Святослав Логинов

Ось Мира

Ветер срывал пену с верхушек волн, и она горькими брызгами оседала на лице и одежде. Чайки, подобные клочьям пены, метались низко над водой, наполняя воздух скрипучими неживыми криками. Порой какая-нибудь из этих птиц зависала над самой лодкой, уставясь чёрными бусинами ничего не выражающих глаз. Вряд ли чайкам часто доводилось видеть в этих краях людей, но они ничуть не удивлялись, продолжая свои бессмысленные метания над холодной пучиной.

Скорн неутомимо грёб, каждый мощный рывок вёсел толкал лодку к берегу, откуда прилетели белые птицы.

Искристая снежность пены и чаек, кружевного припая и ледников на склонах невысоких гор. Свинцовость воды, неба, близящихся береговых камней. Всякий иной цвет здесь был выморожен.

Лодка ткнулась носом в берег; жёстко захрустел лёд. Скорн соскочил в воду, принялся выталкивать лодку за полосу прибоя. Вода захлёстывала ему в сапоги, но великан не обращал внимания на такие мелочи. Всё было как всегда, и только я видел, что глаза у Скорна тусклые. Надо было бы помочь Скорну, но я был слишком занят: обеспечивал нормальную высадку. Ветер бил зло, резкими порывами, и волны должны были разбить лодку о камни, покрытые скользкой коркой льда, утопить то немногое, что мы везли с собой, и как следует выполоскать нас обоих в ледяной купели. Однако благодаря моим стараниям мы причалили мягко, словно возвращались с вечерней прогулки по тихому Истельнскому озеру.

Кто-то сейчас катается там, любуясь медленно меркнущим закатом?

Я соскочил прямо на камни и только тогда принялся помогать Скорну оттаскивать лодку за усыпанную водорослями линию прибоя, где волны не могли бы достать её даже во время бури. Лодка больше не понадобится, если я уйду с острова, то не на лодке, но во всяком деле должен быть порядок, поэтому лодку надо оттащить от воды и перевернуть килем вверх, вещи разобрать, разбить лагерь и разжечь костёр из просушенного ветром плавника. Скорн умел всё это делать лучше меня, и он делал, лишь глаза оставались тусклыми.

Костёр жарко горел, в котелке булькало пшено, щедро сдобренное салом. Из рундучка я достал флягу, к которой мы давно не прикасались, протянул Скорну. Тот покачал головой:

– Не хочу, – и добавил слова, которых я прежде от него не слышал: – Устал.

– Ничего, – сказал я. – Мы всё-таки добрались сюда. Теперь можно отдохнуть. Спи. Этой ночью караульным буду я.

Скорн растянулся на одеялах, которые мы провезли через море сухими, и уснул мгновенно, как умеют засыпать люди, знающие, зачем они живут.

Я сидел, глядя на его лицо. В этой жизни всё когда-нибудь наступает в последний раз, и я знал, что утром Скорн не проснётся. Ему было далеко за девяносто, немногим удаётся дожить до такого возраста. Скорн служил мне верой и правдой, а я дарил ему силу и несокрушимое здоровье. Но бессмертия не может даровать никто. Скорн и сейчас был способен без устали грести и, не опасаясь хвори, спрыгнуть в ледяную воду, но душа его устала жить. Ещё несколько дней назад он должен был мирно умереть во сне, и я не знаю, где он находил силы, чтобы двигать своё могучее тело.

Не так трудно заставить его двигаться и дальше, но подобные штуки сродни некромантским мерзостям. Поступить так было бы слишком жестоко по отношению к человеку, который был для меня больше чем слугой. Пусть спит. Дальше я пойду один.

Утром я похоронил Скорна. У подножия пологой скалы вырыл могилу, а в скалу вонзил меч, с которым Скорн не расставался много лет. Теперь меч будет указывать место, где покоится богатырь. Вряд ли здесь скоро появятся люди, и вряд ли среди них найдётся тот, кто сможет вырвать меч из камня, но подобные мелочи меня не заботят. Добыть меч сможет лишь достойный его, а случится ли это через неделю или тысячу лет – не всё ли равно? Потратив ещё малую толику магической силы, я наложил на рукоять безвредное заклятие. Теперь добывший меч будет знать, что имя мечу – Скорн, а прежний его владелец лежит под этим камнем. И, значит, через неделю или через тысячу лет на этом месте будет справлена тризна. Мёртвый дождётся, ему ждать не докучно.

Здесь я ещё мог колдовать… или уже мог – это смотря о чём беспокоиться в первую очередь.

* * *

Благодатный Истельн – край не слишком большой. Столица, лежащая на берегу пресноводного Истельнского озера, и тут же, рядом, по ту сторону неширокого перешейка, Мальц – единственный морской порт и единственная серьёзная крепость на всю страну. Сейчас два городка практически слились, и приезжие считают, что Мальц – просто припортовый район. Больше городов в стране нет; имеются два торговых села на караванных путях, уходящих в глубь материка. Сёла эти славятся своими ярмарками и дохода приносят больше, чем столичная таможня. В отрогах Тимена – медные рудники и серебряные прииски. Вдоль берегов Истела – реки, давшей название стране и впадающей в Истельнское озеро, – соляные копи. Прохладное лето, мягкая зима. Частые дожди и плодородная почва, на которой растёт всё, что вздумается посадить земледельцу. Крошечные деревеньки без счёта и развалины древних замков едва ли не на каждом холме.

В минувшие века здесь гремели нешуточные битвы, каждый князёк, местный или из сопредельных стран, мечтал наложить лапу на достатки мирных жителей. Благосостояние расточалось дымом пожаров, население гибло, а бароны не становились богаче. Так продолжалось до тех пор, пока жители села Благое не обратились к одному из великих магов.

Чем мужики могут соблазнить волшебника? Абсолютно ничем. У серьёзного колдуна есть всё, что могут предложить люди, и многое сверх того. Но крестьяне, измученные и разорённые бесконечными войнами, нашли подход к магу Гверчиану, обещав ему свою любовь и верность.

Всякий из великих магов может при желании захватить власть в приглянувшемся королевстве, но при этом он останется узурпатором, которому в лицо кадят фимиам, но втайне ненавидят. Гверчиан первым из магов стал истинным владыкой. Барон, которому принадлежало село, как раз в ту пору умер бездетным, его сосед, предъявивший права на выморочное имущество, был вдребезги разбит войсками северных князей и сам погиб в сражении, а это значит, что селу и окрестным хуторам вместо зимней ярмарки следовало ожидать полного разорения. Герцог Истельнский ещё мог бы сохранить село, а северяне не были заинтересованы ни в чём, кроме военной добычи.

Неудобства, связанные с пребыванием в округе великого мага, не идут ни в какое сравнение с разбоем княжьих отрядов. Неудивительно, что благовские мужики и остатки дружин покойных баронов приняли Гверчиана с радостью и почтением.

Северный союз немедленно распался, мародёры бежали, истельнский герцог прислал посольство, до чего прежде не снисходил. Колдун поселился в одном из баронских замков, второй был окончательно разрушен. В скором времени подобная судьба постигла и замки остальных соседей. Добром или неволей бароны и князьки теряли свои владения, превращаясь в обычных дворян и перебираясь по большей части в Истельн, под крыло к радушному герцогу. А лет через сто самым мирным образом произошло объединение Истельна и владений Гверчиана. Возникло новое королевство, которое не развязывало войн, но нападать на которое очень не рекомендовалось. Часть времени король Гверчиан проводил в столичном дворце, но куда чаще обитал в бывшем баронском замке, где занимался делами колдовскими.

Большинство великих магов – люди бесприютные. Они скрываются от своих собратьев в горах и пустынях, а причиной тому – их тайные умения. Наколдованное место ценится среди магов ничуть не меньше, чем хорошо обжитое место среди простых людей. Никому не хочется распахивать целину, строить дом на пустоши… Зачем, если можно получить готовое? Точно так же постаревший маг, если его убежище становится известно коллегам, подвергается непрерывным атакам молодых волшебников, желающих поживиться всем, что накопил старик за долгие годы.

Судьба Гверчиана оказалась иной. Его действительно любили, и даже когда маг-король состарился и одряхлел, соперники не осмеливались появляться в пределах Истельна. Любовь простых людей действует сильнее любых охранных и даже боевых заклинаний, это факт общеизвестный. Неясно, правда, как заслужить эту любовь…

После смерти правителя граждане Истельна пригласили на царство другого мага из числа великих, и тот продолжил политику предшественника. Другие маги тоже пытались создать свои государства, так что история знает эпоху королей-чародеев, но ни у кого не вышло то, что получилось у Гверчиана. Люди охотно пользовались благодеяниями, которыми осыпал их государь, но дарить ему свою любовь не спешили. А в Истельне у детей с самого рождения воспитывали чувство любви и признательности к мудрому правителю, который в дела правления считай что и не вмешивался. Традиция – великая вещь.

Так родилась прекраснейшая на свете страна – благодатный Истельн. Здесь не случалось засух и наводнений, не бушевали лесные пожары и не взрывались огненные горы. Землепашцы здесь процветали, ремесленники преуспевали, торговцы богатели. Ссоры и закулисные интриги случались только в ту пору, когда решалось, кого пригласить на место умершего короля. Но бывало такое редко; великие маги живут долго.

Я был пятым владыкой Истельна и первым, кого свергли в результате дворцового переворота.

Будем объективны: всякого, кто добился завидного положения, непременно кто-нибудь мечтает свергнуть. Такова реальность, к ней надо быть готовым, и если тебя действительно свергли, то в первую очередь виноват в этом ты сам. Что, впрочем, не исключает ненависти и мести по отношению к тем, кто воспользовался твоими ошибками.

Главной моей ошибкой было то, что я слишком много наобещал добрым гражданам Истельна, когда они решали, кого именно пригласить на царство. И, хотя я делал для страны много больше, чем мои предшественники, нашлись недовольные. Самое смешное – да-да, предательство тоже бывает смешным! – что больше всех негодовали по поводу пещерных тварей, которых я не сумел усмирить, столичные бездельники, в жизни не видавшие ни пещер, ни рудников. И так в большом и малом: тот, кто реально сталкивался с трудностями, умел понять и оценить мои усилия, а сидящий в тепле и безопасности бухтел и выражал недовольство. Спокойными оставались только крестьяне, которые всегда спокойны, покуда им реально не мешают жить.

Мой обидчик, маг Галиан, воспользовался каждым моим недочётом, он использовал даже сходство своего имени с именем великого Гверчиана.

Даже сейчас, когда мне пришлось бежать из страны, мне трудно называть Галиана соперником. Выскочка и завистник – другого наименования для него нет. Я знал о его чувствах, знал, что он мутит воду в столице и приграничье, но не принимал эти потуги всерьёз. Куда как больше меня занимал вопрос, как проложить безопасный путь для кораблей, идущих вдоль Риверской банки. Ежегодно там садилось на мель до десятка судов, и я обещал мореходам помощь.

А Галиан – что он может? Взять мой колдовской замок ему не по силам, а нападать на меня в городе – кто ж на это решится? Это будет большая кровь, разорение жителей, всеобщая ненависть. Виновник подобной катастрофы не сможет править Истельном, маг уровня Галиана обязан понимать такие вещи.

Как оказалось, Галиан понимал это слишком хорошо и извращённо. Столица взбунтовалась, когда я находился в замке, то есть формально был во всеоружии. Раздавить Галиана с его колдовскими штучками было бы делом одного дня, но Галиан послал на штурм замка не ледяных солдат, не зачарованных духов и не огненные смерчи, а одураченных жителей столицы. Подобное воинство не способно запугать даже самый сонный гарнизон самой занюханной фортеции, а уж мои могучие старики, гвардия, охранявшая замок, в пять минут размазала бы нападавших. Одна беда: размазывать им пришлось бы тех самых граждан Истельна, которых я клялся беречь и любить. Я обещал беречь и любить всех, независимо от их лояльности, а повстанцы шли по хуторам и посёлкам, сохранившим мне верность. Нетрудно представить, что это такое, когда по стране идёт войско, не спаянное дисциплиной, а скорее напоминающее орду. Галиан строго запретил грабежи, но кто ж его послушает в такую минуту? В Истельне неторопливо, но грозно начинала набирать обороты гражданская война.

Наверное, можно было найти лучший выход, об этом я поразмыслю на досуге, если у меня когда-нибудь появится досуг. В ту пору досуга не нашлось, и я сделал единственное, что мог, – бежал из страны, которая не признала меня. Лучше быть свергнутым неудачником, нежели кровавым тираном. Сейчас я ещё могу постоять за себя, а одержав победу ценой крови подданных, обреку себя на поражение в ту самую минуту, как не смогу обойтись без помощи тех, кого убил.

Я исхитрился уйти из замка, не зашибив ненароком никого из нападавших, хотя для этого потребовалось всё моё искусство. Оторвавшись от бестолковых горожан, которые больше были озабочены тем, чтобы всласть пограбить мужиков, не пожелавших бунтовать вместе с ними, но при этом не стать мародёрами, я прошёл едва ли не всю страну и попытался скрыться в землях северных кланов. Не тут-то было! Мой противник, которого больше не сдерживала необходимость беречь людей, обрушился на меня всей своей мощью. Но теперь уже и я не стеснялся, вспомнив молодость и приёмы магических войн.

Галиан очень скоро оставил меня в покое, сообразив, что, если он хочет остаться на истельнском престоле, ему надо не геройствовать в чужих землях, а заботиться о своей. Зато все остальные маги, великие или считающие себя таковыми, налетели на мой небольшой отряд, словно псы на раненого медведя.

«Ату его! – гремело в колдовских сферах. – Ату! Знатная добыча достанется тому, кто первым сумеет добить мага, потерявшего свою цитадель!»

Я был скорее похож не на медведя, а на рака-отшельника, лишившегося витой крепости. Всё моё оружие оставалось при мне, но при этом я оказывался уязвим для всякого хищника. А уж когда мои недруги сообразили, куда я направляюсь, начался подлинный ад. Вряд ли кто из великих верил, что мне удастся дойти к намеченной цели и не погибнуть там в первую же минуту. Я сам тоже не верил в успех, но мне просто некуда было идти.

Медовый Шар назван так в насмешку над тем, кто вздумал бы пересечь этот не слишком широкий пролив. Скорее всего когда-то он назывался Ледовым, что вполне соответствует действительности, но прошло время, и северная оконечность материка стала называться Медовым Носом, а пролив получил сладкое имя Медовый Шар. Простые рыбаки и промышленники порой забирались в эти края, добывая треску и палтуса или выискивая стада тюленей и лежбища моржа. Для людей ни Медовый Нос, ни Медовый Шар, ни даже остров Медовый не были запретными. Иное дело, что сколько-нибудь долго выжить в этих краях никто не мог, и люди там появлялись набегами, в поисках трудного северного богатства.

На самой оконечности Медового Носа я дал сражение преследователям. Решительное сражение, как думали они. Правильно думали, потому как если сражение, даже самое ничтожное, ничего не решает, его попросту не следует давать. Я бросил в бой подвластные мне магические сущности, волшебные машины, исполненные механической мощи, и людей – тех самых могучих стариков, которым я десятилетиями дарил неутомимую силу и здоровье. Теперь наступила пора отдавать долг. Эти люди знали, что обречены, что они живы лишь благодаря моей помощи и, если я погибну, через неделю они обратятся в дряхлых старцев, у которых не будет ни единого шанса скрыться от преследователей и выжить в тундре, куда завела их немилостивая судьба. И они выбрали смерть быструю и достойную. Я не следил за ходом битвы, но знаю, что ни один из них не отступил. Единственным, кто уклонился от боя, был я.

Вдвоём со Скорном на рыбачьей лодке, безо всякой магии и волшебства, мы поплыли к острову Медовому, оставив позади гибнущих товарищей. Бегство наше не было замечено, да и как его было обнаружить среди той смертельной круговерти, что творилась на Медовом Носу. Магический мост, призрак которого возник было над Медовым Шаром, мои враги разнесли вдребезги. После этого они были уверены, что я не смогу прорваться на остров и, значит, остался вместе со своим войском. Разубеждать их я не стал. В оборону погибающего войска я вложил больше, чем это допустимо, если бы я сам собирался остаться в живых. Все без исключения заклинания самостоятельного действия были задействованы на крошечном пятачке промороженной земли. Боевые артефакты, а их я успел скопить немало, я без остатка раздал воинам из числа тех, кто мог и умел ими воспользоваться. Мне такие артефакты больше не понадобятся, а выдать меня они могли, слишком уж яркое сияние исходит от них. Со мной оставались несколько забавных бытовых волшебинок и моя личная, природная магия, которую можно отнять лишь вместе с жизнью. И я сумел обмануть врагов, бегство моё не было замечено. Далеко не самое узкое место Медового Шара и лодчонка, отчалившая в промозглую непогоду короткого северного лета, – кому они нужны? Заклинания поиска, которые мои противники рассеивали повсюду, просто на всякий случай, не могли обнаружить мага, который не колдует, особенно если поблизости творится подлинное светопреставление.

В тот день наш мир и впрямь был весьма близок к этому неприятному событию. У меня не было цитадели, поэтому на сопках, полого спускавшихся к океану, я поставил Великую Черепаху. Ту самую, на спине которой, по мнению древних мудрецов, покоится наша Земля. Древние ошибались, но их можно извинить, настолько могуча и несокрушима Черепаха. Лично я не осмелился бы в одиночку штурмовать войско, укрытое за её алмазным панцирем. Увы, враги мои были не одиноки и двигала ими не только алчность, но и самый вульгарный страх. Жить хочется всем, даже великим магам, а мост, который я якобы пытался строить, яснее ясного показал всем умеющим видеть, что я собираюсь проникнуть на Медовый остров. Волшебники идут туда, чтобы ценой собственной жизни мстить всему миру. Больше магу на Медовом делать нечего, это в иных местах можно ударить вполсилы, здесь можно бить только наотмашь, по всему сущему и по себе в первую очередь.

При таком раскладе уже не шло речи о том, чтобы сохранить Черепаху в надежде когда-нибудь самому воспользоваться её мощью. Но и расколоть артефакт, созданный самой землёй, не так просто. Мы со Скорном едва успели отплыть на нашем челноке, когда поверхность океана дрогнула, из глубин донёсся гул, какой бывает лишь во время землетрясения, бледная небесная синева пошла разводами и сполохами. Грохнуло раз, другой и третий. И прежде небо на западе полыхало сотнями молний, а раскаты рукотворного грома следовали один за другим, но три чудовищных удара заглушили всё и заставили померкнуть даже незакатное солнце. Само мироздание содрогнулось и замерло в судороге, ожидая четвёртого удара. Четвёртый удар молотом Тора означал бы конец этого мира, а что явится ему на смену, не могли бы сказать и мудрейшие из мудрых. Пойти на такое мои противники не решились, тем более что панцирь вселенской Черепахи должен был пусть не расколоться, но треснуть после третьего удара. Возможно, нападающие испугались, возможно, заметив трещину, решились идти на штурм, надеясь захватить Черепаху, пусть даже и не в целости.

Я-то знал, что мгновения Черепахи сочтены, через пару часов на её месте останется холм рыхлого праха, но эти два часа она ещё будет защищать моих воинов.

Молот Тора принадлежал Ашху. Когда-то мы были дружны, насколько вообще возможна дружба между магами. Мы встречались где-нибудь на нейтральной территории, развлекались, подобно вечным студентам, обменивались простенькими заклинаниями и вообще радовались жизни. В ту пору у Ашха ещё не было молота, способного сокрушить вселенную, а я не добыл в недрах земли кристалл, порождающий Великую Черепаху.

Искренне надеюсь, что Ашха привела сюда не жажда наживы, а тревога за судьбы мира.

Трудно представить, что после таких ударов даже под панцирем Великой Черепахи останется хоть что-то живое, однако ещё не затихло эхо последнего удара, как слух был смущён диким визгом взлетающих драконов. Свист и шипение были слышны на три дня пути, а каково приходилось тем, кто был рядом, невозможно представить. Мои драбанты уже были мертвы, во всяком случае, мне хочется на это надеяться. А если кто-то из нападавших привёл с собой человеческое войско, то пусть его совесть и отвечает перед сиротами и матерями.

Мои драбанты, во всяком случае, прожили долгую по человеческим меркам жизнь, и ни у одного из них уже давно не было семьи. Хотя, возможно, глухой Пэт, главный смотритель драконов, был ещё жив, уж больно слаженно и красиво действовали мои пташки. Первая тройка ударила по Ашху – прощай, приятель, кому-то достанется твоё чудовищное оружие? Видимо, удар был хорош, ибо горизонт немедленно вздулся громадами защитных куполов – устрашённый противник спешил прикрыться кто чем мог. Защитный купол, конечно, не идёт ни в какое сравнение с Великой Черепахой, но средство достаточно мощное, хотя и отнимающее массу сил. Трудно прятаться под куполом и одновременно воевать. А значит, у второй тройки драконов – моего последнего резерва – достаточно велики шансы прорваться и уйти.

Готовясь к битве, я всерьёз рассматривал этот вариант, собираясь лететь к Медовому острову на драконе. Смутили меня два момента. Прежде всего, мои враги тоже не лыком шиты и такое развитие событий обязаны предусмотреть. К тому же я не знал, как Медовый встретит дракона. Силы миропорядка и хаоса лучше не сводить на одном участке суши. А я вовсе не собирался устраивать вселенскую катастрофу и мстить всему миру без разбора. Месть приносит удовлетворение, только когда она утончённа и избирательна. Но мои оппоненты (каков термин, а?) этого знать не могли и основные силы бросили на то, чтобы не пропустить драконов к Медовому. Иглистая мгла поднималась там стеной и была видна даже мне из моего далёка.

Разумеется, драконы в колючий туман не пошли, их собственного невеликого разума хватило, чтобы рассеять паутину заклинаний там, куда их собирались заманить, и устремиться на юг. Там единожды полыхнуло, беззвучно и неярко для простого глаза, но сокрушительно для магических сущностей, и я почувствовал, что одного из моих драконов не стало. Он не погиб – когда магические существа погибают, это сразу заметно, его просто не стало, как будто и не было никогда. Не представляю, что за штуку применили мои враги. Не знаю даже, кто именно из великих магов мог обладать столь испепеляющей мощью. Искренне надеюсь, что таинственный артефакт был одноразового действия и я никогда больше не увижу таинственной вспышки, способной развоплотить дракона.

Остальные два дракона продолжали уходить, изничтожая то немногое, что могли выставить укрывшиеся под куполами чародеи. Одного из моих красавцев вскоре сумели перехватить, и я, сидя за рулём челнока, уже на грани восприятия слышал отзвуки его последней битвы. Третий дракон – великан Грост – ушёл так далеко, что я не сумел проследить его судьбу.

Двойственное чувство испытывал я в этот момент. Гроста я любил больше остальных драконов, и мне очень не хотелось бы, чтобы он погиб. Но одичавший, лишившийся хозяина дракон – бедствие, сравнимое разве что с вулканом, который не стоит на месте, а бродит по миру, извергаясь где и когда ему вздумается. Разумеется, меня назовут виновником этого бедствия, и в памяти бесчисленных поколений я останусь величайшим злодеем, повелителем тьмы и сил ада. И никто не вспомнит, что не я начал эту войну, что, стараясь сберечь людей, которые меня предали, я ушёл из Истельна, отказавшись от власти и беспечального житья, которое могло бы продолжаться ещё не одну сотню лет. Всё это будет забыто уже при жизни нынешнего поколения, зато если Грост вернётся в знакомые места и поселится в окрестностях Истельна, всякий младенец будет знать, что это я наслал на горожан огнедышащее чудовище.

Любопытно было бы посмотреть, как Галиан, если он выжил после нашей последней встречи, или тот, кто заменит его в случае гибели, станет управляться с Гростом, буде тот вздумает вернуться домой. Убивать дракона – значит сжечь полстраны, приручать… никогда не поверю, что Галиан на такое способен. Общаться с драконом, да ещё недавно вышедшим из битвы, – это не интриги плести среди зажиревших и много возомнивших о себе горожан. А пара столетий для дракона – короткий срок, Грост ещё долго будет отличаться дурным характером.

Обо всём этом я думал, сидя в лодке, а Скорн грёб без устали, но глаза его были пусты. Им двигали исключительно упрямство и чувство долга, равно как мною – гордость и желание отомстить.

За близким северным горизонтом ещё что-то пылало, звуки сюда не долетали, но сполохи и возмущения магических сил говорили сами за себя. Возможно, там догорали выработанные заклинания и задействованные артефакты, возможно, кто-то из драбантов, уцелевших вопреки здравому смыслу, продолжал дорого продавать остаток жизни. В любом случае великая битва с силами зла, как наверняка назовут её победители, закончилась.

Взбаламученный океан дышал неспокойно, и, чтобы высадиться на берег без ненужных приключений, мне пришлось задействовать малую толику силы. Здесь это можно себе позволить, следить за островом Медовым никто из моих врагов не осмелился бы, а до Оси Мира, куда я направлялся, оставалось ещё несколько дней пути.

