Риму замечательно показал кинорежиссер Федерико Феллини.

Феллини не считают римским бытописателем, поскольку его родина Римини. Кстати, он замечательно вернул нас в места своего детства в «Амаркорде». Однако Риму Феллини посвятил много страниц своего творчества.

И самым интересным в этом отношении был фильм «Roma».

Там задокументирована одна важная идея, которую ты должен понимать, когда начинаешь путешествовать по Риму.

Этот город стоит на семи, хотя некоторые говорят, что на шести археологических слоях.

То есть, нужно отдавать себе отчет, что ты попадаешь в огромное пространство, которое на разных уровнях свидетельствует о той или иной эпохе.

И все это находится под землей.

И вот Феллини в фильме «Roma» рассказал об одном эпизоде строительства римского метро.

Обратим внимание, что в Риме почти нет городского транспорта в его европейском понимании, как, например, в Париже или в Лондоне. В Москве, кстати, ты, спустившись в метро, чаще всего попадешь в нужный тебе район.

Но в Риме метро маленькое, но не оттого, что итальянцы не понимают значения метро, а потому что они не могут справиться с этими археологическими слоями.

Как только они куда-то копнут, то сразу натыкаются на археологическую зону, которую нельзя трогать.

Так вот, в фильме Феллини большой путепроходческий щит, который прокладывает тоннель, вдруг неожиданно попадает в пустоту.

Рабочие останавливают машину, проходят вперед и понимают, что оказались в огромном пространстве – в парадном зале какой-то старинной виллы с колоннами, красивыми фонтанами и, главное, с потрясающими фресками.

И эти рабочие в касках стоят совершенно изумленные и смотрят на эти фрески.

Я не знаю, как Феллини это снял, тогда спецэффектов в кино было не так много, но фрески на наших глазах скукоживаются, тускнеют и пропадают. Они соприкоснулись с кислородом…

– Да, но у Феллини получается более широкая аллегория. То, до чего мы дотрагиваемся…

– Верно, но следует заметить, что это почти хроникальный эпизод.

Был такой потрясающий режиссер-документалист Гуалтьеро Якопетти – один из столпов итальянской документалистики. Он в 60-х годах делал великолепные фильмы о разных странах и континентах, но его подвергли остракизму собственные итальянские товарищи по цеху, когда он однажды снял расстрел заложников в Конго.

Расстрел заложников закончился, и выяснилось, что ничего не записалось – то ли камера заела, то ли пленка была плохая. И тогда Якопетти попросил расстрелять следующую партию заложников…

– Не верю, – запротестовал я. – Художника может обидеть каждый…

– Якопетти тоже говорил, что это неправда. Но слух такой упорно ходил, и ему долго не могли простить эту историю. Поэтому я не удивлюсь, если узнаю, что Феллини для достоверности пожертвовал какими-то фресками…

Кстати, погиб Якопетти снимая фильм «Жажда». Он делал его в пустыне и сам был участником этого эксперимента. И когда он умирал от жажды, то кричал оператору: «Снимай, снимай!» Так что, это ребята, для которых правда жизни была важнее всего.

Папа, купи мне колизей!

На предыдущих страницах я уже описывал мое странное, почтим мистическое состояние, когда я впервые в Крыму столкнулся с настоящими древними камнями, которых касалась человеческая рука. Думаю, что нужно самому быть каменным истуканом или чем-то наподобие симпатичных парней с острова Пасхи, для того, чтобы, положив руку на выщербленный мрамор, остаться равнодушным.

Хотя, я знаю людей, которые слишком быстро заработали огромные деньги, и с их головой случилось что-то печальное.

Например, мне известен один удачливый бизнесмен-строитель, который увлекался подводным плаванием. Так вот, он однажды нашел под водой ступени и цоколь какого-то дворца, явно греческих времен. Немедленно, за тысячи километров, на остров прибыла команда его строителей со специальной техникой, которая извлекла весь этот цоколь и ступени. Под покровом ночи и под шелест купюр, которые пошли на взятки местным властям, он вывез весь груз.

Когда я узнал об этом, то, как ни странно, обрадовался. Для меня, не умеющего плавать с аквалангом, его криминальный поступок был прекрасной возможностью увидеть тысячелетние камни почти с доставкой на дом. Жалкие попытки моей совести вступить со мной в диалог я немедленно заглушил мощным тезисом о том, что украденные, но выставленные на всеобщее обозрение сокровища – это лучше, чем они же, но лежащие на дне, где их созерцают исключительно рыбы.

Я долго ждал, когда строитель с аквалангом позовет меня осмотреть сокровища. Наконец, он позвонил, и я поехал к нему на дачу.

К удивлению, первичный осмотр обширной территории дачи не подарил мне момент созерцания камней. После моих недоуменных вопросов хозяин сказал, что камни рядом и что мы, созерцая их, будем совмещать приятное с полезным.

Далее он подвел меня к свежевыстроенному монументальному сооружению, которое, благодаря своим колоннам и балконам, напоминало то ли гостиницу, то ли Дворец бракосочетания.

– Это моя новая баня! – радостно воскликнул строитель. – А вот и твои камни!..

Он ткнул пальцем в пространство.

Древнегреческие ступени какого-то древнего дворца, отлежав тысячи лет в забвении, наконец, как я понял, нашли свое предназначение. Этим предназначением для них стала роль ступеней в циклопическую баню моего приятеля-строителя. Однако строитель к делу подошел творчески и совместил древний дух и современный комфорт. Он обточил ступени, чтобы не споткнуться, и теперь камни представляли собой просто гламурные бруски мрамора темного цвета.

Что касается цоколя дворца, то древние камни, которые были свидетелями кровавых вооруженных стычек, дипломатических интриг и праздников побед, в таком же обточенном и отполированном виде были положены по периметру бассейна. И теперь на трехтысячелетней истории небрежно валялись полотенца, купальные шапочки и тарелки с косточками от персиков.

Особо живописно, на фоне суровой черноты камней, смотрелись два спасательных круга в виде радостных уточек.

Так вот, я могу себе представить, что бы мой приятель сделал, если бы его на пару дней пустили в Италию.

Думаю, что варвары, знавшие толк в разрушении Древнего Рима, увидев труды моего аквалангиста, нервно бы курили в коридоре.

Этот рассказ был необходим для ощущения контраста: когда мой маленький пятилетний Саша впервые увидел Колизей, то он оцепенел. Далее он стал ходить вокруг камней и нежно их гладить. После чего он заставил меня купить все сувениры, которые изображали это великое сооружение.

Прошло почти два года, но даже сейчас несколько Колизеев, разных видов, стоят на его прикроватной тумбочке, что вызывает у меня прилив гордости, веру в то, что гены не подведут. И в то, что когда он повзрослеет, то обязательно откопает в Египте какого-то засушенного фараона, прославится и получит за это кучу денег. И когда он их будет распределять, то не забудет своего отца, любимого папочку, который от чистого сердца всю жизнь его холил и лелеял, о чем свидетельствует составленный мною длинный список подарков, купленных ему за все его детство, с указанием названия подарка, стоимости и даты дарения. Причем в графе «Получено» стоят подписи сыночка в виде крестика. И я гарантирую, что этот гад от меня не отвертится, поскольку список заверен у нотариуса.

Однако Букалов, к сожалению, не оценил мою инновационную систему обеспечения безбедной старости и продолжал говорить о том, как древние грабили древних:

– Древние дворцы, которыми гордились их архитекторы, через пару веков разбирались для строительства других дворцов. И парадокс в том, что разбирали их другие архитекторы, причем не моргнув глазом. Об этом странном феномене мы еще поговорим.

Но сейчас, постепенно переходя к нашей теме, к монументам, я хочу, чтобы ты себе представил, что мы идем не по тому поверхностному слою, который нам сегодня достался.

Алексей вскочил и взволнованно стал ходить вокруг стола. Было видно, что он готов к новым археологическим открытиям.

– Как говорил один мой остроумный приятель: «Культурный слой вырос, а культурный уровень упал».

Так вот, чтобы «не упасть», нужно, когда вас экскурсовод водит по Риму, не только смотреть в ту точку, которую он показывает, а усиленно оглядываться по сторонам.

И тогда, когда вы, например, окажетесь у величественного Пантеона, то прямо у его стены вы увидите, что внизу археологи раскопали целую римскую улочку. Это обычная улочка с односторонним движением в ширину колесницы.

Так вот, если мы пройдем по Риму на уровне этой улочки, этой колесницы, то нам откроется совсем другая картина города.

Во-первых, покажется город потрясающе пропорциональный.

Римляне эту красоту пропорций, в сочетании дворцов и зелени, очень хорошо чувствовали.

Мы говорили, что нам достались от римлян водопровод, римское право, но еще остались и эти мощеные дороги. И вот мы идем по этим каменным дорогам, как бы ведущим нас по времени Древнего Рима.

Конечно, многое сохранилось. Сохранились, например, эти три замечательных «барабана», три округлых каменных сооружения – это Колизей, это бывший мавзолей императора Адриана, который сейчас называется Замок святого Ангела, и вышеупомянутый Пантеон.

Три «ротонды», хотя Колизей не совсем ротонда…

– Да, немного он сплющился от времени…

– От времени и землетрясений.

Так вот эти три гигантских сооружения дают нам представление о пропорциях и размерах этого города.

Я иногда пытаюсь, но так и не могу себе представить то впечатление, которое производил Колизей на гостей Древнего Рима, которые прибывали со всех концов этой необъятной империи.

Они из своих провинций приезжали в город, где было миллион жителей.

И они видели Колизей, но в том виде, в котором нам его увидеть не дано. Он был облицован светлым мрамором. Во всех этих арках, которые мы сейчас видим, стояли золоченые статуи императоров и полководцев.

А внутри постоянно дежурила команда красавцев-моряков.

– Моряков? – удивился я.

– Да, моряков из Гаэты и Остии.

– Погоди. Я пытаюсь догадаться, зачем Колизею моряки… Это что, эротический эскорт?..

– Не догадаешься! А они нужны были для того, чтобы по команде церемониймейстера в течение пятнадцати минут распустить парус над этим огромным сооружением, когда было слишком яркое солнце или слишком сильный дождь. При помощи системы блоков, канатов и морских узлов Колизей накрывался огромным красным парусом. Кстати, наверное, этот процесс в их исполнении был крайне эротичен.

– Станиславский в этих случаях говорил: «Не верю!..»

– Посидел бы под дождем – поверил бы, – хмыкнул Алексей. – У Станиславского с Немировичем была прекрасная фантазия, но даже на них, если бы они приехал в то время из какой-то дальней провинции в Рим, этот огромный белоснежный Колизей, с золотыми статуями в арках, произвел бы неизгладимое впечатление.

Потом все пришло в запустение и упадок, и от всего остались только фантазии и воспоминания.

– Да, когда я тут хожу в ресторанчики, то во многих из них на стенах гравюры, изображающие Рим после упадка, но до золотой эпохи Возрождения, – сказал я грустно. – На это страшно смотреть: нарисованы циклопические развалины, среди которых гуляют плохо одетые люди и пасутся коровы и козы. Я думаю, зачем рестораторы это вывешивают? Ведь когда смотришь на эти гравюры, то от жалости к былому величию пропадает аппетит…

Где легенды, где мифы, где воспоминания?..

Где пиар великой эпохи, в конце концов?!

– Очень верно подмеченная деталь с этими гравюрами, – подхватил тему Алексей. – Но, кстати, в то время вся просвещенная Европа жила такими воспоминаниями. Эти руины и были главной романтикой.

И это было потому, что до Возрождения с этими руинами даже сравнить было нечего.

Эпоха «великих строек» была впереди.

И новый толчок к переходу к этой эпохе был связан с периодом, когда в Рим постепенно начало приходить христианство.

То, чем для мусульманина является Мекка, тем для христианина стал Рим.

В IV веке нашей эры волею императора Константина Великого, хотя может быть в большей степени волею его матери императрицы Елены, или, как в русской традиции ее привычней называют, царицы Елены, начинается поиск христианских реликвий и святынь.

Это была грандиозная эпопея!

Елена организовала что-то вроде, как мы бы сейчас сказали, археологической экспедиции в восточное Средиземноморье, где корабли с солдатами, рабами и археологами высадились на побережье Иудеи.

И их вели христиане, которые жили в тех местах, которые помнили, где находятся реликвии.

И царица Елена привезла на этих кораблях материальное свидетельство земной жизни Христа.

Она велела выломать лестницу во дворце Понтия Пилата, по которой Христа вели на допросы и по которой он спускался обратно. Как мы помним, эта лестница, по преданию, была обагрена его кровью.

Теперь она установлена в центре Рима на Латеранском холме, и над ней поставлена специальная церковь, которая так и называется – Santa scala.

И, понятно, что это одна из главных христианских реликвий Рима.

Раз в пять лет меняется дощатое покрытие этой лестницы – она им покрыта в защитных целях.

– Она лестницу обточила? – спросил я, вспомнив мрамор, пошедший на баню.

– Нет, – успокоил меня Алексей, – у нее была другая цель. Она дарила людям святыни.

Однако, если вернуться к твоей теме о печальных гравюрах с картинами римского упадка, то тут есть о чем поговорить.

Вообще, старинные гравюры, о которых ты говоришь, это уникальное окно в прошлое.

Я вспоминаю известного сатирика и эстрадного конферансье середины прошлого века Николая Смирнова-Сокольского. Так вот, у него была потрясающая домашняя библиотека, уникальная библиотека.

Когда я работал в журнале «В мире книг» и занимался там частными книжными коллекциями, которых в то время было немного по понятным причинам, я знал его коллекцию.

Она была выдающейся.

Правда, лишь потом стало известно, откуда он пополнял свое собрание. И после того, как я узнал, откуда именно, его ореол коллекционера для меня, к великому сожалению, значительно померк.

– Ты хочешь сказать…

– Да, именно… Конечно, Смирнов-Сокольский был блистательно образованным человеком, его рассказы о книгах, о литературе – это вообще особый разговор. Но, говорят, что он был доверенным лицом НКВД и, поскольку его коллекция была признана имеющей общенациональное значение, ему разрешали выбирать книги из конфискованных библиотек «врагов народа». Именно по этой причине его коллекция была вне конкуренции.

И среди этих изысков у него было собрание гравюр известного художника Алексея Зубова, современника Петра I.

Зубов был известен, в частности, тем, что иллюстрировал строительство Петербурга.

И Смирнов-Сокольский рассказывал, что когда Алексей Николаевич Толстой писал роман о Петре, он приходил к нему.

Смирнов-Сокольский ставил эти гравюры на мольберт, Толстой садился перед ними и смотрел на них, как в окна.

Точно так же, как ты, в ресторане глядя на эти гравюры Рима, заглядывал в Средневековье.

Но я должен тебе сказать, что вокруг Колизея не просто овцы ходили.

До середины XIX века Колизей наполовину был засыпан землей.

Это кажется невероятным, но это так.

Это сейчас, если ты войдешь внутрь Колизея, то увидишь раскопанную до самого основания арену, где под землей были комнаты с воинами, рабами, где были подъемники, поднимавшие на арену животных. А теперь представь, что все это засыпано землей и мусором примерно до половины этого гигантского сооружения. И один англичанин, не вспомню сейчас его имя, кажется, Дикин, даже выпустил атлас, своеобразный альбом, который назывался «Флора Колизея», где он перечислил все кустарники и цветочки, которые там росли.

То есть, во времена Гоголя он был засыпан, а писатель, кстати, был одним из лучших гидов по Риму, он обожал «угощать» своих друзей Римом.

Он, по воспоминаниям современников, приводил своих друзей к Колизею, поднимался на уровень засыпанной землей арены и предлагал просто лечь на спину. Прямо на густую траву.

Я представляю себе, как Жуковский с пузиком, отставляя цилиндр в сторону и несколько недовольный, подавляя недоумение, ложится на траву. И Николай Васильевич, когда все занимали горизонтальное положение, предлагал им смотреть в небо и говорил: «Смотрите, вы видите небо таким, как его видели древние – в овале Колизея».

Такие у него были экскурсоводческие шутки.

Идите в баню!

У итальянцев есть поразительное умение извлекать выгоду из всего из чего можно. Тут их можно сравнить только с Остапом Бендером, который собирал деньги на провал, «чтобы не очень проваливался».

Удивительно, как итальянцы, при их предприимчивости, не используют Колизей как арену по ее первоначальному назначению.

Ведь это весьма распространенное явление в сегодняшнем мире. Это работает во многих странах.

И в самой Италии ее самый крупный оперный центр Arena di Verona – это тоже римский цирк.

Вообще-то римские цирки разбросаны по всей территории римской империи, потому что римляне действительно требовали «хлеба и зрелищ». Но если хлеб поставляли колонии в виде масла, зерна и налогов, то зрелища должны были поставлять местные власти.

Поэтому приходилось строить цирки. Причем, везде.

Доходило до смешного: ставился в какой-то отдаленной точке военный гарнизон, и немедленно «главное политической управление древнеримской армии и военно-морского флота» за год строило цирк.

Игнорировать интересы армии было нельзя – тогда нравы были суровее и народные желания выполнялись неукоснительно.

Arena di Verona – это лучшие спектакли каждый сезон. Причем оперы из античных времен, например, «Аида», в этом цирке смотрятся потрясающе. Совсем другой эффект.

– Но я не представляю, как ставить «Аиду» в Колизее, – возмутился я. – Просто я не могу представить себе огнетушитель, висящий на колонне, которой две тысячи лет, и стоящий рядом ящик с песком. И мне трудно вообразить тысячу уборщиков, собирающих после спектакля тысячи банок из-под колы. Не вяжется как-то.

Кстати, знаешь, что меня поначалу в Риме буквально шокировало? То, что они руины не восстанавливают, а только консервируют.

Смотришь на стоящую колонну, а она составлена из старых и новых фрагментов, однако, новые выделены, чтобы ты это сразу заметил.

Конечно, руины подавляют и восхищают великолепием, дают ощущение времени, но я хотел бы, чтобы они все восстановили, чтобы увидеть эту историю в ее прошлом великолепии. Но итальянцы почему-то ко мне не прислушиваются…

– Я понимаю это твое желание, – мягко заметил Алексей, – но тут следует сказать пару слов даже не об итальянской архитектурной школе, а несколько шире – об их школе отношения к древностям.

«Новодел» – это вообще-то бранное слово, но оно бывает оправдано с точки зрения исторической, эстетической, даже культурной.

Вот я знаю несколько примеров, когда такой новодел даже становится символом чего-то.

Например, я понимаю смысл восстановления храма Христа Спасителя в Москве. Смысл этого новодела был попрать само существование чудовищного бассейна, в котором я когда-то успешно плавал, – то есть это, кто бы что ни говорил, прямой жест справедливости.

Есть эстетические примеры новодела – например, знаменитый храм Гарни на армянском нагорье.

Представь себе, над огромным пространством, как это может быть только на Кавказе, площадка наверху горы, где с давних времен просто лежали сваленные колонны и камни.

И вот в какой-то момент – по-моему, это все же было в XX веке, – приняли решение: да, этот храм, конечно, не восстановишь, но давайте мы сделаем так, чтобы эти колонны хотя бы стояли.

Я никогда в жизни не забуду, как подъезжал на машине к этому месту. И вдруг увидел, как на высокой скале, как бы устремленный, как бы летящий в небо, стоит этот маленький Парфенон, который царствует над всем горным пространством.

То есть, иногда с эстетической точки зрения имеет смысл в точке, где пересекаются пространства и эпохи, поставить новодел. Но это будет современный памятник той эпохе.

Что касается Италии – тут что-то подобное пытались делать.

Те, кто был в Колизее, видели: там даже восстановлена часть арены – положили деревянный настил. И там играли какие-то древнегреческие пьесы и трагедии для нескольких сотен гостей. Но, от этого, в результате, отказались.

– Теперь давай посмотрим на другой гигантский памятник древнеримской эпохи – на Термы Каракала, – продолжил Букалов.

Термы Каракала – это как бы древнеримский «банно-прачечный трест», расположенный на пространстве, где уместился бы хороший стадион. То, что это хорошая концертная площадка все знали давно: еще во время римской Олимпиады 1960 года там пели Паваротти, Доминго и Каррерас.

Но, возвращаясь к истинному назначению Терм, нужно заметить, что это, по-простому, гигантские бани, что говорит о любви римлян к этому чудесному процессу.

Можешь себе представить, что кроме этого огромного комплекса в Риме было несколько тысяч бань. Я уже не говорю, что было много частных, личных бань, но было и огромное число публичных.

Это был один из немногих столичных городов мира, который не пользовался водой из реки, на которой он стоял.

Кстати, римляне до сих пор не пользуются водой из Тибра. А в те времена они проводили воду по акведукам, воду горных чистых источников из ближайших холмов Castelli Romani по изобретенному ими водопроводу. Из этих гор, в предместьях Рима, где царствуют два вулканических озера Albano и Nemi, где летняя резиденция Папы Римского, это примерно 30 километров от столицы, именно оттуда поступала вода.

И, кстати, она оттуда и сейчас поступает, правда, менее экзотическим образом.

Эту воду очищали специальными травами, при помощи серебряного песка, при помощи угля.

У них была самая чистая вода. Римляне не знали желудочно-кишечных заболеваний.

Знаешь, когда они стали болеть? Когда трубы во дворцах стали заменять с глиняных на цинковые и свинцовые. Кто знает, может быть не только варвары, но и цинк и свинец погубили римскую нацию.

Снова возвращаясь к Колизею, я хочу сказать, что многим людям приходит в голову идея его осторожно достроить, но я все же думаю, что в обозримом будущем он останется таким, как сейчас.

Лишь бы не разрушили!..

– Кстати, я ходил вокруг Колизея, и в арках первого этажа по бокам видны многочисленные углубления, – заметил я. – Вначале у меня было подозрение, что это средневековые торговцы вырубали в камне ниши для деревянной балки, чтобы сделать навес от дождя и солнца. Но оказалось, что Колизей был дойной коровой: эти ниши рубили, чтобы вырвать металлические крепления арок.

Представляешь, добывание металла из Колизея. О, неблагодарные потомки!..

– Если бы только добывание металла! – воскликнул Алексей. – А мрамор облицовки? Все ушло на строительство дворцов.

Новые римляне строили новый апостольский Рим.

Но я всегда поражаюсь этому, и у меня нет объяснений, как такие гениально одаренные, высокопросвещенные люди, какими были великие зодчие и художники Возрождения, как они могли так презрительно и с таким отрешением относиться к этим памятникам.

Как к простому строительному карьеру.

И не кто-нибудь, а сам Микеланджело при строительстве собора Святого Петра.

Конечно, там экономика смешивалась с идеологией: они друг другу говорили – зачем нам эти горы мусора, мы построим новый Рим, нам нужно устремление к Господу Иисусу Христу, а это все языческая погань.

А что может быть убедительнее собственного мнения!..

Не верь глазам своим!

Вот это «новое мышление» наиболее показательно, если мы от Колизея перейдем еще к одному циклопическому гостю из прошлого – к Пантеону.

– Не могу сдержаться! – я восхищенно зацокал языком. – Знаешь, трепет охватывает тебя еще на подходе к этому чуду.

Он очень компактен снаружи, это какой-то странный обман зрения.

А внутри – огромный купол без опор, ты как будто в космическом корабле, а наверху крохотное отверстие.

И до тебя лишь потом доходит, что оно диаметром девять метров.

Но самое главное – это то, что внутри никаких привычных архитектурных атрибутов древнего Рима.

Просто человек и купол.

Из-за этого как будто смещаются время и ты, если бы не более позднее убранство внутри, никогда не определишь, когда этот феномен построен.

– Знаешь, ты обратил внимание на одну знаковую вещь – на купол Пантеона, – перехватил тему Букалов. – Когда Микеланджело строил Собор Святого Петра, то он изучал именно этот купол.

Он, конечно, провел много времени в своей любимой Флоренции, изучая купол Брунеллески в кафедральном соборе. Это знаменитый купол, именно про него Бродский замечательно сказал: «Как страусовое яйцо, снесенное Брунеллески».

Так вот, Микеланджело изучал именно эти два купола для того, чтобы найти решение своего знаменитого произведения.

Римляне, кстати, с огромным уважением относятся к куполу Микеланджело.

Они называют его Cupollone – «куполище»!

Купол Собора Святого Петра, несмотря на чудовищные размеры (высота 189 метров, при диаметре 42 метра), легко парит над городом.

Он не давит.

Кстати, возвращаясь к Пантеону, замечу, что у современных архитекторов нет единого мнения, как именно был построен его огромный купол. У меня есть такой хороший знакомец, очень талантливый современный архитектор Алессандро Мартини, который построил довольно много современных зданий, в том числе штаб-квартиру Confindustria – ассоциации итальянских промышленников, и много строил за рубежом.

Так вот, Алессандро Мартини сказал мне, что по одной из версий они это строили так: сначала поставили барабан, причем не очень удачно – если войти внутрь, то по бокам видны ниши и колонны. Поначалу ниш не было, но купол оказался столь тяжел, что Пантеон начал медленно оседать, и тогда они «облегчили» конструкцию, сделав ниши.

Потом, когда корпус-барабан был готов, вот что они придумали: засыпали его землей и сделали огромный холм в форме будущего купола.

А потом взяли блоки и просто обложили ими эту готовую форму. Скрепив эти блоки между собой, они начали постепенно выносить грунт из этого уже готового сооружения. И, наверное, потом долго отмечали славное и остроумное окончание строительства.

– Для меня Пантеон, как аттракцион – он полон чудес, которым нет объяснений, – я развел руками. – Когда я зашел в него, то увидел странную картину: люди, стоявшие по центру, смотрели вверх на единственное крохотное, так казалось, отверстие для воздуха и света. И эти же люди смотрели себе под ноги на несколько маленьких решеток-ливнестоков в полу.

Потом мне объяснили, что как-то так сделано, что какой бы дождь ни шел, вода, попадая сквозь отверстие внутрь Пантеона, каким-то чудесным образом делится на струи и попадает точно в эти ливнестоки. Это очередной древнеримский обман, или это правда?

– Говорят, что так, – улыбнулся Алексей. – Кстати, об этой дыре в своде. Я все время искал объяснение, для чего ее сделали.

Когда я спросил архитектора Мартини, зачем она, и предположил, что для света, то он объяснил, что не все так просто.

Panteon – это же дом всех богов.

Вот все боги и заглядывали в эту дыру и смотрели, что делают люди в их доме.

Хотя это, конечно, не очень серьезное объяснение.

Другое объяснение дал священник, и оно важно для понимания, почему Пантеон так хорошо сохранился. А сохранился он, потому что это был один из первых языческих монументов, который был превращен в христианскую церковь. Ее назвали Santa Maria dei Martiri – «Святая Мария мучеников», украсили крестом, и ее сразу перестали разрушать.

Так вот, этот священник легко и просто объяснил смысл отверстия. Понимаешь, сказал он, когда церковь освятили, то черти куда-то должны были вылететь, не так ли?

Я считаю это объяснение гениальным.

Что касается сливных отверстий внизу и дождя – знаешь, там такая плотная подушка воздуха и все рассчитано так, чтобы воздух вырывался наружу с такой силой, что только при каком-то невероятном ливне какие-то жалкие капли могут попасть вовнутрь.

Но давай, собственно, скажем несколько слов о предназначении Пантеона.

Пантеон – это место для памяти.

Там есть несколько захоронений, среди которых наиболее знаменитое – это могила Рафаэля.

Кстати, говоря об охране древнеримских памятников и их разграблении на «законных основаниях», нужно сделать небольшое отступление.

Когда строили Собор Святого Петра, то одним из ведущих строителей был Джан-Лоренцо Бернини.

Так вот, Бернини посмотрел на Пантеон и попросил разрешения у Папы… снять с него бронзу, чтобы в новом соборе построить знаменитый алтарь-шатер и поставить его в центре Собора.

Вот где бронза с Пантеона.

Получился шатер на четырех колоннах.

Кстати, четыре колонны алтаря формой повторяют, по преданию, колонны храма царя Соломона в Иерусалиме.

Так вот, когда ты подходишь к Пантеону, представь себе, что его купол выложен бронзой. Дай волю фантазии, чтобы увидеть это великолепие.

Кстати, Папа Урбан VIII был из рода Барберини, и итальянцы придумали пословицу, которую Пушкин записал в свой table-talk:

«Quod non fecere Barbari, fecere Barberini» – «Что не сделали варвары – сделали Барберини».

Так что на Пантеон давно смотрели как на источник полезных ископаемых.

С фронтона содрали бронзу для одних нужд, с купола – для других, чуть ли не для пушек.

Важно, однако, отметить другое: какой-то статус «дома всех богов» он все же сохранил.

Красавчик Рафаэль и злобный Микеланджело

Но вернемся к Рафаэлю, захоронение которого в Пантеоне глубоко символично.

Если можно употребить в данном случае советскую лексику, то он был первым в истории комиссаром по сохранению ценностей прошлого, причем его комиссарить назначил лично Папа.

Рафаэль, он ведь, как Моцарт, сделал столько, что уму непостижимо.

Он прожил тридцать семь лет и оставил после себя школу живописи, школу мозаичного дела в Ватикане и еще школу ковроткачества. А еще он был, как уже говорилось, комиссаром по охране памятников.

Но, главное, он, конечно, был гениальным художником, потрясающим по легкости.

Трудно даже себе представить, но именно в Италии эти гении жили в одном времени, а иногда даже в одном городе.

Можно представить себе это столкновение талантов, амбиций и ревности.

Они же все знали друг про друга.

Ведь Рафаэль был бельмом в глазу у Микеланджело, которому все давалось с огромным трудом. Микеланджело был трудягой, но ему все время приходилось заниматься не своим делом. Он считал себя скульптором. Он ненавидел себя за то, что не мог отказать Папе и согласился расписать Сикстинскую капеллу.

Он лежал на строительных лесах под самым потолком с кистью в руке, ведь никому нельзя доверить, в такой работе, не то что расписать какой-то малозначимый проект, а даже смешать краски. Краска капала ему на лицо, из-за пыли невозможно было дышать. А потолок огромный, еще расписывать и расписывать.

А Рафаэль?

Сделал маленький женский портретик – и пошел довольный с цветком в петлице…

Восхищаться этими гениями можно, глядя на их картины, но восхищение возрастает вдвойне, когда ты понимаешь, что они были живыми людьми со страстями и эмоциями и, во многом, творили наперекор этим страстям.

Микеланджело, например, он ведь был ревнив к чужой славе, внимательно следил за тем, что делают коллеги, и прекрасно умел считать деньги.

Он знал, кому и за что платит папа, и считал всех своими соперниками.

Представим себе – Микеланджело с черным лицом злобно жалуется какому-то другу, что полчаса назад у него перехватили заказ!..

А вот он объят приступом ярости, когда узнает, что именно Рафаэлю поручили расписать виллу Фарнезе на той набережной Тибра, которая теперь, конечно же, называется набережной Рафаэля.

Вилла Фарнезе принадлежала графу Киджи, финансисту папского двора. Кстати, основная резиденция Киджи – это нынешний дворец итальянского правительства.

Но давай представим Микеланджело, который так трепетно и с таким трудом выбирал сюжет для своих работ.

Он, который считал, что великому полотну должен соответствовать великий замысел.

Он, который знал наизусть Данте и выбрал сюжетом для Сикстинской капеллы Страшный суд, отразив в композиции дантову структуру загробного мира – Ада, Чистилища и Рая.

И в один прекрасный день он узнает, что граф Киджи поручает именно Рафаэлю, этому мальчишке, расписывать главную стену своей виллы.

Конечно же, ему было страшно интересно, что выбрал Рафаэль сюжетом для своей работы.

И вот Микеланджело, уже почтенный старец с седой бородой, переодевается в продавца воды и приходит на стройплощадку в обеденный перерыв.

Рафаэля нет на месте.

Микеланджело пробирается к фреске и смотрит набросок.

И он видит, что это обыкновенный ландшафт!..

Тогда Микеланджело берет с пола кусок угля и внизу фрески рисует кудрявую голову ребенка. Потом поворачивается и с усмешкой уходит.

Нам это кажется просто шуткой, но это была шутка гения.

Причем шутка, непонятная только нам, потому что когда через час вернулся Рафаэль и увидел рисунок, то, помрачнев, он сразу спросил: «А что, здесь был Микеланджело?!»

Но и это не все!

