Нацуо Кирино

Гротеск

Часть 1

Схема воображаемых детей

1

Стоит взгляду зацепиться за какого-нибудь мужика, как я тут же ловлю себя на мысли: а какой бы у нас получился ребенок? Это уже почти вторая натура. Причем совершенно не важно, красивый человек или урод, пожилой или молодой, — в голове все равно рисуется образ нашего с ним произведения.

Если у партнера волосы окажутся совсем не мои — светло-каштановые и мягкие, словно кошачья шерстка, — а черные как смоль и жесткие, то у ребенка они, наверное, получатся что надо — прямые, гладкие, мягкие. Я начинаю прокручивать будущее по лучшему сценарию, но потом доходит и до диких картин совершенно противоположного свойства.

Что получится, если эти тонюсенькие бровки прилепить прямо над моими глазами с характерными двойными веками? Или в мой аккуратный носик врезать эти ноздрищи? Приладить к моим полным, высоким в подъеме ногам эти костлявые коленки и квадратные ногти? Я могу перебирать варианты без конца, а воображаемые дети тем временем превращаются в уродцев, вобравших в себя все недостатки родителей.

Я буравлю глазами объект, и он начинает думать, что я от него без ума. Из-за этого временами возникают забавные недоразумения. И все равно любопытство всегда берет верх.

Когда сперматозоид сливается с яйцеклеткой, возникает совсем новая клетка — рождается новая жизнь. На свет появляются новые существа — самых разных видов и форм. Но разве не бывает так, что сперматозоид и яйцеклетка живут как кошка с собакой, грызутся друг с другом? Не станет ли их детище — вопреки всем ожиданиям — патологией? И наоборот, при сильном взаимном влечении оно может оказаться куда прекраснее своих создателей. Потому что одному богу известно, что у сперматозоида и яйцеклетки на уме.

В такие минуты у меня в голове мелькает схема с моими воображаемыми детьми. Получается что-то вроде картинок из учебников биологии или естествознания. Помните? На них рисуют вымерших животных, чьи облик и повадки реконструированы по выкопанным из земли окаменелым костям. Картинки эти обычно ярко раскрашены, а ископаемая живность показана в море или в воздухе.

Вообще-то я с детства страшно боялась таких картинок. Может, потому, что они чем-то притягивали меня. Терпеть не могла открывать учебники, но деваться было некуда. А раз так, я находила эти самые страницы, стараясь, чтобы никто не заметил, и тайком начинала их рассматривать.

Я до сих пор помню животных из Бёрджеса,[1] воссозданных художником по найденным в Скалистых горах окаменелостям кембрийского периода. На картинке в учебнике — множество самых невероятных морских тварей. На самом дне, в песке, кишат Hallucigenia со спинами, утыканными таким множеством колючек, что этих тварей можно запросто спутать со щеткой для волос; пятиглазые Opabinia, извиваясь, прокладывают путь среди камней и скал; Anomalocaris с похожими на огромные крючки щупальцами курсируют во мраке морских глубин в поисках добычи. То, что рождается в моем воображении, напоминает эту картину. Фантастическая схема, на которой многочисленные дети — плод моих вымышленных романов с мужчинами — плещутся в воде.

Я почему-то никогда не думаю о том, как мужчины и женщины делают детей. У меня на работе молодые девчонки насмехаются над мужиками, которые им не нравятся: «Прикинь, до такого дотронуться — меня прямо корчит!» Я об этом не думаю. Все, что касается секса, пропускаю и сразу перехожу к детям — к тому, как они будут выглядеть. Впрочем, не исключаю, что я слишком зацикливаюсь на этом.

Приглядевшись, вы сможете заметить, что я полукровка. Мой отец — швейцарец с польскими корнями. Рассказывали, что отец его отца, то есть его дед, был учителем и бежал из Германии от нацистов в Швейцарию.