* * *

Остров Медовый почти нацело покрыт ледниками. Люди бывают лишь на его южной оконечности, где встречаются лежбища моржа и шумят птичьи базары. Если смотреть по карте, остров невелик, но когда шагаешь по нему пешком, всякий штрих подробной карты обращается в ледниковые просторы, расчерченные бесчисленными трещинами, порой неглубокими, но иногда уводящими к самому скальному основанию. Здесь нет ничего, кроме льда и ветра, птицы не залетают в мёртвые просторы, и белые медведи, преследующие среди торосов моржей и тюленей, не заходят в глубь острова, где им нечего есть. Самый опытный путешественник погибнет здесь за два дня, не сыскав пропитания и тепла. Рыба осталась в море, измочаленные прибоем стволы деревьев валяются на берегу, который тому, кто побывал на ледяном панцире Медового, кажется благодатным краем. Остров Медовый – суровый, бедовый, ледовый…

Для странствующего волшебника Медовый остров тоже не сладок. Иногда говорят, что здесь находится вселенский источник магии. Вселенская чушь! Отсюда ничего не истекает, кроме ледяных гор, сползающих в океан и угрожающих отчаянному мореходу. Из любого источника можно зачерпнуть, у всякого вихря урвать частицу силы. Здесь можно только сгореть самому, вздыбив на прощание ойкумену долгой чередой ужасающих катаклизмов. На острове Медовом находится Ось Мира, северный полюс Земли. Это не та сила, которую можно поставить себе на службу.

Я шёл по Медовому уже третьи сутки, проходя концы, которые обычному пешеходу и по ровной дороге не преодолеть. Мой багаж состоял из десятка простеньких амулетов, какие можно встретить и у деревенского колдуна. Заячья шкурка помогала мне не замёрзнуть во время трескучих ночей, чудесная фляга всегда была полна то грушевым узваром, то кипячёным молоком, то горячим настоем зверобоя. Прежде мне было недосуг взглянуть, как именно фляжка угадывает мои желания и потребности, а здесь, возле Оси Мира, ковыряться в нежной сути наивного артефакта я бы не рискнул. Такие предметы слишком легко ломаются; начнёт фляжка поить одной только можжевеловой водкой – что тогда? А так идёшь сквозь морозную ночь, бок тебе приятно греет, и знаешь, что в любую минуту можешь отхлебнуть тёплого питья.

Я действительно шёл не только днём, но и ночью, причём для этого не приходилось тратить ни грана собственной силы. Орешек-неустаток позволял моим ногам шагать хоть неделю подряд. Только лёгкий зуд подсказывал, что иду я всё-таки своими ногами, а не качусь верхом на орехе. Солнце, ещё недавно незакатное, уже скрывалось по ночам за краем земли, но пёрышко совы-сплюшки позволяло видеть в обманчивой северной ночи ясно и хорошо. Пёрышко мне подарил покойный Ашх, разбивший панцирь вселенской Черепахи и сам сожжённый моими драконами. Великие погибли, а крохотная чудесинка, подобранная Ашхом неведомо где, пережила всех и теперь прочищает мой взгляд, позволяя идти сквозь ночь.

Трещины и самые большие торосы я попросту перепрыгивал, причём тоже не тратя ни капли собственной силы. Два сосновых сучка, перевитых жилкой и напоённых нечеловеческой, лесной волшбой; штука эта называлась «скок-поскок», её я забрал у разошедшегося не в меру лешего. Бедолага не признал во мне волшебника и вздумал пошутить со мной, как привык шутковать с забредшими в чащобу мужиками. Теперь в ужасном Чёртовом бору девушки собирают малину, а сам лесовик счастлив до одури, что я не пришиб его сгоряча, а лишь отнял любопытную безделку, позволявшую пугать доверчивых крестьян.

А безделка – надо же! – пригодилась. Ведь она сродни той силе, что фонтанирует неподалёку, и потому даже в этих краях пользоваться ею можно безопасно. Представляю, как веселились бы мои собратья, глядя на прыжки с помощью доморощенного скок-поскока! Я бы и сам веселился, если бы не знал, что дело происходит на острове Медовом.

Ещё несколько предметов из коллекции безобидных раритетов остались невостребованными: бусики-рассыпушки, нефритовый глаз и особенно нетающая ледышка. Но я не жалел, что прихватил их: есть они не просят, спину не тянут, а сумка волшебника, что лавка старьёвщика, там всегда всякого барахла довольно.

На самом деле слишком долго жить на одних магических артефактах – тоже нехорошо, но жить слишком долго я и не собирался.

Ось Мира была уже близко, казалось, самые торосы, взгромоздившиеся поперёк моего пути, излучают смутное гудение, воспринимаемое не ухом, но всем магическим естеством.

Магия плохо совместима с обычной жизнью, так что многие видят некий промысел в том, что Ось Мира расположена в местах мёртвых, где и лишайник не вдруг сумеешь найти. Хотя, окажись она в тёплых краях, вокруг на много дней пути образовалась бы такая же безжизненная пустыня, только не ледяная, а песчаная или глинистая. Мирозданию просто повезло, что Ось Мира находится в столь удобном месте. Хотя возможны и другие объяснения, но, пока никто из великих магов не научился проницать взором прошлое, они останутся лишь досужими размышлениями, от которых не много проку.

Под эти мысли я довольно бодро двигался вперёд, пока встреча, которой я никак не мог предвидеть, не изменила все мои планы.

От одного из торосов, образовавшихся в том месте, где ледник, сползавший со склона сопки, взламывал равнинный панцирь, отделилась полупрозрачная фигура и целеустремлённо двинулась мне навстречу.

Кристаллоид! Если кого и ожидать в здешних негостеприимных краях, то именно его. Кристаллоид не существо, а воплощение магической сущности, нечто вроде голема. Иногда их, потехи ради, создают чародеи средней руки, порой кристаллоиды образуются сами по себе. Разума в их твёрдых головах не больше, чем в булыжнике, но они двигаются и что-то делают, иногда по приказанию своего создателя, но чаще попросту бесцельно. Обычно кристаллоиды бывают ледяными, хотя встречаются и каменные. Самый знаменитый кристаллоид Самоцвет был построен из яхонтов, бриллиантов и других драгоценных камней. В течение двухсот лет он охранял сокровищницу азахских халифов, и за это время о нём сложили бесчисленное множество легенд. Потом безденежье вынудило очередного халифа разобрать стража, которому нечего стало охранять.

Век прочих кристаллоидов гораздо короче. Их обычно разбивают вдребезги скучающие витязи, а ледяные великаны, если их угораздит дожить до весны, попросту тают.

Этот кристаллоид, судя по всему, прожил срок, какой редко выпадает даже на долю кварцевого чудовища. Бока его были исцарапаны, грани скруглены. Ещё бы, в центре Медового скучающих витязей не встречается, а льды не тают никогда, и, раз возникнув, монстр мог существовать неограниченно долго.

Кристаллоид, искусственно созданный, подчиняется своему создателю, природные бывают опасны, особенно долго пожившие, но не утерявшие активности. Встреченный кристаллоид был явно из таких. Он, хрустя суставами, двигался ко мне, и солнце, что медленно сплющивалось у горизонта, отблескивало красным в его глазах.

Я меньше всего похож на скучающего витязя, разбить ледяную громаду голыми руками мне не по силам, да и удовольствия подобные подвиги не доставляют. Можно, конечно, нащупав внутри прозрачной башки особую точку, легонько тюкнуть туда при помощи любого из простых заклинаний, после чего голова разлетится на части, и монстр замрёт. Заклинания такого рода доступны многим, но, чтобы найти место, куда следует бить, требуется некоторое искусство. Искусством уничтожения я владею в совершенстве, но проявлять его после проигранной битвы мне совершенно не хотелось. Та битва ставила на грань гибели весь мир, в ней сошлись такие силы, о которых не слыхивали непосвящённые. После этого раскалывать бродячий кристаллоид, хоть как-то оживляющий снежную пустыню, казалось недостойным. Движется ко мне – ещё не значит, что нападает. Опасность невелика, не исключено, что мы разойдёмся миром.

Не дойдя десятка шагов, кристаллоид остановился и вдруг начал приседать, широко разводя лапы. Дико было видеть дешёвый ярмарочный трюк, нелепую пародию на книксен посреди ужаснейшей пустыни мира. Тем не менее сомнений не оставалось, старый кристаллоид был создан искусственно или некогда приручен.

– Ну что, приятель, – сказал я, – хватит танцевать. Жаль, ты не можешь рассказать, кто и когда обучил тебя этому фокусу.

Великан с удручающей серьёзностью продолжал череду реверансов.

Добиваться от него ответа? Опытный маг может пробудить память даже у куска льда, но что мне это даст? К тому же небезопасно предаваться таким играм поблизости от Оси Мира. Скорей всего, она не заметит твоих усилий, но может раздавить тебя вместе с твоей магией, а может, взбрыкнув ни с того ни с сего, развалить на части мир. Бывало такое… чаще просто давило, хотя и миру тоже доставалось пару раз, о чём и повествуют древние предания.

Известно несколько случаев, когда могучие волшебники являлись на Медовый, пылая жаждой мести или желая власти над вселенной. Месть иногда удавалась, власть над миром – никогда. Оно и понятно: ломать – не строить. Взбудоражить чудовищную силу и обрушить её на правого и виноватого куда легче, нежели разумно управлять ею. А власть, даже самая тираническая, подразумевает хотя бы зачаток разума.

Между тем кристаллоид, не обладающий даже зачатком разума, изменил свои движения. Теперь его заметно кренило на сторону, так что вместо уродливых книксенов стали получаться шаржированные жесты, какими базарный зазывала приглашает потенциального покупателя зайти в богатый магазин, возле которого он поставлен.

– Если в лавку приглашают, надо в лавочку зайти, – вслух согласился я и свернул направо, тем более что поворот не сильно сбивал меня с пути. Но когда судьба, которая любит принимать облик ярмарочного клоуна, просит такую малость, почему бы не пойти ей навстречу? Я привык доверять знакам судьбы и без колебаний изменил намеченный маршрут, хотя и понимал, что там, куда меня направляет мой зазывала, не удастся найти галантерейного магазинчика с учтивыми приказчиками и модным товаром на прилавках.

В том, что кристаллоид последовал за мной, нет ничего странного; движущийся кусок льда и должен в меру способностей повторять движения встречных, без этого он не мог бы возникнуть, да и обучению он бы не поддавался. Но когда перед очередной группой торосов он забежал вперёд и вновь принялся указывать дорогу, я всерьёз усомнился, что нас ведёт слепая судьба.

Среди вечных снегов встречаются нагромождения ледяных глыб, трещины и провалы, а вот пещер мне прежде видеть не доводилось. Пещера – это работа талых вод, которых на Медовом от веку не плескалось. Тем не менее впереди красовался вход в пещеру, и мой проводник, исказив в гримасе подобие лица, указывал на него.

Думать можно было что угодно, делать – одно. Я полез в пещеру.

* * *

Мы были незнакомы, во всяком случае, я его не знал. А вообще, положение складывалось парадоксальное и казалось бы забавным, если забыть про Ось Мира, что гудит неподалёку, обещая в случае чего испепелись всё и вся. Поэтому мы стояли, разглядывая друг друга, я выжидающе, он – с откровенно насмешливой улыбкой. Ещё бы, он был здесь старожилом и знал о происходящем на порядок больше меня.

Магии мы не проявляли, но я понимал, что простой человек выжить здесь не сумеет, а он знал, что в одиночку сюда способен добраться лишь маг или посланец великого мага.

Толковые колдуны скрывают свои убежища, владыка Истельна – единственное счастливое исключение, да и то для меня оно стало несчастливым. Но маг, обосновавшийся на Медовом, не только не прятался, но и пригласил меня к себе. Ведь ему было достаточно не высылать мне навстречу кристаллоид, и я бы прошёл мимо пещеры, ведущей в подземные покои.

Странное, однако, убежище выбрал он себе. Здесь он в безопасности, напасть на него никто не посмеет, развязывать войну в этих краях всё равно что размахивать факелом в пороховом погребе. Но и сам он колдовать тоже не может. А зачем быть магом, если не можешь колдовать? Да и безопасность его очень относительна. Старичок ветхий, в чём только душа держится… вот дам ему сейчас кулаком в лоб, просто и без затей – что тогда? Конечно, у старичка может оказаться прадедовский амулетик из тех, что и возле Оси Мира работают. Таких по свету сотни бродят, всевозможные недериськи, какаушки, воттебеськи. Я и сам в юности такие мастерил, жаль, ни одного не сохранилось. А у старичка вполне может быть, вот он и улыбается.

Подобные размышления сродни гаданию на бобах. Махать кулаками я вообще не люблю, а нападать на стариков – сугубо. К тому же интересно узнать, зачем меня сюда пригласили. Старик явно знает, что делает. К тому же хотелось бы поглядеть, как он обустроил свои покои. Без настоящей магии с таким делом не справиться, деревенским амулетам подобное не под силу, а Ось Мира где-то совсем рядом, я её каждой волосинкой чувствую.

– Заходи, гостем будешь, – притушив улыбку, сказал старик.

Я молча прошёл в двери.

Маги при встрече не здороваются. Здороваться – значит желать здоровья, а пожелания волшебников – штука мудрёная, даже наколдованное здоровье может боком выйти.

Помещение, куда меня провели, лишь с большой натяжкой можно было назвать покоями. Не комната, а скорей камора или даже камера, вырубленная в скале. Гранитные стены ничем не прикрыты и радуют глаз первобытной простотой. В помещении имеется стол, топчан с постелью, пара табуретов. На отдельном маленьком столике горшок с полевым цветком: на тоненьком стебельке махонький лиловый колокольчик. У противоположной стены – очаг, в котором жарко горят обломки брёвен. Такие брёвна, выбеленные солнцем и морской водой, можно сыскать по всему северному побережью, волны выносят их и на остров Медовый, но как они попали сюда, за три дня пути от берега? Не своим же ходом явились? Ось такого безобразия не допустит.

Я подошёл к очагу, протянул к огню озябшие руки. Заячья шкурка – это хорошо, но живой огонь лучше.

– Не боишься, что я в спину ударю? – спросил старик.

– Не боюсь. Хотел бы, ударил раньше, пока я о тебе знать не знал.

– Молодец, правильно понимаешь. Это тебя на Медовом Носу били?

– Меня.

– Крепко били. Молот Тора даже здесь слыхать было.

Я ожидал расспросов, но старика, похоже, вполне удовлетворило моё краткое признание. Он подошёл к ларю с каменной крышкой, что стоял в дальнем от очага углу, достал оттуда запечатанный кувшин. В восточных странах в таких хранят запретное вино, но порой под печатью скрываются демоны разрушения. Впрочем, здесь можно было с лёгкостью пробудить куда более мощные силы, чем обычно прячутся под зачарованной печатью.

Поворачиваться ко мне спиной старик тоже не боялся. Либо его охранял добротный амулетишко, либо не боялся – и всё тут.

– Пойдём, посмотрим, что у меня на ужин есть, – проговорил старик, выставив кувшин на стол.

Снедь у деда хранилась в ледяном коридоре, выводящем на поверхность. Когда мы шли в стариковы покои, я краем глаза заметил боковую нишу, но тогда мне было не до того, чтобы интересоваться, что именно лежит там. Угрозы нет – и ладно.

Лежало там всякого, всё крепко замороженное в природном леднике, так что никакая порча не смогла бы коснуться припасов. Я бы не удивился, если бы там нашлась мамонтятина, заготовленная во времена снежных великанов. Мамонтятины в кладовке не оказалось, старик взял здоровенный пласт палтусины и миску с оливковым маслом. Масло на морозе застыло, его можно было резать ножом.

В молодости я любил вкусно покушать и с тех пор умею с полувзгляда определять, чем меня собираются потчевать. Думаю, что и не виданную прежде мамонтятину я угадал бы так же легко, как и палтусину.

Кстати, если палтус в изобилии плавает у самых берегов Медового, то масло оливы даже в Истельне бывает только привозным, из южных краёв.

На кухне самого средненького мага можно встретить деликатесы, привезённые из дальних стран; колдовство это самое простое и безобидное, но не для этих мест, где человеческая волшба запрещена. Или всё-таки разрешена?

Покуда хозяин никакой магии не демонстрировал, равно как и я. Странная получается ситуация: кто мы такие, мы оба знаем, но молчим и ведём себя скромно, как невеста на смотринах.

Над горкой угля в очаге хозяин поставил трёхногий таганок, водрузил на него прокопчённую чугунную сковороду, ковырнул ножом комок замёрзшего масла, и вскоре в масле заскворчали источающие аромат куски рыбы.

Лишь тот, кто три дня кряду кусал от вечной горбушки и пил из волшебной фляги, знает, как вкусна настоящая, не наколдованная еда. Хлеб у старика тоже был настоящий, ржаной и свежий, едва ли не тёплый. Сам печёт или всё же получает откуда-то? В кувшине оказалось вовсе не вино, а мёд, лёгкий, текучий, собранный с цветущих вишен. И где же здесь ближайшая вишня цветёт? Я и не гадал, что на острове Медовом водится настоящий мёд. Мёд старик развёл горячей водой, разлил приготовленную сыту по кубкам. Приветственным жестом приподнял свой кубок. Я повторил его жест и осушил свой кубок до дна, как пьют на пирах за процветание хозяйского дома. Тоста, разумеется, сказано не было, маги тостов не признают, а бокалами и чашами не чокаются, всё из того же чувства бережения, чтобы у собутыльника не возникло мысли, что его собираются заколдовать. Конечно, сейчас в кубках безобидная сыта, на которую никакого заговора не наложишь, но ритуал есть ритуал, его надо исполнять.

– Имя своё не скажешь… – утверждающе произнёс старик.

– Не скажу.

– А мне скрывать нечего, – улыбнулся старик. – Я – Растон. Слыхал о таком?

От неожиданности я поперхнулся горячей сытой. Ещё бы не слыхать! Растон был великим магом в ту пору, когда я ещё не родился. А когда я первые шишки набивал, обучаясь в подручных у чернокнижника Марла, о Растоне уже тысячу лет как никто не слыхивал. Убежища его не нашли, но и смерти его никто не видел. Такое среди магов не редкость, так что собратья решили, что старик мирно окочурился в своей норе. Когда-нибудь убежище найдут, и удачливый кладоискатель будет долго ковыряться в истлевших сокровищах, выискивая артефакты, неподвластные времени, и стараясь вернуть к жизни то, что обветшало. Сам я нарочитым кладоискателем не был, но пару раз ухоронки умерших волшебников находил.

А Растон, которого все в мыслях давно похоронили, значит, жив и благоденствует на острове Медовом – самом запретном для мага месте.

– Вижу, что слыхал, – подытожил моё молчание Растон. – Значит, ещё помнят меня. Не ожидал…

– Молодые уже не помнят. Да и я ничего толком не знаю.

– Чего там знать? Жил – бузил, перебесился да на покой удалился. Тут места сам понимаешь какие. Сюда молот Тора не пронесёшь, и дракону сюда дороги нет. Великая сила учит великому смирению. На самом деле тут многое можно… но не нужно. Впрочем, жив будешь, сам поймёшь. А не поймёшь – размечет тебя, как не было. Ты ведь Ось Мира навестить собрался?

Я молча кивнул. Скрываться и лгать не имело смысла. Зачем ещё волшебник может явиться на остров Медовый?

– Вот завтра сходишь да осмотришь. Тут недалеко. А как вернёшься – расскажешь, чем дело обернулось.

Что же это творится на белом свете? Чтобы великий маг, пусть даже бывший, спокойно смотрел, как соперник (а все маги – соперники!) собирается учудить такое? Он же не знает, что у меня на уме, ему известно лишь, что я прорывался сюда с боем и потерял всё. Таким, как я, мира не жалко. Сам сгорю, но весь свет спалю. И вторым после меня сгорит старик Растон. Или ему уже всё надоело, как надоело жить богатырю Скорну, и хочется лишь поглазеть на конец света? В таком случае его ждёт разочарование. В ближайшие дни конца света не произойдёт.

Так и беседовали целый вечер, вроде бы ничего не скрывая, но и ничего не договаривая до конца. Привычная беседа магов, встретившихся на нейтральной территории. Палтус был зажарен на славу, сладкая сыта баюкала чувства и навевала сон. Я был готов, что на ночь меня выставят наружу под промёрзший небосклон, но Растон оставил меня ночевать. За комнатой с очагом у него оказался ход, ведущий в глубь горы, и там через пару шагов нашлась комнатушка с ещё одним топчаном и жаровней, полной горячих углей. Далее ход был перекрыт холщовой занавеской, в которой без труда угадывался простенький сторожевой амулет, так что я не стал любопытствовать, что там у деда припасено. И без того мне показано слишком многое.

Спал я прекрасно. Настоящая еда, настоящее тепло и настоящая беседа, в которой Растон выказал твёрдую уверенность, что завтра я до Оси Мира дойду. Всё это навевало чувство безопасности. Разумеется, прежде чем улечься, я задействовал и охранную паутинку, и бусики-рассыпушки, но это больше для очистки совести и чтобы не вводить хозяина в искушение. Перебеситься-то он перебесился, а бережёному, всё одно, спится спокойнее.

Ночью никто ко мне в каморку не проползал, а утром Растон, накормив меня вчерашней палтусятиной и напоив горячим мёдом, проводил к выходу.

– Дорогу найдёшь, – сказал он на прощание, – а вечером, если жив будешь, заходи. Расскажешь, что там и как. – Помолчал и добавил: – Там много останков нашего брата размётано. Так что ты смотри, надо ли тебе это…

Я молча поклонился и пошёл, не оборачиваясь и не ожидая удара в спину.

* * *

С воздуха остров Медовый не просматривается, недоступен он и дальнему зрению, так что я шёл, не особо зная, куда приведут меня ноги. Ось Мира – оно, конечно, красиво сказано, а вот какова эта ось в натуре? У тележного колеса – тоже ось, но выглядит, думается, иначе. Впрочем, встречу – не обознаюсь. И без того магический мир кругом полыхает ярче, чем во время битвы на Медовом Носу. Спасала только многолетняя привычка скрывать колдовские умения. Это на истельнском троне можно восседать, сияя, как праздничная люстра, прочие волшебники силу свою стараются прятать, представляясь обычными людьми. Так и тут: идёшь, вот и иди себе. А дуриком переть, исполнившись могущества, – это себя не любить. Всё твоё могущество по сравнению со здешней силой гроша ломаного не стоит. Поэтому шагай и надейся, что Ось Мира сама себя обозначит.

Так оно и случилось. В относительно ровной поверхности ледяного плато открылась впадина: не трещина, не разлом, какие часто встречаются среди льдов, а что-то вроде воронки, словно бы проплавленной, настолько гладкими были её стенки. Туда ступишь и съедешь вниз, прямиком в то, что поджидает тебя, подобно муравьиному льву на дне песчаной ямы. А вздумаешь спускаться, используя магические приёмчики, даже самые ничтожные, немедля возмутишь истечение природной магии, такое же ровное, что и стены воронки. Всего-то дюжина шагов, а рукой не достать. Стой на краю, думай последний раз, зачем пришёл.

Никаких особых останков неудачников, явившихся сюда прежде меня, человеческим взглядом заметить не удавалось. Да и вряд ли их было слишком много – колдунов, осмелившихся подняться на верхушку земного круга. Полагаю, лукавил Растон, предостерегая меня от опрометчивых шагов.

Тем не менее спускаться надо, иначе зачем шёл?

Из простых, не магических вещей были у меня с собой моток верёвки и топорик-ледоруб. Крючьев, которыми можно было бы закрепить верёвку, не оказалось. Да и не знал я, станут ли крючья держаться во льду. Бродить по горам мне доводилось, но в те времена я мог не ползти по скалам, а попросту взлететь на любую вершину, перепрыгнуть всякую скалу.

Конец верёвки, добрую сажень, я вморозил в лёд. Разложил часть мотка по поверхности и долго поливал водой из своей нескончаемой фляги. Потом ждал, пока вода замёрзнет, и поливал снова. Хотел туда же вложить нетающую ледышку, но раздумал. Вряд ли с её помощью вода станет застывать быстрей, чем на трескучем полярном морозе, а чем меньше используешь здесь зачарованных вещиц, тем надёжнее получится.

Дождавшись, пока верёвка вмёрзнет поосновательней, спустил другой её конец на дно воронки и осторожно сполз вниз.

Вот и добрались. Магические органы чувств безнадёжно ослепли и оглохли, а человеческим глазом тут различать нечего. Остаётся верить, что добрался, куда нужно.

По поводу Оси Мира высказано немало мнений и остроумных догадок. Собраны они в одной из глав Основного Свода – главного труда по теоретической магии. Этих догадок и предположений так много, что некоторые остроумцы называют Свод Осьновным. Книга эта имеется у всех, кто сумел освоить азы грамотности. В ней нет заклинаний, рецептов и магических приёмов, её не наполняет чужая сила, напротив, силу следует тратить, чтобы читать эту книгу. Она имеет вид толстенького тома в кожаном переплёте, или чудовищного фолианта размером с полстола, или карманной книжицы, украшенной сафьяном и самоцветными каменьями, – все эти изыски зависят от характера владельца. Мне случалось видеть папирусные свитки, упрятанные в медной цисте, связки дощечек ронго, веера из пальмовых листьев и вообще что угодно, на чём люди приспособились писать за последние десять тысяч лет.