Он мгновенно узнал не только руку автора, но и понял его послание: «Ты, мальчишка, такой сюжет недостоин фрески!»

И эта мысль Микеланджело, я думаю, не доставила ему особой радости.

– Ну и правильно, молодежь надо воспитывать! – весомо заметил я. – Кстати, ты обратил внимание на страсти и эмоции этих гениев. А вот представляешь, Микеланджело, ему, по-моему, только 24 года и он только что закончил свою «Пьету» – ту самую скульптуру, которая стоит в Соборе Святого Петра.

Он ее закончил, она стоит у него в мастерской.

И знаешь, какая у него в тот момент была самая большая проблема? Он бегал по знакомым и умолял их зайти к нему и посмотреть на то, что получилось. Бегал от дома к дому и кричал, как кричат сейчас в некоторых боевиках: «Я сделал это!» Но друзья не торопились, знаешь ли, у всех дети, жены…

А потом, уже в наши времена, на компьютере разгладили ткань, смятую ткань, на которой лежит Иисус – исследователи решили посмотреть, какой она может быть исходной формы. И когда на компьютере ткань разгладили, то глаза у всех полезли на лоб – это был идеальный квадрат.

То есть, я понимаю, что скульптура – это «отсечь лишнее». Но так отсекать!.. Понимаешь, ведь он мог вообразить себе любую форму ткани. Но он придумал именно квадрат из камня и смял его на скульптуре. Нехорошо так издеваться над нами!..

– Более того, я добавлю в твою копилку, что когда «Пьета» была выставлена, то никто поверить не мог, что это чудо сделал именно он. Вдумайся, он приходит к месту, где помещена скульптура, и видит группу приезжих из Ломбардии. Они цокают языком и расхваливают скульптуру. А потом, на вопрос одного из них, кто создал это чудо, второй ответил: «Наш миланец Гоббо».

И это Микеланджело так задело, так обидело, что он ночью пробрался в этот храм с долотом и на ленте, которая опоясывает плащ Богородицы, выбил надпись «Микеланджело Буонарроти флорентинец исполнил».

И, по прошествии времени, оказалось, что это чуть ли не единственная его подписная работа.

А сколько ему пришлось объясняться!

Почему, например, Богородица такая молодая, почему такая красивая. Как можно было ее такой изображать, если задумано творение, отображающее величайшую человеческую скорбь.

И никто не мог понять, что Богородица такая молодая, потому что это портрет его матери. Он потерял ее, когда был мальчиком, она ушла из жизни в возрасте самого Микеланджело в момент создания Пиеты.

Эта мраморное изваяние потрясает воображение, возможно именно поэтому какой-то сумасшедший пытался разбить его молотком, и оно сейчас загорожено стеклом.

Вообще, это тот случай, когда о гениальном можно говорить бесконечно.

– Если бесконечно, то я добавлю! – вспомнил я. – Еще одна шутка гения, рассказываю.

Вспомни, как именно Богородица держит мертвого сына. У Микеланджело было тысячу вариантов расположить это тело. Но он положил его на колени Богородице так, что от поддержки ее руки, одно плечо Иисуса приподнято, поэтому ему пришлось добавить себе уйму работы, чтобы из камня естественно вытесать мертвое тело с приподнятым плечом и висящей рукой.

Понимаешь, он мог свободно от этой дополнительной работы уйти, ведь именно он решал, как будет лежать Спаситель. Но он как будто об этом не думал – просто положил в уме, как выразительней, и легко все воплотил в камне.

– О-о, тогда я тоже кое-что добавлю, – глаза Букалова заблестели. – Дело в том, что Микеланджело вошел в историю скульптуры, а он считал себя именно скульптором, а живопись – это так… так вот, он вошел в историю человеком, научившимся передавать тяжесть мертвого тела.

Оказывается это очень трудно.

Не случайно, в маленькой трагедии «Моцарт и Сальери», которая сначала у Пушкина называлась «Зависть», есть такой вопрос Сальери: «…и был убийцею создатель Ватикана?»

Под «создателем Ватикана» естественно имеется в виду Микеланджело. Так вот, был такой современник Микеланджело, писатель и поэт Пьеро Аретино – завистник, который пустил такую сплетню, что Микеланджело, используя свое влияние, специально просил убить осужденного на смерть, чтобы наблюдать, как ведут себя мышцы во время остекленения тела.

Это ему нужно было для распятий, это ему нужно было для «Пьеты», и этот навет очень долго висел над Микеланджело.

Происхождение этой легенды идет из Флоренции, потому что во Флоренции скульптор, пользуясь покровительством местных монахов, имел доступ в анатомический театр.

И не просто в анатомический театр.

Он ходил в мертвецкую, куда привозили трупы.

Кстати, жаль, что Микеланджело не подписывал все свои работы – было бы меньше мороки сейчас.

В 2008 году итальянское государство приобрело у известного частного туринского коллекционера деревянное распятие, которое Микеланджело сделал приблизительно в том же возрасте, что и «Пьету».

Я видел это распятие.

Оно было выставлено в королевской библиотеке Турина в дни туринской Олимпиады в бронированной комнате в стеклянном шкафу. Там все было написано: и время создания, и материал. Не было только одного слова – «Микеланджело», потому что еще не было заключения экспертов.

И вот международная комиссия по культуре эпохи Возрождения, которая несколько лет изучала этот деревянный предмет, пришла к выводу – это молодой Микеланджело.

И хотя сейчас вокруг авторства скульптуры снова идет дискуссия, но это лишний повод воскликнуть: «Ищите, ищите!..»

– Гении не думают о сложности? Мрамор, дерево…

– Да, и тут я хочу тебе привести одну параллель. Я однажды присутствовал на одной пушкинской конференции в Москве, и там обсуждались знаменитые строки: «Вознесся выше я главою непокорной Александрийского столпа».

И вот, несколько участников конференции стали говорить, а почему он написал «александрийского столпа», не «столба»?

Это же всем известная Александровская колонна, которая стоит на Дворцовой площади.

А другие стали развивать мысль, что поэтическое слово не ведает границ, и Пушкину так удобнее было выразить мысль.

Чушь!

Гениев не нужно оправдывать, их нужно пытаться понять.

Самое страшное преступление против гения – это опустить его до своего уровня, не так ли?

И, конечно же, нашелся на конференции знающий человек, который напомнил, что царское семейство отдыхало в местечке Александрия под Петербургом. Поэтому, наверное, смысл упоминания Александрийского столпа меняется.

Нужно идти за гением, потому что он ничего не боится и, в легкую, делает так, как нужно для его творения.

Император Адриан – рабочая косточка…

Говорить о монументах Италии невозможно, не упомянув еще одного человека, без которого Рим не был бы Римом.

Это император Адриан.

Его персона заставляет переосмыслить некий одномерный подход к понятию «император», как нафталинному персонажу, который угнетает, распинает, выпивает, а потом его закономерно убивает лучший друг под аплодисменты собравшихся.

Такая вот типическая картинка.

Когда туристы галопом несутся по Риму и им показывают циклопическую, прекрасно сохранившуюся постройку бывшего мавзолея Адриана, то они видят огромную красно-серую круглую громаду из камня, сверху которой стоит какое-то строение, а еще сверху – какая-то загогулина.

– Приятно, что слово «загогулина» ты применил к статуе архангела Михаила, который убирает меч в ножны, – рассмеялся Алексей.

– Слово не мое, как ты знаешь, – парировал я. – Но издалека все это именно так и выглядит.

Однако это только часть туристического обмана.

Люди смотрят на эту громаду и думают, что где-то там, в каких-то залах, а может и в катакомбах, стройными рядами лежат императоры. И рождается тоскливая мысль – как все это величественно и серо.

Тем не менее, каждый слепец имеет право на прозрение.

Так вот, мне показали, каким именно придумал Адриан этот мавзолей. Оказывается, что круглая громада – это была только подставка под настоящий живой гигантский кипарисовый парк, который располагался сверху.

И именно там, в этих райских кущах, видимых с любой точки древнего Рима, и были захоронения.

То есть, перед вами фрагмент Рая, но на земле, в центре города.

Почему это важно?

Потому что циклопические постройки рождало иногда честолюбие и математика, как, например, пирамиды.

Или техническая необходимость, как, например, Александрийский маяк. Или вера, как в случае Собора Святого Петра.

Но мавзолей Адриана – это и то, и другое, и третье, плюс самое важное – эстетическая задача.

Адриана можно считать первым императором-концептуалистом.

И мавзолей для него не случайность.

Тот, кто хочет испытать настоящий шок, поедет в Тиволи, где находится вилла Адриана – еще один комплекс, где каждое здание имеет свой двойной смысл.

И там, перед самой виллой, стоит стена, длинная, высокая и величественная.

Друзья, как-то в проброс, сказали, что Адриан называл ее «Стеной раздумий» – якобы он любил по вечерам ходить вдоль этой стены и предаваться размышлениям.

И я как-то об этом забыл.

Мы обошли всю территорию виллы, полюбовались искусственным озером с сохранившимися изящными скульптурами, прошлись по разрушенным термам, где на полу лежит идеально сохранившаяся цветная кафельная плитка, по которой ходил Адриан, наверное, обернутый в специальную императорскую простыню, усеянную бриллиантами.

Потом мы уважительно осмотрели остатки гигантского длинного здания, где жила прислуга Адриана.

А потом я отстал от друзей, которые уже пошли к выходу.

И тут как раз наступил вечер…

Туристов было мало, и я неожиданно оказался у Стены раздумий, причем совершенно один.

Потом я заметил вдоль стены старую тропинку и как-то автоматически пошел вдоль нее.

Я брел по тропинке в абсолютной тишине. Справа от меня, на расстоянии вытянутой руки, тянулась бесконечная двухтысячелетняя стена. Я не смотрел на нее, но ощущал ее присутствие.

Потом я понял, что она помогает мне собраться с мыслями.

Она как будто отсекала от меня всю суету, она вселяла покой своей мощью.

Своим однообразием, неброской кладкой и нескончаемой длиной она предлагала мне сосредоточиться на главном. На том, что для меня наиболее важно.

Я физически ощущал все это.

Это была магия осмысленного проекта Адриана, который, как вечная пружина, работал вот уже третье тысячелетие.

И тут я как будто прозрел, я совершенно точно понял, что все это правда, по поводу Стены раздумий.

Сама вилла стоит на холме, но эта стена не имеет фортификационного смысла – она ниоткуда не идет и никуда не переходит, будто в каком-то фантастическом фильме.

Она просто отделяет тебя от всего остального мира.

Я был потрясен целым шквалом новых ощущений.

Адриан вернул меня в мою юность: туда, в Керчь, на гору Митридат, где я впервые увидел колонны, перевернувшие мою жизнь.

Я шел по той же дорожке, где две тысячи лет назад ходил Адриан. Но, главное, я, наверное, испытывал то же, что и он.

Вертикальная огромная бессмысленная стена предлагала мне, как и ему, только одно – думать.

Станиславский когда-то писал, что театральный спектакль имеет не только сверхзадачу но и «сверхсверхзадачу», и ее он определял как некий комплекс чувств и ощущений, которые автор спектакля хочет родить именно в зрителе.

Стена выполняла эту задачу идеально.

– Если бы Станиславский был знаком с Адрианом, – закончил я свой прочувствованный монолог, – то судьба МХАТа могла сложиться несколько иначе…

– Кстати, знаешь ли ты, почему, собственно, на мавзолее Адриана архангел Михаил? – опустил меня на землю Алексей. – Это произошло из-за чумы.

Во время одной из эпидемий несчастные подданные Папы ходили крестным ходом с хоругвями и слезными молитвами и просили освободить их город от этой напасти.

Бог смилостивился, чума прекратилась.

И тогда благодарные граждане, чтобы подчеркнуть особое расположение, которое они получили у Господа, самое большое сооружение, которое еще оставалось неиспользованным со времен Древнего Рима, посвятили именно архангелу Михаилу.

Архангелу, который прячет меч в ножны.

Эта скульптура из мастерской Бернини, так же как и мостик, который пересекает Тибр в этом месте.

И на нем также скульптуры Бернини.

– Кстати, – продолжил Букалов, – я однажды был в Ватикане в Сикстинской капелле, когда она была закрыта для доступа. И священник-ключник повел нас через маленькую дверь в стене в ризницу.

За стеной «Страшного Суда» находится папская ризница.

Там старинная церковная посуда, церемониальные одежды, кресты, посохи, панагеи – целый музей.

Но там были и современные вещи, например, стоял стол, покрытый сукном, на котором монахини гладили в этот момент одеяния, которые папа должен был надеть сегодня на вечернюю службу.

Все очень житейски.

Там же шкафы, в которых висят парадные мантии разных пап.

И на каждом шкафу стоит маленькая бронзовая скульптура, вот та самая «загогулина» – я тебя цитирую.

И вот я, как человек любопытный, спросил его: «Падре, а что это за скульптуры у вас на шкафах?»

И он ответил: «Да, знаете ли, это Бернини делал свои статуи на мосту Святого Ангела, а эскизы подарил нам».

Это все в ту же копилку римских парадоксов.

Но вернемся к мавзолею и Адриану.

Он, безусловно, был очень интересным персонажем в римской истории и действительно оставил след не только в государственном строительстве, но и в культуре.

И мавзолей – это его вершина. Мало того, что там был сад как в каменном горшке. Но сам этот «горшок» представлял собой абсолютно неприступную крепость, потому что был окружен рвами, которые заполнялись водой, а мосты поднимались.

Помесь Эдема с садами Семирамиды.

Это преимущество безопасности очень хорошо поняли папы, когда сделали там свою резиденцию. Даже не столько резиденцию, сколько такой «шалаш в Разливе» – место, где было можно спрятаться от опасностей.

Представь себе, к городу подходят войска-завоеватели или началось восстание.

Что делает папа?

Он использует кирпичную стену, которая соединяет Ватикан с замком Святого Ангела, она, кстати, сохранилась до наших дней. Там наверху есть passetto – это такой проход, только секретный, тайный.

Он отгорожен от города зубцами, ты его не видишь, но это дорога шириной в одну колесницу, как та старинная римская улочка, раскопанная у Пантеона.

И вот по этому passetto с огромной скоростью несется папская карета и за ней бегут гвардейцы.

Карета влетает в ворота творения Адриана, тут же поднимаются мосты, во рвы заливается вода.

И папа уже в полной безопасности – внутри огромные запасы еды и оружия.

– Вот видишь, и тут Адриан. Теперь он, задним числом, спасает папу, – я не скрывал своего восхищения. – Кстати, жалко мне его. Только закончил строить свою виллу и Стену раздумий, как через четыре месяца, в июле 138 года, скончался от цирроза печени. Наверное, от чрезмерных возлияний с друзьями. Вот как для нас важна умеренность, Алексей!..

– Ты прав, но как трудно помнить, что она важна.

Мы с Алексеем выпили за Адриана, закусив сладкой дыней.

Глоток терпкого вина подвиг Букалова продолжить тему.

– Разделяю твое восхищение Адрианом и его виллой. Это действительно великое творение.

Но для истинного величия нужно, чтобы многое соединилось, совпало. Им было из чего выбирать, и они выбирать умели.

То место, где они затеяли стройку, на Руси называют «стройное место». Храмы ставили только на таких местах. Смысл слова не в том, что место пригожее, а в том, что именно тут может быть построен храм. Вот загородный дворец Адриана, который находится в Тиволи, это пример такого правильного выбора.

Римляне вообще были большие мастера угадывать место. Жрецы ли им это подсказывали, началось ли это с Ромула и Рэма, которые именно здесь заложили свою столицу, около этой маленькой речушки – никто не знает. Но, обрати внимание, море совсем рядом, однако они заложили Рим не на его берегу, а именно тут.

Это удивительный феномен пространственного воображения.

Адриан ощущал законы перспективы, ведь эта «дорога размышлений», по которой ты ходил, она построена именно по этому закону.

И не случайно неподалеку находится итальянский филиал Петродворца, или вилла Десте, – это парк с говорящими фонтанами. Версаль для бедных, так сказать – немножко «труба пониже, дым пожиже» – это касается струй.

Но все равно притягивает.

Место это находится почти на таком же расстоянии от столицы, как и нынешняя резиденция папы римского Castel Gandolfo, откуда действительно виден Рим.

Но, кроме него, видны те самые Colli Romani – римские холмы, удивительный ландшафт, который всегда поражал художников, приезжавших в Италию, для того, чтобы поймать игру пространства, дымки и освещения.

Они старались уловить эту дивную привязку к местности и, одновременно, привязку к небу.

Я думаю, что Адриан многие вещи просто угадал.

Императоры строили свои резиденции не только как укрепленные крепости, но и как какую-то дорожку к будущему…

Замочная скважина – хоть на «сотбис» выставляй

Представьте себе, что вы идете по Риму и вдруг видите очередь из туристов.

Теряясь в догадках, за чем это могут стоять в одной очереди граждане из разных стран, вы, тем не менее, пристраиваетесь в конец длинного хвоста, потому что понимаете – раз люди стоят, значит, что-то дают.

И это какой-то дефицит.

Очередь двигается молчаливо, а те, кому дефицит уже дали, отходят от очереди, но почему-то с пустыми руками и с недоуменным видом.

Далее, продвигаясь вперед, вы видите странную картину: впереди вас невысокое здание с наглухо закрытыми воротами. И граждане разных стран, наций и вероисповеданий зачем-то, подойдя к этим воротам, отвешивают им глубокий поклон, после чего, застыв в нем на минуту, озадаченно отходят.

Подойдя еще ближе, вы замечаете, что граждане совершают поклон не в религиозном экстазе, а по технической необходимости.

Дело в том, что в воротах находится небольшая замочная скважина и видно, что она отполирована тысячами прикосновений.

Наконец, стоящий перед вами последний человек отходит, и вы, как и все, заглядываете в таинственное отверстие.

Поначалу картина вас явно разочаровывает: за воротами вы видите длинный проход сквозь все здание. Проход этот, увитый плющом, выходит во внутренний двор, а поскольку дом стоит на каком-то холме, то неудивительно, что далее вы видите красивую, но неразборчивую панораму Рима.

Однако вся эта панорама не стоила бы вашего внимания, если бы не одна деталь: точно по оси вашего взгляда возникает Собор Святого Петра.

А поскольку уже наступил вечер, то, освещенный прожекторами, он как будто парит в воздухе и его купол смотрится, как бриллиантовое украшение.

Вы смотрите на парящий купол, и у вас в голове проносятся вопросы:

Собор по оси взгляда – это случайность или нет?

Если не случайность, то какой гений придумал эту игрушку, которая работает уже столько веков?

Неужели это здание, эти ворота, эта замочная скважина, этот плющ, скрывающий шероховатость стен прохода – это всего лишь декорации спектакля под названием «Смотрим быстренько на Собор, товарищи, и не задерживаем очередь!..»?

Вот почему от замочной скважины отходишь только с одним чувством – глубокого и полного недоумения.

– Ты очень вовремя вставил это свое воспоминание в наш разговор о перспективе, потому что перспектива – это именно то искусство, которым итальянцы владеют в совершенстве, – заметил Букалов. – И холм, о котором ты говоришь, это Авентинский холм, один из семи главных римских холмов.

Конечно же, эта замочная скважина – это великолепная работа талантливого художника.

Вообще римские холмы оформляли разные художники.

Скажем, Микеланджело, о котором мы тут много говорим, перестроил Капитолийский холм.

А вот Авентинский холм, в том его современном виде, в котором он есть, оформил Джанбаттиста Пиранезе.

Он был гениальным архитектором, который прямо помешался на перспективе, это была, может быть, главная составляющая его творчества. Ни одно из его сооружений не является случайностью, у него все вытекает одно из другого.

Дом, как матрешка, переходит в галерею, она, в свою очередь, перетекает например, в колоннаду.

Площадь с таинственной дверью, о которой ты упомянул, называется Dei Cavalieri di Malta, и это название неслучайно – она примыкает к римской резиденции Великого Магистра Мальтийского Ордена.

Так получилось, что Рим, кроме того что это столица Италии, кроме того что здесь расположена штабквартира Римско-католической церкви, множества крупнейших международных организаций, это еще и штаб-квартира Мальтийского Ордена.

Мальтийский Орден имеет совершенно полный правовой международный статус, он может устанавливать дипломатические отношения или, например, выпускать собственные марки. Кстати, если ты скажешь россиянину, что у Мальтийского ордена установлены с Россией дипломатические отношения, думаю, для большинства это будет неожиданностью.

Мальтийский Орден – это странный осколок старинного рыцарства, который залетел в Италию. Мальтийские рыцари – это рыцари ospidalieri. То есть, они оказывали медицинскую помощь паломникам-крестоносцам на Святой земле. И потом, когда Святую землю оккупировали мусульмане, они оттуда бежали и основали штаб своего ордена на греческом острове Родос. Но там их тоже достали, и они переселились на остров Мальта – просто его захватили, и он стал их столицей.

Они построили там потрясающий укрепленный форт, который был совершенно неприступный, и там они продолжали быть вот этим объединением наследников крестоносцев.

А выбил их с Мальты Наполеон, причем без единого выстрела. Просто эскадра подошла к порту La Valetta, с борта флагманского корабля спустили шлюпку; я уж не знаю, был ли там сам Наполеон либо кто-то еще, но шлюпкой доставили условия капитуляции.

Этот Орден – не пустой для сердца звук, потому что после этой истории с Наполеоном в течение некоего времени Великим Магистром Мальтийского Ордена был сам Павел Петрович Романов – Павел I, сын императора и сам император.

И вот это место, которое на Авентинском холме выделили Мальтийскому Ордену, крайне заинтересовало Пиранезе. Он увидел, что на идеальной прямой от холма, хотя и далеко на горизонте, находится купол Собора Святого Петра. И тогда, по слухам, он, построивший само это здание, и придумал эту замочную скважину, которую прозвали Santo Buco – «Святое отверстие».

Эдакая очередная шутка гения.

Но в этой замочной скважине заложен еще один невероятный трюк, хотя уже смысловой.

Любому человеку можно задать загадку: в каком месте можно, не сходя с места, одновременно увидеть три страны?

Вряд ли кто догадается, что это именно эта площадь и эта замочная скважина, взглянув в которую, ты одновременно видишь арку и двор, принадлежащий Мальтийскому Ордену, Собор Святого Петра, принадлежащий государству Ватикан. И, конечно же, саму Италию, которая, в виде римских улиц, заполняет пространство от собора до двора и арки мальтийцев.

Заметь, загадка вполне в духе Дэна Брауна. Думаю, что скоро у него в новом романе мы ее обнаружим.

Эти ворота, между прочим, несколько раз в году открыты. Например, во время официальных приемов в День Мальтийского Ордена.

А если тебя примут в Орден, то ты будешь одним из приблизительно тринадцати тысяч его членов.

– Это будет правильным решением, – заявил я самодовольно. – Потому что у меня для них есть плодотворный бизнес-проект. Но для этого нужно будет снести эти старые обветшалые ворота. На их месте я бы поставил двадцать одинаковых новых ворот, вкрутил бы в них двадцать замочных скважин и пустил двадцать очередей. И установил бы таксу: один разок посмотреть – три евро! Дашь мне номер телефона Магистра Мальтийцев, я отправлю ему эсэмэску. Соберем много денег и поедем втроем искать Святой Грааль!..

– Гениальная идея! – восхищенно воскликнул Алексей. – Только помни, что перед поездкой за Граалем тебя заставят заниматься тем же, что и они – благотворительностью. Орден собирает деньги среди аристократии и направляет в самые неожиданные точки земли. Они держат свои медицинские клиники, помогают бороться с эпидемиями.

Но, если твои идеи пройдут, то у них в штаб-квартире на Via Condotti, рядом с портретом Павла I повесят и твой портрет.

Однако, по поводу замены старых ворот на новые я хотел бы сделать одно замечание, которое, возможно, поможет тебе сэкономить деньги.

Замечено, что на туриста, который приехал в Италию в первый раз, он производит впечатление довольно неряшливого и неопрятного города.

Это меня всегда удивляло. Я даже помню реплику одного высокопоставленного российского чиновника, который решил посмотреть Рим. А его по городу сопровождала прекрасный знаток Италии Людмила Хаустова-Станевская – автор великолепного путеводителя «Рим в ореоле легенд и преданий».

Так вот, этот чиновник как-то брезгливо вопрошал, почему город такой грязный и почему его чистоту как-то не поддерживают.

И я помню замечательный ответ Людмилы Яковлевны: «Знаете, Рим – как пожилая аристократическая дама. Она не стесняется своих морщин и не скрывает их».

Полагаю, это точное и остроумное замечание.

Не пей из фонтана – козленочком станешь!

Моя любимая площадь в центре Рима – Piazza Navona.

Это такая овальная площадь, где когда-то находился стадион императора Домициана. Когда-то именно в этом цирке римляне научились, применяя определенную систему кранов, заполнять его водой и устраивать потешные «морские» бои между гладиаторами.

В память об этом – название Площадь фонтанов.

И даже в названии вы слышите отзвук моря: Piazza Navona, nave – вы угадываете слово «навигация», тут общий корень.

Замечательные фонтаны Бернини, два из которых сделаны его учениками – это Фонтан мавра и Фонтан Нептуна. А посередине – совершенно потрясающий памятник итальянского Возрождения – Фонтан четырех рек – Qattro Fiumi. По тогдашним временам это были главные реки – Дунай в Европе, Нил в Африке, Ганг в Азии и Рио дела Плато, так они раньше называли Амазонку в Латинской Америке.

Все эти четыре божества – своеобразный гимн могущественной речной стихии. И хотя Рим стоял и на море – Мarum Nostro, но тем не менее реки были важными персонажами в пантеоне римских богов. И в этом фонтане эти боги поддерживают очередной египетский обелиск с иероглифами, возвышают его.

А рядом церковь Святой Аньезы, которую строил другой великий зодчий – Франческо Борромини, коллега Бернини, одно время его соперник. Борромини, между прочим, был очень ранимым человеком и кончил свою жизнь самоубийством, наколовшись на шпагу. Он оставил после себя несколько важных работ, ажурных храмов.

Так вот, увидев, что Бернини работает над Фонтаном четырех рек, он ему сказал: «Конечно, ты хорошо придумал эти фонтаны, но с водопроводом у тебя будут проблемы, у тебя не будет бить вода!»

Бернини впал в панику, ведь скоро приедет папа, нужно будет открывать этот фонтан, нужно предъявлять работу и получить деньги, в конце концов.

Строители начали все проверять и заверять Бернини, что все в порядке. И Бернини обиделся на Борромини до такой степени, что посадил свои божества так, что ни одно из них не смотрит на его церковь Святой Аньезы. А то божество, которое смотрит прямо на церковь, как бы случайно загораживает взгляд рукой.

Кстати, то, что божества четыре – это не случайно. Надо сказать, что цифра четыре для итальянцев крайне значима. Например, quattro stagioni – четыре времени года у Вивальди или Чайковского.

Есть знаменитая итальянская пицца quattro formaggi – четыре сыра.

Никогда не забуду, как я сидел на скамейке, на площади Навоны – я люблю там бывать и смотреть, как художники на этом римском Монмартре моментально рисуют портреты. Это прекрасное место с очень хорошей аурой. Так вот, я сижу и вижу, что мимо меня идет «воскресный папа», который, с измученным видом тащит ребенка через площадь – ему его выдали на прогулку. И ребенок кричит: «Papa, come si chiama questa fontana?» – «Папа, как называется этот фонтан?» Отец отвечает: «Четыре времени года».

Я был рядом и в тон ответа пошутил: «Четыре сыра…»

Ребенок засмеялся, а отец посмотрел на меня с ненавистью и потащил ребенка дальше…

Но, если помнишь, я начал с того, что Рим немножко почистили, все начинает принимать свой цвет. Выяснилось, что можно поиграть этим цветом – та же площадь Навоны оказалась состоящей из цветных домиков, хотя в таком запустении, которое было много лет, был определенный шарм, оно смотрелось как остатки прошлого.

Мы уже отмечали, что Рим – это конгломерат разных эпох. Тут нет, как во многих других городах, четкого исторического центра, как, например, в Москве, где вот Кремль, а на окраинах спальные районы.

В Риме все как бы произрастает одно из другого – одна эпоха из другой. Это производит потрясающий эффект. С одной стороны, ты видишь эти памятники древнего Рима и понимаешь, что они не служат обрамлением – они и есть содержание города. С другой стороны – средневековые великолепные дворцы, храмы, церкви.

Эти тысяча церквей римских, они создают уникальный ансамбль, они перекликаются друг с другом.

Перекликаются в прямом смысле, потому что они видны друг другу.

На холме над площадью Испании стоит храм Trinita Dei Monti – Троица на холме.

И если эта Троица стоит на холме, то она обязательно связана площадью и обелиском египетским с другим храмом – Santa Maria Maggiore, который на нее смотрит через много-много улиц.

А эта базилика в свою очередь перекликается точно так же, при помощи цепочки улиц, с храмом San Giovanni in Laterano.

Все эти храмы, которые «аукаются» между собой – это потрясающий хор. И если настроишься и его услышишь – это становится необыкновенным приключением духа. Многие это понимали, и от этого впечатления приходили в восторг.

Это впечатление описано Стендалем. Он очень остроумно сказал: «Человек, который провел неделю в Вечном городе, – ему хочется написать о Риме книгу. Человек, который провел несколько месяцев, – он, пожалуй, напишет статью. А человек, который прожил в Риме несколько лет, – он уже ничего не может написать».

– Я, кажется, понимаю твой намек, – мрачно сказал я. – И этот намек я тебе припомню. Ты никогда не признавал во мне талант Достоевского, Пушкина и Гоголя!

– Ничего подобного! – запротестовал Букалов. – Если мы с тобой выпьем все вино, которое нам приготовила моя Галя для наших встреч, то ты и Шекспира за пояс заткнешь.

– Ну, Шекспира за пояс… – застеснялся я. – Его… за пояс… неудобно как-то. Шекспир, все-таки…

– Ну и что? – шутливо возмутился Алексей. – Тоже мне проблема. Помнишь, как писал по этому поводу пародист Сан Саныч Иванов:

Ужели не найдем поэта

И не отыщем молодца,

Чтоб написал нам про Гамлéта

И тень евонного отца!..

И, кстати, Гоголь, например, в Италии жил долго, а «Мертвые души» именно тут написал. Так что, гениальному писателю география не помеха.

– Ну, раз гениальному не помеха, тогда я еще побуду, – успокоился я. – Да, так что ты там рассказывал о фонтанах?

– Я говорил, что фонтаны Рима вдохновляли гениев на создание шедевров. Вспомним, хотя бы, композитора Отторино Респиги, который написал симфоническую картину «Фонтаны Рима».

Так вот, если бы я был экскурсоводом, то сделал бы экскурсии по фонтанам, потому что фонтаны – это самое неожиданное.

Это то, что точнее всего отражает Рим.

Причем не следует брать фонтаны, без которых невозможно представить любую экскурсию по Риму, например, фонтан Trevi, в который ты должен бросить монетку, чтобы когда-то сюда вернуться. Хотя и здесь у каждого человека есть свои приключения, связанные с этим фонтаном…

– О-о, у меня есть потрясающая история, – обрадовался я. – Когда мы решили сюда поехать во второй или третий раз, я решил преподнести подарок жене и через Интернет заказал номер в маленькой гостинице прямо напротив этого фонтана. Идея была проста: перед сном мы смотрим в окно на красивые статуи, а утром нас будит нежное пение его струй.

Однако в действительности вечером нам до трех ночи не давали спать крикливая разноязыкая толпа и щелчки фотоаппаратов.

А утром, начиная с шести, нас будили крики скандальных продавцов сувениров и цветов, которые начинали драться за места у фонтана.

Я ходил мрачный, но потом решил отомстить фонтану – влезть ночью в воду и собрать мелочь, которую туда бросали, потому что там ее было на хорошее следующее путешествие в ту же Италию с перелетом в бизнесклассе.

В два ночи я влез в фонтан, но на бордюре сидели целующиеся парочки, которые интересовались, почему я один. Потом два подозрительных парня предлагали мне купить либо травы, либо грудастую девицу, которая стояла тут же. В три ночи ко мне подошли карабинеры и спросили, почему я в фонтане с продуктовым пакетом. Отбившись от них, я немедленно попал в объятья другой девицы, которая со смехом повалила меня в бассейн и предлагала «доплыть до Нью-Йорка брассом». А потом пришли мрачные уборщики фонтана и выловили из него не только меня с девицей, но и все деньги, которые вокруг нас лежали. У них получился большой черный мешок монет, который они на моих глазах и увезли. Они увезли то, что должно было компенсировать мои римские страдания!..

