Людмила Леонидова

Мужчина высшей пробы

ПРОЛОГ

Загс, несмотря на всю казенность и официоз, показался Оле очень праздничным. Нарядные люди, ведущие тихие беседы в ожидании церемонии, огромные букеты цветов, расставленные по залу, а в центре она сама в отражении зеркал, в сказочно воздушном убранстве невесты. Все так волнительно — и фата, и шлейф от белого свадебного платья…

Двое ангелочков, близнецы Маша и Даша, давно готовые к своей важной миссии — нести шлейф за невестой, от утомительного ожидания извелись и пошаливали.

Родственники украдкой поглядывали на часы. Распорядитель уже дважды переносил время свадебной церемонии.

— Сейчас-сейчас он приедет, не волнуйтесь, — шептал отец жениха, седой мужчина в темном костюме, наклоняясь к Олиной бабушке. Чувствовалось, что он сам сильно волновался, а потому оправдывался: — Вчера ночью Кирюша мне звонил, прямо перед вылетом из аэропорта, говорил, что никаких задержек рейса не предвидится. Я выяснял, самолет действительно прилетел вовремя.

— Да-да, я знаю, — абсолютно спокойно отвечала бабушка Таня.

Не по годам стройная и ухоженная, она поглядывала на красавицу внучку, буквально парящую в этот день в облаках. Поглядывала, вспоминая ушедшую молодость и думая о чем-то своем.

— Я же говорил, хоть бы на денек пораньше. Ему и переодеться с самолета нужно, и в порядок себя привести. Ведь буквально с корабля на бал! — продолжал отец жениха, в нетерпении поглядывая на массивные входные двери в загс.

— Так ведь Олечка объяснила, что рейсов не было! — Счастливо улыбаясь и радуясь за любимицу, Татьяна механически отвечала собеседнику, скорее для того, чтобы успокоить пожилого человека, считающего себя ответственным за опоздание сына.

— Ведь такое событие! Такое событие! Раз в жизни случается! — продолжал сокрушаться он, абсолютно не внемля увещеванием бабушки невесты.

Гости маялись, утомленные ожиданием. Секретарь, выходя несколько раз со списком, выкрикивала фамилии жениха и невесты. Распорядитель свадебной церемонии продолжал переставлять очередь.

Только невеста не унывала, оставаясь веселой и жизнерадостной. Она все знала точно о своем ненаглядном.

— Олька, может, тебе поправить макияж, кажется, правый глаз смазался? — предложила заботливая подруга Леля, доставая косметичку из сумочки.

— Давай, — сразу же согласилась невеста. — Я теперь только с Машкой и Дашкой передвигаться могу, хвост мешает. — Стоя без движения на одном месте, Оля прикрыла свои прекрасные синие глаза, подставив подруге хорошенькое личико.

— Так-так, — закусив губу и старательно обновляя подводку, приговаривала Лелька, затем, отодвинувшись на расстояние, словно художник, любующийся своей картиной, пропела: — Ну, Олька, ты сегодня улет!

Светлые волнистые волосы, обычно свисающие прядками до подбородка, парикмахер подколол на затылке, изобразив высокую вечернюю прическу. Неяркая подводка для губ, чуть розовые румяна, светлый прозрачный наряд и фата, словно нимб, придавали облику Оли божественное свечение. Не зря однажды ей предложили сняться в кино. Известный режиссер назвал ее девушкой с харизмой. Она, порывшись в словарях, нашла, что слово означает божественный дар.

«На вас бог фонариком посветил, — сказал ей тогда мэтр, — это не с каждым случается».

Сегодня это свечение проявлялось особенно.

Свадебный марш Мендельсона, то и дело доносившийся из главного зала, бодрил, напоминая всем, что вот-вот…

Вдруг откуда ни возьмись среди нарядных гостей появилась девчонка в потертых джинсах и серой застиранной майке.

— Кто тут невеста Кирилла Петровича? — с напускной и чуть грубоватой небрежностью, запыхавшись, выдохнула она.

— Я, — продолжая светиться, отозвалась Оля.

— Кирилл Петрович не прилетит… — отдышавшись, заявила нежданная гостья и, обведя глазами толпу, добавила: — Он не сможет.

— Как не сможет? Почему? — ахнули присутствующие, в испуге таращась на девчонку.

— Его в заложники взяли! — выкрикнула девочка.

— Кого?

— Директора нашего лицея, Кирилла Петровича!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В лицей к Кириллу Петровичу Заломову Оля попала случайно, ее направили на дипломную практику из педвуза.

«Показательная школа Заломова, — твердили со всех сторон, — экспериментальный лицей!»

То, что позволяли делать в заломовском лицее, не разрешалось нигде: западная система обучения, к каждому индивидуальный подход, специальные учебники и программа! К тому же почти все учителя — мужчины!

И на тебе, Ольге подфартило! Кто возле ее фамилии в списке дипломников педвуза поставил галочку, ей неизвестно до сих пор! Только она, одна-единственная с курса, удостоилась такой чести.

На первый свой в жизни урок по литературе она доготовилась до того, что накануне ночью чуть не упала в обморок. Отец, широкоплечий, спортивный мужчина с военной выправкой и характером командира, зашел в ее комнату и, увидев бледную дочь, словно молитву, повторяющую что-то про себя, рассердился.

— Ты же на ногах сорок пять минут не выстоишь! — набросился он на нее. — Марш спать!

— Па, разбуди меня в шесть часов, — спотыкаясь, еле добрела до кровати будущая учительница.

— Да уже два ночи, ты можешь прямо сейчас к своему Заломову отправляться, и ложиться не придется, — прогудел своим низким голосом отец.

В доме все были в курсе, какую удачу она ухватила: и отец, и мама, и даже бабушка, совсем не последний человек в их семье.

Проснулась Оля без побудки, сама, ни свет ни заря вскочила. Долго причесывалась и одевалась. Даже чуть-чуть подкрасилась.

Свой первый урок она выучила наизусть, но волновалась все равно.

Все бы шло как по маслу, но…

Ученики, чувствуя ее волнение, старались помочь: и к доске только лучшие по желанию выходили, и отвечали без запинки, и дисциплина — муха не пролетит, и даже мальчишки не пытались с ней заигрывать. На предыдущей практике собственная внешность настолько ее подводила, просто нет слов! Хоть и одежду посолиднее выбрала, чтобы постарше выглядеть, — ничего не помогло! Мальчишки хихикали, про эротические стихи Пушкина стали выспрашивать, ненужную дискуссию навязали. Ей трояк комиссия за открытый урок влепила.

Может, поэтому в показательный лицей отправили, чтобы у лучшего директора поучилась?

В общем, ученики в заломовском лицее вели себя как бесполые существа. Щекотливые темы не затрагивала. Ее не экзаменовали, словом, будто она в своей институтской среде просто так с сокурсниками беседу вела. По теме, про любовь Анны Карениной к Вронскому, говорили умно, без стеснения. Каждый высказывал свою точку зрения, достаточно деликатно касался безудержной страсти героини к любовнику, не вызывая насмешек со стороны одноклассников. Чудо какое-то, да и только! Себя по школе помнит. Стоило хоть намек «про это» сделать, так такое начиналось!

И так все бы шло хорошо, и она бы закончила урок как по маслу, если бы в класс, извинившись, не вошел сам Заломов.

— Не вставайте, — предупредил он, усадив всех за парты движением руки.

Она сразу отметила, что авторитет Кирилла Петровича в этой среде не подлежал сомнению. Мальчишки смотрели на него с уважением и гордостью, а девочки с любовью и трепетом, и между ними существовало такое невидимое единение, что Оля сама себе тут показалась лишним, ненужным человеком, случайно заглянувшим в дружную компанию на огонек. Десятки глаз, только что устремленных на нее с любопытством и даже каким-то участием, вдруг потеряли к ней всякий интерес.

Между директором и учениками возникли общность и взаимопонимание, как в дружной семье: одному стоит бросить ничего не значащее слово, совсем непонятное постороннему, как все тут же подхватывали, сооружая из него шутку или насмешку. Скрытую от постороннего глаза иронию — вот что сразу почувствовала она: мол, «мы поддержали студентку, как вы просили! Только для вас, уважаемый учитель! Она так себе, серенькая личность! Коль вы пришли, мы можем сбросить тяжкий груз помощи и чувствовать себя свободно!» В одно мгновение ощутив себя чужаком, Оля растерялась и сбилась с темы.

Огорчившись и ужасно рассердившись сначала на саму себя, а потом и на директора, она думала только об одном: что его сюда принесло?

Добубнив под легкий шепот учащихся свой вызубренный урок, будущая учительница услышала спасительный звонок и, расстроившись окончательно, даже забыв дать задание на завтра, вылетела из класса.

Кирилл Петрович догнал ее в коридоре.

Атмосфера школьной перемены: шум, гам, топот, как в любой обычной школе, — не давала услышать директора.

— Ну, вы что, Ольга Алексеевна, приревновали меня к ребятам?

— Я? — Оля сделала вид, что не догадывается, о чем это он.

Ей показалось, что глаза Кирилла Петровича смотрели на нее с сочувствием и иронией.

Директор лицея оказался совсем не старым, как ей показалось при первом знакомстве в его кабинете, просто выглядел солидно: в костюме, с галстуком, идеально выглаженная сорочка, ботинки начищены до блеска, и сам весь из себя мужчина крупного телосложения. Волевое лицо и строгий взгляд. Таких раньше рисовали на агитационных плакатах «Ты записался в добровольцы?» или «Даешь стране угля!». Она видела в старых бабушкиных альбомах.

Суровость образа заставляла бояться.

Однако ребята вовсе не боялись, а уважали и любили его. Это Оля заметила сразу.

— Пойдемте поговорим? — стараясь перекричать гвалт, мягко предложил он практикантке.

Его лицо осветила улыбка. На таком близком расстоянии его необычное обаяние чувствовалось особенно. Именно оно располагало людей и вовсе не страшило.

Не успела Оля ответить, как у него зазвонил сотовый телефон, а на нее откуда ни возьмись набросилась подруга Лелька.

Извинившись, директор отошел в сторону.

— Все о’кей, — затараторила подружка. — Я после тебя к ребятам в класс заглядывала.

Лелька училась с ней на одном курсе и практику проходила буквально в двух шагах, в соседней школе. Не унывающая ни при каких обстоятельствах, Лелька, зная, как волнуется Оля, примчалась ее поддержать.

— Им понравилось! — перекрикивая гогот и шум перемены, почти в ухо орала она.

— Что понравилось? — Оля с недоверием посмотрела на Лельку потухшим взглядом.

— Костюмчик твой. Девчонки фасончик оценили. Небось всю Москву обегала, чтобы его найти?

— А мальчишки? — иронизируя больше над собой, чем над подругой, усмехнулась Оля.

— А мальчишки твой электронный адрес попросили, хотят по душам потолковать! Да не расстраивайся ты, все хорошо! Ну, я помчалась, а то на свой урок опоздаю. Пока. — Лелька звонко чмокнула Олю в щеку.

Этот жест, видимо, не очень-то принятый в стенах школы, удивил директора, он даже оторвался от трубки и с удивлением взглянул на подруг.

— К сожалению, я тоже должен бежать, — показывая на телефон, прервал разговор Кирилл Петрович, — но мы с вами обязательно потолкуем. Если хотите, прямо завтра.

Оля кивнула.

— Ну вот и хорошо, до завтра.

Однако, заметив ее огорченное лицо, он показал в сторону убегающей Лельки и пошутил:

— Целоваться не будем.

Как добрела до дома, Оля даже не помнила. Вовсе не собираясь завтра слушать нравоучения, будущая учительница зашвырнула в угол комнаты хорошенький дамский портфель, который так долго выбирала именно для этого случая, и, как была, прямо в одежде бухнулась на кровать.

Бабушка Татьяна, заглянув в комнату и увидев зарывшуюся в подушки внучку, подсела к ней. Обняв за плечи, она повернула ее к себе и заглянула в полные слез глаза:

— Ты что? Опять неудача?

— Ба, да все было прекрасно: и ребята замечательные, и умненькие, и уровень подготовки на высоте.

— Так в чем дело?

— Не знаю!

— В тебе?

— В нем! Все дело в нем! — в сердцах выкрикнула Оля.

— В ком — в нем?

— Ну как ты не понимаешь?! В Заломове, в этом директоре лицея! Понимаешь, он вошел под конец в класс, и весь мой урок под откос пустил.

— Как это так? — не поняла бабушка.

Строгая, прямая, всегда ухоженная, Татьяна принимала живое участие в жизни своей любимицы, опекала, не давала в обиду, когда чересчур строгие родители вмешивались в жизнь дочери. Ее советы всегда были дельными.

— Не ты ли говорила, что он самый-самый? — удивилась бабушка.

Не отвечая, Оля сделала сердитое лицо.

— Нет? Расскажи мне про него? — попросила бабушка, думая о том, как защитить внучку от монстра-директора.

— Он такой… такой… — У Оли не хватало слов.

— Злой?

Оля замотала головой.

— Надменный?

— Да нет же, бабушка, нет.

— Просто неприятный человек? — словно догадавшись, протянула бабушка и сама себе закивала головой.

— Ну что ты, ба? Он обыкновенный. Нет, совсем не обыкновенный, — сама себе возразила Оля. — Все ребята в него по уши влюблены.

Бабушка с непониманием пожала плечами:

— Как-то ты бестолково объясняешь: и не противный, и не заносчивый, и не привереда? Что-то я не понимаю, какой он?

— Какой-какой? Сама не знаю. — Оля приподнялась с подушки и села, сделав задумчивое лицо. — Я приведу тебе пример, ты поймешь сама. — Она вытерла заплаканное лицо тыльной стороной ладони. — Недавно в одной компании… в общем, мы тусовались у Лельки. Там были самые симпатичные девчонки из нашей группы: и Лелька, и Тамара…

— И ты, — убирая растрепанные светлые прядки волос с заплаканного лица внучки, улыбаясь, добавила бабушка.

— И я, — не возражая против того, что ее считают красивой, добавила Оля. — А Денис привел девицу с конкурса «Мисс Очарование». Она была очень… очень. Не то чтобы красивее наших девчонок, даже не знаю, как тебе объяснить.

— Попробуй.

— Контактной, милой, обаятельной. Она все время улыбалась, от нее словно лучики исходили… — Оля сама задумалась. — Мы на ее фоне оказались такие обыкновенные. И все мальчишки нас побросали — весь вечер только с ней да с ней. Понимаешь, о чем я?

— Так он красивый и добрый? — Наконец-то поняв, Татьяна закивала. — И все ребята только с ним да с ним?

Оля промолчала.

Татьяна, поглаживая по плечу внучку, задумалась.

— Попробуй у него поучиться. Стань такой же!

— Ага, буду на него смотреть и, как попка, повторять, — гордо тряхнув светлой головкой, скривилась Оля.

— Я не об этом. Чтобы понравиться, не стоит подражать кому бы то ни было! Никогда не появится второй Чаплин, второй Пушкин и даже второй Макаренко, хоть он и просто талантливый педагог. Попробуй понять, чем он, твой великий Заломов, смог завоевать сердца ребят: обаянием, силой характера, умом?

— Он притягивает, как маг.

Татьяна подняла брови.

— Ты должна смириться, что никогда не станешь такой же. Ты можешь быть другой, но любить тебя будут точно так же. Ты ведь этого хочешь, правда? Он тебя пригласил поговорить. Не отказывайся от такой возможности. От хорошего человека взять что-то вовсе не грех.

— Уговорила! — махнула рукой Оля.

Знала, что бабушка плохого не посоветует.

Еле дождавшись следующего дня, Ольга заявилась к директору на беседу.

— Заходите. — Увидев поджидающую под дверями кабинета практикантку, Заломов широким жестом пригласил ее войти.

И вновь, как в первый раз, перед мужчиной-«тяжеловесом», стойким непререкаемым авторитетом, Учителем с большой буквы Оля почувствовала себя маленькой и незначительной, каким-то неоперившимся птенцом. И вовсе не потому, что он вел себя как директора новомодных фирм, которых Оле неоднократно приходилось видеть в кино, показушно развалившихся в креслах навороченных кабинетов и свысока беседующих с молодыми сотрудниками или на ходу дающих указания многочисленной армии подчиненных.

Заломов был предельно скромен и прост, не выказывал перед будущей учительницей своей великости. Рассказывал о том, что любил, что ненавидел. О детях, которые были частью его жизни, о том, что он считал своим достижением и заслугой. Учитель по призванию, он гордился тем, что за годы, проведенные в школе, они из маленьких карапузов превращались в неуклюжих подростков, а позже в умных, образованных молодых людей. Он не стремился подчеркнуть ни своего явного преимущества над практиканткой, ни силы обаяния, которым он, несомненно, обладал.

Взрослый, сильный мужчина вел с ней себя на равных.

А после беседы… предложил работу у себя в школе. Это было для Оли так неожиданно!

Позже, прокручивая их разговор в голове, она припоминала, как это произошло. Конечно, же, Заломов попросту интервьюировал ее! Но у нее, несомненно, был выбор: она могла промолчать, не показывать своего отношения к его мыслям, не высказывать своего мнения. Однако, эмоциональная по натуре, она долго держать себя в руках, конечно, не смогла бы. А потому признание вырвалось непроизвольно.

Речь шла о выборочной памяти выпускников. Заломов рассказывал, как ребятам навскидку предложили запомнить и выбрать из нескольких десятков слов наиболее важные для них. Много он перечислять не стал, а назвал только самые новомодные словечки, те, что у молодежи на слуху: гламур, тусовка, винтаж, секс, любовь, улет, оттяжка и прочие.

— И что чаще всего запоминали и выбирали ребята? — поинтересовалась Оля.

— К сожалению, не то, что бы хотелось, — улыбнулся Кирилл Петрович.

— А я бы выбрала любовь, — неожиданно для самой себя произнесла Оля.

Кирилл Петрович заглянул в синие-пресиние глаза Ольги и с таинственной улыбкой произнес:

— Тогда я выбираю вас.

— В каком смысле? — покраснев, спохватилась она.

— Предлагаю вам место в моем лицее и… классное руководство.

Для Оли и для распределительной комиссии в ее вузе это был шок.

Заломов первый раз предложил постоянную работу практикантке из их вуза.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Своих учеников в лицее Кирилл Петрович знал всех. Занимался ими не для показухи и отчетности, а потому, что считал это своей профессией, которую любил по-настоящему. Мальчишкам из неполных семей уделял особое внимание. И велосипеды им во дворе лицея чинил, и на мотоцикле учил ездить, и в баскетбол играть. Не гнушался директор и в летние лагеря с ребятами ездить, и в походы ходить.

Даже девочки к нему с сердечными делами обращались. В школе про необыкновенного педагога целые легенды складывали.

Поговаривали, что однажды с одной ученицей выпускного класса случилось несчастье. Забеременела она от какого-то взрослого мужчины, который ребенка признавать не хотел. Так Кирилл Петрович сам разыскал нерадивого папашу, побеседовал с ним по душам. Тот, как выяснилось, не беспричинно отказывался от возлюбленной: не очень уверен был в своем отцовстве. Ветреной казалась ему будущая мама его ребенка: из неблагополучной семьи, сама вертлявая, непоседа, в коротких платьицах бегала, всем глазки строила. После долгих переговоров при участии директора решили не подвергать жизнь девочки опасности — пусть рожает. В том случае, если отцовство будет доказано, мужчина беспрекословно обещал узаконить отношения с девочкой.

С тех пор прошло семь лет. Родившийся мальчик уже в первый класс к Заломову ходит. Девочка выросла из коротких юбочек, превратившись в хорошую маму, и второго ребенка поджидает. Муж счастлив. Считает, что если бы не Кирилл Петрович, упустил бы свою жар-птицу.

Бабушка Татьяна оказалась права — подражать Кириллу Петровичу не стоило. К примеру, не пошла бы Оля к мужчине добиваться, чтобы он женился на ее ученице, не в ее это было характере.

Зато послушать девчонок и понять про все тайные первые влюбленности, которые едва-едва просыпались в их юных душах, — это было по ней! Как заколотилось сердце, когда, стоя перед расписанием на стене, одна лицеистка обнаружила, что урок физкультуры будет проходить совместно с параллельным классом, в котором… учится ее тайный возлюбленный. А значит, она его лишний раз увидит, сможет подойти и переброситься парой фраз. И от такого предстоящего события эта девчонка на ее, Олином, уроке литературы витает в облаках и только думает о том, что вот-вот через сорок пять минут случится это важное событие в ее жизни, которое никто не поймет.

«Что за глупость? — скажет ей мама. — Ты же можешь просто подойти к нему во время перемены или после уроков и перекинуться теми же самыми словами?» — «Нет, мама, ну как ты не понимаешь?! Он же ни о чем еще не догадывается!»

Мама все равно не поймет, а вот Оля поймет. Сама недавно так же стояла перед расписанием, озираясь, как бы никто не заметил, что она высматривает вовсе не свой класс, а тот, в котором учился мальчик — ее первая любовь. И не важно, что она ее выдумала. А тогда… Как у нее пересохло в горле и сердце чуть не выскочило, когда на выпускном на дискотеке избранник дотронулся до ее груди. Онемела она от первого прикосновения, слова не могла из себя выдавить, а потом всю ночь не спала!

Некоторые признавались ей в том, что они тайно влюблены в Кирилла Петровича. Красивая зеленоглазая девушка Катя Земцова, считавшаяся в школе ребенком из неблагополучной семьи, однажды решила исповедаться перед Олей. Мать Кати, бывшая актриса, оказавшись невостребованной, запила. Отца не было вовсе или потерялся в разгульной молодости Катиной мамаши. В видном, авторитетном, талантливом педагоге Заломове Катя нашла все, чего ей не хватало в жизни: наставника вместо отца, рыцаря вместо навязчивых поклонников, осаждавших привлекательную и на вид вполне зрелую девушку, оказавшуюся без родительского присмотра. Оле стоило немало труда уговорить Катю любить Кирилла Петровича издалека, как икону, не навязывая своих чувств. Хотя девушка оказалась не по годам искушенной в сексе и не скрывала это от Оли.

Молодая учительница постаралась втолковать беспутной девчонке с вульгарно размалеванными глазами, что та может поставить любимого человека в затруднительное положение, что следует потерпеть до окончания школы…

Катя с недоверием внимала уговорам юного педагога. Она знала о Заломове все и даже разведала про его личную жизнь.

Собственно никакой личной жизни у Кирилла Петровича не было. Сразу после педвуза его забрали в армию. Он от службы не увиливал, не косил, и это вызывало уважение у мальчишек. Но армия обернулась личной трагедией — разрушила любовь: однажды он получил письмо от любимой и необыкновенно красивой девушки, которая отказалась его ждать и выходила замуж за другого. Легендой обрастали подробности этого письма. Все дружно осуждали неверную красавицу, приписывая ей качества ветреной, корыстолюбивой ведьмы.

Переживал Заломов измену или нет, никому не известно, только после обожаемый педагог «в любовных связях замечен не был». И это радовало не только Катю, согласившуюся ждать своего часа, но и, как чувствовала Оля, многих других. Он был для ребят вроде пастора, любовь которого принадлежала только Богу. В случае с Заломовым — любимой школе, а потому всем. Правда, самые смелые из девчонок пробовали кокетничать с ним, но он безупречно справлялся с ролью пастора, оставаясь одинаково ровным со всеми. Эти душещипательные тайны мадридского двора Оля постепенно узнала от своих учеников. Он вошла к ним в доверие, и они тоже полюбили ее, конечно, не так, как директора, а по-своему. Молодая учительница, сама совсем недавно сидевшая за школьной партой, нашла путь к их сердцам, и они поверяли ей свои тайны. Оля так же, как директор, проводила с ребятами много времени. Даже когда Кирилл Петрович предложил поехать вместе с ним в летний лагерь, согласилась. Хотя Лелька зазывала на море в Турцию, страшно удивляясь, что она так прилипла к этому показательному лицею.

— Там компания собирается, ребята из института, Денис, — уговаривала она подругу.

— Ну и что?

— Если тебя Денис уже не интересует, то, может, дискотеки, развлечения, восточные танцы, а? — Рыженькая Лелька приложив два вывернутых пальца ко лбу, извиваясь голым животом, изображала из себя танцовщицу. — А ты куда? Комаров на подмосковных болотах кормить? За детей отвечать?

Оля только загадочно пожимала плечами. Она и сама удивлялась. Действительно, что ее потянуло в летний лагерь? Она пока не могла ответить себе на этот вопрос.

— Ну хоть на день рождения к Денису ты пойдешь? — тормошила ее Лелька. — Его папочка на сей раз большую тусовку в их богатом доме устраивает.

— Он меня не приглашал.

— Ты письменного приглашения в пахнущем розами конверте ждешь? Денис мне устно для тебя его передал и еще обещал позвонить. Этого не достаточно? Потом, мне кажется, он боится, что ты ему откажешь. Поэтому меня попросил. Ты ведь со мной пойдешь?

— Не знаю. Вроде бы я давно с ним… не общаюсь. И не хочется.

— Почему?

— Ох, Лелька, сама не знаю почему. Я теперь как-то оторвалась от нашей институтской компании.

Оля понимала, что дело, видимо, не в этом.

— А мне хочется, — тряхнула рыженькой головой Лелька. — Может, среди знакомых его папочки я какого-нибудь олигарха подцеплю.

— Моя бабушка говорит, что на всех олигархов не хватает, — пошутила Оля.

— Я все-таки рассчитываю, а вдруг?

— А я, поскольку ищу вовсе не олигарха…

— Тебе не надо искать. Дениска — готовый жених. Ходят слухи, он тебе телефон оборвал.

— А по моим слухам, он ту девчонку, «Мисс Очарование», давно обхаживает.

— Ты что, ревнуешь?

— Нет. Просто мой возлюбленный будет любить только меня и никого больше! На другое я не согласна!

— Ах! — Лелька дернула плечиком, изображая из себя капризную девчонку. — А я согласна, не возражаю делиться. — Лелька, выскочившая по молодости замуж, родившая двойню и пережившая развод, в свои двадцать два не раз поддразнивала мечтательную подругу. — Лучше подумай, в чем пойти, там и вправду богатые соберутся. Все в прикиде будут, а мы?

— Я еще не сказала, что пойду.

— Олечка, ну ради меня. Поддержи несчастную. — Лелька сжала кулак, словно хотела собрать в него, как клоун, капающие слезы. — Моих бедных деток, Дашку и Машку, без наследства хочешь оставить? Их родной папочка мне по тысяче рублей на каждую алименты платит. И то не всегда, — серьезно добавила она.

— Ладно-ладно, не разрывай мне сердце, согласна я! Только, если попусту время потратишь…

— Твое или мое?

— Ну конечно, свое. Хоть я и единственный ребенок в семье, и эгоистичный, так считают мои родители, но, во-первых, так нежно к себе не отношусь, а во-вторых… подругу в беде не оставлю. Поедем олигарха тебе искать!

— Ой, Олька, — Леля смачно чмокнула в щеку подругу, — я ведь правда считала, что ты не согласишься.

— Почему?

— Если честно, то ты в последнее время какая-то странная стала. Все о чем-то думаешь… или о ком-то? Подруге признаться не хочешь!

Оля покачала головой:

— Не в чем признаваться!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Признавайся, признавайся, где был? — кричала взбалмошная мамаша на вполне взрослого юношу, нового ученика, которого привела в класс Ольги.

Новенькие приходили в лицей, как правило, в начале учебного года.

Максим был исключением. Мама привела его даже в середине четверти. За несколько минут до встречи Оле позвонила завуч.

— Ольга Алексеевна, принимайте нового ученика.

— У меня в классе комплект ребят. Даже посадить некуда, — возразила Оля.

— Что-нибудь придумаем.

— Удивительно как-то, старшеклассник посреди года?

— Они из другого района переехали. Мальчику далеко ездить в старую школу.

— Если вы настаиваете, пусть приходит.

— Мне бы хотелось, чтобы вы как классный руководитель побеседовали с мамашей.

— Прямо сразу? Может, пусть поначалу освоится?

— Лучше сейчас.

— Есть о чем?

— Да уж! У меня нет сил! — Завуч тяжело вздохнула.

— Что-то не так?

— Увидите сами.

Несмотря на то что решения администрации не обсуждались, Оля, чувствуя подвох, съехидничала:

— В знаменитый лицей захотелось?

— Возможно, — согласилась завуч. — Но мальчик хороший, интересный. Только вот мамаша… Попробуйте найти с ней общий язык.

— А что, трудно?

Завуч не отозвалась.

Оля не могла понять, почему завуч так настаивает на беседе с мамой Максима, ровно до того момента, пока они не появились в классе.

Максим оказался широкоплечим высоким юношей, не по годам рослым, еле умещающимся за партой. Внимательный и чем-то подкупающий взгляд, манера держаться напоминали Оле кого-то. Только кого? Припомнить она не могла. А вот мама!

Эффектная, броско одетая, ухоженная женщина, совсем не похожая на мать такого взрослого юноши, всем своим видом являла образец самоуверенности и нахальства.

— Макс до двенадцати лет был идеальным мальчиком, нежным, послушным, как девочка, а теперь в него словно вселился бес! — переступив порог, тут же заявила она, вовсе не стесняясь, что унижает взрослого молодого человека. — Представляете, сейчас вот собрались ехать к вам в лицей, он ничего не сказал и исчез. Я всю милицию на ноги подняла, думала, случилось что, а он как ни в чем не бывало заявляется и не говорит, где был!

— Максим, пойдем, я тебя познакомлю с ребятами, а мы поговорим с мамой, — решила защитить мальчика Оля.

Максим неохотно поднялся со своего места.

Оля отвела его в соседнее помещение, где ребята готовились к контрольной.

— Прошу любить и жаловать. У нас новый ученик. Максим Скобцев, — представила она чуть засмущавшегося юношу.

— У-у… — раздалось в классе.

Ребята, приосанившись, старались показаться взрослыми и не ударить в грязь лицом. Девчонки, многозначительно переглядываясь, оценивали новенького. Максим производил впечатление крутого парня.

— Не обижайте его, — как бы в шутку предупредила Оля.

— А приставать можно? — сделав кошачьи глаза, громко поинтересовалась Катя Земцова.

Максим густо покраснел.

— Если разрешит.

Оля вернулась к маме Максима.

— Я вас слушаю, Лариса Петровна.

— Это я бы хотела вас послушать. — Красиво очерченный рот сложился в кривую усмешку.

— Что бы вы хотели узнать? — не поддалась на вызов Оля.

— Как вы тут воспитываете детей?

— Мы вообще-то учим ребят различным дисциплинам. В возрасте Максима пытаемся выявить склонности, чтобы помочь выбрать дальнейший путь, — стараясь скрыть раздражение, пояснила Оля, — а воспитанием, тем более такого сформировавшегося юноши, занимается семья.

— М-да! — Высказывание Оли мадам Скобцева приняла совсем недоброжелательно. — Видите ли, милая девушка…

— Меня зовут Ольга Алексеевна. Я классный руководитель и преподаватель русского языка и литературы. Мне бы не хотелось, чтобы вы меня так называли.

— Хорошо-хорошо, я собиралась с вами поговорить по душам и думала, что такое обращение нас с вами сблизит. Не обижайтесь!

— Я не обиделась. Просто в нашем лицее это не принято.

— Так вот, мы с Максимом переехали в ваш район, потому что я развелась с мужем и вышла замуж за другого. А он, мой новый муж, живет, то есть теперь мы с ним живем в малоквартирном доме напротив вашего лицея. Вы, надеюсь, знаете, о чем я говорю? — Она многозначительно посмотрела на Олю.

— К сожалению, нет.

— Что вы, милочка? Ой, простите, запамятовала, как вас величать?

— Ольга Алексеевна.

— Это же элитный дом! Тот самый, что недавно построили. Он до сих пор во всех рекламных проспектах и на растяжках.

— Да-да, я вспомнила, чудесный дом! — чувствуя, что мадам Скобцева не успокоится, пока не увидит восхищения ее новым жильем, согласно закивала учительница.

— Так вот, как только Максим узнал, что я бросаю его отца, в него словно вселился бес. Домой поздно приходит, с компанией какой-то связался и отчиму грубит.

— Это естественно, — перебила ее Оля.

— Как вы можете такое говорить! — возмутилась мамаша. — Мой новый муж — уважаемый человек, известный в политике и бизнесе. Он отказывается терпеть выходки неуравновешенного подростка. Мы специально определяем его в ваш лицей. Наслышаны. И желаем, чтобы вы, воспитатели, приняли соответствующие меры.

— А в старой школе он как себя вел?

— Я вам и пытаюсь это рассказать. Он бросил старую школу, болтается бог весть где.

— Где, вы не знаете?

— Знаю. — Мадам Скобцева поджала губы. — К отцу таскается.

— А вы?

— Что я?

— Не разрешаете?

— После того как я ему сказала, что его любимый папаша на самом деле не его родной отец, он и вовсе с нами считаться перестал.

— Не понимаю, кто не его отец?

— Ну что тут не понимать? Когда я выходила замуж в первый раз, я, к несчастью, оказалась беременной… от другого мужчины. Я, естественно, скрыла это от будущего мужа. Мне удалось убедить его, что ребенок родился раньше срока. Ну, вы понимаете? В общем, это было так давно!

— А кто же настоящий отец ребенка?

— Можно, я буду с вами откровенна?

— Конечно, мы для этого с вами и беседуем.

— Встречалась я с одним очень положительным молодым человеком, с красным дипломом, подающим большие надежды, кстати, тоже, кажется, педагогический закончил.

Однако как вы понимаете сами, надежды — это перспектива. К тому же на зарплату учителя не проживешь! А я хотела жить сразу, а не через годы. Тем более нас жизнь разлучила. И как раз подвернулся состоятельный человек, бизнесмен. У него все было для такой девушки, как я. Вы понимаете, о чем я? Кстати, вы замужем?

— Какое это имеет значение?

— Значит, нет. В общем, когда Максик родился, мой муж был вне себя от радости отцовства.

— А тот, настоящий, отец?

— А-а, он вообще не знал о сыне. Перед тем как выйти замуж, я написала ему письмо: мол, увы, не могу вытерпеть разлуки, ну, вы понимаете?

— Не очень! Только это не имеет значения! Главное, чтобы вас понимал Максим.

— То-то и оно, после того как я честно призналась во всем, а ведь ребенку, в книжках пишут, надо говорить правду, не про капусту же, его словно подменили. Озверел ребенок. Никогда больше умных книжек читать не буду. И если до этого разговора он ненавидел только меня и отчима, то теперь порвал отношения и с отцом.

— Так он нашел своего отца?

— Нет, порвал с тем, кто его воспитал, то есть с моим первым мужем! Это так просто запомнить, почему все путаются? — Дамочка, щелкнув замком дорогой сумочки, вынула пачку салфеток и приложила одну из них к глазам. — Вы не представляете, какой до этого Максик был положительный мальчик. И в кино вместе с нами, и отдыхать к морю, даже машину вместе с отцом чинил, они вдвоем машины обожали, а теперь?

— Ну что вы хотите, у ребенка стресс.

— Стресс стрессом, а я хочу, чтобы он вернулся домой.

— А он что, еще и из дома ушел?

— А откуда же?

— Вы же про школу только говорили.

Мадам Скобцева вновь вздохнула.

— Где же он теперь обитает?

— У бабушки.

— Может быть, пусть пока там и остается?

— Нет, там совершенно иные условия. У нас в новом доме, — она вновь со значением посмотрела на Олю, — и бильярдная, и кабинет для него отдельный, и бассейн. Вы должны его заставить. Школа обязана прививать детям любовь к родителям.

— Мы попробуем. У нас работает постоянный психолог. Я вам ничего не обещаю. Но ваш сын мне понравился.

— Правда? — обрадовалась Скобцева. — Значит, договорились. — Она с облегчением вздохнула, словно переложив мешок с грузом на плечи Оли. — Я вам лично буду очень признательна. Вы понимаете, о чем я? У меня большие возможности: подарки к дню рождения, на праздники за мной и вообще. — Скобцева презрительно оглядела Олину скромную одежду: — Вижу, запросы у вас небольшие.

— Я… — Оля от возмущения потеряла дар речи.

— И еще я вашему руководству пообещала, что мой муж — я ведь вам говорила, он большой человек… — так вот, если что нужно для лицея, он похлопочет. Ведь всем что-нибудь нужно? Он в высокие сферы вхож. И вообще мы элитные родители!

— Я просто учитель. — Взяв себя в руки и поняв, что с такой мамашей лучше не выяснять отношений, сухо произнесла Оля. — Об этом вы можете поговорить с руководством лицея.

— Да-да, я слышала, у вас какая-то знаменитость работает, и учителя все за границей образование получали. Ведь так?

— Я могу сказать только о себе. Я окончила московский вуз.

— Значит, практику за рубежом проходили! — с уверенностью воскликнула мадам.

Оля почувствовала, что не должна разочаровывать элитную мамашу, но врать не хотелось.

— Нет.

— И никогда не бывали за границей? — Голос Скобцевой звучал угрожающе.

— Почему? Приходилось.

— Где же? — грозно наступала элитная мамаша.

— Во Франции. — Оля даже немного опешила от такой атаки.

Лицо мадам мгновенно подобрело.

— О, Париж! Елисейские поля! Монмартр! Надеюсь, вы были в Париже?

— В Париже была. — Оля вспомнила про поездку, и у нее невольно вырвалось: — Лувр незабываем!

— Ах, у меня как раз на Лувр не осталось ни капли времени. Проболталась в «Галерее Лафайет»? Слышали о таком магазине?

— Конечно, сеть магазинов по всей Франции, даже в маленьких городках на побережье они есть.

— Вы бывали на побережье?

Оля почувствовала, что ее авторитет в глазах мадам Скобцевой мгновенно подрос.

— Как раз там я провела больше всего времени.

— В Каннах? В Ницце?

— Нет. Я жила в маленьком городке между Марселем и Испанией… ребенком, с родителями.

— Ваши родители — обеспеченные люди, это хорошо! Вы, конечно, знаете французский язык?

— Я окончила спецшколу с французским языком, а потом учила его в вузе.

— Замечательно! В старые времена вся знать владела французским. Сейчас это такая редкость, прагматики — все учатся английскому!

— Да, побывав во Франции, я решила изучить язык хорошо.

— Как похвально!

Оля улыбнулась, воспоминания от поездки захлестнули ее, отвлекли от настойчивой и нахальной мамаши.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Хочу говорить по-французски, — заявила маленькая Ольга папе с мамой, когда такая же, как она, девочка Сьюзен, знакомясь, протянула руку и певуче произнесла:

— Бонжур.

До этого Оле казалось, что только взрослые могут так быстро и непонятно говорить на незнакомом языке, но дети?

— Сьюзен учит французский? — удивилась Оля.

— Нет, она просто живет в другом государстве, — объяснял ей папа, — где все с рождения говорят по-французски.

Детская психика бунтовала: «Как же так?»

Первый раз Оля приехала во Францию с родителями, когда ей исполнилось всего шесть лет. Их пригласила знакомая дедушки Алексея, француженка тетя Сабрина.

Олин дедушка, знаменитый хирург Рогов, давным-давно, сделав сложную операцию, спас ей жизнь. С тех пор началась дружба семьями. Уж и дедушки нет в живых, и родителей тети Сабрины тоже, но она, одинокая женщина, каждое лето приглашала друзей в свой уютный домик на берегу моря.

Разговоры родителей о том, что когда-нибудь надо принять ее приглашение, Оля слышала каждый год, как только наступало время отпусков.

И вот наконец папа с мамой решились.

Тетя Сабрина смешно говорила по-русски, у нее были русские корни, а вот Сьюзен, ее маленькая племянница, которая проводила у нее лето, не знала ни одного русского словечка.

— Там все будут объясняться на французском языке, — перед поездкой предупредил Олю папа. Но она не поверила. Ей казалось, что только животные могут разговаривать на непонятном нечеловеческом языке, а люди нет! И только приехав во Францию и убедившись, что не понимает ну ни одного словечка, решительно произнесла:

— Я тоже хочу знать французский.

— Нет проблем, — пообещал папа. — У нас во дворе детский сад с французским языком. Пойдешь в подготовительную группу перед школой.

В чистеньком солнечным городке на южном побережье Франции Оля училась выговаривать первые слова по-французски. «Мерси, пардон, бонжур» давались ей легко. А вот Сьюзен даже «спасибо» по-русски не могла выговорить. Но это не мешало девочкам общаться и дружить. Тому способствовали и природа, и обстановка вокруг.

С детства Оля сохранила в памяти невысокие, выкрашенные пастельными красками домики приморского городка, бульвары с ветвистыми деревьями и белый песчаный пляж. И двухэтажный коттедж тети Сабрины, увитый розами величиной с голову. По утрам они так благоухали! И Оля, встав на цыпочки, подтягивалась, чтобы понюхать их.

Сьюзен познакомила ее с миром, в котором жила. Кукла Бабетта с начесанными волосами и длинными ногами как две капли воды походила на купленную в Москве Барби. Барби не заинтересовала француженку, а вот Маша! Русская Маша, та, что закрывала глаза и носила не мини-юбочки, а сарафан и кокошник, удивила Сьюзен. Но больше всего девочке понравилась длинная коса, которую можно было расплетать и заплетать, а также головной убор русской красавицы.

Подружка вообще хорошо разбиралась в кукольной одежде. Она прикладывала ее к себе, даже пробовала пристроить кокошник на собственной голове. Но из этого ничего не получилось, пришлось вернуть его кукле.

Девочки очень сдружились, научились разговаривать на собственном языке и понимать друг друга.

Они строили на пляже дворцы и башни из песка. Сьюзен на манер крепости, что возвышалась в центре старой части городка, а Оля возводила кремлевские стены, украшая их морскими ракушками и камешками. В сказочных дворцах должны были жить их куклы, каждая из которых поджидала принца на белом коне!

Тетя Сабрина подолгу наблюдала за девочками, прислушиваясь к их непонятному для окружающих щебетанию, смахивала украдкой слезу.

— Она очень любит детей. Ей Бог не дал, — подслушала позже Оля разговор папы с мамой.

— Счастье, что осталась в живых, — говорила мама, — если бы не руки моего отца, не выжила бы вообще!

— Конечно, — соглашался папа. — Однако медицинский институт во Франции, в который Сабрина обращается до сих пор, тоже потрудился над ней немало, — заметил папа.

— После травмы и операции она долго не могла ходить. Если бы ты знал, как ее поставили на ноги, никогда бы не поверил!

— Как?

— В институте уже тогда существовала лаборатория по изучению психоэнергетического воздействия на организм человека. Среди прочих, практиковавших новые методы лечения, работал один из учеников незрячей провидицы Ванги. Помнишь, в Болгарии жила старая женщина, в которую ударила молния, после чего она стала обладать внутренним зрением?

— Да не верю я во всю эту чепуху! — поморщился папа.

Профессиональный военный, прошедший через ад афганской войны, знавший о смерти не понаслышке, он любил ясность и четкость во всем, в том числе и в науке.

— Напрасно! — покачала головой мама.

Она, как приверженец точных наук, тоже любила ясность. Но не была консервативна. Новые течения принимала, стараясь разобраться и дать научное объяснение.

— Физики считают такое зрение голографическим, — принялась объяснять она папе.

Оле, хоть почти все из услышанного оставалось загадкой, нравилось слушать про чудеса.

— Полюс непонятного науке воздействия находится в центре лба человека. — Мама приложила указательный палец ко лбу, чуть выше переносицы. — И от мощности излучаемой из космоса энергетической волны зависят разрешающие способности внутреннего зрения.

— «А во лбу звезда горит», — с иронией процитировал папа известную русскую сказку.

— Что-то вроде, — согласилась мама и продолжила свою мысль: — Науке и сейчас еще многое непонятно, но установлено существование информационно-энергетического поля вокруг Земли, где соседствуют и прошлое, и настоящее, и будущее. Хранилище информации всей Вселенной. В принципе каждый человек может пользоваться этим банком данных. — Папа с недоверием покачал головой. — Через подсознание, — пробовала убедить его мама. — Другое дело насколько полно осуществляется этот контакт. Понимаешь? Попросту говоря, какой силы звезда зажжена во лбу.

— Ну а при чем тут Сабрина?

— Помимо того, что эти люди, парапсихологи, могут предсказать что-то, они обладают даром помощи безнадежным больным. — Папа опять покачал головой. — С ними сотрудничают крупнейшие медицинские учреждения! Когда традиционные методы бессильны, их подключают к лечению. Результаты бывают ошеломляющими!

— Сабрину лечили они?

— Да. Лечили и вылечили! Кроме того, она поделилась со мной секретом, ученик Ванги предсказал ей: «У вас будет девочка». — Папа насмешливо фыркнул. — И что интересно, чернокожая девочка. Вот почему Сабрина так заглядывается на Олю и Сьюзен. Она же еще молодая, немного старше меня.

— Бред какой-то! — выдохнул папа. — Что она, замуж за негра выйдет?

— Дети могут и без брака появиться. А впрочем, — мама сама засомневалась, — не всегда ясновидцы правы.

— Не знаю, не знаю! Я столько смертей на войне повидал, если бы все так просто, столько людей можно было бы воскресить. Полить живительной водицей: «Крекс-кекс» — и снова в бой! Вот в то, что твой отец, знаменитый хирург, ее по кусочкам собрал, верю! Сам видел, как хирурги буквально в поле голыми руками людей сшивали, как тряпичных кукол.

Оля знала, что отец ее мамы, то есть дедушка Алексей, чье отчество почему-то Оля носила, был известным хирургом, прошел войну, где и познакомился с бабушкой Таней. Самого дедушку Оля не помнит, он умер, когда ей исполнилось три годика. Однако про его «золотые руки» ей часто приходилось слышать. Она воображала себе руки дедушки, от локтя до пальцев покрытые золотом. Но на фотографии у него были обыкновенные человеческие руки и синие-пресиние глаза, такие же как у Оли. Она была вообще очень похожа на дедушку.

Мама и бабушка хотели, чтобы Оля тоже стала врачом.

Даже куклу доктора Айболита ей купили. Доктор был в белом халате и с красным крестом на шапочке. Играя, Оля приговаривала, подражая взрослым: «Какие у тебя золотые руки!»

Но уколы делать боялась, а потому профессия доктора ей не нравилась. Зато она обожала, усадив весь свой детский сад в ряд: и Машу, и Барби, и доктора Айболита, — учить их тому, что знала сама. Все стихи и сказки, которые ей читала бабушка, ее куклы знали наизусть.

— Быть тебе учителем! — смеялся папа.

— А Сьюзен станет великим модельером! — глядя, как девочка разбирается в одежде, как любит рисовать, добавляла тетя Сабрина.

Сама тетушка, которой по наследству от родителей достались виноградники, любила и хорошо разбиралась в винах.