Грамотей, лишённый волшебной силы, заглянув с дозволения владельца в такую книжицу, увидит лишь ряды непонятных значков, среди которых невзначай мелькнёт нечто, похожее на знакомую букву или иероглиф. Маг способен книгу читать, причём каждому открыто в меру его силы и разумения. Посему книгу эту рекомендуется читать часто, внимательно и прилежно. Иной раз среди знакомых строк обнаруживаешь такое, до чего сам бы никогда не додумался. Только что перед тобой была проблема, к которой не знал, как и подступиться, но, раскрыв сотню раз перечитанную книгу, видишь запись, сделанную как бы твоей рукой: «Мудрец Узма сказал…» – и остаётся благодарить неведомого Узму, который, быть может, умер тысячу лет назад за то, что он в ту далёкую пору дал ответ на вопрос, что мучает тебя сегодня.

Я и сам вписал в эту книгу немало страниц и, подозреваю, враги мои перед битвой на Медовом Носу читали их внимательно, стараясь понять, что движет мною в этот час.

На самом деле никто из магов не вписал своей рукой в Основной Свод ни единой строки, туда сами собой попадают мнения, высказанные публично. Они могут быть ошибочны, но на эти страницы никогда не проникает заведомая ложь. В моей книге на первой странице есть запись: «Это путь великих. На нём тебя ждут скудные находки и великие разочарования». Подписи под этими словами нет. Подозреваю, что первую строку книги пишет её владелец и в дальнейшем она определяет направление, по которому пойдёт чародей. Подобной мыслью я ни с кем не делился, и в чужих книгах её нет.

Я сидел, прислонившись спиной к ледяной стене, в двух шагах от Оси Мира и размышлял о постороннем. Иному такое времяпровождение показалось бы странным, но я знал, что торопиться незачем. Мудрец Узма сказал: «Когда пришёл к пропасти, сядь на краю обрыва и подумай о сущем». В моей книге эти слова включены в главу, посвящённую Оси Мира. Я перечитывал их вчера перед сном и теперь решил последовать совету, хотя почти уверен, что сам Узма в этих краях не бывал, а пропасть имел в виду совершенно другую. Но пока я не коснулся Оси или не начал колдовать, Ось будет спокойна и ничем не станет угрожать мне. Иное дело, если бы я бился сейчас в истерике, исходя неутолённой ненавистью, тогда могло бы случиться что угодно. Но моя жажда мести спокойна и обдуманна. Торопиться мне некуда, можно, как советовал мудрец, подумать о сущем. Растон, кстати, тоже сказал: «Смотри, надо ли тебе это…» Сказал вслух, обращаясь ко мне, и, значит, в новых книгах эти слова сможет прочесть каждый, кто всерьёз займётся Осью Мира. Сам Растон выбор сделал: Оси не коснулся или же сумел не возмутить её и не сгореть, коснувшись. Вот об этом и были мои посторонние мысли.

Проще всего в такой ситуации было бы безумному самоубийце, маньяку, мечтающему унести с собой как можно больше чужих жизней. Такому не надо думать и рассчитывать, достаточно броситься вперёд и сгореть, возмутив всей погибающей энергией спокойствие Оси. Неважно, где и как выплеснется взбудораженная сила, разрушения в любом случае будут велики, а жертвы неисчислимы.

Я хотел иного. Бессмысленно мстить невинным, вдвойне бессмысленно убивать того, кто никогда не узнает причины своей смерти и имени мстителя. Я хотел медленно, не торопясь, раздавить Галиана вместе с королевским дворцом, куда, несомненно, сбегутся предатели, чтобы получить из рук узурпатора обещанные награды. Но город должен остаться цел, ибо все подряд виновны быть не могут, а я клялся беречь свою столицу. И не только столицу. В торжественной клятве повелителя Истельна говорится: «…сберегать сёла и деревни от больших до самых маленьких…» – но там ни слова не сказано о цитадели, в которой обосновался сам маг. Так что королевский дворец я разрушать не буду, а замок рухнет, причём не как-нибудь, а на голову Галиана. А что касается клятвы, то, хотя я больше не повелитель, обещания я не нарушу, сёла и хутора останутся неприкосновенны, а поля не узнают ни саранчи, ни града. Решено – пострадает только древний замок, где владыки Истельна творили свои чародейства. Я не стану мстить магам, разгромившим меня на Медовом Носу, они были в своём праве, на их месте я поступил бы так же. Но я непременно расскажу всем, умеющим слышать, что Галиана покарал не слепой рок, что он погиб от моей руки. Месть сладка, но справедливость – важнее, поэтому я ни на единый волос не вторгнусь за её пределы.

Возможно ли такое? Этого никто не знает, но есть предположение, что возможно. Человеческий разум чужд магии, поэтому даже безумец, ринувшийся поперёк Оси, не исчезает сразу. Иное дело, успеет ли он насладиться разрушительным результатом своего безумия. Если же маг холоден и спокоен, как вода в лесном озере, то и магия его не взбудоражит Оси, а растает в ней медленно и спокойно, дав время чародею завершить задуманное. Правда, это всего лишь предположение. Узнать всё, наверное, можно, лишь шагнув в глубину, из которой не будет возврата. Величайшее колдовство в масштабах всей Земли, оплаченное жизнью волшебника. Либо – величайший самообман, если все предположения окажутся ложными.

Не знаю, являлись ли сюда люди, подобные мне, или я первый? И чем окончились их авантюры? Растон не посчитал нужным сказать мне это, либо он сам не знает ответы. Самоубийственные безумцы пару раз умудрялись исполнить свои планы, Земля до сих пор хранит чудовищные шрамы, а людская память – воспоминания об эпохах, скончавшихся в конвульсиях невиданных разрушений. Мстители разумные, если таковые были, погибали, не оставив по себе известий. Но если мне удастся задуманное, об этом будут знать все. Так нужно не для славы, мёртвые славы не имут, но ради всё той же справедливости. Пусть всякий знает, что оскорблённый может мстить самой своей смертью. Надеюсь, тогда зла в мире станет немного меньше.

Должно быть, странно слышать подобные рассуждения от колдуна, которого молва в самое ближайшее время окрестит повелителем чёрных сил. Думаю, моим недавним подданным уже вовсю внушают, что я на самом деле негодяй, обманом похитивший свободу Истельна.

И вот теперь «повелитель зла» встал и осторожно шагнул вперёд, стараясь не потревожить спокойствия вселенной. Думать в эту минуту я решил не о судьбах мироздания, а о чём-нибудь обыденном и приятном. Наивная попытка обмануть вселенскую силу. Так неразумный малыш ладошкой пытается прикрыть попку, когда грозный учитель взмахивает розгой. Понимая всю смехотворность подобной уловки, я всего лишь пытался быть спокойным, словно мне не впервой отправляться на смерть.

Думаем о приятном, например о гравюре, попавшей мне на глаза в одном из развлекательных сочинений, что десятками фабрикуют в новейших типографиях. Резец гравёра изобразил злобного некроманта, который готовится разрушить Ось Мира.

Люди изрядно наслышаны о мироустройстве. Самое обычное дело, если маг в свободную минуту беседует с любознательным гостем, развлекаясь дикими представлениями, что возникают в его голове. А потом дурень, облагодетельствованный мудрой беседой, пересказывает услышанное или излагает его в книгах, безбожно перевирая каждое слово.

Ось Мира на этой картинке была изображена в виде луча света, бьющего из какого-то алтаря, исчерченного бессмысленными рунами. По углам алтаря стоят зажженные свечи, а вокруг луча в красивом беспорядке разложены некие предметы, должные изображать артефакты неимоверной силы. Сам некромант с безумным взором, воздев руки, стоит перед алтарём. Картинка эта некогда столь умилила меня, что я купил книгу, хотя так и не удосужился её прочесть. Теперь, наверное, её читает Галиан, читает внимательно, стараясь угадать, что привлекло меня в глупом сочинении. А меня как раз и привлекла неизбывная глупость. Ну, какие свечи, какие заклинания, какие артефакты? Это всё равно что пытаться уговорить водопад: мол, не обрушивайся в долину, а взлетай на обрыв. Водопад тебя не услышит, он слишком шумен, чтобы слышать слова. Хотя и тут не всё так просто. Это внизу, дробясь о скалы, он ревёт и мечется, наверху вода изгибается плавной дугой так, что, если действовать осторожно, можно коснуться поверхности, не лишившись руки, а лишь омочив ладонь.

Именно это собирался я сейчас проделать с Осью Мира. Коснуться, но не уйти вглубь, не возмутить бешеной неподвижности потока, его кажущегося спокойствия. Тогда, быть может, ладонь удастся отдёрнуть. А нет… Растон сказал, что вокруг размётано много останков неудачников, приходивших к Оси. Что-то не вижу я их. Простыми глазами не вижу, а о магическом зрении сейчас лучше не вспоминать – целее буду.

Ещё шажок с выставленными вперёд руками… Может быть, Ось уже здесь, возможно, расстояние до неё не больше волоса, а я ничего не вижу. Сейчас я бы очень хотел, чтобы всё вокруг было как на картинке в глупой книге, где Ось видна ясно, словно солнечный луч, проникший в пыльную комнату. Только на пейзаж, изображённый на заднем плане, я не согласен. Живописные скалы, роща, пасущееся стадо и нагие купальщицы, предающиеся своему невинному занятию в опасной близости от некроманта. И зачем дуралею понадобилась Ось Мира? – занялся бы лучше купальщицами…

Ещё… И тут меня крутануло и ударило. Больно ударило. По-настоящему больно. Наверное, эта боль меня спасла, потому что иная, ненастоящая боль опалила так сильно, что, не будь удара о ледяную стену, в чувство я вряд ли пришёл бы. А так одна боль вышибла другую, и я открыл глаза.

Носом я упирался в измочаленный конец верёвки, свисавшей с края ледяной воронки. Той самой верёвки, второй конец которой я вмораживал в лёд, чтобы спуститься к Оси со всем уважением, а не въехать в неё с размаху. Теперь верёвка, разодравшая жёсткими волокнами мне щёку, живо напомнила, что по ней можно не только спуститься, но и подняться наверх. Пять минут назад я полагал, что подниматься со дна воронки не придётся. Думал, что, поиграв в пятнашки со смертью, должен буду решительно окунуться в поток, откуда вынырнуть уже не удастся. Однако никаких пятнашек не получилось, водопад не позволил коснуться себя, не замочив ладони. И в то же время он отпустил меня живым. А вот осуществить задуманную месть я не успел, слишком уж многое случилось за ту долю секунды, что меня вращало на всемирной карусели.

Конечно, можно было бы вернуться к Оси и предпринять вторую попытку, но, как говорили хуторяне, жившие возле моего замка, дурное дело никогда не опаздано. Сперва нужно обдумать и понять хотя бы часть увиденного.

А ещё я почувствовал холод. Руками я упирался в ледяную стену, и их попросту свело, холод пробирался сквозь лёгкую накидку, которую я привык носить последние годы. Придворные и поэты называли её мантией, и она вполне меня устраивала. Теперь я обнаружил, что удобная мантия совершенно не защищает от мороза, а сунув руку за пазуху, нащупал вместо заячьей шкурки щепоть шерсти, словно артефакт, гревший меня последние дни, в мгновение ока съела моль.

Разгадка проста: и шкурка, и Ось обладают природной магией – они сродни друг другу и, подобно тому как могучий поток без остатка поглощает случайную каплю, так и Ось смыла простенькое волшебство шкурки. И теперь давно ставшее непривычным чувство холода коснулось меня.

Я, как мог, растёр онемевшие пальцы, ухватился за верёвку и полез наверх. Не хватало ещё замёрзнуть здесь, в полушаге от источника недоступной силы. Ледоруб вместе с сумкой я оставил наверху и теперь проклинал себя за непредусмотрительность. Вернее, не проклинал, а ругательски ругал. Проклятия волшебника – не та вещь, чтобы разбрасываться ими в сердцах, и особенно в таком месте. Ни я, ни остальные маги не возьмутся решать, как отреагирует Ось на прозвучавшее проклятие.

Хорошо, что склон воронки был не слишком крут, по вертикальной стене я бы влезть не смог. А так – благополучно дополз наверх, поднялся на трясущиеся ноги, поднял сумку и ледоруб, брошенные там, где я вмораживал в ледник конец верёвки. По счастью, артефакты, не коснувшиеся Оси, уцелели. Умница-фляжка напоила меня горячим молоком, и я слегка ожил. Зажал в кулаке дурацкий лесной амулет и – скок-поскок! – попрыгал к убежищу Растона, где в обмен на рассказ о великих тайнах мироздания надеялся получить немного тепла и покоя.

* * *

Кристаллоид Хрусть, вчера Растон между делом обронил, что великана зовут Хрустем, торчал на страже у входа в пещеру. Обнаружив меня, он принялся методично приседать, зазывая войти или просто приветствуя. Разумеется, я последовал приглашению, ибо в противном случае и сам мог заледенеть не хуже кристаллоида.

В прошлый раз Растон встретил меня в холодной галерее, но теперь я дошёл до самых дверей в тёплые комнаты и постучал костяшками пальцев. Руки промёрзли так, что, казалось, от стука пальцы разлетятся на части, словно сбитые с крыши сосульки.

– Входи, – разрешил голос из-за двери.

Я зашёл, окунувшись в живое тепло, словно в воду. Растона не было и здесь, зато возле стола стоял хозяичек и смотрел на меня круглыми кошачьими глазами.

Хозяичек – ещё одно существо класса големов. Их иногда путают с домовыми и другой деревенской нежитью. Настоящие домовые обитают только в человеческом жилье, колдунов, даже самых ничтожных, они боятся пуще огня. Поэтому волшебники, чтобы дом не пустовал, заводят себе хозяичеков. Хозяичек бродит по дому, что-то делает, хотя ни настоящей помощи, ни серьёзных проказ от него не дождёшься. Они даже разговаривать умеют, так что войти мне разрешил именно хозяичек.

– Где хозяин? – спросил я.

– Тут.

Более подробной информации от хозяичека не добьёшься, разве что ему поручено что-то передать, и тогда он повторит сказанное слово в слово.

– Растон! – крикнул я.

Ответа не было.

Лезть без разрешения в галерею я не стал и уселся возле очага. Обломки брёвен в очаге уже прогорели, но от каменной стены и кучи углей, подёрнутых пеплом, шло ровное тепло. Сидеть так можно было долго, тем более что фляжка на этот раз предложила глинтвейн, позволяющий скоротать у огонька хоть весь вечер.

Не нужно быть мудрецом, чтобы понять: Растон устраивает мне проверку, смотрит исподтишка, не начну ли я обшаривать комнату, выведывая секреты и тайны владельца. Тайна тут может быть одна: каким образом удалось обустроить всё это благолепие под боком у Оси Мира? Но вряд ли её удастся раскрыть, роясь в чужих вещах.

– Как тебя зовут? – спросил я хозяичека.

– Тюпа.

– Ты давно здесь живёшь?

– Всегда.

Конечно, какого ещё ответа следует ожидать от Тюпы? Хозяичеки домов не меняют, тут он явился на свет, тут и обитает. Даже если Тюпа создан, пока я ходил к воронке, для него это всегда.

– И всё-таки, Тюпа, где хозяин?

– Тут.

– Он ничего не велел мне передать?

– Нет.

Сижу дальше, вспоминаю, что успел увидеть за то мгновение, пока касался Оси. Это не может быть видение, я действительно видел всю Землю разом и при этом в мельчайших подробностях. Теперь я вызывал в памяти эту картину, и она послушно возникала, так что я мог рассматривать весь мир, каким он был всего лишь час назад. Правда, не весь разом, а фрагмент за фрагментом. Почему-то я был уверен, что, касаясь Оси, видел мир в движении, просто за то мгновение, что всевидение было доступно мне, почти ничего не успело произойти.

Я не торопился пристально взглянуть на Истельн, боясь потерять ровное расположение духа. Да и что могла мне дать мгновенная картинка? – одни только догадки о происходящем. Всевидение и всеведение – вещи разные. Зато я заглянул на Медовый Нос и обнаружил там с полсотни магов средней руки, которые рылись среди обломков, пытаясь сыскать что-то уцелевшее.

Я пожал плечами. Кто я такой, чтобы осуждать их? Для начинающего или слабого волшебника всякая вещь, побывавшая в руках великого мага, – драгоценна. Так что не следует называть этих искателей мародёрами, всякий добывает свой хлеб, как умеет.

Но где же всё-таки мой хозяин? Тюповское «тут» может означать всё, что угодно. Взглянуть, что ли, на убежище Растона, каким оно было пару часов назад, чем занимался Растон в ту секунду, когда Ось отшвыривала меня? Нет, не надо. Не следует сразу пользоваться новым умением для решения важных вопросов. Сначала хотелось бы освоить его, обкатать на мелочах, иначе можно обмануть самого себя, а это худший из обманов.

– Тюпа, где хозяин брал дрова? А то ведь угли скоро погаснут, дом начнёт выстывать.

– Хозяин нигде не брал дрова. – Личико Тюпы подвижное, но мимика совершенно не соответствует сказанному, так что оттенки смысла ускользают, и порой становится невозможно понять, что имеет в виду говорящий. Хотя Тюпа ничего в виду не имеет, он просто говорит. И раз я не понял, значит, плохо задал вопрос. Попробуем спросить иначе.

– Когда я был здесь в прошлый раз, в очаге горели дрова. Откуда они взялись?

– Их принёс Растон.

Так, это уже интересно. Лгать, во всяком случае по собственному хотению, хозяичеки не умеют. А мы видим явное несоответствие. Растон принёс дрова, но хозяин дров не приносил. Получается, что хозяином здесь кто-то другой, мне покуда не известный. Очень мило.

– Где Растон?

– Ушёл.

– Куда?

– Не знаю.

– А хозяин где?

– Тут.

– Хозяин – это кто?

Не хотелось задавать этот вопрос, тем более что я уже знал ответ. И всё же вопрос я задал и ответ получил:

– Хозяин – ты.

Некоторое время я сидел молча, ни о чём не думая. Угли медленно истлевали под пеплом, и больше ничто не указывало на течение минут. Наконец я спросил:

– Растон ничего не велел мне передать?

Хозяичек повернулся и, в точности копируя голос Растона, произнёс:

– Я рад, что ты остался жив. Думаю, ты ещё не раз вернёшься к Оси. Поначалу она необычайно притягивает. Это действительно интереснейшая штука, только она не любит торопливых. А я провёл здесь не одну сотню лет, и мне всё обрыдло, даже Ось Мира. Остаток жизни я бы хотел прожить простым человеком. То, что здесь есть, мне не нужно, а тебе может пригодиться. С хозяйством разберёшься, это не так сложно. За занавеской, которую ты вчера так внимательно рассматривал, начинается туннель, выводящий прямо к Оси. Это гораздо удобнее, чем каждый раз бегать по морозу. Желаю тебе удачи. Да, чуть не забыл… я собираюсь воспользоваться твоей лодкой. Можно было бы наколдовать что-нибудь получше, но я не стал тревожить Ось, пока ты был рядом, а иного колдовства, кроме собственного, Ось не потерпит. Да ты и сам это знаешь.

Тюпа скорчил уморительную рожицу и добавил от себя:

– Это всё, больше ничего нет.

Я кивнул, сбросил задумчивость и пошёл осматривать свои новые владения, весьма слабо напоминающие истельнский престол. Занавеска, за которой скрыта Ось Мира, подождёт. Прежде надо выяснить, где Растон хранит дрова.

* * *

Занавеска и впрямь оказалась артефактом, но не охранным, а скорее, караульным. Пропускала она кого угодно, но скрупулёзно отмечала, кто и когда отдёрнул её в сторону. Правда, перед уходом Растон вычистил тряпице память, так что мне не удалось узнать, как часто сам Растон ходил к Оси и водил ли кого с собой.

Позади волшебной тряпочки, как и обещал Растон, начиналась наклонная штольня. Поначалу она шла в скале, а где камень сменялся льдом, путь преграждала плотная деревянная дверь, такая же, что и при входе. Дверь не запиралась, и ничего чудесного в ней не было. Обычная дверь, поставленная для сохранения тепла. Далее туннель проходил в толще льда, каменным был только пол. Лёд казался беспросветно тёмным, и, думается, не только потому, что сверху его покрывал слой снега. Слишком уж велика была здесь ледниковая толща.

На этот раз я дошёл к точке вращения за какие-то полчаса, поскольку идти туннелем действительно оказалось не в пример удобнее, чем прыгать по поверхности.

Казалось странным, что в подлёдной камере, куда я попал, проходит та же самая Ось, вокруг которой образовалась воронка на гладком теле ледника. Хотя всякому ясно, что Ось Мира может быть лишь одна и проходит она не только сквозь лёд, но и камень, магму, сквозь неведомые земные глубины, где, наверное, уже вызрел новый кристалл, рождающий Великую Черепаху. Интересно, кто сможет на этот раз добыть его? Наверняка это буду не я. Никакие могущественные артефакты не заставят меня второй раз лезть в бездонные провалы, где я сумел полтораста лет тому назад найти зародыш Черепахи.

Пол в камере был таким ровным, что казался отполированным. Ледяные стены – идеально гладкие. Я вспомнил, как меня в прошлый раз провезло физиономией по такому же гладкому льду, совсем рядом отсюда, на какую-то сотню локтей выше того места, где я сейчас стою.

Кабы знать, где упасть, соломки бы подостлал… Вот, теперь знаю. Только ни соломка, ни иная подстилка здесь не помогут. Да и нет их у меня. Зато выглаженный пол в камере плотно расписан, не рунами, конечно, – чур меня от такой дури! – а небольшими дугами, сходящимися к центру, где очерчен кружок, ограничивающий Ось Мира. Дуги прочерчены угольком, вынутым из очага, и нетрудно представить, как Растон, шажок за шажком приближался к невидимой Оси, очерчивая угольком пройденные дюймы и вершки и стараясь не думать, какая из чёрных линий станет для него траурной.

А сама Ось… потолще, конечно, чем на картинке, ладонями её не обхватишь, но и с толщиной мифического ясеня Иггдрасиля не сравнить, любая сосна, идущая на строительство дома, будет куда как солидней.

Но главное… я вдруг чётко представил, как Растон приближается к незримой оси, как его безжалостно отшвыривает, но он, превозмогая боль, ползёт, чтобы отчеркнуть угольком ещё одну линию, приближающую его к совершенству.

И хотя я ещё не до конца разобрался с удивительным хозяйством Растона, не выяснил, где и как он брал брёвна, которые Хрусть ломал на дрова, стаскивая их потом в одну из ледяных камер, как ловил рыбу, если до океана три дня пути, как командовал Хрустем, который сам, конечно, не станет ломать и таскать поленья, несмотря на все эти важные и нужные дела, я встал и пошёл к Оси, доверяя угольным чёрточкам, которые оставил мне Растон. Меня не снедало нетерпение, я был спокоен, насколько вообще можно быть спокойным в подобной ситуации.

На этот раз я не коснулся Оси с одной стороны, а попытался обхватить её ладонями, в той мере, как это было возможно. Поэтому вращение Земли не отшвырнуло меня и не ударило, как в прошлый раз. Меня втянуло внутрь той силы, что вращала Землю. Я слился с Осью, став её частью. Поток был удивительно ровным, ничто не возмущало его, и поэтому он не стремился к разрушению, позволяя мне до поры оставаться в живых. Скорей всего, меня вместе с моей ничтожной магией попросту растворило бы там, но ощущение всевидения спасло от этой участи. Я впитывал не силу, которую не мог удержать, и не мудрость, которой там попросту не было, а обычное знание, которое само по себе, без осмысления, ничего не значит. Я видел всё и обретал простейшие сведения об увиденном, хотя знать всё я не мог. Но возможность узнавать не позволяла мне исчезнуть в этом потоке. Какая неожиданность! – чтобы выжить там, где я сейчас пребывал, вовсе не надо быть великим магом, достаточно сохранить в душе искорку человеческой любознательности. И тогда поток, протащив тебя по всей Земле, плавно вынесет к вершине мира, откуда ты начал своё путешествие.

Как и в первый раз, я ничего не пытался делать, хотя времени было больше чем достаточно. Но жажда мести, которая привела меня сюда, в эту минуту не казалась слишком важным чувством. Справедливость – иное дело, но если хочешь быть справедливым, изволь разузнать всё как следует и слушать не только себя. Будь иначе, справедливость и месть обозначались бы одним словом.

Потом всё кончилось, и я обнаружил, что сижу на исчерченном углем полу, задыхаясь, словно рыба, выброшенная на берег, или пловец, вынырнувший к солнцу с драгоценной жемчужиной в кулаке. Словно рыба, я рвался обратно, в стихию, ставшую родной, словно пловец, не мог надышаться воздухом и разжать ладонь, чтобы взглянуть на добытое сокровище.