В общем, не стоит брать эту гостиницу, напротив фонтана, если только ты не с девушкой и не на пару часов.

Хотя сам фонтан – это нечто!..

– Кстати, как ты помнишь, сам фонтан как будто прилеплен к дому, – отметил Алексей. – Так вот, если ты смотришь лицом на этот фонтан, то справа на втором и третьем этажах ты увидишь окна.

Это была зимняя квартира Зинаиды Волконской, и она прислушивалась к шуму этой воды из своей квартиры, из своей опочивальни и из своей гостиной. А в этой гостиной собирался небольшой такой русский клуб, и там, кстати, Гоголь читал отрывки из «Мертвых душ».

И, замечу, от Волконской жалоб на крики на улице не поступало…

Но, если фонтан Trevi – это визитная карточка Рима, то есть фонтаны, которые не в меньшей степени его характеризуют.

Скажем, замечательный фонтан San Paolo, который находится наверху на Яникулийском холме, рядом с испанским посольством, и этот фонтан как бы смотрит на Рим сверху.

Можешь себе представить просто стену стекающей воды. Вечный поток воды смотрит на вечный город… Этот фонтан неожиданно возникает, когда ты поднимаешься наверх на холм. Перед тобой важная притягательная точка Рима, откуда открывается потрясающий вид на город. Там памятник Гарибальди, в нем, конечно, все пафосно, но этот фонтан – его нужно увидеть!..

А вот другой фонтан – Фонтан черепах. Он в самом центре Рима, недалеко от старого римского гетто, бывшего некогда еврейским кварталом между набережной Тибра и площадью Torre Argentina – буквально это переводится как аргентинская башня, но на самом деле имеется в виду не страна Аргентина, а «аргентум» – серебро, там были меняльные лавки.

И вот там фонтан, где юноши поддерживают поверхность воды и от их рук убегают черепашки.

Про этот фонтан есть замечательная легенда: напротив него стоит дом с замурованным окном. И якобы, автор этого фонтана, молодой архитектор, был влюблен в дочку хозяина этого дома. Хозяин сказал, что он отдаст свою дочь за архитектора, но при одном условии – если он за одну ночь построит фонтан. И архитектор построил за одну ночь Фонтан черепах, но отец, чтобы дочь не увидела фонтан, велел замуровать окно…

– Бог мой, прямо как в бразильском сериале! – я восхищенно цокнул языком. – Потом должно было выясниться, что этот молодой архитектор – потерявшийся сын этого хозяина. А черепашки – их двоюродные братья.

– Возможно, подобный сценарий уже пишется, – неожиданно согласился со мной Букалов. – Но, если он появится, то только подтвердит харизму римских фонтанов, вокруг которых столетиями живут легенды.

Но, кстати, самое интересное то, что фонтанов в Риме гораздо больше, чем их можно увидеть, потому что большинство из них размещается во внутренних двориках.

Рим на самом деле не такой, как он предстает на первый взгляд. Для обычного туриста он предстает сборищем больших солидных домов, но на самом деле эти дома – дутые величины.

Часто они – просто ограда для внутреннего дворика.

В каждом большом римском здании есть такой внутренний дворик, и это сердце дома.

А в таком дворике обязательно есть фонтан.

Вот если ты стоишь на площади Венеции, то перед тобой примечательный памятник Vittoriano – это Алтарь Отечества, памятник в честь объединения Италии, построенный в канун Первой мировой войны. Кстати, римляне очень не любят этот памятник, они его просто ненавидят, считают это пышное здание в духе неоклассицизма безвкусным. Они называют его свадебным тортом, комодом или пишущей машинкой. Возможно, эта нелюбовь связана с тем, что при строительстве оттяпали огромный кусок Капитолийского холма.

Рядом разместилась громада Дворца Венеции. Сейчас это национальный музей, а когда-то это была штаб-квартира Муссолини, мы об этом говорили. Называется он Дворцом Венеции, потому что когда-то там было посольство Венецианской республики при Святом Престоле.

Кстати, полезно интересоваться происхождением римских названий. Например, мало кто знает, что Piazza di Spagna называется так, потому что там испокон веков расположено посольство Испании при Святом Престоле.

Так вот, рядом с Дворцом Венеции находится церковь Святого Марка, небесного покровителя Венеции. И если ты между церковью и Дворцом Венеции войдешь в ворота, правда туда могут не пустить, а могут и пустить, то попадаешь во внутренний двор, о существовании которого ты даже и не подозреваешь.

В этом самом оживленном участке города, где постоянный шум от водоворота машин, где все время пробки, где нетерпеливо гудят, – и вдруг тихий двор!..

И в этом тихом дворе стоит удивительный фонтан.

Величественная женщина протягивает руку, а рядом с ней крылатый лев, который смотрит на эту руку.

Боже мой, что это за красота!

Этот фонтан XVIII века называется «Обручение Венеции и Моря».

И лев – это крылатый Лев Святого Марка, евангелиста. Внутри этого фонтана плавают дельфины, которые изображают море, а дальше стоят мальчики, которые держат щиты, и на щитах написаны все главные районы Адриатики.

И такие фонтаны, я тебя уверяю, находятся практически во всех больших зданиях центра Рима – достаточно постучаться и войти внутрь двора.

Представляешь, к этому мощному хору: звону колоколов и храмов, хору высоких зданий и колонн, хору древних развалин, вдруг присоединяются эти тихие струи воды, как один из важнейших элементов Рима.

Отторино Респиги очень здорово это подметил в своей симфонической поэме: там слышны звуки журчащей воды.

Я уж не говорю о площади Esedra, она сейчас называется Площадь Республики, на которой находится еще один замечательный фонтан.

Кстати, этот фонтан довольно современный – начала прошлого века. Другое дело, что он стоит на фоне базилики Santa Maria degli Martiri degli Angeli.

Построить такую базилику внутри терм мог только Микеланджело. А перед базиликой круглая площадь, с которой начинается Via Nazionale, которая идет потом туда вниз, к императорским форумам.

И на этой площади огромный фонтан – Фонтан Наяд. Он построен скульптором Рутелли, между прочим дедушкой недавнего мера Рима Франческо Рутелли. Он сделан где-то на стыке веков в начале 1900-х.

Это такое подражание античности, в духе того же Викториана – под струями текущих вод плещутся бронзовые красавицы. Остроумные римляне называют их «самыми чистыми девушками в Италии».

Так что, если говорить о моих предпочтениях, то это конечно фонтаны, потому что, с одной стороны, они ведь сооружения общественные, а с другой стороны – это всегда что-то очень индивидуальное, очень личное.

Кстати, летом в Италии очень жарко, и многие пьют прямо из фонтанов. И как не глотнуть прохладной воды, бьющей изо рта какой-то сказочной рыбы или дивного золотого рога в руках мраморного херувима. А еще хочется подставить иссушенные губы под струю воды, бьющую из морды каменного льва, торчащего из стены, и изливающуюся в большую выщербленную каменную ванну.

Правда, везде развешены таблички, что пить эту воду нельзя, хотя все пьют.

Чего не сделаешь, чтобы сэкономить пару евро, которые с тебя хотят содрать проклятые спекулянты-торгаши за простую бутылочку животворной влаги.

Кто, кто в теремочке живет?

С одним моим приятелем произошла трагикомичная история.

Он живет в столице одной из стран, где сам город расположен в долине перед горой. Сама гора крайне живописна, на ней стоит популярный ресторан, к которому снизу идет канатная дорога.

Но примечательна эта гора еще и тем, что на ней, как и полагается, стоит монумент «Мать-Родина».

Думаю, что каждый легко себе представит металлическую громадину, держащую в руке то ли меч, то ли шампур, который в этой стране не менее популярен.

Мой приятель – любитель застолья, даже слишком большой любитель.

Старые друзья неоднократно его предупреждали, что это может кончиться плохо и что у него будет белая горячка. Но он над ними смеялся и рассказывал про своего отца, который мог выпить одним залпом полбочки хорошего вина, и утверждал, что у него удивительные гены, которые превращают весь выпитый алкоголь не в цирроз печени, а в традиционное для этой страны долголетие.

Однажды этот приятель, вооруженный своими удивительными генами, просидел на какой-то вечеринке, увеличил свое долголетие на две-три бутылки ароматного молодого вина и отправился домой.

Он шел один по длинной улице мимо той самой горы. Была чудесная теплая ночь, пели какие-то ночные птички, в лицо ему веял свежий нежный ветерок, а с неба светила яркая Луна. После очередной процедуры по увеличению долголетия жизнь у моего приятеля была прекрасна.

Она бы и дальше была прекрасной, если бы он случайно не бросил взгляд на вершину горы.

Он бросил взгляд, прошел еще несколько шагов и в недоумении остановился.

Потом снова посмотрел на гору и удивленно вытаращил глаза.

Перед ним была все та же привычная гора с привычным фуникулером и рестораном. Рядом стояла «Мать-Родина», втыкая в небо то ли меч, то ли шампур.

Все было как обычно, за небольшим исключением – «Матери-Родины» было две.

Мой приятель протер глаза и несколько раз перекрестился.

Но видение не исчезло. Два одинаковых памятника стояли рядом, видимо подтверждая худшие предположения насчет белой горячки.

Правда, вокруг памятника пока еще не летали маленькие чертики, как это описывают психиатры, но, судя по всему, они уже были на подлете.

Мой приятель, человек верующий, упал на колени и стал горячо молиться.

Он поклялся больше никогда не злоупотреблять вином и пообещал немедленно вступить в местное общество сторонников трезвости, которое в этой стране, по понятным причинам, было крайне непопулярно.

Помолившись, он снова взглянул на гору и испустил громкий крик отчаяния.

Молитва не помогла!

Две «Матери-Родины» холодно высились на вершине горы, как бы насмехаясь над попытками моего приятеля решительно и навсегда изменить свою жизнь.

Далее свидетели рассказывают, что всю ночь по городу бегал какой-то человек и оглашал окрестности дикими криками.

На следующий день друзья нашли моего приятеля дома.

Он лежал в комнате, накрывшись толстым одеялом, мучительно стонал и просил жену простить его за все.

Однако друзья вытащили его из кровати, оторвали подушку от лица и показали свежую газету, в которой рассказывалось, что ночью специальная бригада монтажников меняла старый проржавевший монумент «Матери-Родины» на новый. И когда привезли новый, то несколько часов он стоял рядом со старым.

Приятель схватил газету и несколько раз ее перечитал.

Убедившись, что белой горячки не было, а был факт неустанной заботы местных властей в деле патриотического воспитания населения, он снова испустил крик. По звуку это было похоже на традиционный крик марала в момент победы над соперником из-за прекрасной самки. Но по сути это был крик радости в момент победы генов его дедушки над здравым смыслом.

Мой приятель немедленно встал с постели и, заявив жене, что он перед ней ни в чем не виноват, а следовательно, извиняться ему не за что, тут же отправился в ближайшее питейное заведение, где продолжил работу над своим долголетием.

И теперь он в полном порядке, за исключением того, что категорически отказывается ходить ночью мимо горы, где стоит «Мать-Родина», держащая в руках то ли меч, то ли шампур.

Я вспомнил эту историю, потому что именно в Италии со мной произошло нечто похожее.

Мы с женой и детьми ехали на такси по Риму. Был чудесный теплый вечер. Возможно, даже пели какие-то птички, правда я их не слышал из-за звука мотора и бесконечной ссоры детей, которые все время выясняли, кто именно должен сидеть в центре заднего сиденья, чтобы впереди видеть дорогу. Как и в истории с моим приятелем, на небе светила яркая Луна.

Мы повернули на какую-то улицу, я бросил взгляд вправо и… увидел пирамиду.

Точно так же, как вы скользнули взглядом по слову «пирамида», я скользнул взглядом по каменной громаде правильной формы и стал смотреть на дорогу.

Однако постепенно мне в голову стала приходить мысль, что что-то тут не так. Согласитесь, что я не мог увидеть настоящую пирамиду в центре города Рима.

Я грустно подумал, что со мной, видимо, что-то случилось.

Хотя, это давно ожидалось, потому что когда у тебя такие дети, такое помешательство с тобой обязательно случится, даже если ты не увеличиваешь свое долголетие по рецепту моего приятеля.

Даже удивительно, что это помешательство не случилось со мной раньше, потому что мои дети как раз находятся в стадии выяснения отношений, причем со дня их рождения. Я точно не помню, с кем выясняла отношения моя дочь те четыре года, которые она была в одиночестве, пока ждала появления на свет своего брата, но то, что с кем-то выясняла, – это точно.

Так что, подумал я, пора идти домой, ложиться в постель и накрываться толстым одеялом.

Однако мои грустные размышления о собственном будущем прервал маленький сын, который поинтересовался, где тут лежит мумия Тутанхамона. И если в этой пирамиде, то нельзя ли туда сходить завтра и попросить, чтобы Тутанхамона дали потрогать, только чтобы я стоял рядом.

Услышав эти спасительные слова моего достойного отпрыска, я резко повернулся и снова бросил взгляд направо.

О, Боже! Справа, на тротуаре, в паре десятков метров от меня, действительно стояла огромная пирамида.

Я потребовал немедленно остановить машину и пулей выскочил на улицу. Да, это была пирамида, и она была настоящая!

Конечно, она была не столь огромной, как пирамиды в Гизе, но согласитесь, что пирамида какого-нибудь Хеопса в центре Рима была бы неуместной – там и так вечные заторы. А верблюды, на которых вокруг нее катали бы туристов, заплевали бы весь тротуар.

Но мне было достаточно и этой пирамиды, потому что она была настоящая, в этом ошибиться было невозможно.

Ее высокая громада, как и полагается, была устремлена в небо, а темный камень, выветренный временем, не оставлял сомнений в том, что это не современная подделка, с торговым центром внутри, а самая настоящая пирамида.

И возможно, что мой сын прав и внутри нее до сих пор лежит какой-нибудь Тутанхамон или кто-то из его правящей клики.

– Знаешь, – пожаловался я Букалову, – я, конечно, ко всему в Риме привык, но целая, неразрушенная пирамида – я это воспринял как личное оскорбление. Взыграл патриотизм: почему у них, у итальянцев, есть все, а у нас, в России, со всем дефицит, даже с пирамидами…

Алексей рассмеялся.

– Это замечательный монумент, и известно, почему он в Италии.

Когда мы говорим, что Рим – это колыбель великой римской цивилизации, когда мы видим все эти памятники, которые являют собой образцы для подражания, нас, конечно, ошарашивает, что прямо в центре города стоит огромный, великолепно сохранившийся гость из другой цивилизации. Это равносильно тому, что в центре Рима стоял бы храм буддийского Средневековья.

Но, на самом деле, это тоже выдающий памятник римской империи – памятник завоеваниям Рима.

Для римлян выход на берега Нила, выход на берега Красного моря, выход в Африку – это была символическая победа над пространством.

Они дошли до предела, они дошли до границ мира.

Конечно, египетскую цивилизацию римляне не воспринимали как конкурента, но они понимали величие того мира, который им открылся.

Они реагировали по-разному: с одной стороны, они сшибали обелиски, но с другой – привозили их сюда и ставили на своих площадях как ориентиры и как знак величия, правда собственного.

Однако с пирамидой Цестия – а это был военачальник, проконсул, один из руководителей похода на Египет произошла невероятная история. Конечно же, уже в те времена пирамиды, да и прочие египетские памятники поражали воображение, и не только римлян. Наполеон, который много веков позже стоял в Гизе перед пирамидами и Сфинксом и пытался понять его тайну, тоже был потрясен. Он, правда, потом вывез из Египта все оставшиеся ценности, что не вывезли римляне, но, как мы знаем, грабеж восхищению не помеха.

Так вот, Цестий смотрел на пирамиды и думал: вот ведь замечательный способ устроить себе роскошное погребение, да и, кстати, обессмертить свое имя.

Вспомни наш разговор об императоре Адриане. Это современный человек не думает о смерти, он бежит, бежит, потом падает, а дальше о его бренном теле пусть думают родственники.

Но мудрецам древности это не пристало.

Цестий, как и прочие римляне, лично планировал свои похороны до мелочей.

Он понял, что нужно сделать себе такое захоронение, чтобы оно было совершенно по форме и прекрасно по содержанию, то есть имело внутри самого Цестия.

Решение было принято.

И тут восхищает подход Цестия к строительству.

Он не использовал дилетантов, а вывез из Египта пленных строителей-египтян, потомков тех, кто строил пирамиды в Гизе.

Он чуть изменил пропорции. Получилось просто, величественно и, как видишь, на века.

Кстати, раньше пирамида стояла, как ты понимаешь, совсем не в центре Рима, это была окраина. Более того, там проходила Аврелианская стена, которая, как каменная корона на челе Вечного города, опоясывала Рим.

То есть, пирамида Цестия была построена уже за стеной около ворот.

Вообще-то, в этой стене много ворот и многие из них построены в более позднее время.

Вот, скажем, те ворота, которые рядом с пирамидой – это ворота Святого Павла; по преданию именно через них Апостол Павел вошел в Рим.

А в то время это было чистое поле, и можно себе представить, как величественно смотрелась тогда пирамида. Ты видишь ее в усеченном виде, ее основание на шесть метров ниже – с того времени культурный слой вырос.

И, кстати, не уверен, что твоему сыну удастся потрогать мумию Цестия, ведь никто точно не знает, похоронен ли он там и выполнено ли было его завещание.

– Мне конец, – грустно сказал я. – Сын меня съест.

– Не съест, – успокоил меня Букалов. – Ляжешь на диван вместо мумии, а бинты, чтобы обмотать, я обеспечу.

– А сын не заметит подмену? – спросил я с сомнением.

– Не заметит, – авторитетно ответил Букалов. – Я ему скажу, что мумия хорошо сохранилась, потому что в детстве ела манную кашу.

Скромно, но элитно

Мы немедленно выпили за мумии вообще и за мою премьеру в виде мумии в частности. И, конечно же, за Цестия, который, возможно, был славным малым. Так нам показалось после восьмой рюмки.

Вино, кстати, делало свое дело – на его фоне, с добавкой ароматных, но не переспевших груш, которые были поданы на стол, Алексей решил окончательно обелить образ Цестия, высветив его всемирно-историческое значение.

– Безусловно, пирамида прекрасна, но важно то, что его творение стало катализатором некоего другого процесса, который, так или иначе, превратился в настоящий культурный феномен.

Так вот, в конце XVIII – начале XIX века это место было выбрано действительно для захоронений.

Там сделали кладбище, и одними из первых там были похоронены английские поэты Джон Китс и Перси Шелли.

Затем это кладбище стало разрастаться и приобрело некую свою особенность.

Оно стало называться Cimitero acatolico – некатолическое кладбище. Там хоронили протестантов, атеистов, иноверцев, хотя там есть и католические могилы.

Мы еще будем говорить про русскую Италию, но, чуть опережая, скажу, что там, на этом кладбище, все время встречаются русские имена.

Там замечательная, потрясающая могила Карла Брюллова с его прекрасным барельефом. Причем Брюллов, когда умирал, сделал эскиз своей известной картины, она называется «Богиня ночи», почти как у Врубеля.

На этой картине над Римом летит ночной дух.

Брюллов рисует какие-то знакомые очертания Рима и пирамиду Цестия, которая легко узнается по характерному треугольничку.

И именно возле пирамиды он поставил на своем эскизе крестик – это читается как завещание: похороните меня именно на этом месте.

А вот поэт Вяземский.

Он был с семьей в Риме, и его здесь постигла ужасная трагедия – его любимая дочка, семнадцатилетняя Пашенька, умерла и ее хоронят на этом кладбище.

Там похоронен сын Гёте; там нашли покой русские художники, писатели, дипломаты.

И кстати, каждый год, в День дипломатического работника Российской Федерации, туда приходят из посольства и возлагают венки к могилам российских послов и посланников.

На этом кладбище похоронен Бруно Понтекорво – физик, который работал в России, в Дубне.

Там похоронен основатель итальянской компартии Антонио Грамши, который конечно не верил ни в черта, ни в Бога, но по слухам перед самой смертью принял причастие – это говорят священники.

Так что, забегая вперед, скажу, что если ты хочешь ощутить русскую Италию в ее многообразии, ты должен прийти на это кладбище.

Ведь там покоится поэт-символист Вячеслав Иванов, там же похоронен его сын Дмитрий Вячеславович, который был журналистом и писателем и дожил здесь до 94-х лет.

Там похоронена дочка Льва Николаевича Толстого Татьяна Альбертини Толстая. Так что это такое уникальное историческое и культурное явление – настоящее «Новодевичье кладбище» под сенью пирамиды Цестия.

– Как несправедлива жизнь! – от вина в моей интонации появились слезливые нотки. – Я стоял у пирамиды целых пять минут, эти жалкие аборигены шли мимо. И хоть бы кто отвесил пирамиде Цельсия глубокий русский поклон!..

– Они ее знают, – успокоил меня Алексей. – Знают и ценят. И немножечко насмешливо относятся к туристам, которые как чудаки ходят тут с задранными головами. А чего тут ходить, говорят они себе, я тут каждый день в булочную хожу. Так что, у итальянцев по отношению к иностранцам, конечно, есть какая-то покровительственная интонация.

Но есть и понимание того, что турист, с его кошельком, это неиссякаемый источник дохода.

Полуостров сокровищ

Моя жена – грузинка, и когда я поражаюсь, откуда ее маленькая страна получила столько природных красот, она рассказывает мне одну легенду.

В легенде говорится, что когда Бог раздавал людям земли, то всякие деятельные и смышленые народы быстро стали в очередь и получили то, что просили.

А грузины, после вчерашнего застолья, конечно все проспали и пришли, когда все земли закончились.

Бог страшно разозлился и сказал, что ничего им не даст.

Но грузины угостили его вином, хинкали и лобиани, а потом спели пару песен своим волшебным многоголосьем.

Бог расчувствовался и сказал, что поможет им.

Оглянувшись по сторонам, он прошептал, что, конечно, он отдал все земли, но кое-что оставил для себя…

Вот как они получили свою землю удивительной красоты.

Я не знаю, как торговались с Богом итальянцы, но наторговали они себе землю, где по статистике находится две трети памятников искусства.

Это настоящий полуостров сокровищ, и итальянцы привыкли этим гордиться.

Но важно понять, что не все памятники появились тут сразу, одномоментно.

Что-то строилось вначале, что-то потом.

Что-то до сих пор строится, а что-то только сейчас извлекается из земли.

Это нужно иметь в виду, чтобы не воспринимать Рим как хаотическое нагромождение форм.

Главная задача в том, чтобы ощутить его временные и архитектурные слои – вспомним раскопанную дорогу возле Пантеона.

Между прочим, многие находки извлекаются не только из-под земли, но и из воды, и сейчас очень популярной стала именно подводная археология.

В области Калабрия, на самом носу итальянского сапога, расположены прекрасные пляжи, и туда периодически приезжал один римский фармацевт – у него там жила теща. И, наверное, эта теща так его мучила, что он стал ходить на лодке в море. Но теща, как маяк, стояла на берегу, сверля его лодку своим острым взглядом. И когда, от этого взгляда, в лодке появилась течь, он купил акваланг и стал заниматься подводным плаваньем. Это ему очень нравилось, потому что вокруг чистый песок, чистейшая вода, много красивых рыб и нет тещи.

Плавал этот фармацевт, плавал, и вот однажды смотрит, а из песка торчит человеческая рука.

Он, конечно, испугался, подумал, что тут опять шалила «козаностра», которая, наконец, услышала его молитвы и разобралась с тещей.

Но, оказалась, что это рука статуи.

Начали ее раскапывать, вытащили, а там рядом другая статуя.

А это местечко, где он плавал, называется Riace.

И назвали эти статуи «Бронзы Риаче».

Название конечно неправильное, потому что нельзя так прозаически называть величайшие сокровища человечества. А нашли нечто из этого ряда.

Представьте себе: две бронзовые статуи воинов со щитами, потрясающе сделанные, плюс добавки из разного металла, вплоть до того, что ресницы сделаны из серебра.

И это все фантастически сохранилось и, как оказалось, сделано в пятом веке до нашей эры.

Древняя Греция.

Просто корабль вез эти статуи в Рим и потерпел кораблекрушение. Вез для какой-то виллы сенатора, а может, даже императора. Но, видимо, на корабле была теща капитана, которая сверлила все вокруг своим ужасным взглядом. И досверлилась!..

И вот эти статуи тысячелетия пролежали на дне и теперь их вытащили.

Удивительно то, что они, конечно, произвели сенсацию в научном мире, но не такую, как ожидалось.

Конечно, они сейчас хранятся в Reggio di Calabria, главном городе Калабрии, в историческом музее. Да, для них выделен отдельный зал.

Но отношение к ним показывает пример: однажды Сильвио Берлускони придумал, что когда соберутся лидеры «большой восьмерки», то их должны встретить эти две статуи – их нужно поставить перед дверью. Но калабрийцы стали протестовать и заявили, что нечего эти скульптуры таскать, ибо это достояние человечества. И если Берлускони хочет показать иностранцам бронзы, то пусть арендует вертолеты и везет всю «восьмерку» в Калабрию. Был большой итальянский скандал.

Но в этой истории важно, что все богатства этой земли откроют еще не скоро. Поэтому кажущийся римский архитектурный хаос – это не более чем отражение, другая сторона его гармонии.

Просто гармонию нужно увидеть, как видел идеальное в своих консервных банках Энди Уорхолл.

Кстати, однажды решили сделать эксперимент, чтобы понять, что люди считают прекрасным. Посадили несколько женщин и мужчин и стали им показывать компьютерные лица – от идеального до уродливого.

А потом предложили выбрать то лицо, которое можно назвать идеалом красоты.

Результат был неожиданным – все выбрали вторую или третью ступеньку после абсолютно идеального лица.

Парадокс – человек считает идеальным некоторое отступление от идеального.

Но это можно отнести не только к людям, но и к городам.

Я знал раньше одно такое место – Иерусалим.

Теперь знаю и второе – Рим.

В этом нагромождении великолепия есть та самая небрежность, которая придает философскую идеальность, что важнее.

Мусорный бак рядом с колонной первого века – это и есть Рим в его нынешней цельности.

И тут, в финале разговора о итальянских монументах, можно вернуться к тому гению, с которого начался этот разговор, с Феллини.

Мы говорили о его фильме Roma.

Именно там он показал эту парадоксальность сочетаний.

И действительно, это город, который являет собой отражение веков, но, в то же время, по нему ездят на мотороллерах, по паркам ходят матроны с детьми, а в парламенте бушуют политические скандалы, когда политиков ловят с любовницами или арестовывают мафиози.

И представляешь, каковы счастливчики-итальянцы?

Им это все досталось просто так, по наследству!..

Часть третья

Муссолини

В тени великих предков

Говорят, что на детях великих людей природа отдыхает.

Не уверен, ибо знаю примеры, когда дети равны родителям или даже превосходят их.

Вспомним отца и сына Дюма.

А ученые Капицы – старший и младший.

Журналисты Боровики – Генрих Аверьянович и сын Артем.

Или два великих художника – Василий Суриков и Петр Кончаловский и их линия – Сергей Владимирович Михалков, а далее Никита Михалков и Андрон Кончаловский.

Это дети, которые вышли из тени родителей, нашли свой путь и получили признание общества.

Но чаще потомку приходится жить в отблеске славы предков, и я знаю много людей, которые не смогли перенести это бремя.

Я понимаю их, ведь жить с вечным ощущением своей вторичности невозможно, а суметь спокойно принимать чужую славу, тем не менее, от нее отстранившись, сможет не каждый.

И если потомок слаб, он окончательно озлобляется на мир.

У меня есть старый приятель, еще со студенческих времен – он сын знаменитого скульптора. У него большой дом, выходящий в сад, где, как в сказке, везде стояли скульптуры его отца. В доме тоже стояли скульптуры, они же, стройным рядом, стояли возле ворот. Такое количество скульптур в доме легко объяснимо – какие-то не нашли хозяина, какие-то он сделал для себя и не хочет отдавать. Некоторые в работе, и эта работа может длиться десятилетиями. Так что мой приятель жил в удивительной сказке, а занимался тем, что «искал себя» – так он это называл.

Позже он пошел по стопам отца и стал скульптором, причем неплохим. Рядом со скульптурами отца появились его работы, только они были необычны – у отца были реалистичные работы, а сын ударился в модернизм. Нужно было долго стоять перед его каменной глыбой, чтобы понять, что она означает. Однако отец ценил эти бесформенные камни, высеченные отпрыском, и говорил, что задача скульптора сделать работу, ее трактовать – критиков. Он говорил сыну, что непохожие работы – это своя дорога в искусстве.

Но вот прошло время, и отец умер.

Его похоронили, поставив на могиле обелиск, который он сам заблаговременно высек для этой цели.

А у сына началась своя жизнь. Но эта жизнь резко изменилась.

Его скульптуры продавались плохо, критики писали, что он просто тень своего отца. Сын ходил по дому, и ему казалось, что отцовские работы смотрят на него с презрением. Как он мне сам рассказал, однажды в нем проснулась ненависть к этим скульптурам. Он хотел выбросить их, однако это были прекрасные работы. Приятель старался их не замечать, но они торчали повсюду.

А потом случился нервный срыв: о его последней выставке критики единодушно написали, что все это бездарно, что он жалкое подобие великого отца и что бесформенные камни – не более, чем попытка обмануть зрителя и спрятать за присутствием формы отсутствие содержания. А финальной каплей стала реплика одной дамы-критикессы, что сын просто паразитирует на памяти отца, причем делает это сознательно и злостно.

И тогда приятель совершил то, о чем вспоминает с ужасом.

Он вечером поехал на кладбище и пошел к могиле отца.

Каменный отец смотрел на него спокойным холодным каменным взглядом. Тогда сын вытащил из сумки молоток и стал разбивать могильную скульптуру. Расколотив ее, он сел на обломки и стал, абсолютно по-детски, плакать, размазывая по лицу гранитную пыль.

Дальнейшие события напоминали невероятную историю, которая бывает исключительно в голливудских фильмах.

На стук молотка прибежал охранник кладбища, который моего приятеля хорошо знал. Он стал спрашивать, что случилось, но молодой человек ничего не отвечал, а только плакал. Тогда охранник объяснил, что за разбитый памятник с него спросят и он обязан что-то делать. Не получив ответа, он пожал плечами и пошел за милицией.

Когда охранник удалился, к приятелю подошла женщина.

Он знал ее – она приходила на соседнюю могилу к своему мужу. Подсев рядом на плиту, она тоже стала спрашивать, что случилось, и, что удивительно, мой приятель ей все рассказал. Ему просто нужно было выговориться.

И тогда у них завязался неторопливый разговор, и она ему сказала, что ничего в его поступке страшного нет, потому что разбить каменную глыбу еще не означает оскорбить память об отце. Он просто разбил пресс, который висел над ним и не давал существовать.

Далее они стали говорить о жизни тем особым разговором, которым говорят люди, встречающиеся у могил близких. Через некоторое время пришел охранник и привел милиционера. Тот хотел составить протокол, но женщина ему объяснила, что сын сделал новую скульптуру для могилы отца и разрушил старую для замены. Радостный милиционер удалился, а женщина сказала, что будет неплохо, если он действительно сделает новый обелиск.

Далее, если бы эта история действительно писалась в Голливуде, они бы поженились, а мой приятель стал миллионером. И эта мелодрама заканчивалась бы панорамой их красивого прохода по аллее кладбища, с укрупнением на новый гениальный памятник отцу.

Но на деле все произошло не совсем так, как в кино.

На следующий день мой приятель взялся за отцовское наследие. Часть обелисков он продал, часть подарил музеям, что-то раздарил друзьям. В доме осталось только несколько работ, которыми отец особо гордился.

Свои работы он в сад не поставил, не считал их достойными.

Он не женился на этой женщине, как ожидалось, а уехал за границу, где его бесформенные глыбы пользуются большей популярностью, чем на родине. Хотя, жаль, что не женился – те, кто рано теряет близких, потом особо дорожат друг другом.

Единственное, что в этой истории соответствует Голливуду, – это новый памятник на могиле отца.