— Уважающий себя винодел производит вино только из собственного винограда. Без присмотра виноградники оставлять нельзя. Винодел, по каким-то причинам избравший себе городскую профессию, виноградники свои ни за что не продаст, наймет людей, чтобы ухаживали. Они переходят по наследству веками, некоторым более тысячи лет. Обидно, когда элитные вина исчезают. Например, «Монтескье», по имени знаменитого писателя и винодела, замку которого девятьсот лет. Последняя в его роду дряхлая старушка решила выкорчевать виноградники. Не получалось у нее вино. Терпение, доброта и честолюбие — вот какими качествами должен обладать винодел. Честь винной марки — это как честь… — Француженка задумалась, подбирая слова.

— Как честь мундира для офицера, — подсказал папа.

Сабрина кивнула.

— На виноградниках трудится много людей, которые ухаживают за саженцами, собирают урожай, закупоривают виноградный сок в бочки, разливают вино. Но этикетки всегда наклеивает хозяин.

— Никогда не думала, — потягивая вино, сказала мама, — что виноград требует такой заботы.

— Если я вам расскажу, что за лозой тяжелее ухаживать, чем за животными, вы мне не поверите. Специальный виноградный врач, чей визит стоит дороже, чем врача для людей, наблюдает за саженцами, меряет температуру, берет пробы земли, листьев, воздуха и плодов.

— И ставит диагноз?

— Обязательно. Вино получает аттестацию специальной контрольной комиссии, и если она обнаруживает погрешности, то дорогую марку разжалуют и переведут в разряд столовых.

— Как в армии? — удивился папа.

— Это пощечина. Год усилий и труда погибнет. Цена за бутылку окажется бросовой и может разорить винодела.

В подвале тетушкиного дома располагался винный погреб. Она водила туда Олю и все объясняла, как виноград, который рос высоко в горах, превращается в вино. В темном подвале было совсем не страшно, а бутылки, лежащие в ряд на полках, напоминали Оле маленьких деток, спящих в своих кроватках, почти как в детском саду. Они с тетей Сабриной выбирали самые пыльные, протирали их тряпочкой, укладывали в специальную плетеную корзинку и несли наверх в гостиную.

Оля не раз слышала, как тетя Сабрина рассказывала взрослым, что и ее отец, и дедушка, и вообще все предки были потомственными виноделами. Как маленькой девочкой она с папой и мамой отправилась в путешествие на большом корабле из Марселя в Крым к русским виноделам. Она была не очень послушным ребенком, поэтому по дороге с ней случилось несчастье. Разбаловавшись, она пролезла под заграждение, упала с палубы в море и при этом сильно разбилась. Вот тогда-то Олин дедушка, советский хирург Алексей Рогов, пришел ей на помощь, сшил ее буквально по кусочкам и спас жизнь.

Тетя Сабрина разбиралась во всех сортах вин и учила маму, какое вино надо подавать к блюдам. Оля очень удивилась, что лягушек, которые прыгают в подмосковных болотах, французы едят так же, как россияне кур.

— Белое алиготе, — рассказывала тетя Сабрина, — замечательно к лягушачьим лапкам. Их нужно готовить так…

Мама кивала и вежливо улыбалась. Однако Оля чувствовала, что она вовсе не собирается отрывать у лягушек лапки и готовить их по рецепту тети Сабрины, а уж тем более их есть, однако вино алиготе мама пила с удовольствием.

Папе нравилось бургундское вино, а еще больше ему понравилась французская мудрость, которую, поглядывая на детей, шепотом сообщила тетя Сабрина. Оля, подставив оба уха, запомнила: «Бургундское вино очень полезно женщинам. Особенно если его пьют мужчины». Взрослые долго смеялись, потягивая вино.

Смысл мудрости Оля постигла, став взрослой. Она прониклась ею так же, как бургундским вином.

У тети Сабрины был красивый красный автомобиль «пежо», и она сама водила машину. Однажды она повезла московских гостей в другую, соседнюю, страну, которая называлась Испанией. Они долго ехали по берегу моря и по красивым, живописным местам в горах. Оле казалось, хрупкие сахарные горы, нависающие над дорогой, вот-вот рухнут и упадут на их головы, когда им приходилось пробираться на машине через узкие перевалы, или сомкнутся и раздавят их в туннелях. Но, вынырнув из длинных темных лабиринтов, проезжая которые можно было загадывать желание, они опять попадали на широкие, гладкие, словно зеркала, шоссе. Папе очень нравились дороги во Франции. А Оля, всякий раз проезжая по длинному туннелю, загадывала по местному обычаю желание вернуться сюда еще раз.

Потом они попали в замечательный испанский городок, шумящий торговыми улочками, где продавалось множество всякой всячины. Больше всего девочке понравились испанские куклы в длинных кружевных юбках с воланами и веерами в руках. Их было великое множество, и каждая танцевала танец, который назывался фламенко. Оля, вцепившись в одну из таких кукол, никак не желала с ней расстаться. Мама собиралась наказать ее за это, но выручила тетя Сабрина. Она без разговоров купила и подарила ей полюбившуюся игрушку. Куклу звали Кармен. Она пополнила Олину коллекцию и по достоинству была оценена Сьюзен, которую в поездку не взяли. За это Оля дала ей поиграть с Кармен. А когда они уезжали из Франции назад, в Москву, подарила на память француженке свою Машу. Кокошник от постоянного переодевания уже плохо сидел на голове куклы.

— О-ля-ля! — пристроив кокошник набекрень любимице, заливисто смеялась Сьюзен.

Маша стала ее любимой игрушкой.

Тетя Сабрина плакала при расставании и произнесла прощальный тост за дедушку Алексея, который сшил ее по кусочкам и благодаря которому она получила вторую жизнь.

По возвращении папа записал Олю в старшую группу сада, где учили говорить по-французски и петь песенки. Позже Оля обучалась языку в школе. Она легко писала письма новым друзьям.

Тете Сабрине она посылала портреты Кармен, а Сьюзен рисунки с чудесными видами моря и замков из песка, которые они вдвоем когда-то старательно лепили. Подружка в ответ присылала ей свои рисунки про французскую жизнь русской куклы Маши.

Позже Сьюзен уехала в Париж учиться на факультете искусств. Вот тогда они снова встретились с Олей. Оля приехала к ней в гости.

Повзрослев, они еле узнали друг друга в аэропорту Шарля де Голля.

Сьюзен жила в богатом аристократическом квартале Парижа, на острове Святого Людовика, у родственницы, которая на время учебы пустила ее в свою пустующую квартиру. После смерти мужа пожилая женщина не захотела оставаться в одиночестве и переехала поближе к детям.

— Иначе мне пришлось бы снимать комнатенку где-нибудь на окраине, — объясняла Сьюзен. — У нас жилье страшно дорогое! Зато теперь я живу как королева. Прошу в этом убедиться, сильвупле! — Подруга сделала Оле приглашающий жест рукой.

Дом, построенный в девятнадцатом веке, был обнесен высокой оградой, настолько заросшей дикой зеленью, что Оле показалось невероятным его близость к самому центру столицы.

Чтобы войти внутрь, девушки миновали массивную застекленную дверь из кованого железа. Консьержка, странноватая немолодая женщина в шляпке, высунув нос из будки, поприветствовала Сьюзен.

— Мадемуазель Сьюзен, сегодня опять меня осаждали журналисты, — заговорщицки сообщила она.

— Да-да. — Сьюзен, прикидывая, как разместить чемодан Оли в маленьком лифте, озабоченно кивнула.

— Оставьте его здесь, проводите гостью наверх, а потом вернетесь за ним, заодно я расскажу вам подробнее об интервью.

— Думаю, что мы вместимся, — глазами призывая Ольгу избавиться от назойливой особы, отмахнулась девушка.

— От вас опять пахнет этими вульгарными духами Ива Сен-Лорана! — не отставала консьержка, жеманно сморщив нос.

— Сколько себя помню, она всегда тут, — шепнула Сьюзен на ухо Ольге.

— А у вас, мадемуазель, — обращаясь к Ольге, с достоинством королевы произнесла консьержка, — хороший вкус! Хотя этого запаха я не знаю.

Поднявшись на лифте, еле вместившем двух девушек и чемодан, они очутились перед красивой двухстворчатой дверью.

Сьюзен открыла ее ключом и пригласила Олю войти.

Просторная квартира с лепниной на стенах и высоких потолках напоминала музей. Камин, картины, диваны и кресла — все было из прошлого. Даже шторы, обои и скатерти с изображением сценок из деревенской жизни выглядели как музейные экспонаты. Оля провела рукой по обоям.

— Нравится? — поинтересовалась подруга. — Французы обожают такие рисунки. Хотя мне они кажутся излишне банальными.

— Для меня наоборот — непривычными, — с восхищением, оглядываясь по сторонам, возразила Оля.

— Возможно, я присмотрелась, что-нибудь в этом духе положено иметь в каждом приличном доме. Моя бы воля, я все тут сделала бы по-другому. Хотя кухня мне нравится.

Оле она понравилась тоже. Огромный дубовый стол на десяток мест занимал почти всю площадь помещения. Прилавок, выложенный кафельными изразцами, на котором стояла яркая керамическая утварь. На фоне кем-то раз и навсегда заведенного порядка в глаза бросались разбросанные книги и учебники Сьюзен.

Свою детскую любовь к одежде она не оставила. Занимаясь на факультете искусств, девушка писала реферат по истории французского костюма. Как все французы, она обожала и Коко Шанель, и Кристиана Диора, но особенно увлекалась творчеством Ива Сен-Лорана.

— Он мой кумир! Создавать такую великолепную одежду!

— Твоя консьержка сказала, что он вульгарен, — напомнила недавний разговор Оля.

Сьюзен махнула рукой.

— Представляешь, она возомнила себя дочкой Франсуа Коти. Слышала о нем?

— Конечно. У моей бабушки есть старинная пластинка с песнями нашего шансонье Вертинского. «…коньяк “Мартель”, духи “Коти”», — манерно пропела Оля.

— Так вот она постоянно рассказывает журналистам о том, как стал знаменит ее отец Франсуа Спотурно. Фамилию своей матери — Коти он взял позже в качестве псевдонима.

На заре карьеры он занимался тем, что разносил шляпки своей жены-модистки Ивонн. Жили они трудно. Однажды будущий мэтр играл в карты в аптеке своего приятеля. Но тому срочно нужно было выполнить заказ клиента. Пока аптекарь стирал в пудру таблетки и отвешивал порошки, Франсуа засел за колбы и мензурки и забавы ради принялся смешивать ингредиенты одеколонов. В тот самый момент бедный недоучившийся школяр, не имеющий о химии никакого представления, почувствовал себя настоящим парфюмером. Бог наградил его необыкновенным чутьем. Он стал экспериментировать и создал потрясающий запах. Требовалось, чтобы его оценили. Жена-модистка смастерила для флакона изящный футляр — выложенную шелком коробочку, похожую изнутри на турецкий пуфик. Прикрепила к ней ленты мягких тонов и завернула в атласную бумагу. Эти духи Коти назвал «Пленник в хрустальном бокале». Романтик, а? Однако в парижских больших магазинах, куда он принес свое детище, на духи даже смотреть отказались, он не был принят надменным товароведом. От злости Франсуа в сердцах грохнул флакон о каменный пол. Духи разлились волшебным ароматом по всему залу. Посетители ринулись к прилавку и заорали: «Как они называются? Сколько стоят?» Представляешь, из дома вышел скромный разносчик Франсуа Спотурно, а вернулся месье Коти — основатель империи, не имеющий себе равных в истории мировой парфюмерии, — закончила рассказ Сьюзен. — Об этом консьержка без устали рассказывает журналистам.

— Так она дочь модистки Ивонн?

— Нет. После того как Франсуа стал знаменит и деньги полились рекой, он стал «жрецом» парижской ночной жизни. Его творения стали такой же принадлежностью парижского шика, как шампанское «Вдова Клико», коньяк «Наполеон» и ресторан «У Максима». На него стали вешаться все подряд. Консьержка утверждает, что ее мать танцевала в парижских кафешантанах, была очень красива и стала любовницей Франсуа.

Миллионы текли у него между пальцами. Многочисленные любовницы и внебрачные дети получали от него пожизненные пансионы, бесконечные подарки. Танцовщица отказывалась от всего. Чтобы откупиться от женщин, мэтр приобретал им дома, усадьбы, автомобили.

— Настоящий француз, — заметила Ольга.

— О да! — с гордостью согласилась Сьюзен. — До поры до времени Ивонн терпела альковные похождения мужа и его мотовство. Но, постарев, решила положить всему этому конец. Бывшая модистка развелась со знаменитостью и поделила капитал. Месье Коти повел себя как настоящий рыцарь. Заложив недвижимость, он выплатил Ивонн четыреста двадцать пять миллионов франков золотом и остался беден как церковная мышь. Все женщины бросили его. Не покинула только та самая танцовщица, которой якобы был нужен он, а не его богатство.

— Она рожает ему дочь? — Оля показала рукой вниз на комнатку консьержки.

— Да. Наша консьержка утверждает, что она внебрачная дочь Франсуа Коти. Но не такая, как все, а особенная, потому что ее мать прожила со знаменитостью до смерти.

Я покажу тебе лучшие магазины Парижа, которые теперь торгуют его продукцией. А вот что пишут о нем сегодня. — Сьюзен бросила Оле глянцевый журнал.

«Хоть знаменитый Коти умер и империю растащили на куски, а среди отпрысков не нашлось никого, кто бы продолжил его дело, в памяти людей навсегда остались марка великого мастера и неуловимый аромат, такой же, как аромат Парижа».

— Он ваша история! — заметила Оля.

— Не только он.

— Помню, ты обожаешь Ива Сен-Лорана!

Позже Сьюзен заставит Олю дважды просмотреть фильм о любимом кутюрье, который прилежная студентка отыскала в фильмотеке: «Если хочешь понять французов, нужно непременно все это знать!» — а пока старалась вкратце познакомить подругу с «парижскими старостями»:

— Отмечая сорокалетний юбилей в девяносто восьмом году прошлого века, мэтр парижской моды подарил французам фильм под названием «Париж». В нем он признался, что столица помогла ему осуществить мечту и стать тем, кем он стал. Фильм снял известный документалист Жан-Поль Гуд, закрепив за французами титул любвеобильной нации.

Кадр из фильма, где «вечный муж», мирно созерцающий Париж с высоты Эйфелевой башни, не видит, как за его спиной прехорошенькая жена пылко целует дерзкого любовника, свесившегося с вертолета, был растиражирован на почтовых открытках. Шутка разлетелась по всему миру.

— Понимаешь, — с жаром убеждала Сьюзен, — чтобы изучать историю искусства любой страны, а тем более костюма, нужно ее понять. Разобраться в глубинных чертах характера, в образе жизни. Даже в таком стереотипе, как француз — лучший любовник. Ты со мной согласна?

— Я с детства интересовалась Францией, много читала о ней, однако твои рассказы заставляют ответить словами Сократа: «Я знаю, что ничего не знаю, но стремлюсь познать».

Девушки рассмеялись.

— Французы считаются законодателями моды во всем мире, — продолжала Сьюзен. — Ведь так? Коко Шанель еще совсем молоденькой девушкой открыла свой бутик модной одежды. Звали ее тогда Габриэль. Кстати, чтобы получить признание как производителю духов, ей тоже пришлось немало постараться. А как просто она назвала свое детище? «Шанель № 5», до сих пор классика жанра. Какова сила таланта!

Сьюзен гордилась и французской историей, и французскими духами, и французской кухней, и модной одеждой. Она засыпала Олю рассказами о жизни знаменитостей.

Ощущение бесконечного праздника — вот что осталось у Оли в сердце после посещения Парижа. Незабываемые прогулки со Сьюзен по парижским предместьям, свет зеркал и люстр Версаля, старинные полотна Лувра переполняли ее впечатлениями.

В маленьких парижских ресторанчиках за бокалами бургундского повзрослевшие девушки вспоминали детство, песочные замки и придуманные ими сказки о принцах, которые у каждой теперь сбывались по-своему.

ГЛАВА ПЯТАЯ

— В тебя должен влюбиться принц! В этом платье ты просто красавица! — растягивая слова, торжественно про пела Лелька, оглядывая Ольгу в примерочной бутика. — Я предсказываю тебе! — Словно гадалка, она сверкнула глазами и, вытянув перед собой кулаки, разжала их, посылая энергетический заряд.

Неугомонная Лелька постоянно дурачилась, каждый раз изображая из себя кого-то.

Наряд на тусовку к Денису подруги поехали выбирать вместе.

Огромный торговый дом блистал элегантным убранством. Бутики известных фирм сверкали прозрачными витринами, вызывали желание приобрести и тут же обновить покупку, выставить себя напоказ, пройтись вместе с толпой наряженных девушек мимо фонтанов, игровых центров, баров и ресторанов. Этакая променада, как по Елисейским полям!

Оля с Лелькой, захваченные потоком покупательниц, по-деловому окидывающих друг друга острыми взглядами и подмечающих, что на ком, как и почем, оказались у входа в модный бутик.

— Не хотите ли платье из новой коллекции? — набросилась поначалу на рыжеволосую Лельку молоденькая продавщица, когда подруги вошли внутрь. — Вам очень пойдет цвет сезона — миндаль в сахаре, — заявила она.

— Что вы говорите, миндаль в сахаре? — приготовившись высмеять девушку, ехидно пропищала Лелька.

— Да, — вовсе не смутившись, продолжила продавщица. — Вы представляете, что это за цвет?

— Миндаль в сахаре? — повторила еще раз Лелька, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, и состроила гримасу.

Но когда ей подали платье необычной расцветки, девушка замерла от изумления и перестала паясничать. Оно оказалось сказочно прекрасным. Однако, к огорчению Лельки, именно этот цвет ей не шел. Он не только не оттенял ее яркой гривы, а даже, напротив, — сливался с ней.

А вот Оле!

— Я никогда не носила вещи такого цвета! — примеривая на себя платье необычной расцветки и вертясь перед зеркалом, восклицала Оля. — Всегда отдавала предпочтение только чистым тонам.

— Надо смелее экспериментировать, полюбить себя в новом образе… — заученно продекламировала продавщица, заглянув в примерочную, и ушла.

Не выдержав, девушки прыснули со смеху.

— «Цвет миндаля в сахаре», — передразнила Лелька. — Улет! А вообще-то девчонка права, цвет такой необычный, сахар поблескивает, как стразы. Ох, Олька! Отобьешь всех моих олигархов!

Платье с низким вырезом и расклешенной юбкой изящно сидело на Оле и действительно было ей к лицу.

Лелька остановилась на костюмчике изумрудного цвета. Приталенный пиджачок с отстающей от шеи модной стойкой, крупные пуговицы в два ряда выглядели очень стильно, а узкая юбка подчеркивала округлые формы ее бедер.

— У меня есть туфли к нему, на платформе, круглоносые, темно-зеленые, закачаешься! — возбужденная от покупок, тараторила Лелька.

— А у меня нет.

— В чем дело? Вон там обувной, — показала Леля рукой напротив, — какие хочешь, все на тебя смотрят.

— Да и ценами улыбаются, — вздохнула Оля.

Покупка туфель для Оли вымотала их вконец и физически, и морально.

Оставив по двухмесячной зарплате, довольные и счастливые подруги, с опустошенными кошельками и глянцевыми пакетами с эмблемами бутиков, еле добрели до ближайшего кафе, расположенного тут же в торговом доме. Плюхнувшись в кресла, они разом воскликнули: «Уф-ф!»

— Я давно так не уставала, — протянула Оля, — все в горле пересохло. Пить хочется. И чего-нибудь сладкого. Столько калорий выдала.

— Это у тебя от переживания, что кучу денег истратила, — прокомментировала ее состояние Лелька.

Упитанная официантка в коротенькой юбочке, с толстыми коленками и гакающим акцентом завистливо поглядывала на пакеты с покупками богатых москвичек.

Лелька, в свою очередь, позавидовала девушке, сидевшей напротив.

— Посмотри, мне очень нравятся сборки под грудью и бант у нее на кофточке.

Оля пожала плечами.

— Только фигура получается бесформенной, как у беременной.

— Так оно и есть, — заметила Оля.

— Что, девушка беременная?

— Нет, я не об этом. Моя знакомая во Франции занимается историей костюма. Знаешь, что она мне рассказала, откуда пошел этот фасон?

— Откуда?

— Фаворитка французского короля Карла Седьмого, это пятнадцатый век, была страшной модницей и опустошала его казну тратами на тряпки. Она первой надела безрукавку-лиф с разрезами, зашнурованными по бокам, через которые была видна рубашка. Это так волновало мужчин, что получило название «адские окна».

Лелька фыркнула:

— Сейчас тоже носят такие лифы, только без рубашки, на голое тело. Никакого ада, чистый рай!

— Сейчас, — протянула Оля, — носят и не то! Ну вот, когда эта дамочка забеременела, чтобы скрыть живот, стала собирать юбку-котт в горсть и складками прикрывать живот.

Поскольку ее знали как известную модницу, все стали подражать ей. Мода так прижилась, что после смерти фаворитки знаменитые художники даже новобрачных изображали таким образом: невеста держит котт на животе так же, как беременная Агнесса Сорель.

— Ее так звали?

— Да. Кстати, так же как и сейчас, тогда была мода на высоких, худеньких девушек, это называлось «изящная худоба»! Девушка с тонкими руками и длинными пальцами, с гибкой, чуть змеиной пластикой. — Оля сделала волнообразный жест рукой. — В общем, что-то неземное, как готика, стремящаяся ввысь.

— Она была такой? — Полноватая Лелька недовольно повела плечиком.

— Не совсем. Но она соответствовала облику Прекрасной Дамы из рыцарских романов — нежной, благородной, недоступной. Фаворитка, хотя происходила из довольно скромной дворянской семьи, обладала врожденной элегантностью.

Лелька приосанилась.

— Но самым главным и неотразимым ее достоинством была потрясающая грудь! — Сказав это, Оля тяжело вздохнула. Грудь была той частью тела, которая ее беспокоила. — Жан Фуке написал ее с обнаженной грудью: «Мадонна с младенцем и ангелами».

— Ты видела картину?

Оля кивнула.

— Что и вправду грудь — улет?

Оля кивнула.

— На лицо она красивая?

— Сейчас очень трудно судить.

— Почему?

— Модна другая красота.

— Если красива, то во все времена.

— Не скажи. У нее мелкие черты лица, крохотный ротик и огромный, искусственно увеличенный лоб. Ты знаешь, что было модно выщипывать и брови и волосы на лбу, как у инопланетян.

— Специально делать лоб высоким?

Лелька достала зеркальце и, убрав рыжую челку, подняла вверх волосы.

— Кошмар! — ужаснулась она, представив, как выглядели средневековые красавицы.

— Да-а, — согласилась Оля.

— Значит, если эта Сорель была не совсем худенькой, то есть с большой грудью, то мы тоже можем позволить себе заказать… Мне кофе со сливками, — заглянув в меню и состроив Оле огромные глаза, попросила Лелька подошедшую официантку.

— И два эклера, — не поняв знак подруги, добавила Оля. Обращаясь к Лельке, она спросила: — Ты что, собираешься дотянуться до неземной красоты?

— Угу, — промычала подруга.

— У вас есть эклеры? — глядя на официантку, поинтересовалась Оля.

Официантка лет шестнадцати от роду, хлопая круглыми голубыми глазами, с непониманием посмотрела на клиентку.

— Вы что, не знаете, что такое эклеры? — удивилась Лелька.

— Не-а. У нас своя выпечка: «Волна», «Медовый», «Космический».

— Это что такое?

— Тортик, разрезанный на кусочки.

— По десять долларов за кусочек?

— Не, по триста.

— Триста чего?

— Рублей.

— Обойдемся без космических цен, только кофе, — заключила Лелька и добавила: — Я же не зря говорю, олигарха надо искать. Мы с тобой по одежке купили — и зубы на полку!

— А эти все? — Оля показала на девчонок и мальчишек, беззаботно жующих и пьющих в зале за разноцветными пластиковыми столиками.

— Родителей обирают. Я когда со своими дочками в кафе захожу, знаешь, как они меня выставляют? Что для любимого чада не сделаешь?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Для любимого чада отец Дениса постарался на славу. Столы были накрыты на лужайке возле бассейна их загородного дома, куда Оля с Лелькой добрались на перекладных — сначала на метро, потом на маршрутке.

Дорогу в рай за массивной кирпичной оградой открывали автоматические раздвигающиеся ворота.

Оля с Лелькой в своих стараниях выглядеть на уровне оказались не одиноки. Все приглашенные Денисом девушки были красиво одеты. Они прохаживались по зеленому, аккуратно постриженному газону с бокалами в руках. Повсюду в кадках благоухали яркие цветы. Официанты в белых пиджаках юрко разносили напитки на подносах, предлагая на выбор шампанское, вино, виски, джин, коньяк.

— Это по-английски называется парти, — шепнула Лелька Оле, когда они очутились за воротами рая. — Сейчас крутые в Нескучном саду такое устраивают!

— Скажи еще в Александровском, — не поверила Оля.

— Ты что, «желтую прессу» не читаешь? Теперь модно вот так, как здесь, на природе! — Лелька, несмотря на эффектный наряд, чувствовала себя скованно. — В Нескучный все знаменитые столичные тусовщики подгребают бриллиантами посверкать, — продолжала шептать она Оле на ухо.

Оля вытянула пальцы, скосив глаза на скромное колечко с фианитом, которое ей подарила на восемнадцатилетие бабушка Татьяна.

В отличие от подруги она вовсе не комплексовала, что у нее нет ни такой шикарной виллы, ни авто, ни дорогих украшений.

Несмотря на то что Денис был чуть старше Оли, он всегда одевался прикольно, по-молодежному. Сын богатых родителей мог позволить себе такой стиль. Все приятели давно привыкли и не обращали внимания. На дорогие бутиковые джинсы и яркие кеды, что он себе покупал, западали совсем юные девчонки, которых он сюда наприглашал и которые сейчас резво накачивались шампанским.

Та самая королева красоты, о которой Оля рассказывала бабушке, тоже оказалась среди приглашенных.

— Смотри-смотри, — толкнула Лелька в бок подругу, — теперь не сводит с Дениса глаз. Все свое миссовское очарование направила на него!

— Пришли? — Увидев Олю, Денис засветился счастливой улыбкой, но роль хозяина большого банкета тут же заставила его заняться делами.

— Девочки, не стесняйтесь, — вновь вернулся он к ним, ему очень хотелось уделить больше времени Оле. — Угощайтесь. — Ваза с ранней клубникой оказалась в руках у Лельки. — Купальники захватили?

— Плавать будем? — Огорчившись, что не подумала про купальник, Лелька вернула вазу на стол.

— Да. Родитель решил летний сезон открыть.

— В этом бассейне? — Лелька с недоверием бросила взгляд на голубую гладь воды. — А не прохладно? — задрав голову на яркое, но не жаркое подмосковное солнце, засомневалась Лелька.

— У нас два бассейна, закрытый тоже имеется. Но думаю, что после шампанского…

— А родители твои тю-тю? — Лелька интересовалась не зря — солидных мужей с кошельком, о которых она мечтала, среди молодежной тусовки не наблюдалось.

— С чего ты взяла? Отец там своих гостей собрал. — Денис махнул рукой в сторону дома.

— Тоже поздравить тебя пришли?

— А то! Они в большом зале наверху тусуются.

— А мама? — полюбопытствовала Оля.

— А мама — своих, — ответила за Дениса Лелька.

— Почти, — нехотя проговорил Денис.

— Так где мама? — не отставала Лелька, опустошив второй бокал шампанского.

— У меня мачеха. Она сейчас отдыхает на островах. Я с отцом живу, а моя родная мама отдельно, — чувствуя, что все равно придется раскрыть секрет, неохотно буркнул Денис.

— Ясно, — коротко прокомментировала ответ Лелька.

Внезапно появившаяся маленькая девочка перебила ее мрачный настрой. Обхватив высокого худенького Дениса за ноги, она поглядывала на него снизу вверх, как на телеграфный столб.

— Он живет со мной, — пропищала девчушка.

— С тобой, с тобой, — согласился Денис, пробуя оторвать малышку. — Знакомьтесь, это моя сестричка, — представил он ее. — Наташей зовут.

— А это мой братик, — дополнила представление Наташа. — Я уже скоро такая же, как он, вырасту, — она вытянула ручку вверх, едва доставая Денису до плеча, — потому что уже в первый класс пошла.

— Наташенька, не приставай к тетям. — Молодая женщина в темной юбке и белой блузе, строго посмотрев на девочку, с силой оторвала ее от брата и повела к огромному именинному торту, который вынесли два повара в красных фартуках и белых колпаках.

— Кто это? — кивнув на женщину, с пристрастием продолжала допрос приятеля Лелька.

— Гувернантка Наташки, — отозвался Денис. — Мачеха на нас с отцом ребенка оставила, а ее в помощь.

Окрик гувернантки вновь обратил внимание подруг на девочку. Шустрая Наташка, вывернувшись из рук строгой женщины и схватив со стола большую ложку, бросилась к торту.

— Ах, гу-вер-нант-ка! — приготовившись вновь поерничать, с придыханием воскликнула Лелька. — Надеюсь у нее, как у нас с Олей, педагогическое образование имеется?

— Я не в курсе. Это дела мачехи. Не очень интересуюсь. Знаю только, что она приезжая. Ну так что, купаться будете? — Именинник явно старался переменить тему.

— Я буду! — Откуда ни возьмись возникшая «Мисс Очарование» увлекла Дениса в глубь лужайки.

С бокалом шампанского в руках, в умопомрачительно шикарном платье, пышном, словно на кринолине, она смотрелась еще красивее, чем раньше.

— Звезда, — с завистью проговорила Лелька.

Оля пожала плечами.

— Мы тоже звезды, — вспомнила Оля слова бабушки. — Каждый по-своему должен уметь светить, и тогда можно доказать свою индивидуальность, наш свет притянет…

— Посмотри, что она делает, — прервала Олину речь Лелька.

Расстегнутая в одно мгновение молния на платье красотки вопреки словам Оли превратила ее в объект всеобщего внимания.

Стринги и звездочки на сосках прибавили ей ровно столько шарма, сколько она того пожелала.

Вытянув руки, как настоящая ныряльщица, и продемонстрировав все свои достоинства, она бесшумно прыгнула в бассейн.

— Ай да очаровашка! — воскликнула Лелька.

Присутствующие девушки, разогретые шампанским, тут же последовали ее примеру. Визг и хохот привлекли внимание друзей отца. Выйдя на большую террасу второго этажа виллы, они с улыбками наблюдали, как резвятся красивые, почти нагие девушки.

— Золотая молодежь развлекается? — вдруг услышала Оля за спиной знакомый низкий голос.

Повернувшись, она окаменела от удивления.

— Вы-ы?

Перед ней стоял Заломов.

Хорошо сшитый костюм идеально сидел на его широких плечах. Сорочка, как всегда, сияла белизной.

Оля подумала, что в бабушкины времена такого назвали бы видным или самостоятельным кавалером, во времена мамы его окрестили бы клевым или классным чуваком.

Две совсем юные гостьи Дениса, вылезшие из бассейна и фыркающие, словно мокрые котята, пробегая мимо, бросили ему вслед:

— Ка-акой крутой!

Заломов действительно выглядел круто. В светлом костюме, галстуке с широко завязанным узлом, подобранным в тон, он смотрелся очень элегантно. Рядом стоял пожилой лысоватый господин с брюшком, выползающим из-под пояса брюк. Лицо мужчины излучало приветливость и дружеское расположение.

— Мой папа, Олег Сергеевич, — поспешивший к нежданным гостям Денис представил подругам пожилого господина. — Он желает сказать несколько слов, прежде чем покинуть нас. Да, пап?

Сын намекал предку, что ему не нравится нарушение оговоренных границ и купальной идиллии. Он всем своим видом выражал: так мы не договаривались!

— Если настаиваешь… — Взгляд умных, проницательных глаз Олега Сергеевича потускнел. Подняв бокал, он без всякого пафоса и торжественности произнес: — За тебя, сынок! Желаю тебе… — он на минуту замолчал, — пожалуй, только одного: не повторять моих ошибок!

— Спасибо тебе, пап, за все, — усовестился Денис. — Хочу тебя познакомить с моей… — он посмотрел на Олю — нахмурившееся лицо девушки не предвещало ничего хорошего, — с моей хорошей подругой и бывшей сокурсницей Олей.

Представление оказалось довольно неуклюжим, потому что стоявшая рядом с Олей Лелька не знала, куда себя деть.

— Денис, вы хотели познакомить нас с двумя подругами, — пришел на помощь Лельке Заломов.

— Конечно-конечно, а еще Леля. — Денис обнял девушку. — Она верный человек.

Лелька засияла.

— Рад, очень рад, наслышан про вас от сына, — явно обращаясь только к Оле, произнес отец Дениса, чуть дольше, чем положено при знакомстве, задержав ее руку в своей.

С террасы второго этажа кто-то громко его позвал. Извинившись, хозяин дома неохотно покинул компанию, с сожалением попрощавшись с Олей.

— Надеюсь, еще увидимся. — Он галантно поднес ее руку к своим губам. — У вас такие тонкие пальцы, вы не играете на рояле? — тихо, чтобы никто не расслышал, спросил он.

Оля покачала головой.

— Дениска, — закричали девчонки из бассейна, — прыгай к нам!

— Ну, как тебе олигарх? — тихо шепнула Оля подруге на ухо, показывая на удаляющегося отца Дениса.

— Кто вам сказал, что он олигарх? — расслышав слова Оли, вступился за знакомого Заломов. — Он обыкновенный бизнесмен.

— Ага, — пробурчала Леля, не решаясь возразить Заломову, — обыкновенный…

— Удачливый, — поправился Кирилл Петрович.

— А вы, значит, дружите с удачливыми бизнесменами? — Лелька, перебравшая шампанского, цеплялась к Заломову.

— А почему бы мне с ними не дружить? Сестра Дениса ходит к нам в лицей. — Он кивнул в сторону Наташи.

Та, вымазавшись с ног до головы тортом, по примеру взрослых девушек на ходу освобождаясь от одежды, упрямо тянула гувернантку к бассейну.

Оля удивленно подняла брови:

— Она учится у нас в лицее?

— Вы не знали?

— Нет.

— А что в этом особенного? — полюбопытствовал Кирилл Петрович. — Отец Дениса спонсирует лицей, а мы учим его детей.

Оля знала, что спонсоры покупают для лицея компьютеры, оплачивают абонементы учеников в бассейн, берут на себя расходы по поездкам ребят, а также перечисляют деньги в премиальный фонд для учителей. Поэтому Кирилл Петрович не позволял сотрудникам лицея заниматься репетиторством и строго запрещал любые другие поборы с родителей. Потому что вознаграждения для учителей и так составляли приличные суммы, гораздо большие, чем в обычных школах. Наличные деньги брать с родителей в лицее Заломова считалось непростительным преступлением.

— У них еще есть дети? — поинтересовалась Лелька, показывая на дом Дениса.

— Двое, пока больше нет. Но у него молодая жена, надеюсь, будут.

— Ах, молодая жена! — воскликнула Лелька, словно уличив богатого человека в преступлении.

— Девчонки, идите к нам! — раздавались крики из бассейна.

Каскад брызг окатил всех троих.

— Я пойду тоже, — заводясь всеобщим весельем и одновременно оправдываясь перед Олей, сообщила подруга.

Догадываясь, что у нее под платьем ничего нет, Ольга пожала плечами.

— Ну а вы, Ольга Алексеевна, вся в раздумьях? — Заломов кивнул на бассейн.

— Вовсе нет. Просто не очень здоровится, — быстро придумала Оля.

Ей не хотелось, чтобы Заломов принял ее за «синий чулок».

— Тогда, может, хотите потанцевать?

— С вами? — Оля была настолько удивлена, что даже не могла этого скрыть.

— Я же вам не в бассейн предлагаю нырнуть! — Заломов показал на барахтающихся почти что голышом девушек.

— А зря, — прокомментировала Лелька, внезапно появившись в чужом купальнике.

— Или вы считаете, что со мной полагается только литературные беседы вести? — не удостоив ответом Лельку, продолжил Заломов, явно флиртуя с Олей. В таком качестве Оля его не знала. — Вспомните, как Андрей Болконский с Наташей танцевал.

— Убедили. — Она тряхнула светлой головкой. — Только где музыка?

— Музыка, увы, там! — Кирилл Петрович показал на дом, давая понять, что Оля вынуждена будет покинуть веселое общество.

— От золотой молодежи хотите меня оторвать? — решила ему отомстить Оля.

Но он не поддался.

— Нет. Я с удовольствие любуюсь на красивых девушек. — Кирилл Петрович, кивнув, показал глазами на «Мисс Очарование». — Она тоже с вами училась?

Заинтересованность королевой красоты разозлила Олю. Он, конечно же, не догадывался, что попал в болевую точку.

— Хотите, как меня, в свою школу завлечь? — вскинулась Оля.

— А вас я завлек?

Это было еще одно попадание. Она смутилась, однако решение принять приглашение на танец не изменила.

В большом зале на рояле музыкант играл танго.

Танцевали всего несколько пар. Остальные гости, привлеченные криками молодежи и купальным зрелищем, высыпали на большую террасу.

— Прошу. — Элегантно одетый кавалер, высокий, широкоплечий, нежно обняв Олю за талию, повел в танце.

Заломов оказался пластичен и прекрасно танцевал. «Еще одно достоинство», — отметила про себя Оля. Умения так легко и ловко водить она не ожидала.

— Вы так хорошо танцуете, — искренне удивилась Оля.

— А у вас очень красивое платье, вам оно необыкновенно идет, — не остался он в долгу.

Оля покраснела.

— Мы с Лелькой специально купили по этому случаю, — наивно призналась она.

— Предвидели, что со мной придется танцевать?

Оля замотала головой, хоть шутку и приняла.

Близость к красивому мужчине ее одновременно и будоражила, и смущала. Она ощущала его руку на своей талии, ее грудь касалась его груди, а оттого сердце стучало, словно маятник. Девушке казалось, что оно вот-вот выпрыгнет из груди.

— Браво! — вдруг услышали они дружные аплодисменты собравшихся гостей.

— Кирилл Петрович, это ваша ученица? — раздавались голоса.

— Это наша молодая учительница, преподает русский и литературу. — Кирилл Петрович развернул Олю лицом к гостям.

— Слышали, что вы в своем лицее не жалуете преподавателей-женщин? — спросил кто-то из дам.

— Ольга Алексеевна — исключение. Она многообещающий педагог.

— И очень-очень привлекательная девушка, — подхватил чей-то мужской голос.

Оля оглянулась. Он принадлежал отцу Дениса Олегу Сергеевичу.

— Однако вы молодец, что таких учителей подбираете, — похвалил Заломова кто-то еще.

— Ребята с детства должны на красивое смотреть! — раздался третий голос.

Оля вновь ощущала себя незначительной и мелкой по сравнению с шефом. Чувство досады охватило ее. Даже здесь, среди богатой и обеспеченной публики, ему удалось завоевать уважение! Стать своим, а возможно, и главным! Его признавали, им восхищались, одобряли его выбор, то есть ее, молодую учительницу. А все ее достоинства заключались только в том, что она привлекательна!

— Мне пора к друзьям, спасибо, — решила прервать дифирамбы в честь Заломова Оля.

— Не за что, приходите еще, — весь окутанный вниманием, пошутил ее крутой кавалер.

— Нет уж, лучше вы к нам! — вымученно улыбнулась Оля.

Остаток дня она провела среди молодежи, сердясь на себя и поглядывая наверх. Не появится ли вновь Заломов и не пригласит ли потанцевать?

Но Кирилл Петрович не появился.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Как любой женщине, Оле нравилось нравиться.

С веселым, заводным характером, она умела радоваться от души и, разрывая собственное сердце, плакать от горя. По жизни лидер, Оля любила быть первой. Завоевать уважение ребят было не просто, но еще тяжелее сделать так, чтобы Кирилл Петрович выделял ее среди всех, а точнее, попросту обращал на нее внимание.

Пробегая мимо его кабинета, она стала замечать, что ее сердце колотилось с такой силой, что окружающие должны были слышать его стук. Когда Заломов заглядывал в ее класс, не только беспричинно заливалась краской, но терялась, бормотала какие-то глупости, за что потом злилась на себя.

Ее перестали волновать старые институтские тусовки, а Денис, назначенный всеми ее парнем (считалось, что у них роман), стал казаться каким-то мелким, заурядным. Все его остроумие, которым некогда восхищались и она, и все сокурсницы, — пошлым, а дорогой прикид сыночка богатых родителей — инфантилизмом.

Она гнала мысли и ругала себя за то, что в студенческие годы напозволяла ему, да и себе, впрочем, такого! Об этом она могла поделиться только с подругой Лелькой. Строгая мама так и не стала близким человеком для Оли. У нее другой характер. Зато бабушка понимала Олю с полуслова.

В последнее время Татьяна все чаще замечала, что Оля маялась в надежде найти путь к тому, кто все прочнее занимал место в ее сердце.

«Ну что, что мне такое нужно сделать?» — говорили глаза девушки.

— Если это человек мысли, сделай так, чтобы он оценил твои, — как-то между прочим в разговоре посоветовала бабушка.

Оля долго думала, и наконец ей пришла в голову интересная идея. Она хорошо помнила институтские лекции о том, что образование во всем мире построено по двум принципам: тьюторскому и кафедральному. В тьюторской системе, которая родилась в двенадцатом веке в двух английских университетах Оксфорде и Кембридже, все было подчинено индивидуальной образовательной программе студента. Учащийся выбирал с тьютором, то есть наставником, программу и предметы, какие будет учить.

Все старые российские школы были устроены по образцу кафедральной системы. Этот тип обучения существовал еще со времен Ломоносова. Когда он знакомился с европейским опытом организации университетов, то увидел только кафедральную систему, где главным считалось усвоить сто процентов того, что предусматривал общий для всех базовый курс. В этом случае выбора у ученика не существовало.

Недавно педагогами всего мира было обращено внимание на тот факт, что несколько последних нобелевских лауреатов в области химии оказались выпускниками Кембриджа.

Заломов в своем лицее стремился сделать образование полисистемным: одним, кто не мог определить свои наклонности, предлагалось учить все подряд, другим, выбравшим путь с детства, назначался тьютор.

Оле достался класс, где существовала старая система обучения. Но она упрямо размышляла над тем, как все же выявить те или иные наклонности учеников, о чем не раз разговаривала с Заломовым. Ведь кто, как не классный руководитель, должен знать своих воспитанников!

— Дерзайте, — не возражал он.

Однако ей пока ничего путного в голову не приходило.

Задание, которое она придумала после долгих раздумий, могло помочь и ей, и ребятам определиться, пока еще не поздно. Ведь даже если они не пойдут учиться дальше, каждый должен знать, будет он чинить машины, помогать больным или танцевать. А может быть, среди них окажется будущий Толстой или Билл Гейтс?

Задание заключалось в том, чтобы ребята в письменном виде поделились мыслями о жизни, о себе. Сочинение, которое она предложила, должно было помочь и ей, и ученикам. Она предлагала написать о самом сокровенном, что понравилось или запомнилось, будь то яркое впечатление, картинка из детства, строчки любимого романа, запавшие в душу. Собственные комментарии были обязательны. Каждый мог раскрыть себя. Поощрялось любое выражение эмоций — злость, ненависть, радость по отношению к поступкам близких людей, героев книг или кино.

Ребята порадовали Олю. Откровения оказались самыми разными: кто-то ностальгически вспоминал детство, Винни Пуха, другие — черепашек нинзя, восхищались Гарри Поттером, героями «Ночного Дозора».

Один из учеников, никогда не проявлявший себя как художник, вдруг неожиданно в тетради по литературе совсем неплохо изобразил бородатого Хемингуэя в голубом ореоле моря, написав, что зачитывается произведениями американского писателя. «Алкоголь и женщины — это позерство и самоутверждение автора, — писал он, — по-настоящему Хемингуэй обожал только море. В этом я его поддерживаю».

Девочки размышляли об актрисах, фотомоделях, любви, предательстве, измене.

Ольга Алексеевна гордилась учениками, радовалась, что откровения позволят выявить пристрастия ребят. Она воображала, как удивится ее задумке Кирилл Петрович. Интересно, что он скажет об этом!

Собрав тетради и поблагодарив учеников за сотрудничество и понимание, Ольга Алексеевна с ношей мудрых мыслей собиралась было покинуть класс, но в дверях ее догнал новенький. Максим, хорошо себя зарекомендовавший и среди ребят, и среди учителей, хмурясь, подал ей тетрадь, на глазах порвав несколько вырванных из нее страниц. Досадуя на себя, он тихо сказал:

— Ничего не получилось!

— Не расстраивайся, — утешила она мальчика. — Я разрешаю тебе написать дома. Подумай, может, что-нибудь придет в голову.

Юноша упрямо покачал головой.

Каково же было ее удивление, когда уже в учительской в тетради нового ученика она обнаружила случайно оставленные Максимом строчки. Абзац из пушкинской «Сказки о царе Салтане» настораживал, взывал к размышлению:

Царь велит своим боярам,

Времени не тратя даром,

И царицу, и приплод

Тайно Xбросить в бездну вод.

Далее шел густо перечеркнутый текст. Комментарии мальчика к тексту Пушкина разобрать было невозможно. А все остальное, что было написано, он с яростью вырвал.

Позже Оля не раз возвращалась мыслями к этим строчкам, не подозревая, что отгадка будет настолько ошеломляюща!

А сейчас ей не терпелось проверить сочинения и похвастаться перед великим учителем.

Стараясь не признаваться себе в том, что ее тянуло к Заломову, теперь Оля каждый раз придумывала повод для встречи с ним. Сочинения ребят — разве не повод для серьезной беседы?

Ей все время казалось, что после танца на тусовке в доме Дениса их связала какая-то неведомая нить. И только они одни знают об этом. А может, все это плод ее воображения? Конечно, Заломов нормальный мужчина, которому все мужское не чуждо. Вон как он смотрел на эту «Мисс Очарование», которая выпуклыми ягодицами крутила перед его носом и трясла налитыми, как мячики, грудями. А у нее, у Оли, маленькая грудь и бедра совсем не то! Вот если бы лифчик с прокладками под грудь, с черными кружевами!

«Возьму его с собой в летний лагерь», — подумала она про себя. Собирая в дорогу сумку, добавила под стать верху трусики, невольно поймав взгляд бабушки.

Татьяна, наблюдая, как Оля укладывается в дорогу, молча посмотрела на вещички ее дамского туалета: и на кружевной лифчик, и на трусики, и на открытое платьице, которое явно не лучшим образом подходило для походов.