Единственное, что я знал твёрдо: как только ватные ноги начнут слушаться, я снова приду сюда и вновь окунусь в чудесный поток. Непонятно, как Растон сумел уйти отсюда, уступив своё место? Или он так и не посмел коснуться Оси Мира, довольствуясь тем, что был рядом. Ведь тот, кто коснулся её однажды, уже не сможет без неё жить.

* * *

Продуктов у Растона было запасено месяца на три беспечальной жизни. В ледяных камерах имелось всё, что можно хранить заморозив, а этого вполне достаточно, если не быть слишком требовательным. Дров сыскался преогромный штабель. Брёвна были свалены неподалёку от жилища, великан Хрусть безо всякого напоминания методично ломал их, подтаскивал к одному из входов и сбрасывал в туннель. Очевидно, для этого он и был создан Растоном. Остальное приходилось делать мне: затаскивать изломанные куски плавника в тёплые помещения и топить очаг. Сил это отнимало много, но я не жаловался, понимая, что иначе быстро сойду на нет, растаяв в притягательной магии Оси. А так я вынужден был отрываться от путешествий в Ось Мира и ежедневно несколько часов посвящать дровам и приготовлению пищи. Тюпа с удовольствием ел то, чем я его угощал, но сам готовить не умел категорически. Он мог меланхолически наблюдать, как мясо подгорает на сковороде, но без особого указания был не способен снять сковородку с таганка.

Хотя бы четыре часа в сутки приходилось спать. Применять заклинание бессонной работы я остерегался, боясь возмутить источник магии. Незачем баловаться с огнём не только в пороховом погребе, но даже на сеновале.

Зато всё остальное время я проводил возле Оси. Учился не только видеть, но и слышать, не только вспоминать увиденное, после того как вышел из Оси, но и концентрировать своё внимание на какой-либо частности, находясь в потоке. Видеть всё поле разом, но рассматривать один цветок.

Любой волшебник подтвердит: самое увлекательное занятие – изучать и учиться. Уметь скучно, но учиться – так прекрасно!

Никогда не понимал людей, полагающих, будто волшебник может стремиться к богатству, славе, почестям, наслаждениям… Единственное стоящее наслаждение – узнавать новое. Даже истельнский престол был нужен мне не ради золотой шапки или беспечальной старости, а потому что великое искусство управления скрывает множество загадок и ставит бесчисленное количество задач. Увы, с этими задачами я не справился, и результат оказался печален.

Кому-то может показаться странным, но в течение целого месяца я сознательно избегал вглядываться в Истельн и узнавать, как идут дела в моём бывшем королевстве. Я опасался, что не выдержу и вмешаюсь или, что вернее, не смогу остаться отстранённым наблюдателем, и мне придётся вмешиваться прежде времени. А это значит, месть будет не полной и справедливость не совершенной. Нет уж, пусть узурпатор успокоится и сочтёт себя в безопасности. Тем горше будет для него крах.

Зато я захотел увидеть новый зародыш вселенской Черепахи и тут же обнаружил его. Кристалл сиял ровным зелёным светом, так что всякий, владеющий магией, мог бы увидеть его за сотню шагов даже сквозь тяжёлый камень, в толще которого образовался зародыш. Существо, чуждое магии, должно было прежде расколоть базальтовый монолит. Но даже маг сумел бы коснуться драгоценнейшего из камней, только пробившись в такие глубины, где прежде не бывало даже горных кобольдов. А ведь в прошлый раз я отнял зародыш именно у этих тварей. Не знаю, где они отыскали его, но хранили в своём главном святилище, считая сердцем бога или чем-то наподобие того – окончательно разобраться в этих вопросах я не смог. Кобольды все до одного обладают магическими способностями, без этого было бы невозможно выжить в подземных пустотах. Есть среди них изрядные чародеи, использующие чуждую людям магию хаоса, так что можно представить, каково было отнять камень и вынести его на поверхность. Спасло меня то, что я много возился с драконами и в магии хаоса что-то понимал. Всякий иной чародей сгинул бы в Прорве бесследно.

И вот теперь зародыш Черепахи лежал передо мной, а рядом не было ничего, способного помешать мне. Достаточно протянуть руку и взять кристалл. Толща камня не преграда для того, кто исполнен той силы, что вращает Землю.

Хотя это сильно сказано – протянуть руку. До сих пор, входя в Ось, я оставался неподвижен, не рискуя совершать не только волшебные, но и механические усилия. Но теперь я не смог удержаться и коснулся скруглённых граней камня, ощутив ладонью знакомое тепло. Лишь сомкнуть пальцы я не посмел, оставив зародыш в его колыбели. Было бы недостойно добывать редкостный артефакт с помощью той силы, что несла меня в эту минуту. Кристалл уже был моим, да и сейчас он тоже мой. Так нужно ли хватать его, сдёргивая с облюбованного места?

Во время следующего погружения я навестил Прорву – святилище кобольдов, где я добыл когда-то зародыш Черепахи. В ту пору в недрах Прорвы находился алтарь, вполне под стать картинке в глупом романе о чародеях и волшебствах. И какой только пакости не было натащено к его подножию! Окремневшие черепа вымерших гадов, горшки с протухшей кровью (я предусмотрительно не стал выяснять, чья это кровь, да и кровь ли вообще), изделия подземных мастеров: украшения, похожие на орудия пыток, и орудия пыток, причудливые, как украшения. Всё опасное и напоённое чужой магией. А посреди этого паноптикума сиял нежной зеленью чудесный камень. В ту пору я ещё не знал, что это такое, чувствовал лишь, что в чёрном святилище скрыт артефакт непредставимой мощи. Давя изделия поганых чародеев, я приблизился к алтарю, коснулся кристалла, поразившись живому теплу, идущему от мёртвого камня. Теперь-то я понимаю, что камень не мёртв, поскольку зародыш вселенской Черепахи мёртвым не бывает.

Потом я уходил по пещерам и скальным переходам, пробиваясь к солнцу и свету, кобольды атаковали меня с удесятерённой силой, но ни разу не возникло у меня мысли воспользоваться чудесными свойствами моей добычи. Сначала нужно было узнать природу найденного чуда и лишь потом, может быть, пользоваться им.

Чудо есть чудо, чудесами нельзя расшвыриваться направо и налево. Даже в битве на Медовом Носу я решился вызвать Черепаху только потому, что знал: она не погибнет, даже если воинство магов сумеет расколоть панцирь. Уже через день или два в недрах земли выкристаллизуется новый зародыш, тот самый, который я гладил ладонью, но не стал хватать. Алчность и Ось Мира – несовместны; кристалл останется там, где он вызрел, а я буду порой приходить и любоваться им.

В разорённой Прорве царила нетревожимая тьма, сквозь которую могли видеть только я да кобольды, вовсе не имеющие глаз. Как и прежде, кобольды сползались сюда, притаскивая свои бессмысленные жертвы. Они даже расчистили часть проходов, которые я когда-то обрушил. Хотя кобольды не те существа, которые станут что-то расчищать без крайней необходимости. Эти твари редко появляются на поверхности, хотя, вопреки всеобщему мнению, света не боятся. У них просто нет глаз; подобно летучим мышам, они «видят» ушами. Кроме того, они умеют ориентироваться по запаху и пользуются ещё какими-то органами чувств, для которых у людей нет названия. Кобольды с лёгкостью протискиваются сквозь щели, недоступные людям, и никогда не попадают в обвалы. Как они чувствуют опасность, я так и не понял, хотя в последние годы усиленно изучал своих давних врагов.

Самое большое из невыполненных обещаний – обезопасить рудники Тимена. Кобольды, прежде редкие в тех краях, последние десятилетия принялись буквально терроризировать рудокопов, добывающих серебро и свинец. Так было повсюду, но стоило мне один раз вычистить шахты и весь край, изведя поганое племя под корень, как они словно взбесились и пошли на Тимен сплошным потоком. Казалось, мои усилия приводят к обратному результату, кобольдов становится больше. Они уже показывались на поверхности и угрожали самому существованию шахтёрских посёлков.

Интересно, как Галиан собирается решать эту проблему? Боюсь, что никак… шахтёры не поддержали мятеж и теперь вполне могут остаться без покровительства царя-колдуна. Впрочем, тогда и владыка Истельна останется без покровительства рудокопов. А это значит, что, когда Галиан состарится и одряхлеет, он станет уязвим для любого, кто пожелает занять его место. Весёлую старость обеспечил себе мой враг.

Впрочем, я позабочусь, чтобы до старости он не дожил.

Мысли о мести я откладывал на потом, не желая возмущать чистоту Оси, а вот кобольдами занялся всерьёз. Не знаю, вернусь ли я на истельнский престол, но свои обещания я выполню: никаких злых духов в рудниках Тимена больше не будет. И неважно, что кобольды вовсе не духи, а вполне себе материальные существа. Тем более неважно, что меня согнали с трона. Обещания надо выполнять независимо от внешних условий.

Серебряные шахты были напичканы магическими ловушками, которые я выставлял, пытаясь заградить дорогу отрядам кобольдов. Вряд ли Галиан станет снимать их, не до того ему сейчас. А что делают с ловушками кобольды, как умудряются их обходить, взглянуть следовало. И вообще, как живут эти существа, чего ради рвутся наверх, где им совершенно нечего делать?

Оказалось, что почти все мои ловушки целы, а немногие пропавшие явно уничтожены кобольдами. Зато объявилось немало ловушек посторонних, которых некому было ставить, кроме Галиана. Разумно с его стороны: рудокопы и без того не слишком довольны сменой власти, а если при этом их положение ещё и ухудшится, то вполне может найтись ещё один желающий занять истельнский трон, и на этот раз крамола пойдёт из Тимена.

Забавное зрелище представляют чужие заклинания, если смотреть на них с верхушки Земли. Весь их несложный механизм нарисован как на ладони, а жалкая мощь – ничто по сравнению с мощью настоящей. Устройство некоторых галиановских ловушек оказалось весьма примитивным, я давно отказался от таких, потому что кобольды научились их обходить, а то и перенастраивать, так что заклинание, настороженное на подземного жителя, становилось опасным для человека. Пару раз я обнаружил забавные хитрости, которые мне в голову не приходили. Но в любом случае все эти штучки не смогли бы остановить нашествие кобольдов, которые, кажется, специально рвутся в рудники Тимена. Значит, заниматься нужно не ловушками, а самими кобольдами, благо теперь я могу заглянуть в самые их глубокие норы.

Первого кобольда я обнаружил здесь же, в одном из забоев, где ломали роговую обманку. Камень этот считается серебряной рудой, хотя главное в нём – свинец и олово. Кроме того, пусть в малых количествах, но в нём присутствует сурьма. Вещества все ценные, но крайне ядовитые. В иных странах на таких шахтах работают каторжники или рабы, и жизнь их исчисляется не годами, а месяцами. Рабов, как и каторжников, в Истельне нет; рудокопы Тимена – люди свободные. При этом они вовсе не похожи на смертников и живут ничуть не меньше крестьян или ремесленников. Нетрудно догадаться, почему это происходит. Я не могу даровать всем своим подданным молодость и здоровье, какими пользовалась моя гвардия, но спасти шахтёров от горных болезней я сумел, и люди этого не забыли. Тимен остался верен мне, хотя я не избавил шахтёрский край от нашествия горной нечисти.

Встреченный кобольд возился в опасной близости от одной из ловушек. Тёмно-красное облако нечеловеческой магии окутывало его, так что я сразу понял, чем занята тварь. Он переделывал настороженную Галианом ловушку так, чтобы она пропускала кобольдов и убивала людей. Работал он весьма ловко и умело, должно быть, среди своих он считался изрядным колдуном.

Некоторое время я, не вмешиваясь, наблюдал за его деятельностью, а потом одним движением стёр неудачную западню вместе со всем, что успел привнести в неё хитроумный кобольд. Это была моя первая попытка колдовать внутри Оси, проявлять собственную силу, которую я до этого тщательно скрывал. И вновь всё обошлось, магическая суть ловушки немедля растворилась в могучем потоке, лишь лёгкое облачко мути долю секунды виднелось там, где только что красовалось хитроумное творение двух магов – человеческого и подземного.

Значит, можно колдовать, слившись с Осью, и остаться при этом целым. Это открытие многое меняет в моих представлениях и требует осмысления.

Кобольд, убийственное произведение которого неожиданно исчезло, немедленно замер, потом осторожно повёл носом, стараясь понять, что случилось.

Кобольды ничуть не похожи на людей, скорей они напоминают гигантских бесхвостых крыс о восьми лапах каждая. Тело их покрыто жёстким волосом, скользким и не намокающим в воде; наверное, они смазывают свои шкуры какой-то дрянью. Все четыре пары лап кончаются длинными пальцами: кобольды одинаково ловко орудуют как передними, так и задними конечностями. На головах шерсти почти нет, зато от самого носа к шее тянутся ряды слуховых отверстий, напоминающих жабры миноги. Чуткий нос окружён венчиком упругих, длинных усов, которыми кобольд ощупывает дорогу и при помощи которых «рассматривает» интересующий его предмет. Костей у кобольдов нет, одни только хрящи, гнуткие и упругие. Такое устройство позволяет кобольдам просачиваться сквозь щели, где застрянет и вдесятеро меньшее существо.

Чем они питаются в своих глубинах, я не знаю, но каннибализм, вопреки расхожему мнению, не практикуют, слишком уж редки встречи людей и кобольдов, слишком несхожи и отвратительны друг для друга две расы. Рудокоп, которому посчастливится зашибить киркой кобольда, станет его жрать? Нет, конечно! А почему кобольды должны вести себя иначе? Для них люди тоже отвратительны, а такое не едят.

Кобольд, за которым я наблюдал, смешно топорщил усы, всем нечеловеческим видом выражая совершенно человеческое недоумение. Я усмехнулся и щёлкнул его по мокрому носу.

В то же мгновение меня вышвырнуло из Оси с такой силой, что едва не размазало по ледяной стене.

Очухался не скоро и с большим трудом. Ноги не держали, а ползти по холодному проходу в свою нору не было сил. Ясно же, что не доползу, замёрзну на полпути. Оставаться в камере – тем более замёрзну. Но и ползти в Ось после той взбучки, что я получил, казалось чистым безумием.

В моей жизни всегда было много безумия, а в последние дни – особенно. И я, обтирая одеждой угольные метки, пополз туда, где только что едва не погиб. Главное – не стереть последнюю метку, очерчивающую круг у самой Оси.

Конечно, была вероятность, что я немедленно получу второй щелбан, может быть, даже посильнее первого, но в этом случае мои мытарства закончились бы, пусть не безболезненно, но быстро.

Ось Мира встретила меня прежней стремительной незамутнённостью, словно и не давала мне только что по башке. Но теперь я знал, чем рискую, пытаясь нарушить законы вселенской гармонии. Всё сущее гармонично, каким бы безобразным ни казалось оно узкому человеческому взгляду. Вздумай я убить кобольда, скорей всего, от меня просто ничего бы не осталось. А так я, хотя и побитый, вновь был в Оси, а напуганный кобольд улепётывал, просачиваясь сквозь трещины, которыми была окружена рудная жила.

Преследовать его я не стал, кто знает, до каких пор допустимо вмешательство в чужие дела? Зато я уничтожил все ловушки, которые были перенастроены вражескими магами. Я уже знал, что это можно делать безопасно.

Отныне и навсегда: сначала разузнать всё, что возможно, и лишь затем действовать, стараясь не совершать резких движений и необдуманных поступков!

Я на время оставил кобольдов; это слишком гадкие существа, чтобы, имея дело с ними, не совершать резких движений. Прежде я решил поглядеть, что не так делал с Риверской банкой. Ривер – это не земля, не остров и вообще не часть Истельна. Это обширная мель неподалёку от морского побережья королевства. Как всегда бывает на морских банках, там ловится много рыбы, но не это главное. Беда в том, что на отмели, на каменных зубах Риверской банки, лишь немного прикрытых водой, гибнут корабли. Рыбацкие судёнышки – пореже, тяжелогрузные купеческие суда – гораздо чаще. Осадчивое судно садится на мель, пропоров каменным зубом раздутое брюхо трюма, после чего волны быстро растреплют пленный корабль. Чтобы сняться с мели, судно стараются облегчить: за борт летит улов и товары, но помогает это не всегда.

Купеческие суда в основном гибли истельнские или связанные с Истельном деловыми связями. Я обещал негоциантам помощь, тем более что никаких трудностей здесь не предвиделось. Поднять участок дна, так чтобы образовалась скала, которую не заливают приливы и не захлёстывают бури, и поставить там маяк, указывающий кораблям правильный путь. К несчастью, простенькая задача оказалась из числа невыполнимых. Дно неизменно обрушивалось там, где я намеревался возвести скалу, и тут же выпирало каменным горбом в том месте, где ещё вчера безопасно проходили купцы и промышляли рыболовецкие судёнышки. Блестящая идея малой кровью помочь своим и соседям обернулась серьёзной проблемой.

И вот теперь появилась возможность выяснить, что же там происходит. Не скажу, чтобы я чувствовал сильную благодарность столичным купцам, многие из которых участвовали в мятеже, но, как я уже говорил, обещания надо выполнять, и я их выполню. И только после этого начну наказывать виновных.

Смотреть сквозь землю могут многие… но всего на три аршина. А если хочется заглянуть глубже, то здесь не помогает самая изощрённая магия. Хочешь зреть подземные тайны – изволь спускаться туда въявь. Кстати, заветные три аршина, на которые якобы видит всякий колдун, объясняются очень просто. Три аршина – глубина могилы, поэтому в поговорку вошла именно эта цифра. Некоторые могут не только в могилы заглядывать, им подвластны и большие глубины, но предел, тем не менее, обозначен, и от трёх аршин он отличается не сильно. На сто аршин заглянуть не может никто… кроме наблюдателя, сроднившегося с Осью Мира.

Зрелище, открывшееся при взгляде на недра Риверской банки, оказалось внушительным и прискорбным. Весь скальный массив не держался буквально ни на чём. Бесчисленные, залитые водой пустоты и тонкий, изъеденный солёной влагой камень. Всё это должно было непрестанно рушиться, порождая бесчисленные землетрясения и гигантские волны, которые опустошили бы окрестные побережья и в первую очередь гавань Мальца.

Остановить цунами, когда подводное землетрясение уже произошло, задача чудовищно сложная. Конечно, Мальц я бы сумел прикрыть, но рыбачьи посёлки на побережье были бы обречены. Теперь все эти удовольствия свалятся на голову Галиана, а сумеет ли он сделать хотя бы то, что сделал бы я?

Злорадства я не испытывал. Конечно, приятно, когда у твоего врага беды, трудности и несчастья, но только если при этом не гибнут рыбаки, портовые грузчики и их семейства. И я продолжал рассматривать пустоты Риверской банки, думая уже не о том, как отомстить Галиану, а как спасти невинных.

А посмотреть было на что. Весь подводный массив оказался пропитан магией: чуждой, нечеловеческой, злой. Эта сила была отлично знакома мне: в Прорве, где я добыл зародыш Черепахи, её было ещё больше. Багровая магия кобольдов! Я и не думал, что эти существа способны жить не только под землёй, но и в воде. А тут сыскалась ещё одна Прорва – не меньше первой. Теперь понятно, почему маяки, выстроенные мною, так целенаправленно уничтожались! Ну и зверушки! Хотя какие они зверушки, они ничуть не глупее людей, они просто иные.

А Ось Мира не видит разницы между кобольдом и человеком и не разрешает убивать никого. Или всё-таки разрешает? Ведь добывал же где-то Растон палтуса, и мяса в его кладовке наморожено довольно. Думается, без Оси Мира дело не обошлось. Величайший источник магии как средство добыть на обед кусок баранины… тут есть о чём поразмыслить.

Но об этом – потом. Сейчас надо решать, что делать с подводной Прорвой. Самих кобольдов в этом месте почти не видно, не иначе твари чувствовали, что их подводные чертоги более чем ненадёжны. Лишь изредка сквозь вереницу гротов проплывало веретенообразное тело; кобольд замирал, вытянув усатую морду, делал что-то всеми четырьмя конечностями сразу и плыл дальше.

Все кобольды, хотя и в разной степени, обладают магическими способностями, но здесь были только мастера чародейства. Сложная система заклинаний, которую они плели, была отлично видна, но разобраться в ней мне было не под силу. Видеть и понимать – увы! – несколько разные вещи.

Зато каменного червя, который вгрызался в основание подводной горы, я признал сразу, хотя подобной громады мне ещё не доводилось видеть.

Трудно поверить, но каменные черви находятся в прямом родстве с кристаллоидами. Ещё одно порождение мёртвой магии недр, разновидность земляных големов. Когда-то, собираясь проникнуть в Прорву, я тысячами создавал каменных червей и посылал их на разведку глубин. Разумеется, я старался, елико возможно, уменьшить размеры своих соглядатаев и добился в этом немалых успехов. Этот червяк, напротив, поражал воображение своими размерами. И, разумеется, он был искусственно создан. Всякое отклонение от нормы непременно несёт отпечаток человеческой руки или магии. Или – нечеловеческой.

На этот раз угадать создателя каменного урода оказалось проще простого. Уж руку Галиана с некоторых пор я узнаю с первого взгляда. Поражало другое: размеры червя. Впервые я видел творение Галиана, какое мне было бы не под силу повторить. Вот уж действительно, у любого недоучки есть чему поучиться.

Обычно творения высших магов закрыты для чужого взгляда. Чтобы понять, как устроено наколдованное создание, нужно приложить немало сил, но мне с вершины мира было видно всё. Я вгляделся в тонкие структуры, желая узнать, чего ради Галиан творил этакое угробище, какое задание поручил ему. Вгляделся и ахнул. Недоумок решил ни больше ни меньше, как срыть Риверскую отмель, обрушить скалы в систему пещер и в окружающие банку глубины. Видимо, он рассчитывал, что их можно будет ронять по одной, избежав, таким образом, серьёзного землетрясения. Как же, избежишь… или он думает, что, пока одна скала будет падать, остальные останутся висеть на прежних местах из любви к магу Галиану? Жди дольше!.. Что-то я не видал прежде влюблённых скал. Они рухнут все разом, а ведь под первым ярусом пещер находится второй и третий… и так далее, едва ли не до самого слоя магмы. Разумеется, Галиан ничего об этом не знает, и предусмотреть подобную западню он не мог, ведь на суше подобное сооружение не простояло бы и минуты, обвалившись под собственным весом. Но даже в воде вторжения галиановского червяка оно не выдержит. Галиан добьётся своего, Риверская банка исчезнет полностью, и когда-нибудь в этих водах можно будет проплыть, не рискуя напороться на мель. Только плавать будет некому и незачем. Вместо банки, куда отправляются за уловом рыбаки окрестных стран, образуется подводный вулкан, выбрасывающий на поверхность ядовитый смрад и горы пемзы. Земля забьётся в конвульсиях, Истельн, прежде не знавший землетрясений, изведает их сполна. Цунами смоют не только Мальц и рыбачьи посёлки, но и портовые города сопредельных стран. Мореплавание в окрестных водах на многие столетия станет невозможным, так что некому будет разбиваться о подводные скалы, которые наверняка вновь возникнут на этом месте благодаря работе вулкана.

Ай, Галиан! Ай, молодец! Кардинально решил проблему! Заставь дурака богу молиться, так он себе лоб разобьёт. И кабы только себе…

Страшное дело: видеть, знать – и не мочь. Я слишком хорошо помнил щелбан, который получил в ответ на своё вмешательство, по сути дела, совершенно безобидное. Я ведь не убил кобольда, мастерившего ловушку на человека, не нанёс ему никакого вреда, не причинил боли. Щелчок по носу, и в ответ – удар, едва не отправивший меня к праотцам. А тут надо вмешиваться быстро, решительно и жёстко. Червь уже приступил к своей разрушительной работе, и каждый день приближает если не конец света, то катастрофу, вполне с ним сравнимую.

Но Галиан-то каков? Мог бы разведать всё получше, прежде чем запускать своё чудище. Вот ведь скотина! С каким наслаждением я раздавлю его, если останусь жив.

Я не знал, будет ли у меня хотя бы секунда на исправление недоделанного, поэтому раскрылся сразу и полностью, стараясь успеть как можно больше. Кажется, червь был хорошо защищён, я не заметил этой защиты. Всю его тонкую структуру стёр единым махом, как не было. Успел ещё направить обезмыслевшего червя вертикально вверх, где, очутившись на поверхности, он должен немедленно окаменеть. А затем… затем я удивился. Ось Мира плавно слизнула всю галиановскую ахинею, а к моей активности осталась совершенно равнодушна. Мощный поток должен был бы растворить меня, но почему-то не растворил. Сам себе я казался студенистой медузой, которая мало отличается от воды, но плавает в ней, сохраняясь вопреки очевидности.

Торопливо и неловко я вынырнул в подлёдную камеру на Медовом, которая показалась родной и уютной.

Что же это получается? Всё, что писалось и говорилось об Оси Мира, оказывается неправдой? Не убивает Ось и позволяет очень и очень многое. Разве что бить других не велит, а в остальном, вот она – власть над миром. Прямо обидно, что мне эта власть не нужна. Я уже в Истельне власти досыта накушался.