И когда я бываю на этом кладбище у своих, то обязательно прохожу мимо этого странного куска камня, который обозначает и ничего и все одновременно. Думаю, что отец никогда бы не ругал его за этот камень, потому что все было сделано от души, а душа не подотчетна никаким критикам.

Казалось бы, какое отношение эта история имеет к Италии?

Самое прямое, потому что она повествует о тех, кто живет в тени прошлого величия. А в таком положении оказываются не только люди, но и целые народы.

Но если мой друг отстоял свое право на личную биографию собственным трудом, то с государствами и целыми народами все гораздо сложнее.

Вначале люди смотрят на плачевное положение своей страны, когда-то мощной и величественной. Однако покажите народ, который умеет делать выводы из своих прошлых ошибок. Поэтому обязательно появляется новый безумный лидер, который говорит об унижении нации. Он разглагольствует о былой славе и призывает быть достойными великих предков. И чем глупее и бездарнее лидер, тем достоверней его рассказ о рае, который разрушили проклятые враги именно в тот момент, когда до него почти можно дотянуться.

Далее начинается поиск тех, кто когда-то унизил нацию – и враги немедленно находятся. А потом начинается страшная война во имя былого величия – вначале гражданская, а потом мировая.

И страна погружается в еще большую пропасть.

Примеры подобного хорошо известны, но Италия тут наиболее показательна.

Представьте себе – великая Римская империя завоевывает полмира, но превращается в прах. И потомкам достаются лишь засыпанные песком и мусором циклопические развалины.

Но в развалины превращаются только здания. Романтические истории о стране, которой поклонялся весь мир, напротив, с каждым днем становятся все ярче и достоверней.

И тогда появление Бенито Муссолини – человека, придумавшего фашизм – встречается громкими и продолжительными аплодисментами.

Россия и Италия – мистическая близость

В этот раз мы сидели с Алексеем Букаловым в небольшом парке, во дворе резиденции.

Я рассказал Алексею историю про приятеля-скульптора и заметил, что фигура Муссолини интересует меня не сама по себе – интересно, почему итальянский народ принял фашизм и как смог от него отказаться.

Мне кажется, добавил я, что разговор на эту тему полезен для понимания, что такое «величие нации» в сегодняшнем мире.

Букалов задумался, потом встал и предложил побродить по дорожкам сада. Я немедленно согласился.

– Разговор о Муссолини я бы хотел начать несколько с другого, – сказал он после продолжительного молчания. – Мало кто знает о том, какой жестокой здесь была война. Насколько гитлеровцы, оккупировав Италию, после ее выхода из фашистской коалиции ожесточенно здесь дрались. Ведь второй фронт открылся не в Нормандии. Он открылся высадкой американцев в Сицилии. И это была не прогулка, здесь до сих пор на окраинах итальянских городов огромные кладбища, где братские могилы, где похоронены тысячи и тысячи американских и английских солдат.

В ста километрах от Рима есть город Анцио. Американцы высадились там, в заливе, и оказалось, что повсюду, на всех горах, есть укрепленные точки, откуда обстреливали их корабли. И теперь каждый американский президент или любой крупный чиновник во время визитов обязательно приезжает в Анцио, чтобы возложить венок на могилы американских солдат.

Эта правда о войне в Италии для меня была неожиданностью. Да, Италия была фашистской страной. Да, она участвовала в войне на стороне Германии. Но, у меня есть глубокая убежденность, которую вместе со мной разделяли многие русские – сходство русского и итальянского национальных характеров уникально. Такого сходства ни с немцами, ни с англичанами, ни с французами у русских нет.

Это было замечено давно, подобное сходство проявляется во всем, как говорят сами итальянцы Nel bene, nel male – в добре и зле.

Оно проявляется и в талантливости, и в гостеприимстве, но, в то же время, и в желании нагреть ближнего своего, и в других менее симпатичных чертах характера.

– Я вспомнил об этом сходстве характеров, – продолжал Алексей, – потому что оно порождает взаимность восприятия и какого-то иррационального притяжения. Итальянцев всегда тянуло к России, их до сих пор очаровывает некий русский шарм, хотя Россию они сейчас узнали гораздо больше, чем, может быть, им бы хотелось.

Однако это притяжение взаимно и примеры найти несложно.

Например, когда сегодня мы говорим об Италии, то никто и не вспоминает, что мы воевали. Вспоминают итальянское кино, музыку, вино, говорят об итальянских женщинах и об итальянском искусстве.

Пицца, памятники, города!

И никогда о войне.

С немцами у русских такого не бывает, не правда ли?

Но итальянцы действительно воевали с нами, и ARMIR – итальянская армия в России, она там положила много своих сыновей.

Один из моих учителей, его, к сожалению, уже нет в живых, посол Семен Петрович Дюкарев, однажды мне рассказал, что когда был юношей и окончил московский университет с итальянским языком, его, сразу после войны, взяли на работу в комиссию по расследованию преступлений на оккупированных территориях. Тогда как раз готовился Нюрнбергский процесс и нужны были свидетельские показания. У этих комиссий было несколько подразделений – немецкое, мадьярское, румынское, испанское и итальянское. Их миссия заключалась в том, что нужно было ездить по оккупированным территориям и собирать свидетельские показания.

Так вот, итальянская подгруппа была распущена, где-то, через три месяца, потому что за эти месяцы, катаясь по Дону, они наскребли всего одну бумажку. В ней было свидетельство одной старой бабки, рассказавшей, что какой-то итальянец украл у нее курицу. Все! Жалоб не было, потому что итальянцев не воспринимали как врагов.

А что касается принятия или неприятия фашизма, то, может, в этом и есть наше сходство.

Мы ведь тоже приняли свой тоталитаризм, сталинизм.

Сейчас широко отметили столетие футуризма – в 1909 году в газете «Фигаро» был опубликован знаменитый манифест Филиппо Томазо Маринетти. Напомню, что футуристы – это революционная прослойка, революционное искусство, казалось бы, не приемлющее нацизм.

Ну и что?

Маринетти, тем не менее, вступил в фашистскую партию.

А наши футуристы? Они ведь тоже были «комиссарами», пусть не всегда по должности. Хотя, и по должности – например, Шагал «комиссарил» в Витебске.

Они все были вначале востребованы советской властью, они служили «новому революционному искусству» верой и правдой, наполняя его своими стихами, плакатами и фильмами с отрицанием старого мира. Потом все они оказались «ненужными попутчиками», может быть за исключением Маяковского, который с легкой руки товарища Сталина был провозглашен величайшим поэтом социалистической эпохи.

А всех остальных сбросили с корабля истории.

Цезарь XX века

– Хорошо, возвращаясь к дуче… – напомнил я.

– Это очень деликатная тема, – Букалов сделал предостерегающий жест.

– Будем говорить деликатно.

– Хорошо, – согласился Алексей. – Начнем с того, что отношение к Муссолини здесь, прямо скажем, неоднозначное. Конечно, здесь нет такого юридического положения, как, скажем, в Германии, когда ты можешь получить срок за апологетику фашизма. Но, в то же время, его пропаганда тут является запрещенной. Более того, какие-то вещи происходят прямо на наших глазах.

Я, например, прямо сейчас из новостей узнал, что власти Предаппио, где родился и похоронен дуче, запретили продавать на территории города сувениры, исторические предметы, открытки, значки и другие вещи с фашистской символикой. Между прочим, за нарушение запрета – штраф в 500 евро!..

Но, с другой стороны, когда итальянцы говорят о Муссолини, они всегда вспоминают какие-то положительные вещи, которые он сделал.

Например, мы от наших русских путешественников знаем, что центральная Италия, Рим, Кампания – это были гиблые места, где все болели малярией. И именно Муссолини осушил болота.

Но именно он начал иссушать мозги итальянцев заявлениями, что современные итальянцы – прямые потомки великих римлян. С антропологической точки зрения это абсолютная глупость, потому что Апеннины видели столько нашествий варваров, что о прямых потомках речи нет. Однако идеологически Муссолини все время подбадривал народ: вот великая империя, вот мы ее воссоздаем. И все фашистские знаки в эту риторику укладывались. Дуче как будто себе поставил цель доделать то, что не доделали императоры.

Думаю, он мнил себя Цезарем.

И у меня есть доказательства.

Когда Муссолини начал свою абиссинскую авантюру – войну с Эфиопией, он сказал своим генералам: «Вы там, ребята, подберите для меня какой-нибудь обелиск и привезите его в Рим».

Он дал такой приказ, потому что римские полководцы привозили в Рим обелиски древнего Египта как трофеи, чтобы показать своему народу, что Египетское царство завоевано. Ведь телевидения не было, и продемонстрировать собственному народу торжественный марш римлян перед великими пирамидами было невозможно.

В те времена проблемы пропаганды решались громоздко, но просто: до сих пор весь Рим уставлен десятками этих обелисков. Они стоят во всех центральных местах Рима, увитые иероглифами.

Кстати, когда-то это было шоком для первых христиан и для варваров, которые разоряли Рим. И первые христиане, придя сюда, первым делом посшибали эти обелиски, потому что они считались знаками язычества, а нужны были исключительно символы христианства. И после этого много веков эти колонны пролежали засыпанные землей на главном римском цирке Circo Massimo и про них забыли.

И уже значительно позже, когда стали строить современную столицу, лучшим зодчим Возрождения было поручено откопать эти обелиски и снова их установить.

Их вновь поставили, но как градостроительные ориентиры и каждый украсили сверху либо крестиком, либо ангелочком, либо христианским святым, чтобы уже никто не мог сказать, что это языческий символ.

Но, вернемся к Муссолини.

Дуче добился своего – ему привезли Аксумский обелиск.

Это немой свидетель древнего Аксумского царства II-ХI веков нашей эры. Это первые христиане Африки на границе нынешних Эфиопии и Эритреи, это родина царицы Савской.

Так вот, для Муссолини выбрали самый большой обелиск и повезли его сюда. Но они же не древние римляне, они ведь не могли, как их славные предки, везти этот обелиск через бурное Средиземное море. Поэтому камень распилили, а тут, в Риме, собрали как шашлык, нанизав на металлический штырь и поставив в центре возле того же Circo Massimo.

Тут я немного отвлекусь и расскажу смешную историю об этом обелиске, произошедшую совсем недавно.

Прямо напротив него, уже в наше время, находится ФАО – штаб-квартира Сельскохозяйственной продовольственной организации ООН.

А должен сказать, что нормальные политические отношения с Эфиопией никак не могли наладиться именно из-за всяких вывезенных трофеев. Итальянцы, в свое время, увезли из Аддис-Абебы знаменитого каменного льва. Это был «Лев Иудеи» – символ царя Соломона, который наследовал император эфиопский. После череды громких скандалов пришлось его вернуть.

Но Аксумский обелиск итальянцы возвращать не хотели. Более того, против возвращения были даже прогрессивные итальянские искусствоведы, такие как Витторио Сгарби – а он интеллектуал, один из главных теоретиков и историков искусства.

Сгарби прямолинеен, и в этом его прелесть. Однажды мы брали у него интервью, он был крайне любезен и приказал секретарше нас не беспокоить. Но вдруг прорвался какой-то срочный звонок на мобильный телефон. Он послушал взволнованный голос в трубке и ответил: «Я тебе говорю раз и навсегда: никаких неизвестных работ Рафаэля сейчас на рынке нет, и не морочь мне голову!..» Оказалось, что позвонила его приятельница и захотела получить экспертизу, можно ли, по случаю, покупать неизвестного Рафаэля. Да еще со скидкой.

Так вот, этот самый Витторио Сгарби пытался образумить эфиопов и говорил им: «Ну хорошо, отвезете вы к себе в Эфиопию этот обелиск, но кто его увидит? Пастух и четыре козы? А здесь каждый день его видят миллионы! Они ходят и говорят – какая же была древняя и замечательная эфиопская цивилизация!..»

Но, ничего не помогло, более того, их подвел случай: в верхушку обелиска попала молния и разрушила верхнее украшение – корону. И тогда не нашли ничего лучшего, как просто перевязать верхушку веревкой и, в ожидании ремонта, все это выглядело так, как будто у больного перевязали зуб. А в это время, к несчастью, проходил саммит той самой сельскохозяйственной продовольственной организации – напомню, это было напротив обелиска.

И вот премьер-министр Эфиопии подходит к окну, делает царственное движение и, указывая на памятник, говорит мировым лидерам в зале: «Посмотрите на наш обелиск. Мало того, что его украли, так еще и сохранить не могут!» А в зале сидит Берлускони – это был его первый премьерский срок, и все итальянское правительство.

После этого позора разъяренный премьер приказал немедленно отдать монумент и на советском самолете «Антей» он отправился в Эфиопию.

Я не знаю его дальнейшую судьбу, но слышал, что его все-таки собираются поставить для этих четырех коз…

Но, вернемся к Муссолини.

Его фигура, конечно, вызывает не только споры, но и отрицание, потому что он втянул итальянцев в войну, которая стала национальной катастрофой.

Все помнят знаменитые кинокадры, где Муссолини стоит на балконе, скрестив руки. У него вытянута челюсть и напыщенный вид.

Он стоит на балконе дворца «Венеция», где он сделал свою штаб-квартиру. Там у него был кабинет, где стояли глобусы, старинные венецианские глобусы.

Кстати, когда Чаплин сделал свой фильм «Диктатор», он поставил Гитлера рядом с одним из этих глобусов. Однако это только внешнее сходство с Гитлером – диктатор Чаплина был обобщающим образом.

Эти глобусы запомнили многие: покойный Иосиф Бродский рассказывал мне замечательную историю, как в этом кабинете побывал Мережковский.

Дмитрий Сергеевич Мережковский, к сожалению, очень любил Муссолини. Он написал предисловие к своей книге об итальянской поэзии, которое называлось «Муссолини и Данте». К счастью, она вышла только на итальянском языке во Флоренции. И русская диаспора, которая была антифашистки настроена, никогда не могла ему это простить.

И не случайно за гробом Мережковского шла только Зинаида Николаевна Гиппиус.

Они все предали его обструкции, и было за что!

Мережковский приехал сюда и попросился на прием к Муссолини. Ему устроили встречу.

Русский поэт вошел в огромный зал с этими венецианскими глобусами.

Он пошел по роскошному ковру и увидел дуче, который сидел под своим портретом за столом в конце кабинета и делал вид, что что-то пишет.

И Мережковский, издалека приседая, начал говорить с придыханием: «Eccellenza! Eccellenza!» – «Ваше превосходительство!»

И Муссолини, допустив его до середины зала, поднял руку и сказал: «Piano, piano…»

«Опять обидели хорошего русского писателя!..» – сказал тогда мне Иосиф Александрович.

Вот это Муссолини с его двойственностью.

Стоя именно на этом балконе 10 июня 1940 года, он произнес ту самую фразу, с которой началась итальянская катастрофа. Обращаясь к многотысячной толпе, которая заполнила всю площадь Венеции, он сказал: «Объявление войны уже вручено послам Франции и Великобритании».

И толпа закричала: «Duce! Duce!!!», не понимая, что он толкает ее в пропасть.

Он мыслил себя Цезарем, он хотел видеть каждое утро из окна своего кабинета Колизей, поэтому велел пробить Проспект императорских Форумов прямо по городским развалинам, прямо по священным раскопкам. И все для того, чтобы каждое утро выходить на балкон и, потягиваясь, видеть Колизей.

Диктатор-строитель

Мы с Букаловым ходили по саду кругами. Тема Муссолини захватила его, и рассказ становился все более эмоциональным.

– Как и все диктаторы, он считал себя великим градостроителем, – продолжал он. – Но, у него действительно были градостроительные идеи – например, он хотел продлить Рим до моря. Жрецы в свое время нагадали Ромулу и Рэму, что именно здесь, в среднем течении Тибра, будет Рим.

Но для Муссолини не было авторитетов – он хотел идти до моря!

До побережья всего шестнадцать километров, а поскольку дуче был не только идеолог фашизма, но и председатель совета министров, он велел построить прямой проспект.

И дорогу пробили прямо от центра, от «Терм Каракаллы» до моря.

И мало кто знает, что он назвал его тогда Corso Imperiale – «Имперский проспект». Правда, сейчас он называется Проспект Христофора Колумба.

Но, раз он дал такую идею, то там закладывалась вся инфраструктура. И даже сейчас это самая удобная трасса для городского движения – широкая с боковыми полосами. Внизу проспекта, уже тогда, было заложено метро, после войны оно было открыто.

Однако, когда его, раба Божьего, повесили в Милане вверх ногами на площади Лорето, то это оказалось в каком-то смысле символом – после Муссолини нужно было все делать наоборот.

И городские власти Рима, в своем справедливом отрицании фашизма, стали развивать город не на юго-запад в сторону моря, а на северо-восток. И новая трасса на северо-востоке оказалась самой непроезжей частью Рима.

Что ни говори, но Муссолини неотделим от римских памятников, отрицать его роль в изменении облика Рима было бы абсурдом.

Кстати, еще одна деталь о римских памятниках. Никогда нельзя полагаться на первое впечатление от них. Глупо думать, что их создатели не вкладывали в них двойной или тройной смысл. А иногда двойной смысл в них вкладывала сама история.

Я открывал эти смыслы постепенно, не сразу их понимая.

Например, есть один монумент, который очень популярен среди итальянцев. Это памятник императору-философу Марку Аврелию – конная статуя Марка Аврелия на Капиталийском холме. Итальянцы очень его любят и называют «старина Марк».

Там рядом ЗАГС, потому что недалеко мэрия, и все молодожены фотографируются на фоне «старины Марка».

И он сидит на коне и мудрым взглядом смотрит на зарождающуюся семью…

А потом я прочел, что статуя «старины Марка» – это единственная конная античная статуя, которая дошла до наших дней, причем интересно, как ее сохранили.

Дело в том, что Марк Аврелий как бы протягивает руку к толпе. Так вот, во время оккупации Рима варварами, а потом и христианскими разорениями ему в эту руку вложили крест, большой деревянный крест. И почти все остальные статуи были разрушены, как символы язычества, а он был сохранен, причем не как памятник Марку Аврелию, а первому христианскому императору Константину Великому – чисто большевистское решение, хотя не лишенное экономности. Не все знают этот второй смысл.

Но, есть и третий. Старине Марку была оказана большая честь. Раньше монумент стоял возле Латеранского дворца, на холме, где был папский дворец и где были восемьдесят лет назад подписаны Латеранские соглашения об образовании государства Ватикан. Но потом его перенесли на Капитолийский холм. Почему?

Потому что Микеланджело была поручена перестройка этого холма. И он сделал единый проект: построил дворец Сенаторов, построил два боковых дворца, где сейчас Капитолийские музеи, сделал лестницу и площадь с потрясающим звездным географическим орнаментом. И гений Возрождения решил, что именно там старина Марк будет выглядеть органичным. Он был прав. Однако во всем, что он сделал, есть некая загадка, потому что вся красота и целостность этого орнамента, в центре которого стоит памятник Марку Аврелию, видны только с неба, с самолета, из космоса.

Для кого это делалось?

Для Всевышнего?

Не знаю, но явно не для человека.

Но, создавая эту красоту, Микеланджело проявил типичное для великих зодчих эпохи Возрождения пренебрежение к античной культуре Рима. Ведь они не рассматривали эту культуру как нечто, что нуждается в сохранении. Он поставил Дворец Сенаторов на бывший Табуларий – на здание, в котором хранились «табулы».

Мы даже знаем выражение «табула раза», оно вошло в наш язык.

Так вот, «табулы» – это глиняные таблички с законами Римской империи.

Ведь что подарил Рим человечеству?

Он, конечно, подарил водопровод, «сработанный еще рабами Рима», как написал Маяковский. Он подарил мощеные дороги. И он подарил римское право, по которому, худо-бедно, но человечество пока существует. И вот это римское право сохранилось на этих табличках.

Так вот, Микеланджело сделал Табуларий фундаментом для своего дворца.

А Колизей!

Мы уже говорили, что Колизей по кирпичику разбирали, и Микеланджело брал оттуда камни для своего Собора Святого Петра.

Но появился Рафаэль, который был назначен самим папой комиссаром по сохранению ценностей, и он первый, кто остановил это разграбление.

В Колизее установили крест – в память о ранних христианах, которые погибали на его арене, а остальное просто попытались сохранить.

Обыкновенный фашизм

– Я бы хотел вернуться к фигуре Муссолини, – сказал я. Мы закончили хождение по саду по часовой стрелке, и пошли той же дорогой, но в обратном направлении. – Так все же, итальянцы определили свое отношение к этой великой и мрачной фигуре?

– Безусловно, отношение к Муссолини как к человеку, который втянул Италию в ее национальную катастрофу, как к человеку, который стал ближайшим союзником Гитлера весьма определенное, – Алексей поморщился. – Конечно, его градостроительные успехи вспоминают с признанием, хотя и тут есть нюансы.

Муссолини относился к Риму без особого пиетета, и когда ему было нужно, он не ограничивался тем, что по живому прокладывал здесь дороги, чтобы видеть Колизей. Он крушил саму историю.

Когда он подписал упомянутое нами Латеранское соглашение с Ватиканом, то пробил улицу от замка Святого ангела прямо к Собору Святого Петра в очень старинном, наполненном памятниками районе, который назывался Borgo Pio – это район, прилегающий к Ватикану.

Дуче пробил эту улицу, назвал ее Via Conciliazione – улица Примирения, и уставил ее фонарями в виде свечек. Это было сделано, напомню, по живому городу.

Конечно, в Риме стоят несколько монументальных свидетельств, хранящих память о Муссолини. Ну, например, большой обелиск около Олимпийского стадиона, на котором написано Duce – иногда на нем появляются антифашистские надписи, но их смывают. Имя вождя сохранилось и над сценой римского оперного театра.

Есть памятник берсальерам, около Porta Pia, где написано хвалебное слово Муссолини, обращенное к берсальерам. Итальянцы монумент не убирают – считают, что это часть истории. Конечно, памятников самому Муссолини нет, но ими являются тот же проспект Христофора Колумба и район Eur. Дуче хотел в 1942 году провести здесь Всемирную выставку – Esposizione Universale di Roma. Отсюда и название района.

А поскольку ему хотелось, чтобы весь город сдвинулся к морю, то именно этот район должен был стать новым центром Рима.

Тут появился свой «Колизей». Сначала над постройкой смеялись и прозвали Gruviera – «швейцарский сыр с дырками». Но, сейчас это строение входит во все каталоги конструктивизма и современного искусства, настолько оно прекрасно и неожиданно. И на нем была надпись – и она сохранилась: там написано, что итальянцы – это народ первооткрывателей, путешественников, народ поэтов…

«Страна мечтателей, страна героев!..»

Патетика крайне знакома.

Тоталитарная риторика всегда похожа.

Дуче построил этот дом так, что арки как раз вмещали буквы его имени – Бенито Муссолини. Все было рассчитано. И там же был построен Петропавловский собор. Мало кто знает, но он его замыслил как свой личный мавзолей.

Он думал о мавзолее!..

Мавзолей не получился – после войны его освятили как обычный храм. Но, как видим, Муссолини не только великий злодей, но и значительный идеолог зодчества. Что говорить – противоречивая фигура с демоническим зарядом.

– А почему, вместо мавзолея, ему устроили такую страшную показательную казнь?

– Дело в том, что когда его подвесили вверх ногами, то он уже был убит. Он был застрелен партизанами, которые боялись, что он попадет в руки немцев.

До сих пор неизвестно, кто его убил, но, по преданию, считается, что это был партизанский полковник Valerio – таков был его псевдоним.

Есть разные версии. Например, всплыл другой партизан, который написал мемуары, что убил он. Есть версия, что его убил английский разведчик, который был с партизанами.

Но правда в том, что дуче переоделся в обычную солдатскую одежду и, со своей возлюбленной Кларой Петаччи, хотел бежать. У него была жена Ракеле, которая была женщиной строгой, но параллельно была и возлюбленная.

Была задумана очень серьезная схема его бегства – должен был быть самолет, они могли улететь куда-то в Швейцарию. Но их случайно нашли в грузовике партизаны. И понимая, что их отряд может быть разбит врагом, они решились на казнь. Причем застрелили сначала Дуче, а когда Клара Петаччи бросилась на тело возлюбленного, то застрелили и ее. Потом их тела привезли в Милан.

Этой казни есть объяснение – я не хочу сказать «оправдание», но объяснение. Площадь Лорето – это одна из площадей на окраине Милана. Она так названа в честь святого места на Адриатическом побережье, куда крестоносцы доставили камни дома Марии из Назарета – это очень серьезная святыня для католиков. И на этой площади во время нацистской оккупации Милана были публично казнены партизаны-антифашисты.

Ответом на ту казнь была эта – демонстративная.

Хотя, следует знать, что повешен был не один Муссолини, там повесили еще несколько высших фашистских иерархов.

Так что, как видим, «кровь за кровь, смерть за смерть!».

Это война.

Кстати, никто его прах по ветру не рассеял – Муссолини похоронен в Предаппио, мы об этом вспоминали в связи с запретом продажи фашистской символики. Он похоронен на семейном кладбище, и там регулярно собираются его поклонники.

Таков конец еще одного императора, несостоявшегося Цезаря.

Муссолини хотел фашизмом накачать, как ему казалось, дряблые мышцы своего народа, но для страны все обернулось горьким чувством разочарования, поражения и стыда.

По этому поводу существует один достоверный исторический эпизод.

Представь себе: полдень, весенний день 1944 года, американский разведбатальон, идущий с боями из Неаполя, входит в Рим.

В джипе сидит командир батальона, рядом с ним стрелок, а еще там находится итальянец Курцио Малапарте, запомним это имя.

И вот эта троица едет мимо Колизея, и там они видят стену на проспекте Императорских форумов, стену, построенную Муссолини. А на стене висят пять мраморных географических карт, которые отражают все этапы роста римского государства.

Сначала показывают Рим, его образование – маленькая белая точка на карте.

А потом постепенно белым цветом закрашивается вся Италия, потом вся северная Африка, потом все Средиземноморье.

Потом белый цвет идет до берегов Атлантики, берегов Черного моря, потом до Красного. Потом до берегов Индийского океана.

Вот она, Римская империя в пик ее могущества!

А чуть поодаль другая карта. Она была украшена таким специальным бронзовым окладом, на котором было написано Impero Fascista – «Империя фашизма», так можно сказать.

И на этой карте фашистской империи белым цветом были закрашены, кроме самой Италии, завоеванная Албания, завоеванная часть Греции, Киринаика, Эритрея, Абиссиния, Ливия, Сомали.

Вот оно, торжество итальянского варианта фашистской идеи: мы наследники Рима, мы в центре римской империи!

Малапарте объясняет американскому сержанту, что вот это карта древнего Рима, а вот это – Рима фашистского, и они почти похожи.

Сержант кивает головой и без лишних слов коротко командует «Огонь!», а пулеметчик, сидящий впереди джипа, расстреливает карту фашистского Рима сверху донизу.

И она мелкими осколками падает в песок.

В этом песке та карта и осталась, ее никто и никогда не восстановил.

Никто об этом уже не знает, только видно на стене следы какого-то другого материала.

Такова, на самом деле, судьба империй!

В конце концов, они расстреливается вот так, впрямую.

Позже про эти события был снят замечательный фильм Лилианы Кавани «Кожа». Про то, как американцы высадились в Неаполе, как они его бомбили. И как наводили бомбовые удары по Везувию, тогда как раз было его извержение, потому что Неаполь был в светомаскировке.

Так вот, этот фильм сделан по роману Курцио Малапарте – итальянского писателя, о котором мы упоминали и который был в американской армии связным.

А что касается всех, кто после Муссолини пытается строить новые империи старыми способами, нужно помнить о расстрелянной карте.

Как поучительный пример их конца.

Сердцеед, пиарщик, кинематографист и просто душка

– И что интересно, что судьбу империй обычно прекращают дилетанты, такие как тот сержант, которому Малапарте показал эту карту, – заметил я. – Но урок не идет впрок, и, по моему, в каждом лидере сегодня сидит маленький дуче.

– Да, – парировал Букалов, – но всем, кто ностальгирует подобным образом, уместно напомнить, как рушатся империи. То, как именно они разрушается, говорит и о том, какова была их природа.

Меня, кстати, сильно это заинтересовало.

Я был недавно в Австралии. До этого я и раньше бывал в бывших английских колониях, и обратил внимание, как англичане построили отношения с ними после своего ухода. Во всех этих колониях есть совершенно четко просматриваемое уважение к их бывшей метрополии. Конечно, со всеми претензиями, со всей критикой, но уважение.

Есть английский язык, который всех объединяет. По всему миру разбросана сеть изучения английского языка, английской культуры.

Есть, в конце концов, британская королева, которая конечно символ, но признается всеми колониями.

Но не все империи сумели развалиться таким относительно благополучным способом. Есть наш случай, когда пространство, которое могло быть объединено великим и могучим оружием, которое называется русским языком и русской культурой, – оно не состоялось.

И, вместо того, чтобы быть покровителем и просто другом этих народов, которые когда-то разделили с нами общую судьбу, вместо того, чтобы притягивать эти народы, мы видим другую картину.

Конечно, это сложная тема, очень болезненная, но она имеет прямое отношение к твоему вопросу о судьбах империи.

– Кстати, о дуче, слово «фашизм» из этих мест? – я вернулся к теме разговора.

– Да, fascio – пучок, связка, по-русски – это как бы метла.

Но, это слово значимей самого предмета. Ведь метла состоит из прутьев и они собраны вместе, то есть это некий символ.

Кроме того, fascio идет от Рима. Это были определенные подразделения римской армии. Fasci складывались в когорты. То есть, смысл в том, что порознь нас можно сломать, но вместе мы сильны.

– Кстати, о женщинах. Говорят, что диктаторы без женщин – никуда. Вроде бы, они сходили по Муссолини с ума.

– Да, он был большим сердцеедом, очень любил фотографироваться обнаженным по пояс. Есть знаменитые рекламные фотографии, где Муссолини мечет зерно на просушке вместе с итальянскими крестьянами.

– Он ходил в народ?

– М-да… его иногда туда допускали… Конечно, дуче был позером, но достаточно образованным – он редактировал социалистическую газету и кое в чем преуспел.

Мне рассказывали итальянцы, которые ходили в кино еще до войны, что в каждом кинотеатре висел плакат, на котором было написано: «Кино – важнейшее для нас искусство».

И, заметь, подпись была не «Ленин», а «Муссолини».

Он понимал, что такое кинопропаганда в не очень грамотной стране. Конечно, все знают, что эту фразу Ленин сказал в беседе с Луначарским, но Ленин сказал ее по-другому: «Кино – это важнейшее для нас из искусств, после цирка». Но Луначарский аккуратно выбросил цирк.

Трудно сказать, знал ли Муссолини это высказывание Ленина, но он понимал значение кино, создав институт Luce – «свет», которому было поручено сохранять хронику фашизма. И до сих пор Италия обладает одним из лучших кинофотоархивов в Европе, где все выступления дуче: его осушения болот, строительство магистралей, аллей, выступления перед восторженными женщинами и напутствия летчикам – все сохранилось.

И это так все похоже, так похоже!

Мы все уже это где-то видели.

Михаил Ромм потрясающе выпукло показал это в своем фильме «Обыкновенный фашизм».

Будь проще, и к тебе потянутся!

Кстати вспомним твою историю про сына-скульптора – очень многое о великих родителях можно узнать по их детям, не так ли?

Так вот, дети у Муссолини были далеко не пропащие.

Ты, конечно, можешь иронично усмехнуться, но я один раз танцевал на балу, где играл джаз-оркестр сына Муссолини – Романо, дочка которого – депутат парламента Алессандра Муссолини. Неистовая такая политическая дама… Она была деятельницей правой постфашистской партии, которая не была запрещена, и она по списку этой партии избиралась. И, вообще-то, внучка дуче неглупый человек, делает всякие интересные социальные акции, например, по женскому движению, и не разрешает обижать дедушку.

Она очень красива – породой пошла в свою тетку, а тетушка тоже очень красивая и даже более известная – ее зовут Софи Лорен. Просто сестра Софи Лорен была замужем за сыном Муссолини. Но эта родственная связь, кстати, не мешает самой Софи Лорен критично относиться к фашизму.