Ее вопросительный взгляд означал гораздо больше, чем слова.

— Ну, ба, ты что? — стараясь поглубже запихнуть собранное, сердилась на саму себя Оля. — Там же дискотеки будут. Мне в чем-то появляться нужно. Знаешь, как девчонки теперь в шмотках разбираются? Просто майку или топик за три копейки не наденешь, высмеют.

— У вас ведь в школе не дети нефтяных магнатов учатся? — возразила бабушка.

— Мой папа тоже обыкновенный человек, однако я считаю, что женщина должна одеваться модно, чтобы… — Оле очень хотелось сказать «нравиться», но она ограничилась выражением: — достойно выглядеть.

— А-а, — не скрывая иронии, протянула бабушка, — считаешь, что в этом легкомысленном сарафанчике ты будешь выглядеть вполне пристойно перед…

Оля чувствовала, что бабушка все понимает и что ей очень хочется расспросить о Кирилле Петровиче. Отчего он опять выбрал именно Олю для работы в лагере? А о чем рассказывать-то? Ничего ведь не было. Ни-че-го! А в летний лагерь из тех немногочисленных преподавателей-женщин, что работали в школе, ехать никто не хотел, у всех были свои дела: кто на дачу с детишками собрался, кто с мужем отпуск провести. «Девчонкам-школьницам мужчина не во всех вопросах может маму заменить!» — постарался объяснить Оле необходимость ее пребывания в летнем лагере Заломов.

— Хочу выглядеть достойно перед ребятами, — продолжая убеждать себя больше, чем бабушку, упрямо бормотала она, — и это не сарафанчик вовсе, теперь такие платья открытые. В журналы мод загляни.

— А не коротковато для платья? Все-таки хоть и на отдыхе, но ты же учительница?

— Странно, что не говоришь: «Вот в наше время!» Ко мне мамаши такие молодые приходят, а обожают рассказывать, что в их время и юбки были длиннее, и краски на лице меньше, а уж без лифчиков никто не загорал и в стрингах не ходил.

— Без лифчиков не загорали, это точно. В стрингах не ходили, потому что трусиков вообще не было. Только панталончики на резинках до колен. И ни колготок, ни лифчиков с кружевами. — Бабушка кивнула на Олину сумку. — Чулки хлопчатобумажные на круглых резинках, от которых следы на ногах оставались… — Она чему-то улыбнулась про себя. — Маме твоей уже кое-что от цивилизации досталось. А вот в коротких платьях еще до войны на танцы бегали. — Бабушка, опять задумавшись о чем-то своем, махнула рукой: — Твоя жизнь — тебе решать! Хватит, я твоей мамой занималась!

И Оля решила.

Жизнь в летнем лагере оказалась совсем не сахар. Ответственность за ребят во сто крат выше, чем в школе. Что-бы и в речке не утонули, и в лесу не заблудились, и местные не обижали, и многое другое, о чем Оля даже не подозревала. До танцев дело не доходило. К вечеру она как подкошенная валилась с ног. И только присутствие Заломова помогало, не хотелось ударить в грязь лицом. Помощь и его твердую руку она чувствовала всюду. И еще она чувствовала… хотя вполне возможно, что ей это казалось, как Кирилл Петрович бросал на нее взгляды, в которых прочитывалось нечто большее, чем внимание к коллеге. Когда она серьезно поцарапала ногу в лесу, он лично сделал перевязку. Пальцы мужчины ее мечты касались бедра, он дул на свежий шрам, щипавший от йода, низко склонившись над ней. Оля жаждала, чтобы его губы прикоснулись к бедру, ей так хотелось погладить густую шевелюру волос.

— Ой! — вскрикнула она, хотя ей было совсем не так больно, и схватила его за руку. Он поднял голову.

— Потерпите, Олечка, — ласково сказал он и даже виновато улыбнулся. — Вот видите, не уберег я вас!

«Олечка, Олечка», — ночью стучало у нее в голове. Назвал по имени, так ласково! А она могла бы звать его Кириллом? От такой крамольной мысли даже пропал сон. Оля вышла на воздух. Летний лагерь располагался на опушке леса. Огромная желтая луна, которая словно касалась верхушек сосен, освещала все вокруг.

— Что, болит? — услышала она за спиной знакомый голос и вздрогнула от неожиданности.

— Вы тоже не спите? — повернувшись к нему, пробормотала она.

— Простудитесь. — Кирилл Петрович заботливо накинул на голые печи Оли свою куртку. — Пойдемте пройдемся, — предложил он.

Они направились к озеру. Девочки из летнего лагеря почему-то прозвали его Колдовским.

Несмотря на теплый июльский вечер, Олю познабливало. Обычно разговорчивая и веселая, сейчас она не знала, о чем говорить, а потому молчала, словно бука. Они дошли до озера и остановились на берегу. Луна, освещая все вокруг, круглым ярким шаром отражалась в прозрачной воде.

Первым начал Заломов.

— О чем вы думаете? — чтобы нарушить молчание, спросил он.

Конечно же, она думала о нем: какой он умный, сильный, славный. Ну хоть бы капелька недостатков! И еще она думала, что от него исходит такое обаяние, против которого невозможно устоять.

— О своих мыслях я рассказываю только самым близким людям, — кокетничая, отозвалась она.

— Например, кому? — Чуть насмешливый вопросительный взгляд в ответ.

— Тем, кому я очень доверяю.

— Мне показалось, что у нас с вами сложились вполне доверительные отношения, — настойчиво, но мягко возразил он.

— Да, конечно. Но это очень личные мысли. Я еще к вам не привыкла.

— Что же мне нужно такого сделать?

— Мало времени прошло… — не отвечая на его вопрос, словно самой себе сказала она.

— Еще через неделю привыкнете?

Оля понимала, что он шутит, но все же разозлилась.

— Когда вы сердитесь, ваши глаза из синих превращаются в черные.

Он развернул Олю к себе лицом.

— Черных глаз у людей не бывает, — совсем не зная, что говорить, прошептала она, чувствуя, будто ею овладевают колдовские чары.

«Озеро!» — вспомнила она девчонок.

— Вы, наверное, не помните, как я однажды сказал, что выбрал вас.

— Помню, — вдруг совсем потеряв голос, хрипло отозвалась Оля. — Это было при первом нашем разговоре, я тогда поинтересовалась: «В каком смысле?»

— Все точно. А теперь? — Голос директора звучал чуть взволнованно.

— Что теперь?

— Теперь вы поняли в каком?

Широкоплечий мужчина в джинсах и ковбойке, держащий ее за руку, был недосягаемым и в то же время близким, родным и желанным.

Каждое его движение, жест, случайное прикосновение вот уже столько дней, пока они здесь среди шумных и непоседливых детей, казались ей значительными и важными, как для юных школьниц взгляды однокашников. Чувствовал ли он то же, что и она, не желающая даже себе признаться, как давно и безнадежно влюблена?

Всегда прохладная рука девушки в его крепкой ладони сделалась горячей.

— Олечка… — Он заглянул в ее глубокие синие глаза. Она так долго ждала этого мига, что последующие слова не остались в памяти.

Она только помнила, как сама, встав на цыпочки, обняла его за шею, сомкнув в кольцо руки, ощутив, какой он большой и сильный, потом как он дотронулся губами до ее губ, как, осторожно взяв на руки, понес ее куда-то, уложил на траву.

Пахло земляникой и мятой. Он раздевал ее при свете луны, и шум леса заглушил их стоны.

Его загорелое тело касалось ее груди, ее бедер, и не было большего счастья в жизни, чем ощущать в себе этого мужчину. Такое счастье дано не каждому. Это был настоящий мужчина, мужчина высшей пробы.

Оля долго училась называть его просто по имени. Ореол уважения вокруг него не позволял переступить черту, за которой кончалось «вы» и начиналось «ты».

— Если ты не отучишься называть меня по отчеству, я буду чувствовать себя стариком, — упрекал он Олю.

— Я постараюсь, — положив голову на его необъятную грудь, счастливо шептала Оля.

Ее жизнь стала теперь другой, тайна, которую они охраняли от окружающих, сближала их еще больше. День наполнился ожиданием ночи.

Оля боялась выдать себя. На людях, среди ребят ей ни в коем случае нельзя было раскрыться.

Для Заломова в летнем лагере ничего не изменилось. Кирилл Петрович оставался таким же, как прежде: ровным, уравновешенным и всегда галантным. Он так же, как всегда, мог подать ей руку, переводя через ручей, помочь донести что-то тяжелое, просто улыбнуться, когда усталость валила ее с ног. А она нет! Это было нечестно и невыносимо.

Бивачный образ жизни добавлял в их отношения романтичность, остроту, свой, ни с чем не сравнимый смак. Однако в нем были и заметные минусы. Как каждой девушке, ей хотелось хорошо выглядеть, подкраситься и принарядиться. Но увы! Майка на голое тело, шорты и джинсы были ее повседневной одеждой.

«Эх, бабушка, как ты была права! — вытаскивая со дна сумки кружевной лифчик, сокрушалась она. — Зачем он здесь, в лесу?»

Платье, которое бабушка назвала сарафаном, тоже не пригодилось.

Здесь, на первозданно чистой природе, все, что не гармонировало и не сливалось с землей, травой, лесом, прозрачно чистым озером, казалось лишним, неорганичным, ненужным.

— Нагая ты прекрасна, как Ева, — проводя ладонью по двум маленьким грудкам и спускаясь по животу к пушистому бугорку, нашептывал ей возлюбленный.

Все было как во сне: купания голышом при свете луны, долгие поцелуи на траве и блаженный отдых.

Заплывая далеко, так чтобы никто не мог их увидеть, они занимались любовью посреди Колдовского озера. Огромный, словно медведь, вышедший из лесных зарослей, Кирилл обхватывал в воде бедрами ее хрупкое тело, и они до устали наслаждались друг другом. Теплая, как парное молоко, прозрачная вода обволакивала их нагие тела, возбуждая и добавляя в секс неповторимый аромат дикой природы. А потом они долго лежали на поверхности озерной глади, расставив руки, отдыхая и всматриваясь в ночное небо, ощущая себя почти в раю, пока первые голоса птиц не возвращали их на землю.

Весь следующий день Оля, готовила ли она с девочками еду, помогала ли мальчишкам собирать хворост для костра, думала об одном: скорее бы настали ночь и те счастливые минуты, когда они остаются вдвоем.

И, едва дождавшись, она вновь заползала ему под мышку, чтобы свернуться калачиком и ласкать, осязать того, о ком мечтала целый день. Каждая близость с любимым как большой праздник, мысль о котором невозможно отогнать.

Однако чем ближе подходила к концу смена, вопрос, что же будет дальше, все больше мучил девушку.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Дальше праздник кончился. Наступили будни.

Они вернулись в Москву. Полное осознание того, что случившееся между ними очень серьезно, пришло к Оле только по возвращении домой. Она не могла себе представить, как с этим жить дальше.

Внимательно приглядываясь к внучке, догадываясь, что произошло и что творится у нее в душе, и желая поддержать, бабушка сказала:

— Ты очень повзрослела и стала еще красивее.

— Спасибо.

Это был их условный язык.

Вслух они могли обсуждать любые темы, однако говорили обо всем вообще, не касаясь личностей. У мамы темы взаимоотношений между мужчиной и женщиной, секса всегда вызывали раздражение.

Оля обижалась на маму, которая не пропускала случая, чтобы упрекнуть молодежь:

— Мы так не делали, я не позволяла никому прикоснуться к себе, у нас с папой было по-другому.

Ее категоричность вызывала укор в бабушкиных глазах. Оля видела, как она качала головой, недоумевая. Оправдывая дочь, она частенько объясняла внучке:

— Это рассуждения с позиции возраста.

— Ба, но неужели у мамы в молодости все было так гладко? Она не влюблялась ни в кого, и у нее не было романов?

— Во все времена люди наступали на грабли, повторяли и собственные ошибки, и ошибки близких. Но чем размереннее жизнь, тем быстрее об этом забывается, — уклончиво отвечала Татьяна.

Оле очень хотелось расспросить, как за мамой ухаживали молодые люди, встречалась ли она с кем, как познакомилась с папой и почему ей, Оле, досталось отчество деда, а не отца. Объяснение, что великий хирург Алексей Рогов очень этого желал, теперь уже взрослую девушку не устраивало.

Однако мама уходила от разговора, а дочери не хотелось вступать с ней в конфликт.

— Конечно, — размышляла в частых беседах с внучкой Татьяна, — сегодняшняя эпоха меняет и отношения, и людей.

— Близкие отношения и нравы, судя по литературе, всегда были одинаковыми, — вступала на защиту современности Оля.

— Что ты, детка! Ведь раньше не было выражений типа: «Они занимались сексом». Разве это занятие, разве это действо?

— А что это? — еще более рьяно защищалась Оля. — Как в твое время назывались близкие отношения между мужчиной и женщиной? — с жаром вопрошала она и сама же отвечала на вопрос: — Никак. Можно сказать, что названия этому не было!

— Нет, неправда, — возражала бабушка. — Говорили: они жили, сожительствовали, спали, в конце концов! — горячилась бабушка. — Чаще это подразумевало долгосрочные отношения, основанные на глубоких чувствах! Не прагматичное совокупление! А вообще-то обычно говорили: «Они любили друг друга!»

— Однако это не всегда соответствовало действительности. В ваше время тоже разбегались. Потому что ошибались, не любили… Может, скажешь, в твое время не изменяли женам или мужьям?

— Бывало!

— А если бывало, то как это называлось?

— Измена.

— Один другому говорил: «пойдем поизменяем» жене, мужу, другу? — злилась Оля. — Так, что ли?

— Нет.

— А-а, — продолжала нападать Оля, — признавались в любви: «Дорогая, я тебя люблю навек». А жена, муж — это так…

— Не ерничай.

— Вот видишь! Сейчас получается честнее: «Пойдем в постель, займемся сексом! Я тебя хочу!» В таких случаях люди не обманывают друг друга. Временные чувства — это же все равно чувства. Их не обсуждают. Они возникают как ответ на зов природы, сами по себе. Понимаешь, ба? Партнеры желают друг друга.

— Чего тут не понимать! — Бабушка качала головой, со значением посматривая на внучку. — Только ты даже не называешь их любовниками, как в наше время, хотя и это слово считалось постыдным, просто партнерами. Как игра, спорт, аэробика по-современному, — огорчалась она.

— Дело не в названии, ба. Название — это форма, как одежда. Ведь совершенно не важно, что в девятнадцатом веке юбки на кринолинах носили — не подъедешь, не подойдешь, — Оля, изображая барышню девятнадцатого века, расставив широко руки, смешно показала широкую юбку, — а сейчас мини, из-под которой все видно. — Задрав юбочку высоко-высоко, Оля обнажила стройные ножки. — Зато тогда грудь открывали, так что все вываливалось. Но и в те времена, и в наши женщины позволяли мужчинам заглядывать под юбки. Я не права?

— Однако все равно было желание соединиться надолго, поэтому такое важное в жизни каждого событие называли словом «любить». А сейчас и не предполагается задерживаться надолго. Позанимались сексом и разбежались. Так ведь?

— Ба, ну сейчас и жизнь очень стремительная, и секс, наверное, тоже.

— Что «тоже», детка? Стремительный? На одной ноге, как в стремя, — и галопировать дальше по жизни? А что же потом? Устраивает ли тебя лично такая жизнь?

Вроде бы общий разговор вылился в тему, волнующую их обеих. Ведь бабушка догадывалась обо всем, и глаза ее спрашивали Олю: что же дальше? Но влюбленная девушка сама не знала ответа. Они не говорили об этом с Кириллом. Теперь, когда кончилось лето, лицей как бы разъединял их, становился камнем преткновения. Разве могут близкие люди работать вместе? Наверное, могут. Если бы они встретились с Кириллом раньше, вместе бы создавали этот лицей, эту общность преподавателей и ребят. Сейчас совсем иначе. Ни учителя, ни ученики ей этого не простят. Она — та, которая собирается отнять у них кумира, жизнь которого окружена ореолом необычной таинственности, жизнь не такая, как у всех. Оля превращала его в обыкновенного, земного человека. А потому вряд ли могла рассчитывать на понимание.

— Кирюша, когда ты наконец женишься? — донимал его отец. — Хватит нам с тобой бобылями жить. — Чувствуя, что в жизни сына что-то происходит, он торопил события. — Кто она? Такая, как теперь все? В брючатах, с голым животом или достойная тебя женщина, готовая рожать мне внуков?

— Тебе понравится, — улыбался сын. — Только она и не то, и не другое. Она девушка особенная. На нее «бог фонариком посветил», — вспоминая слова Оли о харизме, успокаивал сын.

— Посветил?

— Да, а я заметил и выбрал ее.

— Надеюсь, надеюсь. Жаль, мама не дожила!

— Да.

Мать Кирилла Петровича, страдавшая тяжелым недугом, покинула этот мир давно.

— Так чего ты медлишь? Я же слышу, как ворочаешься по ночам.

— Думаю, как бы не причинить ей боль.

— Что-то я не понимаю, о чем ты?

— Не торопи события, пап.

— Если еще не время для женитьбы, хоть бы познакомил с ней.

— Хорошо, — коротко ответил сын.

Перед приходом Оли мужчины долго приводили в порядок свое холостяцкое жилище.

— Как у вас все блестит! — оценила их труд Оля.

— Для вас старались, мадемуазель. — Очарованный Олиной красотой, отец Кирилла сиял. В фартуке, с полотенцем в руках, он суетился на кухне. — И вправду «бог фонариком посветил», — шепнул он сыну.

— Давайте я вам помогу. — Оля вытащила из духовки жаркое.

— Я совсем домашней хозяйкой заделался, — пожаловался отец, — Кирюша все на работе да на работе. А я все жду и жду.

— Кого?

— Вас.

— Меня?

— Ну да.

— В каком смысле?

— В прямом, мадемуазель. Не дело, чтобы мужчина пек пироги.

— Да я тоже не умею. У меня бабушка дома печет.

— А мама?

— Мама, наверное, плохо. Потому что папа хорошо готовит. Он в Афгане воевал. Там научился.

— Мир перевернулся, — разохался отец Кирилла. — Чувствую, мне до конца жизни этим придется заниматься.

— Ты еще наших детей будешь нянчить. — Кирилл многообещающе посмотрел на Олю.

Она отвела взгляд.

Темы дальнейшей своей жизни они не обсуждали. В школе после начала учебного года все оставалось по-прежнему. Это тяготило Ольгу. Каждый раз, когда она натыкалась на Кирилла, сердце начинало ныть. По вечерам они тайно встречались, так, будто у Кирилла была другая семья. Лелька давала ей ключи от своей квартиры, которая находилась в двух шагах от школы. Бывший муж, покинув Лельку с двумя детьми, оставил ей небольшую квартирку. Вечерами, когда она уходила на рандеву, родители брали детей к себе. Так у Кирилла с Олей появилось пристанище.

Все бы продолжалось спокойно, если бы однажды в подъезде Лелькиного дома они не наткнулись на двух учениц из десятого класса, одна из которых была та самая Катя Земцова, которая призналась Оле в тайной любви к Кириллу.

Распив бутылку вина в небольшом ресторанчике за углом, влюбленные поднимались по лестнице. В руках Ольга тащила охапку роз. При встречах Кирилл всегда дарил ей цветы. Не дотерпев до квартиры, Кирилл обнял ее еще на лестнице. Зловещий голос ревнивицы привел Олю в чувства.

— Посмотрите на нашу девственницу, — услышали они за спиной. — Нам мозги полощет, а сама с директором трахается.

Букет выпал из рук Оли.

— Земцова, ты что себе позволяешь? — выкрикнула Оля.

— А вы что себе позволяете? Выпытываете, кто, кому и зачем. Это вас возбуждает? — Зеленые глаза Кати, словно у тигрицы, светились зловещим блеском. Еще минута — и она бросится на Олю.

На подоконнике, где сидели девушки, стояли пустые бутылки из-под пива и банка, из которой торчали окурки сигарет. Втянув голову в плечи, вторая девочка прятала глаза.

— Земцова, — бледнея, медленно произнес Заломов.

— Слушаю вас, Кирилл Петрович. — Изобразив реверанс, она вульгарно подняла юбку. — Что вы в ней нашли? Я вам…

Заломов не дал девчонке договорить — взяв крепко за руку, он потащил ученицу вниз по лестнице.

— Ольга Алексеевна, считайте, что я его у вас отбила, — пьяно орала девушка.

Звук голоса разносился эхом по всему подъезду.

Ночью Оля не сомкнула глаз. Она еще не знала, какие неприятности ее ждут впереди.

Отстающая Катя Земцова часто приходила на дополнительные уроки по литературе. Но сразу же после этого случая она пропустила занятие. Потом еще и еще. Вскоре по школе поползли слухи, что Оля вымогает у слабых учеников деньги. Она старалась не обращать внимания до тех пор, пока пожилая учительница истории в резкой форме не выговорила ей за это впрямую.

— Клевета! — в сердцах воскликнула Оля.

Учительница оскорбилась:

— Я вам из лучших побуждений… пока до Заломова не дошло. Вы знаете, как он к этому относится?

Оля вышла из учительской, хлопнув дверью.

А на следующий день Земцова явилась на дополнительные занятия. Молодая учительница сделала вид, что между ними ничего не произошло. По окончании Катя задержалась в классе последней. Копаясь в школьной сумке, она будто чего-то выжидала. В дверь класса постучали. Оля вышла посмотреть. На пороге стояла учительница истории.

— Входите-входите. — Удивившись, Оля все же пригласила ее войти.

Коллега зорким взглядом окинула учительский стол.

Среди тетрадей и мелких вещиц, валявшихся на столе, сияла стодолларовая купюра.

— Вот видите. — Катя Земцова демонстративно дернула плечиком. — Специально меня оставила после занятий, вымогательница! А в следующий раз попросила принести больше.

Оля не могла выговорить ни слова.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Расследование инцидента ребята провели сами, заставив Катю в конце концов признаться перед всеми, что это сделала она, преследуя злой умысел.

Вскоре Кирилл Петрович объявил в школе, что женится на Оле. Известие было проглочено коллективами и учителей, и лицеистов с неудовольствием.

Они подали заявление в загс, после чего Оля представила жениха родителям.

Не понравиться Кирилл Петрович не мог. Даже требовательная мама осталась довольна выбором дочери.

После ужина бабушка, затянув Кирилла в свою комнату, долго беседовала с ним.

— Ты о чем его допрашивала? — позже поинтересовалась Оля.

Бабушка покачала головой.

— Что-нибудь плохое узнала?

— Нет, все хорошее, — успокоила ее бабушка.

— Значит…

— Значит, тебе будет с ним трудно.

— Почему?

— Потому что ты…

— Я его не стою, да?

— Что ты, девочка моя! Никогда так не говори. Ты достойна самого хорошего в жизни. Я вовсе не об этом. Придет время, поймешь. — Бабушка вздохнула.

— А сейчас?

— Живи, наслаждайся.

— Что ты, ба, загадочная такая?

— Просто я многое повидала, не хочу думать о плохом. Тем более что действительно он… — Бабушка задумалась.

— Бабушка, мне кажется, он такой… такой, в общем, золотой! — в восторге от своего выбора воскликнула Оля.

— Золото, детка, тоже разное бывает, и не всем оно приносит радость.

— Что ты, ба? Ты как в детских сказках: «От золота все несчастья», — страшным голосом прогудела Оля. — Однако все хотят «жить, поживать да добра наживать»!

— Так-то оно так, но…

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, но он не такой. Он не то золото, что поражает блеском. В нем ни капельки показухи!

— А какой он, детка?

— Он самый-самый, в общем — высшей пробы!

— Значит, мужчина высшей пробы?

Оля, зажмурившись, обняла бабушку.

Свадьбу назначили на май.

— Везет же тебе, Олька, — по-хорошему завидовала ей Лелька. — А у меня…

— Где же твой олигарх? — подтрунивала над подругой счастливая невеста.

— Не говори, — махнула рукой Лелька, — сама не знаю, куда меня несет!

На дне рождения Дениса Лелька познакомилась с белокурым голубоглазым мальчиком, приятелем именинника. В тот день они до умопомрачения накупались в бассейне, а потом толпой поехали на ночную дискотеку. Светловолосый ангелочек покорил сердце Лельки. Звали его Ванечка. Лелька рассказала подруге, как, затянув его в ресторан, поплатилась за свою корысть. История выглядела так:

«— Что будете пить? — спросил официант.

— Что желает дама? — поинтересовался голубоглазый ангел.

— Дама желает бутылку вина, — беспечно произнесла Лелька.

— Какого?

— Самого вкусного, — пожелала Лелька.

Официант перестарался. Когда по окончании пиршества им принесли счет, ангел захлопал глазами…»

— Как же так? — возмутилась Оля. — Ты же сама меня учила смотреть в меню. Вино за сто баксов!

— Я думала, он богатый. Я его в Турцию пригласила с компанией, как тебя. А он сказал, что не может, видите ли, ему в Париж нужно. Представляешь, в Париж? Я и размечталась! Когда спросила зачем, он ответил, что по делу. Ну, я решила, деловой, и шмотки на нем дорогие, как у Дениса.

— Понятно.

— Позже выясняется, что он вообще детдомовский. Его просто так Ванечкой назвали, похож на образ. Ванечку одна женщина усыновила, а потом умерла. Спасибо, квартирку скромную оставила, и отец Дениса его содержание в вузе оплачивает. Он вообще меценат. Директор детдома его в качестве спонсора нашла. Иначе Ванечка бы после школы пропал. Денис с ним через отца и познакомился. Он же ему и все шмотки свои отдает.

— А как же Париж?

— Ой, с Парижем вообще трагическая история. В детдоме у Ванечки маленькая подружка была по имени Мадлен. Отец у нее темнокожий француз, мать вообще неизвестна. Так вот француз этот несколько раз в детдом приезжал, хотел ее с собой на свою родину забрать. Но там, в детдоме, волокита, документов кучу нужно было собрать, не удалось ему, в общем, а может, и не очень старался. Девочку эту чернокожую какие-то подонки вечером в подворотне до полусмерти избили. Мой голубоглазый ангел к ней в больницу приезжал и поклялся, что обязательно в Париж выберется и отца ее найдет.

— Когда?

— Как только, так сразу.

— Как только чего?

— Как только деньги появятся.

— А-а! Еще не появились?

— Нет.

— А девочка?

— Девочка, слава Богу, поправилась. Ванечка ее навещать в детдом ходит. Иногда на воскресенье к себе берет. Теперь вместо ресторана они у меня обедают. Девочка эта с Дашкой и Машкой мне весь дом вверх дном переворачивают. А мой голубоглазый «олигарх» на них любуется. Говорит: «Давай для компании еще одного мальчика им родим. Веселее будет».

— Ой, — застонала Оля, — тебе на всех денег, наверное, не хватает?

— Конечно, мои родители подкидывают. Девчонку эту, Мадлен, очень любят и жалеют.

— А «олигарха»?

— А «олигарха» я сама…

— Что?

— Кажется, я в него влюбилась. Он, знаешь, какой парень добрый. Стипендию получит и тут же бежит Машке с Дашкой конфеты покупать. Ему скоро диплом защищать. Работать пойдет. Знаешь, Олька, иногда мне кажется, что мы должны были с ним встретиться, будто судьба или предсказание какое-то нас свело.

— Конечно, ты ведь именно о таком мечтала!

— Я про олигарха просто так говорила.

— Догадываюсь.

— Вот он защитится, и мы тоже заявление подадим, как ты.

В лицее все текло своим чередом. На майские праздники выпускники получили приглашение от своих сверстников с далекого Севера посетить их край.

Кирилл Петрович, историк по специальности, много рассказывал ребятам о деревянном зодчестве, кружевных церквях, построенных руками русских умельцев.

Дружба столичных ребят с северянами поддерживалась через Интернет.

Оля, занятая приготовлениями к свадьбе, отпустила Кирилла с ребятами одного. Он собирался пробыть с ними неделю и прилететь за день до свадьбы, а на оставшиеся четыре дня его должна была подменить та самая немолодая и заслуженная учительница истории, которая «уличила» Олю во взяточничестве. Она сама вызвалась приехать директору на смену.

— На десять дней мне многовато, за сердце опасаюсь, а вот на несколько дней… На северные красоты посмотреть очень хочется. Ведь так и умру, не увидев воочию, только на картинках.

Кирилл звонил Оле каждый день.

— К расставаниям не привык, — гудел его бас в трубку. — Скучаю по тебе, Светлячок. — Так он называл светловолосую Ольку с синими, как озера, глазами.

— Я свадебное платье без тебя купила. Не могу ждать до последнего.

— Слышал, отец рассказывал. Он мне уже все уши прожужжал, чтобы я пораньше приехал. Не хотел тебя огорчать, но в связи с изменением расписания рейс на один день отложили, так что я прямо накануне ночью прибуду.

— Не выспишься, — огорчалась Ольга, — пока из аэропорта доберешься, пока себя в порядок приведешь.

— Я в полном порядке.

— Кто так считает?

— Девочки мои, старшеклассницы, — подтрунивал Кирилл.

— Как там твоя пассия?

— Кто? Они все мои пассии.

— Катя Земцова. Не очень докучает?

— Если тебя интересует, не пристает ли ко мне, то отвечу, что ведет себя идеально, даже лучше, чем при тебе.

— Смирилась со мной?

— Если я смирился, то что ей остается?

— Кирюш, я тебя увидеть хочу.

— Насмотришься, Светлячок, еще надоем.

— Ни-ко-гда!

— Уже два дня осталось.

— Я крестики на календаре ставлю.

— А у нас тут нет календарей. Одна тайга. Я целую тебя.

— Кирюш, постой-постой, а у вас погода летная?

— Все в порядке, я узнавал, до самого конца недели. Тут, по их северным меркам, жара.

— А у нас в Москве дождь. Хочу, чтобы в день нашей свадьбы светило солнце.

— Будет. Я обещаю.

С утра в день свадьбы лил дождь. Оля никак не могла взять в толк, почему телефон Кирилла молчал. Его отец, приехав в загс, сообщил, что ночью, перед самым отлетом, сын звонил, его самолет через полчаса поднимался в воздух, уже объявили посадку. Поскольку рейс задержали на несколько часов, он просил отца, чтобы тот не дожидался его утром дома, а ехал в загс. «Олечке так спокойнее будет. Ты — вместо меня».

Невесте он позвонил тоже, сообщив, что учительница истории уже приехала поездом, он ее встретил, отвез к ребятам, а сам едет на машине в аэропорт.

— Прибуду прямо в загс, не волнуйся.

— Я спокойна. — Оля и вправду не волновалась. Слово Кирилл держать умел.

Самолет прилетел в Москву по расписанию. Молчавший телефон Кирилла мог означать все, что угодно: села батарейка, не успел зарядить. Обещал прямо в загс, значит, так и сделает. Ресторан для свадьбы заказали на вечер. Они собирались с Кириллом еще покататься на свадебном лимузине по Москве, как принято у новобрачных.

Гостей собралось полно. Даже корреспонденты телевидения пронюхали, что директор показательного лицея Заломов женится на молоденькой выпускнице педвуза. Примчались. Пока стояли на улице, Оле не докучали, караулили жениха.

Слово «заложник» прозвучало для Оли как гром.

Девочку, которая принесла страшную весть, Оля не знала, она была не из ее класса.

Еще до конца не осознавая случившееся, она металась, не понимая, что в данный момент предпринять.

Где, что, почему именно он, Кирилл, попал в заложники и к кому?

На все эти вопросы девочка невнятно бормотала, что там, где гостили ребята, кто-то напал на московских детей. Заломов оказался вместе с ними.

В московский лицей позвонили из северного поселка. У телефона оказался охранник. В воскресный день в школе, кроме него, ни души.

Может быть, это «испорченный телефон»? Как это все могло произойти? Ведь Кирилл был уже на пути в Москву? Вопросы наслаивались один на другой. Вопросы, на которые не было ответа.

Телевизионщики, как вороны, налетели тут же.

— Когда вы последний раз виделись с Кириллом Петровичем? Разговаривали по телефону? Как точно называется городок, в который он улетел с ребятами? Вы можете прокомментировать, что с ним произошло?

Оля отодвигала микрофон, пытаясь скрыть лицо от назойливой камеры.

Лелька с Машей и Дашей, изо всех сил работая локтями, помогали ей пробиться сквозь толпу и полную неразбериху к выходу из загса.

— Зря вы отказываетесь с нами беседовать, — навязчиво бормотала шустрая журналистка. — Мы сейчас свяжемся с нашим корреспондентом по тому региону. Вы раньше всех узнаете, что там произошло. Расскажите что-нибудь нам. Как вы познакомились с Заломовым? Когда он предложил вам руку и сердце? А вы не ждете от него ребенка?

— Да отвалите вы от нее! — орала, пробиваясь к выходу, Лелька. — Не видите — человеку плохо!

— Олечка, только ты не плачь, — уговаривала Лелька, скомкав в своих руках шлейф от ее свадебного платья и, словно сросшийся близнец, скатываясь одновременно с подругой кубарем по высоким ступенькам к автомобилю. — Сейчас все выяснится, только ты не плачь! — утешала она.

Если бы не свадебный наряд, ставший в одночасье таким ненужным Оля, немедленно бы помчалась в аэропорт. А почему в аэропорт? Может, трагедия произошла…

«Поскорее домой! — стучало в висках. — Переодеться и… Нет, сначала нужно позвонить в местную школу этого городка. Может быть, они знают!»

Дашка и Машка от ужаса происходящего тихо забились в дальний угол свадебного лимузина и большими глазами таращились на заплаканную невесту. Им было жаль Олю, а еще больше, что им не удалось прошествовать с ее шлейфом под свадебный марш Мендельсона. Зря репетировали столько дней! Длинное-предлинное авто неслось по Москве, и люди улыбались вслед разукрашенному свадебными венками экипажу. Кто-то махал Оле из соседних машин. Что-то кричал, рисуя в воздухе сердце.

— Поздравляем, — читала она по губам людей, стоя на светофоре. — Счастья!

Счастье? Как все это могло случиться именно с ней? Дорога казалась бесконечностью, будто полет в пропасть. Сейчас-сейчас, вот уже, еще несколько ступенек — и… она дома. Свадебное платье упрямилось, не желая расставаться с Олей.

Лопнула молния, разорвались бретельки.

«Скорее, скорее», — стучало в висках Оли.

Лелька щелкнула пультом:

— Олька, смотри, что по телевизору показывают.

На экране крупным планом испуганное страшным известием лицо Оли, снятое ретивой корреспонденткой возле загса.

«— Свадьба отменяется, — бодро сообщала она зрителям, — в связи с событиями, произошедшими накануне вечером в далеком северном поселке, что расположен в таежных лесах, возле колонии строгого режима. Нам удалось связаться с нашим корреспондентом по Архангельской области, вот что он сообщил.

Два рецидивиста с длительными сроками заключения, совершив неделю назад побег из колонии, захватили группу московских школьников, которые приехали вместе со своим знаменитым директором Заломовым к сверстникам в провинциальную школу на майские праздники. Бандиты выдвинули требования: сумму денег и транспорт, чтобы покинуть ненавистные им места. Власти города принимают все меры для освобождения детей и их наставника, ведут беспрерывные переговоры. В целях безопасности подробности действий пока не доступны средствам массовой информации. К месту событий через несколько часов вылетает наш специальный корреспондент. Списки детей, находящихся в руках заложников, уточняются».

— Как? Как он попал в заложники, ведь он был уже в аэропорту?! — обхватив голые плечи руками и дрожа от холода и нервного напряжения, горестно воскликнула Оля.

— Ты слышала? Туда через несколько часов вылетает московский корреспондент, значит, рейс в этот богом забытый поселок сегодня есть! Давай собирайся живо, я провожу тебя в аэропорт.

— Да-да, — натягивая теплый свитер, бормотала Оля. — Поехали-поехали. Только аэропорт от поселка в двухстах километрах, на чем я буду добираться?

— Корреспондента наверняка встречать будут, договоримся с ним, — со свойственной москвичам предприимчивостью твердо сказала Лелька. — Если бы я могла, я бы с тобой… — Она развела руками и показала на детишек. — Ты такая плохая…

— Ничего-ничего, я соберусь. Я смогу! Я должна!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— Он сказал, что должен, что это его дети, — оправдывалась перед Олей старая учительница истории. — Кто-то успел позвонить Кириллу Петровичу на сотовый в аэропорт, он был уже на борту, а самолет на взлетной полосе. Ему рассказали, что меня с ребятами захватили бандиты. Заломов выпросил у командира трап, все ему объяснил, тот договорился с вертолетчиками, чтобы подкинули в поселок. Кирилл Петрович сразу пошел к бандитам и убедил их выпустить меня. Заменил собой. Злодеи согласились на обмен. Я пробыла в заложниках с ребятами всего несколько часов. У меня при себе ни лекарств, ничего не было. Сразу сердце схватило. Я стала задыхаться. Этим подонкам со мной возиться самим не хотелось.

— Как это все произошло? Почему с ним? — обхватив себя за плечи, тупо повторяла Оля.

Они сидели в кабинете директора поселковой школы.

Завуч, строгая женщина в больших роговых очках, прикрываясь большим цветастым платком, вздрагивала каждый раз, когда черный телефонный аппарат с крутящимся диском издавал протяжную трель. Иногда, отвлекаясь от разговора двух московских коллег, она снимала трубку и, прикрыв ее руками, тихо отвечала одной и той же фразой: «Нет, пока ничего не известно».

— После отъезда Заломова ребята договорились пойти в гости к долгожительнице, — продолжила рассказ московская учительница, — коренной северянке. Ей около ста лет. Она живет с дочерью, которой уже под семьдесят. Она еще царских ссыльных помнит. Хотели дом посмотреть, поговорить с людьми ушедшего века. С ними пошли я и несколько местных парнишек.

Пока гостеприимные хозяйки в сарай за молоком и другими припасами вышли, чтобы столичных гостей попотчевать, эти двое и ворвались. Мы сначала даже не сообразили, то, что они в телогрейках и небритые, нас не насторожило. Многие местные мужики за собой не следят. А когда обрез из-за пазухи вытащили и нам всем приказали на пол сесть, тут-то и началось! Хозяек в дом, конечно же, не пустили. Дверь на щеколду закрыли. Не знаю, случайно ли они в этот дом забрели или навел кто, только очень обрадовались, что я с ребятами из Москвы. «Значит, быстрее наш вопрос решить смогут», — процедил сквозь зубы один.

Посередине была сложена огромная русская печь, которая делила дом как бы на две половины — спальню и горницу. Нас всех они в горнице поместили, прямо под образа. И ни-ни, не шевелись и не двигайся! Боялись, что кто-нибудь из наших ребят шустрее их окажется и в окно выпрыгнет. Сами в спальне, где кровати хозяек стояли, на постой расположились. Совещание устроили. Тихо так, едва слышно было. А если у нас хоть писк какой-нибудь раздавался, тут же кричали, что убьют.

— А как же они власти оповестили?

— Выпустили одного парнишку, местного, с требованиями к властям. Сидеть на полу было очень тяжело. Особенно для меня. Когда Кирилла Петровича они согласились вместо меня взять, я подняться на ноги не могла. Отекли и не двигаются. От сидения или от стресса, сама не знаю. Они не соглашались поначалу даже, чтобы дети мне помогли. Боялись, что со мной кто-нибудь выскользнет.

— А он… он что делал, когда вы его последний раз видели? — Оля едва сдерживала рыдания.

— Стихи читал.

— Стихи? — Завуч и Оля округлили глаза.

— Ну да, Блока, Есенина, Симонова. Они ему разрешили, чтобы детей успокоить. Они ведь еще не старые оба. Один парень совсем молодой, лет двадцать с небольшим. Второй за тридцать. Заломов, перед тем как к нам попасть, все о них разузнал, кто они такие, за что сидели и так далее. Оказалось, что молодому парню на зону девушка письмо написала, что ждать его не будет, другого нашла.

— Он бузить, наверное, начал. — Завуч, живущая здесь долго, не понаслышке знала местные нравы. — Остальных взбудоражил. Так часто бывает. Его, чтобы бунт в лагере не возник, — в карцер. Они после этого озлобляются, как звери лютые становятся. Подговорил кого-нибудь из корешей, охрану могли убить и сбежали. Вот кто их на этот дом навел? А возможно, случайность? Дом на окраине, у самого леса.

— Как же вы все-таки вышли оттуда? — Оле хотелось знать все до мельчайших подробностей.

— Когда Кирилл Петрович «Письмо к матери» есенинское читал, они, видно, прислушиваться стали. Один даже, расчувствовавшись, спросил, в состоянии ли я доползти до дверей. А я не могла! Ноги словно чужие стали, отнялись, и все! А там ведь еще дальше самой идти — сени, крыльцо. Потом Кирилл Петрович прочитал строчки из стихотворения Симонова:

Я вас обязан известить,

Что не дошло до адресата

Письмо, что в ящик опустить

Не постыдились вы когда-то.

— Это о предательстве солдатской жены, которая не пожелала дожидаться его с фронта? — закивала завуч.

— Ну да. Так после этого тот самый, что первый раз приходил, говорит мне: «Давай, мать, я тебе подняться помогу». И довел меня до дверей.

— Аж в сени вас вывел, — добавила завуч. — Вас там сразу за дверьми на крыльце подобрали.

— Да, я попробовала со ступенек сползти. Мне совсем плохо сделалось. Дальше кто-то меня подобрал, военные какие-то и в управу отвезли. Все выспрашивали про дислокацию, будто сейчас война: где бандиты расположились, где ребята?

— А он, Кирюшенька… он остался! — Оля не могла больше сдерживаться. Слезы сами катились из глаз. Обида переполняла все ее существо. — Как, как такое могло случиться именно с ним? — с досадой повторяла она вслух. — В день нашей свадьбы! Этого не может быть! За что это мне?

— Военная часть вся в полном составе здесь, — успокаивала завуч Олю.

— ОМОН?

— У нас тут никакого ОМОНа нет. Солдатиков понагнали. Может, спецотряд МВД прибудет. Когда в колониях бунт начинается, всегда спецотряд приезжает.

— Они его спасут? — Оле хотелось услышать твердое «да».

Женщины переглядывались, будто знали то, чего не хотели рассказать Оля.

— Корреспонденты отовсюду понаехали, — как бы разговаривая сама с собой, бормотала завуч, — их не подпускают, дом окружили со всех сторон.

Оля, испуганно поднимая глаза то на одну, то на другую коллегу, ожидала услышать от них что-то еще.

— Выпейте чайку, я его на брусничном листе заварила, — уговаривала Олю завуч, показывая на самовар.

Оля мотала головой.

— А ребята у вас такие дружные. И о Кирилле Петровиче заботятся. Особенно девочки! — чувствуя себя виноватой перед Олей, пробовала утешать пожилая учительница.

— Да-да, я знаю. Ездила с ними в летний лагерь, — механически отвечала Оля, думая о своем. Зачем, зачем он полез в это пекло? Подумал ли он о ней в тот момент, когда принимал решение? Бросить все: свадьбу, их любовь и ее, Олину, жизнь. Как он мог?

— Если не договорятся с зэками, то штурмовать будут… — Завуч, нервно постукивая карандашом по столу, вновь принялась размышлять вслух.

— Когда? — с ужасом вскинулась Оля.

— Ночью… Это ночью обычно происходит.

— Они договорятся, обязательно договорятся, зачем штурм? — вскочив, раскричалась Оля. И вдруг, приняв решение, твердо объявила: — Я должна туда пойти.

— Военные вас не пустят.

— Я все объясню, скажу, что я…

— Ну что, что вы скажете? Туда даже родителей наших местных детей не подпускают.

«Действительно, что я могу сказать: учительница, коллега по работе? Любовница? Нет, невеста! Какое-то идиотское слово — невеста. С невестами так не поступают. На невестах женятся. А он решил… нет, не буду даже думать о том, что он решил. Он решил, что дети важнее, чем я! Вот!» — проносилось у Оли в голове.

Звонок мобильного телефона отвлек ее от печальных мыслей.

— Ба, это ты?! — На лице девушки было написано разочарование.

Она все еще ждала звонка от Кирилла. Не важно, что ей рассказывали, как бандиты у всех отняли сотовые. Да и батарейки, наверное, давно уже сели. Она все равно продолжала надеяться.

Бабушка говорила о сильном мужском характере, о том, что настоящий мужчина должен был поступить именно так, пыталась когда-то объяснить ей именно это.

— Ничего не помню. Не хочу помнить! — кричала Оля.

Татьяна, как могла, утешала внучку. Но слова утешения не действовали. Трубку перехватил отец. Услышав дрожащий голос Оли, он по-военному отдал приказ:

— Коль сама приехала, не раскисать!

Мама спросила: ела ли она что-нибудь? Взяла ли теплые вещи? Где будет спать?

— Я не буду спать, — злясь на себя и на всех, огрызнулась Оля. — Почему ты не спрашиваешь, где и как будет спать он?

Мама вздохнула и пожелала ей удачи.

— Выпейте, Олечка, таблетку, — предложила учительница истории, видя, как та мается и не находит себе места.

— Что это? — не взглянув на упаковку, вскинулась Оля.

— От сердца, от нервов, вы успокоитесь, все пройдет.

— Давайте. — Оля проглотила лекарство.

Через полчаса прямо за столом в директорском кабинете Оля, положив голову на руки, задремала. Ей снилась свадьба, Маша с Дашей, несущие свадебный шлейф ее платья. И Лелька. Она что-то кричит и тормошит Олю.

— Просыпайтесь! — кричали обе женщины. — Все кончилось! Их освободили!

— Жив? — разомкнув глаза, спросила Оля.

— В больницу районную всех увезли, — сказала московская коллега.

— Всех? — удивилась Оля.

— Кто ранен, — пояснила завуч местной школы.

— Значит, он… — Не договорив, Оля выскочила на улицу.

— Погодите, я мужу позвоню, до больницы десять верст…

— Ну и что?

— По бездорожью, — добавила завуч. — У нас «газик» военный. Списанный купили. А впрочем, звонить не буду, пойдемте прямо ко мне. Я мужа подниму.

«Газик» трясся по ухабам, подпрыгивая и урча.

Наконец лесная дорога закончилась, показались кирпичные двухэтажные строения.

— Санчасть, — пояснила завуч. — Нам туда.

Они подъехали к основному корпусу, где затертая надпись гласила: «Приемный покой».

Выскочив из машины, Оля ворвалась в здание. В приемном покое ни души.

Дальше в памяти фрагменты, как несмонтированная кинопленка.

— Где все? — кричит она и рвется в одну за другой запертые двери. Вылетев в коридор, где что-то мелькает, еще раз кричит в пустоту: — Где Заломов?