Так ни до чего не додумавшись, я вернулся в Ось, причём удалось мне это легко и быстро. Галиановский червь был уже недвижим, причём башка его торчала из воды, вздымаясь над поверхностью саженей на десять. Я не без удовольствия рассматривал наше совместное с Галианом (с Галианом!) творение. О лучшем маяке не стоило и мечтать. Если наверху зажечь огонь, все корабли будут предупреждены, что именно здесь начинаются опасные мели и, значит, купцам следует держать мористей, а рыбакам – удвоить осторожность.

Дело оставалось за малым – разжечь огонь.

Разинутая пасть червя превратилась в удобную чашу, шагов пять в поперечнике. Туда бы масла налить, хотя бы бурдюк – будет гореть всю ночь.

Масло в бурдюках для производства олифы, пропитки тканей, для лампад, светильников и иных надобностей можно найти на любом южном базаре. Там же – масло в амфорах, что идёт в пищу. Взять его нетрудно, но не будет ли воровство хуже, чем щелчок по носу? Поступишь нехорошо, Ось так даст по макушке, что только масло потечёт.

Я нашёл на Огненном берегу, где пылают негасимые огни, источник чёрной нефти и, мысленно зачерпнув бочку густой жидкости, перенёс её на вершину так удачно окаменевшего червя. Туда же кинул частицу пламени из горящего источника. Вершина рукотворного пика заполыхала, словно факел в руке циклопа. И хотя пламя казалось тёмным и исходило клубами непроглядного дыма, видно его было издалека, и днём, и в ночной темени.

Неделю волшебный маяк будет виден всем, а там, надеюсь, люди сообразят, что огонь следует поддерживать.

А я, закончив свой труд, внимательно огляделся и заметил, что поток магии уже не такой гладкий. В нём образовалось несколько струй, которые сплетались, словно канаты в баллисте. Если эта штука щёлкнет, ничего не останется ни от меня, ни от результатов моей храброй деятельности.

Я поспешно покинул Ось, хотя и понимал, что если вселенская сила захочет, то достанет повсюду. Теперь становились понятны слова Растона, что здесь многое можно, но не нужно. Не стоит колдовать рядом с Осью, но и в самой Оси любые движения, как собственные, так и магические, должны учитывать направление силы и быть соразмерны желаемому результату. Не так просто – переустраивать мир и не возмутить Ось, вокруг которой он вращается. Мне просто повезло по первому разу.

Двое суток я не осмеливался показаться в Оси. Совершал прогулки по окрестностям, что было не слишком приятно, если вспомнить, что заячья шкурка погибла, сидел у очага, в подробностях изучал хозяйство Растона, доставшееся мне в наследство.

Многое так и оставалось неясным, например вопрос с топливом. Огромные завалы древесины обнаружились неподалёку от моего убежища. Стволы топляка, промороженные до хрупкости, валялись там внахлёст. Их было столько, что дров могло хватить на полторы сотни лет. Но как Растон умудрился доставить всю эту тяжесть в центр Медового острова? Некоторое время я безуспешно ломал голову над этим вопросом, а потом махнул рукой, решив, что за полтора столетия что-нибудь да придумаю.

Кристаллоид Хрусть ломал эти деревья молодецкими ударами, а обломки и мелкую щепу по наклонному ходу спускал вниз, а там уже Тюпа таскал брёвнышки к очагу. Подкладывать дрова в огонь ему не разрешалось. Если дров оказывалось мало или, напротив, разошедшийся Хрусть забивал дровяную камеру обломками, Тюпа тонко и неразборчиво кричал на товарища, и великан послушно замирал или ускорял свои движения.

Положение с едой было и проще, и сложней одновременно. Задавая хитрые вопросы Тюпе, я сумел установить, что провизию Растон приносил из ледяного штрека, ведущего к Оси Мира. А поскольку дорога там была одна, значит, еда добывалась при помощи Оси. Особых разносолов у старика не водилось, следовательно, не такое уж безопасное это было дело. Тем не менее кушать нужно и человеку, и магу.

На третьи сутки я зашёл в Ось и обнаружил, что жгут, скрученный мною, бесследно исчез. В мире тоже не произошло кардинальных изменений. Огонь на верхушке каменного червя сошёл на нет, лишь кое-где чадили смолистые остатки, которые одни называют пеком, а другие – асфальтом. Зато неподалёку от маяка стоял на якоре корабль. Мореходы, прибывшие из Истельна, осматривали место, возможно, по собственной инициативе, но скорее, посланные Галианом.

Галиан, несомненно, не мог не понять, что в его колдовство вторглась чужая воля, переиначившая всё на свой лад, и теперь наверняка паниковал. Ничего, пусть паникует – это судьба всякого, кто влез не на своё место.

Потом я заглянул на ярмарку в селе Благом. Не так давно окрестные мужики готовы были взяться за рогатины, чтобы защитить меня от узурпатора, и я серьёзно опасался за их судьбу.

Оказалось, что всё не так плохо. Не встретив сопротивления возле замка, Галиан сумел поворотить свою сборную армию обратно к столице, так что сёла и хутора в большинстве своём оказались не тронуты. А те, кто пострадал, спешно получали помощь из казны. Ничего не скажешь, весьма предусмотрительно. Любви Галиан подобными штуками не заработает, но и ненависть тоже не вспыхнет. А на большее ему сейчас рассчитывать и не следует.

Базар в Благом шумел, как в прежние годы, хотя иноземных гостей – загорных и пришедших северным трактом – почти не было. Зато приехало несколько столичных купцов, скупающих деревенские товары в ущерб самим себе. Несомненно, это посланцы Галиана, перед которыми поставлена задача: добиться, чтобы оборот ярмарки не снизился.

Вот и спрашивается, зачем Галиану потребовалось свергать меня? Ничего, кроме хлопот и неприятностей, он не получил и теперь вертится, что угорь на сковороде. Ничего, пусть повертится, время ещё есть.

Всякие вкусности в обжорных рядах лежали горой. Я чувствовал, что взять их можно так же легко, как некогда я зачерпнул нефти в источниках Огненного берега. К тому же нефть я черпал бочками, а тут возьму немножко. Вот только не сочтёт ли Ось базарную кражу столь же недопустимой, как и щелчок по длинному кобольдову носу? Хочешь взять товар – изволь платить.

Денег у меня не было, но эту проблему я разрешил легко. Окинул взглядом океан, нашёл на дне обломки давно затонувшего корабля и набрал среди ила пригоршню золотых и серебряных монет. Опасливо глянул вверх… Неровность в магическом потоке имелась, но небольшая, и уже через полминуты от неё не осталось следа.

Дождавшись, когда Ось успокоится, я вернулся на базар и бросил три монеты на прилавок перед торговцем малиной. Серебро тонко зазвенело, продавец в изумлении уставился на возникшие из ниоткуда деньги.

Ось благожелательно молчала. Закрутившаяся было струйка бесследно разошлась в общем потоке.

Теперь, наверное, я могу взять и малину. Во всяком случае, это нельзя будет назвать воровством: малина выставлена на продажу, а я заплатил куда больше, чем стоит весь товар у торговца ягодой.

Я протянул руку и осторожно взял одну из корзинок. Всей кожей я чувствовал напряжение потоков магии, но ни один из них не сорвался и не ударил меня. Если бы Ось была разумна, можно было бы сказать, что она сочла допустимой покупку малины на благовском рынке.

Зато продавец ягод отреагировал самым бурным образом.

– Базарник! – закричал он. – Базарник купил у меня малину!

Сбежался народ. Люди рассматривали старинные, нездешней чеканки монеты, размахивали руками, галдели каждый о своём. Оставшиеся ягоды у счастливца были раскуплены в мгновение ока, причём никто: ни продавец, ни покупатели, не торговались. Купить тот же товар, что покупал базарник, – это же к счастью!

Базарником никто из великих специально не занимался, просто руки не доходили. Известно только, что такого существа нет, хотя в него верят по всей земле, в любом месте, где люди собираются, чтобы торговать и меняться товарами. Базарник никогда ничего не берёт даром, он платит щедро, в несколько раз больше, чем стоит взятый товар. Увидать тороватого покупателя никому не удаётся; просто товар, выложенный на прилавок, вдруг исчезает, а на его месте появляются деньги.

Маги в базарника обычно не верят, просто потому, что никаких следов постороннего колдовства на этом месте не остаётся. А раз не видно волшебства, значит, нет и базарника.

Теперь я оживил старую легенду, выступив в роли щедрого привидения. Даже жаль, что никого из колдунов не было поблизости, интересно было бы полюбоваться на их физиономии, когда они станут изучать старинные монеты и расследовать исчезновение корзинки с лесной малиной.

Но в Истельнском королевстве бродячие маги – редкость, поэтому я не стал задерживаться и с корзиной в руках вышел из Оси.

Спелая малина, собранная на старых гарях, пахучая и сладкая. Глядя на заснеженные просторы Медового, почти невозможно поверить, что где-то идут летние деньки и зреет малина. Горстку малины я дал Тюпе, и он с готовностью счавкал её, хотя и не умеет понимать вкуса. Остальную, как была, в плетёнке, поставил на столе и долго сидел рядом, отправляя в рот по ягодинке и размышляя, как жить дальше.

Никто из врагов достать меня здесь не сможет, но и отомстить Галиану так просто не получится. Это тебе не кобольда по носу щёлкнуть. Всё, что я до сих пор сделал, идёт скорее на пользу моему недругу, нежели во вред. Конечно, он обеспокоен судьбой червя, но зато на Риверской банке возник естественный маяк, создание которого молва, конечно же, припишет Галиану. И базарник в Благом объявился в правление нового властителя; при мне такого не было.

Хотя ещё неизвестно, чем закончится создание маяка. Мои сооружения рушились через неделю-другую. Надо будет посмотреть, что сейчас творится под Риверской банкой. Посмотреть и постараться понять происходящее.

Вновь я нырнул в подводную Прорву и, так же как в первый раз, ужаснулся нестойкой хрупкости всего сооружения. Зато окаменевший червь впаялся в тонкие стены, став их частью, так что в любом случае кобольдам не удастся обрушить маяк. Если это сделать, худо придётся не только побережью, но и пещерам – подземным и подводным.

Смотрю, пытаюсь понять… вот скала – почему она не падает? Да потому что её удерживают прочные нити заклинаний. Откуда магическая сила в этих заклятьях? Притекает вот по этим струнам. А дальше? Струны должны где-то сходиться, но этого нет. Непонятно…

Мне чудилось, будто я вишу в пустоте и рассматриваю свысока сложнейшую паутину, сотканную волшебниками кобольдов. К несчастью, паутина разорвана, чего-то в ней не хватало, некоей важной части, возможно – самой важной. Никому из земных магов было бы не под силу сплести столь всеобъемлющую сеть заклинаний. Такое могли сделать только кобольды, когда они работают все разом. И всё же в их творении зияла брешь… то ли сеть была не закончена, то ли – разрушена.

Раз за разом я прозванивал, проглядывал, выверял систему магических нитей, созданную извечными врагами рода людского. Я знал, что мне не вмешаться в чужое дело, ничего не подправить и не изменить там. Сила, питавшая паутину, была равно чужда как человеческому волшебству, так и бесхитростной магии Оси. То была багровая энергия глубин, которая заставляет взрываться горы и извергаться вулканы. Она не фонтанирует каскадом и не подчиняется изощрённому человеческому разуму. Ни один самый чёрный колдун не способен ею управлять. Она подвластна лишь злобе и хитрости кобольдов… да и то – подвластна ли? Может быть, дело обстоит ровно наоборот – кобольды служат той силе, что наполняет их, побуждая к жизни и работе. Так природная магия заставляет двигаться кристаллоид и одушевляет свои истинные творения – мелкую нежить, наполняющую леса, долины и дома людей.

Чем-то сила глубин была сродни магии драконов, которую ещё никто не мог направить на созидательные цели. Сила хаоса, что царит в сердце Земли.

Некоторое время я ласкался этой мыслью и даже придумал на её основе несколько изящных парадоксов, но потом понял, что все мои построения высосаны из пальца. Магия драконов была беспросветно черна, холодна и спокойна, а эта светилась и ежеминутно готова была взорваться.

На свете есть немало сил, с которыми приходится сталкиваться и даже использовать, хотя они навечно останутся чуждыми человеку.

Постепенно становилось ясно не только строение, но и предназначение отдельных элементов сети, выстроенной кобольдами. В подводной Прорве, где пещеры спускались едва ли не к самому слою магмы, энергия хаоса концентрировалась и принимала упорядоченный вид. Упорядоченный хаос – звучит дико, но у меня нет других слов. Таких мест, собирающих тёмную силу, по всей Земле нашлось три, и всё это богатство сбрасывалось в истинную Прорву, туда, где я некогда добыл зародыш Черепахи.

Пробиваясь к своему сокровищу, я во множестве рассекал гудящие магические струны и преодолевал огненные реки медленно текущей лавы. Я воспринимал преграды как удивительные природные явления, возникшие сами по себе и столь же бесцельно существующие. А теперь видел, что это части единого механизма, охватившего чуть не всю Землю, отлично продуманного и… хотелось бы сказать: «отлаженного», – но именно этого я сказать и не мог.

То, что я когда-то сломал, испортил и сжёг, давно было исправлено, но никакого порядка в подземном хозяйстве не возникло. Сила бессистемно истекала во все концы, вызывая подгорные бури, обвалы и землетрясения. Кобольды, о которых твердили, что они всегда знают, где предстоит быть катастрофе, на самом деле гибли сотнями в родных норах, и в половине случаев несчастье бывало вызвано их собственными заклинаниями.

И лишь потом, причём не находясь в Оси, а проснувшись утром и обдумывая предстоящий день, я понял причину такового несчастья.

* * *

Чужак двигался по Медовому острову.

Я заметил его издали, когда он только высадился на берег. Сверху, из Оси, чужая магия выглядела мутными светящимися пятнами, и на Медовом, где никто не колдовал, эти пятна сразу бросались в глаза.

Незнакомый колдун высадился неподалёку от того места, где причаливал к берегу и я. Разумеется, он сразу обнаружил могилу Скорна и меч с наложенным на него заклятьем. Попытался выдернуть меч из камня, не сумел и принялся раскачивать рукоять, стараясь переломить клинок. Этого у него и подавно не получилось.

Чародеишко был посредственный и сразу мне не понравился. Тем не менее я следил за ним, не вмешиваясь. Он-то хамничает, находясь в обычном мире, а я слежу за ним из Оси и не могу даже дать ему щелбана, чтобы не совал свой нос, куда не следует.

Наконец он угомонился и, оставив могилу в покое, отправился в глубь острова. Магией он пользовался без зазрения совести, и мне пришлось несколько раз вмешиваться, чтобы успокоить Ось. Силы для этого почти не тратились, но следить нужно было в оба, поскольку дуралей был совершенно непредсказуем.

То, что он направляется к Оси Мира, стало ясно с первой минуты, но что там делать чародею такого ранга?

Немного подумав, я решил остановить самоубийцу, выслав ему навстречу Хрустя, так же как Растон высылал его ко мне. Встреча двух дуболомов оказалась короткой и печальной для кристаллоида. Невидимой для простого глаза молнией мелькнуло заклинание, выступ на плечах ледяного гиганта разлетелся вдребезги, и Хрусть застыл на полуприседе. Всё случилось настолько неожиданно, что я тоже застыл дурак дураком.

Мерзавец, ни за что разрушивший безобидного Хрустя, довольно потёр ладошки и, кажется, засвистал какой-то мотивчик.

Моим первым желанием было напрочь снести выступ, что торчал на плечах у незваного гостя, но я сумел сдержаться. В конце концов, разрушения не так велики, Хрустя можно починить. Я нашёл подходящую ледыху, прилепил её на место прежней головы и зажёг голубоватое пламя природной магии, заставлявшее двигаться неживую громаду. Вроде бы получилось неплохо, во всяком случае, Хрусть немедленно возобновил поклоны, приглашая в гости пустое место, что находилось перед ним.

В чём-то он был прав, с этой минуты чужак стал для меня пустым местом. Я проследил за ним до самой воронки, окружавшей Ось Мира. Чародей остановился на краю обрыва и принялся читать одно из своих паршивеньких заклинаний. В эту минуту он был очень похож на некроманта из непрочитанной книги. Ось безучастно впитывала хилые волны магии, которые посылал пришелец. Мне даже не пришлось ничего поправлять. Затем неудачливый искатель могущества поднялся в воздух и спланировал вниз, в середину Оси.

Даже если бы я хотел что-то предпринять, я бы не смог этого сделать. Меня на мгновение ожгло не то холодом, не то жарой, душу стегнуло истовое желание дурака: «Власть! Власть над миром!» – а в следующую секунду от чародея осталось облачко мути, тут же исчезнувшее без следа. Материальная природа незваного гостя тоже не устояла, лишь мелкие брызги секанули в разные стороны, спалив мою верёвку, что по-прежнему свисала с обрыва, и углубив воронку разом на целую пядь.

Лишь теперь я понял, что означают полосы чуть более тёмного оттенка, нежели окружающий лёд, которые хоть и с трудом, но можно разглядеть на зеленоватой стене. Вспомнились слова Растона: «Там много останков нашего брата размётано…» Вот такая судьба была уготована и мне. Хорошо, что в ту минуту меня не интересовали ни власть, ни могущество, и даже мысли о мести я отложил на потом.

А что касается погибшего чародея, то в момент гибели у него и впрямь была власть над миром. Только воспользоваться ею он не успел. Власть – вещь преходящая, и чем больше власть, тем быстрее она проходит.

* * *

Кто бы мог подумать?.. Уж, во всяком случае, не я. Даже когда я поселился в доме Растона и всякий день ходил к Оси, я не думал, что когда-нибудь поступлю столь немыслимым образом.

Кристалл сиял передо мной ровным негаснущим светом. Драгоценнейший из артефактов, некогда с бою взятый у народа кобольдов, в самой глубине чудовищной Прорвы. Зародыш Великой Черепахи. Древние верили, что на её спине держится земной круг. А я добыл Черепаху, и носил с собой, и использовал в бою, едва не погубив Землю. И вот теперь я второй раз протянул руку, чтобы взять то, что мне не принадлежит.

За полтора столетия, что камень пробыл у меня, рука привыкла ощущать гладкость его граней. Камень льнул к ладони, и всё в душе кричало: «Это моё! Я добыл его, отняв у мерзких тварей, я хранил его долгие годы, и он должен принадлежать мне!»

Я не сопротивлялся этой силе, сопротивляться ей бесполезно. Я даже не сделал единого шага, поскольку в Оси нет расстояний, и здесь не нужно делать шагов. Я просто разжал пальцы, положив кристалл на безобразный алтарь, с которого взял его полтора столетия назад.

Древние были правы: Земля действительно стоит на спине Великой Черепахи. И неважно, что на самом деле шар Земли кружится в вечной пустоте; если не будет Черепахи, Земля рухнет внутрь себя, обратившись в дым и хаос. А я, ничтоже сумняшеся, сорвал с места основание Земли, положил его в карман и ушёл, довольный своим геройством.

И теперь, сокрушённый и униженный, я принёс камень обратно.

Не знаю, что делали подземные жители, увидав возвращённое сокровище. Может быть, они прыгали, извивались и ликовали по-своему. Быть может, лежали ниц, не смея встопорщить усов. А возможно, просто удовлетворённо хрюкнули и продолжили заниматься своими делами. Я ничего этого не видел, потому что видеть не хотел. Кобольды не стали мне симпатичнее оттого, что я узнал, чем и как они живут. Но они живут под землёй и ещё меньше нас заинтересованы в землетрясениях и внезапных извержениях вулканов. Вся сплетённая ими магическая паутина направлена на то, чтобы силами хаоса поддерживать мировой порядок. И Великая Черепаха была сердцем этого удивительного явления.

Кто знает, когда ползучие кобольды сумели бы найти возрождённый зародыш, возможно, к тому времени ни под землёй, ни на поверхности было бы уже невозможно жить. Но у меня хватило силы исправить зло, которое я причинил в те времена, когда считался светлым магом.

Вернув кристалл, я забился, словно волосатый кобольд, в свою нору и неделю пил без просыху. Фляжка поила меня самой горькой водкой, но это было ничто по сравнению с той горечью, что жила в душе.

Проснувшись в очередной раз, я привычно прильнул к волшебной фляге и содрогнулся от неожиданно кислого вкуса. Более злого кваса пробовать мне ещё не доводилось. Глоток зверского пойла продрал меня изнутри, заставив мгновенно протрезветь. Разумеется, фляжка была тут ни при чём, не та это вещь, чтобы управлять владельцем и указывать, что ему пить. Просто я сам понял, что пора возвращаться к жизни, и таким варварским способом рассеял алкогольный дурман.

Во время моего запоя Тюпа исправно дважды в день подметал полы и, вопреки приказанию, поддерживал огонь в очаге, так что особого урона жилище не претерпело. Хотя, возможно, начав мёрзнуть, я сам приказал Тюпе заняться очагом. А что касается колдовства в пьяном виде, то я, как всякий человек, не склонный к самоубийству, давным-давно заблокировал у себя эту способность.

Теперь я был способен смотреть в лицо правде и глотать горькие пилюли. И, войдя в Ось, я отправился в Истельн, в самую столицу, куда прежде остерегался заглядывать.

Оглядев город с высоты птичьего полёта, я не обнаружил никаких разрушений. Дома немногих горожан, осмелившихся выступить на моей стороне, оставались целыми, и старые хозяева жили в них по-прежнему. Каюсь, я почувствовал нечто вроде разочарования, обнаружив, что Галиан предусмотрительно отказался от репрессий и не стал наживать себе дополнительных врагов. Во время беспорядков наколдованные солдаты Галиана не вмешивались в столкновения между людьми, а всего лишь следили, чтобы в городе не начались погромы и пожары. И, разумеется, Галиан не стал никого преследовать… Это было умненько с его стороны. Моё отношение к Галиану не улучшилось, но признать за ним некоторые способности – пришлось.

Во дворце – в моём бывшем дворце! – в этот день проходил приём, и я имел удовольствие взглянуть на Галиана в торжественной обстановке.

Великий Галиан оказался плюгав и даже на троне выглядел не государем, а лавочником. Окружающие этого не замечали, обманутые несложным колдовством, но я-то видел истину! Галиан изо всех сил тщился выглядеть величественным и уверенным, но сквозь важные жесты и веско роняемые слова просвечивали тревога и недоумение. Ещё бы! – все его проекты заканчиваются удачно, но идут не так, как было задумано. Кобольды ушли с серебряных приисков, но ни одна ловушка не сработала, а часть и вовсе пропала, как не было. А что касается отмели с самозародившимся там маяком, то Галиан, конечно, делал вид, что всё так и было задумано. Он даже наколдовал сотню бочек смолы, чтобы поддерживать огонь в пасти своего окаменевшего зверя. Люди Галиану поверили, но ведь самого себя не обманешь. И Галиан, сохраняя уверенный вид, на самом деле мучился злейшей из пыток – неизвестностью.

Глядя на надутую Галианову физиономию, я даже расхотел его убивать. Больше всего хотелось щёлкнуть Галиана по носу; жаль, что Ось Мира не позволяет мне этого маленького удовольствия.

Пришлось уходить, не насладившись местью.

* * *

В Прорве я больше не появлялся, было бы слишком больно смотреть, как подземные уроды обхаживают мой камень. Но я видел, что напоённая магией глубин сеть обрела смысл, обратившись в единое целое. Хаос был взнуздан, и кобольды могли управлять им.

Какой-то месяц назад я бы ужаснулся при мысли, что в лапы коварным тварям попадёт подобная мощь, но теперь был спокоен, и не потому, что сам владел силой ещё большей. Я пришёл к осознанию простой истины: в мире нет зла. Есть глупость и непонимание, которые порой творят чудовищные вещи, но зла нет, потому что оно никому не нужно. Кобольдам нечего делать на поверхности, их встречи с людьми всегда были случайными. Даже сталкиваясь в шахтах и пещерах, мы прежде умели разойтись миром, если только бессмысленный страх не заставлял хвататься за оружие и бормотать заклинания. А жесточайшие атаки последних десятилетий – в них виновен я. Лишившись святыни, кобольды были вынуждены уходить из недоступных человеку глубин, где стало слишком опасно. Они не оставили попыток вернуть камень и шли по моим следам, уничтожая маяки, которые я ставил на Риверской банке, и отчаянно атакуя те шахты, где чуяли мою руку.

Полтора столетия длилась эта война, а я любовался зелёным камнем и жил в полном согласии с совестью. Пожалуй, те, кто называет меня сейчас повелителем зла, не так далеки от истины.

Теперь кобольды получили обратно зародыш Черепахи, и война прекратится сама собой, потому что с самого начала не имела смысла.