И можно ехать по римской улице Via Nomentana и увидеть двух женщин, которые переходят улицу, держа друг друга под руку. Если вы остановитесь, то убедитесь, что та, которая повыше, – это и есть Софи Лорен. Просто она прогуливает свою сестру…

Но итальянцы не только со стыдом вспоминают свое прошлое. Им есть чем гордиться. Во-первых, половину войны страна выступала на стороне антигитлеровской коалиции. Кроме того, не будем забывать, что в Италии была самая мощная коммунистическая партия в мире за пределами СССР, если не брать Китай. А партизанское движение в Италии имело для населения не меньшее воспитательное значение, чем фашизм. Было почетно помогать партизанам, сражаться в партизанских бригадах. И в этом участвовали и левые и правые. Поэтому, когда Италия пришла к концу Второй мировой войны, то она уже выступала вместе с союзниками.

Но это было очень трудно.

Если поговорить с итальянцами, то они до сих пор иронично говорят: как легко наши фашисты стали антифашистами. Но это не принято обсуждать, как не принято обсуждать болезнь в семье.

Здесь так много всего переплелось!

Вот одна деталь, которую мало кто знает.

Муссолини, среди всех его деяний, действительно сумел зажать мафию. Почему?

Это очень просто – он не терпел никакой конкурирующей власти. Кого надо он посадил, остальных выкорчевал.

И когда американцы готовились высадиться в Сицилии, то набрали немало бывших мафиози, которые бежали в Америку. И эти американские мафиози освободили сицилийских мафиози, и Сицилийская операция была быстро завершена.

Саму военную операцию сейчас изучают в учебниках, хотя именно эту деталь стараются не вспоминать. Ни в коем случае!..

Ко всему этому можно относиться по-разному. Более того, мы как-то осуждающе с тобой об этом говорим.

Но я никоим образом не только не удивляюсь, но тем более не осуждаю эту легкость итальянского характера.

Я восхищаюсь им!

Это не тот случай, когда «Фигаро здесь, Фигаро там» – это не легкость, а уж тем более не легкомыслие. Это определенный символ зрелости нации, которая сумела отрешиться от зла.

Конечно, фашизм запудрил мозги, конечно, все с детства были в этих ячейках, все были маленькие «волчата». Были марши и бесконечные Saluto Romano! были ночи у костров.

Но этот флер оказался поверхностным. Когда началась антифашистская борьба, где сложили головы тысячи людей, вся эта пропагандистская шелуха отпала.

Кстати, в рядах итальянских антифашистов было много советских людей. Они попали в плен, потом бежали и присоединялись к итальянским партизанам. Это тоже малоизвестная страничка истории. Их имена всплыли потом, уже в послесталинское время. Например, имя солдата Федора Полетаева, похороненного в Генуе. Ему присвоено звание не только героя Италии, но и героя Советского Союза. Он был участником гарибальдийской бригады, которая воевала в горах в Лигурии, и о нем хорошо помнят.

Но есть и трагические воспоминания.

Тут помнят русских пленных и беженцев, которых потом итальянцы передали НКВД, и многие из этих пленных были уничтожены.

Да, ошибок у Италии было много. Но мы сейчас говорим о стране, которая, все же, сумела найти свое особое место в послевоенной истории.

– Понимаешь, для меня лично очень важен этот разговор о Муссолини, – заупрямился я, не желая заканчивать эту тему. – Конечно, говорить о Колизее проще, но я много раз ходил смотреть на эти древние развалины и понял, что у великолепия прошлого есть чудовищное искушение.

Вот они, эти руины! Вот они, свидетели прошлого величия.

И кажется, что до него один шаг.

Мне чрезвычайно интересны нации, которые смогли преодолеть это «искушение империей».

Нации, которые поняли, что истинное величие в умении делать вино, которое покупает весь мир. В умении делать моду, на которую ориентируется весь мир, или быть законодателями в еде, стиле и даже выпускать автобусы и лифты, на которых передвигается полмира.

То есть, взамен величия руин они получили новое величие – Италию как бренд.

Все итальянское – это лучшее, самое модное и, кстати, самое дорогое.

В эпоху Интернета простая арифметическая величина потеряла значение – сейчас от нации требуется не просто арифметически больше, а качественно лучше.

И я, благодаря твоему рассказу, пытаюсь понять, как нации удалось перешагнуть постимперскую депрессию.

– Тут есть некий общий секрет, – усмехнулся Букалов. – Вдова академика Сахарова Елена Георгиевна Боннэр на одной конференции в Турине перефразировала знаменитую фразу английского поэта XVIII века Сэмюэля Джонсона, и получилось вот что: «Антиамериканизм – последнее прибежище негодяев».

Вот смотришь на этот антиамериканский общий дух, который особенно силен в левацкой европейской среде, и думаешь, а откуда он взялся?

Мне это хорошо объяснил один итальянец. Он сказал удивительную фразу: «Это комплекс облагодетельствованного человека».

После войны Италия была очень бедной страной. Вот эти знаменитые кадры из итальянских неореалистических фильмов, где мужик в дырявой майке ест половину луковицы на обед – это не было преувеличением. Итальянцы проснулись после фашистского угара абсолютно нищими.

И тогда появился пресловутый план Маршалла – план восстановления Европы.

Итальянцам были предложены деньги.

И они, в отличие от Сталина, которому тоже были предложены деньги, их взяли. Но тут нужно знать, что итальянцы обладают высочайшей культурой труда. Например, они строят лучшие дороги.

Однажды я двигался по дороге, где уже давно почти никто не ездит. Эта дорога была построена в 30-е годы и соединяла Могадишо и Аддис-Абебу. Вначале наш «газик» ехал по какому-то разбитому асфальту, а потом вдруг выехал на роскошное шоссе с широкими мостами.

Я был потрясен: такое шоссе, тут, в середине Африки, на экваторе, при немыслимой жаре? Но мне немедленно объяснили, что это дорогу, соединяющую Абиссинию и Сомали, построил Муссолини.

Вот эта генетическая память высокой культуры труда дала свои всходы после войны. И уже через десять лет средняя семья ездила в своем маленьком «фиатике», майка рабочего была уже без дырки, а вместо луковицы ели настоящую еду.

Свою роль сыграла и антифашистская прививка – после войны была принята новая республиканская конституция. Италия провела референдум и отказалась от монархии, потому что монархия запятнала себя сотрудничеством с фашизмом и тем, что привела к власти Муссолини.

Эта конституция провозгласила все ценности прав человека, которые практически в полном варианте перекочевали в нее из Всеобщей декларации прав человека.

А главный тезис, который был отражен в новой конституции: «Италия – это демократическая республика, основывающаяся на труде». То есть, конституция с этого начинается. Конечно, любую конституцию можно забыть, как это иногда делается в других странах, но в Италии, как оказалось, ее приняли не зря: есть президент республики – гарант конституции, есть избираемый парламент, есть конституционный суд.

Деньги американских благодетелей были использованы на благо страны. Но ирония судьбы в том, что бывших благодетелей потом часто не любят – не хочется вспоминать свое нищее прошлое.

Однако, так или иначе, итальянская нация проявила все признаки политической зрелости, и Италия сейчас именно такая, как она есть – со всеми плюсам и минусами.

Конечно, если ты просто заехал на пару дней посмотреть исторические развалины или неделю плещешься в море, то кроме цены на гостиницу тебе ничего особенного знать не нужно.

Но если ты действительно хочешь хотя бы немного понять эту удивительную страну, то стоит обратить внимание на наш с тобой разговор. Потому что мы говорим не только о традициях и нравах одной из древнейших цивилизаций мира, но и о поучительной истории, в которой, как в капле воды, отражаются судьбы всех остальных стран Европы и мира.

Часть четвертая

Ватикан

Крест и картошка

Наверное, вы наблюдали по телевизору подобную рекламу. Она может рекламировать что угодно, но принцип ее один – бархатистый голос, после показа товара крупным планом, игриво воркует: «Чудо технологий! Новый телевизор „4D“ нашей разработки – пожалуй, лучший телевизор в мире!»

Конечно, вам становится интересно, кто именно решил, что это лучший телевизор.

У вас есть три варианта.

Это решили те, кто его производит.

Так решили те, кто его рекламирует.

И третий вариант – так считают те, кто оказался настолько смелым, что смотрел на нем фильм.

Но подтвердить свое мнение они не могут, потому что сразу после просмотра были отправлены в больницу со сложным вывихом глаз, причем всем коллективом.

Однако, когда вы смотрите эту рекламу в сотый раз, то замечаете ссылку внизу кадра, в которой сообщается: «По версии такого-то журнала».

Подобный рекламный ход гениален!

Конечно, вы не будете проверять, что именно писал упомянутый журнал, тем более что его название мелькнуло на экране с космическим свистом, а сам журнал выпускается в одном экземпляре, который успешно потерян.

Но, в голове у вас остается ощущение, что кто-то, крайне авторитетный, сказал об этом телевизоре, что он лучший.

Подобная реклама вызывает у меня тошноту, но сам слоган мне нравится. И я даже готов его немедленно употребить, правда, по другому поводу.

В моем случае реклама будет звучать так:

«Город Львов – пожалуй, самый красивый город в мире!»

И вам не нужно искать никаких сносок, чтобы узнать, по чьей версии он самый красивый.

Это моя версия.

Я там родился и вырос, поэтому спорить со мной бесполезно.

Когда-нибудь я напишу толстую книгу, в которой расскажу, как невероятной красоты дома, брусчатка на мостовой, пышные клены, трамвайная узкоколейка и даже старое кладбище могут сформировать мировоззрение ребенка.

Думаете, не могут?

Легко!

И одна история из моего детства имеет прямое отношение к этой главе.

Дело было в середине 60-х, когда я, младший школьник, ехал с мамой на трамвае.

Я обожал львовский трамвай. Во Львове трамвай ходит по узкоколейке, и я любил наблюдать прибывающий вагон, который подлетал к остановке на огромной скорости, так мне тогда казалось. В те времена еще ходили крохотные, довоенные то ли польские, то ли немецкие вагоны и, даже в моем детстве, они уже были старые. Вагоны были сделаны из дерева, и на резких поворотах колеса оставались на рельсах, а сам деревянный корпус вагона угрожающе наклонялся вместе с пассажирами.

А еще я любил львовский трамвай за вагонный ритуал.

Там, где трамвайные пути лежали одноколейкой, на конечной остановке вагоновожатый, который рулил вагоном в одном его конце, легко снимал управляющие накладные рычаги со своих мест, гордо шел через вагон, преисполненный ощущением своей миссии, и, проследовав в его противоположный конец, насаживал рычаги на такие же штыри, соединенные с управлением. Потом он дергал за звонок, и трамвай отправлялся в обратном направлении.

Точно такое делают в метро или в электричках, но там вы этого не видите. А тут все происходит на ваших глазах. И позже, когда вагон тронется в путь, вы можете протиснуться на заднюю площадку и стоять на том самом месте, где только что был вагоновожатый. Вы можете сесть на его высокий металлический стульчик и, уважительно трогая металлические штыри и глядя на убегающие рельсы, представлять себе, что это именно вы ведете вагон, только почему-то задом наперед.

Я очень уважал львовских вагоновожатых.

У всех людей было одно рабочее место, а у них два.

Я смотрел, как они легким нажатием на рычаг, приводят в движение трамвай, набитый людьми. И хотя проезд стоил очень дорого – три копейки, я ездил на трамвае пять раз в день, выделяя пятнадцать копеек из своего скудного бюджета на кино и честно отдавая их на конечных остановках строгим кондукторам, с горечью наблюдая, как мои три копейки превращаются в хрустящий билет с оторванным неровным краем.

Так вот, в тот день я ехал с мамой на трамвае по Привокзальной площади, мимо костела Святой Эльжбеты.

Мы с ней ежедневно проезжали мимо этого великолепного строения, и главной моей мечтой было попасть внутрь, потому что мама говорила, что там стоит огромный орган.

Но это были 60-е годы двадцатого века – разгар воинствующего атеизма, и костел всегда был закрыт, хотя власти приспособили его огромный подвал к текущему моменту – там хранили запасы картошки для всего города.

Перед входом в костел, слева и справа, стояли специальные плоские камни, с двумя выдолбленными продолговатыми углублениями. Тот, кто хотел помолиться, становился на колени в эти углубления.

Понятно, что так стоять было больно, но ходившие сюда католики, в основном старики и старушки, стояли коленями на камнях часами.

Мы ехали с мамой в моем любимом трамвае, я сидел у окна и, привычно бросив взгляд на собор, увидел такую картину: у входа в костел, стоя коленями на камне, молилась женщина. А справа, за углом, метрах в двадцати стоял грузовик, из которого лопатами в подвал сгружали картошку.

Тут нужно сказать, что молящихся возле этого собора я видел часто, точно так же, как часто наблюдал разгрузку картошки.

Но я впервые увидел это одновременно.

Детские психологи утверждают, что какие-то страшные сцены дети запоминают на всю жизнь и стереть их из памяти невозможно. Вот почему они советуют взрослым не пугать детей даже в шутку и стараться, чтобы они никогда не присутствовали при сценах насилия.

Нельзя сказать, что молящаяся женщина и разгрузка картошки – это, по отдельности, чрезвычайно страшные зрелища. Но увиденное в тот раз врезалось в мою память навсегда, хотя я был обычным второклассником.

Можете мне поверить, я даже сегодня в деталях вижу сухонькую старушку, стоящую на коленях на камне. На ногах у нее черные туфли с невысокими каблуками. Она повернута спиной ко мне, а лицом к невысокому деревянному кресту с распятым Иисусом, на которого кто-то, еще до нее, нацепил уже высохший букет цветов – нелепо, но искренне.

И так же, в деталях, я вижу две невысокие фигурки в ватниках и резиновых сапогах, сбрасывающие картошку лопатами с грязного грузовика на поддон, торчащий из подвала собора.

Не знаю, почему я запомнил эту картину, ведь в том возрасте и в то время трудно было понять истинную суть увиденного.

Думаю, что в тот момент мне просто стало отчаянно жаль эту старушку, появилось ощущение, что ее обижают, хотя я рос в семье агностиков и, вообще-то, не очень понимал, зачем эта старушка стоит коленями на камнях. Бог в те времена был далеко.

Но я понимал, что стоять на камнях – это больно!

Как и все дети, я не имел ничего против картошки, особенно жареной. Но эту картошку засыпали в собор – очень красивый с цветными витражами и маленькими ангелочками. И грязная картошка лежала где-то там, рядом с прекрасным органом, который я так хотел увидеть.

Думаю, что все эти чудовищные несоответствия, с которыми жизнь того времени предлагала мне согласиться, вошли в противоречия с чистым детским пониманием справедливости.

Ведь дети очень любят собак и любят своих друзей. Но плачут, когда их друзья бьют собаку, не так ли?

А возможно, меня подсознательно поразила смелость этой старушки. Она публично, на глазах сотен равнодушных людей, молилась.

Когда-то первых христиан отдавали на растерзание львам в Колизее.

Сегодня львов в Колизее нет, но жизнь предлагает новые испытания.

Например, постоять коленями на камнях под равнодушные взгляды прохожих, мат грузчиков и грохот картошки.

Обидчивые папы

Я окончил свой монолог.

Мы с Букаловым сидели почти в полной темноте на лавке в саду, как будто под опрокинутой чашей звездного неба. Было ощущение, что мы в планетарии.

После моего воспоминания о детстве Букалов долго молчал.

– История, которую ты вспомнил, доказывает простую истину, – наконец произнес он. – Как сказал в свое время Александр Мень: «Убеждение в том, что есть высшее, дает нам силы существовать».

Думаю, что ты на всю жизнь запомнил эту историю, потому что в ребенке, как ни в ком другом, заложена жажда справедливости и чувство жалости. Та сцена, о которой ты рассказал, она, конечно, была похожа на театр. Но любой театр – это лишь приподнятое рампой отражение жизни. И то, о чем мы будем с тобой говорить, прекрасно соотносится с твоим рассказом, ибо для многих сегодняшний Ватикан – это также театр.

Да, наверное, это похоже на театр, я бы даже сказал, на театр теней. Может быть, на кукольный театр.

А ведь когда-то это был «Театр с Большой Буквы», и весь Рим и его окрестности были подмостками этого театра.

В самом деле, когда говорится «Вечный город», «Рим», мы, конечно, имеем в виду древнеримскую цивилизацию как крупнейшую эпоху в развитии человечества.

Но не только и не столько.

Еще мы говорим «Святой город», потому что Рим – это еще и один из центров мирового христианства. Можно даже сказать – главный центр. Паломники приезжают сюда, как они же посещают Святую землю, Иерусалим, чтобы побывать в местах зарождения самой массовой мировой религии.

Но они приезжают сюда не только потому, что христианство шествовало в Римской империи отсюда, из Рима. Да, здесь оно пробивалось сквозь язычество и диких животных на арене Колизея, публично терзающих первых христиан; оно пробивалось сквозь преследования кровавых императоров. Но паломники приезжают сюда еще и потому, что Рим – это сосредоточие важнейших христианских святынь.

Здесь были казнены святые Петр и Павел – главные апостолы.

Нужно помнить, что Петр считается первым римским папой, потому что он был епископом римской христианской общины. Если ты зайдешь в один из боковых приделов в левом нефе главного католического собора, где расположен музей подарков папе, то ты там увидишь большую доску, на которую вписаны имена всех римских понтификов, которые похоронены в соборе.

И первым написан Petrus.

Сам собор построен на том месте, где находился стадион Нерона, и именно на этом стадионе казнили первых христиан. Эти показательные казни проходили в назидание, чтобы покарать их как поджигателей Рима, хотя история утверждает, что Рим поджег сам Нерон.

Власть во все времена не терпит никакой конкуренции, ни политической, ни духовной.

Жизнь Петра, как епископа христиан, тогда висела на волоске. Ему посоветовали бежать из Рима, потому что начались аресты и казни.

И он ушел.

Он шел по древней Аппиевой дороге, которая и сейчас существует.

И, как гласит предание, вдруг увидел свечение и своего Учителя. Пораженный Петр задал Ему знаменитый вопрос, ставший названием романа Генриха Сенкевича: «Quo vadis, domini?» – «Куда путь держишь, Господи?» – «Камо грядеши?», в церковно-славянском переводе.

На что Христос ответил: «Я иду в Рим, чтобы снова быть распятым».

Тогда Петр устыдился своей слабости, вернулся в Рим, где был арестован и казнен на ватиканском холме на стадионе Нерона.

Единственное, что он попросил, – чтобы его распяли вверх ногами, ибо он не мог принять такую же смерть, как Учитель.

Но, если всех казненных христиан хоронили в братской могиле, то Петра – епископа римского, похоронили отдельно и три века хранили его могилу; там всегда горела лампадка, и христиане приносили туда дары.

И когда во времена Константина Великого, в IV веке, христианство стало официальной религией, то император на том месте, где хранились останки Петра, велел построить храм и сам вынес при закладке собора двенадцать кожаных мешков земли, по числу апостолов.

Так родился этот собор. А Рим в течение многих веков был папской столицей, причем папы – а это я уже говорю о Средневековье – были не только духовными владыками, но и светскими.

Папа был Re – король!

Он решал все, вплоть до того каким быть наказанию за мусор на улице. Папа предписывал манеру жизни этого города. Сохранились некоторые его указы, которые бронзовыми буквами высекались на стенах. В одном из них, например, запрещается бросать рыбную чешую в фонтан…

Папы строили свой город, они им гордились и доверяли его строительство только лучшим зодчим.

Вот почему мы восхищаемся Римом, а Собор Святого Петра в его втором, истинном рождении 500 лет назад обязан своей красотой Браманте, Бернини, Микеланджело… Жаль, что, когда купол Микеланджело воспарил над собором, самого художника уже не было в живых.

Но именно папа в этот момент определил окончательный вид собора, которым мы сейчас гордимся. Он воскликнул: «А почему город отдельно, а храм отдельно?!»

И тогда Бернини сделал эту колоннаду, которой теперь собор как бы заключает в объятия великий город.

История папских адресов в Италии читается как хороший приключенческий роман. У понтификов было несколько резиденций в Риме – это Латеранский дворец, который находится на одноименном холме рядом со вторым по значению собором Сан Джованни ин Латерано – San Giovanni in Laterano. Одной из важнейших резиденций был Квиринальский дворец, в котором сейчас проживает президент республики. А когда в 1870 году гвардейцы короля Виктора-Эммануила и гарибальдийцы штурмом взяли Рим и папа покинул свой дворец, то Квиринале стал королевской резиденцией.

Папский, королевский, президентский.

Такова история.

Но эта же история напоминает, что с 1870 года в международном праве и в современной истории Европы появилась новая глава, которая называлась «Римский вопрос». Этим римским вопросом занималась Лига наций, все пытались найти какое-то решение, потому что папы обиделись.

Папы обиделись!

Они, чьими усилиями был построен современный Рим, были вытеснены на обочину истории, их «отодвинули» по-большевистски просто и нагло.

Но они не хотели с этим мириться!

И тогда папы провозгласили себя пленниками и укрылись во дворцах за средневековыми стенами Mure Leonide, что окружает собор Святого Петра и Апостольский дворец. На этом самом холме они стали ватиканскими затворниками.

Только в феврале 1929 года удалось договориться. И не кому-нибудь, а Бенито Муссолини, который в качестве премьер-министра итальянского королевства подписал конкордат – договор с римско-католической церковью, а со стороны церкви договор подписал Государственный секретарь администрации папского престола кардинал Пьетро Гаспари.

Они подписали договор, который назвали Латеранскими соглашениями. «Латеранские» – по названию папского дворца.

И этот конкордат послужил правовой основой для создания нынешнего города-государства Ватикан, не в смысле церковной папской власти над католиками, а в международно-правовом отношении.

Мал, да удал!

Мини-государство Ватикан занимает всего-навсего сорок четыре гектара, и на этой территории разместились все основные учреждения и штабквартира римского понтифика. Они обрели статус экстерриториальности, получили право на внешние сношения, устанавливать дипломатические связи, посылать послов-нунциев, принимать иностранных послов, иметь свою гвардию, то есть, свое войско. Они выпускают свои печатные издания, почтовые марки, имеют свое радио и телеканалы, чеканят свои монеты.

Перед нами не государство в государстве, а государство-анклав.

Между прочим, на Апеннинах есть еще одно мини-государство, называется Республика Сан-Марино, но именно Ватикан уникален, потому что это единственная в мире теократическая монархия – абсолютная монархия, которую возглавляет жрец.

Подобное в человеческой истории было очень давно…

– Поразительно слышать, как ты папу назвал жрецом. Он не обидится? – усмехнулся я.

– Мне просто хочется, чтобы все понимали, что кроме экзотики, удивления и чувства некой странности – ощущения, что ты присутствуешь в «театре», это на самом деле все-таки не театр, – с жаром возразил Алексей. – Это государство, в нынешнем виде существующее восемь десятков лет. Уже давно нет итальянского королевства, есть Итальянская Республика, но продолжает существовать град-государство Ватикан – Stato-citta del Vaticano – это официальное название.

Продолжает существовать со своими министерствами, которые именуются «конгрегациями», со своей почтой, со своей военной казармой, вертолетной площадкой, магазином беспошлинной торговли и даже маленьким железнодорожным вокзалом. Вот чего там нет, так это своей больницы. Аптека есть, а больницы нет. Поэтому, когда папы болеют, они же смертны, а иногда их даже пытаются убить, как это было с Иоанном Павлом II в 1981 году, то их везут Бог знает куда – на окраину города в католический госпиталь Agostino Gemelli, который считается придворным госпиталем Ватикана.

Папу Войтылу так чуть не потеряли, ведь какое движение в Риме, хорошо известно. Истекающего кровью папу, в которого стрелял этот отморозок Али Агджа, везли не на вертолете, а на машине и Кароль Войтыла не раз терял сознание.

Всего сорок четыре гектара земли, о которых святые отцы говорят, потупив взгляд: «Да, мы маленькие. Крошечные. Карликовые» – это, конечно, правда, но не совсем. Потому что есть еще загородная резиденция Castelgandolfo – это еще 50 гектаров, которые также экстерриториальны. Плюс все главные храмы, базилики – они тоже принадлежат Ватикану.

Так что, все эти разговоры – не более чем «опера нищих».

На самом деле Ватикан – это очень серьезная структура, и Апостольский дворец – лишь вершина айсберга, которую мы видим.

Этот главный дворец состоит из двух частей – собственно резиденция, где находятся служебные, жилые и церемониальные помещения папы и его помощников. Там его опочивальня, рабочий кабинет. Там знаменитое окно, из которого, прошу прощения за сравнение, он, как кукушка из часов, выглядывает каждое воскресенье в полдень – это и есть его рабочий кабинет. Но, кроме этого, почти вплотную к его апартаментам примыкает огромное помещение Сикстинской капеллы.

Сикстинская капелла, с одной стороны, это часть ватиканских музеев и, безусловно, это одна из главных достопримечательностей для всех туристов, ведь в ней не только потолок и алтарная стена расписаны Микеланджело, но там еще есть потрясающие фрески других великих мастеров Возрождения.

Я уже не говорю о том, что в капелле раньше висели гобелены, выполненные Рафаэлем. Сейчас их перевесили в специальный затемненный коридор, потому что они начали выцветать.

«Сейчас» – это уже лет сто.

Но Сикстинская капелла, с другой стороны, имеет еще и сакральное значение, потому что именно там собирается конклав, когда умирает папа.

Хочешь быть Римским Папой – будь им!

Конечно, Ватикан – абсолютная монархия, но она выборная.

Когда папа умирает, собирается кардинальская коллегия, и они заседают именно в Сикстинской капелле под потолком Микеланджело.

Там ставятся трибуны, как на стадионе, они красного цвета и их занимают кардиналы, одетые в красные мантии.

Кардиналов закрывают снаружи, потому что «конклав» – это буквально значит «под ключ». Их закрывают, чтобы они не общались с внешним миром. Это всегда было камнем преткновения: как помешать их общению с посторонними, как избежать утечки информации, исключить возможность влияния на этих затворников.

Раньше пап избирали почти в таком же помещении, только оно называется Capella Paolina – Капелла святого Павла, и расположено в упомянутом нами Квиринальском дворце.

У этих двух помещений – у Сикстинской капеллы и у Паолинской – есть одна общая, очень важная характеристика: как гласит легенда, они выполнены в пропорциях Иерусалимского храма, разрушенного римлянами.

Тут все неслучайно.

Кароль Войтыла, предыдущий папа, был человеком очень рациональным и деятельным, как, впрочем, и все папы, хотя среди них были и философы и затворники. И он, Войтыла, сам готовил свои похороны.

Раньше, когда происходило такое событие – смерть папы, то закрывались все ватиканские музеи, потому что в Сикстинской капелле заседал конклав, а это порядка двухсот человек – «пурпуроносцев-кардиналов». Их размещали прямо там, в музейных комнатах, – ставили раскладушки, воду и пищу, создавали какие-то санитарные условия с ширмочками, и они там жили.

И первый, кто решился все организовать цивилизованно, – это папа Войтыла. Он распорядился построить специальную гостиницу для участников конклава на двести одноместных номеров. И прямо от дверей гостиницы их привозят на автобусах до дверей дворца.

И когда выбирали нового папу Ратцингера, который стал Бенедиктом XVI, то конклав работал уже в новых, цивилизованных условиях. И святые отцы не коротали ночь около статуи Зевса в коридоре, а отдыхали в своей комнате, молились там, а вечером собирались в трапезной.

Выбор нового папы – это всегда важнейшее событие, богатое традициями.

В капелле устанавливается такая маленькая печурка – «буржуйка», как мы бы сказали. И труба от нее идет прямо на крышу. И по цвету дыма огромная толпа на площади Святого Петра точно знает, как прошло заседание конклава и тур голосования.

Если идет черный дым – значит, впустую заседали, не договорились.

А когда результат достигнут, в огонь добавляют специальную соломку, которая дает белый цвет. Это называется fumata bianca – белый дым.

Белый дым означает, что новый понтифик избран.

И тогда начинают звонить колокола, и все бегут на площадь, потому что пройдет минут 15–20, папа выйдет на центральный балкон Собора Святого Петра и главный «кардинал-камерленго», распорядитель конклава, скажет: «Habemus Papam!» – «У нас есть папа!» – и вытолкнет этого раба Божьего навстречу народу.

А до этого, когда они, наконец, избирают нового папу, его быстренько препровождают в маленькую комнатку, которая находится в той самой алтарной стене, расписанной Микеланджело. Ее называют «комнатой плача», потому что когда вновь избранного понтифика туда запихивают, там его ждут монахини; и возле них на палках висят три размера папской одежды – маленькая, средняя и большая, ибо никто не знает, кого выберут.

В эту комнату должен войти кардинал, а выйти папа.

Войти туда в своей красной мантии, а выйти уже в белой.

И вот он туда заходит, эти монахини «на живую нитку» примеряют ему белую одежду, и они утверждают, что ни один папа не удержался в этот момент от слез – то ли от сознания ответственности, то ли от умиления и радости…

Но то, что во время последних выборов в капелле плакали все, не только папа, но и кардиналы – это точно.

Двадцать шесть лет просидел на троне Иоанн Павел II, и столько же не топили печку.

Они разучились ее топить, и дым пошел внутрь капеллы. Кардиналы плакали и кашляли. А на улице никак не могли понять, какой дым идет – белый или черный. И когда, наконец, с опозданием зазвонили колокола, то по площади бежали швейцарские гвардейцы, на ходу застегивая мундиры, чтобы успеть встать в почетный караул перед выходом нового понтифика…

– Красивая история! – завистливо усмехнулся я. – Жаль, что крайне старорежимная. Почему Ватикан не идет в ногу со временем? Могли бы прямую трансляцию из конклава вести, устроить, например, SMS-голосование. Или барабан поставить – кардиналы бы крутили барабан, молодая монашка тянула бы свернутую бумажку, а народ бы делал ставки на ватиканском тотализаторе. И эта странная история с печкой! Смешно! Поставили бы светофор и все бы понимали: красный цвет – пока не выбрали, желтый – парень уже на мази, зеленый – ударили по рукам – пора встречать.

Эх, если бы мне дали там немного порулить, – вздохнул я.

– М-да… Ты свои идеи кроме меня никому не рассказывал? – спросил Букалов, подозрительно глядя на меня.

– Нет, – чистосердечно и радостно признался я.

– Воистину, что Господь ни делает – все к лучшему! – загадочно сказал Алексей.

Вперед к традициям!

– Для того чтобы повесить твой светофор и немного порулить, тебе нужно стать папой, поэтому давай разберемся, подходишь ли ты для этой роли, – предложил Алексей.

– А что, есть сомнения? – обиделся я.

– Сомнений нет, – успокоил меня Букалов, – но для избрания требуется подготовка, в том числе знание ватиканских ритуалов – а вдруг тебя о них спросят.

– Логично, – я кивнул головой.

– Тогда давай разбираться. Итак, избрание нового папы – это ритуал ритуалов. Они хранят свои традиции, но понемногу обновляют их.

Великим реформатором современной церкви был папа Павел VI – Джованни-Баттиста Монтини.

Во-первых, он ввел более четкие правила папских выборов и установил возрастной ценз. Раньше можно было выбирать и быть избранным на конклаве без ограничения возраста. А теперь верхний потолок – 80 лет. Кардиналов много, около двухсот, но выборщиками и имеющими право на избрание могут быть лишь те, кто не достиг этого возраста. Кардинал остается кардиналом, разумеется, и после 80-ти, он принимает участие в заседании конклава, но не имеет права голоса и не может быть папой.

Выступать, участвовать, хвалить и ругать кандидата – пожалуйста, но не выбирать.

– А нижний предел? – живо поинтересовался я.

– А его нет. Да и не нужно, потому что хотя папа Войтыла стал понтификом, будучи еще относительно молодым, но понятно, что кардиналом человек становится, когда он уже далеко не мальчик. И скажу тебе, что папа Рацингер был избран в том числе и по возрастному признаку. Ему было 78 лет.

Почему? Не исключаю, что господа кардиналы просто устали ждать своего шанса стать папой. При папе Войтыле они ждали 26 лет, потеряв свой шанс попасть на папский престол. И, конечно же, им захотелось выбрать кого-то, кто немного посидит на троне и уйдет в мир иной. Об этом не принято говорить впрямую, но это правда.

Были разные случаи. У Пушкина есть замечательная история про старого папу – реальная история, он отталкивался от ватиканских хроник.

Кардинал-старик, его звали Феличе Перетти, предложил себя в папы, когда увидел, что два аристократических итальянских рода не могут договориться о едином кандидате. А это было очень важно: папа короновал европейских монархов, так что это была весьма денежная должность.