Она несется вслед за появившейся женщиной в белом халате, толкающей впереди себя каталку. В ней наверняка он, ее Кирилл!

Прикрепляя на ходу прозрачный пузырь с кровью, женщина распахивает перед собой двери. Одну за другой. Много дверей. У Оли кружится голова.

— Вам туда нельзя, — строго говорит кто-то Оле.

Она падает. Острый запах хлорки и какого-то еще лекарства бьет в нос. Забытье. Очнулась Оля на больничной койке. Перед ней склоненный мужчина в белом халате. Очки и чеховская бородка, верно, земский врач?

— Как дела? Как вы себя чувствуете? — мягко спрашивает он.

— Я к Заломову, что с ним? — Оля пытается вскочить с койки.

— Лежите спокойно. Давайте поговорим.

Напряжение на лице Ольги сменяется мертвенной бледностью.

— Он… жив?

— Вы его родственница? — почему-то издалека начинает доктор.

— Я-я… — не в состоянии вымолвить слово «невеста», Оля выдыхает: — знакомая.

В эту минуту Оля сама себе кажется мелкой и незначительной по сравнению с Кириллом, о котором здесь все знают и говорят.

— Я коллега, я знакомая Заломова, — мямлит она, но, набравшись мужества, твердо произносит: — Я его очень близкая знакомая.

— Близкая? — Доктор многозначительно смотрит на нее. — Приехали выручать?

Оля согласно кивает.

— А его родственники, случайно, сюда не приехали?

— Что, с ним так плохо? — Из глаз Оли катятся слезы. Ком подкатывает к горлу. Давясь от слез, она крепко трясет пожилого доктора за рукав: — Скажите мне правду, я выдержу, я видела, его на каталке везли?

— Разбираетесь в медицине?

— Да, — шепчет Оля. Громко говорить почему-то нет сил. — У меня бабушка медсестра.

Врач хмыкает.

— Она военная сестра, всю войну прошла.

— Это меняет дело. — Врач гладит Олю по голове, словно случилось что-то с ней, а не с Кириллом. — У него то все в порядке. Сквозное ранение… в предплечье. Пуля по касательной прошла. Но большая потеря крови. Нужна кровь.

— Я же видела кровь, у вас ведь есть кровь! — Прорезавшийся голос Оли звучит хрипло. Она пытается сесть на кровати.

— Успокойтесь. У нас есть кровь, даже очень много. Только у него редкая группа, — поясняет доктор, глядя на Олю как на больную. — Я интересуюсь, может, с вами прилетели его отец, мать, сестра?

— Нет. У него есть только отец, он там, в Москве, и… — Оля качает головой, которая совсем ее не слушается.

— Ничего страшного, не волнуйтесь вы так, милая девушка, не убивайтесь! Я уже из центра заказал. Обещали на вертолете доставить. У него ранение хорошее, повезло.

— Как вы можете такое говорить? «Хорошее ранение»?! — возмущается Оля.

— Не задеты важные органы, — мягко, как душевнобольной, поясняет врач. Он странно смотрит на Олю: — Вы себя сейчас берегите! Себя!

Только теперь Оля осознает, что на ней больничная одежда и она на больничной койке.

— Доктор, а действительно, что со мной?

— Теперь давайте поговорим о вас.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Бабушка Татьяна, встретив бледную, осунувшуюся внучку на пороге дома, всплеснула руками:

— Все ведь в порядке, детка? Что с тобой? На тебе лица нет! Жив, поправится. На свадьбе танцевать скоро станем!

— Не будет никакой свадьбы. — Оля бросилась в родные объятия. — Мы поссорились.

Слезы сами по себе вновь катятся из глаз.

— Когда это вы успели? — Обнимая внучку, бабушка вытерла салфеткой ее глаза.

— Успели. За ним и за ребятами военные самолет прислали. Я с ними вместе летела. У-у… — зарыдала Оля.

— И что, в самолете поссорились? — улыбнулась бабушка, стараясь успокоить любимицу.

— И в самолете, и до самолета, какая разница! — наконец остановившись, в сердцах бросила Оля. — Ну что ты так на меня смотришь? Есть причины.

— Конечно-конечно, причины для ссор найдутся всегда. Простить его надо, деточка, он столько пережил. По телевидению показывали. Настоящий герой!

— Конечно, герой! Для него все важно. Все, понимаешь, кроме меня!

Татьяна укоризненно смотрит на Олю.

— Ведь его же никто не просил возвращаться к ребятам? Хоть бы мне слово сказал! Хоть словечко! Каково мне было в загсе, когда все гости собрались, и цветы кругом, и машины ждут, а я ничегошеньки не знаю… Обо мне он подумал? — Гордо вскинув голову, Оля посмотрела на бабушку горящим взглядом: — Знаю, что ты меня осуждаешь: «Эгоистка, ребята его поддержки ждали, правильно поступил». А я — это так, второстепенно?

— Что-то ты не так говоришь, — покачала головой Татьяна. — Он жизнью своей рисковал ради детей.

— Чужих, а своего потерял! — Признание вырвалось у Оли само по себе.

— Оля, ты ребенка ждала? — огорченно всплеснула руками бабушка. Внучка молча опустила голову. — Не сказала! — сокрушенно вздохнула бабушка.

— Сама еще не знала, — буркнула Оля. — Теперь ты понимаешь, что я права?

— Тебе так важно быть правой? — покачала головой Татьяна.

Оля не отозвалась.

— А может, важнее быть любимой?

Внучка вновь разрыдалась.

Она оплакивала ребенка, который мог бы появиться на свет, пережитый страх за Кирилла, несостоявшуюся красивую свадьбу — мечту каждой девушки, свадьбу, которая не повторится никогда, все то, что сделало ее брошенной… брошенной ради какой-то более высокой цели. Плечи тряслись, никакие слова утешения, казалось, не могли помочь в эту минуту.

— Помнишь, я сказала тебе, что он другой. — Бабушка погладила ее по голове. — Поэтому, если любишь, ты должна принимать его таким, какой есть.

— Не буду-у! — плакала Оля.

— Ты сейчас перед очень важным решением — если расстанетесь, он не вернется!

— Ну и пусть!

— Не пожалеешь?

Оля не отзывалась.

— Любимая должна уметь прощать.

— А ты бы простила?

Татьяна тяжело вздохнула.

— Бабушка, ну подумай, если бы не я, а он ждал меня в загсе, разве бы я так могла поступить с ним? — Оля не могла остановить слез.

Ей было жаль себя, своего потерянного ребенка и свои неосуществленные мечты.

— Мужчины устроены не так, как мы. Они другие, понимаешь? — Теперь Татьяна трясла внучку за плечи. — Перестань! Ты же сама сказала про него…

— Что, что я про него сказала?

— «Мужчина высшей пробы»! Помнишь?

— Ну и что? Я не напрашивалась! Он сам меня выбрал, — продолжала всхлипывать Оля.

— Раз выбрал, то терпи!

— Не буду!

— Не повторяй моих ошибок, детка!

— Твоих? — Глаза внучки широко раскрылись.

— Да, — горько покачала головой Татьяна.

— Ты никогда мне ни о чем таком не рассказывала!

Бабушка в семье всегда была примером всего-всего.

Правды, мужественности, смелости и, конечно же, женской доброты. Хрупкая, ничем не примечательная в молодости, она сумела гордо, с достоинством встретить старость. Строго одетая, всегда ухоженная, она являлась для Оли эталоном женственности. Однако прошлая ее жизнь, до Олиного рождения, оставалась тайной за семью печатями. И если честно, то не очень-то занимала внучку, поглощенную своими проблемами, казавшимися такими важными по сравнению со всем остальным.

Молодость жестока! Она не интересуется ни прожитой жизнью, ни опытом, ни болью даже очень близких людей, которые рядом с ней, под одной крышей, до той поры, пока сама не столкнется с несчастьем, горем, пока не придет час.

— Не рассказывала? — переспросила Татьяна. — Тогда еще не пришел час. — Бабушка посмотрела в бездонно-синие глаза внучки. Глаза, которые так напоминали ее молодость, глаза ее мужа, красивого, страстного любовника, друга, которого она не смогла, не сумела и не захотела простить. Жалела ли она об этом?

— А сейчас уже час пришел? — наивно спросила Оля.

— Получается, что пришел. — Татьяна помолчала. — Твой дедушка был таким же, как Кирилл.

— Самым лучшим?

— Мужчиной высшей пробы! — улыбнулась Татьяна. — Познакомились мы с ним в последние дни войны. Я — шестнадцатилетняя медсестра, он — человек-легенда, славный хирург. Любовь с первого взгляда.

— Ты никогда не говорила!

— Не говорила, — вновь вздохнула Татьяна.

Фотография дедушки, как себя помнила Оля, стояла на прикроватной тумбочке у постели бабушки.

— Дед у нас красавец мужчина, многие, наверное, на него заглядывались, от соперниц отбоя не было? — Оля вытерла слезы и показала на портрет, чем-то напоминавший ей себя.

— Ты права, — закивала головой бабушка. — У меня оказалось столько соперниц! Ты даже и представить не можешь! Спросишь кто? Первая — его профессия. Приходилось с ней делиться. Других по пальцам не сосчитать: долг, честь, порядочность — в общем, целый гарем, в котором я — старшая жена.

В свадебное путешествие, о котором мы так долго мечтали, отправились по морю. Расписались и сразу после загса на теплоход. — Воспоминания омрачили лицо пожилой женщины.

— Бабушка, только не рассказывай, как ваш корабль наткнулся на рифы, а дедушка, бросив тебя, принялся всех спасать.

— Нет. У нас совсем другая история приключилась. И после нее вся наша жизнь пошла под откос. А впрочем, лучше ты прочти сама.

Тяжело вздохнув, Татьяна вышла из комнаты. Вернувшись, протянула внучке потрепанную клеенчатую тетрадку, перевязанную тесьмой.

— Что это? — забыв на время о себе, спросила Ольга.

— Ты совсем взрослая, хочу, чтобы ты обо всем узнала. Это мой дневник. Он очень-очень личный. Ты понимаешь? Я писала его, когда мне было столько же лет, сколько тебе. Его никто и никогда не читал.

— Ой, ба, — Оля, словно обжегшись, отдернула руку, — может, не надо!

— Надо. Вижу, что пора пришла! Он поможет тебе принять решение. Думаю, что ты не повторишь моих ошибок!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Оля не могла оторваться от дневника:

«…Алешенька, мой милый, самый, самый дорогой человек!

Наконец-то настал этот день! Моей радости нет границ. Сегодня мы идем с тобой в загс, а завтра начнется наше свадебное путешествие. Билеты на теплоход давно заказаны. Едем поездом до Одессы, а дальше море!

О поездке стали мечтать, как только познакомились. Кругом война, кровь, а мы…

Выходя на воздух между операциями, старались беседовать о чем-нибудь приятном, чтобы отвлечься. Алеша, уважаемый всеми полковник медслужбы, вокруг солидные люди, врачи, прошедшие всю войну, и я среди них — шестнадцатилетняя девчонка, брошенная на подмогу после курсов.

Покуривая, он шутил со всеми, невзирая на ранги. Изредка я чувствовала на себе его взгляд. Ему льстило, что я, широко раскрыв глаза, не дыша, внимала его словам. Он очень уставал и рассказывал, что в те редкие минуты, когда удавалось соснуть, ему снятся чайки. Как он стоит на корме корабля, а они кричат и вьются, словно указывая путь судну.

Однажды он спросил меня, видела ли я море.

— Нет, никогда не видела, — краснея, прошептала я. Для меня была такая честь, что он просто заговорил со мной.

— Приглашаю совершить со мной путешествие, как только кончится война, — словно в шутку сказал он.

Прошло несколько лет после того, как мы встретились впервые. Он в качестве консультанта был приглашен в больницу, где я ассистировала хирургу. Нас будто специально развела судьба, а потом свела вновь.

Узнав меня, он очень обрадовался и сказал, что пробовал меня искать. Мне было так приятно это слышать. Кто я и кто он?

— Мое приглашение остается в силе, тем более что ты так повзрослела и… стала еще красивее, — как прежде, во время короткого перерыва между операциями сказал он.

— Спасибо, — не поднимая глаз, тихо отозвалась я. Мне было страшно посмотреть ему в глаза. После войны он стал для меня еще более солидным и недосягаемым.

Я чувствовала, что если посмотрю на него, то потом влюблюсь без оглядки и не смогу без него жить.

Он ничего не понял и спросил еще раз:

— Так ты согласна?

— На что?

— Вместе со мной смотреть на море? — засмеялся он.

У него был низкий красивый голос и очень заразительный смех. Обладая сильной волей, он умел увлекать людей.

Алексей Рогов, знаменитый на всю страну хирург, — мой жених! Лешенька увлек меня так, что я без оглядки влюбилась и открыла ему нараспашку всю себя. Доверившись ему, я научилась смотреть на мир его глазами, я полюбила то, что было дорого ему. Море, о котором он мечтал, стало сниться и мне тоже.

Впервые увидев море, я даже вскрикнула от эмоций. Оно было синее-синее, как глаза Леши, и такое же бескрайнее, как моя любовь к нему. Оно не кончалось. Любовь ведь тоже не должна никогда кончаться. Она вечна!

В первый день мы не уходили с палубы. Мы стояли на корме, как в его сне, и белые чайки летали над нами. А ночью наш сон продолжался. Я стала бояться своего счастья. Его было так много. Казалось, ничто не сможет омрачить его, потому что оно огромное, как море.

Нам было так хорошо. Мы бегали, как дети, смеялись, целовались, несмотря на то что он был много старше меня. Все любовались нами.

А потом мы с Лешенькой открывали бал на верхней палубе корабля.

Первый вальс под духовой оркестр. Я в светлом крепдешиновом платье, в туфельках на каблучке — в моем свадебном наряде. Вокруг луна, море. Жизнь превращалась в сказку. И я воображала себя принцессой, нет, королевой бала! Шампанское, выпитое за ужином, кружило голову. Потом музыканты играли и танго, и фокстрот, и меня после Лешеньки бросились приглашать все свободные кавалеры, даже выстроилась очередь! Мы с ним всех заразили безудержным весельем, все любовались нами — красивой и самой счастливой парой.

Танцы затянулись до самой ночи. В какой-то момент Лешенька исчез из моего поля зрения. Кто-то из кавалеров довел меня до того места, где только что стоял мой муж, и в шутку поинтересовался, куда это он исчез.

— Сейчас вернется, — беззаботно отозвалась я.

Но Алеша не вернулся. Я пошла его искать, сначала в каюту, потом по всему кораблю.

«Может быть, в бильярдной?» — подумала я. Он был заядлым любителем погонять шары. Но и там я не нашла его тоже. Вернулась на танцы, чтобы поделиться своей тревогой с капитаном. Но ни его, ни его помощников, полчаса назад принимавших участие в общем веселье, на палубе не было.

Я нашла старшего дежурного офицера и попросила его помочь мне. Тогда только выяснилось, что совсем недавно, пока я развлекалась под звуки оркестра, мой муж сошел с корабля.

— Как? Почему? Что случилось?

— Не волнуйтесь, — стал успокаивать меня дежурный офицер, — иностранному встречному судну, следующему из Марселя, понадобилась срочная помощь опытного хирурга. У них случилось ЧП — человек упал за борт. Кажется, ребенок. Мы получили радиограмму. Позже я узнала, что требовалась срочная операция. Их судовой врач не мог справиться.

Капитан объявил по радио. Конечно, мой любимый тут же отозвался. А я не слышала. Не почувствовала, как наше судно на самом малом ходу подошло к встречному, как спустили шлюпки и Алексей покинул корабль.

Я осталась одна. Наша мечта оборвалась!

Позже, когда я сошла в ближайшем порту, прочла в газетах о подвиге советского хирурга, спасшего французскую девочку, выпавшую за борт иностранного лайнера, следовавшего из Марселя.

«Будет жить!» — называлась одна статья. Другая — «Мы не потеряли ее!».

Зато я потеряла Лешеньку, можно сказать, в море. Сойдя на берег в Ялте, я, в горечи и обиде, прервала круиз и вернулась в Москву. Разбитой и подавленной. Конечно же, он — знаменитый, прославленный хирург — совершил самоотверженный поступок. Он молодец! Но пожертвовал он не только собой, но и мной, забыв про обещанное свадебное путешествие, которого мы столько ждали.

— Я по-другому не мог, — позже сказал он мне.

Я знала, что он не мог. Только как же я? Подумал ли он обо мне в тот момент?

После свадебного путешествия наша жизнь с Алексеем пошла наперекосяк. Я так же, как всегда, ходила на работу, слушала завистливый шепоток подруг о том, как мне повезло с мужем, но… больше не сходила с ума от прикосновения его рук, от его взгляда, и если бы могла, то ушла бы от него навсегда. Мне казалось, что после его героического поступка наша жизнь рухнула. Но так сложилась судьба, что я оказалась беременной, а потому связанной с ним. Он очень хотел ребенка, и, конечно же, сына. Но родилась дочь.

В заботах о Зинаиде, так мы назвали малышку, промелькнули несколько лет жизни, которые стерли обиды молодости, но моя беззаветная, безбрежная, как море, наивная любовь к Лешеньке не вернулась. Я уважала его, ценила многие качества в нем, но что-то оборвалось в душе, я все время ждала подвоха, была напряжена. Он ничего не понимал. До чего же разная психика у мужчин и женщин!

У Алексея, несмотря на возраст, до войны семьи не было, соответственно и детей тоже. Поэтому Зиночка стала желанным ребенком, которому он отдавал много сил и времени. Все свое свободное время. Его было так немного! Он водил ее в зоопарк, в кино, катал на лодке, он научил ее всему, что умел сам.

После истории на теплоходе, побаиваясь разочарования, я не поддавалась его уговорам о семейном отдыхе. Теперь я была готова к тому, что в любое время он может поступиться мной. Я продолжала жить с опаской и с оглядкой!

Он не понимал меня, конечно же, замечая, что я изменилась к нему, а оттого еще сильнее любил дочь. Она отвечала взаимностью. Все, кто видел их вместе, говорили: «Зиночка — папина дочка, не мамина». Я была согласна.

Он продолжал заниматься работой так много, что даже не заметил, как Зина окончила институт, как любовь к точным наукам сформировала ее характер. Она стала взрослой, чуть черствоватой, педантичной, не в меня. Однако она изменилась, когда неожиданно к ней пришла любовь. Это было для него шоком.

Вот она только-только пошла в первый класс. Не успел оглянуться — выпускной звонок. Дочь еще совсем юная и, на тебе — уже кандидат физических наук, да еще собралась замуж! Алексей, как все отцы, ревновал ее к избраннику по имени Сергей. Ему даже было страшно подумать, что кто-то, кроме него, может завладеть ее сердцем.

Мне нравился выбор Зинаиды. Это был достойный молодой человек, простой, открытый и решительный. Жаль, что ее избранник так же, как мой Алексей, не принадлежал себе. Возможно, до меня стало доходить: предназначение женщины — терпеть и ждать. Сергея после окончания военного училища отправили в Афганистан. Советский офицер, он должен был исполнять свой интернациональный долг. Алексей был этому рад. Возможно, Зиночка вновь станет папиной дочкой?

Сергей пропал без вести. О том, что Зиночка ждет ребенка, мы с Алексеем узнали слишком поздно. Брак они не зарегистрировали.

— Как же мы проморгали? — сокрушался Алексей. — Не объяснили девочке? А она как же так опрометчиво поступила? Ведь мы с тобой поцеловались только после загса…

— Да? — улыбнувшись, спросила я.

— Кажется, — добавил он. — Или нет?

Я молчала.

— Ты такая была доверчивая, открытая. Мы любили друг друга.

— Очень, — сказала я. — И они, наверное, тоже? Разве это уж так важно, что у нее нет штампа?

— Для нее важно!

Зинаида, воспитанная таким отцом, как Алексей, даже не раздумывала, сохранять ли беременность. Решение она приняла сразу: «Буду матерью-одиночкой».

Родившуюся девочку назвали Ольгой, в честь матери Лешеньки, значит, прабабушки Ольги. Отчество пришлось дать дедушки — Алексеевна. Лешенька, по-моему, был очень этому рад. Внучка с пеленок была как две капли воды похожа на него, такая же синеглазая и обаятельная. Теперь он уже чуть больше времени проводил дома. Как-то стал тяжелее на подъем. Годы берут свое, а может быть, стала перевешивать ответственность за стольких женщин. Ведь нас теперь у него трое!

Опять пришло письмо из Франции.

Французская девочка, которую Алексей спас во время нашего свадебного путешествия, выросла, французы долечили ее, поставили на ноги. Алексей говорил, что ею занимались лучшие врачи из известного медицинского института. Он был этому очень рад. Дело его рук не пропало. Ведь могли запустить, на всю жизнь осталась бы инвалидом, прикованной к креслу! Но кажется, после тяжелой травмы ее личная жизнь не складывалась. Она часто писала нам благодарные письма с приглашением посетить их семью. Но пока эта мечта неосуществима. До Франции как до Луны! Даже на медицинский симпозиум за границу руководство клиники знаменитому хирургу Рогову выезжать не рекомендует.

Кажется, в нашей семье скоро произойдут важные события. Нашелся суженый Зиночки Сергей. Пришло письмо из госпиталя. Он лежал там с контузией и считался пропавшим без вести. Скоро он приедет в Москву и узнает о пополнении в семье. Вижу, что Зина переживает, не знает, как после такой разлуки он поступит. Сложатся ли их отношения? Ведь Олечке уже пошел третий год.

Теперь живем все вместе: мы с Алексеем, Зина, Сергей и Олечка. Зина с Сергеем все время на работе. Я много времени провожу с Олечкой. Она моя вторая жизнь. Даже Зину я любила меньше. Она была отцовой дочкой.

Алексей, спасший стольких людей, сейчас тяжело болен. И к сожалению, как это случается в жизни, не может найти врача, который бы ему помог.

Я ухаживаю за ним и отдаю все силы.

— С болезнью будем сражаться до конца, — сказал он. И сражался. Вел себя молодцом.

Признался, что не жалел меня раньше, как должен был. И если бы начать все сначала, то не поступил бы так. Я верю, что жалел бы больше. Только знаю, что если бы пришлось повторить жизнь, он бы прожил ее точно так же.

Такие мужчины, как Лешенька, рождаются один на тысячу. Когда он умер, я поняла, что получила его в качестве приза как мужа, спутника жизни, верного и доброго, самого лучшего человека на свете и заодно королевский титул — стать его любимой.

Почему я поняла это так поздно?»

На этом месте в тетрадку была вложена старинная, неплохо сохранившаяся открытка, раскрашенная в пастельные тона.

На скамейке женщина, сложившая для поцелуя губы бантиком, с откинутой назад головой. Над ней склонился красавчик в смокинге, узких панталонах и штиблетах. И одежда, и макияж — тени, густо наложенные вокруг глубоко посаженных глаз влюбленной, — свидетельствовали о далекой моде ушедшего века. Надпись внутри сердечка в углу открытки гласила: «Люби меня, как я тебя».

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

— Люби меня, — шептала кому-то во сне Оля.

— Дочь, вставай, пора!

Отец, заглянувший утром в комнату к Оле, увидел ее сладко спящей в обнимку со старой клеенчатой тетрадкой. Свет включенной настольной лампы утонул в солнечных лучах нового дня.

На полу валялась выпавшая из тетрадки открытка.

— Ой, — проснулась Оля, — я, кажется, опоздала на урок.

Она бросила взгляд на тетрадь и, вспомнив, что заснула, так и не дочитав ее до конца, аккуратно положила в ящик.

Прибежав в школу, первым делом бросилась в кабинет директора, переполненная решимости. Она скажет ему, что не права, она понимает его, понимает, что по-другому он поступить не мог! Бабушка Татьяна права! Оля не будет повторять ее ошибок!

Ручка кабинета директора не поддавалась.

— Кирилл Петрович еще не приходил, — сообщил ей охранник.

Ни домашний, ни сотовый телефон Заломова не отвечал. Сердце бешено колотилось: куда он мог пропасть? Заболел? Может, вчера она его расстроила и рана открылась вновь?

Еле дождавшись конца своего урока, она помчалась к Кириллу домой. Однако на стук в дверь никто не отозвался.

Она решила позвонить в соседнюю дверь.

— Извините, не знаете, где Заломовы?

— Отцу Кирилла Петровича ночью стало плохо, — вышла на звонок соседка. — «Скорая» ночью приезжала, в больницу забрали.

— Кирилл Петрович уехал с ним?

— Нет. Дома с утра был. Наверное, на работу ушел.

Поблагодарив, Оля вновь вернулась в школу. Может, появился?

— Максим Скобцев пропал, уже слышали? — сообщил ей преподаватель математики. — Мать звонила.

— Наверное, он опять к бабушке сбежал, — устало отмахнулась Оля. — У него в доме не все благополучно.

— Нет, — покачал головой учитель, — в том-то и дело, что он к бабушке не приходил. Даже Кирилл Петрович в лицей звонил, интересовался им.

— Заломов звонил?

— Да. Я же говорю, он очень обеспокоен.

— Вы уверены, что он обеспокоен Максимом? — удивилась Оля.

Кирилл едва знал новенького. Она несколько раз рассказывала ему о мальчике, а точнее, о его мамаше и просила Кирилла встретиться с ней. Скобцева продолжала доставать всех преподавателей в школе. Даже школьному психологу пришлось несладко.

Кирилл Петрович только покачал головой, когда Оля красочно живописала родительницу.

— Прошу тебя, поговори с ней сам, — не раз обращалась она за помощью к Кириллу.

Оле казалось, что своим авторитетом он сможет укротить пыл рьяной мамаши. Он обещал, но как-то все было недосуг.

— А что представляет собой сам мальчик? — спросил о Максиме, когда Оля рассказала, что он не захотел или не смог написать сочинение.

— Умный, старательный, только замкнутый, — охарактеризовала она ученика.

В тех самых строчках из сказки Пушкина Кирилл разглядел боль ребенка, брошенного отцом.

— Мальчики особенно переживают предательство отца, — рассудил он.

— Отец их не бросал. Мадам Скобцева, будучи беременной, сама бросила его отца, а не наоборот, — возразила Оля. — Так что ребенка никто не предавал.

— Если мамаша такая, как ты ее описала, возможно, что она сыну попросту солгала.

— Нет, непохоже. Она очень самоуверенная особа, а потому не сомневается, что поступила правильно, расставшись с биологическим отцом Максима и утаив от него беременность. Вышла замуж и наградила любимого уже готовым ребенком, естественно, скрыв это.

— То есть отец Максима не знал, что у него будет ребенок?

— Ну конечно. Он долго отсутствовал, а она тем временем вышла замуж за другого.

— Интересная история.

— Да уж!

— Как-то я читал мировую статистику именно об этом. Примерно одиннадцать процентов женщин поступают таким образом. Кстати, женские особи и в природе не такие уж верные. Биологи считают, что в тридцати случаях самец выращивает не своих птенцов. Так что «лебединая песня», то есть поверье о лебедях, не совсем соответствует действительности. У обезьян этот процент доходит до пятнадцати.

— А я читала о мужском гене неверности, — обиделась за слабый пол Оля.

— Мужчина — завоеватель. Кого покоряет, с тем и любится, — возразил ей Кирилл.

— За это поплатился Чингисхан. Его во время секса заколола побежденная им тибетская королева. У него было пять жен и пятьсот любовниц!

— Ладно, — примирительно сказал Заломов. — Не будем спорить. Давай поговорим о мальчике.

— Согласна.

— С ребятами он тоже замкнутый? — о чем-то задумавшись, поинтересовался Кирилл.

— Нет. И девочки его обожают. Даже Катерина положила на него глаз. Впервые оторвавшись от тебя.

Это было своеобразное мщение за упрек в адрес женщин.

— Катерина?

Чувствуя, что Оля безосновательно ревнует его к девочке, Заломов не поддерживал тему о Кате, даже в шутку.

Теперь, когда Максим так некстати исчез и его разыскивает не только мать, но и Кирилл, Оля подумала о Кате.

«Может быть, Катя подбила его на что-то и они вместе?..»

Но Катя оказалась в классе.

Несмотря на видимое перемирие между ними, она продолжала недолюбливать молодую учительницу. На вопрос, где Максим, Катя ответила, что не знает.

— Вчера вечером был дома, я разговаривала с ним по мобильному, — глядя на Олю исподлобья, выдавила она.

— Он ничем не был взволнован?

— Был.

— Чем? — насторожилась Оля.

— Наверное, переживал за нас, — нехотя продолжила девочка. — После показа по телевидению и рассказа, как нас захватили. Я ведь вместе с ребятами и с Кириллом Петровичем стала теперь знаменита, — совсем по-детски похвасталась Катя.

— Он не говорил, что заболел или что не придет на занятия?

— Нет.

— Может, жалел, что не поехал с вами?

— Ага! С такой матерью, как его, пожалеешь! — огрызнулась Катя и, не желая больше продолжать беседу, буркнула: — Это все? Допрос окончен? Могу идти?

— Я тебя не просто из любопытства спрашиваю. Понимаешь, он пропал, и его разыскивают все: и родные, и даже Кирилл Петрович, — пришлось признаться Оле.

Катя как-то странно хмыкнула.

— Ты что-то знаешь? Скажи. — Не выдержав, Оля схватила девочку за плечи и тряхнула.

— Пустите, больно!

— Катя, ты должна мне сказать.

— Ничего я вам не должна.

— Если с ним что-то случится…

— Максим сказал, что вокруг одно предательство, и спрашивал, могу ли я его предать тоже, — неохотно сообщила Катя.

— А ты? — обдумывая, что бы это могло значить, спросила Оля.

— Я ответила, что все предают меня. Например, вы. — Дерзкий тон Кати выводил из себя. Но Оля сдержалась.

— Говоришь загадками, что-то ты скрываешь!

— Как умею.

— Не хочешь со мной разговаривать?

— Не хочу! Что вы как следователь в кино, подробности вам подавай.

— Подробности не обязательны, просто расскажи, что знаешь. Желательно правду.

Катя сверкнула на Олю своими зелеными, как у кошки, глазами и злорадно спросила:

— Вы уверены, что хотели бы ее услышать?

В предчувствии неприятностей Оля похолодела, но, взяв себя в руки, выговорила:

— Да.

Чеканя каждое слово, Катя произнесла:

— Он наконец узнал от матери, кто его отец.

— И кто?

— Кирилл Петрович Заломов!

— Что-о?

— То, что слышали. — Катя торжествовала. — Мать Максима увидела нас на экране, когда Кирилл Петрович давал интервью корреспондентам после штурма. Увидела и узнала в нем своего первого возлюбленного, которого не дождалась из армии. Весь лицей эту историю знал, что его невеста бросила, крутого нашла. Только, кто была невеста, не знали! Так ею Скобцева оказалась, а Максим — сын Кирилла Петровича. Кстати, она красивая и в большом прикиде. — Девочка с презрением взглянула на Олину блузку. — Некоторым до нее никогда не дотянуться! Скобцев — фамилия ее первого мужа. А второго, не представляете, какая! — Но, увидев, что Оля от волнения почти ее не слушает, добавила: — Он еще круче, чем первый. Его Кирилл Петрович знает. Отчим звонил, когда Макса нужно было в наш лицей записать.

«Он мне никогда об этом не говорил», — отметила про себя Оля.

— А сама Скобцева до показа по телевидению с нашим директором ни разу не встречалась, да и фамилию, говорит, не знала. Ей, типа, ни к чему. А если б даже и слышала, она так собой занята, что все остальное не важно. Наверное, и не вспомнила бы фамилию своего несостоявшегося жениха! — триумфально закончила Катя.

Оля рассыпалась на куски. Жестокость девочки ее добила.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Где она? — Лариса Петровна Скобцева была не в лучшей форме. Растрепанные светлые волосы, дорожки краски на лице. Но все равно, как отметила про себя Ольга, она была, несомненно, красива. Природа наделила женщину всеми достоинствами, нужными, чтобы привлечь к ней внимание. И фигура, и цвет лица, который не удавалось испортить макияжем.

— Кто? — не поняла расстроенная Ольга.

— Эта… эта девица, — задыхаясь, произнесла Лариса Петровна.

— Я не понимаю, кого вы имеете в виду.

— Кажется, ее зовут Катя.

— Земцова?

— Я понятия не имею, как ее фамилия. Он сегодня провел у нее ночь.

— Не может быть, — не поверила и без того убитая неожиданным сообщением Оля.

— Может! Они позвонили мне.

— Вот видите, они попросили у вас разрешения!

— Разрешения?! — скривилась Скобцева. — Они поставили меня в известность.

— Это хорошо!

— Что хорошо? Что она, эта… соблазнила моего мальчика. Она затащила его в постель. Вы… вы ответите за это! Я хочу ее увидеть! Где она?

— Успокойтесь. Расскажите лучше, почему ваш сын опять сбежал из дома?

— Я показала ему его настоящего отца. Однако это не повод, чтобы он вот так сорвался и сбежал из дома.

— Для подростка это такой стресс! Вы не знаете, наверное, что он очень хотел поехать с ребятами?

— Слава Богу, я не поддалась на уговоры мальчика и не пустила его в эту Тмутаракань, где одни бандиты. У Кирилла всегда были идиотские идеи: уехать в тайгу, на Байкал, в общем, к чертовой бабушке! Работать в сельской школе — учить детей, тоже замечательная мысль, я бы там избу драила.

Ольга молчала, глядя на некогда любимую женщину Кирилла теперь уже совсем другими глазами.

— Когда я увидела Заломова на экране, героя, спасшего ребят, — продолжила Скобцева, — я узнала его сразу. И знаете почему? Только потому, что он вляпался, как всегда! По словам корреспондента, его никто не звал. Он сам вызвался подменить кого-то!

— Зачем вы подвергли мальчика такому испытанию? — перебила ее Ольга.

— Какому испытанию? Увидев героя на экране, я невольно вскрикнула и показала Максиму его отца. Последнее время сын меня просто замучил: «Кто да кто мой родной папа?» А я, поверьте, даже фамилию плохо помнила. Но когда лицо крупным планом показали, не сомневалась.

Сынок так и отпал, говорит: «Мам, ты путаешь, ведь это же наш директор!» Я, конечно, отвечаю, что такого ни с кем не перепутаешь! Тут такое началось!

— Что вы ему рассказали о Заломове?

— Что он нас бросил.

— Это же неправда, обман!

— Кто вам сказал?

— Вы.

— Какая разница, кто кого. — Скобцева дернула плечиком. — Это не имеет значения.

— Имеет! Максим ведь именно после этого к Кате убежал.

Скобцева поджала губы.

— Я к вам не за тем пришла, чтоб вы меня поучали! Вы должны его вернуть! Вынуть из постели этой…

— Катя тут ни при чем. У вас неверная информация. Она была сегодня в школе. А Максим нет.

— У меня есть точные сведения, что он оставался на ночь у нее в доме. Вы должны выяснить.

— Выясню, — устало отозвалась Оля.

— Вы обязаны охранять моего мальчика от влияния всяких…

— Вы калечите своего сына. Вы лжете ему и…

— Что вы себя позволяете! Я заберу Максима из вашего класса… — Хлопнув дверью, мадам Скобцева выбежала из класса.

Оля чувствовала, что Максим в отличие от Кати расположен к ней. Между ними с первого дня сложилось как бы безмолвное взаимопонимание.

Много читавший юноша был образован, свободно владел речью, мог рассказать об увиденном и кратко, и развернуто. Это было дано не каждому ее ученику. Человек, которого он столько времени считал своим родным отцом, вложил в мальчика все, что знал сам. Скобцева, полагаясь на мужа, к счастью, в воспитание сына не вмешивалась.

Часто во время обсуждений и дискуссий в классе Максим высказывал свое мнение, которое точно совпадало с мыслями Ольги. Поэтому она всегда ставила ему «отлично».

Если он не успевал по каким-то причинам подготовиться к уроку, она сразу догадывалась. Максим прятал глаза, стараясь не встретиться с ней взглядом.

Ольга вообще ощущала его настроение. Порой даже, воспринимая эту непонятную энергетику, она пугалась. И когда стало известно, что Максим — сын Кирилла, она поняла, в чем дело. Мальчик был его плотью и многое унаследовал. Теперь она даже припомнила то самое сходство, которое не раз замечала: в манере юноши двигаться, рассуждать, поворачивать голову так, как это делал Кирилл — горделиво, с чувством собственного достоинства. Мозг Ольги, как компьютер, фиксировал что-то едва уловимое, доступное только ей. Однако дать объяснение этому она не могла. И только теперь поняла: Кирилл точно так же отводит взгляд, когда чувствует свою неправоту, так же смеется, выражая радость, и грустит одними глазами, тоже как Кирилл.

Эмоциональный юноша, как он должен был реагировать на известие, перевернувшее его жизнь? Что сделать?

Скобцева сказала, что он сбежал на ночь к Кате. «Мог? — подумала Ольга и, представив всю ситуацию, сама себе ответила: Легко!» — как и то, что Катя «любимой учительнице» соврала. Это вполне в ее духе. На большее, чем сегодня она поведала, Ольге рассчитывать не приходилось. Итак, Катя раскрыла тайну, правда, только для того, чтобы досадить ей. Удалось ли ей это? Наверняка!

Мысль о мальчике не давала покоя, затмевая и непонятное исчезновение Кирилла (успокаивало то, что позвонил в школу), и дальнейшую судьбу самой Ольги: как сложатся теперь отношения с отцом уже взрослого сына? После бурного разговора с мадам Скобцевой она не знала, что ей делать дальше.

Что она расскажет бабушке? Как на все это посмотрят ее строгие родители? Скрыть от них такую жизненно важную ситуацию вряд ли удастся.

Еще вчера Оля приняла решение воспротивиться обстоятельствам, побороть судьбу, которая пожелала сыграть с ней злую шутку. Почти такую же, как с бабушкой Татьяной.

Теперь Оля до конца по-настоящему поняла и записи бабушки, и ее состояние, когда по воле случая французская девочка, упавшая за борт, разрушила романтическую мечту о свадебном путешествии, встала между влюбленными. Может ли Максим явиться тем же камнем преткновения?

В душе Оли поднялась буря чувств: сумятица, беспокойство, сомнения. У нее закружилась голова, пересохло во рту.

Она вспомнила, что сегодня с утра после бессонной ночи над дневником даже не успела выпить чашку кофе.

Спускаясь в буфет, который располагался в полуподвальном помещении лицея, она заметила тень под лестницей. Там, в тупиковом отсеке, старшие мальчики частенько покуривали, скрываясь от назойливых глаз учителей, а девочки секретничали, забившись в самый дальний угол здания.

Олю вдруг осенило. Пройдя мимо буфета, она спустилась на полпролета ниже.

— Это ты? — увидев уставившиеся на нее глаза, обрадовалась Ольга. — Наконец-то нашелся!

— Я и не терялся.

— Максим! — укоризненно покачала головой Ольга.

— Опять она приходила? — Откуда-то уже знал мальчик.

— Правда, что ты ночевал у Кати? — не отвечая на вопрос, набросилась Ольга.

— Правда.

— Ее мама тебя пустила?

— Ей было все равно.

— А тебе?

— Вы о чем?

— О том, что тебе не должно быть все равно. Ведь своим поведением ты бросаешь тень на девушку. Она ведь тебе нравится?

— Катя меня пригласила сама. Если бы она считала, что это…

— Стыдно, — подсказала Ольга.

— Да.

— В общем-то стыдно. Ты ведь видел Катину мать. Катя в отличие от тебя не получила хорошего воспитания. Возможно, не очень-то понимает, что это плохо.

— Вы спросили, нравится ли она мне? — уходя от темы, повторил юноша вопрос.

— Да.

— Ольга Алексеевна, я вас очень уважаю, даже сейчас, когда узнал, что вы невеста моего биологического отца. Поэтому скажу то, что никому не говорил. Катя мне нравится, даже очень.

— Конечно-конечно. Я заметила, что последнее время вы часто ходите вместе.

— Только она мне нравится не так, как вы думаете.

— То есть как не так?

— Она мне нравится как женщина!

Оля опешила, не ожидая такого признания. Она даже не знала, что нужно говорить в таких случаях. По педагогике ее этому не учили.

— Вы удивлены?

— По правде сказать, да.

— Она мне не может нравиться по-другому. Во-первых, она, как человек, не очень интересна мне. Знает гораздо меньше, чем я. Я везде побывал, прочел много книг. Некоторые даже без перевода. Ей все это по барабану. Она даже говорить на темы, которые меня интересуют, не хочет. Она вульгарно одевается, и еще у нее тату.

— Что?

— Татуировка.

Оля припомнила тело девочки. Ничего такого не было. Она сказала об этом Максиму.

— Вы не могли видеть это тату.

— Почему?

— Оно у нее в интимном месте.

От этого сообщения Оля пришла в такое смятение, что Максим, почувствовав ее состояние, стал неуклюже утешать любимую учительницу:

— Но у нее веселый характер, прикольный, как она сама про себя говорит. И еще, она меня не предаст, как все остальные. — Максим заглянул Ольге в глаза, она ощутила, что он не очень-то уверен в своих словах. — И самое главное, что меня тянет к ней. — Максим остановился в нерешительности, и Оля похолодела в предчувствии дальнейших признаний. — Да, она мне нравится как женщина, — еще раз повторил он. Слова прозвучали так, как бы их произнес Заломов, а вот дальше… Оле показалось, будто за юношу говорит его мать: — Этой ночью мы с ней занимались сексом.

Оля представила нагую черноволосую Катю с хищными, зелеными, как у кошки, глазами, впившуюся своими пухлыми алыми губами в наивного, непорочного мальчика, и ужаснулась этой картине.

— У нее есть своя комната, в которой она может закрыться, и в нее никто не войдет.

— Кто никто? — спросила Оля, почувствовав, что от такого откровенного признания на ее плечи лег тяжкий груз, груз ответственности перед Катей, Максимом, их родителями и, конечно же, Кириллом. Она была к этому не готова.

— Я ей благодарен за это.

— За что? — ужаснулась Оля.

— За науку. Ведь каждый человек, тем более мужчина, должен уметь делать все. Так меня учил отец. Тот отец, который меня воспитывал. Думаю, в том числе и сексом заниматься.

У Оли голова пошла кругом. Для одного дня всего того, что обрушилось на нее, было многовато. Внутри все переворачивалось от тревоги. Она даже стала заикаться:

— Я… я хочу тебя предупредить.

— Все знаю.

— Что? Что ты знаешь? — не сдержалась она и закричала.

— Я знаю все о безопасном сексе. О последствиях, я обо всем этом читал. И даже поделился этой информацией с Катей.

— А она? — в панике пробормотала Оля. — Она этого не знала?

— Знала. Но, как и многому другому, не придавала значения. Она вообще пофигистка. Не умеет мыслить серьезно. — И опять Оля увидела перед собой Кирилла.

— А ты?

— Я же вам сказал.

«Хоть это!» — подумала Оля и вспомнила о давних признаниях Кати. Девочка рассказывала ей, как имела дело со взрослыми мужчинами, считавшими ее совершеннолетней. Она сознательно вводила их в заблуждение.

И если Максим говорит правду и Катя не думает ни о последствиях, ни о страшных болезнях, то и Максим находится в опасности. Как его, физически вполне сформировавшегося, но наивного, предостеречь? Как? Какие слова нужны в таких случаях? В вузе ее этому не учили. Не повторять же слова строгой мамы: «Вот в наше время», — которые, кстати сказать, после прочтения дневника бабушки тоже оказались не совсем правдой.

— Максим, я скажу тебе честно. Не знаю, хорошо это или плохо, что ты приобрел такой опыт. Это не та наука, которую называют чистой. Ты понимаешь меня?

— Да. Чистая наука — это наука без практики. Только с экспериментами.

— Примерно! В отношениях между мужчиной и женщиной всегда должны быть чувства. И еще не знаю, нужен ли такого рода опыт, чтобы стать настоящим мужчиной.

— Ольга Алексеевна, ребенком я когда-то отдыхал в одной восточной стране. Люди Востока, я это заметил, верят во все предсказания, потусторонние силы, типа, если сделать то и то, наверняка загаданное желание сбудется без труда. В отличие от западных граждан, которые надеются только на себя, следуя поговорке: «На Бога надейся, а сам не плошай». Так вот, на Востоке нас возили на экскурсию в горы к трем источникам. Они почему-то по-русски назывались Вера, Надежда, Любовь. По местной легенде, кто в них искупается и загадает желание, тот получит ожидаемое. Тогда я был маленький. Почти не понимал, что такое любовь.

— А теперь уже понимаешь?

— Без сомнений, — с юношеской уверенностью подтвердил Максим.

— Ты влюблялся?

— Конечно.

— В кого?

— Первый раз в девочку в элитном детском садике. Каждое утро ее привозил на «мерсе» охранник и сопровождал до самой группы. Гувернантка заплетала ей много-много мелких косичек, наряжала в пышные розовые платьица. Туфельки у девочки были тоже розовые, с бантиком. В садик она ходила только для общения. Дома держали как птичку в клетке. Ей очень нравилось в садике. «Приезжай за мной попозже», — уговаривала она охранника. Но он всегда был точен. В отличие от моей мамы, частенько забывавшей меня в садике. Нянечка, которой она давала деньги за сидение со мной допоздна, сетовала на нее воспитателям. А меня называла беспризорником. Насмотревшись фильмов про любовь, я признался девочке в любви и предложил целоваться, как в кино. «Ты умеешь?» — спросила она. «А что тут уметь? — ответил я. — Пойдем в домик на прогулочной площадке». Она согласилась. Когда мы забрались в деревянный теремок, я твердо произнес: «Теперь раздевайся». «Без няни?» — удивилась она. Потому что маленькая принцесса без гувернантки не умела делать ничего. Я кивнул. Она долго снимала свою розовую туфельку с бантиком. Не дождавшись, я обнял ее и потребовал: «А теперь открой рот». Она послушалась, словно была на приеме у зубного врача. Дальше я не знал, что делать. Тут нас застукал ее водитель-охранник. Она убежала, оставив мне свою розовую туфельку, как Золушка. Больше ее не приводили. В саду ходили слухи, что она во всем призналась своему психологу и родители забрали ее из садика. С тех пор я ее не видел.

Так вот во время восточной экскурсии я вспомнил о своей детской любви в пышном платьице и, перед тем как совершить омовение в источнике Любовь, загадал, чтобы встретиться с ней. Экскурсия состояла в основном из женщин. Они, конечно же, выбирали Любовь. Мужчины купались в Надежде. Тогда я не понимал почему.

— Теперь понимаешь?

— Кажется, да.

— Значит, ты выбрал любовь?

— Да. — Максим кивнул. — Я выбрал любовь.

Оля тут же вспомнила слова Кирилла после ее признания, что она бы выбрала, как Максим, любовь: «А я выбрал тебя».