Отец занимался внешней торговлей. Звучит вроде бы внушительно, но он всего лишь покупал за границей дрянной дешевый шоколад и печенье. В детстве отец так ни разу и не дал мне попробовать эту ерунду.

Жили мы очень скромно. Покупали только японское — еду, одежду, даже школьные тетрадки. Вместо международной школы меня сдали в обычную начальную. Мои карманные расходы были под строгим контролем; даже на домашнее хозяйство денег выдавалось меньше, чем считала нужным мать.

И дело не в том, что отец решил всю жизнь прожить с женой и детьми в Японии. Просто он был слишком скуп. Лишнюю иену отказывался потратить. И конечно же, сам решал, какая иена лишняя, а какая — нет.

Вот вам доказательство. В горах, в префектуре Гумма, отец обзавелся лишь крошечным домиком, чтобы проводить там выходные. Он там рыбачил и расслаблялся. У нас вошло в обыкновение на ужин есть бигос, приготовленный так, как любил отец. Бигос — это польское тушеное блюдо из кислой капусты, овощей и мяса, которое едят у них в деревне.

Его японская жена наверняка не выносила такую стряпню. Когда отцова фирма закрылась, он забрал семью и вернулся в Швейцарию. Я слышала, что мать каждый день варила там рис по японским правилам и отца передергивало, когда он видел его на столе. Я осталась в Японии одна и точно не знаю, но мне кажется, что своим рисом мать мстила отцу за бигос. Скорее всего, за эгоизм и скупердяйство.

Как мне рассказывала мать, когда-то она работала у отца, в его фирме. Я строила в голове романтические картины нежной любви, расцветавшей между молодым иностранцем, владельцем маленькой фирмы, и работавшей на него местной девушкой. Но на самом деле мать до этого уже побывала замужем, но ничего хорошего из этого не вышло, и она вернулась на родину, в префектуру Ибараки. Потом нанялась к отцу в горничные. Так они и познакомились.

Я все собиралась подробнее расспросить об этой истории деда, маминого отца, но бесполезно. Он уже совсем одряхлел, ничего не понимает и не помнит. Для него мама все еще жива, такая же прелестная девчушка в школьной форме. Ни отца, ни меня, ни моей младшей сестры для него просто не существует.

У отца — обычная для белого человека внешность. Он может показаться маленьким и щуплым. Не особенно красив, но и не урод. Во всяком случае, японцу было бы трудно выделить его в толпе европейцев. Как для белых все азиаты на одно лицо, так и для азиата отец — всего лишь типичный белый.

Описать вам его? Белая кожа с легким румянцем. Запоминающиеся глаза — есть в них некая вылинявшая печальная голубизна — иногда вдруг загораются неприятным вульгарным блеском. Единственная по-настоящему привлекательная черта — блестящие каштановые волосы с золотистым отливом. Сейчас они, наверное, побелели и вылезли на макушке. Носит темные деловые костюмы. Если вы встретите уже начавшего стареть белого, на котором даже в середине зимы будет бежевый пыльник, знайте: это мой отец.

Японский отец знает неплохо, во всяком случае — разговорный. Одно время он любил мать. Помню, когда я была маленькой, он часто говорил: «Когда ваш папа приехал в Японию, ему сразу захотелось вернуться домой. Но вспыхнула молния, парализовала его, и он не смог уехать. Этой молнией была ваша мама».

Думаю, это правда. Вернее, когда-то было правдой. Родители кормили нас с сестрой выдуманными романтическими мечтами, словно сладкими конфетами. Мечты постепенно рассеивались, пока наконец не развеялись окончательно. В свое время я расскажу об этом.

Если говорить о матери, то сейчас я смотрю на нее совсем не такими глазами, как в детстве. Тогда я считала, что во всем мире нет никого красивее. Но, став взрослой, поняла, что внешность у нее была самая обыкновенная. Ничего особенного даже для японки. Большая голова, короткие ноги; лицо плоское, фигура так себе. Близко посаженные глаза, небольшой правильный нос, выдающиеся вперед зубы. Она была слабохарактерная и во всем подчинялась отцу.