Но Борджия, к примеру, хотели своего, а Барберини своего.

И тогда этот старик сказал: «Дети мои, вы сейчас не можете договориться, а мы не можем до бесконечности сидеть на хлебе и воде на этом конклаве. Я предлагаю, выберите меня! Я старый и больной человек, я скоро умру. А вы за это время решите, кто будет общий кандидат».

И они его выбрали под именем Сикста V.

А он тут же приободрился, немедленно выздоровел и долго правил, сгноив всех своих соперников. Правда, как в анекдоте, он регулярно простужался на их похоронах.

У Пушкина об этом с большой иронией сказано:

Согбенный тяжко жизнью старой,

Так оный хитрый кардинал,

Венчавшись римскою тиарой,

И прям, и здрав, и молод стал…

Так вот, папа Монтини, то есть Павел VI, впоследствии учел эти обстоятельства.

Вообще-то нигде не написано, что папа должен быть обязательно из кардиналов. Должен быть «достойный предводитель церкви». Поэтому папами выбирали самых разных кандидатов, даже собственных племянников. Но сейчас это упорядочено, причем процедура все время оттачивается.

Театральный кружок Иоанна Павла II

– Я, кстати, могу признаться тебе, что из-за папы проиграл бутылку коньяка, – заметил Алексей.

– Неужели? – оживился я. – А кому? Ты не со мной спорил?..

– Я еще не знал тебя, поэтому проиграл другому, – осадил меня Букалов. – Я предполагал, что на последнем конклаве, после смерти Войтылы, новым папой выберут итальянца, вернутся к многовековому опыту, так сказать.

Вообще смерть Войтылы, как ты помнишь, стала событием вселенского масштаба. Он был человеком незаурядным во многих отношениях, и мне невероятно повезло: занимаясь Ватиканом по долгу службы и освещая события в этом государстве как аккредитованный корреспондент, я смог попасть в папский журналистский пул.

Однажды покойный Кароль Войтыла придумал такой ход: ему хотелось устроить некое экуменическое действо.

Это было в 2001 году, в канун Пасхи.

На Страстную пятницу около Колизея проходит крестный ход, его возглавляет сам папа. И там обычно несут тот крест, который установлен на арене Колизея в память о ранних христианах, которые там погибали.

Во время этого действа собирается до 700 тысяч человек. Они стоят с факелами и свечками, куда ни брось взгляд – до самой площади Венеции, вдоль улицы Императорских форумов.

И во время этого крестного хода полагается сделать четырнадцать остановок – в русской православной традиции это называется «четырнадцать стояний», – по числу этапов Голгофы Спасителя.

Каждая остановка сопровождается молитвенным размышлением. Причем оно перекликается со днем сегодняшним. Процессия двигается, потом, доходя до какого-то места, останавливается, и диктор комментирует происходящее. Например, тут Христос оступился, здесь уронил крест…

Раньше все эти комментарии произносил сам папа.

Он говорил: «Да, дети мои, эти страдания, которые до сих пор человечество ощущает как свою вину, мы их должны помнить». Такие приблизительно произносятся слова.

И вот однажды я неожиданно получил приглашение в апостольский дворец к главному папскому церемониймейстеру архиепископу Марини. Все это было под каким-то большим секретом, мне назначили день и точное время.

Приехав, я увидел, что нахожусь тут не один – кроме меня еще тринадцать человек, мои коллеги по Ассоциации иностранной прессы, все из разных стран. Архиепископ Марини обратился к нам и сказал, что передает нам просьбу Святейшего Отца, который хочет предстоящему шествию придать экуменическое звучание. И чтобы тексты для «стояний» написали представители разных стран.

Возникла пауза.

И тогда я спросил: «Ваше преосвященство, а разве, чтобы писать такие тексты, не обязательно быть католиком?» Он мне отвечает: «Да нет, синьор Букалов, совсем не обязательно. В прошлом году вообще православный автор писал». Я удивился и спросил, кто именно. Подумал, может, академик Аверинцев, или кто-то еще подобный текст мог написать. А Марини объясняет: «Да тут никакого секрета нет. Патриарх Константинопольский Варфоломей писал».

Вот уровень! И я, выходит, туда же, в калашный ряд!..

Потом нам предложили тянуть жребий.

Единственное, что попросил Марини, чтобы двум женщинам, которые были с нами, отдали два «женских» эпизода: «На улицах Иерусалима» – девятое стояние, и «Положение во гроб» – двенадцатое.

Все стали тянуть жребий.

Я, конечно, вытащил второй эпизод – «Иуду»!..

– А ты не пытался засунуть жребий обратно? – позлорадствовал я.

– Не мог, на меня все пялились. Так что я остался со своим чудесным героем.

Нам дали две недели срока и указали объем – четырнадцать страниц текста по-итальянски, верлибром. Потребовали никому не говорить, в общем запугали.

Ну, должен признаться, я все же посоветовался с одним своим итальянским другом-богословом, чтобы он хотя бы по-итальянски проверил и не дал мне нагородить явных глупостей.

Потом нас по очереди вызывал Марини, ему уже дали наши набранные гранки, и он, как заправский редактор, карандашиком что-то отмечал и ластиком стирал.

А я, как ты знаешь, помешан на Пушкине, и у меня текст начинался с его «Подражания италийскому»: «Как с древа сорвался предатель-ученик…». Это стихи об Иуде, перифраз итальянского поэта Франческо Джанни.

И вот архиепископ Марини, сделав пару чисто редакторских уточнений, задает мне вопрос: «А как быть с Пушкиным?»

Я удивился, но Марини пояснил, что никто из моих коллег не процитировал своих поэтов. Я ответил, что, возможно, их поэты не писали на евангельские темы, а Пушкин писал. И предложил эти стихи не зачитывать вслух, а оставить их просто эпиграфом. Тем более, что Войтыла к этому времени уже сам тексты не читал, у него возникли проблемы с дикцией, а читал диктор ватиканского радио.

Марини обещал подумать.

И вот, в Страстную пятницу, в день скорбного пасхального шествия, приехал мотоциклист-нарочный и привез приглашение.

На нем было написано: «Места для авторов». Я добрался на метро к Колизею, показал приглашение, меня провели на Палатинский холм, напротив величественного Амфитеатра Флавиев.

И я видел, как привезли Кароля Войтылу, как его, бедного, вынимали из «папамобиля» и усаживали на трон.

Мы с товарищами ждали с интересом и нетерпением.

Наконец, крестный ход начался.

И когда дошли до второго стояния, эта огромная толпа с факелами услышала из репродукторов: «E’ caduto dall’albero il discepolo-traditore…» – «Как с древа сорвался предатель-ученик…»

Прочитав эпиграф, диктор торжественно провозгласил: «Alessandro Pushkin, poeta russo» – «Александр Пушкин, русский поэт».

И я был совершенно счастлив, услышав эту громогласную пропаганду творчества нашего великого соотечественника.

Потом нас, авторов, подвели к папе Иоанну Павлу II, и он нас всех поблагодарил.

– А гонорар дали в конверте или чеком? – спросил я о главном.

– За что гонорар? – изумился Алексей.

– За четырнадцать страниц убористого текста, – быстро ответил я. – И Россия тоже должна была дать. За пиар Пушкина.

– Есть вещи значимей гонорара, – высокопарно произнес Букалов. – Дело в том, дорогой Матвей, что поскольку они в Ватикане «бедны как церковные крысы», гонорар мне, конечно, не заплатили. Но зато включили в «папский пул». А для журналиста это поважнее будет.

И вот с 2001 года я имею честь летать на папском самолете, находясь в салоне для прессы. Когда выбрали нового папу, я думал, что меня из списка вычеркнут как славянина, но оставили, к моему удивлению.

– Да, но вернемся к проигранной бутылке по поводу того, кто будет новым папой, – нетерпеливо заерзал я. – Мне важно убедиться, что на этом свете кто-то еще проигрывает, кроме меня.

– Готов доставить удовольствие, – кивнул Букалов. – Проиграть в прогнозах нетрудно. Я почему-то решил, что иноземец на папском троне всем надоел. Но просчитался. И просчитался по одной причине: итальянцы, конечно, хороший народ, очень верующий, и много кардиналов и понтификов из своих рядов они выдвинули. Но, Римско-католическая церковь стала другой. Ей нужен вселенский пастырь, ибо насчитывает она 1 миллиард 450 миллионов католиков. А из этого числа итальянцев наберется не более 60 миллионов, включая новорожденных.

Но, что усугубляет проблему, так это наличие у итальянцев «комплекса Василия Ивановича Чапаева», назовем его так. В знаменитом фильме братьев Васильевых Петька спрашивает Чапаева: «Василий Иванович, мог бы ты командовать фронтом?»

Василий Иванович, как ты помнишь, он был комдив, отвечает: «Мог бы».

– А армией?

– Мог бы.

– И фронтом?

– Тоже мог бы.

– А в мировом масштабе?

– В мировом бы не мог.

– Почему, Василий Иванович?

– Языков я ихних не знаю!..»

Так вот, итальянские кардиналы знают английский в объеме средней школы и латынь в объеме духовной семинарии.

А нужно знать, как минимум, пять-шесть языков, чтобы обращаться к этой пастве, испанский в первую очередь. Конечно, это упрощенное объяснение, это только верхушка айсберга, там были и другие проблемы.

Так что, избрание баварского прелата можно и нужно было предвидеть. И не только из-за его лингвистических познаний. Мы же помним советскую ППП – пятилетку пышных похорон. Так вот, именно кардинал Рацингер готовил и вел траурную церемонию похорон папы Войтылы, и многие уже тогда поняли, что он и есть будущий папа.

Между прочим, когда в России хоронили Алексия II, то «председателем похоронной комиссии» был митрополит Кирилл, который стал новым патриархом.

В общем, признаюсь, я не угадал, и снова выбрали папу-иностранца.

Конечно, с одной стороны, Ватикан это, наверное, самое консервативное государство на Земле. Оно полно условностей, традиций и всяческих букв законов, которые нужно знать. Иногда это даже немного пугает. Но, с другой стороны, это интереснейшая точка наблюдения.

Конечно, они ведут свою игру – и в религии и в нравственности. Но, в то же время, ватиканская дипломатия – это важный фактор в мировой политике. Ведь именно ей, казалось бы, уготована главная роль мировых посредников, сам Бог велел. И Ватикан посредничает, но это «непубличная» политика. Другое дело, что войны XXI века часто ведутся на религиозной основе и тут они вмешаться не могут.

Если помнишь, я говорил, что Павел VI был великим реформатором церкви, он первым перестал себя считать «затворником Ватикана», стал ездить по миру, побывал в Европе, Индии, в Африке, на Святой земле.

Он был в Америке, выступал на генеральной сессии ООН.

Если вдуматься, эта «революция» произошла сравнительно недавно, в 70-х. До этого максимально, что мог себе позволить папа, – это сесть в карету и поехать в свою резиденцию в Кастель Гондольфо, за тридцать километров. Хотя, папу никто и никогда взаперти не держал – его держали традиции.

Но в Ватикане традиция – это и есть правило.

Что же касается папы Войтылы, то он оказался грандиозным реформатором. И дело не только в его поездках. Он даже имя себе взял Иоанн Павел, где есть имена двух его предшественников – Иоанна XXIII и Павла VI, которых он считал своими учителями.

Первый и сделал его кардиналом.

Это так называемый «хороший или добрый папа», «Papa buono», а еще «красный папа», потому что он первый начал общаться с коммунистами.

Так вот, папа Войтыла успел совершить сто пять зарубежных поездок. Он побывал везде, где можно. Он был шестнадцать раз в Африке, был на Святой земле.

Но и нынешний папа Рацингер, в свою очередь, совершил на момент нашего разговора тринадцать поездок за пределы Италии и уже дважды бывал в Германии, был в Испании, Турции, Бразилии, Польше.

В Польшу, между прочим, у него была очень трудная поездка, потому что его все время сравнивали с предшественником. И, кстати, возвращаясь к разговору о языках, за шесть дней пребывания в Польше он не сказал ни одного слова по-немецки. Он говорил только по-польски, правда, провел одну встречу по-французски с дипкорпусом.

В его маршрутах – Северная и Южная Америка, Западная Африка, Ближний Восток, Чехия. То есть, я хочу сказать, что поездки по миру – это уже новый миссионерский стиль.

Это не то, как когда-то писал Василий Андреевич Жуковский: «И в Африку смиренно понесли священный дар учения Христова…». Теперь другое время, теперь они уже на самолетах летают.

Букалов закончил повествование и испытующе посмотрел на меня.

– Что? – буркнул я мрачно.

– Папой будешь? – хитро спросил Букалов.

– Повременю, – сказал я, глядя в сторону. – Я как Чапаев.

– В каком смысле?

– Я ихних языков не знаю!..

Папская вертикаль

– Когда в Москве умер Алексий II и избрали Кирилла, то в обществе возникла непростая дискуссия, вокруг оценки деяний предстоятеля церкви.

Вот выбирают патриарха, а каковы должны быть его качества? И вообще, какова роль этой фигуры?

Кто он – духовный лидер?

Но православная церковь общинна, по сути.

Может он просто «главный администратор»?

Но администратор не произносит проповеди.

Так что этот вопрос оказался непростым.

А кто такой, в этом контексте, римский папа?

– Мне, пожалуй, на этот вопрос ответить легче, чем оценить истинную роль патриарха, – уточнил Букалов. – Но, что касается фигуры патриарха Московского, вспомним, что есть довольно непростая история самого института патриаршества.

Как мы помним, царь Петр его упразднил, и много веков его на Руси не было. Не будем забывать и богоборческую политику коммунистов.

Поэтому можно смело сказать, что истинный облик российского патриаршества для нынешнего времени только формируется.

С другой стороны, папа римский, как мы с тобой вспоминали в начале нашего разговора – это абсолютный монарх, единоначальник. А что это значит для его окружения? Полное повиновение, абсолютная дисциплина! Кардиналы, конечно, могут обсуждать решения папы, высказывать свои пожелания. Это называется синодальная форма общения. Синоды обсуждают важные темы – это могут быть темы региональные или международные. То есть, площадка есть.

Но, папское слово – закон!

– Идеальная вертикаль власти, – восхищенно отметил я.

– Да, и уже много веков. Иногда, конечно, за этой непререкаемостью может проскакивать какие-то нелогичности, но ничего не поделаешь: папа – это верховный владыка, верховный жрец, которому принадлежит последнее слово по всем вопросам. На папских престолах были случайные люди, но были и великие астрономы, великие собиратели книг и мудростей, знатоки наук. Но нынешние папы – это обязательно высокообразованные люди.

– Но я не помню, чтобы даже самых высокообразованных людей хоронили, как Иоанна Павла II, – я удивленно развел руками. – Когда он умер, весь мир отозвался, не только католики. А прощание с ним было воистину вселенским. Было ощущение, что все потеряли какого-то близкого человека. Мне это даже показалось несколько фальшивым.

– Фальшь не может быть вселенской! – резко возразил Алексей. – Я имел честь общаться с Войтылой в то время, когда болезнь, к сожалению, уже держала его за горло – последние лет пять его жизни. Думаю, что такое уважительное отношение к нему было вызвано, прежде всего, тем, что при всем величии церкви, стоящей за его плечами, он был человеком невероятно естественным. То есть, это была не только персона, которую возят на специальных носилках и оттуда он благословляет верующих. Нет, все видели в нем простого человека, которому близки их беды. Войтыла был глубоко верующим человеком, очень внимательным к окружающим. Он плакал вместе с другими, когда был у постели умирающей матери Терезы в Калькутте, сидя рядом с ней на кровати и держа ее за руку.

«Можно долго обманывать кого-то одного, или недолго – но всех, но обманывать долго и всех нельзя» – ты помнишь эту мудрую фразу президента Линкольна. Так вот, даже Войтыла не смог бы обмануть весь мир, но, я клянусь тебе, что, общаясь с ним, ты буквально чувствовал идущую от него святость.

Я уверен, что он будет провозглашен сначала блаженным, а потом и святым, потому что его считали святым при жизни.

Он был непростым человеком, иногда бывал резок в спорах. Я никогда не забуду одну историю. Однажды группа одаренных детей из России устроила для папы концерт в его загородной резиденции Castelgandolfo. Они начали с Шопена, и понтифик буквально растаял – понятно, какое наслаждение поляку слушать Шопена. И в этот момент – а дело было во внутреннем дворе – сбоку упала кадка с пальмой. Она упала с громким стуком. Концерт слушали где-то человек сто, и когда кадка упала, то в разных концах двора вскочило человек двенадцать молодцов, руки которых автоматически потянулись к поясам – всем зрителям сразу стало понятно «кто есть кто».

Что касается папы, то он просто посмотрел на начальника охраны.

Скажу так: я не хотел бы никогда получить подобный взгляд.

Этот взгляд испепелял.

А с другой стороны, однажды мы в самолете, который летел в Лурд, ходили к нему здороваться, потому что он уже тогда не ходил, и летал туда просто как больной, чтобы испросить исцеления у Лурдской Божьей Матери. А я в тот момент поцарапал ухо, и на нем был наклеен малозаметный пластырь. Так вот, я подошел, наклонился, чтобы поздороваться, а он, хотя уже хуже видел и чувствовал себя неважно, спросил: «А что у вас с ухом»?

На что я ему ответил: «Теперь, Ваше Святейшество, как только вы меня об этом спросили, уже ничего!..»

– Единственно правильный ответ, по-моему…

– Да, тем более что ухо, в результате, зажило в два раза быстрее, – с улыбкой отметил Букалов. – К чему я вспомнил этот случай? Да к тому, что трудно представить, что нынешний папа Рацингер может задать такой вопрос, потому что, не хочу никого обидеть, существует некая немецкая сухость. Но Рацингера можно простить, ведь естественность и уверенность проявляются не сразу.

Я помню, что когда он только стал папой и его приветствовали, то он все время оборачивался, чтобы посмотреть, кому это там радостно кричат и машут руками. А однажды мы прилетели в Кёльн на первую встречу с католической молодежью. Мы, журналисты, сходим с заднего трапа самолета, ждем на трибуне для прессы, когда выйдет Рацингер. Рядом с трапом его ожидает толпа детей – средний возраст 13–16 лет. Мы прилетели в десять утра, а у них, как говорится «ефрейторский час» – их там держали и муштровали с семи утра и они падали от усталости. Они замерзли, хотели есть, пить, писать…

Они ждали этого папу – и вот он вышел!

Они заорали, закричали.

Рацингер начал говорить свою обычную речь. Неторопливую, наполненную глубоким смыслом и аллегориями.

Потом он сделал короткую паузу, чтобы глотнуть воды.

И дети, не выдержав, опять закричали, заорали: «Бенедетто, Бенедетто!!!» Они стали прыгать и размахивать руками.

И папа Рацингер вдруг испугался. Он беспомощно смотрел по сторонам и повторял: «Подождите, дети мои. Я же еще не закончил!..»

А Войтыла – это противоположность. Он подзаряжался энергией масс, как говорили классики марксизма. Он выходил весь несчастный, весь больной, с потухшим взором. Но с чем большим неистовством его встречали, тем больше у него начинал гореть глаз, он распрямлялся, молодел вместе с аудиторией.

Это особый дар.

Но и папа Рацингер способен на удивительные поступки.

В моем присутствии с ним произошла одна невероятная история, которую я, иначе как чудом, назвать не могу.

Это было во время его поездки в Польшу, когда он уже стал папой.

Он настоял, чтобы в его маршрут включили посещение Освенцима – папа уже бывал там, будучи кардиналом.

Его привезли на «папамобиле», но он отказался въехать на машине в знаменитые ворота, заявив, что на машине сюда въезжали только нацистские бонзы, а он пойдет пешком. И вся свита засеменила за ним…

Тут пошел дождь, и красавец секретарь папы епископ Георг раскрыл над ним зонт, а Рацингер не замечает ни дождя, ни зонта и семенит куда-то в глубь территории концлагеря.

А трудно даже передать, насколько это ужасное и скорбное место. Чудовищное совершенно. Везде камни, похожие на могильные, на них на разных языках написано число погибших.

По-немецки, по-русски, по-французски, по-цыгански, на иврите…

Папа останавливается возле каждого камня, творит молитву.

Идет дальше и доходит до конца ряда.

Тут Георг убирает зонт, потому что кончился дождь.

А папа у этого последнего камня опять читает надпись, опять говорит молитву, и направленный микрофон берет его слова.

И вдруг он поднимает голову наверх, смотрит на небо и задает вопрос: «А где же ты был, Господи?!»

Вопрос, прямо скажем, непростой, и не кладбищенским сторожем задан.

А дальше произошло невероятное – он получил ответ!..

В этот момент небо прояснилось и зажглась радуга – от одного конца горизонта до другого.

Несколько пожилых женщин, из бывших узниц Освенцима, которые там были с номерами на руках, увидев эту картину, просто упали в обморок. Еще бы! Никакой Дэвид Копперфилд такой фокус выполнить не сможет!..

Конечно, радуга часто вспыхивает сразу после дождя. Но в этом случае ее появление прозвучало совсем иначе – по-библейски, как в истории с Ноевым Ковчегом. Как знак примирения между Богом и человеком.

Так что, конечно, Войтыла был ярок и необычен, но и этот непрост.

Ватиканские развлечения

– Знаешь, Ватикан – это бесконечное занятие! – продолжил Букалов с таким энтузиазмом, как будто он был у папы на зарплате. – Вот сколько у тебя есть времени, ровно столько ты можешь с пользой в Ватикане провести.

С одной стороны, его музеям всего пятьсот лет. Папы только пятьсот лет назад начали собирать коллекции и все это выставлять на обозрение.

Но очень быстро это стало хорошим тоном.

Каждый папа дарил ватиканскому музею свое собрание скульптур или картин, или греческих ваз. Или свою коллекцию бронзы.

Это большой конгломерат музеев. Они разные – есть египетский, есть этрусский – это загадочный народ, который был предшественником римлян. Там есть музей миссионеров, которые присылали из разных экзотических стран свои дары. Есть «пинакотека» с классической живописью, есть собрание античной скульптуры.

И, наконец, есть Сикстинская капелла.

Для художников это вообще бесценно.

Брюллов, например, провел там несколько месяцев, копируя «Стансы» Рафаэля. Ему нужно было увидеть, как Рафаэль передает огонь в своей знаменитой фреске «Пожар в Борго Пио». Ему это было важно, потому что он уже задумал «Последний день Помпеи».

А Роден!

Он несколько недель просидел перед «Торсом Бельведерским», статуей раба. Понимаешь, эта статуя без головы, без ног и без рук. Просто торс, человеческий торс в напряжении. Первый век нашей эры, афинская школа, предполагаемый автор Аполлоний.

Просто кусок камня стоял в коридорчике, и Роден сидел и на него смотрел.

Он был потрясен! Как можно передать мощь тела, если отсутствуют руки и ноги. А четырьмя веками раньше этим же каменным «обрубком» восхищался Микеланджело…

Но там есть и другие места, достойные визитов.

Например, в Соборе Святого Петра можно провести полжизни. Подземная крипта, захоронения в этом соборе – это путешествие по истории, по потустороннему миру. Там похоронены папы, умершие в Риме. Правда не все, потому что тех из них, кого провозглашают блаженными или святыми, переносят наверх, в алтарную часть Собора. Например, папа Войтыла провозгласил блаженным папу Иоанна XXIII, своего учителя и одного из своих предшественников. Тем самым он освободил для себя место рядом с мощами Святого Петра.

Перенос гроба с телом папы – это особая церемония.

Для этого в алтарную часть к гробу приходит специальная комиссия, ее возглавляет кардинал. В эту комиссию входят санитарный врач, командир швейцарских гвардейцев и просто рабочие, потому что нужно убедиться, что того самого папу переносят.

И они вскрывают гробницу.

Дэн Браун, конечно, интересно пишет, но есть у него, увы, и немало неточностей. В «Ангелах и демонах», например, бегут швейцарские гвардейцы, чтобы вскрыть гробницу и определить, был ли отравлен папа. Они открывают крышку и видят, что у покойника черный язык – значит, да, он был отравлен.

Жаль, что у Дэна Брауна не было под рукой моего номера телефона.

А я бы ему объяснил, что пап и кардиналов хоронят в нескольких гробах.

Первый гроб изготовлен из кипарисового дерева, потому что из кипариса был, по преданию, сделан крест, на котором был распят Учитель.

Потом, обязательно, следует цинковый гроб, его обшивают досками.

И уже над ним сооружают мраморный саркофаг.

Поэтому нельзя ткнуть алебардой в надгробье, приподнять крышку и увидеть понтифика…

Папа Ронкалли, которого переносили наверх, был тринадцатым сыном в бедной семье из окрестностей города Брешиа. Тринадцатый сын из бедной семьи стал папой – как видишь, может быть и такое.

Так вот, сначала открыли его надгробье, потом автогеном вскрыли цинковую оболочку.

Потом сняли кипарисовую крышку.

После этого приподняли шелковую накидку, которая была на лице Иоанна XXIII, и все увидели, что он как будто просто спит, а на его лице милая улыбка.

Тело абсолютно нетронуто тленом. А ведь прошло почти тридцать лет.

И все упали на колени: «Чудо, чудо!»

Потом гроб подняли наверх, и теперь он выставлен в пределе Святого Варфоломея, недалеко от бронзовой статуи апостола Петра, который сидит на троне и к которому нужно прикоснуться, чтобы загадать желание.

Иоанна XXIII там же похоронили. Его только чуть-чуть воском покрыли, чтобы уменьшить воздействие воздуха.

Поэтому, когда мы говорим, что большевики в мавзолее держат несчастного Ленина, то, как видишь, и в Ватикане хранят своих забальзамированных героев.

Ходить по подземным катакомбам очень интересно – там сейчас открыли самые ранние захоронения. Туда пускают, иногда даже делают экскурсии.

Это настоящее подземное царство.

Вот мы говорили, что Рим стоит на семи археологических слоях. Но ты можешь представить, на скольких слоях стоит Собор Святого Петра. И про каждый придел этого Собора можно рассказывать свои легенды.

Там есть совершенно потрясающие надгробья, настоящие шедевры. Там практически творили все лучшие скульпторы-католики, кроме Бертеля Торвальдсена, знаменитого датского скульптора. У Пушкина есть эпиграмма на бюст Александра I, работы Торвальдсена, «К бюсту завоевателя»:

Напрасно видишь тут ошибку:

Рука искусства навела

На мрамор этих уст улыбку,

А гнев на хладный лоск чела.

Недаром лик сей двуязычен.

Таков и был сей властелин:

К противочувствиям привычен,

В лице и в жизни арлекин.

Торвальдсен много работал в Италии и жил на римской Виа Систина, рядом с Гоголем. Был знаком с княгиней Волконской, и ему, что большая честь, разрешили сделать надгробие папы Пия VII. Торвальдсен был простолюдин по происхождению. У Ганса Христиана Андерсена есть сказка, она называется «Ребячья болтовня», если не ошибаюсь. Богатые дети говорят, что из людей, у которых фамилия оканчивается на «сен» ничего путного не выйдет. А маленький мальчик подслушивает их разговоры из комнаты кухарки и расстраивается, потому что носит фамилию Торвальдсен. Но мальчик с окончанием фамилии на «сен» стал великим скульптором, его уважали цари и папы.

Красавцы-мужчины…

Мы сделали паузу в нашей беседе и зашли в дом, где обнаружили на столе вино в запотевшем графине и новую порцию сыра и винограда. Налив в бокалы вина, мы неожиданно решили проверить окончания своих фамилий. Путем несложных грамматических процедур выяснилось, что у Букалова окончание фамилии «ов», а у меня «ский».

Вновь разливая вино, мы стали размышлять, насколько эти окончания помогали или мешали нам стать путными в жизни. Размышления сопровождались активным возлиянием и жалобами на жизнь.

Где-то через час мы пришли к однозначному выводу, что, несмотря на разность окончаний, у нас одинаковая ситуация – мы отмечены божественным поцелуем, но мир нас не ценит. И лучше было бы нам жить во времена Микеланджело, где таких, как мы, обожали разные папы и даже платили им большие гонорары.

В конце концов, заверили мы друг друга, честно глядя в глаза, что всякие Рафаэли были, конечно, великими художниками, но художниками своего времени. В то время как мы – дети XXI века! И если нам дать «фотошоп», то мы можем еще и не то нарисовать, лишь бы был папа, который все это сдуру купит.

Взаимно признав друг в друге гениев, мы с Букаловым подняли бокалы и еще раз выпили за всех пап, за великих художников и за театральность, которую дарит нам Ватикан.

Потом, встав на нетвердые ноги, мы снова вышли в сад, уселись на той же лавочке.

– А почему в Ватикане швейцарские гвардейцы? Могли бы быть и свои, – решил я все же задать последний вопрос по заготовленному списку.

– Исторически так сложилось, – объяснил Алексей. – Пятьсот лет тому назад вся папская гвардия была вынуждена защищать своего суверена от очередного нападения: 6 мая 1527 года император Священной Римской империи Карл V напал на Рим с прямой целью убить понтифика. И 147 преданных швейцарских гвардейцев во главе с комендантом Каспаром Ройстом встали на его защиту.

Папа Климент VII пытался сбежать из Ватикана по каменной стене, по passetto – как ты помнишь, мы говорили об этой дороге, шириной в одну карету. По ней можно быстро-быстро доехать до замка святого Ангела. А замок святого Ангела, о котором мы также говорили, это бывший мавзолей Адриана, и он был неприступен. Папа проезжал по этому passetto, после чего поднимались мосты, а рвы заполнялись водой.

Так вот, когда Климент VII в тот раз отступал, из 147 швейцарских гвардейцев в живых осталось только 42. И папа, увидев это, в благодарность сказал, что отныне его будут защищать только швейцарцы, такая им была оказана честь на все времена.

И то, что это действительно привилегия, проявилось в одном удивительном продолжении этой истории.

Дело в том, что гвардейцам платят мало, кроме того, за пятьсот лет, как ты понимаешь, всю зарплату съела инфляция. Так вот, чтобы папа не передумал и не назначил гвардейцами других, с недавнего времени Министерство обороны Швейцарии, есть и такое, доплачивает гвардейцам добавку к тем небольшим деньгам, которые скупо отсчитывает им Ватикан.

Кстати, стать гвардейцем непросто. Они «контрактники», и контракт у них на два-три года. Существует ценз по возрасту, есть образовательный ценз. Они должны знать два-три языка, уметь играть на музыкальных инструментах и иметь рекомендацию, но не из райкома партии конечно, а от местного католического епископа – то есть, они должны быть ревностными католиками. Кроме того, они обязаны иметь опыт военной службы – при прочих равных предпочтение отдается тем, у кого в роду отец или дед служили в швейцарской гвардии.

Конечно, это «потешное войско». Эскиз костюма, говорят, придумал Микеланджело. Но столько же сторонников теории, что автор костюма Рафаэль, ведь эскизы не сохранились. В любом случае задумка папы Юлия II, пригласившего в 1506 году швейцарских наемников, замечательно себя оправдывает вот уже пятьсот лет.

Гвардейцы одеты в великолепные полосатые костюмы. Они вооружены холодным оружием – у них кинжал, шпага, или то и другое, правда, ходят слухи, что пистолеты у них тоже есть. Но все знают, что у них есть алебарда – их еще называют алебардисты.

Гвардейцев насчитывается сейчас сто двадцать человек, из них сто – это солдаты, и по десять – офицеров и унтер-офицеров, которые уже точно имеют личное огнестрельное оружие. Солдаты с утра до вечера занимаются тем, что тренируются со своими алебардами. Для так называемого «кардинальского салюта» нужно три раза подбросить эту алебарду, а она очень тяжелая.

Когда-то родов войск было больше, но постепенно реформатор Павел VI все сократил, так что теперь кроме гвардейцев есть лишь корпус ватиканской жандармерии, который восстановил Иоанн Павел II. Но это такие «секьюрити», невидимая охрана. И в свои последние поездки папа Рацингер не берет с собой гвардейцев – едет только охрана из жандармерии.

Короче говоря, перед нами сильные, храбрые и, главное, невозмутимые солдаты.

– Да уж, невозмутимые, – ухмыльнулся я. – Мой Саша стал перед одним из них и стал корчить рожицы. Тот не реагировал. Тогда Саша стал кидать в него жвачку, и одна в него попала. Тут-то Саша и получил по полной!..

– От кого? – удивился Алексей. – От гвардейца?! Этого не может быть!..