Глупость и непонимание возопят, что, получив зародыш, кобольды стали непобедимы. Они могут сотрясать землю, колебать моря и пробуждать вулканы. Багровая сила, таящаяся в сердце Земли, способна за короткий срок уничтожить всё человечество. А разум спросит: «Зачем?» Кобольдам не нужны наши дома, пашни и дороги. Города не мешают им, скорей всего, подземные жители ничего не знают о наших городах. Они хотят спокойно жить под толщей камня, и, значит, им нужно, чтобы земля не сотрясалась, море не колебалось сверх необходимого и вулканы не просыпались в недобрый час. А что при этом станет хорошо и людям тоже, то, честное слово, подобная мысль может огорчить только очень глупого и ничего не понимающего кобольда. А такой, ежели вдруг родится, долго не протянет. Глупые и непонимающие в пещерах не выживают. То, что я вышел из Прорвы живым, – исключение, подтверждающее правило.

* * *

Некоторое время я вёл жизнь праздного путешественника. Окунувшись в Ось, бродил по свету, навещал страны, где когда-то бывал, и заглядывал в такие места, о которых никто из живущих и помыслить не мог.

Между прочим, я отыскал Гроста. Умница-дракон не стал возвращаться в родные места, а умотав чуть не на половину земного круга, поселился среди невысоких гор, со всех сторон окружённых безводной пустыней. Лучшего места он выбрать не мог. Люди в этих краях не селились, а вараны и дикие верблюды водились в достаточном количестве, чтобы прокормить пришлое чудовище.

Нашлись вскоре и люди, вернее, один человек. Босоногий старик в ветхом халате и тюрбане, венчавшем плешивую голову, ежедневно прилетал к логову дракона на волшебном ковре, таком же драном, как и его халат. Устроившись неподалёку, залётный старик заунывно играл на флейте. Близко к отдыхающему дракону он не подходил, а переваривать сожранного верблюда музыка не мешала, поэтому Грост не трогал старичка.

Драконы любят музыку, хотя вкусы у них странные. У старичка тоже были странные вкусы, а быть может, он просто знал, какие напевы успокаивают озлобленного дракона. Грост лежал, прислушиваясь к переливам флейты, и иногда дёргал ухом, словно собака, отгоняющая муху. Картина эта умилила меня несказанно. Умилил не Грост, с ним было всё ясно, а старичок. Приручить таким образом дракона можно, но для этого потребуется лет пятьсот, а старик не протянет и десятой части такого срока. Да и силы особой в нём не заметно. Так, колдунишка, каких много. Тот дурак, что на моих глазах сгорел в Оси, был куда круче. Но и он не сумел бы совладать с драконом. Одно дело – приучить к себе зверя, чтобы он не убил тебя, совсем другое – заставить его слушаться.

Я представил, что будет, если забавный старик добьётся своего. Грост успокоится и станет мирным, насколько вообще может быть мирным дракон. Старик сможет подойти к чудовищу вплотную, положить руку на иссечённую в боях броню, сможет задать вопрос и услышать ответ. Драконы умеют разговаривать, хотя и не способны произносить слова. Они говорят мысленно. Мысли драконов коротки, просты и несомненны. Драконы не рассуждают, а изрекают истины и поэтому слывут мудрецами. О чём сможет говорить с драконом старик?

Наверняка босоногий дервиш понимает, что его задача невыполнима, но он прилетает каждый день и играет на флейте, словно годы его не сочтены и пятьсот лет в запасе всегда найдётся. Так, наверное, и должен поступать человек, знающий, зачем живёт.

Как я ему завидую.

Мне хотелось сделать старику хоть что-то хорошее, но оказалось, что всей моей силы не достаёт на такую простую вещь. Дервиш ходил босиком и в драном халате не потому, что не мог разжиться обувью и одеждой поновее, а просто по привычке. От жизни ему было ничего не нужно, разве что ковёр-самолёт малость побыстроходнее той почтенной древности, которой он пользовался. Но тут я ничего не мог поделать. Древняя вещица летала, используя природную магию. Она была сродни Оси Мира и растворилась бы в ней при первом прикосновении, как это случилось с заячьей шкуркой, о которой я не перестану сожалеть.

Единственное, что я сумел сделать, – незаметно подсказать, какие мелодии нравятся Гросту больше всего. Теперь, чтобы успокоить и приручить дракона, старикану потребуется не пятьсот, а каких-то двести лет. Жаль, что и этот срок абсолютно недостижим.

Трудно утверждать наверняка, но мне кажется, что Грост почуял моё присутствие. Явно он никак себя не выдал, но есть мелкие чёрточки, по которым можно судить о таких вещах. Человек незнающий удивится: какие могут быть мелкие чёрточки у дракона? – но я много возился с драконами и знаю, что говорю. Драконы – существа насквозь магические, так что нет ничего удивительного, если они воспринимают магию Оси, «видят» её, как мы видим воду. А то, что Грост не стал в открытую признавать меня, говорит только об одном: появление хозяина в виде бесплотного призрака выпадает из системы привычных представлений и, пока не несёт угрозы, не требует никакой реакции. Раз по этому поводу нельзя изречь прописной истины, следует промолчать.

При взгляде из Оси Грост казался непроницаемо чёрным, что неудивительно, если учесть, что магия драконов напрочь чужда природной. На чём основано это волшебство, сказать трудно. Даже хозяину дракон не позволит ковыряться в своей душе. Магия Земли, воплощённая в Великой Черепахе, также чужда драконам, это я выяснил не так давно.

Рассуждатели из числа учёных дуралеев, говоря о драконах, твердят о силе «Извечного Зла». Именно так, со всех заглавных букв и ничуть не меньше. Помилуйте, какое Извечное Зло? Гулл – дракон, развоплощённый во время битвы на Медовом Носу, любил, чтобы ему почесали загривок. Глухой Пэт даже смастерил специальную чесалку, этакие грабли с зубьями в виде стальных клинков. Как вам кажется, Извечному Злу можно почесать загривок? Такое прилично кошке, но не этической категории. Впрочем, те же рассуждатели числят котов, особенно чёрных, по тому же злодейскому ведомству. А уж меня наверняка прописали этого ведомства главой. Жаль, что мне не над кем начальствовать.

Древние мистики, те, что считали Землю плоской, называли отцом драконов Уробороса – сказочного Змея, способного сожрать весь мир. Уроборос лежит в море, обвивая кольцом землю, и грызёт собственный хвост, ибо ничто другое не может утолить его голод.

Красивая сказка и наивные представления… Но ведь Великая Черепаха, на спине которой покоится плоская Земля, существует, хотя и не в том виде, как представлялось предкам.

И я отправился искать Уробороса или то, что может быть им.

* * *

Легко искать, когда знаешь, что ищешь, а вернее, когда знаешь, каким должно быть то, что ищешь. Первый раз зародыш Черепахи я отыскал случайно, а чтобы найти его второй раз, потребовалось всего полчаса. Теперь я оказался в положении – пойти туда, не знаю куда, принести то, не знаю что.

Ох уж эти сказки! Сплошное найди да принеси. Назвался груздем – полезай в кузовок. А если груздю охота пребывать в лесу, а не в кузовке?

Я уже догадывался, что Уроборосу, ежели таковой сыщется, место где угодно, только не в моей корзине, и искал по большей части из любви к искусству, желая знать, а не владеть.

Когда я впервые увидел это чудовище, я очень похвалил себя за предусмотрительное решение не присваивать его, а всего лишь изучить. Уроборос действительно лежал в океане, просто потому, что на земле для него не хватило бы места. Змеем его назвать язык не поворачивается, а другого поименования ему нет. С непривычки его можно было принять если не за горную цепь, то за древний оборонительный вал, с неведомой целью насыпанный на морском дне. Там, где подводные течения смели напластования ила, можно было разглядеть шкуру, покрытую костяными бляхами. Донные черви изгрызли кость, она осыпалась неопрятной трухой, но изнутри нарастала новая чешуя, бронёй прикрывающая живое тело.

Местами слежавшийся ил почти полностью скрывал чудище, лишь бесконечно длинный холм открылся бы взору, способному видеть сквозь вечную ночь морских глубин. С поверхности сюда не проникал ни единый лучик, только глубоководные медузы и стеклистые рачки мерцали обманными, ничего не озаряющими огоньками.

Мне темнота ничуть не мешала, я искал, ориентируясь не на вещный свет, а на источники магической силы. И тут уже пройти мимо было нельзя. Бесконечное туловище Уробороса казалось рекой сияющей тьмы. Профаны полагают, что тьма – всего лишь отсутствие света, что она может только скрывать. Неправда! Тьма сияет так же ярко, как солнце, и так же освещает мир, только со своей, тёмной стороны. Зла нет нигде, но тьма и свет, жар и холод, движение и покой есть и будут всегда.

Целый час я следовал за извивами бесконечного тела. Быстроходному кораблю, чтобы повторить по поверхности мой маршрут, потребовалась бы не одна неделя. Наконец я увидел… хвост. Украшенный костяными шипами, он свешивался с обрыва. Иногда он вяло подёргивался, и тогда целые скалы срывались в подводный каньон.

А говорят, Уроборос замкнут в кольцо и пожирает свой хвост! Я усмехнулся и отправился искать голову зверя.

Вот уж что-что, а голова Уробороса илом покрыта не была! Течение тут существовало исключительно в сторону пасти. Собственно, вода оставалась неподвижной, но нескончаемым потоком текли в бездонную утробу обитатели моря. Рыбы, крупные и мелкие, сбившись в стайки и косяки, дружно плыли на съедение. Промысловая треска, и мойва, которую ловят только ради наживки, сельдь и сельдяная акула… какие-то вовсе не промысловые рыбы вроде минтая, который считается среди моряков несъедобным, колючий морской чёрт и электрический скат – все равно исчезали в разверстой глотке. Крабы, перебирая коленчатыми ногами, бодро бежали навстречу гибели, колыхались полчища медуз, пульсировали прозрачные веслоногие рачки, а если прищуриться, можно разглядеть самых крошечных обитателей моря, торопливо вспарывающих плавательными ворсинками воду в неистовом желании накормить собой повелителя вод.

Зрелище грандиозное и отвратительное.

Но не это поразило меня всего сильнее. В сияющей черноте я увидел тьму ещё более беспросветную, если, конечно, возможны градации беспросветности, а посреди неё – нечто ослепительно белое.

Уже через мгновение я понял, что находится передо мной.

У некоторых рыб в голове встречается необычная кость: узорчатая, фарфорово-белая, очень твёрдая и тяжёлая. Она давит рыбине на мозжечок, помогая находить вертикаль в мире, лишённом верха и низа. Уроборос – не рыба, но в голове у него находилась такая же кость. Я отлично видел её – единственный белый предмет в чёрном теле. Костяга длиной всего три вершка, но весом почти в пуд; её покрывали причудливые борозды, словно кость копировала извилины мозга, в котором уместилась. На что она там давила, что позволяла ощутить, не мог разобрать даже я, но одно видел ясно и несомненно: белейшая костяшка, столь малая по сравнению с телом чудовища, была источником чернейшей магии, что разливалась окрест. Всё остальное – не более чем мясо, живущее за счёт вечного пожирания самоотверженных даров моря.

И ещё я вдруг осознал сиюминутный эгоистический смысл безобиднейшей с виду фразы: «В голове у него находилась кость».

С виду безличный, но на деле жадный глагол «находиться». «В отрогах Тимена находится серебро» – значит, туда приходят старатели, железными мотыгами вспарывают нутро горы и находят серебро. «В желудке кашалота находится амбра» – значит, китобой железным гарпуном пронзит кита, вспорет ему брюхо и найдёт в желудке комок амбры. «В голове Уробороса находится волшебная кость…» – её покуда никто не нашёл, но когда-нибудь явится великий маг, море вскипит небывалой битвой, и побеждённый Уроборос всплывёт кверху брюхом, а узорчатая кость больше не будет находиться в его голове, она будет найдена.

Люди не придумали слов, за которыми не скрывалась бы жажда обладания. Скажешь: «в голове имеется кость» – и понимаешь, что кто-то алчный хочет её иметь. «В голове была кость» – тут алчности не осталось, одно сожаление: мол, была да сплыла. Но если она не была, а есть, значит, кто-то мечтает её скушать. А когда человек мечтает, жаждет, хочет – он добьётся своего.

Мне зябко представлять того, кто станет владельцем подобного артефакта. Сила этого предмета столь же велика, что и у молота Тора, но бьющий молотом бьёт и по себе самому, а Уроборос не знает ограничений. Уроборос столь же могуч, как и Великая Черепаха, но Черепаха только защищает и оберегает, а кость Уробороса способна на всё. Тот, кто добудет её, сможет творить драконов и не приручать их, не зная, что выкинет чудовище в следующую минуту, а повелевать, приказывать, как хозяин приказывает собачонке.

Все эти картины я видел ясно, как действие на сцене кукольного балагана.

А ведь это далеко не всё. Полностью осознать возможности артефакта сможет лишь тот, кто возьмёт его в руки. И если такой гений объявится, то конец нашего мира наступит скоро и неизбежно. Человек, убивший Уробороса, спустится под защитой драконов в Прорву и заберёт зелёный кристалл, вокруг которого сплетаются нити багрового колдовства. Теперь-то я вижу, что нити, спряденные трудолюбивыми кобольдами, складываются под землёй в единую картину, очерчивая образ всепланетной Черепахи, той самой, на чьей спине держится земной круг. Настоящая Великая Черепаха держит землю и живёт в земле, а то, чем владел я, жалкий слепок, пародия, воспоминание о том, что должно быть. И если вновь забрать яйцо, Земля пусть не сразу, но рухнет.

И ещё… Зелёный кристалл и багровая магия глубин держат Землю. А что держат белая кость и чёрная магия водной пучины? И ещё есть золотистое сияние человеческого волшебства, есть бесцветный или чуть голубоватый, почти невидимый поток природной магии, фонтанирующий в Оси Мира. И нет ничего, что могло бы ограничивать их, придавать порядок и смысл. Или я просто не знаю об этих артефактах, как ещё недавно не знал о сокровище, скрытом под черепом Уробороса.

Я незримо висел над царём вод и думал обо всём этом, а рыбы продолжали плыть, бесконечной чередой скрываясь в чёрной дыре его глотки. И невольно возникала мысль, противная всему обдуманному ранее. Море кажется безбрежным, хотя на самом деле это не так. Оно богато, но и ему есть предел. Когда-нибудь Уроборос сожрёт всё, что плавает в океане, и тогда настанет черёд земли. Если, конечно, прежде не убить змея и не забрать белую кость, дразнящую призраком чёрного всемогущества.

Я не знал, что делать, а вернувшись домой и открыв книгу мага, увидел чистые листы. Никто прежде не сталкивался с подобными вопросами или, во всяком случае, не обсуждал их наедине с листом бумаги или в беседе с колдуном, равным по силе.

Оставалось просить помощи у того, кто знал Ось Мира гораздо лучше, чем успел узнать я.

* * *

Найти Растона оказалось непросто. Старый чародей жил, не проявляя даже искры волшебства. Впрочем, трудно – не значит невозможно. Я нашёл его в маленьком приморском городке, далеко на юге. По всему видать, старику ужасно надоели льды и вечная зима. Растон жил открыто, у всех на виду, так что никто не мог заподозрить в нём великого мага, впавшего в старческую немощь.

Я ещё не придумал, как буду разговаривать с Растоном, ведь для обычных чувств я неощутим, а колдовать в этих местах мне бы не хотелось. Не хватало ещё навести на след старика какого-нибудь шакала из тех, что добивают впавших в ничтожество колдунов, чтобы воспользоваться магическими кунштюками, собранными за долгую жизнь.

Но Растон, видимо, слишком сроднился с Осью Мира, потому что сразу заметил моё присутствие. Он поднял голову, улыбнулся вечернему небу и негромко сказал:

– Ну, здравствуй. Я думал, ты явишься ко мне гораздо раньше.

– Я хотел разобраться сам, – ответил я.

– Хорошо. Я рад, что не обманулся в тебе. И как ты, разобрался?

– Нет.

– Это тоже хорошо. Человек, который совершенно точно знает, что надо делать, непременно делает ошибки.

– Но делать всё равно нужно. Тот, кто колеблется всю жизнь и вовсе ничего не делает, совершает ошибку куда более серьёзную.

Растон промолчал, мелко кивая, так что непонятно было, согласен он со мной или у старика просто трясётся голова.

Тогда я спросил:

– Ты долго жил на Медовом, был хозяином Оси. Почему ты не узнал о мире всё, что может узнать человек, и не исправил то, что можно исправить?

– Я не был хозяином. Подобная сила хозяев не потерпит. Ей можно только служить. Тот, кто приходит властвовать, не проживёт в Оси и единого мига.

– Это я знаю. Одного такого я успел увидеть. Но пускай ты не был хозяином, но ты видел устройство мироздания, и у тебя было довольно времени, чтобы понять его. В мире есть великие артефакты, один из них ещё недавно был в моих руках, но коснувшись Оси, я понял, что не имел права владеть подобным предметом. Я вернул Великую Черепаху на законное место…

– Значит, мир ещё немного постоит, – ответил Растон, безмятежно улыбнувшись.

– Так почему ты не отнял у меня зародыш Черепахи ещё сто лет назад и не отнёс его в Прорву? Сколько несчастий ты мог бы предупредить!

– Потому что это не моя, а ваша жизнь, и не я, а вы должны решать, как поступить с миром, доставшимся вам в наследство. Может быть, вы желаете его уничтожить, а я ни с того ни с сего начну мешать вам. А на это очень похоже. Молот Тора бил уже трижды. Ещё один удар, и мы провалимся в тартарары.

– Один человек, даже если у него достало силы коснуться молота Тора или зародыша Черепахи, не имеет права решать судьбы мироздания!

– Ты совершенно прав. Но ведь и я тоже один. К тому же, в отличие от вас, я сполна прожил свою жизнь. Так что решать всё-таки тебе, хотя ты и не имеешь этого права.

– Ты мог хотя бы предупредить меня, когда я, как последний дурак, лез в Прорву.

– А ты бы послушался? Тебя можно было остановить, только убив. А если убивать самых лучших, то мир провалится в тартарары ещё неизбежней.

– Всё равно можно было что-то сделать…

Растон поник головой и долго молчал. Потом произнёс:

– Наверное, что-то сделать было можно. Но тут есть ещё одна загвоздка. Великие маги живут тысячу лет, а я провёл возле Оси срок вдвое больший, хотя пришёл туда уже не мальчиком. Я устал.

Совсем недавно я слышал подобные слова и видел такой же тусклый взгляд. Мне было нечего возразить.

А Растон продолжал говорить, медленно, как будто самому себе:

– Я не знаю, проклят я бессмертием или когда-нибудь умру. Мне ещё хочется сидеть у огня, дышать чистым воздухом, наблюдать рассветы и закаты, любоваться красивыми девушками. Да, девушки до сих пор нравятся мне, если смотреть на них издали. Но я устал от волшебства, чудес, от силы, которая не вмещается в дряхлом теле. Я просто устал. Последние годы я держался только на чувстве долга и ждал, когда явится кто-то, способный взять на себя моё служение. На Медовый приходили многие, но души их были слишком мутны, и Ось убивала их, равнодушно и жестоко, как это умеет одна только природа. Тебе я сумел помочь. Думаешь, ты со своими обидами и желанием отомстить выжил бы, коснувшись Оси в первый раз?

– Я и сейчас хочу отомстить.

– Конечно, хочешь, но не сию минуту, а когда-нибудь потом. Сегодня у тебя есть дела поважнее, чем расквитаться с этим… как его?.. Галианом.

– Мне очень хочется щёлкнуть его по носу, а большего он не заслуживает.

– Думаю, когда-нибудь это желание исполнится.

– И всё же, Растон, посоветуй, что мне делать с Уроборосом?

– Чем помешал тебе старый змей?

– Убивать его нельзя, поскольку он хранит последний из великих артефактов, не побывавших в руках людей. Но, если оставить всё как есть, он сожрёт море и землю, луну и звёзды, а потом и сам сгорит, пытаясь заглотить солнце. Мир рушится в его утробу, словно в бездонную прорву.

– Это не единственная прорва, в которую рушится мир. Одну ты сумел заткнуть, Черепаха не позволит Земле провалиться внутрь себя. Но что ты скажешь об Оси Мира?

– Она вращает Землю, – растерянно произнёс я общеизвестную истину.

– Ты так думаешь? А в те времена, когда я постигал азы нашего искусства, думали иначе. В ту пору Земля была плоской, возлежала на спине твоей любимой Черепахи, и никто помыслить не мог, что она способна вращаться. Над Землёй вздымалась небесная твердь, и природная магия Оси не рассеивалась меж звёзд, а отражаясь от небес, дождём падала вниз, орошая и оплодотворяя всё. А ныне Покров небес сорван, шар Земли носится в космосе и магия Оси расточается в этой прорве. Попробуй разобраться с Покровом небес, тогда, быть может, поймёшь, что делать и с Уроборосом. Небо, земля и вода должны быть едины.

– Покров небес? Я всегда воспринимал его как одну из аллегорий древней космогонии.

– Теперь ты знаешь, что Великая Черепаха и впрямь держит Землю и Уроборос лежит в океанских глубинах. Так почему не быть и Покрову небес?

– Где он? У кого? Как его отыскать?

– Эти вопросы не ко мне. Ты лучше меня разбираешься в сегодняшней жизни.

– Но я ничего не знаю о таком артефакте…

– И это говоришь ты? – Растон усмехнулся, и странно было видеть усмешку на его бескровных губах. – А чем, по-твоему, можно развоплотить дракона?

* * *

Колдовство высших степеней – занятие мужское. Среди прекрасной половины рода человеческого встречаются феи и ведьмы, колдуньи и чародейки. Маг – слово мужского рода. Считается, что женщинам этот уровень недоступен.

Правило было бы неполным, если бы из него не было исключений.

В святилище Анрат, несмотря на все преграды, я прошёл так же легко, как и в любое другое место на Земле.

Святилище… можно подумать, что маг кому-то поклоняется там или кадит фимиам самому себе. Куда точнее подходит слово «лаборатория» или «мастерская», но люди вкладывают в них несколько иной смысл, представляя жилище алхимика, кузницу или мануфактурное производство, что не соответствует истине. Волшебники же, вопреки бродячему мнению, не знают иных слов, кроме тех, что созданы людьми. Так что пусть будет святилище. Всё равно когда о колдунье Анрат напишут увлекательный роман, гравёр вырежет на меди такие иллюстрации, что дом Анрат иначе как святилищем назвать не получится.

Покров небес вовсе не имел никакого цвета, лишь чуть заметные искорки посверкивали в глубине. С виду он представлял собой кусок материи размером с головной платок, даже переплетённые нити вроде бы можно было рассмотреть, хотя никаких ниток там, конечно же, не было. В отличие от других великих артефактов Покров не излучал никакой силы. Чудовищные противоположности сходились в этой невзрачной тряпице. Нечто донельзя волшебное и в то же время бесконечно чуждое магии.

И ещё… я чувствовал незавершённость этой вещи. Всякий артефакт, даже самая простенькая волшебинка, представляет собой вещь в себе, иначе он попросту не станет работать. А тут… чем-то маленькая тряпочка напоминала мне багровую паутину, сплетённую кобольдами: могучую, всеобъемлющую и не способную к работе, потому что у неё вырвали сердце. Возможно, дело в том, что сейчас артефакт был опустошён недавним использованием. Но я видел, что он постепенно восстанавливается и через полгода или год вновь сможет бесследно рассеять любое проявление магических сил, мощь которого хоть как-то ограничена.

Этой вещью владела грозная старуха Анрат – единственная женщина, вошедшая в плеяду великих магов. Она была много старше меня, жизнь её клонилась к закату, но она по-прежнему оставалась грозной старухой, которая пятьсот лет назад поднялась в горние выси и сорвала Покров небес. Слабыми руками эту тряпицу было бы не удержать, а в битве на Медовом Носу Анрат сражалась жесточе, нежели более молодые маги.

Хотя я находился в Оси, Анрат почуяла неладное и немедленно объявилась в своём святилище. Встревоженно огляделась по сторонам, резко каркнула:

– Кто здесь?

Лишь увидав старуху, я понял, что тревожило меня при взгляде на артефакт. Теперь все вопросы разрешились, я сразу успокоился. Всё-таки хорошо, что я не стал сразу хватать Покров, а дождался появления хозяйки. Правильный поступок всегда тот, что наиболее нравственен, об этом не стоит забывать.

– Здравствуй, Анрат, – сказал я, желая, чтобы меня услышали.

– Кто?.. – выкрикивала Анрат, спешно сплетая хитроумные узлы волшбы. – Кто здесь?

– Ты меня не узнала? А ведь мы однажды встречались, совсем недавно, на Медовом Носу. Я тогда лишился одного из своих драконов.

– Ты жив? Я думала, что стёрла тебя вместе с твоим чудовищем!

– Как видишь, жив. И сейчас я пришёл забрать у тебя Покров небес.

– Не выйдет! Меня не так просто убить!

Я видел, что Анрат готова к сражению, но не знает, куда бить. Она чуяла чужое присутствие, но не могла понять, откуда я говорю с ней.

– Я не собираюсь тебя убивать, – произнёс я как можно спокойнее, – да и не смог бы этого сделать, разве что ценой собственной жизни. Я пришёл за Покровом небес, а потом сразу уйду и постараюсь больше не тревожить тебя.

– Ты его не получишь!