— Правда, сначала я подумал не о девочке из садика, а о маме. Мне так не хватало ее любви, внимания. Она всегда была занята собой. И только потом подумал о той девочке из детского садика. Вода в источнике была ледяная, так что это был своеобразный подвиг. «Когда сбудется желание?» — строго спросил я экскурсовода. Я был очень конкретный ребенок. «А ты сам не обозначил срок?» — поинтересовался тот. «Нет», — растерялся я. «Тогда придется просто ждать», — нашелся он.

— Желание сбылось? — спросила Ольга.

Максим покачал головой.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

После разговора с Максимом, который пообещал Оле вернуться домой, ноги понесли ее вновь к дому Кирилла. Но опять ей никто не открыл дверь. Соседка, сидевшая внизу на лавочке, узнала утреннюю гостью.

— Не нашли Кирилла Петровича?

— Нет.

— Вы, наверное, его невеста?

Оля кивнула.

— Сходите в больницу к Петру Романовичу. Он наверняка там, — посоветовала женщина. — Да и старика порадуете. Он мне столько о вас рассказывал! Я, глупая, утром растерялась, забыла вам подсказать. Здесь совсем недалеко, два шага.

— Конечно-конечно, — тут же согласилась Оля. — Как я сама не догадалась его навестить!

В больнице царило послеобеденное затишье.

Ленивый охранник, несмотря на указание пускать посетителей строго по расписанию, купился на приветливую улыбку Оли.

— Иди, только по-тихому, сейчас сон-час. — И, проведя пальцем по списку пациентов, спросил: — Отец говоришь?

— Да.

— Хорошо, что не зима, переобуваться не треба, а то застукают.

— Спасибо. Я потихонечку, не попадусь.

— Если что, скажешь, практикантка.

Оля поднялась в лифте на нужный этаж.

Отец Кирилла, бледный, осунувшийся и оттого выглядевший сильно постаревшим, лежал в палате, где, кроме него, было еще пять человек.

— Детка, как я рад! — увидев Олю, воскликнул он. И, испугавшись, что перебудит соседей, приложил палец к губам.

Оля протянула ему дежурный гостинец из апельсинов и яблок. Визит девушки так обрадовал больного, что, несмотря на состояние, он чуть не вскочил с койки.

— Лежите-лежите, Петр Романович. Что это вы вздумали заболеть? — укорила она старого человека.

— Ох, Олечка! Молодости все нипочем. А мы старые. Сначала переживал за то, что… — Он махнул рукой. — Не дай Бог даже говорить, что в мыслях держал, когда узнал о том, что Кирюша в заложниках с детишками оказался! Потом, когда все минуло, расстраивался за вас, Олечка, думал, обиделись на Кирилла. Свадьба ведь не состоялась! А когда Кирюша вернулся и сказал, что между вами все кончено… так мне плохо стало!

— Петр Романович, неужели из-за этого? Значит, я виновата в вашей болезни.

— Не расстраивайтесь, Олечка, дело не в вас. Во мне дело! Ведь с Кирюшей столько лет бобылями живем. С тех пор, как моя жена умерла и он свою первую любовь потерял! Эти события почти одновременно случились. А теперь все так хорошо складывалось, вы такая замечательная пара, и он вас любит, я это точно знаю. Только Кирюша ведь очень гордый, не признается, что переживает, и ранимый, весь в мать. Вы, наверное, не успели еще до конца понять, какой он. — Отец Кирилла разволновался и, схватившись за сердце, произнес: — Он с детства такой был. Новый год, как каждый ребенок, очень любил: елка, игрушки, подарки. Но вдруг однажды перед самым Новым годом сказал, что ему почему-то не нужна елка. Мы стали допытываться почему, он упрямо молчал, не хотел, чтобы его слабаком посчитали. Но потом признался: жалко дерево. «Постоит немножко у нас в комнате, а после иголки начинает ронять. Вы не знаете, елка так плачет!»

Оля не могла представить сегодняшнего Кирилла, опечаленного судьбой растения. Хотя психологи утверждают, что все человеческие комплексы, страдания родом из детства.

— Так что он и ребенком необычным был, и мужчиной тоже стал необычным.

— Да, — согласилась Оля, — мы с бабушкой считаем, что он… — Она посмотрела на старика, ей очень было жаль его несбывшихся надежд.

— Что — он, Олечка? — забеспокоился Петр Романович. — Не хотите говорить?

— Он мужчина высшей пробы!

— Ваша оценка дорогого стоит. — На глазах старика выступили слезы. — Спасибо вам, Олечка, утешили меня. А то я уж думал, все! Вы ведь тоже не простая девушка. Если б сбросить десятков пять лет, о такой, как вы, я бы сам мечтал!

— Перехвалите меня, — улыбнулась Оля.

— Кирюша, обжегшись в первый раз, очень осторожным стал, — словоохотливо продолжил Петр Романович, — неудача с Ларисой его подкосила. Она очень красивая была. Но только внешне. А в душе… Эх! Моя жена, Кирюшина мама, его предостерегала: «С красавицами одни хлопоты». Я согласен. У писаных красавиц столько соблазнов в жизни! Устоять не каждая может. Жена должна быть… А впрочем, вы как считаете, какой должна быть жена? Деток ведь этому учите?

Оля в замешательстве молчала.

— Я вас ввел в заблуждение?

— Нет. Почему же? Я отвечу. Если речь идет о вашем сыне, то у него жена должна быть особая, ведь и он человек особый. А что касается бесед с девочками на эти темы…

— Я вам как отец взрослого сына скажу, — в нетерпении перебил ее Петр Романович, — да и муж почти с полувековым стажем. Сейчас девушки все состоятельных ищут. Ведь так? Деньги в доме — хорошо, спору нет. Только достаток сам по себе ничего не значит. В доме любовь должна царить. А это все от женщины — и доброта, и мягкость, и улыбка. Знаете, за что я любил свою жену? Когда я просыпался, всегда видел на ее устах улыбку. Она мне так и помнится до сих пор. Вы не поверите, мы с ней всегда уступали друг другу. Вы ведь с Кирюшей всего лишь поссорились, не правда ли?

— Поссорились.

— Я вас так понимаю. Сам бы на вашем месте тоже… А впрочем, нет. Вы умная, вы должны его понять и… приготовиться с этим жить.

— Я, кажется, поняла и приготовилась, — засмеялась Оля.

— Вот и умница, вот и молодец! — обрадовался старик. — Вы мне даете слово? А то как я умирать-то буду, на кого его оставлю?

— Петр Романович, что вы такое говорите? Мы с вами еще…

— Хотите сказать, попляшем?

— Попляшем!

— Если обещаете, что на свадьбе, то назло болезням доживу.

— Не сомневайтесь.

— Обещаете? — спросил он.

— Клянусь.

Петр Романович повеселел.

— Олечка, это он вам рассказал, что меня сюда катапультировали?

— Нет.

— А кто?

— Соседка.

— Полина Дмитриевна?

— Я не знаю, как ее зовут.

— Значит, она. Обычно со всеми молчит, как партизанка, а вы, видно, ей по душе пришлись. Тайну доверила. А Кирюша, неужели он не рассказал? Ах, я ведь забыл, вы в ссоре.

— Нет, не в этом дело. Я его сегодня еще не видела. Думала, вы знаете. В школе его с утра не было. Я собралась помириться с ним, но увы!

— Если мириться, я сейчас вспомню, где он может быть. Так, — отец Кирилла наморщил лоб, приложив палец к виску, — вчера какой-то парнишка, ученик из лицея, ему вечером пару раз так настойчиво звонил. Кстати, может, вы знаете почему? Кирюша такой усталый, замученный был, а звонок еще больше его разволновал.

— Нет, — соврала Оля, дабы не мутить душу старику.

— А потом он с кем-то о встрече договаривался. Показалось, что с отцом этого парнишки. Вы ведь знаете его — устал, не устал. — Старик махнул рукой.

— Да-а, — обдумывая полученную информацию, протянула Оля.

— Только чтобы он после этой беседы в школу не явился, на него не похоже. Я вот что, Олечка, думаю, — лицо Петра Романовича разгладилось, и он хитро улыбнулся, — Кирюша все равно к вечеру домой придет, любые важные разговоры когда-то кончаются. Да? Так вот, вы возьмите ключи у нашей соседки и поджидайте его дома. — Не увидев согласия на лице собеседницы, укоризненно добавил: — Вы не знаете, каково мужчине в пустую квартиру приходить!

— Да неудобно как-то… у соседки, — засомневалась Оля.

— Все удобно, — не отступался Петр Романович от своей затеи, которая казалась ему на редкость удачной. — Полине Дмитриевне передайте, мол, я приказал. Она меня послушается. Милые бранятся, только тешатся, — пробубнил он себе под нос.

— Хорошо, — еще сомневаясь, поступит ли она так, кивнула Оля.

— Обещаете? — почувствовав ее нетвердый ответ, дожимал отец Кирилла.

— Обещаю.

Старик вздохнул, устраиваясь поудобнее на подушках.

— Теперь я вам верю. А Ларисе не верил. Знаете, какая она была? — Петр Романович вложил в свой вопрос море эмоций.

«Какая была, не знаю, — подумала Оля, — знаю, какая стала!»

— Ну, вы тут со мной столько времени провели, спасибо вам, — заторопил ее старик, — а теперь ступайте!

— Я пойду, но теперь и вы мне пообещайте тоже, что волноваться за нас не будете и поправитесь.

— Не буду, поправлюсь, — послушно повторил старик, — только…

— Никаких «только», — строго сказала Оля, словно он был ее ученик, и встала.

— Только от хороших известий… от вас. — Старик еще раз хитро улыбнулся.

— Будут у вас хорошие известия. — Сказав это, Ольга подумала о Максиме: обрадует или огорчит старика новость, что у него взрослый внук? И сама себе ответила: «Наверное, обрадует. Внуков уже дождаться он не рассчитывает, а тут, здрасьте, готовый, взрослый, принимайте!»

Соседка, как ни странно, не только без разговоров отдала ключи Оле, но и помогла открыть квартирный замок.

— Ну, как там Романович?

— Вроде ему лучше.

— Вы уж меня извините, что я утром вас не узнала.

— Что вы! Я не обиделась! Вы ведь меня никогда не видели.

— Видела по телевизору.

— Ах да! — припомнила Оля прыткую корреспондентку в загсе. И, поблагодарив соседку, прошла в квартиру.

В доме был идеальный порядок. Комната Кирилла сияла чистотой. Аккуратно застеленный пледом диван, на котором он спал, письменный стол с ровными стопками бумаг, его пижама, складочка в складочку уложенная на кресле. От пижамы пахло одеколоном Кирилла. Вспомнив обещание, данное Петру Романовичу, Оля скинула платье, облачилась в пижамную куртку любимого и залезла под плед.

В постели Кирилла ей лежать еще не приходилось.

«Отец старых правил, — пользуясь квартирой Лельки и не приглашая ее к себе, оправдывался Кирилл, — не стоит его волновать до свадьбы».

Оля и сама так считала. Сейчас Петр Романович оказался мудрее их, решил, чтобы помирились быстрее, дать ключи. Специально, чтобы она его вот так поджидала.

В постели любимого ей было уютно.

«Интересно, где он может пропадать целый день? — подумала она. — К отцу Максима поехал на беседу? К какому отцу?»

В доме было тепло и спокойно. Оля, не верящая ни в какие привороты, отвороты и чудеса, ощутила тепло, исходящее от куртки возлюбленного, его энергетику, словно он гладил ее, укачивал, как маленькую, успокаивал, говорил нежные слова. И ей стало так хорошо, уютно, тяжкие проблемы и переживания неприятного дня куда-то отступили, и девушка задремала.

Проснулась она от голосов в соседней комнате.

— Раздевайся, проходи, — услышала она слова Кирилла. — Я тут один. Холостяцкий образ жизни веду. Нога женщины сюда не ступала.

Кто-то тихо пробурчал ему в ответ.

— И не ступит. А вот тут моя холостяцкая обитель.

Дверь в комнату, где лежала Оля, распахнулась, и две удивленные физиономии, Кирилла и Максима, предстали перед ней.

Оля непроизвольно вскочила. Наряд из пижамной куртки и черных кружевных трусиков произвел на мужчин сильное впечатление.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Первый муж Ларисы Скобцевой оказался не очень удачливым бизнесменом. Хотя вначале ему повезло. С другом по учебе они организовали свое дело.

На квартиру, автомобиль и прочие атрибуты богатства тогда, в конце перестройки, и польстилась красивая энергичная девушка Лариса, которая, конечно, не рассказала мужу, что ради материальных благ отказалась от первой любви. И, не дав времени на размышления, вскоре после замужества родила ему сына. Правда, роды случились преждевременными. Во всяком случае, так она ему объяснила.

На воспитание ребенка, отдых, путешествия и дорогие подарки для жены муж денег не жалел. Приходилось отрывать их от молодого и неокрепшего бизнеса. Только что он мог поделать! Жена спуску не давала. Аппетиты Ларисы росли. Это привело к разногласиям с партнером, и, как это часто случается, они с другом вскоре разбежались. После чего дела покатиться под гору. Лариса, скрипя зубами, терпела, завистливо поглядывая, как более успешные подруги покупают яхты, драгоценности, дачи в теплых краях. Вынести этого она не могла и потихоньку стала искать себе другое пристанище, что оказалось не так-то легко! Не на танцы же в ее возрасте бегать! Но на ловца и зверь бежит. Неверный муж одной из ее приятельниц однажды предложил Ларисе на пару недель мотнуть с ним на Канары. Конечно, этому предшествовала трудная работа по завоеванию сердца не абы кого, а известного в политике и бизнесе человека, Артура Шведова, которого знала вся страна. Его обаятельное лицо с неизменной улыбкой не сходило с экранов телевизоров — различные ток-шоу, шикарные приемы. Седой подтянутый мужчина был обожаем женским полом, имел кучу почитательниц своего бесконечного таланта перевоплощения из строгого, циничного партийца в улыбчивого, доброжелательного собеседника, а порой и в любовника. Скандалов на почве женщин ему удавалось избегать, хотя порой он совершал дерзкие поступки. Жена прощала. Но ситуация с Ларисой…

С женой Шведова сама Лариса познакомилась случайно, в салоне красоты.

— Жена Артура Шведова! — скосив глаза на раскричавшуюся клиентку, шепнула ей на ухо массажистка. — Пришла не вовремя и требует, чтобы ее приняли вне очереди.

— Пожалуйста, можете пройти передо мной. Я вовсе не тороплюсь, — льстиво проблеяла Лариса, чем сразу расположила к себе скандалистку.

Знала бы в тот момент дама из высшего света, что судьба сводит ее с будущей разлучницей!

Позднее Лариса подсела к новой знакомой в комнате отдыха, чтобы за чашечкой кофе обсудить сплетни о том, кто с кем и почему. Поболтав, они нашли много общего во вкусах и расстались, очарованные друг другом. Встретившись пару раз за мороженым и обсудив светские новости, они накрепко подружились, стали проводить вместе много времени. То в театре на любимых актеров поглазеют, то в фитнес-центре попрыгают, то девичник устроят.

К Шведову Лариса подбиралась медленно, не торопя новую знакомую. Но однажды намекнула, что пора подружиться семьями, мужей познакомить.

— Без проблем, — пообещала приятельница, — на следующей неделе муж устраивает вечеринку для друзей. Мы вас приглашаем!

— Это замечательно! — воскликнула Лариса.

— Я позвала на прием, который ты устраиваешь, мою новую знакомую с мужем, — в тот же день объявила жена Шведову.

— Конечно, дорогая, а кто у нее муж?

— Точно не знаю, какой-то солидный бизнесмен.

— Чем занимается?

— Спросишь у него сам.

— Если ты считаешь, что они впишутся в среду наших… элитных знакомых.

— Да-да. Они тебе очень понравятся. Она прелесть как хороша собой. И у нее такая шубка… ах!

— Шубка? — Шведов, оторвав голову от газеты, хмыкнул.

— Ну да, шубка! Что тут смешного! Сшита великолепным мастером, на заказ. С капюшоном, пояском и с такими большими карманами… — При воспоминании о понравившейся ей вещи глаза мадам Шведовой загорелись завистливым блеском, но, не найдя понимания в ироничном взгляде мужа, она махнула рукой: — Впрочем, ты все равно не разбираешься! Что мне надрываться!

На фуршете в шикарном пятизвездочном отеле жена подвела к Артуру Ларису Скобцеву:

— Познакомься, милый. Помнишь, я рассказывала тебе о моей новой подруге?

— Да, конечно. — Оторвавшись от важного разговора, Шведов был вынужден уступить. Но, увидев молодую яркую женщину, пожирающую его своими томными, с поволокой, глазами, тут же простил жену. Он напряг память и вкрадчиво произнес: — Вам очень идет шубка с капюшоном.

— Вы… вы заметили меня?! То есть вы видели меня в ней? — Глаза Ларисы округлились от удивления.

— Конечно. Как же можно не заметить такую красавицу? Я обратил на вас внимание еще в гардеробе, когда вы раздевались.

— Я… я тоже заметила вас, но ваша охрана всех оттеснила и меня тоже.

— Какое невежество, я распоряжусь…

— Нет, что вы! Мне тем более приятно, ведь вы заметили меня в толпе.

Фокус с шубкой и капюшоном был одним из тысячи приемов, которым Шведова научили пиарщики: польстить человеку, якобы вспомнив о чем-то важном для него, хотя информацию накануне подготовили помощники. Типа: «Как здоровье вашей жены, она, надеюсь, поправилась?» Или: «А что, сынишка уже защитил диплом?»

Женщинам обязательны комплименты: «Вы, как всегда, прекрасны! В прошлый раз на вас было потрясающее платье темно-синего цвета», или серебряные туфли, или сумочка со стразами. «Неужели вы запомнили?» — кокетничают польщенные дамы. Ничего не стоит, а эффект потрясающий.

— Кстати, — продолжил разговор с Ларисой Шведов, — говорят, у вашего мужа крупный бизнес? Где же он? Познакомьте.

— Ой, — краснея, соврала Лариса, — ему, к сожалению, пришлось срочно улететь. Дела у вас, мужчин, всегда так некстати.

— Да, — поддержал ее Шведов. — Вот и моя жена вечно бранится, что я ей мало уделяю внимания, да, дорогая? — Он обернулся, разыскивая глазами жену, которой давно простыл след.

— Вы скромничаете. — Лариса изо всех сил изображала светскую даму. — Одного взгляда такого мужчины, как вы, достаточно, чтобы почувствовать себя любимой.

Растекаясь в лести, она излучала бесконечную признательность великому Шведову за оказанное им внимание и восхищение его мужским обаянием.

«Такими женщинами не разбрасываются, — мелькнуло в голове у старого ловеласа, — тем более краля не из нашей тусовки. Ни тебе сплетен, ни косых взглядов мужей».

— Пойдемте, я вас угощу специальным коктейлем, — решил он прощупать красавицу.

Нежно взяв Ларису под руку, он подвел ее к стойке бара.

— Ваш фирменный коктейль? — спросил юркий бармен, подкинув вверх бутылку с ромом.

Шведов кивнул.

Ром с ананасовым ликером заискрился в оригинальном бокале от Сваровски.

— Вкусно? — дождавшись, пока дама сделает внушительный глоток, поинтересовался кавалер.

— Крепко! — отозвалась Лариса.

— Я пристрастился к этому напитку на Багамах.

— Багамы! — Поперхнувшись, Лариса потеряла дар речи. — Простите, что-то я забыла географию, это где?

— Неподалеку от Кубы. Роскошный курорт — вечное лето!

— А моя приятельница была на Канарах. Ах, я тоже о них мечтаю!

— Мечты таких хорошеньких женщин должны обязательно сбываться! Вы со мной согласны?

— Да! Еще как!

— У вас есть и другие мечты?

— Конечно, — явно кокетничая, подтвердила раскрасневшаяся соблазнительница.

Она чувствовала, что нравится Шведову. Сегодня Лариса выглядела особенно хорошо. На ней был лучший из всех ее нарядов — вечернее платье, узкое и длинное, которое прямо накануне вечеринки пришлось подгонять. Располневший бюст не вмещался в глубокий вырез. Облегающее, черного цвета, оно подчеркивало тонкую талию, крутые бедра и высокую, соблазнительную грудь. Подвыпивший Шведов утонул в декольте глазами.

— Итак, хочу услышать еще одно ваше желание.

— Поехать на Канары с тем, кого я буду…

— Куда это вы собрались? — вмешалась в их беседу внезапно появившаяся жена Шведова.

— Спасибо за приятный вечер, но мне пора, — неожиданно сообщила Лариса подруге. Разборка между мужем и женой, которую она могла вызвать своей неосторожностью, была ей вовсе ни к чему.

— Дать вам машину? — предложил хозяин вечеринки.

— Спасибо, я возьму такси, — вежливо отказалась Лариса.

Шведов пожал плечами.

— Что еще за глупости? — возмутилась ее новая подруга. — Пусть Вася подкинет гостью!

— Конечно, дорогая! Сейчас распоряжусь!

— И проводи даму!

Тон, которому Шведов беспрекословно подчинялся, поразил Ларису.

Они вышли в холл. Два безликих охранника следовали по пятам.

— Так что? Едем на Канары? Там я дослушаю, что вы будете делать с тем, кто вас туда пригласит.

— Я… я… — Лариса подыскивала слова.

— Может, для начала на дачу махнем, а? — вдруг без всяких церемоний предложил кавалер.

— Спасибо. Мне было так приятно с вами познакомиться. — Не отвечая на приглашение, Лариса старалась соблюсти приличия.

— Я тебе позвоню. — Перейдя на интимное «ты», Шведов галантно прикоснулся губами к мягким пальчикам дамы.

Все приличия полетели к черту.

— Я буду так ждать, — пылко прошептала Лариса, косясь на дюжих молодцов, не отходившись от Шведова ни на шаг. — Только их с собой брать не надо, пожалуйста, я их боюсь!

— Помилуй, крошка! Или я не джентльмен!

Перед журналистами путешествие на Канары с «крошкой», лучшей подругой жены, замять удалось. Известная строптивым характером жена Шведова, закрывавшая обычно глаза на мужские шалости, в этом случае не простила приятельнице коварства и не захотела делиться с ней мужем. Выторговав солидный куш, подала на развод. «Они один другого стоят!» — сплетничала про изменников покинутая женщина.

Но Ларисе было все равно, что болтают люди. Теперь перед ней откроются совсем другие двери, а точнее, врата в рай! Об этом она поведала своему неудачнику-мужу. Жизнь с ним, как она считала, была растрачена напрасно. И не задумываясь разрушила семью, забрав Максима, из-за которого считавший себя отцом Скобцев поначалу ни в какую не соглашался на развод. Чтобы добиться своего, мадам Скобцевой пришлось огорчить мужа известием: Максим вовсе не его сын. Рассвирепевший отец стал настаивать на генетической экспертизе, но и после результатов от Максима не отступался. Мальчик его любил и уважал, однако находился в такой растерянности и замешательстве, что позже, на суде, дал согласие жить с новым мужем матери. Хотя, чувствуя полное безразличие к себе в новой семье, частенько стал сбегать от матери назад, в дом, который считал с детства родным. Бывший муж Ларисы тяжело переживал расставание с женой и сыном, хотя к этому все шло давно. Последнее время разрыв между супругами стал нарастать стремительно. Ссоры, взаимные обвинения и скандалы из-за денег приводили Скобцева в неистовство. К тому же некогда процветающий бизнес катился под гору. И, как многие в подобной ситуации, он стал частенько прикладываться к бутылке.

Мадам была бы безразлична судьба бывшего мужа, если бы не его близкие отношения с сыном. А потому выскочившее само собой, как бы невзначай признание Максиму о Заломове было своеобразным ходом расчетливой мамаши. Увидев на экране измученного директора лицея, спасшего детишек от бандитов, она воскликнула:

— Боже! Какой герой! — А потом, после паузы всплеснув руками: — Не может быть! Смотри, сынок, я тебе никогда не говорила, а теперь признаюсь — вот твой настоящий отец!

— Это же наш директор, Заломов Кирилл Петрович! Что ты такое говоришь, мама? Я же тебе о нем столько рассказывал!

— Господи! Я не брала в голову.

Лариса действительно не связывала имя знаменитого директора с тем юношей, которому когда-то написала предательское письмо в армию.

Максим в шоке бросился к той, кто его понимал лучше, чем мать, кто давал ему приют и ласку, к подружке Кате, которая в отличие от него поверила в историю с отцом сразу. Ведь она не однажды пересказывала жизненную трагедию любимого учителя.

Женская интуиция и опыт подсказывали ей, что это вполне возможно. Тем более Максим очень похож на отца. Как она сразу не обратила на это внимания!

— Давай ему позвоним и все расскажем, — предложила девушка.

— Не могу, — насупился Максим.

— Хочешь, я?

— Ты можешь?

— Запросто.

— Нет, я должен сам.

Голос Кирилла Петровича поверг Максима в панику.

— Не могу, — передал он трубку Кате.

— Что-то случилось, Катюша? — спросил директор девушку, с которой недавно вернулся с Севера. Катя вела себя мужественно, не избалованная в доме, она переносила пленение легко, помогала Заломову, чем могла, поддерживала ребят.

— Да, случилось. Ко мне пришел Максим. Его мама увидела вас по телевизору, когда корреспонденты брали интервью…

— Да, и что?

— Она сказала… Нет, Максим хочет сам.

— Моя мама сказала, что вы мой отец. Это правда? — выкрикнул в трубку юноша.

— Как зовут твою маму?

— Лариса Петровна Скобцева, но Скобцев — это фамилия моего отца. Вернее, того, кого я считал отцом. Мамина девичья фамилия Цветкова. Мы ушли от него. Вернее, мама его бросила и вышла замуж за Шведова. Вы знаете Шведова?

— Конечно, он разговаривал со мной, когда просил принять тебя в лицей.

— И вы ни о чем не догадывались?

Кирилл молчал.

— Вы знали мою маму?

— Маму твою я знал. Мы с ней расстались много лет назад.

— Сколько?

— Максим, я не смогу тебе сейчас дать определенный ответ, я только что с самолета и ужасно устал.

— Я знаю.

— Мне нужно отдохнуть, но завтра, прямо с утра, я тебе обещаю, я поговорю с тем человеком, кто тебя воспитал. Потом встречусь с тобой, и все решим.

— А сегодня? — растерянно спросил Максим. — Как мне быть сегодня?

Катя, вырвав из рук трубку, проворковала:

— Кирилл Петрович, может, он сегодня останется у меня ночевать? Он такой растерянный. А у него дома кошмар!

— Катя, этот вопрос должны решать его и твоя мамы.

— Моя мама согласна. А его маме мы позвоним.

* * *

Наутро Кирилл поехал к Скобцеву.

Переживания мужчины, детские фотографии Максима, игрушки, бережно сохраненные, растрогали педагога. Беседа длилась долго. После чего покинутый муж и отец посоветовал Заломову взять, пока не поздно, Максима к себе, оторвать ребенка от беспутной матери, если Кирилл уверен в отцовстве.

Заломов обещал подумать. А пока, разыскав Максима, пригласил к себе в гости.

Растерянная физиономия любимой учительницы, ее наряд привели их обоих в шок.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

— Это все из-за моего простодушного характера, — вновь взывала к помощи учительницы мадам Скобцева. — И зачем я раскрыла сыну свою тайну? Если бы не этот ужасный случай с пленением ребят! Все было так неожиданно! Я не хотела, само вырвалось. Когда я увидела, как Заломов вываливается из этой ужасной избы! И ведь почему не повез ребят в цивилизованное место? Еще говорят, что я эгоистка! Если бы я Максима пустила вместе с классом, не известно, что бы случилось с ним в этой дыре! Максик такой скандал мне закатил.

Мадам Скобцева не могла допустить позора.

— Да еще эта его развратная пассия, Катей, что ли, зовут! Через ее постель, наверное, все мальчишки прошли. Как вы таких в своем лицее держите? Дочка какой-то спившейся артисточки! Не удивлюсь, если узнаю, что она и к вашему директору в штаны залезла! Она такими глазами на него смотрела, когда корреспондент спросил, как ребята относятся к поступку Заломова. Ответила за всех она. Что гордятся им и что он настоящий мужчина. А теперь этот настоящий желает отнять у меня сына! Оторвать от матери! — Мадам приложила платок к глазам. — Вы слышали об этом? Передайте ему, я найду на него управу. Он и место в лицее потеряет, и… Мой муж, я вам уже говорила, Артур Шведов, а это что-то значит!

— Да-да, я знаю. — Ольга отводила взгляд от Скобцевой, чтобы она не догадалась о большем.

— Вот вы, сразу видно, интеллигентный человек. Образование во Франции получили.

— Я вам сказала, что просто бывала во Франции, — уточнила Оля.

— Не важно, — отмахнулась Скобцева, — все равно видно. Так о чем я? Ну да, что вы мне посоветуете?

— Я вам посоветую… — Ольга замолчала, она находилась между двух огней. Если Максим останется у Кирилла, как сложится ее дальнейшая судьба? Если у матери… Жаль мальчика, он не заслужил этого. — Я вам посоветую не отгонять от Максима друзей.

— Вы имеете в виду эту…

— И ее в том числе. Максим может сделать назло и себе, и вам…

— Но она плохо влияет на мальчика.

— Он умный. Умнее, чем вам кажется. Он сам разберется и сделает выводы.

— Вы так считаете?

— Я убеждена. Дайте ему больше свободы, разрешите пользоваться всем, чем владеете сами, по его усмотрению.

— Что вы имеете в виду, деньги?

— Нет, я имею в виду ваш дом. Слышала, что он увлекается машинами. Определите его в школу юных автомобилистов.

— Что вы! Он давно ее окончил. А автомобиль… это мысль! Мы можем ему подарить автомобиль.

— Пока, наверное, еще рано, только после совершеннолетия. — Оля задумалась. Она действительно очень беспокоилась за мальчика. — Я не хочу вас пугать, но подростковая депрессия может привести к неожиданным последствиям.

— Вы о чем?

— Знаете, нам в вузе по педагогике читали лекции…

— Во Франции? — упрямо настаивала на своем Лариса.

— Я же вам сказала, что училась в Москве, — терпеливо напомнила Оля.

— Ах да!

— Так вот, о случаях детского суицида.

— Что вы такое говорите!

— Я не говорю, просто вас предупреждаю. В этом возрасте подростки очень ранимы. Ваш Максим не исключение. От сознания своей ненужности в этом мире он может решиться на что угодно. И кроме того, собственная жизнь не представляется детям большой ценностью. Чтобы отомстить, он может решиться на что угодно.

— Отомстить кому? — Глаза Скобцевой широко раскрылись.

— Прежде всего родителям. Вы должны обеспечить ребенку тыл, сделать так, чтобы он всегда знал, что он вам необходим и очень дорог.

— Да-да, подальше от беды. А вот то, что вы сказали о доме… Вы умница! Я устрою ему праздник. Соберу друзей. У него скоро день рождения. Составлю меню. Ужин закажем в ресторане. И чтобы отбить от этой чернявой, приглашу дочь главы управы. Она, правда, не очень привлекательная, но отец с такими связями! Муж не будет возражать.

— Дайте сыну возможность выбрать самому и ребят, и повод, по которому он их соберет. И конечно же, никакого изысканного меню. Ребята в таком возрасте просто высмеют его.

— Но не из «Макдоналдса» же им котлеты есть!

— Постарайтесь не давить. Быть толерантной!

— Вы все-таки мудры не по годам. Кирилл, если захочет его переманить, поступит именно так, как вы советуете. Тем более что ему нечего терять. Слышала, что какая-то невеста от него сбежала, да? — Нагнувшись к самому уху Ольги, Скобцева посмотрела на дверь. — А он, до чего он дослужился! Ведь наверняка в той самой старой норе, куда пытался меня затащить, с отцом обитает! Ведь так?

— Я не в курсе, — честно глядя в глаза, соврала Ольга.

— Значит, решено. Спасибо, что вы мне присоветовали. Пусть себе детки развлекутся. И оценят мою, как вы сказали?

— Толерантность.

— Именно! Вы правильно мне подсказали. Все должно выглядеть ненавязчиво, между прочим.

Но «между прочим» у мадам Скобцевой не получилось.

— Максик, ты как-то спрашивал разрешения собраться на вечеринку у нас в доме, так вот я подумала, скоро у тебя день рождения…

— Я передумал, — невежливо отрезал сын.

Катя, узнав о предложении, переубедила Максима:

— Чего отказываться? У вас места больше, чем в лицее. И записи отличные. Все ребята с удовольствием придут.

— Да я бы еще из старой школы кое-кого позвал.

— Решено, только скажи маман, пусть они с отчимом на вечер куда-нибудь исчезнут.

— Само собой, — пообещал Максим.

— Я согласен, — сообщил он матери, — только никаких блюд. Мы сами.

Мадам Скобцева пожала плечами. И, согласно наставлениям Ольги, на целый вечер отправилась с мужем в гости.

По случаю вечеринки в богатом доме Катя раздобыла сногсшибательный наряд: открытое темно-бордовое платье на бретельках, с косой оборкой по подолу, значительно выше колен. Замшевые сапоги, в тон платью, гармошкой собранные вокруг соблазнительных икр, и блестящие колготки прекрасно дополняли наряд. Стрижка каре с зализанными скобками возле скул — стиль ретро. Длинные огромные клипсы завершали наряд, делая девушку значительно взрослее.

Веселье было в полном разгаре, когда чета Шведовых, совсем некстати, вернулась домой. Гостиная и все уголки были заполнены подростками. На родителей они не обращали внимания. Дверь квартиры бесконечно хлопала, напоминая вход в метро в часы пик. Одни уходили, на их место приходили другие. Они двигались, словно муравьи, порознь и вместе, шумели, чувствовали себя как дома, поднимались в роскошные многочисленные спальни, снова спускались, хозяйничали в холодильнике, рылись среди дисков, сидиромов, топтали узорчатый паркет, тщательно натертый прислугой. Хлопая в ладоши, трясли в такт музыке головой, задом. Они скакали с таким неистовством, что обтянутые колготками бедра девушек чуть ли не обнажались. Мадам Скобцева ошеломленно уставилась на Катю, которая демонстративно подставила Максиму полуоткрытый рот для поцелуя, зазывно подмигнув Шведову.

— Что тут происходит? — взвыл тот.

— Этого больше никогда не повторится, дорогой, — пообещала супруга.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Очередные школьные каникулы, а вместе с ними и отпуск неотвратимо приближались. Отпуск, который Ольга с Кириллом планировали провести вместе.

— Твой Заломов фактически взял тайм-аут, — уговаривала Лелька Ольгу.

— Нет, он попросил подождать, пока Максим определится, — упрямилась она.

— Ага! Ты пока посиди-подожди.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю поехать со мной.

— В Турцию?

— Не обязательно, можно и в Египет, и вообще в средиземноморские страны.

— Дороговато, — отнекивалась Ольга в надежде, что Кирилл все же предложит провести отпуск вместе. Но каникулы начались, а Заломов молчал.

— Мне Ванечка у знакомой из турагентства горящую путевку на двоих достал. Поедем, а? — приставала Лелька.

— А сам Ванечка почему не едет?

— У него дела в вузе.

Ольге казалось предательством вот так бросить Кирилла, Максима, особенно Петра Романовича. Она ведь обещала старику! Что, наконец, скажут ее родители, бабушка?

Татьяна вопреки ожиданиям Оли дала добро:

— Поезжай отвлекись, на расстоянии все видится по-другому. Может, тебе покажется, что все это замужество — не твое, что не стоит так убиваться. Ты ведь страдаешь, я вижу. А вдруг ты сможешь без него обойтись?

— И что?

— Тогда так тому и быть, — посоветовала мудрая бабушка.

* * *

На средиземноморском побережье кипела совершенно своя, абсолютно не московская, жизнь. Шикарный отель с колоннами из мрамора, с яркими цветочными клумбами, уютными, чистенькими номерами привел подруг в полный восторг. Окруженный гористыми островами с зеленой растительностью, чуть выгоревшей на жгучем солнце, он утопал в кустарнике с бело-розовыми цветами. Прозрачные воды моря, белоснежные яхты на рейде дополняли сказочную картину, достойную кисти художника.

Нажарившись на солнце и накупавшись, подруги с удовольствием пробовали яства восточной кухни: мягкие кусочки баранины с хрустящими салатными листьями, сахарные ломти арбузов и дынь, лакомились янтарными винами.

«Если бы Кирилл был со мной». Мысль о любимом не оставляла Олю.

Она поделилась ею с Лелькой.

— Все хорошо не бывает, — поучительно заметила подруга, — в жизни, если кажется, что все потрясающе, значит, жди подвоха. Вот я считала себя самым счастливым человеком, и когда вышла замуж, и когда Машку с Дашкой родила. Ты не представляешь, какое это счастье — они в кроватках лежат, хорошенькие такие, глазки лупят. Даже со свекровью повезло. Ни во что не лезла, своими делами была занята.

— И что же тебе не понравилось?

— Муж попался не тот.

— В каком смысле?

— Как думаешь?

— Пил?

— Не-а.

— С детьми не помогал?

— Когда виделись, помогал.

— Редко виделись?

— Не часто!

— Почему?

— Девчонка какая-то охмурила. Ей было наплевать и на меня, и на детей! Потом пришел, собрал вещи, объявил, что еще не нагулялся… — Лелька, жизнерадостная и никогда не унывающая, вдруг раскисла. — Давай не говорить об этом. Я уже все пережила, и точка! Пойдем на дискотеку?

— Олигархов искать? — надеясь развеселить подругу, пошутила Оля.

— Оторвемся на полную катушку. — Лелька стремилась забыть о неприятностях. — Как хорошо, что мы поехали!

— Да, — отгоняя грусть, согласилась Оля.

Вечер был чудесный, и события последних дней постепенно уходили из памяти.

На танцевальную площадку, нависшую прямо над морем, высыпали отдыхающие. Многие расположились за столиками у бара. Люди разных возрастов и национальностей. Диск-жокей, руководящий танцевальным действом, сначала запускал музыку на все вкусы: и подзабытых французских шансонье, и латиноамериканские ритмы, и душещипательные восточные мелодии. Не танцевали только очень молодые, разодетые, а точнее, раздетые до невозможности загорелые девчонки.

— Разогреваются, ждут своего часа, — приглядываясь в темноте к юным лицам, метко определила обстановку Лелька. — Та, что увела у меня мужа, была такой же!

Вдруг в недрах огромных динамиков что-то хрустнуло, захрипело, и на ломаном русском языке диск-жокей объявил:

— Музыка для всех девушек по имени Наташка!

И тут началось. Последний российский хит, заводной и ритмичный, завоевал площадку. Амазонки ринулись в бой. Девушки танцевали красиво, каждая сама по себе, партнеров не хватало. Особенно выделялась одна. Вокруг нее образовался вакуум, уж очень хороша была собой и знала это. Тоненькая, длинноногая, выделывала такое! Она звала! Ее глаза сверкали неуемным желанием. Желанием завлечь, замотать в кокон мужчину, хоть ненадолго, на вечер. Как бабочка, которая живет всего сутки, а потом умирает.

Оля вспомнила о Кате. Чем-то девчонка была на нее похожа. Скорее манерами, которые проявлялись в движениях, в танце. В сексапильных девушках есть что-то общее, они одинаково хлопают глазами, говорят, двигаются, завлекают мужчин. Соревнуются, как в спорте: кто быстрее, ловчее, опытнее.

Однако у Кати вырисовывались предпочтения. Среди прочих она выбрала Кирилла, потом Максима, хотя, как призналась сама, откровенничая с Олей, когда другие мужчины выбирали ее, не отказывала тоже. Выбирали потому же, почему в эту южную ночь пожирали глазами классную танцовщицу. Она провоцировала мужчин. То ли ей нравилось внимание, то ли манило неизведанное.

Танец кончился. Девушка, смеясь, покинула площадку. Все мужчины смотрели ей вслед. Женщины тоже… с завистью. Оля подумала про Кирилла. Ведь не каждый может устоять перед таким соблазном. Нужна прививка!

— Ну, теперь пойдем мы, — услышав знакомую мелодию, позвала подругу Лелька.

Оля тряхнула головой.

Натанцевавшись до упаду, они под утро вернулись в отель и уснули крепким сном, забыв о московских проблемах и печалях. Их не разбудили даже настойчивые телефонные звонки.

К обеду девушки выползли на пляж: понежиться на солнце. Оля с книжкой в обнимку. Непоседа Лелька, исчезнув на полчаса, принеслась с новым предложением: покататься на яхте.

— Компания собирается, — уговаривала она Олю, — рыбалка, ужин со свечами. Танцы.

— Я уже натанцевалась, — печально проговорила Ольга, тоскуя о Кирилле.

— Оль, мы же договорились пойти в отрыв. Я схожу заплачу за яхту, ладно?

— Я сама узнаю, что там к чему, — не желая повторения бессонной ночи, сказала Ольга и направилась к гиду.

Он повторил рассказ об увлекательном путешествии на коралловые рифы с рыбной ловлей, купанием в открытом море, ужином и дискотекой, с возвращением к полуночи.

— Ладно, если не на всю ночь, сколько платить?

— Уже все заплачено.

— Кем? — удивилась Оля.

— Не помню, — честно признался гид, роясь в списках и подсчитывая собранные деньги. — Тут столько экскурсий, всех не упомнишь.

«Вот врушка, — пожурила Оля в душе подругу, — записалась и заплатила, а мне ни слова!»

Небольшая элегантная яхта отошла от причала ровно в обозначенный срок.

Девушки еле успели. Впопыхах влетев на судно, они в сопровождении члена команды спустились в просторную каюту для осмотра. Обставленная дорогой мебелью, с барной стойкой, кожаными диванами, яхта производила впечатление эксклюзивной. Не для групповых экскурсий. Наверху на палубе не оказалось никого.

— А где же люди? — удивилась Оля.

— Ничего не понимаю, — искренне поддержала ее подруга, — когда я записывалась, стояла очередь. У нас компания образовалась.

— Кстати, кто оплатил эту поездку? — вдруг вспомнила Оля.

— Я, — услышали они голос сзади и, обернувшись, увидели мужчину крепкого телосложения в светлых льняных брюках и таком же пиджаке.

— Вы-ы? — раскрыли рот девушки.

Это был отец Дениса.

— Олег Сергеевич? — вспомнила Оля мужчину, его необычное рукопожатие у бассейна и пристальный взгляд, вспомнила и его загадочную фразу: «Еще увидимся».

Рядом с ним стоял Ванечка, белокурый ангелочек Лельки.

— Вы-ы? — вытаращила глаза Лелька. Ее неподдельное удивление не вызывало сомнений. Лелька не умела врать.

— Я вам все утро пробовал дозвониться. Посмотри, на мобильном мои звонки, — оправдывался Ванечка. — Вот мы с Олегом Сергеевичем решили без звонка махнуть. Ты что, не рада?

— Рада… только вот Оля.

Лелька хотела сказать, что получилось как-то нехорошо по отношению к Оле. Она рассчитывала, что проведет время только с подругой.

— Не могли вас в номере застать, — поддержал Ваню отец Дениса, — в списках прогулки на яхте случайно увидели ваши фамилии, вот решили с Ванечкой сюрприз вам сделать — сняли целиком яхту.

— У-у, как классно! — завизжала от восторга Лелька. — Значит, мы будем на ней одни?!

Ольга вовсе не разделяла ее восторга.

— Одни, — подтвердил Ванечка, — Олег Сергеевич узнал, что ты меня покинула, предложил догнать.

— Да, — скромно подтвердил тот. — Так сложилось, что у меня как раз в этих краях небольшое дело. Бизнес. Решил побаловать Ванечку. Он заслужил.

— Вы тут без жены? — еще сама не понимая зачем, спросила Ольга.

— Я один, — сухо подтвердил Олег Сергеевич. При этом его лицо из открытого, приветливого сделалось хмурым.

— Он ведь с ней разошелся, — шепнула Лелька на ухо Ольге. — Еще зимой. Застукал с любовником.

— А дочь?

— Себе оставил. Теперь и Денис, и Наташа — все дети при нем.

— Ну что, молодежь? Приглашаю отужинать. Не возражаете? Сейчас выйдем в море. Ребята рыбки наловят.

— Я сама хочу, — кокетничая изо всех сил, протянула Лелька.

— Как пожелаете, — мягко уступил Олег Сергеевич. И, обращаясь к Ольге, спросил: — А вы тоже хотите принять участие в рыбалке?

Ольга помотала головой.

Команда, обслуживающая яхту, знала свое дело. Рыба словно заколдованная прыгала на крючок. Лелька визжала. Оле было жаль трепыхающихся серебристых рыбок. И вообще ей вся эта затея с яхтой не нравилась, пришлась не по душе.

Через час стол был накрыт. Бокалы наполнились искристым вином, как в сказке о скатерти-самобранке, средиземноморская закуска — салаты из крабов, креветок и кальмаров, маслины, лимоны — возбуждала аппетит. Повар принес запеченные овощи: баклажаны, перец, приправленные пряностями, и только что выловленную рыбу. Зажаренная, с хрустящей корочкой, с маленькими клубнями картофеля, посыпанная душистым укропом, она вкусно пахла. Разнообразие напитков, которые подносили для пробы гостям, кружило голову.

Бутылка, согнутая в поклоне, словно Пизанская башня, вызвала необычайный интерес.

— Ей кто-то хотел свернуть шею, поэтому она такая! — кричала возбужденная таким изобилием Лелька.

— А вы что думаете, Ольга? — загадочно спросил спонсор вечера.

— Думаю… — Оле вовсе не хотелось разгадывать ребус, мыслями она была далеко от веселья. Но все ждали от нее ответа. — Думаю, что она склонилась перед кем-то в поклоне.

— Точно! Вы очень проницательны… или знаете эту историю?

Оля покачала головой.

— Какую? — воскликнули вместе Ванечка и Лелька. — Расскажите!

— Однажды Людовику Четырнадцатому подали на обед вино от любимого винодела Жан-Поля Шене. Вино было превосходно. А вот бутылка слегка кривовата. Король рассердился и велел доставить винодела в Лувр. «Что такое?! Почему она кривая?» — вскричал Людовик, ткнув пальцем в бутылку. «Она не кривая. Она прямая, но склоняется перед блеском вашего величества», — ответил Жан-Поль Шене. Король рассмеялся и велел наградить находчивого винодела. С тех пор все вина от Жан-Поля Шене разливают в бутылки со слегка искривленным горлышком.

— Браво! — захлопала в ладоши Лелька. Оля улыбнулась из вежливости.

Все, кроме нее, продолжали веселиться от души, рассказывали анекдоты, смеялись и пробовали танцевать.