– От какого гвардейца, – я снисходительно махнул рукой. – Он Сашу месяц догонять будет. От меня он получил. Только жвачку со лба гвардейца снять не удалось – много людей вокруг стояло. Хорошо, что еще Сашу с папой не познакомили!.. Но давай не будем говорить о Саше и его поведении, это слишком тяжелая тема для меня… Кстати, послушай, я тут, в Италии, часто вижу, как на большегрузных автомобилях сзади нарисован портрет какого-то священника. А дома в телевизоре я обнаружил телеканал с его логотипом. Потом я стал узнавать его фотографии, которые были выставлены в витринах магазинов. С его портретами даже ездят велосипедисты. А потом я узнал, что этого человека зовут падре Пио, что у него всю жизнь были стигматы и что вокруг него в Италии существует неофициальный культ. Это так?

– Теперь уже официальный культ. Папа Войтыла провозгласил падре Пио из Петральчины святым. Так что, теперь это один из подвижников Римско-католической церкви, причем современный святой. Кроме того, это народный святой. И важно понять, что он наш современник, потому что большинство из сотен святых жили в далеком прошлом.

Кроме того, у него есть ореол мученика, потому что римские иерархи относились к нему с большим подозрением. Они считали его шарлатаном, у него в келье устанавливали подслушивающие устройства, чтобы узнать, как он творит чудеса. А он их действительно творил – угадывал какие-то вещи, слышал голоса, мог, как утверждают, одновременно находиться в разных местах и даже в разных временах, предсказывал судьбы.

Поэтому за ним следили. И, скажем честно, папский престол ревновал к его славе.

Падре Пио – самый популярный святой именно потому, что он был простым монахом, обыкновенным приходским священником, который не имел ни должностей, ни санов. Но, его святым почитали еще при жизни.

У него действительно были стигматы, и он носил автомобильные перчатки с отрезанными пальцами, чтобы не было видно кровавых ран, но можно было что-то делать руками – листать книги, рисовать, мастерить.

– Ты знаешь, – вспомнил я, – у меня есть одна поучительная история, практически анекдот.

В одном городе, прямо в центре, стоит огромный памятник. Вокруг него разбиты великолепные клумбы, бьют фонтаны и гуляют люди.

И вот к этому великолепному памятнику подходит папа с маленьким сыном и сын спрашивает: «Папа, а кто это?» Папа пожимает плечами и отвечает: «Не знаю, сынок…»

Смотри, сколько было пап, а кто «народный святой»! Люди помнят падре Пио, помнят Войтылу. Помнят тех, кто сам страдал и сострадал другим.

– Да, вот Гоголь любил посещать Ватикан, он говорил, что «здесь на целую версту ближе к Богу».

Букалов встал. Я понял, что разговор утомил его и на сегодня достаточно.

Мы прошли до выхода из виллы.

– Еще два слова, – внезапно сказал Алексей.

Я остановился.

– Знаешь, какое было самое большое разочарование в жизни Иоанна Павла II? – спросил он. – Он так и не сумел попасть в Россию, а хотел…

Я наблюдал за тем, как он несколько раз пытался организовать свой приезд, хотел лично привезти в Москву икону Казанской Божьей Матери, но ему не дали. Потому что с точки зрения традиций ортодоксального православия папа поляк – это еще хуже, чем папа камерунец.

Вспомни «Тараса Бульбу», для примера.

Хотя, я думаю, что сейчас вообще многое изменится в отношениях между Ватиканом и Русской православной церковью, хотя бы потому, что новый патриарх Кирилл хорошо знает папу Рацингера – они знакомы и состоят в переписке с давних времен, еще когда епископ Кирилл был проректором духовной Академии в Ленинграде, а кардинал Рацингер был ректором католического университета в Регенсбурге.

Они уважают друг друга. Кирилл написал предисловия к нескольким переводам богословских трудов Рацингера на русский язык, и там говорит о нем как о выдающемся богослове современности. И это не слова вежливости. Я думаю, что на основе такого уважения, у этих отношений есть будущее. Главное, отделять в Ватикане саму веру от аппарата государства…

– Буду стараться отделять… – заверил я Букалова.

Он рассмеялся и протянул руку для прощания.

– Спокойной ночи.

– До завтра! – со значением ответил я.

Часть пятая

Русская Италия

Да здравствуют аферисты!

У меня есть приятельница Регина, которую я когда-то, в дремучие советские времена, провожал в эмиграцию. Она сама из Одессы, а в этом благословенном городе юмора и шуток весь юмор заканчивался, как только узнавали, что твои родители подали документы на выезд.

Потом начинали шутить, но шутки получались жутковатыми.

Например, Регине, которая была на тот момент ученицей восьмого класса, устроили собрание школьников и преподавателей в актовом зале на фоне большого портрета Ленина. Ее посадили на стул посередине сцены, а директриса, нервно отпив из графина пару глотков воды, произнесла монолог про то, как нехорошо поступает школьница восьмого класса, когда отказывается бросить своих родителей и соглашается ехать с ними в империалистическую Америку.

Потом выступала завуч, которая рассказала о неблагодарности девочки, которую вскормила и вспоила Родина, о чем эта девочка злостно забыла.

– Жвачка, кока-кола и джинсы ей дороже Родины! – патетично воскликнула завуч.

При этих словах зал оживился. Все школьники были несказанно удивлены. Они никогда не видели Регину в джинсах. Никто не помнил, чтобы она выдувала из жвачки пузыри.

А что касается кока-колы, то она продавалась только в магазине «Березка». Там моряки, совершавшие зарубежные рейсы, за бонны, которые им выдавали вместо реальных долларов, могли купить себе, например, телевизор «Панасоник» и, краснея, тащить его от дверей магазина до машины, под завистливые взгляды земляков.

Но в «Березку» нельзя было зайти просто так – на входе стоял дежурный, ибо советская власть считала, что совершенные формы «Панасоника» или холодильника «Розенлев» могут смутить «нетвердый ум» гражданина страны Советов настолько, что дело может закончиться разочарованием в идеалах коммунизма.

Так что, представить себе Регину, пьющую кока-колу, было решительно невозможно.

– Я предлагаю исключить ученицу Бельман из школы! – предложила завуч, перекрывая шум зала. – И пусть дальше ее учит новая родина – Израиль!..

Шум в зале снова усилился, так как никто не понял, куда же именно едет Регина – в Америку или Израиль.

Но, так или иначе, куда бы Регина ни поехала, зал был счастлив, ибо она вырывалась из душного города серых платьев в блеклый цветочек и полусырых макарон с котлетой из хлеба в местной школьной столовой.

Вырваться из серости – это была общая мечта не только школьников, но и их родителей, не говоря уже о завуче, чей сын уехал в Израиль три года назад, из-за чего завуч чуть не вылетела с работы. И, чтобы остаться, вынуждена была написать удивительную бумагу, в которой отказывалась от своего сына и осуждала американский империализм и израильский сионизм.

И теперь раз в неделю она тайно ехала на трамвае на другой конец города в дальний телефонный переговорный пункт, чтобы, дождавшись звонка от сына, сказать ему, как она его любит и уточнить, когда именно он вышлет ей приглашение на постоянное место жительство в царство сионизма.

– Голосуем за исключение, – рявкнула завуч, глядя на Регину ненавистным взглядом, подтвердив тем самым, что Ильф с Петровым, а также Катаев с Бабелем в Одессе уже давно не живут.

Школьники единодушно проголосовали «за», а потом пошли вместе с Региной в кино на комедию «Фантомас разбушевался» с уморительным Луи де Фюнесом…

Типичный урок советской шизофрении, когда говоришь одно, делаешь другое, а мечтаешь о третьем, был окончен. В советские времена к подобной шизофрении детей готовили с детства.

Регина уже почти тридцать лет живет в Америке и работает в большой инвестиционной компании. Она встает в пять утра, потому что до ее работы больше часа дороги, хотя она едет на великолепной машине по прекрасному хайвею.

Домой она возвращается поздно, иногда до трех ночи просиживая у компьютера, переругиваясь с коллегами из Индии и Китая, которые должны были еще вчера сделать часть работы по программированию, но ничего не сделали. А в любой выходной ей может раздастся телефонный звонок, и она опять умчится в офис.

Конечно, Регина жалуется на усталость и все это время ожидает, что утром на столе обнаружит скромный конверт, в котором ей, без объяснения причин, сообщают, что с завтрашнего дня она уволена, хотя и с выплатой всех социальных компенсаций – в Америке подобные увольнения обычная практика. Но даже сейчас она с ужасом вспоминает унизительное школьное собрание и то, как она сидела на стуле посередине сцены.

Моя приятельница являет собою прекрасное доказательство, что советские люди, оказавшись в свободной стране, немедленно меняются и начинают предпочитать активную работу унылому традиционному сидению на кухне и ругани власти под вечерний чай с домашним пирогом.

Вклад «русских» эмигрантов в мировую науку, литературу и искусство общепризнан, а их агрессивность по адаптации в новой стране сравнима лишь с эмиграцией итальянской или польской в прошлом, либо корейской и китайской сейчас.

Я не знаю точно, как приехавший с родителями в шесть лет в США Сергей Брин начал делать свой «Гугл», но что из этого получилось – известно всем. Казалось бы, ну что такого необычного в этом «Гугле»? Но, значит, что-то необычное есть, если скромная поисковая система вырастает в гигантскую империю.

Независимо от национальности, «русский», попадая в атмосферу свободы, вместо чемпиона по забиванию «козла» на лавке у подъезда, превращается в человека, проявляющего чудеса предприимчивости.

Еще один мой приятель стал состоятельным человеком, используя не только собственную изобретательность, но и свободу предпринимательства, которой славится Запад.

И его история достойна Голливуда.

Он приехал в Америку, но никак не мог найти себе там место, ибо был на родине филологом, знатоком американской литературы. Он писал книжки, умел блестяще говорить по-английски, но кому сегодня в Америке нужен русский филолог со знанием английского. Полоса интереса к России давно прошла, все места на факультетах славистики заняты, а слово «перестройка» давно стало символом повальной коррупции и беззакония.

Шли месяцы, но никаких перспектив какой-то интересной работы не было. Конечно, мой приятель оброс новыми друзьями, но какого-то чуда, ради которого стоило покидать свою Родину, не было и в помине.

Он подрабатывал случайными переводами в переводческом бюро, где сидели скучные эмигранты второй волны и переводили однотипные приглашения, доверенности и свидетельства о смерти.

Но однажды он пришел на работу и увидел, что там происходит настоящий переполох.

В глубоком кресле сидел хорошо одетый господин, рядом с ним, с отсутствующим видом, стоял его помощник, на столе лежала огромная стопка бумаг, а вокруг этой гостевой группы исполнялся «марлезонский балет», где в роли примы был директор бюро, который эффектно махал руками, изображая беспомощность и стояние над бездной отчаяния.

Мой приятель шепотом поинтересовался, что происходит.

Ему объяснили, что этот господин – хозяин огромной компании, производящей подъемные краны. Россия хочет купить у него большую партию этих машин и он в понедельник должен выслать соответствующую документацию. Но документация на английском, и это более пятисот страниц текста. И, конечно же, никто до понедельника такой объем перевести не способен. А он согласен дать очень большие деньги за срочный перевод, вот почему директор так подпрыгивает. Но контракт с Россией может сорваться, если не отправить документы в срок. Но ему нужны гарантии. Вот почему директор, подпрыгивая, одновременно изображает руками «умирающего лебедя» Плисецкой.

В этот момент хозяин подъемных кранов, по-видимому, окончательно потерял интерес к хореографическим упражнениям директора бюро переводов, встал и пошел к выходу. За ним, торопливо сгребая листы документов, поспешил помощник.

Мой друг потом мне рассказывал, что все его последующие действия руководились не столько разумом, сколько странным, доселе ему незнакомым инстинктом.

Он рванулся к выходу и выскочил в коридор. Хорошо одетый господин выходил на улицу. Плохо контролируя свои действия, мой приятель окликнул его. Тот остановился.

Приятель подошел к нему и сказал невероятное – он заверил этого господина, что если тот отдаст ему этот заказ, то он будет готов в срок. И утром в понедельник он получит перевод, причем уже в переплете.

Хозяин подъемных кранов ничего не отвечал, только смотрел на моего приятеля, причем без улыбки. Пауза тянулась почти минуту. Мой друг думал, что хорошо одетый господин размышляет – вызывать ли полицию либо поручить своему помощнику оставить на физиономии моего друга пару синяков.

– Хорошо, – внезапно сказал господин. – Вот текст в бумажном и электронном виде.

Он сделал жест, и помощник протянул увесистый пакет бумаги и компьютерную флэшку.

Мой друг ошарашенно взял увесистый пакет и пораженно произнес: «Так сразу?»

– Сразу, – холодно ответил господин. – Вот моя визитка и пятьсот долларов. Вы звоните мне в понедельник утром и назначаете встречу. Я приеду куда скажете. Полная оплата после приема работы.

Сказав это, хозяин подъемных кранов повернулся и скрылся за дверью вместе с помощником.

Мой друг остался в коридоре. Он был потрясен. Только что совершенно незнакомый человек дал ему текст и деньги, не спросив даже имени.

Почему он так поступил? Разве он не знает, что на свете полно обманщиков. Нет ничего проще, чем, взяв деньги, спокойно выкинуть увесистую пачку в мусор и навсегда забыть о каких-то подъемных кранах.

Но тут же это удивление сменилось другим, еще более сильным.

Мой друг ошарашенно спросил себя, а что сейчас, собственно, произошло и не сумасшедший ли он. Сегодня была пятница, а перевести более пятисот страниц технического текста за два дня было практически невозможно, а это значит, что все произведенные действия были иррациональны и самоубийственны. Но, самое неприятное, что он гарантированно подведет человека, который ему доверился.

Он вернулся в унылый кабинет, сел за стол и стал механически переводить какую-то доверенность. Пятьсот долларов, лежащие в руке, жгли ладонь. А в мозгу вертелся вопрос – что именно заставило его вскочить и побежать вслед за господином. Он понимал, что в ту секунду ему пришла мысль, как этот перевод сделать в срок. Но, наверное, из-за волнения, эта мысль как пришла, так и ушла.

Мой друг в оцепенении стал выкладывать из купюр смешные геометрические фигурки. Вначале на столе появился прямоугольник, потом не совсем идеальный круг. А потом появился долларовый треугольник, похожий на пирамиду, вершину которого украсила серебристая флэшка.

И в этот момент он вспомнил!..

Однако рабочий день подходил к концу, и эмигранты второй волны стали собираться по домам.

Внезапно мой друг вскочил и диким голосом закричал: «Стойте!..»

Все испуганно замерли.

Мой друг попросил всех вернуться за свои столы и спросил, кто хочет заработать на срочной нетяжелой работе в выходные.

Согласились все.

Тогда он объяснил задачу.

Итак, десяти сотрудникам бюро он немедленно перешлет по электронной почте по пятьдесят страниц технического текста. Эти сотрудники должны оставить себе десять, а остальные сорок раздать своим четырем надежным друзьям, причем те могут не быть профессиональными переводчиками, а лишь средне знать английский. Задача в том, чтобы всем за один день перевести полученные десять страниц, не обращая внимания на непонятные технические термины; то есть, переводить только то, что понимаешь. Перевод нужно писать прямо в компьютере, а каждую переведенную страницу нужно немедленно отправлять обратно на его мейл, ни на секунду не задерживая.

Коллеги, подумав, согласились, ведь за день перевести десять страниц обычного текста, в общем-то, можно.

Все отправились по домам, и операция началась.

В моем любимом фильме «Афера» жулики устраивают блестящий массовый обман, чтобы, ничего не сделав, кинуть на деньги простачка.

Мой друг решился на аферу, чтобы выполнить обещание человеку, который ему доверился и дал деньги, не спросив имени.

Вечером того же дня, все заговорщики нашли по четыре товарища, которые также согласились участвовать в этой переводческой авантюре.

Итак, утром в субботу каждый из них обнаружил в своей почте мейл с десятью страницами текста. Они немедленно приступили к переводу, не заморачиваясь на непонятных словах и тут же отправляя назад переведенные страницы.

В это время в маленькой квартирке моего друга на полу сидели два немолодых человека. Это уже были профессиональные технические переводчики, которых мой друг нанял за особые деньги. Получив переведенный лист, они, не распечатывая его, прямо на экране монитора сравнивали его с оригиналом и впечатывали технические термины. При этом они совершенно не занимались корректурой и стилем – в их задачу входило только грамотно вписать то, что было не переведено.

Готовые электронные листы с грамматическими ошибками и неправильной пунктуацией так же немедленно отправлялись по другому электронному адресу. Но получатель этих писем находился тут же, на кухне, со своим ноутбуком. Это был уже литературный переводчик очень высокой квалификации, совмещающий при этом умение корректора. Он внимательно читал текст и вычищал ошибки.

Рядом с ним сидела девушка – компьютерная верстальщица, которая придавала уже вычищенным страницам красивый форматный вид и правильно располагала соответствующие рисунки.

Все работали сосредоточенно, не произнося ни слова.

Трудно поверить, но к девяти вечера все было переведено и готово к печати в электронном виде.

В воскресенье утром мой приятель, попив кофе, еще раз прошелся по тексту, внося чисто литературные украшения, которых, понятно, в сухом американском описании подъемного крана не было и в помине. В полдень он поехал в сервис, где печатают дипломы и диссертации. Сервис работал без выходных, до этого приятель часто пользовался его услугами. Отдав служащему флэшку и оговорив цвет переплета, приятель, как Господь, уверил себя, что все хорошо, и поехал домой нервничать.

В понедельник, с трудом дождавшись начала рабочего дня, он достал визитку хорошо одетого господина и позвонил по указанному телефону. Ответила секретарь. Мой друг попросил кого-нибудь приехать «в его офис» и забрать готовый перевод. Секретарь записала адрес и согласовала, что это будет в три часа.

Далее, наш аферист прыгает в такси и едет в сервис, где уже все напечатали. Двадцать переплетенных книг лежали на прилавке высокой стопкой. Мой друг выгреб из кармана остатки от пятисот долларов, которые ему дал господин, добавил свои и загрузил тома в машину.

В половину третьего он подъехал к маленькому уютному офису, где его встретили пятеро коллег-переводчиков. Офис был чужой, его арендовали на день. Пятеро коллег сели за компьютеры, положив перед собой какие-то бумажки и создавая видимость работы, а мой приятель расположился за стеклянной перегородкой, где было директорское место. При этом он зачем-то положил ноги на стол, как это делают в фильмах крутые боссы.

В три часа в офис вошел хозяин подъемных кранов. Увидев моего друга, положившего ноги на стол, он остановился в дверях.

– Входите, – вальяжно сказал мой друг. – Все готово.

Театральным жестом он указал на стопку толстых фолиантов.

– Можете забирать. А вот то же самое, но на флэшке.

Однако господин даже не притронулся к книгам, лишь сухо поблагодарил за сделанную работу и дал распоряжение помощнику организовать оплату, после чего попрощался и вышел. Помощник приказал грузчику унести фолианты и попросил визитку друга. Но, поскольку визитки не было, он записал номер мобильника в блокнот, при этом неопределенно кивнув.

На следующее утро на этот мобильник позвонила секретарь господина. Она попросила приехать в офис для разговора, причем срочно. Мой друг рванулся в метро, по дороге спрашивая себя, что могло быть не так с переводом, и обливаясь по этому поводу холодным потом.

Как только он приехал в офис, его сразу же провели к хозяину.

Мой друг сел перед столом орехового дерева и стал ожидать скандала.

Хорошо одетый господин посмотрел на него своим непроницаемым взглядом и заговорил.

Он предложил моему другу перейти на работу в его фирму, создать там отдел переводчиков и стать его руководителем.

Мой друг удивленно хотел что-то сказать, но собеседник остановил его предостерегающим жестом.

– Я знаю, что вы разыграли передо мной шоу, – несколько враждебно сказал он.

– Шоу…

– Одни и те же сотрудники в одно и то же рабочее время в разных офисах не сидят – я их видел там, где мы с вами встретились в первый раз. Но мне все равно, тем более, что ваша афера красивая. Главное, что вы сделали работу и отдали ее в срок, хотя никто за нее не брался. Я не знаю, как вы это сделали – главное, что вы решили задачу.

– Но вы даже не заглянули в перевод! – пораженно воскликнул мой друг.

– Туда заглянул ваш коллега, который сидел в вашем фальшивом офисе. Я нанял его вчера, как только вы все вышли из офиса, – произнес хозяин с холодной улыбкой. – За небольшие деньги он сдал вас с потрохами. А за другие деньги он всю ночь читал ваш перевод. Знаете, каков его вывод? Ваш перевод безукоризненный. Он нашел всего пару ошибок в пунктуации. Но вам не следует обижаться на меня – я имею право проверять работу, которую заказываю, не так ли? Другое дело, что я вам поверил сразу.

– Почему?! – мой друг был потрясен монологом хозяина.

– Потому что вы взяли деньги, а это форма договора. Конечно, деньги воруют, но зачем это вам? Гораздо лучше сделать за них работу, не так ли? Теперь о предложении. Для меня важно не только то, что мой менеджер делает – важно, видит ли он путь, как это сделать наилучшим образом. Вы нашли путь. Итак, у меня большой экспорт и постоянно нужно переводить документацию. Так вы согласны работать у меня?

Мой друг немедленно согласился. Конечно, он знал, что в американских традициях ему следовало бы пару дней лениво потянуть время, заявив, что у него сотни предложений и он должен подумать, но он понял, что хозяин подъемных кранов и эту игру немедленно раскусит. И, скажем честно, ему очень понравилось, что этот сухой в общении человек оценил в нем изобретательность и предприимчивость. И даже красоту аферы.

Сапог притяжения

Есть какая-то загадка в том, почему один и тот же человек в одной стране спивается, а в другой расцветает и находит себя. В данном случае я не имею в виду какие-то конкретные страны и их политическое устройство. Казалось бы, чего не хватает в той же Америке, но, тем не менее, Хемингуэй жил на Кубе, Джойс в Италии, Дали во Франции, Флеминг жил на Ямайке, а Рерих в Индии и даже, вроде бы, нашел там таинственную Шамбалу.

Кстати, в российской глубинке сейчас полно американцев, которые занимаются фермерством, в стиле Клинта Иствуда отбиваются от местных ментов и пьянчуг, ворующих овощи прямо с грядок, но не хотят ехать домой в свою благословенную Америку. И совсем не потому, что она плохая.

У меня иногда складывается впечатление, что люди часто ошибаются с местом рождения. У них как будто другие гены. В детстве их не отличишь от сверстников, но потом, взрослея, они инстинктивно начинают искать свое место на планете. Как рыба, которая для нереста плывет Бог знает куда, хотя почему она туда плывет, не знает. Поверьте, это не такое уж абсурдное соображение, ведь никто не знает, какой набор генов вы получили за сотни тысяч лет от своих предков и как эти гены влияют на ваши поступки. И тут в выборе своего нового дома человек расчетлив, хотя ему кажется, что он поступает крайне иррационально.

«Все бросить и уехать, куда глаза глядят? Фи, как глупо!..»

И совсем не глупо. Глаза глядят куда надо, и человек выбирает географическое соответствие себе.

Про этот удивительный феномен написана блистательная книга Петра Вайля «Гений места», где этот прекрасный, но так рано ушедший из жизни писатель на примерах жизни великих творцов доказывает, что каждый из них нашел свое географическое место приложения таланта, стал гением этого места и своим талантом это место прославил.

Места для выбора жизни и приложения таланта могут быть парадоксальны и, на чужой взгляд, нелогичны.

Выбор Америки как Мекки не случаен – там масштабы, а также природное и социальное разнообразие невероятно. Америка как будто говорит тебе – вылепи из моих возможностей свою страну и живи в ней.

Но Америка – это только одна модель из возможных.

Есть Германия – для готового сытого уныния.

Есть Англия – для ощущения, что ты в финансовом центре Европы и что пьешь пиво не для удовольствия, а для драки после футбола.

Есть Гоа – для жизни на пару долларов в день, для отключки от всего и прогулок по пляжу на закате.

А можно жить в Австралии или в Канаде – как сказал еще один мой приятель-канадец: «там мозги неторопливо оплывают жирком».

Но есть Италия!

Для русского человека она стоит отдельно, и ее притяжение не поддается логическому осмыслению.

Там жарко, крикливо, дорого, сумбурно… Но прекрасно, непонятно почему.

– Кстати, – продолжил я свои размышления, обращаясь к Букалову, – может подойдет объяснение Иосифа Мандельштама: «Когда Борис Годунов, предвосхищая мысль Петра, отправил за границу русских молодых людей, ни один из них не вернулся. Они не вернулись по той простой причине, что нет пути обратно от бытия к небытию, что в душной Москве задохнулись бы вкусившие бессмертной весны неумирающего Рима».

– Ты с Мандельштамом согласен? – спросил я Алексея и полушепотом добавил: – попробуй не согласиться с великим поэтом!..

В этот день, когда мы собрались на нашу последнюю беседу для этой книги, день был нестерпимо жарким. Листья деревьев были недвижны, откуда-то, из-за высокой стены, окружавшей сад, слышался глухой шум машин.

На садовом столике стояло итальянское пиво с каплями пота на шеренге бутылок, вода «S.Pellegrino» с лимонной отдушкой и ледяной сок в пузатой емкости непонятного назначения. Ровно это я, наконец, и хотел увидеть, потому что каждая, уже проведенная беседа с Букаловым приближала меня к циррозу печени и общему собранию профсоюзной организации на тему «Пьянству – бой!».

Налив темный вишневый сок в большой стакан, я вернулся к вопросу:

– Так все же, ты согласен с поэтом?

– Попробовал бы я возразить!.. – улыбнулся Алексей. – Это правда, притяжение Италии загадочно и понятно одновременно – собственно, мы пытались найти объяснение этому феномену во время наших предыдущих разговоров. Те, кто приходил сюда – от варваров-завоевателей, которые шли сюда по приказу правителей, до художников, поэтов и писателей, которые появились тут по велению души, – все они не только что-то взяли для себя, но и отдали этой земле. Я уверен, что понятие «намоленное место» – это не пустой звук. Есть два таких места на Земле – Иерусалим и Рим, мы тоже об этом говорили. В этих географических точках удивительная метафизическая связь между прошлым и настоящим. Многие туристы, приезжающие посмотреть на иерусалимские святыни и римские развалины, после экскурсии говорят, что они крайне вымотаны и еле стоят на ногах. Думаю, это не случайно – эти места много дают, но и берут немало. Все привычные слова, типа «одухотворенность», «просветленность», «очищение» – это ведь не просто слова. Это какой-то феномен обмена духовной и интеллектуальной энергии с местом, куда ты приехал, хотя научно объяснить это вряд ли возможно.

То, о чем говорит Мандельштам, – абсолютная правда. Первые контакты между Италией и Русью были еще в допетровскую эпоху, но именно царь Петр проявил к Аппенинам принципиальный интерес. Он, в частности, посылал сюда дворянских детей учиться морскому и корабельному делу.

Есть одна красивая легенда, впрочем, не подтвержденная исторически, что сам Петр инкогнито побывал в Венеции. Известно, что через своих послов он имел контакты с итальянскими правителями и папским двором. А вспомним, как он выкуривал из Италии своего сына Алексея – это даже стало предметом литературы и специальных исследований.

Но, возможно, что он и сам здесь побывал, ибо когда мы называем Петербург северной Венецией, то под этим есть какая-то историческая основа – там не только голландские каналы, которые Петр видел воочию, но много и от Венеции. Такое случается, когда правитель сам видит образцы.

Вообще Венеция, наряду с Римом, очень важный итальянский город для русских, может быть, именно потому, что он похож на нашу Северную столицу. И есть связанные с этим курьезы, о которых мало кто знает. Например, в Венеции выходят «Исторические тетради», и в одной из этих тетрадей я прочитал, что, оказывается, на одном из венецианских островов, а именно на острове Святого Лазаря, там, где находится старинный армянский монастырь, какое-то время звонарем служил некий бывший семинарист по имени Сосо Джугашвили. Конечно, о каждом шаге Сталина вроде бы все известно, хотя бы из «Краткого курса», но запись-то такая реально существует. Поэтому, если это правда, то, как мы видим, история демонстрирует удивительные связи наших стран от Петра до Сталина, хотя и без Сталина этих связей хватает.

Что же привлекало русских к Италии?

Кроме вполне понятных вещей – интереса к ее истории и удивительной природе, видимо, есть какая-то особая общность характеров, какое-то особое духовное сопряжение, соприкосновение. Мы уже упоминали этот феномен в разговоре о Муссолини, но говорить о феномене как о результате – это не значит понимать сам процесс, знать, почему этот феномен происходит.

Нам, я думаю, не хватит времени, чтобы только перечислить всех славных сынов России, которые бывали здесь в Риме, восхищались этим городом, писали о нем, сроднились с ним.

В этом, еще раз повторю, какая-то мистика, какая-то загадка.

Но я хочу привести объяснение, может быть не совсем дословное, которое дал величию Рима художник Карл Брюллов. Он несколько раз сюда приезжал, подолгу в Италии жил и испытал здесь самую высшую точку своей славы. Так вот он сказал: «Рим сначала завоевывал свою славу мечом. Потом он завоевывал мир крестом. А потом он завоевывал мир наукой и искусством».

Кстати, во многом мы представляем Италию XIX века глазами русских художников, потому что даже в то время они имели возможность приезжать сюда, в Рим. Они назывались «пансионерами», или «пенсионерами», Российской императорской академии художеств; и тот из них, кто успешно заканчивал курс в Академии и получал медаль, то автоматически еще получал и пансион в Риме. И эта традиция продолжалась почти столетие, способствуя потрясающему взаимопроникновению двух культур.

Это была восхитительная учеба – нужно было ехать в Рим и рисовать древности, скульптуры и ландшафты, которые вдохновляли поколения художников и вдохновляться самим. И оставлять свидетельства своего пребывания. Не случайно одна из выставок русского искусства, проходившая тут, называлась «Путешествие в Италию». Там были замечательные картины, которые с любовью рассказывали, что эти художники увидели здесь.

Это была такая Laterna magica, род волшебного фонаря, взгляд из холодного севера на этот праздничный юг, взгляд, окрашенный восхищением и какой-то невероятной нежностью. И, кроме того, что эта выставка была прекрасна в художественном отношении, это еще был и документ эпохи.

Чего стоит, например, картина художника Александра Мясоедова «Карнавал в Риме».

Это замечательный документ, именно документ, потому что Мясоедов был командирован в Рим во время путешествия сюда наследника русского престола цесаревича Александра, то есть Александра Николаевича – будущего «царя-освободителя» Александра II. В традициях было посылать наследников русского престола инкогнито в заморские странствия. И Александр тут провел довольно много времени, ему тут очень нравилось. Но поскольку это был 1839 год, если не ошибаюсь, фотография, как мы понимаем, не очень была в ходу, то запечатлеть пребывание наследника поручили адъюнкту академии художеств Мясоедову, который и нарисовал эту потрясающую картину.

В наше время Римский карнавал, конечно, измельчал и празднуется на детском уровне, но тогда именно Мясоедов запечатлел его историческое великолепие.

Перед нами на картине карнавальное шествие, идущее по Via del Corso, что в переводе на русский означает Беговая улица. Это центральная улица, на которой когда-то действительно проводили бега, она вливается в площадь Венеции.

Мы видим нарядную толпу, «военной музыки оркестр», красивых юношей и девушек – нарядных, с цветами.

С правой стороны – один из римских палаццо: на балконах стоят иностранцы, которые с интересом наблюдают за этим карнавальным шествием. И вот как раз на первом плане – элегантный и благородный молодой человек, и он бросает цветок самой красивой девушке, которая возглавляет эту колонну.

Это и есть Александр Николаевич Романов, Великий князь, цесаревич.

Рядом с ним мы видим шеренгу придворных.

Я не всех там узнал, хотя надо бы, но поэт Жуковский узнаваем. Василий Жуковский – воспитатель, ментор. Он стоит в своем характерном котелке.

На другом балконе, чуть выше, видна еще одна замечательная пара – Николай Васильевич Гоголь, который лорнирует толпу, а рядом с ним княгиня Зинаида Волконская.

Интересно, что злые языки утверждают, что художник Мясоедов не получил положенных ему денег серебром, за то, что поставил на картине Гоголя выше цесаревича, что вполне в классовых традициях того времени. Сейчас эта картина в Русском музее, правда в запаснике, к сожалению.