Отец командовал ею как хотел. Стоило матери хоть в чем-то ему возразить, на нее обрушивался целый поток слов. Мать была простушка; по сути — прирожденная неудачница. Думаете, я сужу ее слишком строго? Мне это никогда не приходило в голову. Почему я так непримирима к матери? Давайте над этим подумаем.

А вот о сестре говорить мне совсем не хочется. У меня была сестра, на год младше. Ее звали Юрико. Юрико… даже не знаю, как сказать… одним словом, она была чудовище. Она была так красива, что даже страшно.

Кто-то засомневается: разве может красота быть чудовищной? В конце концов, красивой быть куда лучше, чем безобразной. Такова общепринятая точка зрения. Только вот бы те, кто ее придерживается, хоть раз взглянули на Юрико.

Люди, видевшие Юрико, сначала поражались этой красоте. Затем ее сверхидеальная внешность начинала утомлять, и в итоге от самого присутствия Юрико, со всем ее совершенством, становилось жутко. Если вы полагаете, что это неправда, в следующий раз я покажу вам ее фото. У меня с детства к ней такое чувство, хотя я ее старшая сестра. Думаю, вы со мной согласитесь.

Порой мне приходит в голову: не от того ли умерла мать, что родила чудовище — Юрико? У двух людей с обыкновенной внешностью появляется на свет немыслимая красавица. Это же ужас!

Есть японская пословица: коршун родил ястреба. Имеется в виду, что выдающийся ребенок может родиться и у самых обычных родителей. Однако Юрико не была ястребом, не имела мудрости и храбрости этой птицы. Довольно простая, не злая. У нее просто было дьявольски красивое лицо. И это уже само по себе наверняка страшно беспокоило мать — с ее-то заурядной азиатской внешностью. Конечно, и меня это раздражало.

Хорошо ли, плохо ли, но хватит одного взгляда, чтобы понять: во мне есть сколько-то азиатской крови. Быть может, поэтому людям нравится мое лицо. Его западный оттенок привлекает японцев, вызывает у них интерес, а иностранцы видят в нем восточный шарм. Или мне так кажется. Забавные существа люди. В лицах несовершенных, говорят они, чувствуется характер и человеческое обаяние. А лицо Юрико внушало страх. И в Японии, и за границей люди реагировали на него одинаково. Ребенком Юрико вечно выделялась из толпы, хотя мы были сестры, даже погодки. Удивительно, как могут передаваться гены. Случайно, без всякой системы. Или это была мутация? Наверное, поэтому, глядя на мужчин, я представляю, какими могли бы получиться мои собственные дети.

Возможно, вы уже знаете, что Юрико умерла два года назад. Ее убили. Полураздетое тело обнаружили в дешевой квартире в Синдзюку. Убийцу сразу не нашли. Отца это известие не слишком огорчило, он так и не приехал из своей Швейцарии. Стыдно сказать, но красавица Юрико выросла и покатилась под гору. Превратилась в дешевую шлюху.

Если вы думаете, что гибель Юрико стала потрясением для меня, то это не так. Ненавидела ли я ее убийцу? Нет. Как и отца, правда о случившемся меня совершенно не волновала. Юрико всю жизнь была чудовищем; для нее такой неестественный исход стал вполне естественным. Я же, напротив, человек совершенно обыкновенный. Сестра выбрала себе совсем иную дорогу.

Может показаться, я бессердечная. Но ведь я уже объяснила, что к чему. Юрико с детства была обречена быть не как все. Судьба может ярко улыбаться такой женщине, но у этой улыбки длинная и мрачная тень. Беда неизбежно должна была настичь.

Мою одноклассницу Кадзуэ Сато убили через год после смерти Юрико. С ней произошло то же самое. Кадзуэ нашли в какой-то квартире на первом этаже в Маруяма-тё, недалеко от Сибуя, в растерзанной одежде. Говорят, обеих обнаружили только где-то на десятый день. Страшно даже представить, в каком состоянии были тела.