– Я мог бы взять его минуту назад, пока тебя ещё не было тут, могу взять его и сейчас, так что ты не сумеешь мне помешать. Но я не хочу раздирать Покров небес, мне надо, чтобы ты сама отдала его, своими руками и по доброй воле.

– Зачем?

Всё-таки маг всегда остаётся магом. Прежде всего ему требуется знать, затем – мочь и лишь потом – всё остальное. И старуха, отжившая почти девятьсот лет, стоя перед лицом противника, пришедшего отнять самую ценную вещь из всего, что она скопила за свою невероятно долгую жизнь, не умоляла, не ругалась и не грозила. Она спрашивала, потому что понимать – важнее, чем иметь. Не ответить на её вопрос было бы самой большой несправедливостью, какую только можно измыслить.

– Мы пришли в этот мир, – сказал я, – чтобы владеть им, создавать и устраивать. Но вместо этого мы растаскиваем его на куски, раздираем на части, и каждый тащит оторванное в свою нору. Рачительные хозяева так не поступают. В мире есть предметы, которыми никто не должен владеть, потому что они олицетворяют существование той или иной ипостаси этого мира. Насколько я знаю, таких предметов четыре, и три из них уже сорваны с мест и принадлежат отдельным людям. Более того, их уже использовали в битве друг против друга. Чудо, что вселенная уцелела в тот день. Теперь надо исправлять порушенное. Покров небес должен вернуться на своё место.

– Какой в этом толк, если твою Черепаху раскололи на части, а молот Тора бил уже трижды?

– Черепаху можно разбить лишь с четырёх ударов. Зародыш Черепахи остался цел, и я вернул его туда, где он должен быть. Теперь очередь за Покровом небес.

– Никто не может поворотить время вспять. У меня уже не хватит сил, чтобы подняться в ту высь, где парила эта тряпица.

– Она не просто парила. Покров небес – единственное, с помощью чего можно управлять природной магией. Некогда он сдерживал её поток, не давая бесследно исчезать в пустоте. А теперь мир истекает магией, как раненый кровью.

– Ты мне-то не ври. Уж я-то знаю, что Покров ничем не умеет управлять. Простой тряпкой можно стереть со стола грязь, этой тряпицей можно стереть любую магическую сущность. И всё, не более того. Если бы я не использовала её так недавно, я бы попросту стёрла тебя сейчас, несмотря на все твои хитрости и уловки.

– Ты права, пока говоришь о сущностях хоть как-то ограниченных. А ты не пробовала стереть своей тряпкой подземный хаос или Ось Мира?

– Ты сошёл с ума! Люди не могут играть в такие игры!

– Тем не менее они в них играют. И ты – первая среди игроков. Лишь потом Ашх добыл молот Тора, а я – яйцо Великой Черепахи. Ашх уже не сможет ничего исправить, он умер, но ты жива и должна вернуть Покров.

– Ты оглох, да? Я уже говорила, что не смогу второй раз подняться в эти поганые горние выси. Там не было ничего, кроме пустоты и слепящего света. Там нечем дышать, не на что опереться, не на чем остановить взгляд. Такой свет ещё хуже, чем тьма, он выжигает не просто глаза, но душу. И в то же время нет ничего твёрже этой пустоты. Небесная твердь – она существует! Представляешь, каково было пробиться сквозь эту нематериальную твердь? И ты полагаешь, я поднимусь туда второй раз, чтобы отдать мой Покров?

– Он не твой, это Покров небес. Он олицетворяет небесную твердь, в которую верили некогда и которой не стало в ту секунду, когда ты схватила Покров. Именно тогда мир изменился и медленно двинулся к гибели. Великий артефакт должен не пылиться в твоей кладовке, а покрывать хрустальные сферы, пусть даже они существуют только в нашем представлении. Ты уже стара, прежние подвиги тебе не по силам, поэтому я сам поднимусь в твои горние выси и, если не завязну как мошка в янтаре, попытаюсь расстелить Покров, где ему положено быть. Но ты должна отдать мне его.

– Это-то тебе зачем?

– Это нужно не мне и не мирозданию. Это нужно тебе, чтобы ты не осталась в памяти как человек, который схватил чужое – и не отдал, совершил ошибку – и не стал её исправлять.

– Всегда удивлялась, глядя на заботливых палачей, – проскрипела Анрат. – Но обо мне можешь не заботиться, я как-нибудь сама разберусь со своей жизнью, смертью и посмертной памятью о себе. Я не стану отдавать тебе Покров – много чести для такого, как ты. Сумеешь – забирай и уматывай прочь! А меня оставь в покое.

Она уже не сплетала в огненный кулак боевые заклинания, не пыталась найти меня и вступить в схватку. Наверное, она поняла, как и откуда я говорю с ней. Не знаю и не возьмусь судить о таких вещах. Анрат просто уселась на скамью, стоявшую у стены. Теперь она больше всего походила на то, чем и была в действительности: на бесконечно старую уставшую женщину.

– Спасибо, мать, – сказал я.

Святилище Анрат… или лаборатория… или сокровищница… как её ни назови, было богато убрано узорными тканями. Покровы на стенах, полу, столах. Расшитые шелками, украшенные жемчугом и самоцветами, в каждом из которых было довольно своей магии. Были здесь и другие волшебные вещицы, за любую из которых начинающий колдун отдал бы правую руку. У меня в пору могущества не было и четверти подобных сокровищ. Но мне был нужен лишь один, великий артефакт, не узнать который было невозможно, хотя я и не сумел сделать это, пока был в сокровищнице один, пробравшись туда, подобно вору.

Теперь я видел Покров ясно, словно уже держал его в руках. При взгляде из Оси он блистал немыслимо алым, зоревым светом, мгновенно приковывал взор, хотя взгляд, не обременённый волшебством, вряд ли остановился бы на этой вещице.

Я приблизился к Анрат, снял у неё с головы невзрачный серый платок.

– Знаешь… – прошептала старуха.

– Вижу, – ответил я.

Лишь после этого я коснулся второй части Покрова, в глубине которой мерцали неуловимые звёздные искры.

Внести развёрнутый Покров в Ось было бы невозможно, и я свернул его вчетверо и ещё раз вчетверо, пока он не обратился в тугой свёрток, но и тогда Ось возмущённо забурлила, почувствовав единственную силу, способную стать преградой её вольному течению. Оставалось надеяться, что, пока я держу Покров в руках, меня не убьёт. А там уж как судьба рассудит.

Исчезая, я видел простоволосую Анрат, которая бормотала, раскачиваясь на лавке:

– И даже проклятия ему не послать… Сиди и желай удачи мерзавцу, будь я проклята!

* * *

Странным образом до сих пор я не пытался, находясь в Оси, подниматься вверх. Должно быть, идея плоской Земли слишком прочно пустила корни в моём сознании. Утекает магия, ну и пусть утекает, в мире её много, не убудет. Если бы не Растон, упомянувший о трёх прорвах, я бы ещё долго не задумывался, куда девается магия Оси. Она вращает землю, а дальше?

Теперь, прижимая к груди скомканный Покров небес, я плавно возносился в те области, которые прежде назывались горними высями, а ныне ещё не получили своего наименования. Подъём можно было бы назвать приятным, если бы не мысль о чудовищной силе, что несёт меня. Проще было бы прокатиться верхом на ужаснейшем урагане: на торнадо, смерче, самуме или зимнем буране. Прежде, находясь в Оси, я в любой миг мог покинуть её, очутившись в ледяной камере, и уже через полчаса сидел бы в кресле перед очагом, попивая горячий сбитень из мёда с имбирём. Отсюда выходить было некуда. Покупая малину или забирая Покров, я переносил предметы или переносился собственной силой. При попытке двинуться наверх Ось начала перемещать не магическую мою составляющую, а меня во плоти.

Я никогда не умел слишком хорошо летать, и высота, на которой я очутился, меня тревожила. Вспомнилась поговорка: «Сколько на коровушке шерстинок, столько и до небушка верстинок». Не знаю, сколько шерстинок на корове, но вёрст я пролетел уже немало.

Постепенно полёт замедлялся, и вскоре я висел, напоминая муху, вляпавшуюся в клейстер. Лапками шевелить мог, но при этом никуда не двигался.

Пора было действовать. Страшновато, конечно, но ведь я прилетел сюда не для того, чтобы болтаться, словно рыбий балык, подвешенный для копчения. Вот когда я пожалел, что у меня нет, как у кобольда, восьми ловких конечностей. Сейчас бы они очень пригодились. Два платка надлежало растянуть за углы, а для этого потребно как раз восемь рук.

Я осторожно выпутал из комка по уголку каждого из платков, зажал их зубами. Не полагается этак обращаться с великими артефактами, но что делать? Останутся на магическом небосводе следы зубов – как-то их нарекут звездочёты?..

Провёл пальцами вдоль краёв, чтобы ткань нигде не перекрутилась, а то сверну небо в жгут, вот тебе и апокалипсис. Есть ещё риск вывернуть небо наизнанку, положив наверх тот платок, что должен быть внизу. Но тут уже ничего не попишешь, я не Уроборос, костей в мозгу у меня нет, верха от низа в этом дурмане мне не отличить. Конечно, небо вверх тормашками не встанет, вверх тормашками встану я, очутившись по ту сторону небесной тверди. На такой риск пойти можно. Размажет меня по хрустальному куполу, и буду сколько-то недель наблюдаться в виде кометы – хвостатой звезды, обещающей беды и несчастья царствующим особам. Я уже довольно давно не царствую, но в отношении меня мрачное предсказание сбудется точно.

Жаль, что в этом случае дело придётся заканчивать кому-то другому, и найдётся ли такой человек – неведомо.

Всё-таки Анрат было куда легче. Конечно, ей пришлось добираться сюда своим ходом, но зато потом сдёрнула Покров – и все дела. Разбирать застеленную кровать всегда проще, чем стелить расхристанную. Уж это я знаю, за триста лет так и не научился как следует заправлять постель, а горничной у меня никогда не было; спальня – не то место, куда маг может без опаски пускать посторонних.

Теперь неумёхе, не способному справиться с покрывалом на собственной кровати, выпало расстилать Покров небес. Будет у нас небо в морщинку и земля в складочку.

Нащупав ещё две пары углов, я широко развёл руки, стараясь расправить платки как можно ровнее. Наивное желание! В тот же миг Покров вырвало у меня едва ли не вместе с зубами.

А я-то переживал, удастся ли как следует расстелить скомканный Покров!

Мне не пришлось делать ничего. Уловив поток магии, два невзрачных платочка мгновенно развернулись, надувшись, словно паруса, раздались вширь, и вот уже гигантское двойное полотнище заполоскалось в пустом прежде небе.

Как Анрат сумела когда-то сорвать подобное великолепие? Откуда взялись у неё силы и решимость присвоить волшебство закатов и рассветов, смутную магию пасмурного неба и пронзительную июльскую синь? Наверное, никакой особой решимости здесь не было. Единственная из всех магов, Анрат сумела подняться в невообразимую высь, а там увидела чудо и схватила, не думая, как я когда-то цапнул зародыш Черепахи. У мудрых магов хватательный рефлекс развит точно так же, как и у новорожденных младенцев. А потом, даже если Анрат поняла, что наделала, ей было уже не повторить свой лучший полёт.

Думается, Анрат давно всё поняла, иначе она не отдала бы без боя Покров небес.

Славно размышляется о таких вещах, когда, выпав из Оси, летишь вниз головой, одну за другой отсчитывая верстинки, что от неба до земли. Болезнь высоты – многие волшебники, взлетев слишком высоко, разбиваются только оттого, что, забыв, где они находятся, предаются возвышенным мыслям.

Превратить падение в полёт не так трудно, если умеешь хотя бы немножко летать и есть достаточно времени. У меня времени было с избытком, и вскоре я уже не падал, а довольно плавно спускался на далёкую пока ещё землю.

Но до чего же холодно оказалось на высоте, будь она неладна! Как ни вертись, но я падал на заледеневший остров Медовый, вокруг которого вращается Земля. По всему видать, оттуда мне не уйти ещё много сотен лет, так что придётся привыкать к холоду, одиночеству и длинной, на полгода, ночи. Останусь жив, базарник купит на одном из рынков в северных краях медвежью шубу, крытую сукном, меховые катанки, унты или пимы… или что там лучше всего иметь на ногах в медовом климате… А покуда – поскорей бы опуститься на землю, чтобы не все силы уходили на полёт, а там наколдую защитный кокон. Должна же Ось понимать, что иначе я пропаду, не добравшись до дома.

Анрат небось во время полётов не мёрзнет, она летучая ведьма, полёт почти не отнимает у неё сил. А я должен выбирать: или падать в тепле, или замерзать в полёте. Не может даже самый великий маг уметь всё. Анрат в Прорве, думается, и часа бы не прожила.

Земля была близко, так что можно разглядеть не очертания острова, который раздался вширь и ушёл за обозначившийся горизонт, а линию берега, водную гладь, на которой почти не было плавучих льдов, и кораблик, стоящий на якоре возле самого запретного острова. Рыбаки, промышленники, китобои? Или ещё один соискатель земного могущества?

По мере сил я принялся направлять полёт к кораблю. Кто бы там ни был, у них можно найти тепло, а возможно, и отдых.

Трудно поверить, но мой спуск был замечен, и, когда я не слишком мягко шлёпнулся на камни, ко мне уже бежали люди. Первым делом на плечи мне накинули шубу, не медвежью, конечно, а важенковую, и сукном вовсе не крытую. Но те, дорогие шубы, были ещё в работе у скорняка, а эта, неказистая, но тёплая, спасла меня от холодины, которая царит на Медовом и в августе. На голову мне натянули лисий треух, и лишь потом парень, оставшийся в одной косоворотой рубахе, спросил:

– Откуль ты свалился, мил человек?

Зубы у меня лязгали, тело колотило, так что я и впрямь не смог сразу ответить на вопрос, а подумавши с полминуты, решил не открываться моим благодетелям. На севере колдунов не любят – и не без основания. Жизнь человеческая здесь сильно зависит от погоды, а у неопытного чародея… сами, наверное, знаете, что начинающий или глупый волшебник может ненароком устроить, взявшись колдовать. Но, с другой стороны, без волшебства люди по воздуху не летают…

– Хозяин меня сюда закинул, – выговорил я, продолжая трястись. – У чародея я в услужении, да не угодил ему. День жаркий. А я шербет хозяину подал не со льда. Хозяин и разгневался. Я, говорит, тебя научу напитки остужать! Да и забросил прямиком сюда.

– Да уж, – заметил парень в рубахе. – Тут на что ни глянь, всё со льда. Чего ж твой хозяин сам сюда не заявится, когда по холоду соскучал?

– Он чародей, у него слуг довольно, – сказал я и, уходя от щекотливой темы, спросил: – Сам-то ты как без одежды?

– Я привыкши. Да и тепло сейчас, лето на дворе. Лёд-то на солнышке тает. А на коче у меня другая шуба есть. Так что эту – носи на здоровье.

Хороший был человек, и веяло от него уверенной доброй силой.

Я порылся в поясе, нашёл не потраченную покуда золотую монету, протянул её своему спасителю:

– На вот, за твоё тепло и доброту.

– Тю! – присвистнул парень, разглядывая жёлтый кругляк. – Такой деньгой не за мою драную шубейку платить, а за боярскую шубу на седых волках.

– Бери, не стесняйся, – сказал я. – Без твоей шубейки мне бы уже никакое золото было не нужно.

– Бери, Артемий, – поддержал один из промышленников. – Не тем шуба дорога, что богата, а тем, что в мороз подата.

– А и возьму! – вдруг согласился Артемий. – Это ведь у тебя золотинка? Так я из неё колечко справлю Олёне.

– Невеста?

– Круче бери! Жена! Ребятёнка она ждёт, уж недолго осталось. У нас так: родит тебе жена мальчишечку – дари ей перстенёк с зелёным камушком. А за девчонку – с красным. У меня уже изумруд приискан подходящий и гранат. Колечко хотел из серебра спроворить, но золотое показистей будет.

– На счастье, – сказал я.

Обычно маги счастья не желают, поскольку разучились говорить искренне, но тут пожелание сказалось само, и, значит, так и сбудется. А покуда будущий счастливец дождался, когда с корабля привезут запасную одежду, и все зашагали по берегу прямиком к могиле Скорна.

– Там знак на берегу, – объяснял разбитной промышленник, – но поставлен странно, не для мореходов. С моря его плохо видать, да и невелик он. Вроде как меч в камень вделан, а для чего – не пойму. Но вделан на совесть – не вытащить. Должно, свинцом залито, а то я бы вытащил. Я бы и со свинцом вытащил, камень расколупать – дело недолгое, но зачем ломать? Люди старались, работали – стало быть, нужный знак. Понять бы, к чему он там…

Под эти разговоры дошли к могиле. Проводник подёргал рукоять, показывая, как крепко вделана сталь в камень. Остальные пятеро промышленников уважительно качали головами, но силу пытать не торопились.

– Свинцом залито, – уверенно повторил проводник.

– Что-то не вижу я тут свинца, – возразил Артемий, ухватил рукоять и одним движением выдернул меч из каменного плена.

– Ну ты силён! – восхитился проводник.

– И где тут свинец? – спросил Артемий. Затем он прислушался к чему-то и добавил: – Шапки-то скиньте. При могиле стоим.

– Откуда знаешь? – спросил кто-то.

– Меч нашептал. Воин тут похоронен, Скорном звали. Видать, из западных, у них есть такие имена. И меч так же зовут.

– А меч-то хорош, – произнёс промышленник постарше.

– Хорош, да к делу не гож. Куда он мне?

– С таким мечом тебя Чубарь в ватагу на раз возьмёт.

– Он-то возьмёт, а я пойду ли? Ушкуй – дело пагубное: бедных грабить да невинных убивать. Это не по мне. А так просто оружье дома держать – лишний соблазн.

– А ежели враги? – напомнил я.

– Такое в тёплых краях бывает, где жизнь полегче да побогаче. А тутошних рыбаков даже Чубарь не грабит. Вот я весной за гагачьим пухом хожу, летом и осенью зверя бью, моржовый клык добываю. Товар всё дорогой. А много ли с него прибытков? На юге он в цене поднимается, там и грабить начнут, там и меч понадобится. А тут гарпун нужнее. Так что, – Артемий поклонился могиле, – спасибо, брат Скорн, за подарок, но мне он не нужен. Всем хорош, да не ко двору пришёлся.

Артемий двумя руками, словно гарпуном замахивался, вздел меч и, не примериваясь, вбил его на прежнее место, только сталь скрежетнула.

– Зря, – сказал проводник. – Штука дорогая. Не нужен меч – продал бы или мне отдал. Уж я бы ему дело сыскал.

– Ты, Потапка, никак умом тронулся, – заметил пожилой промышленник. – На могиле взятое – продавать! Себе взять – можно, а за деньги продавать – грех. А уж тебе его дарить – и вовсе курам на смех. Не по руке он тебе. Хошь, вон – бери!

Потапка подёргал рукоять, сморщившись от натуги, потянул. Меч не шелохнулся. Старое заклятье, сомкнувшись, держало клинок, не желая отдавать оружие недостойным рукам.

– Как влитой! – сообщил Потапка, утирая пот. – Ты, Артёма, лось – такую дуру сначала вытащить, а потом обратно загнать!

– На коче, – веско произнёс Артемий, – распечатаем баклагу с фряжским, помянем человека. Пусть спит бестревожно.

– Это дело! – обрадовался Потап, сразу успокаиваясь.

– А ты как? – повернулся Артемий ко мне. – С нами пойдёшь или тут останешься, шербеты студить?

Раз совравши, потом правды не скажешь, приходится лгать дальше.

– Я бы с вами пошёл, – постно произнёс я. – Только я человек подневольный. Хватится меня хозяин, так с его словом не поспоришь. Поднимет в небо да и унесёт под свои светлые очи.

– Тяжёлая жизнь у вас на югах. У нас намного легче. А что, очи у твоего господина и впрямь светлые?

– Кто его знает? – пожав плечами, ответил я. – Ему в глаза смотреть боязно. Но величать нужно светлыми.

Разговор был закончен и начинал тяготить всех, поэтому я скорчил испуганную гримасу, прошептал: «Хозяин зовёт!» – и стал невидимым. Улетать на глазах у всех, нелепо размахивая руками и что-нибудь выкрикивая, не хотелось.

Промышленники смущённо потоптались, разглядывая из-под ладоней небосвод, но, ничего не высмотрев, направились к себе на корабль. Я глядел вслед и думал, что им и впрямь живётся легко. Сама жизнь на краю земли так непроста, что прочие трудности обходят её стороной. Счастлив человек, которому не нужен меч и у которого хватило разума отказаться от оружия, когда оно само легло ему в руку.

Оказавшись в одиночестве, я поднялся в воздух и полетел к дому. Не хотелось лишний раз возмущать Ось, но что делать, пешком я туда не доберусь даже в Артемьевой шубе, тем более что нет у меня при себе ни прыг-скока, ни волшебной баклажки. Летел я низенько и аккуратно. Анрат бы со смеху померла, глядя на мой полёт.

О том, что мне осталось сделать, я старался не думать.

* * *

После битвы на Медовом Носу молот Тора был поднят уцелевшими победителями. Они и определяли его судьбу. Все разумно решили, что никто не должен владеть столь опасным предметом. Молот поместили в специальное хранилище, и каждый из великих магов наложил на него заклятие, не позволяющее другим коснуться смертельного сокровища.

Вокруг великого артефакта было накручено столько посторонней волшбы, что найти его не составляло ни малейшего труда. Точно так же охранные заклинания великих магов – не преграда для того, кто действует, слившись с Осью.

Ось была неспокойна. Полотнища Покрова бились в вышине, искажая привычные токи магических сил; сполохи и зарницы озаряли ночное небо, жители Африки могли любоваться северным сиянием. Не так трудно было сломать мироздание, раздёргивая его на артефакты, куда сложнее собрать и отладить его заново.

Я смотрел на молот Тора и пытался на расстоянии определить, что он может. Больше всего меня тревожило, сможет ли его владелец летать не хуже великой ведьмы Анрат?

Знаменитый молот скорее походил на клевец, нежели на рабочий инструмент. Рукоять его отливала серебром, било чудилось отлитым из золота. Сочинители романов сообщают, что молот Тора хранится одновременно на Солнце и Луне. Как оно было в действительности, никто не узнает, Ашх никому не рассказал, где он умудрился добыть эту вещь. Молот Тора – средоточие и высшее проявление человеческой магии. Почему-то все считали, что он годится только на то, чтобы разрушать и в конечном счёте погубить мир. Пока люди думают так, у мира не будет никаких шансов уцелеть.

Любоваться молотом можно было долго и при этом не высмотреть ничего. Пришло время действовать.

Сложная вязь, облака и туман чужих заклинаний окутывали артефакт. Великие маги постарались на славу, защищая молот от любых попыток похитить его. Вот здесь потрудилась Анрат, это – кто-то незнакомый, эти захваты смастерил Кайхо, бывший моим соперником, когда меня избирали королём Истельна. Стыдно вспомнить, какие мелочи волновали меня в ту пору. Корона Истельна – вот уж о чём я не буду жалеть! А это кто постарался? Приятель Галиан! Уж, конечно, без тебя не обошлось, ты же у нас самый великий маг! Вот твои заклинания я и развею, чтобы беспрепятственно взять молот. Пусть это будет моим щелчком по твоему самолюбию. Когда молот исчезнет, сюда немедленно слетятся все великие, и каждый будет знать, кто допустил оплошку.

Рукоять удобно легла в ладонь. Молот оказался не слишком тяжёл, но самая его вескость, казалось, упрашивала: размахнись – и бей! Нет уж, милый, тобой и так лупили без толку, так что теперь и самые прозорливые не скажут, будем ли мы живы завтра. Тебе пока найдётся другое применение.

Взяв молот, я немедленно ушёл к себе. Совершенно не интересно лицезреть обманутых магов и наблюдать ту кутерьму, что начнётся здесь через пару секунд. Куда важнее в тишине и спокойствии осознать, чем молот может помочь мне в настоящую минуту.

Молот мог многое. Любой великий артефакт многое может. Но летать он не умел… не полагается молоткам летать по поднебесью. Оставалось надеяться на свои силы или просить помощи. А поскольку летаю я немногим лучше воробья, то на свои силы рассчитывать не приходится. Один, даже развеликий, маг всего сделать не может.

* * *

Старуха Анрат никуда не торопилась. Она и так знала, что случилось с волшебным молотом, и понимала, что шум ни к чему. Она сидела в своём бывшем святилище, которое теперь потеряло всякий смысл, и бездумно глядела перед собой. Чёрный вдовий платок покрывал седые волосы.

– Здравствуй, мать, – сказал я, выходя из Оси.

Теперь, когда природная магия была заперта Покровом небес, я мог выйти из Оси и войти в неё в любом месте. Жаль, что я не знал этого, когда падал на побережье Медового.

– Ты? – выкрикнула старуха, вскочив и смерив меня взглядом. – Вот ты каков! Зачем ты явился на этот раз? Что ещё хочешь отнять?

– Мне нужна твоя помощь.