Кстати, и Третьяковская галерея и Русский музей выглядели бы совсем иначе, если бы эти художники не ездили в Италию. Причем, заметь, ведь это бесконечная эстафета.

Боже мой, а какие тут разыгрывались драмы, интриги!

Я себе представляю седовласого русского посла с говорящей фамилией Италинский.

Князь Италинский. Именно он мирил тут всех этих художников-интриганов. Они, конечно, все были очень разные – были баловни, которых судьба носила на руках, например, Орест Кипренский, «любимец моды легкокрылой». Он тут считался русским Ван Дейком и чуть ли не русским Рафаэлем. Кипренский всегда был в окружении толпы и ореола славы.

Но все сложилось трагически: он был вынужден отсюда бежать, потому что было дело о пожаре и в этом пожаре погибла его натурщица. По совету посла он уехал. Но потом выяснилось, что в поджоге виновен слуга, и Кипренский вернулся.

Потом он опекал дочку этой натурщицы – ее звали Мариуччи. Она запечатлена на одной из картин в Русском музее. Он спрятал эту девушку куда-то в монастырь, а потом, когда ему разрешили вернуться, разыскал ее и женился.

– Красивая история!.. – мечтательно заметил я.

– Красивая, но трагическая. Знатоки говорят, что он стал увлекаться итальянским вином. Поначалу чисто эстетически – ему нравилось, как играет в лучах заходящего солнца его рубиновые струи. А потом он начал пить. И далее современники рассказывают, что Мариуччи решила его проучить и не пустила пьяного домой, а он простудился и умер.

Но, как бы то ни было, его похоронили в Риме в храме Sant’Andrea delle Fratte, похоронили русские художники, собрав деньги в русской общине.

И на могиле есть эпитафия: «В честь и в память Ореста Кипренского, самого знаменитого среди русских художников, профессора, советника Императорской Петербургской академии художеств и члена Неаполитанской академии, поставили на свои средства, живущие в Риме русские художники, архитекторы и скульпторы, оплакивая безвременно угасший светоч своего народа и столь добродетельную душу».

– Странно, они собирали деньги? – не поверил я. – А где же миллионы за картины? А где имения, крепостные? Где угодья, наконец?

– А где твои угодья, господин журналист? – спросил Алексей весело. – А где мои виллы? Они там же, где миллионы тех художников. Это потом их назвали классиками, а когда они сюда приезжали, то судьба у всех была одинакова: они быстро проедали и пропивали деньги, которые привозили, и начинали зарабатывать на жизнь, как зарабатывают все художники – рисовали портреты и делали заказные работы. Эта традиция продолжается и в наше время. Не могу не упомянуть, например, что в Италии сейчас живет замечательная художница, наша соотечественница – молодая женщина, которую зовут Наталья Царькова. Она является официальным портретистом Папы Римского. Приехала сюда лет пятнадцать назад, скажем так, на этюды, и вот результат: она рисует портреты рыцарей Мальтийского ордена, кардиналов. И у нее есть несколько папских портретов, они включены в официальный альбом Ватикана. Там есть и ее портрет Иоанна Павла I, который всего месяц был на престоле и умер. Его официальных изображений в папском обличье не было, и она сделала этот портрет по фотографиям. Потом она сделала два официальных портрета Иоанна Павла II и теперь Бенедикта XVI.

Портреты двух последних пап были выставлены на выставке Papi in posa – «Папы позируют». Это была выставка портретов римских понтификов. А первым художником в этом альбоме, между прочим, числится Рафаэль.

Знаешь, жизнь у Натальи Царьковой была непростая, а людям творческим вообще свойственно жаловаться на судьбу, но когда я был на ее выставке, то подошел и сказал: «Наташа, я тебя искренне поздравляю, ты вошла в сонм великих!»

Но сколько этих «великих» связано с Италией!

Скажем, Александр Иванов, который двадцать пять лет писал здесь «Явление Христа народу» – другое название этой картины «Явление Мессии».

Это был тяжелейший труд, денег конечно не хватало. Но кто-то из придворных, по-моему, тот же Жуковский, который имел значительное влияние, привел государя Николая Павловича в мастерскую, где работал Иванов. Тот посмотрел на эту картину, увидел ее масштабы и продлил художнику денежное довольствие.

Августейшие особы посещали и других – того же Кипренского.

Есть знаменитая история – явление в мастерскую Кипренского Баварского короля…

– Интересно, что ты употребил слово «явление». В Италии только явления, тут просто так не приходят…

– Именно! Баварский король был в паломничестве к Папе Римскому и напросился посетить мастерскую, он хотел, чтобы художник написал его портрет. И когда он вошел, то представился:

– Король Баварии!

– Король живописи! – не моргнув глазом, ответно представился Кипренский.

Или возьмем того же Кипренского и Иванова, или тех же Иванова и Брюллова. По-моему, Михаил Алпатов или кто-то другой из наших искусствоведов представил себе встречу этих пар наподобие картины «Встреча Рафаэля и Микеланджело во дворе Ватикана». Конечно, эта картина более поздняя, она написана не при жизни этих гигантов, но интересно, как она написана: молодой Рафаэль – весь цветущий и радостный, окруженный толпой учеников и восхищенных почитателей. И Микеланджело – старый, больной и озлобленный.

Вот примерно такая же «пропорция» была между Кипренским и Брюлловым, с одной стороны, и Ивановым – с другой.

Я уже говорил, что Русский музей и Третьяковка без Италии выглядели бы совсем по-другому, но теперь я понимаю, что эта фраза неполна.

Даже музей Пушкина, его просто бы не существовало без Италии!

Потому что именно такой потрясающий персонаж для истории и присутствия России на Апеннинах, как княгиня Зинаида Александровна Волконская – именно она придумала идею представить в Москве или Петербурге – тогда еще это не было оговорено – слепки и копии с великих скульптур, с великих произведений античного мира. И только через полвека эту идею осуществил Иван Цветаев, создав Александровский музей, который сейчас носит имя Пушкина. Уже это одно говорит о том, что присутствие русского искусства, русской литературы в Италии, оказалось семенами, которые дали всходы в самой России.

Экскурсовод Синьор Николо

– Мы говорим о художниках. Но ты совершенно правильно начал разговор с двухсотлетия Гоголя – продолжил Алексей.

– Синьор Николо, так его называли? – обрадовался я тому, что могу проявить свои недюжинные знания, выхваченные из тонкой бесплатной брошюры, украденной из турагенства в Москве. – Кстати, мне понятно, зачем сюда ехали художники, но писатели?! Мне говорили, что писатели уезжали, чтобы спастись от петербургской депрессии.

– Наверное, да. Опять же, вспомни Мандельштама: считается, что Италия – это страна вечной весны. Знаешь, говорят, что гениев ведет Судьба. Так вот, она не могла не привести в Италию синьора Николо – Николая Гоголя. И его пребывание здесь – это может быть наиболее яркая квинтэссенция русского присутствия в этой стране.

Он считал Рим своим, мы уже говорили, что он обожал водить по нему экскурсии, причем он к этому хобби относился, как к своей почетной обязанности. Он считал долгом показать своим друзьям свой Рим и делал это виртуозно.

– А это правда, что он выучил язык, знал его в совершенстве и даже подсказывал каким-то итальянским писателям литературные идеи.

– Скажем так, сохранились его учебные записи. Кстати, Пушкин тоже знал итальянский, но «труд упорный ему был тошен», как и Онегину.

Но, если говорить серьезно, то разница в их изучении была хотя бы в том, что Пушкин, как наш первый «невыездной», просто не попал в Италию, поэтому он изучал итальянский язык в Одесской опере по запоминающимся ариям популярных опер. Зато у Гоголя даже учебные тетради сохранились. В общем, он довольно прилично знал итальянский. Он без переводчиков беседовал с очень серьезными людьми того времени – с кардиналами, писателями, поэтами.

А легенда, о которой ты говоришь, связана с одним персонажем по имени Джузеппе Джоаккино Белли. Это был певец римского наречия. Он сохранил для потомков этот диалект; вернее, это даже не диалект, это romanes – римский язык. Так вот, он сохранил его как составную часть итальянской литературной речи накануне объединения страны и растворения всех диалектов в едином литературном языке. Белли написал на этом языке более четырех тысяч сонетов. У всех на устах были его маленькие стишки на злобу дня – в общем, очень популярный был человек.

И есть свидетельства, жаль, нет документов, что Гоголь с ним встречался в «русском клубе» у Зинаиды Волконской. У нее вообще-то были два клуба – один зимний, около фонтана Trevi во дворце Poli, где она снимала два этажа, и летний – это была уже «вилла Волконской». Она сейчас так и называется. Представь, около базилики San Giovanni in Laterano волшебное зеленое место, которое сама Зинаида Александровна называла «мой виноградник».

Говорят, что Гоголь при очередной встрече с Белли подарил ему четверостишие на romanes. Значит, знал язык!..

Вообще-то у Гоголя всегда происходили удивительные вещи, связанные с сюжетами. Мы знаем, что Пушкин подарил Гоголю сюжеты «Ревизора» и «Мертвых душ». Но я, например, уверен, что именно Гоголь рассказал Джоаккино Белли сюжет петербургской повести Пушкина «Медный всадник». А как иначе объяснить, что в одном и том же году – в 1836-м, поэма «Медный всадник» была написана одновременно на берегах Невы и на берегах Тибра. Один автор – Пушкин, другой – Белли. И если главным героем у Пушкина была бронзовая статуя Петра, то главным героем у Белли стал бронзовый Марк Аврелий с Капитолийского холма.

Как говаривал Пушкин, «странные бывают сближения».

Но, я здесь вижу добрую посредническую руку Гоголя, который, кстати, только приехав сюда, в Рим, узнал подробности дуэли и смерти Пушкина – это видно из его писем.

Самого Александра Сергеевича, кстати, очень ждали в Риме, очень ждали.

Был такой художник Гагарин, из рода князей Гагариных, который создал в 30-х годах девятнадцатого века большую картину, которая называлась «Пушкин в Риме».

Это очень интересная мистификация, где изображены самые известные деятели русской общины – писатель и литературовед Сергей Шеверев, Карамзин младший, Вяземский, Волконская… И все стоят в Риме на фоне развалин и акведуков, и среди них Пушкин – «Вот с вами снова я!..» Жаль, что не получилось ему приехать, он знал про Италию больше, чем многие, кто тут живет.

В нашей беседе с Букаловым возникла неопределенная пауза.

Я почему-то задумался, и мне вдруг стало отчаянно жалко Пушкина. Бедный Александр Сергеевич!..

Я представил себе, как он просовывает кудрявую голову в окошко консульства Италии и спрашивает визу. Но ему сообщают, что визу ему не дадут, потому что так сказал царь. И Пушкин выбегает из очереди, переворачивает «Анкетную форму № 1» и, задыхаясь от гнева, торопливо на ней пишет: «Самовластительный злодей, тебя, твой трон я ненавижу!..»

Такие проникновенные, остросоциальные строки можно написать только в консульстве Италии, поверьте мне. Если бы я был Пушкиным, я бы там еще и не то написал!..

А еще мне стало жалко Гоголя. Бедный Николай Васильевич!

Я представил, как он – гениальный, сгорбленный и остроносый – кидает в камин листы второго тома «Мертвых душ».

И понятно почему. После Италии ему хочется тепла, а какое тут тепло, с такими ценами за газ и электричество. Он только вернулся, только птицу-тройку отпустил, а в дверях уже торчит квитанция. А в ней сказано, что за коммунальные услуги за шесть лет не плачено, а если даже сегодня заплатить, то газ включат только через три дня.

Вот и приходится свою книгу жечь, чтобы согреться.

Хорошо, что еще никто этого не видит, а то мало того, что пойдешь в посмешище – найдется щелкопер, бумагомарака, в комедию тебя вставит. Вот что обидно! Чина, звания не пощадит, и будут все скалить зубы и бить в ладоши!!!

Я мрачно посмотрел на Букалова. Он хохотал.

– Чему смеетесь? – с надрывом спросил я Алексея. – Над собою смеетесь!..

– Это смех радости, – заметил Букалов.

– Чему можно радоваться, если Гоголь второй том сжигает?! – мучительно произнес я, ибо мой язык почему-то, с трудом выговаривал слова.

– Я радуюсь удивительным свойствам итальянского пива. Оказывается, если, как ты сейчас, выпить всего четыре бутылки пива Nastro Azzuro, то начинаешь по-настоящему ценить классиков русской литературы. А это доказывает мой главный тезис о неразрывной духовной связи Италии и России. Пусть даже через пиво.

– Тогда выпьем!.. – немедленно предложил я.

Мы выпили за Гоголя и за второй том «Мертвых душ».

– Снова вспоминаю слова Мандельштама, – со вздохом сказал я. – Думаю, что творческим людям из Италии в Россию вредно возвращаться. Вот Гоголь вернулся, заболел и сжег рукопись. Мне, вот, скоро тоже в Москву возвращаться. Что-то и меня к камину тянет, только жечь пока нечего. Не Пушкин я!..

– Да, и не Гоголь, – мягко подтвердил Букалов. – Хотя, конечно, у тебя все впереди. Но, главное, ты здоров. А у Гоголя это была уже болезнь.

Но он и в Италии был непрост – все время, говорил, что не в состоянии принимать пищу, что у него желудок как-то не так расположен. А потом его находили в соседней таверне, где он наверстывал упущенное.

Гоголь был довольно странным человеком, интровертом, и, кстати, с его присутствием в Риме связано много легенд и загадок.

Например, мы знаем, что сюжет «Мертвых душ» ему подсказал Пушкин. Но ведь автора к написанию произведения еще и подтолкнуть надо.

Так вот, есть версия, что Гоголя сесть за перо подтолкнуло одно обстоятельство. Если ты помнишь, он жил на Via Felice, которая сейчас называется Via Sistina, она впадает в площадь Barberini, на которой расположен знаменитый фонтан Бернини «Тритон».

При Гоголе этого уже не было, но в конце XVIII века существовал такой обычай: к ограде этого фонтана, стоящего на немощенной площади, где паслись козы, после многодневных и «многовинных» праздников привозили неопознанных покойников. И близкие знали, где искать пропавшего родственника. Гоголю рассказывали про этот обычай.

Вот уж поистине «Мертвые души»!

Но главная его тайна – тайна быстрого, я бы сказал, внезапного отъезда из Рима. И эта тайна до сих пор не разгадана.

Почему уехал? Зачем так поспешно?

Нет ответа. И никаких полицейских документов, по этому поводу найти не удалось.

Гоголь, конечно, был величайшим мистификатором, но одновременно он был очень заботливым сыном и братом.

Он подробнейшим образом сообщал своей матери и сестре о своих делах, приключениях, впечатлениях, поездках, болезнях, мнимых и настоящих. Они знали о его несварении желудка, о его самочувствии, головокружениях. Или, напротив, о каких-то положительных эмоциях.

Но, он ни слова никому не написал, что вот так сядет и уедет. Все последние письма из Рима не предвещали этого скоропалительного отъезда.

Кто знает, возможно, когда-то откроют истинную причину его поступка, который, безусловно, стал началом его конца…

Обитель богов

Но отойдем немного от Гоголя.

Золотой век литературы – XIX – постепенно сменялся Серебряным веком. Но этот переход от одного драгоценного металла к другому никак не отразился на отношении русских к Италии.

Здесь были поэты, которые настолько проникли в итальянскую культуру, в итальянский язык, в итальянскую поэзию, что стали крупнейшими специалистами, творцами, истинными знатоками этой земли и ее культуры.

Например, поэт-символист Вячеслав Иванов. Он ведь был прекрасным преподавателем и преподавал в Баку, потом тут, в Риме.

Недавно была выставка, ему посвященная, и там демонстрировалась его переписка с Луначарским. И Луначарский ему пишет: «Знаю, знаю, что вы хлопочете, чтобы открыть в Италии русскую Академию. Подождите немного, вот Совнарком денег соберет и откроем». Так и не открыли…

Понимаешь, в Италии есть болгарская академия, румынская, швейцарская. А русской нет!..

У Иосифа Бродского есть духовное завещание – создать русскую академию в Риме. Его последнее письмо, которое было опубликовано уже после смерти, это письмо Франческо Рутелли, тогдашнему мэру Рима, где он просит выделить какой-то особняк, для того чтобы русская культура обрела здесь свое пристанище, чтобы это был центр по изучению русско-итальянских связей. Поэты из России очень хорошо чувствовали Италию. Гумилев и Ахматова совершили перед первой мировой войной свое свадебное путешествие именно сюда. Конечно, у них были непростые отношения. Да и понравилось им в Италии разное, но видимо так должно быть, если ты наблюдателен. А Гумилев был потрясающе наблюдателен. Представь, нет русского, которому бы не понравилась Генуя. Нет такого человека! И Чехову понравилась, и, конечно, Гумилеву. Но он ее увидел по-своему, и написал такие строки:

В Генуе, в Палаццо Дожей,

Есть старинные картины.

На которых странно схожи

С лебедями бригантины…

Ведь не только в Венеции, но и в Генуе есть Палаццо Дожей.

Блок тоже был здесь, но остался не то чтобы равнодушен, но, я бы так сказал, сдержан и по отношению к Риму, и по отношению к Флоренции. Но он был потрясен Равенной:

Все, что минутно, все, что бренно,

Похоронила ты в веках.

Ты как младенец спишь, Равенна,

У сонной вечности в руках…

Трудно им было возвращаться? Трудно! Ужасно они возвращались…

Ужасно вернулся Брюллов: мерз в Петербурге, болел и потом опять сбежал в Италию. Просто, чтобы тут умереть, живя у друзей.

Про Гоголя мы говорили.

Конечно, есть еще одна колоссальная фигура – Иосиф Бродский.

Он не просто любил Италию, он ее досконально знал, великолепно говорил по-итальянски, у него тут были близкие друзья, которые были свидетелями многочисленных переводов с итальянского.

Однажды он получил замечательную итальянскую премию Fiorino d’oro – «Золотой флорин». Он получил премию во Флоренции, очень гордился ею, не меньше, чем своей Нобелевской.

Те, кто любят Бродского, знают его отношение к Венеции.

Оно особенное – он чувствовал свою петербургскую душу, и это с Венецией невероятно совпадало.

Он любил бродить по этому городу.

Когда-то Петя Вайль, о котором ты упоминал, водил меня по венецианским маршрутам Бродского.

Бродский похоронен в Венеции на кладбище San Michele, где сейчас покоится и сам П. Вайль.

Это особое кладбище, оно имеет свою занимательную историю.

Не все знают, что большим реформатором в Венеции был Наполеон. Он законодательно решал там многие вопросы градоустройства, потому что имел дар не только военного командующего, но и инициативного администратора. Он, например, вынес на остров Мурано все стеклодувное производство, чтоб пожары не возникали в городе. А объединив два острова – Микеле и Сан-Кристофоро, – он сделал остров-кладбище.

Это удивительное место – остров мертвых.

И там есть русские могилы.

Похоронен там и Бродский.

Завещания его нет, но вдова Мария говорила, что он хотел быть похороненным именно там, хотя у него есть строки: «На Васильевский остров я приду умирать».

Однажды я присутствовал на одном приватном рождественском вечере в Риме где-то за два года до смерти Бродского. Он в то время читал лекции о литературе в римской американской академии и мы у его одной приятельницы Сильваны, переводчицы и русиста, собрались, правда не зная, что он будет. Да и сама Сильвана не была уверена, что он придет, потому что Бродский не очень любил ходить в компании соотечественников, тем более незнакомых. Но он пришел, был в замечательном настроении.

Оказывается, они с Марией приехали из Венеции, где искали для покупки дом. И, в отличие от всех свидетельств, где Бродский описывается сумрачным и нелюбезным, тут он был само обаяние: не спеша пил красное вино, курил, много рассказывал, бесконечно шутил, причем шутки были замечательные.

На вопрос: «Ну, что там, в Венеции, Иосиф Александрович?», он ответил: «Очень много немцев, сплошная „дойче вита!“, заменив одну букву в слове „дольче“.

Когда атмосфера вечера стала совсем неформальной, я решил поинтересоваться его мнением о том, что накануне, по-моему, Анатолий Собчак присвоил ему звание Почетного гражданина Петербурга.

И я спросил: «Ну что, Иосиф Александрович, сейчас-то можно, наверное, поехать в Россию?».

Он сказал: «Ответить честно?»

– Конечно, – настаивал я.

– Знаете, – сказал он, – я не хочу возвращаться, чтобы не встречаться со своей первой женой.

Но потом, почувствовав, что это звучит как-то неубедительно, что ли, он добавил такую фразу: «Я не хочу возвращаться богатым иностранцем в нищий город».

Так он и не побывал в Петербурге…

Его информированность и наблюдательность были поразительны. Он не только знал досконально Рим со всеми его переулками, но и изучил, как современные римляне называют свои памятники.

Например, Бродский знал, что итальянцы не любят знаменитый мемориал Виктора-Эммануила, помпезный комплекс на площади Венеции, что они называют его «комод», «свадебный торт», что пишут всякие петиции, чтобы памятник снесли, потому что он загораживает Капитолийский холм. И не случайно в одном из стихотворений у Бродского появляется фраза: «Дойдешь до пищмашинки и повернешь назад». Имеется в виду именно этот памятник.

Он сравнивал Рим с волчицей, которая раскинулась под лучами солнца, подставив соски своих куполов – это образ, который не нуждается ни в каких дополнительных комментариях.

Букалов на секунду замолк, видимо представляя Рим в виде волчицы, что дало мне возможность вставить слово.

– Я в Риме встретился с художником Владимиром Радунским, которого ты уже упоминал. Мы беседовали, и я спросил его, почему он, долгое время проживший в Америке, приехал жить в Италию. Он меня поразил своим ответом. Он сказал: «Прихоть!»

– Это очень серьезный и глубокий ответ, потому что прихоть – это признак свободного человека, – восхищенно заметил Алексей. – И когда Пушкин говорил: «По прихоти своей слоняться тут и там» – он говорил о главной привилегии свободного человека.

Мы помолчали.

– Давай выйдем во двор, – предложил Алексей. – Сегодня теплый вечер.

Мы вышли в сад и сели на привычную скамейку.

Уже давно стемнело. Дневная жара спала, и наступил тот поздний вечер, из-за которого отправляются на другой конец света, чтобы его ощутить.

Над нами было небо, которое у влюбленных поэтов принято называть «бездонным», – я только несколько раз в жизни видел подобное.

Для того чтобы наблюдать такое небо, нужно, чтобы многое совпало. Нужно, чтобы не было туч, чтобы Вселенная была какой-то особой прозрачности, есть и такое. Нужно, чтобы куда-то исчезли уличные фонари, которые сиюминутным синтетическим светом отвлекают от вечного мерцания дальних галактик. А чтобы такое небо воспринималось лучше, хорошо, чтобы была трава, на которой ты можешь лежать, опрокинувшись на спину.

И дул слабый теплый ветерок. И море рядом, откуда этот ветерок. И старые камни на берегу…

Вы скажете, что я многого хочу? Почему?

Ведь есть места, где человек видит и ощущает это каждый день. Греция, например, или Крым. Или Италия, в которую я приехал именно за этим.

Италия, которой я через неделю должен сказать: «Чао! Прощай!..»

Алексей молчал. Думаю, он знал, что я думаю о расставании, ведь билеты уже были в кармане.

– Знаешь, что в твоем городе можно увидеть? – наконец спросил я. – На какой-то площади в ослепительно солнечный день мальчишки играют в футбол. И знаешь, что служит им воротами? Две выветренные колонны того самого древнего Рима. Такое вряд ли где увидишь. Либо есть колонны, но нет солнца, либо нет таких древних колонн, либо мальчишек не пускают туда поиграть.

– Ты прав, – улыбнулся Алексей. – Вспомним того же Гоголя. Он говорил: «Европа для того, чтобы смотреть, а Италия для того, чтобы жить». Он считал, что тут не только легче дышится, не только ярче солнце светит, но и на версту ближе к Богу.

– Прекрати рисовать Рай, итальянцы не ангелы… – я покачал головой.

– Конечно, ты прав, тут не всем все нравилось. У Марины Цветаевой я где-то прочел такие разочарованные нотки в письме: да, конечно, красиво, но ничего особенного – все как везде.

Но, в основном, это восторг.

Если вспомним XX век, то, конечно, именно такое отношение было у Горького. Он-то итальянцев прекрасно понимал. Я думаю, вот кто больше всех страдал и был наказан судьбой за разлуку с Италией.

Помню рассказ покойного друга моего, Льва Эммануиловича Разгона, который в качестве пионервожатого сопровождал в Москве делегатов съезда «юнкоров» – юных корреспондентов.

Они пошли относить приветственное письмо Горькому. А классик пролетарской литературы в это время уже жил в прекрасном шехтелевском особняке у Никитских ворот, правда жил, практически, под домашним арестом.

Он их пригласил войти, пил с ними чай с сушками, а потом провожал по круглой лестнице к выходу, где за портьерами стояли чекисты – все было нормально, все под контролем.

А Разгон, молодой восторженный юноша, идет сзади, рядом с хозяином, и говорит: «Ох, Алексей Максимович, какой же у вас дом красивый!..» На что классик сумрачно отвечает: «Эх, милый, ты домов-то красивых не видал. Это не дом, это сортир!..»

Этот ответ так поразил Разгона, что много-много лет спустя, проведя уже семнадцать лет в лагерях, потом, выйдя на свободу и став знаменитым писателем, провожая меня в Италию, попросил: «Алеша, поезжай в Сорренто, поезжай на Капри. Посмотри на дом Горького. Что же это за дом такой, если для него особняк Шехтеля – это сортир!»

Я поехал и посмотрел. Ничего особенного…

Между прочим, в 2009 году Максим Горький на Капри вернулся. В виде литературной премии.

Но это уже совсем другая история!

Заключение

Сказка всегда лучше правды

Чао, Италия!

В той самой римской квартире, которую я описывал в начале книги, нам предстояло встретить Рождество и Новый год.

Наши дети, как и положено, скромно принесли небольшой, на трех листах, список желаемых подарков.

Пришлось проводить спецоперацию «Дед Мороз». Она заключалась в переодевании меня в этого персонажа, после чего я пробежался через длинный цокольный балкон до окон центральной комнаты, держа в руках большой мешок. В саму комнату уже были вызваны дети, но они стояли спиной к стеклу.

Когда я выложил подарки из мешка, то махнул рукой.

Жена, как и было договорено, вскрикнула: «Смотрите!..»

Дети обернулись, я громко выкрикнул «Хо-хо-хо!» и ринулся бежать прочь по балкону.

Пока дети открывали тяжелую дверь, чтобы схватить подарки, я уже входил в комнату изнутри квартиры, тревожно спрашивая, что случилось и кто кричал.

Потом, когда все обертки подарков были разорваны, крики восторга отзвучали, а дети легли в постели, меня позвала к себе дочь.

Ей в тот момент было восемь лет.

Я сел на кровать.

– Скажи, это был ты? – тихо спросила она.

– А что? – ответил я вопросом на вопрос.

– А то, что ты не снял свои очки.

Мы помолчали.

– Дело не во мне, – продолжила она. – Дело в Саше, он мог тебя узнать.

– Ну, и что? – неопределенно спросил я.

– Понимаешь, он маленький и верит в Деда Мороза. Зачем его этого лишать. Нельзя, чтобы он узнал, что это был ты.

– А ему кто-то скажет? – спросил я неопределенно.

– Я точно не скажу, – ответила дочь. – Я считаю, что сказка всегда лучше правды.

Она так ему ничего и не сказала.

И это правильный поступок, потому что «гарри поттеры» и «хоббиты» для детей, а также «аватары» и дэны брауны для взрослых сейчас популярны именно потому, что у людей наблюдается дефицит сказки.

И с этим дефицитом жить очень тяжело, особенно в наше суровое время.

Тем более, взрослому.

Человек двадцать три часа в день убеждает себя и окружающих, что надо быть реалистом, но один час в день обязательно отдает себя мечтам и фантазиям, никому не признаваясь в этом.

Он стесняется этих фантазий, сухо называя их «планами на будущее».

У современного человека мало сказки и много быта.

На повестке дня жена, дети, кризис, отчаянные попытки остаться на плаву.

Старые кроссовки, в которых когда-то было легко отправляться в любое путешествие, давно истлели – ты давно знаешь, как будут устроены твои ближайшие двадцать лет.

Они будут устроены так: ты будешь брать кредиты и все время их отдавать. А еще смолоду ты начинаешь готовиться к пенсии, отправляя часть зарплаты в пенсионный фонд.

Правильно, надо сделать все, чтобы твоя старость была обеспеченной.

Но, потом, в обычный день, придя с привычной работы и сидя в своем уютном доме, кредит за который, наконец, выплачен, ты вдруг начнешь беспомощно оглядываться.

Ты попытаешься вспомнить, а ради чего ты это все строил и вырывал у жизни. Где те праздники, которые останутся с тобой, потому что человеку свойственно вспоминать только лучшее.

Где тот ветер, который надувает твои паруса.

И тогда, я уверен, ты изменишь свою жизнь, осознав, что главное в ней – это радость открытия чего-то нового и сказки, которые ты превращаешь в явь, что, как выясняется, не так сложно.

Как доказательство такого выбора и написана эта книга об Италии – стране, которой можно сказать «Чао!», но только с надеждой скорее вернуться назад.

Вернуться, чтобы часами разговаривать с Алексеем Букаловым, пить дешевое молодое вино с резким сыром, видеть бездонное ночное небо, мальчишек, играющих в футбол среди выветренных колонн.

И, конечно же, ходить в одиночестве мимо Стены раздумий императора Адриана, дотрагиваясь до камня, до которого совсем недавно дотрагивался он.

Всего две тысячи лет назад.

Благодарности и поклоны

Матвей Ганапольский благодарит за помощь в написании этой книги:

Алексея Букалова, а как же иначе…

Его очаровательную супругу Галину – доброго ангела-хранителя их дома, одну из самых очаровательных женщин, которых я встречал.

Мою жену Тамуну, – за то, что убедила меня поехать в Италию и научила чувствовать эту страну.

Итальянского певца Пино Даниеле – кто не слышал этого гения, найдите и послушайте. Это что-то среднее между джазом, шансоном и соулом. В Италии собирает стадионы. Он из Неаполя, его песни сочатся солнцем и вином. Когда я писал книгу, его диски все время играли, чтобы не потерять ощущение Италии.

Content

Матвей Ганапольский
Чао, Италия!

Вступление

Как появилась идея этой книги

Адриано Нечелентано

Цена и Сила

Кризис по-итальянски

О пользе открытий

Великолепный Букалов

О пользе кухонных разговоров

Для чего написана эта книга

Часть первая Итальянская кухня

Еда как национальная идея

Боже, они не знают, что такое тост!

Сказки для толстяков

Мама, ставь воду! Марио приехал!

Как пойти в итальянский ресторан и не выглядеть идиотом

С миру по нитке – итальянцу обед…

Пицца как сумасшествие

Сногсшибательное «лимончелло» и чача по-итальянски

Что в бутылке и как сделать обед на «феррагосто»

Часть вторая Монументы

О пользе развалин

Этот нехороший Феллини

Папа, купи мне колизей!

Идите в баню!

Не верь глазам своим!

Красавчик Рафаэль и злобный Микеланджело

Император Адриан – рабочая косточка…

Замочная скважина – хоть на «сотбис» выставляй

Не пей из фонтана – козленочком станешь!

Кто, кто в теремочке живет?

Скромно, но элитно

Полуостров сокровищ

Часть третья Муссолини

В тени великих предков

Россия и Италия – мистическая близость

Цезарь XX века

Диктатор-строитель

Обыкновенный фашизм

Сердцеед, пиарщик, кинематографист и просто душка

Будь проще, и к тебе потянутся!

Часть четвертая Ватикан

Крест и картошка

Обидчивые папы

Мал, да удал!

Хочешь быть Римским Папой – будь им!

Вперед к традициям!

Театральный кружок Иоанна Павла II

Папская вертикаль

Ватиканские развлечения

Красавцы-мужчины…

Часть пятая Русская Италия

Да здравствуют аферисты!

Сапог притяжения

Экскурсовод Синьор Николо

Обитель богов

Заключение Сказка всегда лучше правды

Чао, Италия!

Благодарности и поклоны