— Я с вами помолодел, не буду признаваться на сколько лет, а то скажете: «Старик», — грустно произнес Олег Сергеевич. — Рад, что доставил вам удовольствие.

— Вы замечательный, абсолютно не старый. — Подняв вверх руки и тряся бедрами, Лелька исполняла перед отцом Дениса восточный танец. — Я бы вас полюбила запросто, если бы не Ванечка.

— А вы, Ольга? — Олег Сергеевич в упор посмотрел в грустные глаза девушки.

— Что я? — Оторвавшись от своих мыслей, Оля даже не расслышала слов подруги.

— Вы могли бы увлечься человеком старше себя?

— Смотря на сколько старше, — машинально ответила Ольга.

— Скажем, моего возраста. Вот Леля говорит, могла бы, а вы?

Оле совсем не нравилась тема навязанного разговора.

— Для меня возраст не имеет значения, — все же ответила она.

— Главное, чтобы человек был хороший.

Двусмысленная банальность подруги разозлила Олю окончательно.

— Я хороший!

— Мы видим, правда, Ванечка? — продолжая танец живота и приблизившись почти вплотную к Олегу Сергеевичу, пропела подвыпившая Лелька.

— А вы? — вновь обратился он к сидящей напротив Ольге.

— Я хорошо знала вашего сына, — желая сбить с темы Олега Сергеевича, издалека, но со значением начала Ольга.

— Что это вы о нем в прошедшем времени?

— Я слышала, он жениться собрался, — словно оправдываясь, проговорила Оля.

— Он тоже слышал, что вы замуж выходите. Передумали?

— Передумала.

— Кажется, он тоже. А вот я… Пойдемте прогуляемся по палубе, оставим их вдвоем. — Олег Сергеевич кивнул в сторону Лельки, прилипшей с поцелуем к Ванечке. Тот смущенно косился на спонсора.

В такой ситуации Оле ничего не оставалось, как последовать предложению собеседника. Девушка надеялась, что на палубе будет кто-либо из команды, но они оказались в одиночестве.

— Оля, я хочу вам кое-что сказать.

— Я слушаю, — напряженно проговорила Ольга, хотя Олег Сергеевич вел себя безупречно.

— Признаюсь честно, я приехал сюда из-за вас.

— Неожиданное сообщение.

— Я про вас все знаю, даже то, чего бы вам не хотелось.

— Еще более неожиданное.

— Я наблюдал за вами издалека. Весь год. Потому что вы мне очень понравились.

— Мы с вами едва знакомы.

— В день рождения Дениса я смотрел на вас, когда вы танцевали с Заломовым, и не мог насмотреться.

— Вы меня удивляете настолько, что я не знаю, как себя вести, что вам отвечать.

— А вы не отвечайте ничего. И ведите, как вам подсказывает сердце. А мне дайте возможность просто побыть с вами рядом. Каждой женщине, должно быть, приятно, когда ею восхищаются. Я вами восхищаюсь.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Это факт. Вам говорили, что вы притягиваете к себе мужчин? Вы очень необычная.

— Это вы попросили Лелю уговорить меня приехать?

— Не совсем. У меня есть посредник.

— Ванечка?

— Попытался сделать это тонко. Но не получилось, вы разгадали мой коварный замысел.

— Это оказалось нетрудно.

— А вы умны.

— Еще раз спасибо за комплимент.

— Оля, в память о нашей встрече и чудесном вечере я хочу сделать вам небольшой подарок. — Олег Сергеевич достал из кармана заранее приготовленную коробочку и протянул девушке: — Откройте.

Оля замотала головой:

— Я не приму от вас презент.

— Почему?

— Потому что… буду с вами откровенна, как и вы со мной. Это обещание, аванс, понимаете? Это меня обязывает.

— Без обещаний примите?

— Не знаю, — обескураженно вздохнула Оля. — А что там?

— Откройте — увидите.

Оля открыла коробочку. Это было кольцо. Синий камешек в форме якоря.

— Этот сапфир, как ваши глаза. Оно вам пойдет.

— Мне, кажется, кольцо не платье. Оно должно что-то нести, энергетику какую-то, а не идти к лицу.

— Вы не задумывались, почему женщины издревле любят, когда им дарят украшения из драгоценных камней?

— Наверное, чтобы стать еще дороже для человека, того, чей дар они принимают.

— Интересный ответ, — сказал Олег Сергеевич, явно любуясь своей собеседницей. Развевающиеся на ветру волосы, румянец от выпитого вина и светящиеся в темноте глаза, синие-синие, как сапфир в его подарке из черной бархатной коробочки.

«Он не олигарх, просто удачливый бизнесмен», — всплыли в памяти слова Кирилла о человеке, который стоял сейчас напротив нее и фактически признавался в любви.

— Оля… если вы… в общем, понимаете, о чем я… у вас будет все, что пожелаете.

Она вспомнила просторный загородный дом с открытым бассейном, патио, огромную гостиную, в которой она танцевала с Кириллом. И вдруг почувствовала, что ей приятно вот так просто нравиться мужчине с достоинством, мужчине, преподнесшему ей дорогой подарок.

Он, словно прочтя вновь ее мысли, произнес:

— Оля, я не молодой, но вполне предсказуемый человек. Со мной вам будет спокойно. Я не полезу в огонь. Вы понимаете, о чем я?

«Да, конечно! — хотелось крикнуть Ольге. — Вы не бросите женщину в свадебном путешествии на пароходе, чтобы спасти жизнь неизвестному ребенку. Не попроситесь в заложники ради чужих детей. Возможно, вы даже не рассердитесь, если я буду скандалить с вами. Вы никогда не поступитесь мной ради неожиданно объявившегося в вашей жизни ребенка. Даже если это будет взрослый и вполне положительный сын. Не скажете: стоит пожить отдельно, пока он не определится, у мальчика трудные времена. Ведь для него так важно не оказаться ненужным. Мы, взрослые, сильные, мы можем подождать!

Вы бы наняли ребенку гувернантку, десять учителей, определили бы в лучшую школу, в вуз или отправили бы его учиться в Оксфорд, Кембридж, чтобы всем было хорошо. Вы умны, рациональны, расчетливы. У вас мухи отдельно, котлеты отдельно.

Вы не постеснялись оттеснить сына, с которым у меня были отношения. Потому что вы не такой, как Заломов! Он бы так не поступил ни-ко-гда. Вам не было в детстве жаль елку, которая, как слезы, роняла свои иголки. Наверное, вам легко и хорошо от этого. Вы обыкновенный и, как сами сказали, вполне предсказуемый человек. У вас просто не сложилась личная жизнь. Хотя в бизнесе вам повезло. Вы порядочны и щедры. Поддерживаете сирот. Опекаете своих детей, оберегая их от неразумных матерей, своих бывших жен. Вероятно, они действительно были бы плохими мамами для своих детей. А возможно, вы привлекаете их своим благосостоянием, своим толерантным характером. — Оля вспомнила, как Денис командовал отцом, выражая свое неудовольствие его присутствием у бассейна, и как Олег Сергеевич терпел выходки подвыпившей молодежи у себя в доме. — Теперь этим же вы хотите взять меня? А что? Я почти что брошенная своим мужчиной, красивым, умным, но, конечно же, в материальном плане не имеющим возможности дать того, что по силам вам. Вы переманиваете меня? А собственно, что мешает просто подружиться с вами и назло судьбе, назло Кириллу принять от вас дорогой презент?»

— Я возьму от вас подарок, — вырвалось из уст Оли.

— Почему таким тоном, словно вы совершаете сделку с совестью или соглашаетесь на сотрудничество с разведкой недружественной страны? Надеюсь, не назло Заломову?

Оля покраснела. Хорошо, что густая темнота южного вечера и румянец от выпитого вина скрыли зардевшиеся щеки.

— Нет. Просто кольцо мне понравилось. В тему: море, яхта, как сказали бы мои ученики.

— Спасибо.

— За что? Это вам спасибо.

— За то, что решили подружиться со мной.

Оля вздрогнула. Ей хотелось спросить, где он научился вот так читать мысли.

— Я не экстрасенс. Все, что вы можете или, точнее, собираетесь сделать, я уже сделал, это давно осталось в той жизни, которая позади, а потому я прекрасно чувствую вас. Не знаю, хорошо это или плохо?

— Вам, должно быть, скучно жить?

— Надеюсь, вы развеселите меня, в хорошем смысле слова?

— Если беседы со мной внесут в вашу жизнь разнообразие…

— Оля, я вас не тороплю, но, честно, надеюсь на большее. — Он заглянул ей в глаза: — Я могу надеяться?

В этот момент всклокоченная голова Лельки показалась в проеме лестницы, ведущей на палубу.

— Оля, ты поедешь с нами завтра на автомобильное ралли?

— Если я скажу «нет», то…

— Без вас не поедет никто, — закончил за нее Олег Сергеевич.

— Скажи «да». — Лелька умоляющими глазами посмотрела на подругу.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

К автомобилям Максима с детства приучил первый муж Скобцевой. Он был заядлым любителем гонок, следил за мировыми соревнованиями и заразил мальчика своей страстью, научив не только управлять авто, но и разбирать и собирать мотор с закрытыми глазами.

Лариса, конечно же, была против.

— Зачем ребенку копаться в грязи? — пожимала она плечами.

Вообще все, что нравилось ее первому мужу, с некоторых пор вызывало раздражение, а потому считалось никчемным занятием. К автомобилям она относилась без всякой привязанности — средство передвижения, и все тут.

Максим, напротив, к машинам относился как к своим друзьям, даже порой разговаривал с ними.

— Вот исполнится восемнадцать, получишь в подарок любую, какую пожелаешь! — обещала мать.

Максиму нравилась машина отчима — «феррари», которая без дела стояла в гараже их нового дома. Артуру Шведову она была безразлична. Как человек с высоким положением, он пользовался служебным «мерседесом» с водителем. Он ничего не понимал в машинах и не любил их, на «феррари» ездил крайне редко.

Его водитель Вася часто вел беседы на автомобильные темы с Максимом, удивляясь знаниям мальчика. Он не мог поверить, пока не убедился сам, что Максим умеет справляться с управлением даже такого солидного автомобиля, как «мерседес».

— Еще годик-другой — и Шумахер отдыхает, — удивлялся он, гоняя с Максимом по безлюдному пока еще двору только что построенного дома.

— Может, махнем на трассу? — подбивал водителя Максим.

— Как только получишь взрослые права, я готов с тобой куда угодно, хоть на «мерсе», хоть на «феррари» погоняться. А сейчас… Ты еще вдобавок ко всему экстрим-водитель. А мне моя голова дорога. Видишь, сколько ментов вокруг вашего дома пасется. Я, Максик, прав лишусь, тебя-то отчим отмажет.

Максим частенько заглядывался на грустившую в одиночестве машину отчима. Охранники замечали, как, спустившись на лифте в гараж, он обхаживал красивый автомобиль, поглаживая и любуясь им. Его безудержная любовь к автомобилям была известна всем. Катя не раз хвасталась девочкам в классе, что Максим обещал ее покатать на «феррари», как только родители уедут хотя бы на недельку. Правда ли, выдумка ли это бедной девушки, мечтающей о красивой жизни, никто точно не знал. Однако позже «феррари» сыграет роковую роль в жизни юноши.

По совету Ольги Алексеевны Максим стал приобщать Катю к иной жизни, совсем не той, которая нравилась ей.

Приглашая ее к себе, к большому неудовольствию мамы, он не замечал призывных взглядов девушки в сторону отчима. Сам Артур Шведов, искушенный ловелас, избалованный вниманием привлекательных женщин, тянувшихся не только к импозантному кавалеру, но и к его положению в обществе, к его деньгам, давно уже обратил внимание на длинноногую зеленоглазую девушку, все чаще словно невзначай натыкающуюся на него в самых неподходящих местах в его собственном доме.

— Я заблудилась в вашей огромной квартире, — забравшись в ванную комнату родителей якобы для переодевания, хлопала глазами броская красотка. — Мы с Максиком в спа-центр собрались, — промяукала она.

Шведов кивал, делая вид, что не обращает внимания на наивную соблазнительницу. Скандал с несовершеннолетней распущенной девчонкой, подружкой пасынка, ему совершенно ни к чему. Журналюги разнюхают, в прессе полоскать будут, по косточкам разнесут. Но она так сладко жмурилась, слоняясь без дела по квартире, а завидев хозяина дома, то складывала бантиком губки, то, словно ребенок, засовывала палец в рот. В то время как Максим, запершись в своей комнате, не отходил от компьютера, вовсе не обращая внимания на неприкаянную подружку.

— Ты, однако, взрослая девочка. — Однажды не выдержав натиска, когда Катя нарочито прижалась к нему на диване у телевизора, Шведов дотронулся до ее острой коленки, обтянутой сеткой черных колготок.

— А то, — стрельнула глазками Катерина, раздвинув ноги и зажав запястье Шведова между коленями. — Вот вы и попались! Я вас поймала!

— Да уж! — исходя желанием, пробурчал Шведов. — У тебя, девочка, хватка, как у акулы!

— Не нравится? — наклонив голову, так что косая черная челка коснулась его лица, шепнула Катя.

— Отчего же? — в тон ответил он «Лолите».

Так игра продолжалась.

Катя испытывала его терпение. Но работа, Лариса так выматывали Шведова, что ему было не до игр с девочкой. Однако капля камень точит, и однажды, вернувшись домой с приема слегка под градусом, он не выдержал.

После очередной провокации он грубо зажал девушку в дверях.

— Пойдем. — Шведов уловил момент, когда жены в доме не было, а Максим, как всегда, был увлечен компьютером.

— Куда?

— В спальню.

— Вы что? Тут же Максим?

— Черт с ним, с твоим Максимом! — зло прошипел Шведов. От него пахло алкоголем.

— Ну уж нет! — вырвалась Катя.

— А чего же ты со мной, как кошка с мышкой, играешь? Думаешь, я железный? — Он грубо оттолкнул девушку от себя.

— Макс, я домой хочу! — заверещала Катя, недовольно поправляя сбившиеся волосы. Сегодня она была особенно хороша.

Ничего не подозревающий Максим прокричал, чтобы она чуть-чуть подождала.

— Может быть, тогда встретимся как-нибудь, — продолжил попытку Шведов, не отрывая глаз от недовольно выгнувшей спину кошки.

— А куда мы пойдем?

— А куда ты хочешь, доченька?

— А я, папочка, хочу в ресторан.

— В какой?

— В красивый, большой, чтобы скатерти на столе, цветы, музыка играла, свечи, как в кино, и шампанское! — Катя зажмурила глаза.

— Ишь ты! — рассмеялся Артур. — Не могу я с тобой на виду у всех по ресторанам разгуливать. Меня слишком многие в лицо знают. Хочешь, на дачу за город махнем, а красавица? — Он схватил ее за подбородок.

— На «феррари»?

— Зачем нам «феррари»? У меня служебная… хотя… — Шведов подумал, что водитель Вася в случае чего сдаст его. — Если дама желает «феррари», так тому и быть. Приходи завтра часа в два. — Шведов подумал, что может соскочить с заседания одной не очень-то важной комиссии. Правда, вечером его ждал небольшой банкет по случаю… а впрочем, все эти служебные тусовки ничего не стоили в сравнении с возможностью провести время с такой зеленоглазой кошечкой.

— Так куда приходить? — прервала его мысли Катя.

— На стоянку возле супермаркета. Я буду тебя ждать.

— На «феррари»?

— На «феррари», на «феррари».

— Ура! У вас машина класс, супер!

— Ты видела?

— Я даже на ней ездить пробовала.

— Это как?

— Максим учил.

— Не знал. Я тебя, однако, собираюсь совсем другому поучить, — на всякий случай прозондировал почву Шведов. Чем черт не шутит! Ведь девчонка может оказаться…

— Кто кого, папочка? — сразу же сообразив о чем разговор, откликнулась она.

Катя пробежала своими длинными пальчиками, словно ножками, от колена к бедру Шведова. Остановившись, она заглянула ему в глаза.

— Ну, крутая-крутая девочка! — Шведов потрепал ее по щеке.

— Таких у тебя, папочка, еще не было! — многообещающе заявила Катя.

— Это мы посмотрим! — облизнулся Шведов, пытаясь залезть под коротенькую юбочку Кати.

— Ну все-все, папочка, что так расшустрился! Пока-пока! Максик, ты готов?

Назавтра, увидев тонконогую девочку с рюкзачком на стоянке, Шведов открыл дверцу «феррари».

— Садись!

Катя плюхнулась на сиденье рядом.

— Я от вашей машины тащусь. Только по городу на ней не погоняешь.

— Почему же? Через полчаса будем на месте. Обещаю.

— Размечтался, папочка! А пробки?

— У меня гаишники на этой трассе все свои, хоть и редко на этой красавице езжу, однако она запоминающаяся, ее все знают.

— И тебя тоже?

— И меня, — усмехнулся Шведов.

— Хорошо быть знаменитым!

«Не всегда, кстати», — подумал про себя Шведов, но в ответ на слова девочки только улыбнулся.

Сегодня он выглядел, как никогда, молодо. Сняв ненавистный галстук, сунул его в бардачок и расстегнул ворот бледно-голубой сорочки.

— И меня тоже будут знать? — продолжила Катя.

— Надеюсь, нет.

— Жаль.

— Мне тоже.

— А на даче у тебя что будем делать? Шампанское пить или вино?

— В дочки-матери играть.

— Это как в «Доме два»?

— Они что, там тоже в это играют?

— А ты не видел?

— Слышал.

— Почти что.

— У меня «Дом один». Я всегда и во всем первый. Никогда вторым не был, — многозначительно произнес Шведов.

— А со мной, папочка, опоздал, — не стесняясь заявила Катя.

«Нашла чем гордиться», — подумал Шведов, а вслух сказал:

— За молодыми не угонишься!

— Да, слышал песню: «Нас не догонишь!»

— Все же я попробую. — Снижая скорость, Шведов свернул с шоссе на узкую асфальтированную дорогу. Показавшиеся вдали ворота дачного поселка прибавили ему энергии. — А теперь, Катя, пригнись. Охрана у нас зоркая, решит, с дочкой приехал.

— А у тебя действительно дочь есть?

— Целых две. Постарше тебя будут.

— Красивые?

— Давай пригнись.

Тоненькой Кате не стоило никакого труда сложиться пополам.

— Вот и все! Выходи, — закрывая пультом ворота на собственной территории, выдохнул Шведов.

Девочка живо выскочила из машины.

Цветники, аллеи, могучие деревья поразили Катю.

— Красота! — воскликнула она, подняв вверх руки.

Шведов тотчас же набросился на нее.

— Ну ты и тоненькая! — проводя рукой по ее осиной талии, жарко зашептал он, тут же принявшись стаскивать с нее блузку. — Забыл, когда баловался с такими!

— Мы так не договаривались, папочка! Ты обещал камин, перед ним шкуру, вино, свечи.

— А-а, тогда побежали в дом!

— Какое вино хочешь? — дрожа от нетерпения, Шведов заглянул в бар.

— Не знаю, — медленно протянула Катя.

— А мама тебе разрешает выпивать? — вдруг вспомнив о возрасте девочки, забеспокоился Шведов.

— Вино-то, — протянув руку к бутылке с самой яркой этикеткой, словно это была красивая игрушка, пропела Катя и тут же ответила: — Мама мне разрешает все! Ты понял, папочка?!

— Оно и видно! — нахмурился Шведов.

— А ведь тебе нравится, что я все умею, правда, папочка? — Одной рукой Катя держала бокал с вином, другой медленно расстегивала мелкие пуговички на летней блузке. Под блузкой у нее ничего не оказалось, призывно выпирали две маленькие острые грудки.

— Ну иди, иди сюда, девочка. — У Шведова от волнения пересохло в горле. Тело у Кати было необыкновенным. Такого за свой долгий век ему видеть не приходилось. А может, и вправду уже не догоняет! Молодежь такая пошла, а ему все сочные, грудастые бабы попадаются, как Лариска! А эта хороша, не кошка вовсе, а котенок! — Плесни-ка мне тоже вон из той бутылки. — Шведов показал на виски. — И лед из холодильника… вон ту кнопочку нажми.

— Ой! — вскрикнула от неожиданности Катя, когда кубики льда посыпались в стакан. — У тебя как в баре.

Шведов сделал глоток. Обжигающий напиток разлился по всему телу, успокоил кровь и придал бодрости телу.

— А ты и в барах побывала?

— А то! — вновь отреагировала Катя. — Я и в барах… и где только не успела побывать! А вот… — Катя уже отпила полбокала вина, — а вот с такими, как ты, папочка, еще не пробовала.

— С какими такими?

— С такими великими.

Катя вплотную подошла к Шведову. Медленным движением она вытащила его сорочку из брюк, пробравшись своими тоненькими ручками к волосатой груди.

— У-у, — пропищала она, прижавшись щекой к накачанному животу «папочки».

— Постой, — разволновался Шведов. — Я сейчас. — Он быстрым движением расстегнул молнию на брюках.

— Нет-нет-нет, папочка. Не спеши. Мы так не договаривались!

— А как мы договаривались? — рассердился Шведов.

— Ты же обещал камин?

— Знаешь, я не очень-то с ним умею обращаться, — кивнув в сторону камина и аккуратно уложенных березовых дров, откровенно признался он.

— А ты поучись. Это просто. Я с ребятами костер в лесу разводила, это гораздо труднее.

— Пионерский?

— Что пионерский?

— Костер?

— Папочка, я же говорю, не догоняешь, про пионеров мы только по истории проходим.

— Ну ладно-ладно. — Шведов, сунув несколько поленьев в камин, щелкнул зажигалкой. Огонь вспыхнул и постепенно стал разгораться.

— У-у, классно! — захлопала в ладоши Катя. — Хочешь еще выпить?

— Думаю, хватит. Мне еще машину вести.

— У тебя же знакомые менты?

— Однако напиваться все равно не стоит!

— А можно, я потом поведу?

— Потом… можно. Ну-ка быстренько иди ко мне!

— Знаешь, папочка, я не люблю быстренько. Может, скажешь, ты к жене спешишь?

— Нет.

— Вот и хорошо. А у тебя музыка есть?

— На полочке диски, выбери, какой нравится. И иди ко мне.

— А где шкура? — Включив музыку и делая кругообразные движения тоненькими бедрами, Катя сняла юбчонку, оставшись в стрингах.

— Шкуру отдали в чистку, — прохрипел Шведов, сжав худышку в объятиях.

— Мне холодно на полу, — меняясь со Шведовым местами, быстро сообразила Катя. — Теперь, папочка, догоняй.

Удовольствие, которое получил Шведов от вертлявой девчонки, он, красноречивый оратор, вряд ли смог бы описать словами.

Весь обратный путь Катя не могла остановиться. Она продолжала приставать к Шведову, хотя мысли его уже были далеки. Он планировал забежать переодеться домой, заехать на совещание и успеть на банкет с женой.

— Дай, — капризничала выпившая девчонка, выхватывая у него руль. — Дай поводить, ты же обещал. — Она ерзала на сиденье, отвлекая его от дороги.

Последнее, что он помнил, — это как она, отстегнувшись, перевалилась к нему на сиденье, случайно головой закрыв видимость.

Лязг тормозов встречного трака, и Артур Шведов резко крутанул баранку. «Феррари», соскочив с трассы, а далее с высокой насыпи, полетела в кювет. Катя завизжала. Темные стволы деревьев, сорванные ветки, листья словно хлестали по лицу. «Удар о дерево», — констатировал мозг Шведова, дальше наступила тьма.

Очнулся Шведов довольно быстро. Кругом тишина. С момента выезда за ворота дачи прошло всего ничего. Катина голова покоилась на его груди. Шведов не уловил ни пульса, ни дыхания.

Кто их мог видеть вдвоем? Водитель встречного транспорта? Так его и след простыл! Кругом ни души. Шведов осторожно, отодвинув безвольное тело девушки, выбрался из машины.

Пачкаясь о свежескошенную траву, вскарабкался вверх по насыпи. На дороге, ведущей к Москве, никого! Он вновь спустился к машине. Стараясь не смотреть на Катю, он вытащил тряпку из багажника, тщательно протер руль, ручки управления. Если останутся его пальцы — не страшно, ведь и машина его, важно навести на мысль, что об этом побеспокоился угонщик. Захлопнув с силой дверцу, бросился бежать через пролесок к полю. Там недалеко деревня, за ней железнодорожная станция.

Сельмаг он не узнал, хотя когда-то там бывал. Вместо хозяйственного мыла вперемешку с крупами и сахаром теперь на полках духи известных фирм. А вместо водки-зеленки дорогие напитки, фанта, кока-кола. Правда, бедной селедке не повезло. Она традиционно плавала в черной жиже внутри белой ванночки.

В зале телевизоры, диваны, вешалки с китайской одеждой.

Молоденькая толстушка-продавец, увидев мужчину, раздетого до пояса, без рубашки, с подвернутыми штанами, бродившего между вешалок, предложила свою помощь.

— Вам, наверное, нужно подешевле? — С деревенской практичностью она показала на хлопчатобумажную клетчатую ковбойку и, дергая ее на растяжку, проговорила: — Все дальнобойщики такие спрашивают, ей сносу не будет. Пробивать?

Грубый материал жег раздраженное тело. Добравшись пешком до станции, Шведов купил билет на электричку до Москвы и вскочил в вагон.

«Начальство нужно знать в лицо» — шутка советского времени сейчас работала против него. Артур Шведов был слишком публичным человеком, чтобы остаться незаметным в толпе. И как показывали телевизионные рейтинги, входил в список самых узнаваемых лиц в стране. Необходимость прятать лицо бесила. Всю жизнь он учился его держать!

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Держать лицо Шведов умел. Не зря столько лет провел на руководящей работе.

На партийном собрании в самом начале карьеры, где обсуждали заявление его первой жены, делать этого он еще не умел — краснел и бледнел, когда товарищи требовали от него подробностей личной жизни. После поездки в сочинский санаторий жена заподозрила в измене. Потому что он перестал исполнять супружеский долг. Почему он потерял интерес к вечно неухоженной и непомерно располневшей женщине в халате и войлочных тапочках, недовольной и ворчливой, партбюро не интересовало: «Коммунист обязан чтить моральный кодекс. Никаких курортных романов!»

Готовясь в библиотеке к очередной политинформации, которую ему в наказание поручили вести, Шведов наткнулся на любопытную книжонку. Выпущенная в 1791 году при Екатерине II, книга содержала главу о «Супружеском союзе». В ней говорилось, что муж в семье есть глава. Жена должна мужа почитать и бояться, быть ему подчинена. А мужу надлежит о пропитании стараться.

Разве он не старается? И дети обуты, сыты, и жена в благоденствии целыми днями пребывает, с соседками лясы точит. Так мало ей этого показалось! Можно сказать, руку на мужа подняла, коль жаловаться решила. Ведь в книжке, которую еще наши прадеды читали, черным по белому написано, если что — развод!

А ведь партийцы что придумали? Если разведешься, никакого тебе карьерного роста. Нет роста, значит, нечего есть. И это без шуток! Кусок хлеба тебе, конечно, достанется, а вот с маслом начнутся временные трудности!

«Хорошие до революции были времена! — размечтался Шведов. — Ни тебе партбюро, ни партсобраний!» А на Востоке с бабами всегда был полный порядок: гаремы, многоженство. У библейского царя Соломона было четыреста жен и в придачу шестьсот любовниц! Конечно, Шведову столько не нужно. С ними с ума сойдешь. А вот одну любовницу, как, к примеру, у филиппинцев! Приятель на флоте в загранку ходил, рассказывал: у филиппинских мужиков полный порядок! Там помимо жены можно иметь официальную любовницу — керида называется. И жены смотрят на это вполне спокойно. Ну, конечно, они с керидами не дружат, но знают их в лицо.

Если бы его растрепа хоть одним глазом увидела ту, что соблазнила его в сочинском санатории!

Златовласка набросилась на статного москвича в первый же танцевальный вечер и, затащив в постель, показала такое, о чем в семье преданного партийца слыхом не слыхивали! А потом… пошло-поехало!

Жаркая ночь со златовлаской навела его на мысль о другой жизни.

С такой жизнью он познакомился ближе, поднимаясь все выше и выше по карьерной лестнице. Выезды за город с комсомолками, бассейнами, банями, парилками, чешским пивом, астраханской воблой и сухой микояновской колбасой из памяти не выкинешь.

Запомнилось, как однажды в ряды великовозрастных комсомолок шестнадцатилетка затесалась. Кругленькая такая, вся в ямочках, на шалости взрослых подружек поначалу взирала с застенчивой улыбкой. Приглянулся ей Шведов, чувствовал, что глаз на него положила. Только скромненькой оказалась. Первый раз, видно, в таких «слетах» участвовала. А девки-комсомолки, все разбитные, не просто глазки строят. Вцепятся мертвой хваткой, как коршун в добычу, и в койку тащат.

Накувыркался он с одной, с другой, а потом и с двумя одновременно, водки экспортной напотчевался и еле дополз до своего номера. Ну, думал, наконец-то баиньки! А тут, как назло, толстушка малолетняя раскочегарилась. Темной ночью по коридорам гостиницы проползла и стучит к нему в номер, тихонечко: тук-тук! Шведов даже не пошевелился. Со сна решил, опять те же самые ненасытные бабы одолевают. Но она, выждав под дверьми пару минут, вновь за свое: тук-тук! Догадался, что-то не так, пошел открывать. А там толстушечка стоит, в темноте глаза лупит. Пришлось впустить.

Однако после опытных комсомолок и обильных возлияний Шведов до того устал, что поделать с собой ничего не мог. Лежит он рядом с пышечкой, молоденькой, сладенькой, а сам как бревно. Она и так, и сяк к нему ластится, ничего понять не может. Промучился он всю ночь, никак! Вышла девочка от него под утро несолоно хлебавши.

Впервые пришла тогда мысль о возрасте: время летит, он старше становится, а личная жизнь так и остается неустроенной. Не вечно же ему по чужим бабам таскаться!

Жена, к счастью, смирившись, больше не возникала. Радовалась, что Шведов пустился в карьерный рост, подобрел.

Однако когда в начале девяностых партия рухнула без сопротивления и все стало можно, первым делом он ушел от жены. О любви между ними уже не могло быть и речи. Более того, не сохранилось даже капельки приязни. Дети выросли и обзавелись своими семьями. «Свобода!» — вздохнул Шведов. Теперь он мог выбирать. Благо опыта в сексуальной жизни поднабрался. Обученный комсомолками, сейчас он мог и силы свои рассчитать, и показать все, что умел, длинноногим фотомоделям, красавицам конкурсанткам, толпами ринувшимся в Москву в поисках спонсоров.

— Я тут, — помахал он тугим кошельком призерше конкурса «Мисс Краса — русская коса».

Красавица перекинула свою длинную косу через плечо, улыбнулась ему простоватой улыбкой провинциалки, показывая ряд блестящих зубов, ставших впоследствии челюстями акулы, и пошла под венец.

«Мисс Краса» оказалась зловредной штучкой, не чета бывшей его супруге. Ее аппетит меньше всего имел сексуальную направленность. Она желала того, чего желают, по ее мнению, настоящие женщины. Не раз он еще припомнит свою непритязательную супругу, у которой фантазии хватало только что на духи «Красная Москва», каракулевую шапочку и кримпленовое платье.

«Краса» требовала норку, шиншиллу, бриллианты. Черное море она считала грязной лужей, а автомобиль «Волга» тарантасом. Это подстегивало Шведова к более широкому шагу по служебной лестнице. Она приучила его к регулярным выездам на отдых за рубеж, от чего его кожа не бледнела даже в самые лютые московские морозы, к постоянным тренингам в спортзале, от чего мышцы стали выпуклыми, а тело приобрело чемпионские формы.

— Хочу, чтоб все подруги завидовали, — заставляя его до одури крутить педали домашнего тренажера, верещала она.

И Шведов молодел не по дням, а по часам, прибавляя не только в здоровье, но и в статусе публичного человека, а вместе с этим и в благосостоянии. Вот уже и в самые узкие круги стал вхож малоизвестный раньше функционер Шведов, и доходы его подставных фирм исчислялись не тысячами, а сотнями тысяч зеленых. Жить бы да не тужить, так нет! Отняла счастье у «красы» коварная подруга. Не то чтобы красивее и моложе оказалась Лариса Скобцева, нет! Ласковее, сексуальнее, загадочнее представилась она Шведову. А от «красы», для которой, как в сказке о рыбаке и рыбке, все мало да мало и муж дурачина, откупился легко! Благо времена наступили такие, что материальное положение позволяло.

В отличие от немудрой предшественницы Лариса только и делала, что восхищалась Шведовым.

— Ты у меня самый красивый, — не уставала повторять она, — умный, богатый, я тебя обожаю и всегда хочу.

Она подставляла свое сочное тело для ласк и страстно шептала ему слова любви.

И он верил. Верил соблазнительной, красивой подруге, которая смогла с неистовой силой вновь зажечь в нем огонь страсти. А когда у человека в личной жизни все ладится, то и дышится легко, и по общественной лестнице взбежать нетрудно. Вот Шведов и до депутатского кресла добрался.

А там, как нигде, умение держать лицо пригодилось. Уж во всяком случае, не скрывать! Напротив, благодаря пиарщикам, разглаженное массажами и лифтингами, оно не сходило с телевизионных экранов…

Стук колес поезда, прокуренный тамбур и холодящее душу чувство опасности напомнили ему, как однажды пацаном вот так, как сейчас, в подмосковной электричке он старался не попасться на глаза стражам порядка. Боялся, что поймают и отправят назад в пионерлагерь, из которого он сбежал.

В то лето в Москве проходил Всемирный фестиваль молодежи и студентов.

Жителей, включая молодежь, власти старались отправить куда подальше из города. Упрямому парню Артуру очень хотелось хоть одним глазком взглянуть на этот самый фестиваль. Не зря же он в школе усердно расписывал красками оконные стекла, старательно выводя на всех языках «Миру — мир». Однако распевать «песню дружбы» с молодежью ему не позволили. Не дорос! Голуби, завезенные в столицу, заполнили площади, а магазины ломились от цветастой материи с символом фестиваля — цветком с широкими лепестками, из которой в спешном порядке нашили сарафаны, платья и мужские рубашки. Звуки фокстрота, предвестника сегодняшней диско-музыки, звучали с пластинок зарубежных исполнителей. Ив Монтан, первый французский шансонье, которого узнала советская молодежь, стал героем вроде Майкла Джексона, а Мадонной была назначена чешская певица Гелена Глаубалова с ее знаменитым шлягером, исполненным на прелестно-ломаном русском языке: «…красную розочку я тебье дарью».

Долго еще в московских дворах крутилась на патефонах эта пластинка. Долго столичные стиляги будут распевать переделанные на мотив этой песенки слова:

Темной ночкой

Подъезжала дочка

К дому на такси.

А из машины

Ей дядя с сединами

Посылал «мерси».

Говорят, когда с человеком случается что-то непоправимое, перед ним проходит вся его жизнь.

«Неужели я стал тем самым дядей с сединами?» — пронзила Шведова жуткая мысль. Он не верил в то, что случилось всего лишь час назад.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Выйдя на Киевском вокзале, Шведов смешался с толпой.

Задача предстояла непростая — вернуться незамеченным сначала домой, потом на работу, а вечером на прием по случаю… Шведов не мог сосредоточиться. Мертвенно-бледное лицо Кати стояло перед глазами.

Конечно, чтобы осуществить задуманное, нужно было переодеться. Если даже продавец из деревни приняла его за дальнобойщика, охрана дома обязательно обратит внимание и на странный наряд, и на то, что он без машины.

В бутик, который обслуживал Шведова, в таком виде не заявишься. Его там знают все — от посыльного до директора. Остается одна возможность — переодеться где-нибудь здесь, прямо на вокзальной площади, в любом магазине средней руки, вызвать такси или водителя и доехать до дома.

Продавщица одного из магазинчиков с неизвестным Шведову брэндом дежурно поинтересовалась, чем ему помочь.

— Брюки, сорочку и хорошо бы… — Шведов хотел сказать: «…галстук», — но, увидев, аляповатые мужские аксессуары, поморщился: — Нет, галстук не надо!

— Я и не предлагаю, — скептически поглядывая на провинциала с закатанными штанами, в ковбойке, с заляпанными ботинками, усмехнулась москвичка.

Шведов, зайдя в примерочную, брезгливо натянул предложенные брюки. Продавец заглянула следом.

— Коротковаты вроде, — глядя на себя в зеркало, засомневался он.

— Можем отогнуть, у нас мастер есть. Полчасика — и готово, — предложила девушка.

— А других нет? — взглянув на свои дорогие часы, спросил Шведов.

— У вас рост нестандартный.

— Что значит «нестандартный»? — удивился Шведов. Его так и подмывало рассказать этой ленивой курице о себе.

— Выше среднего.

— Мой рост сто восемьдесят четыре.

— Значит, четвертый. У нас все в расчете на среднего покупателя. И рукава у сорочки, — показывая на рубашку с помятым воротничком, сообщила продавщица, — тоже будут коротковаты.

— А где все это можно купить моего роста?

— Берите у нас, не дорого. Мы не раскрутились, потому хозяин все по дешевке отдает. Все фирменное, во! — Девушка показала на грубо приляпанную этикетку «Сделано в США».

— Вижу, — вновь поморщился Шведов.

— А на входе рекламу видели? Сейл пятьдесят — восемьдесят процентов.

— То есть не продали за полную стоимость и потому…

— Нет, что вы! Мы сразу так вывешиваем, — простодушно пояснила продавец. — Чтобы покупателя завлечь.

— Этим. — Шведов, прикинув сорочку и убедившись, что рукава действительно коротки, загнул их ровно на манжет.

— Молодец, мужчина, вы сообразительный, классно получилось, как будто специальный прикид! — похвалила девица.

— Да! Хоть куда! — Махнув рукой, Шведов заплатил за товар.

— Старое завернуть? — брезгливо косясь на запачканные брюки, спросила продавщица.

— Дайте пакет, я положу сам.

На выходе, бросив взгляд в зеркало, Шведов ужаснулся. Но делать было нечего. Поджимало время.

— Вася, — позвонив в служебный гараж, сказал он, — приезжай за мной.

— Как всегда, к служебному входу?

— Нет, давай, — он прикинул, — к Смоленской.

— Там ведь негде встать.

— Вставай прямо на углу Садового и Старого Арбата.

Водитель, задумавшись, куда он там воткнет машину, молчал.

— Если что, я выручу, — рассеял его сомнения босс.

Вася приехал через четверть часа.

Шведов в отличие от других высокопоставленных работников никогда не садился рядом с водителем. На всякий случай. Поэтому ни его настороженности, ни гадкой одежды Вася, к счастью, не заметил. Темный низ, светлый верх, даже в отсутствие галстука, всегда выручал.

Буркнув, что они едут домой, Шведов посмотрел на свое отражение в боковое зеркало, пригладил густые седые волосы и, набрав номер жены, сказал:

— Дорогая, ты где?

— В салоне, прическу делаю, — отозвалась Лариса.

— Опять?

— Мы же вечером идем на прием.

У Ларисы была потрясающая память. Шведов сто раз мог забыть о вечерней тусовке: посещении театра, гостей, приеме, жена — никогда.

А если бы он остался с девчонкой на даче, передумал? Не надо быть таким опрометчивым. Он даже не мог припомнить, когда известил жену о сегодняшнем вечере. Однако она тут как тут. Сегодня это в строку, а если бы нет?

— А ты где, на работе?

— Нет, я еду домой, чтобы переодеться к вечеру.

Шведов говорил спокойным голосом, чтобы ни шофер, ни жена в чем-то не заподозрили его. Давалось это ему с трудом.

— Умница. Ты настоящий мужчина! — Лариса никогда не упускала случая лишний раз похвалить Шведова, сделать ему приятное. — Надень, пожалуйста, тот блестящий пиджак, что мне нравится.

— Хорошо, дорогая.

— Где мы встретимся? Ты за мной машину пришлешь?

— Мне еще нужно заехать на одно совещание. А ты после салона домой?

— Да.

— Я тебе позвоню.

— Буду ждать твоего звонка, целую.

— Да-да, — уже поднимаясь в квартиру, машинально отозвался Шведов. Голова была занята другим. Куда запихать перепачканные после аварии вещи и что сделать с купленными только что?

— Не забудь приколоть заколку к галстуку, которую я тебе подарила. В ней столько шарма и элегантности, — продолжала щебетать Лариса.

— Шведов оцепенел. Он вспомнил, что заколку вместе с галстуком оставил в бардачке «феррари». Неожиданно для себя он произнес это вслух.

Лариса среагировала мгновенно.

— По-моему, ты ошибаешься, — разговаривая одновременно еще с кем-то, видимо, с мастером, возразила жена, — я видела ее на тебе утром.

— Тебе примерещилось, — раздраженно заявил Шведов.

Лариса никогда не упиралась и не спорила с мужем. Если ему показалось, что он забыл и заколку, и галстук в машине, так тому и быть. Главное, чтобы он выполнил ее просьбу, прицепил заколку.

— Когда мы на днях возвращались из театра на «феррари», помнишь? — спросил муж.

— Конечно, дорогой. Ты отпустил Васю, потому что он прихворнул, и мы поехали на «феррари». Я помню, как ты снял галстук.

Привычку, расслабляясь, снимать галстук Шведов имел с молодости. Когда темный, непонятного цвета костюм и такой же бесцветный галстук считались обязательной одеждой руководящего работника.

Вот и забыл забрать из машины.

— В чем проблема?

— Я уже в квартире. Некогда спускаться в гараж. Приму душ, переоденусь и на совещание.

— Пошли Васю в гараж, он принесет.

— Умница, — похвалил он жену. — Пока, до встречи.

— Вася, — позвонил он шоферу, — спустись в гараж. Пару дней назад я оставил в «феррари» галстук с заколкой, подарком Ларисы. Просит, чтобы я в ней сегодня покрасовался на приеме.

— Занести вам? — уточнил Вася.

— Можешь не подниматься, я приколю ее в машине.

— Понял, — отрапортовал Вася и отключился.

Шведов замер в ожидании. Сейчас он вернется и скажет, что машины нет на месте! Через несколько минут раздался звонок.

— Любимый, ты нашел чистую сорочку?

— Да! — рявкнул Шведов.

— Не сердись, — тут же уловила его настроение Лариса, — я вспомнила, что горничная после стирки забыла их развесить в шкафу. Вот и позвонила.

— Не волнуйся, дорогая, я справлюсь.

Следующий звонок поверг Шведова в шок.

То, что он задумал осуществить, само шло ему в руки.

— Артур Владимирович, — взволнованно кричал в трубку Вася, — Максим, паршивец, угнал вашу машину.

— Как угнал, когда?

— Сторож сказал, что часа три назад.

— Он видел?

— Нет, он обедать уходил, вернулся — машины нет. Позвонил охраннику на воротах, тот сказал, что видел, как выезжала «феррари». А сторож вот сейчас стоит тут и говорит, что видел, как Максим с утра вокруг нее крутился.

— Ну, ничего страшного, не переживай так и сторожа успокой, пусть волну не гонит! Парень покатается и приедет. — Шведов, как мог, изображал из себя доброго и всепрощающего отчима.

— Так ведь я что? Волнуюсь, как бы парень во что-нибудь не вляпался! Он с девчонкой этой может лихачить.

— С какой еще девчонкой?

— Той, что у него теперь, то есть у вас, в доме целыми днями пасется.

— Ну что теперь можно сделать? Не заявлять же в ГАИ, чтобы его по всей Москве ловили. Мне шум не нужен. И Лариса будет волноваться. Вот вернется, тогда я ему покажу!

— А как же галстук с заколкой?

— Да черт с ними! Жди, я почти готов, сейчас выхожу.

— Ладно, — не желая успокаиваться, все же согласился Вася.

Когда Шведов спустился, Вася буркнул, что Ларисе Петровне все же позвонить стоит. Может, она знает, где Максим.

— Если через пару часов не объявится, тогда… — якобы не желая волновать жену, возразил заботливый муж.

На совещании Шведов проявлял необычную активность. Пару раз высказывал свое особое мнение, даже ввязался в спор с давним оппонентом и врагом.

«Чтобы помнили о моем присутствии в случае чего», — размышлял он.

Через час, включив телефон, Шведов тут же увидел непринятые вызовы — звонила жена — и, соединившись, услышал расстроенный голос Ларисы.

— Только ты не волнуйся, — предварила она разговор с мужем. — Нашу машину угнали.

— Я знаю, — спокойно ответствовал он.

— Кто-кто это сделал?

Шведов молчал.

— Почему ты молчишь? Мне позвонил какой-то начальник из ГАИ. Ее уже нашли.

— Вот и прекрасно! Значит, все в порядке!

— Ничего не в порядке. Она разбита!

— Лариса, да не переживай ты так! «Феррари» застрахована. Нам все вернут.

— Артур, дело вовсе не в этом. В ней человек.

— Тем более его накажут. Надеюсь, он здоров?

— Не совсем.

— Ранен?

— Знаешь, Артур, только ты не волнуйся, в ней Катя!

— Какая еще Катя? — Шведов постарался придать голосу спокойное безразличие.

— Одноклассница Максима, и она…

— Что она? Надеюсь, жива?

Шведов замер в напряжении, ожидая ответа.

— Она в коме. Лежит в местной больнице, и врачи считают… Артурчик, ты должен распорядиться, чтобы ее перевели в Москву.

— Если ты так считаешь, дорогая, я все сделаю. Ларчик, — будто что-то сообразив, спросил Артур, — а где Максим?

— Он пропал. Его ищут, — упавшим голосом прошептала Скобцева. — И подозревают, что это он… Артур, я тебя прошу, ты должен что-то предпринять.

— Жди меня дома, я сейчас приеду. — Голос Шведова звучал твердо, как голос начальника, собирающегося включиться в проблему.

Главное сейчас не сделать неверного шага. Постараться, чтобы все шло так, как идет само. Шведову даже не верилось. Все складывалось так, будто кто-то помогает ему. Если Катя в коме, а Максим в бегах или просто шляется, как всегда, это означает, что его поймают, — и тогда…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Максима допрашивали в присутствии классного руководителя. Таков закон.

Ольга, бросив Лельку, компанию и отдых, вернулась в Москву.

Максим растерялся совсем. В других случаях хорошо владеющий речью, умеющий постоять за себя, мальчик заикался, путался в показаниях.

Ольга, как могла, помогала ему.

В момент, когда следователь стал выспрашивать, в каких отношениях он находится с пострадавшей девушкой, напирая на сексуальные контакты, Ольга запротестовала. Готовясь к допросу, они договорились с Максимом, чтобы не навлекать на себя еще больших подозрений, о близости с Катей следователю не сообщать. Того же мнения был и Заломов. Все чувствовали, что правоохранительные органы уже имеют свою четкую версию.