– Ха! Я так и знала, что ты не управишься с Покровом. И нечего было дурить мне голову!

– Ты знаешь, что Покров небес возвращён на место. Иначе ты попыталась бы убить меня, едва увидев. Но я действительно не могу справиться с задуманным и пришёл к тебе за помощью. Идём, это проще показать, чем рассказать словами.

И вновь знать ей захотелось сильнее, чем отомстить или вернуть утраченное.

Я взял её за руку, словно ребёнка, и мы вместе шагнули в Ось, отныне незримо присутствующую повсюду.

Теперь-то я понимал, что сделал Растон, не дав мне сгореть в Оси в первую же секунду, и так же старался сберечь Анрат. Нас обоих немедленно вышвырнуло в подлёдную камеру на острове Медовом. Шваркнуло при этом как следует; меня опять провезло по льду многострадальным носом. Благо ещё, что он у меня невелик, а был бы гордый орлиный профиль, стесало бы льдом по самые щёки. Анрат досталось сильней, чем мне, я всё-таки был в Оси старожилом, а она шагнула туда впервые, и реакция Оси была именно на неё.

– Что это было? – спросила Анрат, сплюнув кровь, и было ясно, что спрашивает она, не чем нас ударило, а о том, что успела увидеть за краткий миг перед ударом.

– Это Ось Мира. Вы не пускали меня туда, но я дошёл и сумел остаться живым.

– Вот оно как? И ты привёл меня сюда и показываешь такое?

– Мне нужна твоя помощь. Один я не справлюсь. Как только ты сможешь войти туда снова, я всё тебе покажу.

– Что значит – как только сможешь? – проворчала Анрат, поднимаясь на ноги. – Я тебе что, кисейная барышня? Давай, показывай. Ох, и вдарит меня сейчас! И поделом вдарит.

Никогда ни один маг не отдаст другому то, что является для него действительно важным. Приятели дарят друг другу мелкие диковинки, чудесинки, деревенские артефактики, в которых нет никакой тайны, а одна только причудливость. Ученики магов почти всегда являются слугами, которых учат лишь самому необходимому, чему можно научить даже человека, не имеющего никаких колдовских способностей. В конце концов мои могучие старцы тоже умели немного колдовать и обращаться с боевыми артефактами. Маг предусмотрительно держит своё искусство при себе, потому-то в Основном Своде мы видим по большей части афоризмы и сентенции и никогда – конкретные рецепты. Даже Растон, подстраховавший меня во время первого касания Оси и оставивший в подарок подземное убежище на Медовом, ничем не поделился из своего тысячелетнего опыта. Не принято такое среди волшебников и попросту не приходит в голову. Делиться – значит убивать себя, а прилюдные акты суицида приличны только юнцам и истеричным девушкам.

Но Анрат я не только привёл в Ось за руку, не только показал всё, что успел понять в мироустройстве, не только объяснил, что нужно сделать, но и подсказал, как этого можно добиться. Не знаю, появится ли рассказанное в книге магов, а если появится, что подумают обо мне мои коллеги, враги и соперники. Утешает одно: вряд ли кто из них сумеет это прочесть в ближайшие столетия. Разве что Растон… но не думаю, что он за последние сто лет хотя бы однажды раскрыл свою книгу.

Анрат не была бы ведьмой, если бы не изначила всё на свой салтык. Исказив в усмешке и без того сморщенное лицо, она ткнула пальцем в сторону мирно жрущего Уробороса и воскликнула:

– Значит, ты желаешь изловить эту дуру и меня прочишь на роль живца! Ничего не скажешь, мужской поступок. Другого я и не ожидала.

– Если бы я мог, я бы пошёл сам, – произнёс я, хотя и понимал, что оправдываться не имеет смысла.

– Уж ясно, что не можешь… Где тебе! Только старух и умеешь грабить, а потом за помощью приползать. Да что с тобой говорить, где твой молоток? Давай его сюда.

Анрат взвесила волшебный молот на руке, ещё раз зловеще усмехнулась и легко, словно всю жизнь только этим и занималась, выпорхнула из Оси под самым носом Уробороса.

Глубина моря тут была больше двух вёрст, но отчаянная старуха чувствовала себя превосходно, ни тьма, ни огромная тяжесть воды, ни отсутствие воздуха не беспокоили её. Кто скажет, было ли в её арсенале подобное умение, но я щедро поделился с ней своими тайнами, и старуха выслушала молча, ничего не прокомментировав и никак не поблагодарив. Благодарить среди магов вообще не принято. Если маг делает что-то для другого, значит, это в первую очередь нужно ему самому. За что в таком случае благодарить?

– Эй, гада безногая! – завопила Анрат так, что у меня заложило уши, хотя я находился за десять тысяч вёрст от того места, где безумная старуха дразнила чудовище. – Чего разлеглась? Думаешь, все так и будут плыть тебе в брюхо? Ну-ка, попробуй, скушай меня! Сглотни, да не подавись!

Уроборос лежал, не шевелясь, рыбы и кальмары, медузы и планктон безостановочно текли в разверстую пасть.

– Тьфу, ты, дохлятина! – бесновалась Анрат. – Ты шевелиться умеешь, рыбоедка? Да тебя с любого бока свежевать можно!

Голубые нити грозового разряда зазмеились меж пальцами вытянутой руки, сплелись в клубящийся шар, и тот, вопреки всем законам, не растворился в солёной воде, а торжественно поплыл к раззявленному зеву и только там лопнул с громким треском и шипением.

Уроборос не дрогнул, но сомкнутые щели век чуть приоткрылись, по-куриному, сверху вниз. Холодный огонь гипнотического взгляда засветился в подводной тьме.

– Нуте-ка, проснулась, губошлёпка! Что, не понравился тебе мой огонёк? Обиделась? Так плыви сюда, посчитаешься за обиду! Ты глянь, пиявка жареная, какую красавицу дают тебе на обед! Чем я тебе не хороша? Утю-тю!.. Иди сюда, когда зовут! Да хайло-то захлопни, а то зубы молотком за раз вышибу! – Анрат замахнулась молотом, и на мгновение меня ожгла жуткая картина: вошедшая в раж старуха бьёт молотом Тора по оскаленным зубам Уробороса, а затем… Затем уже неважно, чем кончится схватка, главное, что кончится наш мир, так некстати завязанный на несколько подвластных человеку предметов.

Анрат не ударила. Она была слишком холодна и расчётлива, чтобы действительно впасть в боевое безумие. В этом плане противники сошлись достойные друг друга.

Глаза Уробороса продолжали медленно раскрываться. Впервые древний змей видел добычу, достойную того, чтобы шевельнуться ради неё. Речь, конечно, не об Анрат, вряд ли змей заметил настырную козявку, щёлкнувшую ему в нос молнией. Уроборос увидел молот Тора.

Две равновеликие, но чуждые друг другу сущности. Морской змей, скрывающий в плоской голове источник чёрной силы, и могучий талисман, излучающий золотистую человеческую магию. Когда молот будет проглочен и золотистое сияние утонет в змеиной утробе, вековой голод будет хотя бы на время утолён.

Голова Уробороса медленно качнулась из стороны в сторону, словно змей выбирал, откуда удобнее напасть, а затем последовал молниеносный рывок, от которого не то что уйти, заметить его немыслимо. Немыслимо для всех, кроме летучей ведьмы.

Анрат проворно отскочила и торжествующе разхохоталась:

– Что, дура, съела? Ты меня сначала поймай! У-тю-тю! Давай, растряси жирок, толстомясая!

Рыбы, спруты и каракатицы, только что побатальонно шествовавшие на съедение, в испуге удирали кто куда. Море заволновалось, горы ила осыпались, вздымая облака мути, – Уроборос поднимался со дна. Раскрытые глаза тускло фосфоресцировали, пасть уже не раззявлена во всю ширь, а чуть приоткрыта, чтобы захлопнуться в ту же секунду, как добыча будет схвачена.

Второй рывок был стремительней первого, а когда Анрат ускользнула и от него, Уроборос не замедлил движения, ринувшись следом за удиравшей ведьмой. Кольца бесконечно длинного тела упруго разворачивались, позволяя голове, состоящей, кажется, из одной пасти, двигаться вперёд, не снижая скорости.

Если бы там был я, всё закончилось бы на первом рывке. Не с моими умениями дразнить вселенского змея. Но Анрат была создана для таких гонок, и, думается, старая колдунья была в эти минуты счастлива, как никогда за всю девятисотлетнюю жизнь.

– Давай! – орала она, рассекая воду. – Гони! Пошевеливай потрохами, дылда ленивая!

Уже весь океан пришёл в волнение. Серия непрерывных рывков всё нарастала, Уроборос упорно сокращал расстояние, отделявшее его от юркой добычи. Но в тот миг, когда зубы почти уже сомкнулись, Анрат, расплескав воду, вылетела на поверхность. Тут она была в своей стихии, и расстояние сразу увеличилось. Но Уроборос сдаваться не собирался. Под водой оставалось ещё слишком много змеиного тела, и тварь могла поднимать голову сколь угодно высоко. Казалось, не пружинистое туловище толкает вперёд голову, а хищная голова тащит за собой бесконечные змеиные извивы.

– Поспешай! Это тебе не воду мутить, балда безмозглая!

Безмозглая балда, не рассуждая, тянулась в небеса.

Анрат, почувствовав себя в безопасности, вновь подпустила Уробороса поближе и проносилась едва не у самых ноздрей, украшавших кончик морды.

– Хватай меня, и я буду твоей! Йех!.. Давненько меня никто так не хотел, что ж ты ползёшь, как неживая? Не видишь, что ли, женщина ждёт!

Двойное полотнище Покрова небес, голубое с одной стороны и тёмное, расшитое звёздами – с другой, приближалось с каждой минутой. Здесь, вдали от Оси Мира, до неба было не так высоко, но даже у здешней лысой коровушки шерстинок было достаточно, чтобы я вспомнил, как Анрат твердила, что не сможет второй раз подняться до неба. Куда там! Не снижая скорости, Анрат врезалась в ткань небесного Покрова и просадила в ней дыру. Верней, дыру пробила не она, человеку такое не по силам, – пробил молот Тора. Божественный молот не способен ударить по небесам, но пронзить он может что угодно; достаточно развернуть его рукоятью вперёд. Именно это и сделала отчаянная летунья.

Уроборос без тени сомнения нырнул за край мира.

Теперь я не мог наблюдать за ними. Поэт сказал: «Кристалл небес мне не преграда боле». Для меня – преграда, я сам поставил её в зените, чтобы драгоценный дар волшебства не рассеивался в бесконечности. Минуту, пока Анрат и её преследователь были недоступны, я мог посвятить иным делам. Я обратил взор на хранилище, откуда исчез молот Тора. Разумеется, все великие были там. Полтора десятка магов, с некоторыми я был знаком, о других только слышал. Маги не любят общаться друг с другом и очень редко встречаются лицом к лицу. А я уже второй раз заставил их собраться всех вместе. Первый раз, когда они сообща били меня, а потом прятали молот, лишившийся хозяина. Второй раз – теперь.

Кто-то из присутствующих бессмысленно кричал и в ярости топал ногами, кто-то, сжав зубы, наколдовывал нечто причудливое. Галиан стоял как побитая собачонка.

– Это Анрат! – тявкал он. – Только она не пришла сюда!

– Слушайте меня! – произнёс я так, чтобы услыхали все. – Надеюсь, вы меня узнали, а кто не узнал, тому мало досталось на Медовом Носу.

Медовый Нос был памятен всем, в хранилище мгновенно наступила тишина.

– Молот Тора у меня, – сообщил я то, что казалось этим людям главным, – но конца света в ближайшее время не будет. А вот катаклизмы – будут, причём не в ближайшее время, а прямо сейчас. Так что советую прекратить галдёж и заняться делом. Ураганы, грозы и землетрясения обрушатся на землю с минуты на минуту. Их нужно не допустить или, по меньшей мере, предупредить людей. Вы долго были господами жизни, столетия ели свой сдобный хлеб. Теперь пришла пора его отрабатывать.

Как высокое собрание отнеслось к моим словам, я не досмотрел. Покров небес прорвался, в воздухе показалась Анрат.

– Й я-а!.. – визжала она, пикируя к воде. За ней, пылая глазищами, нёсся Уроборос. Апокалиптическая пара пронеслась над океаном и пала в воду, лишь бесконечное тело Уробороса продолжало змеиться сверху вниз, ощутимо притягивая Покров небес к земле.

Глубина океана в этом месте была невелика, Анрат быстро достигла дна и на полном ходу вбуравилась в гранит. Молот Тора, развёрнутый задом наперёд, пронзал твердь земную с той же лёгкостью, что и твердь небесную. За летящей ведьмой оставался широкий туннель, и Уроборос, увлечённый погоней, устремился под землю. Он не видел ничего, кроме лакомой добычи, а думать не умел и прежде, будучи способным только хапать и глотать.

Гибкая плоть чешуилась сквозь подземный ход, в недрах земли обеспокоенно заворочалась Великая Черепаха. Земля дрогнула, и там, где не случилось великого мага, готового утишить толчки, случились великие беды.

– Ползи! – голосила буравящая недра Анрат. – Смелей! На то ты и червяк, чтобы под землёй ползать!

Она вынырнула в южном океане и вновь устремилась к небу.

– Есть стежок! – Анрат сорвала голос и уже не кричала и не визжала, а хрипела: – Вот это, я понимаю, рукоделье – бабская работа!

Пара скрылась за небесами, и я смог окинуть взглядом земной круг, поглядеть, что поделывают мои недруги, которыми я так беззастенчиво взялся командовать.

В хранилище уже не было никого. Кто-то из великих торопился обеспечить собственную безопасность, другие отчаянно пытались удержать от падения вселенную, и лишь Растон сидел на плоской крыше своего дома и безмятежно созерцал полыхающее небо.

Покров небес прорвался, показалась Анрат. За ней, подобно нитке за иглой, тянулся Уроборос. Старуха уже не орала и не бесновалась в полёте. Слышалось лишь хриплое дыхание да иногда натужное: «Ну!.. ну!..» Кого она там понукала – змея или себя саму?

Собрав свою силу в мощный импульс, я послал её ведьме и с радостью услышал, как выровнялось дыхание, и увидел, как ускорился полёт. Змей, готовый схватить стремительную точку, разочарованно клацнул зубами и вновь устремился вдогон.

Раз за разом грозная старуха проламывалась сквозь землю и взмывала к небесам, а не умеющий уставать Уроборос гнался следом, с каждым новым стежком прочнее притягивая небо к краю земли. Анрат выла и стонала, я отдавал ей всю свою силу, не думая о том, что Ось над моей головой давно сплелась в узел, готовый изничтожить меня в одно мгновение. Я был бы давно мёртв, но Покров небес впитывал обезумевшую магию, позволяя мне до времени уцелеть.

И, наконец, на сотом нырке перед Уроборосом замаячила ещё одна цель, добыча столь же желанная, что и неуловимый молот Тора. Исполненная чёрной магии, украшенная шипами и кольцами гремушек, она колыхалась в воде, никуда не пытаясь бежать. Уроборос кинулся и вцепился зубами в свой собственный хвост.

Наконец сбылось то, к чему древний змей стремился все бесчисленные тысячелетия своего существования. Отныне он мог бесконечно утолять бесконечный голод. Большего ему не требовалось. Уроборос замер, закостенев в параксизме наслаждения. Плевать, что тело его отныне намертво спаяно с небом и землёй. Главное – можно бесконечно жрать. Что ещё нужно для счастья?

Я ухватил Анрат за руку, втянул в Ось, потом мы оба вывалились в подлёдную камеру. Магический жгут над нашими головами медленно начал ослабевать.

Анрат повалилась на пол, прижалась лбом к холодному камню. У меня тоже подкашивались ноги, но я нашёл силы поднять Анрат, чтобы на руках отнести в тепло, к огню и покою.

– Сама! – прохрипела старуха, а потом вдруг улыбнулась во все свои четыре зуба: – А впрочем, тащи! Давненько меня никто на руках не носил.

До самого дома я её не донёс. Хотя старушка была легковесная, но ведь и я еле волочил ноги. Вместо обычных тридцати минут мы плелись больше часа и в тёплые помещения ввалились, поддерживая друг дружку.

– Тюпа! Мёда! И много!.. – просипел я, падая в кресло.

Когда я открыл глаза, то обнаружил, что Тюпа уже принёс четыре кувшина с мёдом и отправился за пятым.

«Эх, Тюпа!..» – я вздохнул и поставил кипятиться воду для сбитня.

Чем хорош сбитень? Греет не хуже глинтвейна, а голову проясняет. Глинтвейн перед серьёзной работой пить не станешь, а сбитень – сколько угодно. Так что уже через пару часов мы стояли возле Оси, оглядывая колдовские просторы.

Нет, наша Земля по-прежнему оставалась шаром, который, вращаясь, плыл по эфирным волнам. В материальном мире не изменилось ничего, а когда люди оправятся от потрясения, они сочтут, что жизнь вернулась на круги своя и можно жить по-старому. Но взгляд, проницающий тонкие материи, видел иное. Сливаясь с истинной Землёй, сиял в просторах мироздания её магический дубликат. Там была плоская земля, в основе которой Великая Черепаха. Старательные кобольды обихаживают её, и им совершенно нет дела до того, что творится в вышине.

А в вышине, где в реальности кончалась колоземица и начиналась пустота, в магическом мире вздымались твердейшие сферы: тёмная с проблесками звёзд и безмятежно голубая, исполненная света и солнца. Покров неба уже не полоскался наволочкой на ветру, он был накрепко пришит к краю Земли гибким телом Уробороса. Ось Мира упиралась в Покров, и магия, расплескавшись в небесах, щедрым дождём орошала иссохшую землю.

– Стройненько, – словно нехотя признала Анрат. – Самой приятно поглядеть. И вспомнить будет что. Гонка была славная, я уж думала, не сбегу от проклятой змеюки.

– Куда ей, – возразил я. – Мне даже не пришлось придерживать Уробороса. Пёр во всю мочь, а не догнал.

Анрат довольно усмехнулась, и я не стал уточнять, сколько силы отдал ей, когда она начала ослабевать во время полёта. Вместо этого я сказал:

– А ты заметила, что впервые маги сошлись не для того, чтобы воевать, а чтобы создать нечто великое?

– Что сошлись – я заметила, – проворчала Анрат. – А вот всё остальное… Ты говоришь, нечто великое? Большущее – да, а великое – сомневаюсь. Стройно получилось, да не прочно. Смётано, да не пришито. Сам по себе Уроборос зубы не разожмёт, но ведь его можно к этому понудить. И тогда всё начнётся сначала. Кроме того, ты забыл вот про эту штуку, – Анрат кивнула на молот Тора, ненужно валяющийся у ледяной стены. – Мы оба про него забыли, а между тем это не тот предмет, который можно швырять где попало. Всего один удар, и всё наше замечательное делание пойдёт прахом. Великая Черепаха, пусть даже ей и вернулся истинный облик, не выдержит четвёртого удара.

– Значит, надо бить не по земле.

Анрат уставилась на меня изумлённым взором.

– Земля не вынесет удара, – пояснил я, – а бить по небу молот Тора не умеет. Но ведь есть ещё Уроборос.

– Ты хочешь уничтожить змея?

– Нет, конечно. Если покончить с Уроборосом, рассыплется всё, нами собранное. Я собираюсь заклепать змею челюсти, чтобы он никогда не смог разжать зубов, кто бы ни понуждал его к этому.

– Это всё равно будет четвёртый удар, знаменующий конец мира.

– Значит, бить надо не из нашего мира, а оттуда, – я ткнул пальцем в никуда, но Анрат, кажется, поняла.

Она уселась на промороженный камень, сжала голову руками, став очень похожей на сморщенную обезьянку. Внешность обманчива, в эту минуту ведьма наверняка просчитывала будущее – каким оно может стать, если исполнится мой план.

– Да, это будет прочно, – проскрипела она. – Даже слишком прочно. Земля станет жёсткой, Покров небес – непроницаем, а бока Уробороса – несокрушимы. Именно так и случится. Есть лишь единственное «но». Заклепав челюсти Уроборосу, ты поставишь перед людьми непреодолимую преграду. А непреодолимых преград быть не должно. Пятьсот лет мне снится единственный сон: будто бы я, взлетев в зенит, не срываю Покров небес, а продолжаю подниматься всё выше и выше, в неведомую бесконечность. А теперь мы будем биться в небеса, как мотыльки в запертое окно.

– Это не так. Люди даже не заметят поставленной нами преграды. Я говорю именно о людях, а не о магах или волшебниках. Тысячелетиями мир принадлежал колдунам, а люди, которых мы полупрезрительно называли простыми, оставались жалким довеском к великим магам. Те годы, что я провёл на истельнском троне, научили меня по-другому смотреть на людей. Прежде чародей мог всё, человек – ничего. Теперь людям будет доступно такое, что никогда не достигнут волшебники. Люди смогут полететь к звёздам. Маги тоже смогут, но для этого им нужно будет отказаться от колдовства и лишиться всех своих привилегий. Мне кажется, это справедливо. В мире нет зла, а если вдуматься, то нет и добра. Но справедливость должна быть.

– Люди не умеют летать.

– Они научатся. В этом я уверен.

– А как же ты? Туда ты пройдёшь, а обратно? Не забывай, свод небес станет непроницаем.

– Значит, я останусь там. Магические способности меня покинут, но, надеюсь, молот Тора позволит пронзить пространство, и я буду первым, кто достигнет миров, лишённых магии.

– Слушай, сколько тебе лет? Ведь тебе нет ещё и полутысячи…

– Триста восемьдесят, – зачем-то ответил я.

– Вот видишь, совсем мальчишка. Туда пойду я.

Я покачал головой.

– Стучать молотом – мужская работа. Вряд ли тебе приходилось вкалывать в забое или заниматься кузнечным делом. Мне – приходилось. Поэтому туда пойду я. Не потому, что я хочу отодвинуть тебя плечом, просто я справлюсь с этим лучше. Не забывай, что у молота Тора тоже есть предел. Пятого удара он не сможет нанести.

– Я всё равно пойду с тобой.

– Зачем?

– Потому что здесь мне больше нечего делать. Я взлетала в зенит и опускалась на дно моря. Я держала в руках два великих артефакта из четырёх. Я пришила небо к земле. Мне уже почти девятьсот лет. Впереди только дряхлость и необходимость прятаться в какой-нибудь норе. А мне хочется ещё чего-нибудь небывалого.

– Хорошо, – сказал я. – Мы пойдём вместе.

* * *

Все амулеты и волшебные вещицы, которых у меня почти не осталось, а у Анрат было больше, чем нужно, мы бросили на Земле. Там, куда мы летим, они не понадобятся. Я дал указание Тюпе, чтобы он поддерживал порядок в моём последнем убежище и принял как хозяина того, кто придёт мне на смену. Что сделала со своим святилищем Анрат, я узнавать не стал. Зато я ещё раз потревожил Растона.

Старик сидел в кресле, словно и не вставал с него последние дни. Взор был устремлён к закату.

– Я всё знаю, – сказал Растон, почувствовав моё присутствие. – Ваши разговоры с Анрат попали в Основной Свод, и в моей книге они есть.

– Я правильно поступаю? – спросил я, хотя и знал ответ.

– Это решать тебе. Единственное, на твоём месте я бы взял с собой ведьмочку помоложе. Я хорошо помню Анрат, восемьсот лет назад она была прехорошенькой. А теперь я бы так не сказал. Впрочем, повторюсь, не мне решать.

На прощание мы улыбнулись друг другу, хотя, кажется, Растон не увидел моей улыбки.

Мы не стали лишний раз тревожить Ось, внося в неё молот Тора, а добрались к границе мира, используя обычные пути магов. Теперь я знал, как их можно использовать, даже находясь на острове Медовом. Другие не знают, и это хорошо. Всё-таки даже сейчас это место не должно быть проходным двором.

Уроборос лежал в пучине, наслаждаясь сытостью. Ни мы, ни молот Тоора больше его не интересовали.

Мы пронзили Покров небес, спустившихся в море, и оказались за пределами мира. Я не мог бы описать, что там было и как оно выглядело, люди ещё не придумали слов для таких описаний.

Анрат протянула мне молот.

– Эх, даже удачи не пожелать! Вот она, ведьмина судьбина.

Взяв молот на изготовку, я приблизился к Уроборосу.

Легко было говорить, что я знаю кузнечное ремесло и справлюсь со своей задачей. А на самом деле… Ударишь слишком сильно, череп змея треснет, узорчатая кость разлетится на мелкие кусочки, и передо мной останется разлагающаяся туша. Мир вновь расползётся на части и в конечном счёте погибнет. Ударишь слабо – челюсти не будут заклёпаны, разъярённый змей бросит свой хвост, кинется на меня, а затем примется рушить всё, до чего сможет дотянуться. В этом случае мир погибнет очень быстро.

Если бы в запасе были все четыре удара, челюсти можно было бы заклепать в два-три приёма. Увы, теперь это невозможно.

Я вздохнул и медленно повёл руку на отмах.

У меня всего одна попытка. Я не должен промахнуться.

Content

Святослав Логинов
Ось Мира