Взяв якобы Катю покататься на машине отчима, Максим не справился с управлением, «феррари» соскочила с шоссе в кювет и врезалась в дерево. Поскольку свидетелей происшествия не оказалось, он сбежал, бросив раненую девушку.

— Чем вы занимаетесь с Катей, когда встречаетесь? — продолжил следователь допрос.

— Разговариваем.

— О чем?

— О разном.

— Ходят слухи, что с ней, с такой девушкой, — следователь внимательно посмотрел на Максима, — говорить не о чем? Это правда?

— Нет.

— Ты обещал ее покатать на машине отчима?

— Обещал. Ну и что?

— И обещание выполнил?

— Нет.

— Зачем обещал?

Максим, потупясь, молчал.

— Ребята в этом возрасте могут говорить, хвастаться в среде сверстников поступками, которые не совершали и совершать не будут. Это своеобразная форма самоутверждения, — объясняла следователю Ольга. Она, как могла, пыталась выгородить мальчика. «Если не справишься ты, я что-нибудь придумаю», — наставлял ее Заломов.

— А ты слышал от Кати о ее близких отношениях с кем-нибудь? И если да, то как ты к этому относился? — Следователь сверлил глазами мальчика.

— Я хоть и не адвокат, но отлично понимаю, к чему вы клоните, — вступилась Ольга. — Вы хотите подвести Максима к своей версии случившегося, а потом…

— Ольга Алексеевна, девочка училась в вашем классе. Вы должны, как классный руководитель, одинаково относиться ко всем учащимся.

— Почему вы решили, что я отдаю кому-то предпочтение?

— Кто-то, возможно, намеренно хотел ее убить. — Проигнорировав вопрос учительницы, следователь продолжил: — На какой почве? Любой! Это может быть и ревность, и… что угодно!

— Не понимаю, почему Максим должен за это отвечать.

— Поясню. Отчим Максима, всеми уважаемый Артур Шведов, утверждает, что в последнее время Максим оставался у нее ночевать. Многим было известно о поведении Кати и ее связях… Я повторяю свой вопрос.

— Максиму об этом известно не было! А ночевал он у Кати всего один раз. Об этом он поставил в известность и родителей, и учителей. Там ничего такого не было.

— Я вынужден буду просить заменить вас. Вы мешаете мне, — рассердился следователь. — А пока прошу мальчика подписать вот здесь и выйти из кабинета. Мы с вами продолжим разговор.

Когда Максим покинул кабинет, следователь долго молчал, видимо, обдумывая, как продолжить разговор с молодой, но очень упрямой учительницей, которая не помогала, а напротив, путала все карты.

— Хочу вас известить, что у вашей ученицы незадолго до аварии, в которую она попала, был сексуальный контакт. Это установили врачи. А также в крови обнаружена изрядная доля алкоголя. И еще, — он холодно взглянул на Ольгу, — у вашего подопечного, которого вы так рьяно защищаете, на момент совершения преступления нет алиби. Вы в курсе?

— Да. Катя обещала с ним встретиться после пятого урока, он прождал ее, но она не пришла…

— Он специально ее ждал там, где его никто не видел?

— Конечно.

— Хорошо, предположим. Он отрицает, что угнал машину отчима, а также что находился в близких отношениях с пострадавшей. У нас имеются другие сведения.

— У вас есть свидетели того, о чем вы говорите?

— Здесь вопросы задаю я, а вы этим можете заняться у себя в классе. Кстати, советовал бы вам заниматься вопросами морали почаще, беседовать с ребятами, потому что…

— Чем мне заниматься в лицее, я знаю сама, — взорвалась Ольга. — А ваш допрос считаю предвзятым и, как учительница Максима, имею право, в свою очередь, обратиться к вашему руководству…

— Давайте не будем ссориться, — примирительно предложил следователь, — попробуйте встать на мое место. Кого бы вы заподозрили в угоне машины, во-первых, а во-вторых, с кем могла бы еще иметь близкие отношения Катя?

— Вы считаете, это два разных человека?

— Вы же сами сказали, мало ли что я могу считать! Во-первых, у меня есть начальство, которое часто считает за меня, во-вторых, я голословно не могу обвинять. А фактов нет.

— Признание без фактов вам, значит, подойдет?

— Чистосердечное? Подойдет!

— Это же наговор на себя! — с ужасом воскликнула Ольга. — И этого вы добиваетесь от Максима?

— Знаете, уважаемая Ольга Алексеевна, хочу вам сказать откровенно, вы усугубляете положение Максима. Если он не признается сам, что это произошло случайно, ну взял машину отца…

— Шведов ему не отец.

— Шведов — очень уважаемый человек с большими связями. Меня уже вызывало начальство, догадываюсь, что по его просьбе. Просило внимательно разобраться и по возможности спустить на тормозах. Мальчик несовершеннолетний… Я пробую. А вы, Ольга Алексеевна, мне мешаете.

— Я не мешаю, а пытаюсь вам объяснить, что знаю своего ученика, поговорила с ним откровенно, если бы он взял машину…

— Подумаешь, машина! Велика важность, — перебил ее следователь, — с кем не бывает! Охранник гаража подтвердил, что видел его утром возле «феррари».

— Да, действительно, он мне сказал, что утром стоял возле машины. Он ее обожал, понимаете, любил просто возле нее находиться.

— Неудачное совпадение?

— Получается! — огорченно воскликнула Ольга.

— Так вот, я продолжу. — Не поверив ни единому слову, следователь с силой отодвинул от себя папку с бумагами. — Ну, покатались, а там… — следователь развел руками, — дело молодое! Ну, выпили, тоже не велика беда. Врезался в дерево — плохо, но для него не смертельно, поймите вы! Пошли дальше. Сбежал? Так, может, он с перепугу до первого милицейского поста припустил? — Следователь как можно более теплым и вдумчивым взглядом посмотрел на Ольгу и, увидев смятение в ее глазах, пояснил: — Таковой уже имеется. Стоял себе на посту как раз на трассе, а тут пацан к нему испуганный несется. Так, мол, и так, помогите… — Ольга в растерянности молчала. — Если девчонка не выживет, — продолжал нажимать следователь, — ему грозит убийство по неосторожности. Максиму на алкоголь экспертизу не делали. А не делали, значит, не было необходимости, то есть трезвый был. Это суд примет во внимание, это плюс.

— Кстати, а почему ему экспертизу не предложили сделать? Он ведь настаивал.

— Сутки прошли! Поздно! Его ведь долго найти не могли, а когда он объявился, мамаша его дальше стала прятать. Рассмотрим другой вариант. Ваш подопечный от всего отпирается, при этом никакого алиби! Что ему грозит? А грозит ему статья о преднамеренном убийстве. Вот почему на всякий случай я стараюсь выяснить, не было ли у него мотивов его совершить? Приревновал к кому-нибудь. Девица эта — красотка, да и скромным поведением не блещет! Или какие-нибудь еще причины имеются, черт их теперь, молодых, разберет! В наркотиках вроде ни он, ни она замечены не были!

А если преднамеренное, — следователь поднял вверх брови, — то ведь начальство начальством, которое просит меня помягче с пасынком Шведова, только застраховаться и самому не вредно. И вам, Ольга… — следователь вновь открыл папку, чтобы уточнить отчество, которое в пылу откровений запамятовал, — Ольга Алексеевна, советую подумать тоже о себе и о своей карьере. Ведь если какие-нибудь дополнительные факты раскроются, вашей карьере, как говорится, конец! Поэтому мы с вами должны быть заодно. Лицей у вас престижный, директора Заломова знают многие. С журналистами вы, наверное, не раз сталкивались. Ославят и вас, и директора, и ваше заведение. «Кого воспитываете! Девчонки трахаются с кем ни попадя!» Кто к вам детей отдавать будет? У меня у самого дочь растет, я бы не отдал.

Если мы раскопали про похождения Катерины вашей, то пресса… будьте уверены. Им охотнее рассказывают, чем нам, правоохранительным органам. Поэтому авария на дороге — самый безобидный вариант для Максима. Подумайте, еще раз обсудите все и приходите завтра.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

— Ты должен что-то сделать! — Лариса не находила себе места.

— Что? — Шведов взглянул на супругу.

— Я не знаю. Мальчика допрашивают, заставляют признаться в том, чего он не совершал.

— Дорогая, все, что я мог, я сделал. Ты же понимаешь, что и мне не нужна такая огласка. Я договорился обо всем. Стоит ему подписать признание, и дело с концом! Обещали не педалировать эту тему. Журналистов разогнать. Если это не преднамеренное убийство, ему дадут пару лет условно. А потом амнистируют.

— Артур, девочка еще жива. Какое убийство!

— Я разговаривал с врачами. Такие травмы у нас не лечат. Необходимо специальное оборудование, диагностика, понимаешь? Я перевел ее по твоей просьбе в хорошо зарекомендовавшую себя московскую больницу. Стационаром руководит заслуженный врач. Но… организм почти не борется. Она в коматозном состоянии. Мне объяснили, что жизненно важные органы постепенно будут отказывать.

— Какой ужас!

— Но за ней будут хорошо смотреть, ухаживать.

— Какое все это имеет значение, если она умрет!

Шведов развел руками:

— Все под Богом!

— А если мальчика арестуют и он будет сидеть в тюрьме с бандитами и крысами?

— Не должны.

— Не должны или не арестуют?

— Я обо всем договорился.

— Ты же знаешь наши правоохранительные органы. Завтра ветер подует в другую сторону, и они его подставят.

— Что ты имеешь в виду под ветром?

— Например, поменяется начальство, с которым у тебя договоренность. Или с тобой что-нибудь…

— Я понял, дорогая, только не каркай.

— Как это, не каркай! — взвилась Лариса. — Значит, ты допускаешь это? А обратного хода не будет, потому что мальчик подпишет признания в том, чего не совершал.

— Детка, ну подумай, кто бы мог еще это сделать? — В глазах жены он прочел несмелый упрек. — Хорошо. Дай мне подумать, — решил уступить он.

Шведов удалился в кабинет. Большой глоток коньяку направил мысли в нужное русло.

«А ведь и вправду возможна такая ситуация. Пока расследование закончится, уберут начальника управления, который мне наобещал. Причин для этого предостаточно. И повышение, и взятки. Он мужик скользкий».

Тогда что? Тогда дело раскрутят на полную катушку и ему, славному Шведову, которого в лицо знает вся страна, мало не покажется. Вот враги попляшут!

А что еще хуже, подведут свидетели во время суда. Сторож, который Максима утром возле «феррари» заметил, с бодуна решил, что видел его днем. Человеку любую мысль можно внушить. А что, если потом ему покажется, что это был вовсе и не Максим? Стоп! Кто еще мог укатить с Катей? Помнится, она сравнивала его с каким-то учителем. Кто бы это мог быть? Шведов подошел к бутылке и налил себе еще.

Вспомнил! Как же? Налакалась и болтала спьяну о самом директоре лицея, Заломове. Дескать, не один он, Шведов, такой у нее взрослый дяденька был! Вот директор их лицея, Заломов, мужчина что надо! И про мускулы, и про тело натренированное что-то бормотала.

Надо вспомнить. Учитель и ученица! А что? Очень даже романтическая история! Поверят? А он, Шведов, ей тогда поверил? Не очень-то. Он ей прямо сказал, вряд ли такой, как Заломов, с ней свяжется. Она завелась и письмо какое-то в нос ему сунула для доказательства своих подвигов. Только ему было не до письма. Тело волновало больше, чем выяснения, кто до него им пользовался.

Кстати, где письмо? Он за собой все, что мог, в машине подчистил. Даже в сумку к девчонке залез. Может, следы какие-нибудь юная леди оставила: время встречи, где, когда, а также фамилию или имя его, Шведова. В сумочке, кроме письма, жвачки и помады, ничего не оказалось. Взял он его, а потом… что он сделал? Мысли от алкоголя путались. Вспомнил! Вещи свои он в сейф запер, чтобы в спокойной обстановке с ними разобраться.

Сейф бесшумно распахнулся. Ага, вот и сорочка, вымазанная в грязи, и брюки, испачканные свежей травой. Он их в пакет туго свернул. Куда же он эту записку сунул? Не выронил ли? Нет! Вот она! Из кармана брюк вывалился тетрадный листок. Однако даже не записка, а целое послание Татьяны к Онегину! Шведов надел очки. Последнее время глаза мелкий шрифт отказывались читать.

«Дорогой и любимый Кирилл… — дальше шел пропуск, и на следующей строчке неразборчиво отчество: — Петрович. Я больше так не могу. Когда я засыпаю, то вижу ваши, — слово „ваши“ перечеркнуто и написано „твои“, — губы, глаза и руки и еще, как тогда, помнишь, ты учил меня ездить на мотоцикле. Твои руки обнимали меня. Я чувствовала дыхание сзади и тащилась. Я видела ваше лицо так близко, когда оборачивалась назад, ваши губы, я представляла, как они целуют меня, а не ее. Вы слышите? Я ее ненавижу! Вы один-единственный. Такого больше нет. И мой! Только мой! Если ты изменишь мне, я наложу на себя руки. Я буду ждать тебя столько, сколько бы ни потребовалось! Запомни — я убью себя! Я уже знаю, как это сделать! Мы встретимся с тобой на том свете. Тогда ты точно будешь только моим. Мы будем обниматься, как тогда на мотоцикле. Навеки твоя Катя».

Хорошее письмо. И числа никакого! Словно специально предназначено для такого случая. Вот только машину кто тогда угнал, если Максим отказывается подписывать признание? Она? Возможно, и она, ведь хвасталась, что уже каталась на «феррари», и болтала об этом всему свету. И подружкам своим в классе уж наверняка с три короба наплела. Столько времени в их доме крутилась, это каждый может подтвердить, что ключи свистнуть ей сам Бог велел, коль план у нее угробить себя созрел. Да и любимого учителя заодно.

Ведь она же, стерва, спокойно вести машину не давала! Все норовила за руль схватиться. На лобовое стекло грудью бросалась. Иначе как бы он, Шведов, водитель со стажем, в кювет загремел! А если бы вот так же она себя с Заломовым повела? Чтобы не достался он той, о которой писала в записке. Кстати, надо выяснить, о ком речь. Вроде Лариска болтала, директор лицея жениться собирался. Значит, все сойдется. Собрался жениться, а юная полюбовница осуществила свой коварный план. Завлекла, заманила на лесную дорогу. Уж как это она сделала, пусть следствие выясняет, докапывается. На то они и следователи. Не готовенький же им детектив подкидывать: нате вам клубничку. Учитель с ученицей в интим вступил, а женится на другой. Вот она и решила вместе с ним на тот свет отправиться. Доказательство тому — письмо.

Главное, чтобы у Заломова четкого алиби на это время не было. Время послеобеденное, уроки к тому часу заканчиваются. Пусть работают. Пока во всем разберутся, к тому времени и девчонка к праотцам отправится, и память у свидетелей потускнеет.

Но начало детективной истории все же не давало Шведову покоя. Как такая пигалица Заломова на это шоссе вытянула? А?

Шведову хотелось, чтобы версия выглядела максимально правдоподобно. Позвонила, что угнала машину? Что случилась с ней какая-нибудь неприятность? Умоляла приехать, выручить. Тем более из письма ясно, что он учил ее водить мотоцикл. Правдоподобно? Более чем!

Добрался он до нее, сел за руль и поехал. А она аварию спровоцировала. Если экспертизу проведут, так ведь оно и случилось. Только вместо него Заломов за рулем оказался! Все сходится. Шведов, пошатываясь, вышел из кабинета.

— Дорогая! Все будет хорошо! — пообещал он жене.

— Я уже это слышала. — Хмурая, заплаканная Лариса зло посмотрела на мужа.

— Зови своего сына.

— Скажи, что ты надумал еще! — горестно воскликнула она.

В глазах жены Шведов впервые увидел осознание своей неправоты, недоверие и неповиновение.

— С него полностью снимут обвинение, — заверил он.

— Не придется ничего подписывать? — с сомнением в голосе допытывалась она.

— Я же сказал! — Шведов впервые повысил голос на жену.

— Не кричи на меня!

— Надоела, пошла вон!

Вскрикнув, Лариса выбежала из комнаты.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

— Вот в наше время, — как всегда, начала мама, когда за ужином взволнованная Оля рассказала о допросе.

— Бороться за парня нужно до конца, — по-военному четко подытожил отец.

— Ну как вы не понимаете, его заставляют признаться в том, чего не совершал. Выхода нет, — разъяснила Ольга.

— Есть выход, — сказала молчавшая до сих пор бабушка Татьяна.

— Какой? — вскинулись все.

— Найти настоящего убийцу.

— Да не хороните вы девочку раньше времени. Она жива и, Бог даст, выйдет из комы, — рассердился папа.

— Или кого-нибудь сделают жертвой вместо Максима, — тихо сказала Татьяна.

— Как это? — удивилась Оля.

— Тихо! — Отец увеличил звук телевизора.

«— После информационной программы смотрите подробный отчет о пресс-конференции по поводу автомобильной аварии, которая привела к тяжелой травме несовершеннолетней Кати, ученицы показательного лицея. Причастность к ней директора элитного образовательного заведения потрясла тех, кто по должности курирует эксперименты с обучением детей. Замминистра образования, давая интервью нашему корреспонденту, заявил, что все должностные лица, участвовавшие в попустительстве, будут строго наказаны.

Максим Скобцев, на которого первоначально легло подозрение в угоне автомобиля и близкой связи с одноклассницей Катей, не признался в содеянном. Между тем в ходе следствия подозрение пало на директора престижного лицея знаменитого Кирилла Заломова, спасшего недавно детей от бандитов в северном поселке. Как и при каких обстоятельствах произошла авария, еще предстоит выяснить. Письмо пострадавшей девушки, случайно попавшее в руки правоохранительных органов, пролило свет на дело. Возможно, именно Заломов находился за рулем угнанной машины, рядом со своей несовершеннолетней ученицей, совершил аварию, испугался и, бросив в «феррари» тяжелораненую девушку, бежал. Сам Заломов сейчас находится в изоляторе. Следствие надеется на его чистосердечные показания.

Бывшая невеста Заломова, узнав о случившемся и давно подозревая его в связи с ученицей, отказала нашему корреспонденту в интервью. И от приглашения принять участие в пресс-конференции уклонилась.

Смотрите сенсационную пресс-конференцию сразу же после новостной программы!»

— Что это? — Растерянная Оля замерла у экрана.

— К тебе обращались с телевидения? — строго спросил папа.

— Да, но все было не так.

— Я с самого начала считала… — Голос мамы звучал как металл.

— Поверьте, речь шла совершенно о другом. Они хотели, чтобы я подробнее рассказала им о Кате, ее привязанностях, о Максиме и вообще.

— Приглашали на телевидение? — уточнила бабушка.

— Да.

— Только, честное слово, речь шла не о том. Бабушка, ну почему они все врут? Это так подло! — Из глаз Оли брызнули слезы.

— Какой позор! — воскликнула мама. — Теперь все узнают! Вот тебе и жених, и муж, и мужчина!

— В этом нужно еще разобраться как следует, что за письмо! — Нахмурившись, папа стукнул кулаком по столу.

— Я читала это письмо. Оно было написано давно! — выкрикнула Оля.

— Она действительно писала любовные письма директору? — Мама сделала круглые глаза.

— После этого столько воды утекло, как им не стыдно! — возмущенно прошептала Оля. — И я никогда ничего о Кирилле и Кате не рассказывала.

— А было что рассказать? — съехидничала мама.

— Какой кошмар! — не обращая внимания на язвительный тон матери, воскликнула Оля. — Он так хотел защитить от несправедливости Максима. Мы с ним головы сломали.

— Как всегда, в заботе о посторонних проморгал себя! — пробормотала бабушка.

— Ба, я давно хотела тебе сказать, этот мальчик ему не посторонний!

— Как это?

— Ба, так случилось, Максим — его сын!

Татьяна удивленно подняла брови. Мама злорадно качала головой: мол, так я и знала! Только папа оставался невозмутим и полон решимости искать правду.

— Теперь молитесь, чтобы эта Катя выжила.

На экране вновь появился анонс сенсационной программы о директоре лицея Заломове. И фрагмент интервью Кати после освобождения. Сейчас слова девушки звучали зловеще.

«— Мы все его так любим, что тоже…

— Что? — допытывалась корреспондент.

— Готовы отдать за него жизнь! — выпалила Катя.

— Все-все? — спрашивала корреспондент.

— Я так точно! — в порыве чувств выкрикнула Катя».

— Вот и отдала, — недовольно пробурчал отец.

— Ольга Алексеевна, не знаю можно ли мне рассказать вам об этом? — Бледный, осунувшийся от переживания Максим стоял перед Ольгой.

— О чем?

— Я дал слово, что буду молчать.

— Если дал слово, нехорошо его нарушать.

— Но дело касается… — На лице Максима была написана мучительная борьба.

— Конечно, если речь о чем-то важном и тебе не с кем об этом поговорить.

Ольге очень хотелось помочь мальчику. Но события последних дней так ее вымотали, что теперь было не до него.

— Например?

— Например, о жизни и смерти! — Ольга произнесла эти слова просто так.

— Думаю, что именно об этом. Потому что речь идет о жизни… Кирилла Петровича.

Ольга напряглась:

— В чем дело?

— Вы знаете Катину подружку Лизку?

Ольга помнила встречу в подъезде, когда Катя именно с Лизой курили на лестничной клетке и распивали пиво, а они с Кириллом попались им на глаза. Это было так недавно и так давно!

— Лизка рассказала мне страшную тайну, в которую я поначалу не поверил.

Ольга не могла выдержать:

— Максим, ну что ты тянешь, говори же, в чем дело!

— Дело в том… — Максим набрал в легкие воздуха, чувствовалось, что признание давалось ему нелегко, — Лизка выболтала, что Катя в тот страшный день, когда случилась катастрофа, и в то самое время, когда я ее ждал, как мы договорились, встречалась с одним человеком. — Выпалив одним махом все это, юноша замолчал.

Ольге показалось, что дальше он ничего не скажет.

— С каким человеком? С каким?

Ольга заорала так, что ей самой стало страшно. Но Максим не отзывался. Он будто бы ушел в себя. Она с силой, на которую только была способна, схватила мальчика за плечи и стала трясти. Однажды она так же вот повела себя с Катей. Максим был значительно выше учительницы и крепче, но в данной ситуации это не имело значения.

— Максим, ты понимаешь, от твоих слов зависит жизнь родного отца, который в тюрьме, дедушки, в конце концов, он опять попал в больницу!

Мальчик продолжал удрученно молчать.

— Неизвестно, вернутся ли они оба домой! — с безысходностью произнесла Ольга и поникла, словно из воздушного шарика выпустили воздух.

— Да, я все понимаю. Только…

— Что «только»?

— Речь идет о жизни моей мамы.

— При чем тут твоя мама?

— А что, если Лизка все выдумала и врет? Или Катя, она тоже большая выдумщица, ей сочинила историю? Девчонки любят друг друга разводить. То их полюбил солист из группы «Иванушки Интэрнешнл», то Дима Билан эсэмэски с признаниями в любви присылает. Они сочиняют байки друг другу, совершенно правдивые, как им кажется, и верят в них сами. Вы просто не знаете этого!

Теперь Максим вышел из оцепенения и разнервничался.

Конечно, Оля понимала, такие события могут вымотать психику самого здорового человека, а уж тем более Максима, которого еще до появления на свет родительница наделила не лучшей судьбой.

— Знаешь что? Мы проведем собственное расследование и до этого ни одному человеку ни в коем случае не расскажем о наших предположениях!

— Вы обещаете мне? Честно?

От того, что Ольга нашла решение, Максим повеселел.

— Обещаю, — серьезно, словно клятву, произнесла учительница, приложив ладонь к груди.

— Лизка выболтала, что в тот день, — Максим говорил медленно, с трудом, — когда Катя договорилась со мной и я ее ждал, она встретилась с… моим отчимом. Вот! — Выговорив признание, Максим сам так испугался, что даже стал оглядываться по сторонам, словно кто-то подслушивал.

— С кем?

Сообщение стало для Ольги настолько неожиданным, что она не поверила собственным ушам.

— С небезызвестным Артуром Шведовым, — с сарказмом повторил мальчик.

— Ты его боишься, да? — почему-то шепотом произнесла Ольга.

— Мама сказала, что, если об этом узнает хоть одна душа, он и меня, и маму, — уточнил Максим, — может убрать.

— Как это убрать?

— Ольга Алексеевна, вы слышали, как сейчас говорят?

— Как?

— Существует такое выражение: «физическое устранение», — шепотом сказал Максим.

— Слышала, — обдумывая полученную информацию, так же шепотом отозвалась Ольга. — Максим, когда ты рассказал об этом маме, а ты ведь ей о сообщении Лизы рассказал, да?

— Да.

— Так вот, когда ты ей рассказал, как она среагировала?

— Вы прямо сейчас с меня начали собственное расследование, да? — серьезно спросил Максим.

Ольга замечала и раньше, что сын Кирилла, когда дело касалось важных событий, был совсем не глуп и, кроме того, дотошлив.

— Почти. И вот еще что… Когда Лиза рассказала тебе о этом?

— После пресс-конференции. Ведь весь наш класс собрался у нее дома у телевизора. Они договорились.

— Весь класс?

Ольга не подозревала, что дети примут такое живое участие в судьбе Кирилла.

— Не совсем, кое-кого родители не пустили. Так вот, никто из ребят не поверил признаниям Кирилла Петровича. Все поняли, что он оговаривает себя, чтобы… спасти меня от наказания.

— Лиза рассказала ребятам о Кате со Шведовым?

— Нет, что вы? Она побоялась!

— Кого?

Оля не могла поверить, что совсем юная девушка, еще не столкнувшаяся в жизни ни с мафией, ни с коррупцией, ни с чиновничьим аппаратом, знавшая только понаслышке о советском произволе, могла чего-то испугаться.

— Кино про бандитов смотрят все. И о Шведове знают, — Максим задумался, подбирая слова, — какой он великий и какой пост занимает, ведь это никакой не секрет. За такими людьми всегда стоят серьезные силы.

— Понимаю.

— А Лизка, думаете, не соображает? Она мне позвонила, и мы договорились встретиться. Даже по телефону не сказала зачем.

— Конспирация!

— Да. Когда я к ней шел, думал, она меня разорвет. Потому что понимал, вся эта придуманная версия со страстью и ревностью, как в «Санта-Барбаре», для тех, кто хоть немного знал Кирилла Петровича, не убедительна. А потому плелся, как на казнь. Когда увидел Лизку, понял, что в своих предположениях не ошибся. Она набросилась на меня прямо, как тигрица, и заорала: «Скажи немедленно, зачем ты договорился с Кириллом Петровичем и зачем вы всю эту байку про его любовь к Кате выдумали? Чтобы твою шкуру спасти?»

Я молчал. Мне ведь не разрешили ни с кем эту тему обсуждать!

Тогда она выпалила: «Вот что я тебе скажу, новенький ты наш! Все несчастья в нашей школе из-за тебя и из-за твоего бандита Шведова!»

Я возмутился и спросил: при чем тут Шведов и почему он бандит?

«Те, что находятся там, — Лизка показала пальцем вверх, — и милиция — все-все бандиты! А Шведов, знаешь при чем? Он дуру Катьку уломал на „феррари“ покататься!»

Я не мог в это поверить.

«Ты ведь Катьку только обещал покатать на „феррари“, а Шведов обещание выполнил! Вот! Что там было дальше, я, конечно, не знаю. Может, в тот момент и правда Кирилл Петрович подоспел, может, Катьке опасность грозила… Только Шведов-то все равно замешан!»

Я пришел домой и позвал маму в свою комнату.

— Шведов дома был? — опередила его рассказ Ольга.

— Да.

— Он смотрел пресс-конференцию по телевизору?

— Не помню, кажется.

— Так что мама?

— Я маме все выложил. А она сникла и заплакала.

— Плохо, — твердо заключила Ольга. Ей показалось, что она произнесла это про себя, но юноша услышал.

— Почему? — удивился Максим.

— Значит, что-то подозревала и раньше, а потому сразу поверила тебе.

— Да. Мне тоже так показалось. Она не кричала, не возмущалась, а стала такой маленькой, несчастной и заплакала.

— Ты поэтому подумал, что Лиза не обманула?

— Нет. Я еще слышал, как мама со Шведовым про какую-то заколку от галстука спорила. Все выясняла, когда он ее носил, утверждала, что видела на нем ее утром того дня, когда с Катей случилось несчастье. Ведь эту заколку с галстуком потом нам милиционер на опознание принес. Она в бардачке машины лежала. А Шведов утверждал, что оставил ее в «феррари» несколько дней назад, когда они из театра с мамой возвращались. Вместе с галстуком. Потом они стали друг на друга кричать и спорить. Она свое, он свое. Я вообще ни разу не слышал, чтобы мама на него голос повышала. Я высунулся из своей комнаты, а они на меня так посмотрели… Потом все затихло. Я подумал, помирились, и вышел посмотреть. В этот момент Шведов, красный такой, прижал маму к стене и шипит: «Если кому-нибудь про заколку скажешь — и тебе, и твоему сыну конец!» Теперь вы понимаете, Ольга Алексеевна, почему я Лизкину информацию никому не могу выдать. Он решит, что это мама его сдала. Не за себя, за маму боюсь!

— Да… — протянула Ольга. — Вот тебе и расследование, — сказала сама себе, тихо, под нос, но Максим опять расслышал.

— Что же мы будем делать?

— У нас, Максим, получается путь один.

— Какой?

— Катю вылечить, чтобы она всю правду рассказала. Она единственный свидетель, который может пролить свет на это дело. Начнем с врачей. Завтра я пойду в больницу и попробую поговорить с врачами.

— Может, ей лекарство какое-то специальное, дорогое нужно достать? Или в хорошую больницу перевести? Она же в простой городской больнице лежит, ее туда Шведов из загородной перевел по маминой просьбе! Там, за городом, все в одной палате лежали: и после хирургической операции, и сердечники, и нервнобольные. А у нее черепно-мозговая травма и гематома, я слышал. Ей и нейрохирург, и невропатолог нужны.

— Да, ты прав. Возможно, ей специальное лечение и диагностика требуются.

— Ольга Алексеевна! А что, если ее за границу отправить? В Швейцарию, например? Мама говорит, что в Швейцарии продвинутые клиники. Людей с того света возвращают!

— За границу?! Ты, Максим, молодец, что подсказал! Будем думать!

Ольга вспомнила про тетю Сабрину, которую ее знаменитый дед-хирург собрал по косточкам, а французский врач, не менее знаменитый, поставил на ноги. Тетя Сабрина рассказывала, что теперь сын этого врача открыл на побережье клинику и реабилитационный центр для людей с различными травмами. И что она материально помогает этому центру. «Доходы от виноградников большие, а тратить некуда, вот если бы детки были!» — жаловалась она Олиной маме. И еще тетя Сабрина всегда предлагала: «Если что понадобится, помните, в этом центре трудятся лучшие врачи не только из Франции, но и со всего мира!» «Не дай Бог!» — отвечала мама.

Вот Бог и наказал Катю. Видно, разгневала она его своим поведением.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Бабушка Татьяна, выслушав все, что поведала ей Татьяна, покачала головой:

— Пожалуй, у тебя жизнь еще покруче складывается, как говорят теперь в кино, чем у меня, детка.

— А то, — в тон ей сокрушенно отозвалась Оля.

— Если хочешь своей ученицей Катей заняться, вытащить ее из комы, нужно начинать с выписки.

— Что это значит?

— Больница, в которой лежит девочка, должна предоставить тебе выписку из истории болезни. Мы ее передадим Сабрине, она в медицинский центр — им решать!

Оля все время помнила, что для Кирилла каждый день, проведенный в следственном изоляторе, — пытка, поэтому сразу же после разговора с бабушкой помчалась в больницу. Разыскав кабинет главврача, к своему счастью, не пустой, она ворвалась туда, как вихрь.

— Успокойтесь, девушка, — раздраженно остановила ее пожилая неухоженная женщина, оказавшаяся, к удивлению Оли, главврачом. Рыжеватые волосы с непрокрашенными корнями, помада, кое-как намалеванная на узкие губы, мятый халат. — У вас запрос имеется? — не поднимая головы от каких-то бумаг, спросила она.

— Нет, а от кого нужен запрос? — удивилась Оля.

— От того, кто интересуется состоянием здоровья больной.

— Ну я же вам объяснила, что есть возможность направить Катю на лечение во Францию, в один из известных медицинских центров, с последующей реабилитацией там же.

— Мне очень жаль, дорогая девушка, но без запроса…

Оле показалось, что врачиха просто издевается над ней.

— Я не девушка и не посторонний человек, я классный руководитель Кати.

— И что? — бесстрастным голосом произнесла главврач.

— Мы хотим вам помочь!

— Кто это «мы» и кому «вам»?

— Мы — лицей. А вы — больница.

— Ваш лицей, — главврач посмотрела на Ольгу поверх очков, — уже помог… довоспитывались! — Она злорадно усмехнулась. — Передачу по телевидению смотрели?

— Как вы можете такое говорить! — Пропустив мимо ушей обвинения в адрес воспитания Кати, гневно произнесла учительница. — Я вам предлагаю квалифицированную помощь. У меня контакты в зарубежном центре.

После этих слов главврач чуть не подпрыгнула от злости:

— А что, у нас в больнице трудятся неквалифицированные врачи?

— Нет, я этого не сказала. Просто там есть и дорогостоящее оборудование, и если понадобится…

— Наша больница одна из лучших в городе! Мне вчера звонил очень высокопоставленный человек, интересовался здоровьем вашей ученицы и даже пообещал в ближайшем будущем помочь приобрести современное диагностическое оборудование.

— А Катя тем временем, пока он будет вам обещать… — Оля хотела перекричать врачиху, но та ее не слушала.

— У нас врачи буквально голыми руками… — продолжала та. — Нет инструментов, нянечек и сестер. Весь медперсонал поразбежался в частный сектор. Пришлось из бывших советских республик заманивать. Зато работают они, как кони!

— Вот я вам и предлагаю…

— Мне от вас ничего не надо! Я повторяю, те, что у нас работают, замечательные, самоотверженные люди.

— Я верю вам. Только, когда я зашла в палату к Кате…

Оля хотела рассказать, что ей не понравилось в больнице все. Облупленная краска на стенах, копившаяся слой за слоем в течение многих лет, обшарпанные, в выбоинах полы в коридорах. Чувствовалось, что за долгие годы без ремонта по ним прошли, прошлепали, проковыляли на костылях тысячи пациентов. И непроветриваемые палаты с заколоченными окнами, и неприятные запахи, и старые тумбочки без ручек и ножек. Но вовремя спохватилась: не стоит упрекать пожилую и не очень опрятную женщину в том, к чему она, наверное, привыкла, считала нормой. После вылизанного лицея Заломова с новеньким оборудованием с тем, что увидела здесь, в рядовой московской больнице, молодая учительница согласиться никак не могла. А самое главное, для девочки, которая сейчас находится в коме, все разговоры не имеют никакого значения. Ее нужно просто лечить быстро и эффективно, может, вовсе не теми лекарствами и методами, что имеются в распоряжении больницы.

Главврач прервала ее на полуслове:

— В общем, хотите от нас отчет — принесите запрос, а мы подумаем, если сочтем нужным… а пока будем справляться своими силами. Тем более что нам доверяют не какие-нибудь… — врачиха зло сверкнула на Олю глазами, но сдержалась, — непрофессионалы… Если я вам назову фамилию того, кто нам звонил…

— Ну какое это имеет значение, кто вам звонил?!

— Мы будем справляться своими силами, нам ее доверили, понимаете? Поэтому никакой помощи, тем более оттуда, — врачиха махнула рукой в неизвестном направлении, — нам не нужно! — Она вышла из-за стола, буквально указывая Оле на дверь и давая понять, что неприятный разговор закончен.

— Вы не можете так! — Оля поняла, что эту женщину кто-то настроил, возможно, тот, кому важно было, чтобы Катя никогда не поправилась и ушла на тот свет, унеся с собой страшную тайну. Не зря врачиха постоянно вспоминает о каком-то важном звонке. Возможно, это действует Шведов, возможно, не сам, действует тонко и расчетливо. Но Оля не допустит, она не даст умереть Кате!

— Мои бабушка и дед были медиками, — Оля медленно надвигалась на женщину, — прошли войну, вылечили сотни людей! И для них самым главным было здоровье пациентов, а не честь мундира! Если вы отказываетесь, я добьюсь, чтобы Кате устроили консилиум, я приглашу в вашу больницу лучших специалистов! — Расширенные глаза врачихи оказались совсем рядом. — Не дам ей умереть только потому, что кто-то позвонил в больницу и доверил лично вам ее лечение, с которым вы не справляетесь! Возможно, вам за это что-то посулили. Слышите, я вам обещаю! — Голос Оли звучал зловеще и твердо. Она даже сама от себя не ожидала такого порыва. — Я сделаю это, если вы не хотите по-хорошему дать выписку с диагнозом и методом лечения. — Мой дед — Алексей Рогов, его учебник стоит у вас в шкафу на полке, вон он! — Оля кивнула, показывая на толстый старый том по хирургии. — Мой дед был настоящим врачом! Девочка может умереть, а вам все равно! Вы… вы не врач!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Тетя Сабрина очень обрадовалась звонку Оли.

— Девочка, ты меня совсем забыла! Как поживаешь, когда обрадуешь меня хорошими новостями? Приезжай, у нас прекрасное лето! Сьюзен гостит у меня вторую неделю. Как здоровье родителей? Как бабушка?

Вопросы сыпались один за другим. Оля по порядку отвечала на каждый. Что мама и папа здоровы, работают. Что у нее есть замечательный жених и что скоро она познакомит ее с ним. Что с бабушкой все в порядке. Что сама она окончила вуз и преподает в лицее и у нее много-много ребятишек. Потом Оля изложила ей суть проблемы, по которой звонит.

— Ты так выросла, что занимаешься уже делами чужих детей? — удивилась тетя Сабрина. — Ведь совсем недавно ты сама еще была ребенком.

— Да, тетя Сабрина, время летит быстро.

— Ты все такая же красавица, как была? В куклы играешь?

— Что ты, тетечка? Даже мои ученики уже не играют в куклы, — сказала она и подумала: «Они играют в другие игры». — Вот девочка, о которой я тебя прошу, доигралась! — с горечью закончила Оля.

— Это плохо, что так рано уходит детство. Наша Сьюзен с ним пока расставаться не хочет.

— С кем?

— С детством. А я бы хотела уже нянчить ее детей.

Сьюзен перехватила трубку:

— Ольга, я так рада тебя слышать! Приезжай! Сейчас ты не узнаешь побережья! Наша тетя Сабрина совсем истосковалась в одиночестве.

— У нее же любимое дело. Что, она больше не занимается виноградниками?

— Знаешь, последнее время она как-то потеряла к этому интерес, наняла управляющего. А сама, Ольга, ты не поверишь, хочет взять на воспитание ребенка из детского дома. Говорит, пока есть силы. Ольга, я уже подслушала ваш разговор. Ты ей сообщила, что работаешь с детьми, может быть, ей в этом поможешь?

— В чем?

— Взять ребенка из детского дома. Я слышала, что из России привозят детей во Францию. Она хочет непременно девочку. Помоги ей.

— Я не в курсе этой проблемы, — припоминая, что она вообще знает о детских домах, отозвалась Оля. — Однако, — она вспомнила Лелькиного Ванечку, воспитанника детского дома, и черную французскую девочку Мадлен, — я все узнаю и перезвоню.

— Спасибо тебе, я надеюсь! А то она меня замучила, замуж торопит. А я еще не готова.

— Что это значит? — улыбаясь, поинтересовалась Оля.

— Видишь ли, у меня много планов. По истории костюма хочу писать докторскую диссертацию. Прилетай, поговорим.

— Ой, Оленька, — смешно делая ударение на втором слоге, взвизгнула Сьюзен, — здесь все твои подаренные куклы тетя Сабрина сохранила. Они не состарились, как мы с тобой! Я прощаюсь, тетя Сабрина снова хочет тебе что-то сказать.

— Оля, пока вы болтали, я дозвонилась до центра. Они готовы взять больную и даже в случае операции готовы принять на себя основные расходы. Но санитарный самолет придется оплатить тебе.

— А это дорого?

— Для тебя, думаю, да. Советую тебе найти благотворительный фонд. Это порядка пятидесяти тысяч евро.

— Тетя Сабрина, как вы считаете, девочку у вас вылечат?

— Олечка, они сделают все, что в их силах. А сил у них сейчас много. Да, больница, в которой она лежит, должна дать сопроводительные документы, а родители девочки — разрешение на выезд за границу. Она ведь несовершеннолетняя?

— Да. Только у нее один родитель.

— Одного родителя не бывает. Положено от обоих.

Поблагодарив француженку, Оля распрощалась и помчалась делиться новостями с Лелькой.

Лельке сразу же пришли в голову две хорошие идеи.

— Деньги попросим у отца Дениса, — сказала она. — А чернокожая Мадленка будет рада вернуться на свою французскую родину. Завтра же дадим задание Ванечке достать адрес ее французского отца. Пусть Сьюзен разыщет его и поговорит! С усыновлением за границу теперь очень сложно и дорого. Три шкуры сдерут. А при содействии родного отца…

— Мать у Мадлен россиянка? — поинтересовалась Оля.

— Конечно. Она сразу же после родов от нее отказалась. Ванечка рассказывал, что она приехала в Москву учиться с Урала. Познакомилась с отцом Мадлен. Влюбилась. Надеялась, что ребенок будет белый. Цвет кожи УЗИ, к сожалению, не показывает. Только пол. Написала родителям письмо. Они, узнав, что жених чернокожий, конечно же, возражали, но не очень. А уж когда она ребенка черного родила, взбеленились и заставили отказаться.

— Кошмар! — ужаснулась Оля.

— Ага, кошмар, посмотрела бы я на твою маму в такой ситуации!

— Бабушка бы ей меня в обиду не дала.

— Да ты и сама не хилая! — напомнила о ее твердом характере Лелька. — Так что овечкой не прикидывайся. А девочка хорошенькая, просто чудо! Глазки как бусинки, вся кудрявенькая и ласковая. Ванечка ее так любит. Только у нас с Ванечкой денег, видно, никогда не будет. Мы столько детей не потянем!

— А тетя Сабрина — очень обеспеченный человек, на берегу моря живет, собственный дом и одна!

— Вот ей будет с Мадленкой хорошо! Еще артисткой станет, как Наоми Кэмпбелл! Тогда и ее стервоза-мать со своими родителями вместе пожалеют!

— Да, богатой станет и счастливой!

— Тогда вперед? — сразу же завелась Лелька.

— Куда это ты собралась?

— Не я, а мы. Ты к отцу Дениса, Олегу Сергеевичу, за деньгами для Кати. А я к Ванечке. Попробуем отыскать адрес отца Мадлен. Заодно и матери. Так-то оно вернее будет. С усыновлением, да еще за рубеж, намаемся. И денег кучу сдерут.

Оля тяжело вздохнула:

— Мне еще в больницу, к отцу Кирилла, Петру Романовичу. И Кириллу передачу нести.

— Ой, Оля, извини, я забыла! Вернее, я настолько не верю в эту чушь, что все остальное кажется неправдоподобным. Будто ничего такого не произошло. Будто кто-то дурацкую грязную сплетню рассказал.

Распрощавшись с Лелькой, Ольга помчалась собирать передачу.

В следственный изолятор разрешалось приносить предметы, строго обозначенные по списку, вывешенному на стене.

— Письмо только с разрешения начальства, — строго сказала женщина в погонах, вытаскивая из пакета коротенькую и хорошо продуманную Олей записку для Кирилла. Медвежонка, подаренного Кириллом ей на Новый год, Оля завернула в тот самый новогодний пакетик в звездочках. Он должен был означать, что она все поняла, верит ему и ждет.

— Это будет наш с тобой талисман, — сказал тогда Кирилл.

— Если наступят совсем плохие времена, он принесет нам счастье? — спросила Оля.

— У нас с тобой такого не случится никогда.

— Я ждал вашего звонка с нетерпением! — радостно воскликнул Олег Сергеевич, отец Дениса. Оля назначила ему встречу сразу же после посещения тюрьмы.

Ее невеселый взгляд огорчил Олега Сергеевича.

— Вы не носите мой подарок? — Он внимательно посмотрел Оле в глаза. — Почему?

Они сидели в небольшом ресторанчике, вынесенном на улицу по случаю разразившейся в Москве жары. Бутылка вина, охлажденного чуть больше, чем полагается, покрылась капельками испарины.

Несмотря на немолодой возраст и уж совсем не атлетическую фигуру, Олег Сергеевич обладал определенным шармом, который наверняка привлекал женщин. Умение вести себя тактично, с достоинством, так, как требуют обстоятельства, было его главным козырем.

— Надеюсь все неприятности, связанные с вашим внезапным отъездом с отдыха, уже позади? Нет? Очень жаль!

— Вы что, не слышали про скандал, связанный с автомобильной аварией? — осторожно поинтересовалась Оля.

— Да-да. Мне говорили, что ваш директор Заломов… — Видимо, сам этого неприятного для Оли разговора он затевать не хотел. — Знаете, мне не хочется верить в такую дикость. Я его знаю и очень уважаю.

— Все не так просто, — сказала Оля и замолчала, обдумывая, не рассказать ли ему все начистоту. Но тут же сама отвергла эту мысль. Она пришла с ним на встречу не за этим. Обращаться с просьбой о деньгах к кому бы то ни было Оле не приходилось никогда.

— Об этом я догадываюсь, — словно ожидая объяснений, протянул Олег Сергеевич.

Официант разлил вино по бокалам.

Вид обшарпанной приемной следственного изолятора стоял перед глазами. Олю даже слегка подташнивало от воспоминаний, а потому еда на столах вызывала неприязненные чувства. Она не могла себе представить Кирилла, оборванного, голодного, на нарах среди бандитов.

— Может, холодной закусочки? — спросил Олег Сергеевич. — Семужка слабого посола?

— Нет, — резче, чем хотелось бы, произнесла Ольга. И тут же, осознавая, что ее собеседник ни при чем и ничего не знает, поспешила исправить оплошность: — Извините, не хочу есть.

— Мороженого?

— Да, спасибо, с удовольствием!

Круглые шарики, посыпанные орехами и политые ликером, сами по себе проскальзывали внутрь и холодили. Их не нужно было разжевывать, думая о том, как Кирилл голодает в тюрьме.

— Так вы хотели меня о чем-то попросить?

— Да. Речь идет о моей ученице, девочке, которая после этой аварии получила травму головы и находится в коме. Она лежит в обычной больнице. Я там была.

— Она нуждается в специальном лечении? — догадался Олег Сергеевич. — Вы меня хотели попросить о помощи?

— Вы… вы необыкновенно чуткий человек, — растроганно произнесла Оля, понимая, что он избавил ее от унижения просить денег.

— Полноте, — снисходительно произнес он, — столько людей обращается ко мне с этим. Перевести насчет больницы? — Оля помотала головой. — Оплатить дорогостоящее исследование? — Оля не отозвалась. — Операцию?

— Нет. Я хочу ее отправить в медицинский центр во Францию. Нужно только оплатить санитарный самолет.

— Высоко летаете, Ольга Алексеевна.

— Девочка в коме. Я была в больнице.

— Мрак? — спросил Олег Сергеевич.

Оля кивнула.

— Врачи ждут, что организм сам решит, сражаться ему с болезнью или…

— Понимаю. Вы хотите помочь ей выкарабкаться из комы?

— Да.

— Тогда она сможет давать показания на суде?

— Вы в курсе? — хмуро вздохнула Оля.

— Не хотел вас травмировать. Понимаю, все, что случилось, — нелепое стечение обстоятельств.

— Не совсем.

— Хотите хорошего адвоката?

— Дорогого?

— Пусть это вас не заботит.

— Вы хороший человек. Я вас…

— Только не говорите, что вы меня уважаете.

— Почему? Я бы хотела, чтобы мне кто-нибудь так сказал. Все только и знают, что попрекают молодостью.

— Когда сам человек ничего собой не представляет, ему остается только унижать другого, придумывая поводы. Самый плохой и последний — упрекать в молодости!

— Я действительно отношусь к вам с большим уважением.

— Хоть это!

— Вы зря! Я считаю, что даже такое чувство, как любовь, не приходит внезапно.

— Странно слышать от молодой особы. А как же любовь с первого взгляда?

— Конечно, флюиды вещь допустимая. Но они мимолетны и не всегда подтверждаются со временем.

— Это вы по собственному опыту знаете?

Оля покраснела.

— К сожалению, мой собственный опыт… — Она вспомнила, как первый раз Кирилл пришел на ее урок, как она возненавидела его. — У меня такого опыта нет.

— Значит, я все еще могу надеяться?

Оля ничего не ответила.

Мороженое и хорошее вино растопили напряжение дня. Разговоры с главврачом, надзирательницей и даже с тетей Сабриной и Сьюзен стали отступать куда-то в глубь сознания. Хотелось сидеть вот так, в тени деревьев, просто наслаждаться жизнью и ни о чем не думать.

Олег Сергеевич, милый, симпатичный и очень чуткий мужчина, угадывающий каждое ее желание, даже желание спасти Кирилла от позора, от тюрьмы вопреки собственной выгоде, то есть не опасаясь потерять ее, Ольгу, в случае освобождения Кирилла, представлял ей такую возможность. И что самое важное — свободу выбора. Это дорогого стоит!

— Значит, договорились: санитарный самолет и адвокат для Заломова.

Оля с благодарностью кивнула.

— Когда? — спросил он и сам себе ответил: — Адвокат завтра, а вот самолет…

— Знаете, с французами я договорилась, Катю примут.

Олег Сергеевич высоко поднял брови:

— А вы, оказывается, не такая уж и молодая, как прикидываетесь, коль у вас такие связи, которые люди веками наживают.

— Мои связи, можно сказать, тоже наживались веками. Они еще от дедушки.

— Это как?

— По наследству от бабушки достались.

— Хочу вам сказать, что это самое ценное наследство, какое только можно получить.

Оля улыбнулась.

— Я не шучу. Конечно, в денежном эквиваленте тоже не плохо, но! Я вам по опыту в бизнесе скажу: ничего так дорого не стоит, как доверие между партнерами. А что такое доверие? Это и есть тесные связи, возможно, наследуемые. Никакая предстоящая сделка, даже подкрепленная печатями, письмами на самом высоком уровне, так не гарантируется, как крепкое и надежное обещание человека, которому ты доверяешь. А уж которому доверяли твои родители и бабушки… Снимаю шляпу.

— Не такая уж я крутая, как вам кажется. Вот с французами вопрос решили, а с нашим главврачом никак… — пожаловалась Ольга.

— С нашими, я вам доложу, всегда сложнее. — Он посмотрел на Олю своим проницательным взглядом и добавил: — И проще одновременно. Думаю, что вопрос можно решить.

Оля догадалась, о чем он.

— Мне кажется, дело не в деньгах. Она человек, как бы вам это сказать…

— Служивый, — догадался Олег Сергеевич.

— Да, именно. На нее сверху давят.

— Тогда надо действовать по закону. Ближайшие родственники вправе распорядиться здоровьем Кати по своему усмотрению.

— Точно! — Оля вскочила со стула. — Как это я сама не подумала! Ее мать имеет право и забрать ее из больницы, и отправить за границу.

— Вот за границу должен дать согласие и отец тоже.

— Да-да мне сказали об отце. Но только у нее нет отца!

— Так не бывает! Нужно отыскать.

— У нее мама — бывшая актриса, не у дел. Пьет, девочку запустила.

— А метрики у девочки имеются?

— Конечно. Ее бы в лицей не приняли без документов.

— В метриках обозначены два родителя.

— Конечно-конечно. Мы найдем отца!

Теперь Оля точно знала, что ей предстоит делать. И делать хотелось мгновенно. Только как-то неудобно вот так взять и бросить Олега Сергеевича.

— Для начала я могу вас прямо сейчас связать с моим адвокатом. Желаете?

— Конечно.

Олег Сергеевич позвонил кому-то и попросил подъехать без промедления.

— А пока давайте займемся финансовой частью вашего вопроса. Только обещайте, что вы доведете это дело до конца.

— Конечно, — не очень уверенно произнесла Оля. Она сама еще не представляла масштабов того, что предстояло сделать.

— Вы отдаете себе отчет в том, что должны будете сами полететь во Францию? Девочку кто-то должен сопровождать. А если мать ненадежный человек, то остаетесь только вы.

— Если честно, то я об этом не думала.

— Вам придется и полететь туда, и устроить девочку в больницу, и все узнать. По щучьему велению ничего не сделается.

— Да, я понимаю.

— Не обижайтесь, но когда я даю деньги на дело, я требую, чтобы они были потрачены с умом.

— Справедливо.

— Надеюсь, вы сделаете все, чтобы ее вылечить.

— Я вылечу ее, — твердо пообещала Оля.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

— «Что не излечивается лекарствами, то излечивается ножом, что не излечивается ножом, то излечивается раскаленным железом, что не излечивается раскаленным железом, то следует считать неизлечимым». Знаете, кто это сказал?

— Нет. — Оля покачала головой.

— Это сказал Гиппократ, живший еще в пятом-четвертом веках до нашей эры.

Перед Олей стоял гений французской медицины. Он совсем не был похож ни на светилу, ни даже на француза, которые в воображении, к примеру, Лельки, выглядели все как Ален Делон. Мужчина был низенький, рыжеватый, подвижный, в тщательно отутюженной бирюзовой форме, с шапочкой на голове. Но одержимость собственными идеями, работой и необыкновенная увлеченность профессией делали его в глазах Оли необыкновенным красавцем.

— Мадемуазель! — Как истинный француз, он расшаркался перед девушкой.

И стоило ей из вежливости с подачи тети Сабрины поинтересоваться его детищем, как он незамедлительно принялся рассказывать ей про медицинский центр:

— У нас работают и штатные врачи, и волонтеры, так называемые общественники, которые приходят по желанию на полдня. Вы столько лет жили в социализме, что вам, наверное, известна работа волонтеров. У вас, вероятно, нет отбоя от желающих помогать тяжелобольным из милосердия? Я читал великого Толстого. Помню, как во время войны с нами, то есть с Наполеоном, — поправился он, — дочери самых богатых родителей, князей не гнушались выносить горшки за ранеными.

— Кажется, сейчас не так. Не знаю, не слышала, — почему-то испытывая стыд, произнесла Оля.

— Кроме всего, у нас огромный штат медсестер, лаборантов, санитаров и прочий технический персонал, — продолжил рассказ француз. — Мы полностью укомплектованы, потому что у нас работать престижно, сюда стремятся попасть самые лучшие медики. Опыт работы здесь в течение нескольких лет заменяет лучшую аттестацию. Потом каждый врач центра может открыть свой собственный кабинет, то есть иметь частную практику. Поэтому в качестве помощи, оказываемой у нас, вы не должны сомневаться. Кроме того, у нас имеются двенадцать операционных, костный банк, центральная регистратура, палаты интенсивной терапии…

— Да, но девочка…

— Вернемся к вашей пациентке, — согласился француз. Я лично осмотрел девочку и провел необходимые обследования. В коме она пребывает более шести недель. Не буду от вас скрывать, что время упущено и жизнеспособных сил осталось немного. Я не могу обвинять ваших врачей, потому что для лечения такого рода больных и у нас в стране не во всех медицинских учреждениях имеются возможности. Мы в ближайшее время, пока организм не перестал бороться, прооперируем ее. Вся надежда на молодость. А пока она подключена к самой совершенной аппаратуре жизнеобеспечения.

— Я вам так благодарна, доктор.

— Благодарить будете после операции. Кстати, можете присутствовать во время операции. Вы же не родственница?

— Нет.

— Родственников мы стараемся не пускать. Я покажу вам операционную. Пройдемте.

Поднявшись на просторном служебном лифте, Оля с врачом прошли в сверкающий зал.

— Если пожелаете, ваше место вон там, — указал он на застекленный балкон внутри помещения. — Тут за ходом операции наблюдают студенты и желающие… с крепкими нервами, — добавил врач. — День операции вам сообщат.

В таком удрученном состоянии Олю ни тетя Сабрина, ни Сьюзен не видели никогда.

Они, как могли, утешали девушку.

— Все будет хорошо, — успокаивала ее тетя Сабрина. — Смотри на меня. Жива-здорова. Почти год лежачей была. Молодость имеет большие преимущества над старостью. На молодых все, как на кошках, заживает.

Но слова утешения не действовали на Олю. Кирилл в тюрьме, а она тут на берегу теплого моря прохлаждается.

Сьюзен старалась отвлечь подругу:

— Слетаем в Париж? Разыщем отца детдомовской девочки. Сделаем подарок тете Сабрине. Я ей еще не говорила об этом. Если не получится, она будет расстраиваться. Больше тебе скажу, по телефонной книге я уже отыскала два десятка людей с такими же фамилией и именем, как те, что ты мне сообщила.

— Да, и что?

— Обзвонила уже нескольких. Пока ничего.

— Надо отбросить нечернокожих, — подсказала Оля, — список сократится.

— Как ты себе представляешь, я начну разговор с цвета кожи: «Извините, вы не чернокожий мужчина двадцати восьми лет, который зачал в Москве дочь по имени Мадлен»?

— Нет, что ты!

— А как?

— Ты права. Нужно поделикатнее. Давай, я попробую. Может, мне удобнее, я ведь с акцентом говорю по-французски. Мне больше сочувствия. Меньше обид. Я хоть без дела сидеть не буду. А то столько плохих мыслей в голове!

Первый же звонок оказался удачным. Оля попала в точку.

— Видишь, как тебе повезло! — радовалась Сьюзен. — И отец Мадлен отыскался, и обрадовался, что мы поможем ему забрать дочь, и даже не возражал отдать ее тете Сабрине на воспитание.

— Да, сказал, что и сам бы давно ее забрал из Москвы, если бы было на что содержать. Он снимает комнатушку где-то на окраине Парижа. Работа так себе и непостоянная. Родители живут в Марокко, тоже не богачи. Так что все складывается как нельзя лучше. Но могу тебе сказать, что он тоже аккуратно так поинтересовался, какой цвет кожи у тети Сабрины.

— А ты?

— Сказала, что замечательный — и души, и кожи.

— Так и сказала?

— Да.

— Он рассмеялся и объяснил, чего опасается.

— Чего же?

— Одно дело — когда чернокожая девочка живет в коллективе, где дети по природе своей интернационалисты, другое — в семье, где ее могут недолюбливать именно из-за цвета кожи.

— Надеюсь, ты не огорчила его известием, что у вас она пострадала именно из-за этого?

— Конечно, нет. Теперь можно обрадовать тетю Сабрину?

— Нужно! Такого подарка из Москвы она не ожидает. Кстати, давным-давно ей предсказал один экстрасенс, что у нее будет чернокожая девочка. Все посмеялись и забыли, а судьбу действительно не проведешь! Только, как ты думаешь, там у вас получится наверняка?

Оля задумалась.

— Понимаешь, в метриках Мадлен присутствует запись об отце.

— Что это значит?

— Несмотря на то что она уже гражданка России, но имеющая отца во Франции, думаю, он вправе распорядиться ее судьбой.

— А мать принимает участие в решении этого вопроса?

— Нет. Она отказалась от нее. Теперь вместо матери наше государство.

— Государство должно быть заинтересовано в передаче ребенка отцу. Это же логично?

— За государство этот вопрос решают чиновники. Они люди. А люди не всегда поступают по логике, по справедливости.

— А чем же они руководствуются?

— Порой личной выгодой.

— Не понимаю, какая личная выгода, если ребенок остается в детском доме?

— Если в детском доме — никакой, а если можно на разрешении о выезде к отцу что-нибудь заработать…

— Не могу поверить! У них же есть свои дети!

— Есть, и их надо кормить, а денег мало.

— Их за это покарает Бог и их детей тоже, — не найдя больше никаких способов борьбы с несправедливостью, заключила Сьюзен и, задумавшись, спросила: — А много нужно денег, чтобы заплатить этим злым людям?

— Не беспокойся. У меня в Москве, конкретно в этом детском доме, есть контакт.

— Что это значит?

— Директор получает спонсорскую помощь от одного человека. — Оля вспомнила, как Лелька ей рассказывала, что отец Дениса помогает детскому дому, в котором воспитывался Ванечка и продолжает жить Мадлен, чернокожая красивая девочка. Теперь она уже знала точно, что Олег Сергеевич не откажется поговорить с директором и поможет, в чем сможет. — Он оплатил санитарный самолет для Кати.

— Он очень богат?

— Не знаю, наверное.

— А у тебя с ним… — Сьюзен внимательно посмотрела на Олю. Что-то в поведении ее московской знакомой дало ей почувствовать: неспроста богатый человек принимает такое участие в ее делах.

— Нет-нет. Он отец моего бывшего сокурсника. Просто он меценат и хороший человек.

— А он женат?

— Сейчас нет. Ему не везет в личной жизни. У него двое детей от разных жен, ребята живут вместе с ним.

— Матери согласились?

— Конечно, если у него есть возможности, а у них нет.

— Он красивый?

Оля задумалась. Отца Дениса, конечно же, красавцем не назовешь.

— А как ты считаешь, директор вашего медицинского центра красив?

— Конечно, — не задумываясь ответила Сьюзен и с жаром добавила: — Он не просто красив, он потрясающе красив. Знаешь ли ты, скольких людей он с того света вытащил?

— Тогда мой друг тоже Ален Делон.

— О-о! Познакомь!

— Пожалуйста. Могу прямо сейчас, по телефону.

Пришла очередь смутиться Сьюзен.

— Ну я прямо сейчас не готова, нужно себя в порядок привести.

— С кем это ты собираешься ее знакомить? — услышав последние фразы их разговора, вмешалась тетя Сабрина.

— С одним очень хорошим человеком. Но она говорит, что вот так, сразу, не готова.

— Конечно, ей нужно себя в порядок привести, подкраситься, сбегать в салон красоты.

— Тетечка, это же всего-навсего по телефону.

— Детка, все правильно, она ведь настоящая француженка!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

— Встать, суд идет! — раздался голос.

И все присутствующие поднялись с мест. Зал заседаний суда в день слушания дела, которое, несмотря на сдерживание прессы, все же получило широкую огласку, был полон. В первых рядах сидели родители детей лицея, который возглавлял Заломов. На местах, которые обычно предоставлялись родственникам обвиняемого, не было никого. Отец Кирилла Петровича лежал в реанимации. Оля находилась во Франции. Максим на суд допущен не был. Так же как и ученики Заломова. Корреспонденты тихо перешептывались. Вспышки камер были погашены. Телевизионщиков в зал заседаний не пустили.

Кто-то позвонил судье и предупредил: «Нечего позорить всю учебную систему из-за одной паршивой овцы!»

Журналисты, несмотря на предупреждение, ждали сенсаций и держали камеры наготове. Настроенные кем-то, они уже вынесли приговор Заломову.

— Слушается дело… — Судья, серьезный мужчина средних лет, в мантии, скороговоркой, как обычно, прочитал все, что полагалось по протоколу, и обратился к стороне обвинения.

Прокурор, полная женщина в синем форменном костюме, делающем ее фигуру квадратной, визгливым голосом принялась засыпать обвиняемого вопросами.

Директор лицея, с чисто выбритым лицом, как всегда подтянутый, аккуратный, в костюме без галстука, четко и с достоинством отвечал. И чем больше та спрашивала, тем очевиднее становилась абсурдность поступков, которые якобы совершал учитель.

Адвокат, уверенный мужчина, в дорогом, но не броском костюме, что-то быстро записывал «Паркером» в свой блокнот.

Сторона обвинения продолжала нападать:

— Семь лет назад у вас в лицее случилось ЧП, забеременела ученица выпускного класса. Это так?

Адвокат чуть поднял брови и оглянулся на помощницу, сидевшую сзади.

Молодая девушка в строгом черном костюме и белой блузе с отложным воротничком на лету поймала взгляд шефа. С понимаем кивнув, она потихоньку вышла из зала.

— Да. Такой случай у нас в лицее произошел.

— Не были ли вы, всеми уважаемый учитель, причастны к этому?

— К чему? — Голос Заломова звучал ровно.

— Ваша честь, — адвокат приподнялся со своего места, — защита возражает: привлечение этого эпизода не имеющего отношения к делу.

— Это имеет прямое отношение к делу, — возразила прокурор.

— Отвечайте, — постановил судья.

Кирилл Петрович отбивал надуманные поклепы.

Когда настала очередь адвоката, помощница вернулась на свое место. По выражению ее лица было видно, что задание шефа выполнено. Адвокат прочел записку, полученную от нее, и начал:

— Уважаемый суд! Обвинение выступило с неоправданными нападками и намеками на аморальное поведение моего подзащитного, а именно в совращении несовершеннолетней ученицы еще семь лет назад. В свидетели приглашается бывшая ученица лицея, забеременевшая тогда.

Простоватая дородная девушка в цветастом платье принесла присягу.

— Вы знаете этого человека? — последовал вопрос адвоката.

— Да. Заломов Кирилл Петрович. А что?

— Скажите, вы были когда-либо в него влюблены?

— Да вы что? Я уважаю Кирилла Петровича. И во всю эту чушь, что тут плетут, не верю.

— Свидетельница, — судья строго посмотрел на девушку, — суд делает вам замечание.

— Извините, но я не могу на это смотреть!

— Повторяю вопрос: были ли вы с ним в каких-либо отношениях, кроме как ученица и директор? Вопрос понятен? — уточнил судья.

Девушка молчала.

— Вы были с ним близки? — повторила обвинитель.

— Вы что? — В голосе свидетельницы зазвенело справедливое негодование.

— Свидетельница! — Судья вновь остановил девушку.

— Ваша честь, да как она смеет? У меня двое детей. И если бы не Кирилл Петрович, я бы замуж не вышла…

— Вот это место подробнее, свидетель, — заявила прокурор.

— Ну, я гуляла со своим мужем.

— Он еще не был вашим мужем, — перебил обвинитель.

— Ну и что, стал ведь!

— Продолжайте, — приказал судья.

— И забеременела.

— В шестнадцать лет? — взвизгнула прокурор.

— Да, что вам за дело?

— Свидетельница, вы должны отвечать на вопросы.

Строгий окрик судьи возымел действие.

— Хорошо. Да, я забеременела в шестнадцать лет от своего мужа. Зато мой сын родился благодаря Заломову и сейчас учится у него. Ваша честь, почему она меня упрекает? Сейчас сам президент просит всех рожать, и даже деньги за ребенка обещают. Я потом второго родила, и тоже от мужа. И не пытайте меня про всякие глупости о Заломове. Мне даже стыдно это слушать! Кирилл Петрович лучше всех! Он настоящий учитель. Мы с мужем и второго ребенка ему отдадим. Позовите моего мужа, он вам тоже, как я, все про него расскажет! Ему ведь это поможет, да?

— Хорошо. Спасибо, свидетель.

— Я еще могу много примеров привести, какой Кирилл Петрович настоящий, сколько он всем помог, — не унималась девушка.

— Спасибо, свидетель, вы дали исчерпывающий ответ. Переходим к следующему эпизоду. У меня вопрос к обвинению: проводилась ли в ходе следствия медицинская экспертиза пострадавшей?

— Что вы имеете в виду? — вскочила с места прокурор.

— Я имею в виду: проводилась ли экспертиза спермы, то есть я прочел в деле, что незадолго до аварии у потерпевшей состоялся половой акт. Если обвинение утверждает, что Екатерина Земцова находилась в близких отношениях с моим подзащитным, то можно предположить, что сперма принадлежит последнему. Ясности по этому вопросу в деле нет.

— Обвинение считает это несущественной деталью, так как девушка не была изнасилована. Она добровольно пошла на контакт.

— Вопрос: с кем? — заметил адвокат.

— Протест! — вскочила прокурор.

— Отклоняется, — отрезал судья.

— Защита настаивает на существенном значении экспертизы. Вопрос я задал неспроста. Дело в том, что имеется свидетель, который видел Заломова именно в то время, когда случилась авария. Причем в противоположном конце города. Это соседка моего подзащитного по квартире.

— Свидетель? — Прокурор подняла выщипанные брови. — Обвиняемый сам признался, что свидетелей у него нет, что, с его слов, в это самое время он находился у себя в квартире один.

— Пригласите свидетеля, — перебил обвинителя судья.

— Приглашается Кочетова Полина Дмитриевна. Прошу.

После принесения присяги адвокат приступил к допросу:

— В день аварии видели ли вы вашего соседа Заломова?

— Видела.

— Расскажите подробнее, как, при каких обстоятельствах, в котором часу это было?

— Мы сидели с соседками на лавочке. День стоял теплый. Я как раз посмотрела на часы, потому что мой сериал должен был начинаться.

— Сколько было время?

— Четырнадцать тридцать.

— Хорошо. Что было дальше?

— Как раз Кирилл Петрович с работы возвращался.

— Вы не заметили ничего необычного?

— Ничего, как всегда, шел с кейсом в руках, думал о чем-то. Даже меня не заметил.

— А вы, значит, его увидели?

— Да.

— Поздоровались?

— Конечно. Я даже спросила, как чувствует себя его папа. Он ведь в больнице последнее время лежит. У него с сердцем плохо.

— Итак, вы с ним поздоровались, и что?

— Ничего, он зашел в подъезд. Я пошла смотреть сериал.

— А соседки его видели тоже? — задала вопрос обвинитель.

— Нет, к сожалению, они ушли чуть раньше. А я решила свежим воздухом еще подышать.

— Свидетель, почему вы утверждаете, что все это время обвиняемый находился дома?

— Я заходила к нему в квартиру и просила настроить телевизор. У нас в доме антенна барахлит. Мы в домоуправление жаловались, но они…

— Свидетель, в котором часу это было?

— Перед самым окончанием сериала.

— Сколько он идет по времени?

— Час плюс тридцать минут реклама. Только в этот раз где-то террористов поймали. Поэтому фильм прервали, сообщение было о срочном информационном выпуске, потом сериал пошел дальше.

— Значит, у него примерно часа полтора было. То есть в тот период он мог быть вне поля вашего зрения?

— Протестую, ваша честь, — возразил адвокат.

— Нет, я отвечу прокурору. Да, я не видела Кирилла Петровича примерно более полутора часов.

— Уточните, свидетель.

— Я не видела, но слышала, — повторила свидетель, — потому что у нас и стены тонкие, и перекрытия деревянные. Я человек одинокий. Всегда слышу, есть ли соседи в квартире. Даже отличаю кто: отец или сын.

— Как?

— По походке. У Кирилла Петровича твердая походка. У меня даже в серванте посуда позвякивает. Слышно.

— Спасибо.

— У меня вопрос к свидетельнице, — опять встала прокурор.

— Прошу.

— Ваша честь, у меня нет сведений о состоянии здоровья свидетеля, но у меня есть вопрос. Сколько вам лет, свидетель?

— Семьдесят четыре года.

— Смею утверждать, что в таком возрасте невозможно по слуху определить человека за стенкой. Да еще по походке. Свидетель ведь не музыкант.

— Я не музыкант, но у меня хороший слух. Я до сих пор в хоре пою.

— Позвольте спросить: в каком?

Шум в зале заставил судью стукнуть молотком.

— Прошу о тишине.

— Возражаю, — воспротивился адвокат.

— Принимается.

— Ваша честь, прошу вызвать еще двух свидетелей.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Слушание дела длилось уже несколько недель. Зал заседания не пустел. Лелька каждый раз являлась сюда, как на работу, чтобы вечером обо всем доложить Ольге по телефону. Пока еще она находилась во Франции, ожидая операции Кати Земцовой. Но сообщения от Лельки поступали неутешительные.

Лельке казалось, что все происходящее в суде было похоже на шахматную партию, кем-то заранее тщательно продуманную. В роли короля, конечно же, пребывал Заломов. Плотная, тяжелая женщина-прокурор, двигающаяся только по прямой, словно ладья, время от времени объявляла королю шах.

Адвокат, делая зигзагообразный ход конем, каждый раз прикрывал короля. Выстроить защиту таким образом, чтобы отвести удар от короля и перевести сражение на поле противника, не удавалось.

— Здесь так не хватает тебя, — высказав свое предположение о шахматной игре, расстроенно вздыхала по телефону Лелька.

— Меня ты назначишь ферзем? — грустно поинтересовалась Ольга. — Все обследования закончены. День операции уже известен. Я дождусь… и уж тогда.

— Что говорят врачи?

— Что говорят, что говорят? — повторила Ольга. — «Сделаем все, что в наших силах!»

— Как там дела у Сьюзен? Мы с Ванечкой уже свою часть работы выполнили. Знаешь, если бы не директор детдома, ничего бы у нас не вышло! Отец Дениса все время в контакте. Понимаешь, о чем я?

— Передай ему от меня спасибо.

— Угу, — пробурчала не очень-то довольная такой холодной благодарностью Лелька.

— А Кириллу, если получится, привет.

Сьюзен с Лелькой занимались документами для выезда чернокожей девочки Мадлен на родину отца. Желая сделать тете Сабрине сюрприз, ни Ольга, ни Сьюзен не посвящали ее в свои хлопоты. Девочку тоже. В случае неудачи не хотелось ее огорчать. Она, как каждый ребенок, мечтала о семье. Сьюзен несколько раз летала в Париж на встречу с отцом Мадлен. Лелька с Ванечкой тоже простаивали в детских комиссиях, уточняя правила вывоза ребенка и собирая соответствующие справки.

— Сьюзен сама планирует поездку в Москву. Может, мы вместе прилетим. — В голосе Оли теплилась надежда.

— Оль, мне так противно слушать это вранье на суде. Если бы можно было не ходить!

— Кто же мне докладывать обо всем будет?

— То-то и оно! Ладно, помучаюсь.

Однако день, когда мучения станут совсем нестерпимыми, был еще впереди.

На следующем заседании обвинения вышли за рамки Лелькиного понимания. Вызванная для дачи показаний старая учительница истории, которую Кирилл Петрович освободил при захвате детей, поразила всех.

— Я очень уважаю Кирилла Петровича, — принеся присягу, уверила она суд, — но, со слов Кати, знаю, что она действительно была в него влюблена. А также, что молодая учительница Ольга Алексеевна уговаривала девочку отстать от директора.

— Отвечал ли ей Заломов взаимностью? — спросила прокурор.

— Катя четкого ответа на этот вопрос не давала, — ответила свидетельница.

— Набирая детей в группу для поездки в летний лагерь, приглашал ли обвиняемый кого-нибудь конкретно? — напирала сторона обвинения.

— Возражаю, ваша честь. — Адвокат привстал с места.

— Продолжайте, — не согласился с ним судья.

— Катя признавалась, что он уговаривал ее поехать в летний лагерь…

— Дело в том, ваша честь, — вмешался адвокат, — мать девочки не могла обеспечить ей полноценный отдых.

— Полноценный, включая секс с учителем? — съехидничала прокурор.

— Протестую. — Защита не могла сдержать возмущения.

— Протест принят.

— Она рассказывала, чем они там занимались?

— Я не спрашивала.

Адвокат возмутился:

— Как же так, вы, коллектив учителей престижного лицея, отправляете детей в лагерь и не интересуетесь, чем они там занимаются?

— Но мы ведь ничего не знали… — Учительница растерянно развела руками.

— Свидетель, вы не знали, можно ли положиться на человека, который подменил вас в качестве заложника?

— Понимаете, там, на Севере, была экстремальная обстановка, наверное, любой мужчина мог бы так поступить.

— Любой мог, а он поступил! Свидетель, вы подтверждаете, что мой подзащитный спас вам жизнь?

— Если бы я не покинула дом, то, как и он, осталась бы жива, и мне бы тоже достались лавры героя.

— Свидетель, у меня на руках заключение врачей о вашем состоянии здоровья. Неужели вы не отдаете себе отчет, что при ваших заболеваниях: гипертония, ишемическая болезнь…

— Возражаю, ваша честь, — заявила прокурор, — перечень болезней свидетельницы не имеет отношения к делу.

— Почему же? Это характеризует моего подзащитного как порядочного человека, пришедшего на помощь не только детям, но и больной женщине… Прошу приобщить медицинские заключения к делу. Еще у меня на руках имеется документ, подтверждающий, что в день, когда Заломов спасал заложников, во Дворце бракосочетаний его ждала невеста. Он фактически поступился своим личным счастьем ради вас и детей, рисковал жизнью.

— Протест отклонен, документы приобщаются к делу, — стукнул молотком судья. — Свидетель, продолжайте.

— Я же вам сказала, что благодарна Кириллу Петровичу, но суд желает разобраться в моральном облике нашего директора, и я вместе с ним.

— У вас лично есть факты, подтверждающие близость потерпевшей и моего подзащитного?

— Возражаю.

— Отвечайте, свидетель.

— Нет.

— У вас есть сомнения в том, что Заломов и Ольга Алексеевна были влюблены друг в друга?

— Вопрос не имеет отношения к делу, — взбеленилась прокурор.

— Отвечайте, свидетель.

— Со стороны Заломова… — женщина задумалась, — нет, пожалуй, нет!

— А со стороны Ольги Алексеевны?

— Конечно, она в него влюблена.

— Почему вы так считаете?

— Ну, она прилетела к нам туда, на Север, во время операции по освобождению. А что касается директора, никогда не видела проявлений его чувств к ней.

— А к потерпевшей Кате Земцовой?

— Ну ведь все говорят, что было?

— Вы лично видели? — наступал адвокат.

— Нет. — Учительница поджала губы.

— У меня вопросов к свидетелю больше нет.

Лелька не могла дождаться конца заседания. Она извертелась на своем месте. Такой подлости от преподавателя истории она никак не ожидала.

— Вот стерва! — возмущалась она по телефону Ольге. — И ради этой старой коровы он не прилетел на свадьбу в Москву!

— Она не может простить, что он отправил ее на пенсию. И вообще женщин в лицей не берет, а вот меня…

— Ну как это может быть? Человеку тюрьма, а она личные счеты сводит!

— Она такая! — устало согласилась Оля. Поступку учительницы истории она не удивилась. Оля помнила провокацию со «взяткой» от Кати, в которой коллега принимала самое непосредственное участие.

— Кирилл, будь на ее месте все равно кто, поступил бы точно так же! — уверила она подругу. — Потому что с таким грузом не мог бы дальше жить.

— Зато теперь может! — пробормотала Леля.

— Что? Я не расслышала?

— Я так, про себя. Знаешь, мне один журналист настучал, что завтра будет решающий день.

— Почему?

— У прокурора какой-то важный свидетель объявился.

— Кирилл не должен бояться свидетелей. Это очередная липа!

— Посмотрим.

— Звони мне вечером.

На заседание Лелька пришла вместе с Ванечкой.

После первого же вопроса свидетелю Ларисе Скобцевой в зале суда повисло гробовое молчание. Того, что жена известного политика Шведова выдаст такую бомбу, никто не ожидал.

— Вы подтверждаете, что близко знали Заломова еще со студенческой скамьи?

— Да.

— Максим Скобцев, ваш сын, является биологическим сыном Заломова?

— Да.

Тихий ропот в зале суда перешел в гул, нарастая, он превратился в гвалт.

— Прошу тишины. — Судья, стукнув молотком по столу, остановил хаос.

— Возражаю! Свидетельница сообщает сведения, не подлежащие разглашению. У мальчика имеется отец, который его воспитал, — стараясь перекричать зал, выступил адвокат.

Обвинитель среагировала мгновенно:

— Свидетельница, ваш сын знает об этом?

— Да, — тихим голосом отозвалась Лариса.

— Вот видите, это не является ни для кого тайной. Свидетель, — продолжила прокурор, — расскажите подробно, Заломов вас бросил с ребенком на руках?

— Возражаю, ваша честь. Обвинение навязывает свидетелю ответ.

— Отклоняется.

— Он ведь вас бросил? — продолжила прокурор.

— Да, — растерянно озираясь, проблеяла Скобцева.

— Сколько лет тогда было ребенку?

— Три-четыре месяца, я точно не помню.

— Ваш брак не был зарегистрирован?

— Нет.

— И вы вынуждены были воспитывать его без отца, который ни разу не поинтересовался сыном?

— К сожалению.

— Сейчас, когда судьба свела их, я имею в виду отца и сына, как себя повел Заломов?

— Он собирается его отнять у меня! — Эту фразу Лариса произнесла с искренним возмущением.

— Конечно, когда мальчик стал взрослым и все хлопоты по его воспитанию взял посторонний мужчина, можно и признать отцовство! — ерничала прокурор.

— А до разрыва какие у вас были с моим подзащитным отношения? То есть как он себя вел?

— Плохо!

— Подробнее, пожалуйста, — подключилась прокурор.

— Ну, как вел? Его вечно куда-то тянуло.

— Из семьи, к другой женщине? — уточнил адвокат.

— Ну да.

— То есть вы подтверждаете его непостоянство по отношению к семейной жизни?

— Конечно. То на Байкал собирался, то вообще в какую-то глушь.

— Чем он мотивировал такие желания?

— Якобы там не было учителей.

— А вас он приглашал поехать с собой? — не выдержал адвокат.

— Я еще не сошла с ума!

— Свидетель, суд требует уважения.

— Конечно, приглашал.

— Но вы ответили ему отказом?

— Это была уловка, — опять вмешалась прокурор. — Обвиняемый знал, что она беременна и не могла поддаться его авантюрам.

— Ваша честь, уехать из столицы в глубинку, а не наоборот не является авантюрой, — заметил адвокат. — Скорее, это романтика. Желание молодого учителя быть там, где он нужнее. Тому подтверждение героический поступок моего подзащитного. У меня вопрос к свидетелю: вы рассказали о беременности моему подзащитному?

— Мужчина, с которым живешь, и так должен знать, чувствовать, в конце концов. — Лариса, осмелев вконец, капризно дернула плечиком.

— Да или нет?

Лариса посмотрела на Заломова, обвела глазами зал словно в поисках правдивого ответа и уставилась на прокурора. Свинцовый взгляд крупной женщины ее подстегнул. На предварительном следствии ей объяснили, как себя вести… если она хочет спасти сына.

— Да.

— И что он на это?

— Он уехал.

— Уехал, бросил вас беременной?

— Ну да.

— Больше он вас с сыном не видел?

— Нет.

— Ваша честь, минуту назад свидетельница сообщила, что когда они расстались, ребенку было три-четыре месяца. Так? — Адвокат посмотрел на явно нервничающую женщину.

— Да, то есть нет. Я просто не добавила, что он был в утробе.

— То есть у вас была беременность три-четыре месяца, я вас правильно понял?

— Да.

— Итак, вы сообщили ему о беременности, а он бросил вас и уехал?

— Да.

— Куда, не припомните?

— Забыла. Столько лет прошло!

— Я вам напомню. У меня имеется справка о том, что Заломов в это время был призван и находился в армии.

Шум в зале заставил судью прервать заседание.

— Перерыв! — Он яростно стукнул молотком по столу.

— А я? — Лариса оставалась за трибуной.

— Свидетель, можете отдохнуть.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

В последний день судебного заседания прокурор при полной тишине зала с пафосом зачитала письмо Кати Земцовой, на котором выстроила свою пламенную обвинительную речь, потребовав для Заломова внушительный срок лишения свободы.

— Это неправда! Это преднамеренная ложь! Фальсификация!

Громкие выкрики присутствующих вызвали на лице прокурора саркастическую улыбку: «Дело выиграно! А вы тут можете обкричаться!» Она чувствовала поддержку судьи, видела бессилие адвоката.

Вдруг боковая дверь зала заседаний приоткрылась, и в нее бесшумно проскользнула Оля. Она в нерешительности потопталась у входа и, найдя глазами помощницу адвоката, пробралась к ней. Пошептавшись о чем-то с Олей, помощница протянула адвокату лист.

— Ваша честь, — адвокат приподнялся с места, — мне только что сообщили, что Катя Земцова после удачной операции в медицинском центре Франции пришла в себя и дала показания в присутствии нашего консула.

Громкий шум в зале заглушил выкрик прокурора: «Протестую!»

Судья, сделав беспристрастное лицо, и снова стукнул молотком по столу:

— Прошу представителей обвинения и защиты подойти ко мне.

— Я возражаю, ваша честь, — рьяно начала прокурор, — требую заключения психиатра, других врачей о вменяемости и дееспособности пострадавшей.

— Ваша честь, медицинский консилиум, состоящий из мировых авторитетов, подтвердил ее дееспособность.

— Так быстро?

— Не быстро! Мы как раз этого и ждали. После операции прошло время. Девочка пошла на поправку. Прошу заслушать еще одно свидетельское показание, которое даст невеста Заломова.

— После завершения процесса не положено заслушивать свидетелей, — как могла, сопротивлялась прокурор.

— Я не вправе отказать такому важному свидетелю, — сообщил, к неудовольствию обвинения, судья. Чувствовалось, что он был обескуражен. Процесс практически казался завершенным.

Представители сторон вернулись на свои места.

— Дамы и господа, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами предоставляю слово свидетелю защиты, Ольге Алексеевне Роговой.

— Вы знаете этого человека? — После формальностей адвокат указал Оле на Кирилла, который, несмотря на то что его судьба, казалось, была решена и через несколько минут его ждал обвинительный приговор, продолжал гордо держать голову.

— Уважаемый суд! Прежде чем вам объявят имя того, кто сидел в тот злополучный день в «феррари» за рулем с Катей Земцовой, хочу сказать о лучшем учителе и человеке, которого я только знала.

— Ваша честь, — вдруг сообразила прокурор, — свидетель — заинтересованное лицо, потому что является невестой обвиняемого. Она не вправе произносить здесь пламенные речи в его поддержку. Это некорректно. Это может увести суд в сторону, сбить с толку, отвести от принятия справедливого решения.

— Уважаемый суд, — адвокат посмотрел на кого-то в зале и продолжил, — защита предвидела такое, а потому хочу заявить, что Ольга Алексеевна может беспристрастно отнестись к делу, потому что является бывшей невестой Заломова. К сожалению, сорвавшаяся по известным вам причинам свадьба развела их. На сегодняшний день Ольга Алексеевна обручена с другим человеком.

— С кем, позвольте узнать его имя? Чем вы можете подтвердить?

— Со мной, — с места поднялся солидный господин с умным, проницательным взглядом. Он представился. Это был Олег Сергеевич, отец Дениса.

— Это правда? — Прокурор высоко подняла свои выщипанные брови.

Ольга на одну секунду скользнула взглядом по неожиданно объявившемуся жениху и остановилась на адвокате. Его глаза выражали настойчивую просьбу.

— Свидетель, напоминаю вам, вы находитесь под присягой и несете ответственность за ложные показания.

— Это правда, ваша честь, — выдохнула Ольга.

— Ваша честь, утверждение голословно, свидетель ничем подтвердить этого не может, — вскочила прокурор.

— На обручение Олег Сергеевич подарил мне вот это кольцо с сапфиром! — Ольга подняла руку и показала всем переливающийся синевой сапфир в обрамлении бриллиантов.

— Такое просто так никто не подарит! — раздалась реплика в зале. — Пусть говорит!

— Продолжайте, свидетель.

— Кирилл Петрович Заломов никогда не смог бы совершить поступка, в котором его обвиняют. Жизнь и судьба ребенка для него священны… — Ольга не могла остановиться, она говорила и говорила. Все слушали ее затаив дыхание.

Судья не прерывал, несмотря на яростные протесты прокурора.

— Он настоящий педагог, настоящий учитель, и, что самое важное, он настоящий мужчина. Заломов — мужчина высшей пробы! — завершила свою речь Ольга. — Уверена, что если бы Катя Земцова была тут, с нами, она бы подтвердила каждое мое слово, произнесенное о Заломове. На горе преступнику, который, я уверена, сядет на скамью подсудимых вместо Кирилла Петровича, девушка выжила и в скором времени станет здоровой.

Зал разразился аплодисментами. С мест кричали:

— Кто же, кто же в самом деле был рядом с Катей?

— Шведов Артур Владимирович.

Люди вскочили с мест. Журналисты вопреки запрету на съемку защелкали камерами.

— Ваша честь, можно мне зачитать показания Кати Земцовой?

Судья кивнул.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Олю с Кириллом в загсе расписали без очереди.

— Я знала, что ты не поверишь. Ты ведь не поверил про Олега Сергеевича?

— Нет. — Заломов рассмеялся, и Оля обнаружила, что она впервые слышит его смех. После победы на суде ее любимый пребывал в прекрасном настроении. — Я верю во все хорошее. А если по-честному, знаю тебя и доверяю.

— Мне казалось, что мы долго не сможем теперь пожениться.

— Почему?

— Он ведь выручил нас. А я его подведу. Нехорошо. Получается, он не человек слова. А впрочем, я могла ведь передумать? — Оля хитро посмотрела на Кирилла.

— Конечно, только в этом случае подарок с сапфиром… — Заломов показал на кольцо, которое Оля продолжала носить.

— Он подарил мне его в знак дружбы, добрых человеческих отношений. И оно принесло мне счастье, — уверенно сказала Ольга. — Я уже знаю, для кого его сохраню.

— Для кого?

— Я подарю его на свадьбу Мадлен. Тетя Сьюзен выдаст ее за лучшего французского винодела, молодого, красивого и богатого.

— Ты говоришь о чернокожей девочке, что забирают из детского дома?

— Да. Думаю, что мой названый жених не будет возражать.

— Это еще почему?

— Он добрый, широкий и умный человек.

— И все-таки он надеялся на тебя?

— Он тоже передумал! — Оля засмеялась счастливым смехом. — Теперь у него любовь со Сьюзен, и они вместе летят в Париж.

Кирилл удивился:

— С француженкой, которая приехала за Мадлен?

— Совершенно верно. Они полюбили друг друга с первого взгляда, как в сказках. Она уже свадебное красное платье готовит.

— Почему красное?

— Она искусствовед, занимается историей костюма. Выкопала где-то из наших источников, что белый свадебный цвет пришел к нам из Европы. А она старается облачиться во все русское. Утверждает, что первоначально цвет русского свадебного наряда был красный — символ солнца, жизни, плодородия. Она вообще восхищается богатством наших убранств. Сейчас ее воображение захватили драгоценные украшения на головных уборах царствующих особ и собольи шубы бояр. Целыми днями пропадает в музеях, в Оружейной палате. Ты не представляешь, она просто одержимая.

— И красивая! Похожа на Патрисию Каас, — заметил Заломов.

— Да ну? — ревниво протянула Оля. — Я никогда не задумывалась. Знаю ее с детства, а впрочем, ты прав. Но я ведь красивее?

— Ты моя любимая. Это совершенно другое. Я люблю тебя. Не помню, говорил ли я тебе когда-нибудь об этом?

— Можешь сказать еще тысячу раз.

— Ты потрясающая… ты мой талисман. — Кирилл взял ее лицо в свои сильные ладони. Глаза его были решительны и серьезны. Он, словно скульптор, чувствовал каждую ее черточку.

— А ты мой мужчина…

— Я знаю, я…

— Мужчина высшей пробы, — дурачась, произнесли они хором.

ЭПИЛОГ

Артур Шведов был осужден на длительный срок. Адвокатам удалось добиться в Верховном суде смягчения приговора. В колонии его навещают дети от первого брака.

Максим после суда остался жить с матерью, окончил лицей с золотой медалью и поступил в престижный вуз. Он часто проводит время у отца, который его воспитал, и в семье Заломовых.

Лариса Скобцева, потрясенная событиями, расторгла брачный союз со Шведовым и не предпринимала больше попыток выйти замуж. Она является спонсором и членом попечительского совета Фонда психологической помощи детям, склонным к суициду.

Катя Земцова после длительной реабилитации во Франции вышла замуж за своего лечащего врача, молодого и талантливого нейрохирурга, и осталась жить на берегу Средиземного моря. Она окончила курсы и работает в медицинском центре.

Сьюзен вышла замуж за Олега Сергеевича, отца Дениса. Они живут в его загородном доме под Москвой. Сьюзен работает над темой древнерусского костюма. Время от времени выезжает читать лекции в Парижской академии искусств.

Денис женился на обладательнице титула «Мисс Очарование» и стал ее продюсером.

Мадлен подрастает в доме тетушки Сабрины и учится в одном из самых дорогих коллежей Франции. Красавицу непоседу обожают подруги. Отец Мадлен часто навещает дочь.

Лелька вышла замуж за Ванечку. Он окончил вуз и работает в фирме Олега Сергеевича.

Даша с Машей с помощью Сьюзен учатся во Франции. Они собираются стать модельерами.

У Кирилла Петровича и Ольги родилась дочь. Они живут с отцом Кирилла.

Петр Романович поправился от болезней и все время проводит с внучкой. Считает, что она копия его жены, то есть похожа на бабушку: веселая и спокойная.

Бабушка Ольги, Татьяна, умерла и похоронена рядом с мужем, великим хирургом Алексеем Роговым. По ее просьбе на надгробном памятнике высечены слова: «Я уношу с собой королевский титул твоей любимой. До встречи на небесах!»

Лицей, в котором продолжает директорствовать Заломов, получил международное признание и включен в топ-список европейских образовательных центров.

Content

Людмила Леонидова
Мужчина высшей пробы

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ЭПИЛОГ