Днем Кадзуэ работала в серьезной фирме, а по вечерам занималась проституцией. Поэтому слухи и разговоры вокруг этого происшествия не стихали несколько недель. Потрясло ли меня заявление полиции, что оба убийства мог совершить один и тот же преступник?

Скажу честно: происшедшее с Кадзуэ шокировало меня сильнее, чем смерть сестры. С Кадзуэ мы учились в одном классе. Обыкновенная девчонка, ничего особенного. Совсем не красавица и все же погибла так же, как Юрико. Просто не укладывалось в голове.

Вы можете сказать, что это я свела Кадзуэ с Юрико, именно с меня началось их знакомство. Из-за этого она и умерла. Может, тяготевший над Юрико злой рок как-то повлиял на жизнь Кадзуэ. Почему мне так кажется? Сама не знаю. Просто кажется, и все.

О Кадзуэ я знаю не много. В старших классах мы вместе учились в престижной частной женской школе. Тогда Кадзуэ была страшная худышка — кожа да кости — и нескладеха. Ни капельки не симпатичная, зато училась прилично. Всегда норовила привлечь к себе внимание и любила разглагольствовать перед другими, показывая, какая она умная. Гордая, Кадзуэ стремилась обязательно быть лучшей во всем. Она прекрасно понимала, что своей внешностью никого не удивит, и, думаю, поэтому, чтобы с ней все носились, всячески хотела показать: я — не такая, как другие. Я ощущаю в таких личностях темную, негативную энергию, настолько осязаемую, что ее, кажется, можно потрогать руками.

Эта моя восприимчивость и притягивала Кадзуэ. Она мне доверяла и при каждой возможности старалась заговорить со мной. Домой к себе приглашала.

Мы обе поступили в университет, с которым у нашей школы были связи, но тут вдруг скончался отец Кадзуэ. После этого она изменилась. Вся ушла в учебу и начала отдаляться от меня. Вспоминая сейчас то время, я понимаю, что, наверное, Юрико ее интересовала больше, чем я. Ведь о моей красавице сестре говорила вся школа.

Но что же все-таки с ними произошло? Как получилось, что две полные противоположности — и по внешности, и по уму, и по жизненным условиям — кончили проститутками и их убил и бросил один и тот же человек? Чем глубже задумываешься, тем абсурднее все это кажется.

Случившееся с Юрико и Кадзуэ навсегда изменило мою жизнь. Какие-то типы — я их прежде и в глаза не видела — распускали сплетни, совали нос в мои дела, лезли ко мне с назойливыми вопросами о сестре и Кадзуэ. Мне стало от этого так тошно, что я замолчала. Не хотела больше ни с кем разговаривать.

В конце концов все постепенно улеглось. Теперь, когда у меня новая работа, вдруг появилось непреодолимое желание рассказать кому-нибудь о Юрико и Кадзуэ. И мне вряд ли кто-нибудь сможет помешать. Отец в Швейцарии, Юрико нет на свете, оглядываться не на кого. Я чувствую, мне надо выговориться.

Однако на самом деле я, наверное, сама хочу поразмыслить об этих непонятных, диких событиях. У меня остались старые письма Кадзуэ, и, пусть мой рассказ затянется, я буду говорить обо всем без утайки.

2

Забегу немного вперед. Последний год я работаю на полставки в муниципальном управлении токийского района Р., расположенного на восточной окраине города. По ту сторону широкой реки начинается префектура Тиба.[2]

В районе Р. сорок восемь дошкольных детских учреждений, имеющих лицензию. Работают они с полной нагрузкой, и чтобы устроить туда ребенка, приходится долго ждать в очереди. Я работаю в отделе социального обеспечения, сектор дошкольных учреждений, и занимаюсь проверкой очередников. Мы ищем нуждающиеся семьи, чтобы отправить ребенка в детский сад.

Работников у нас не хватает, и проверить всех мы не в состоянии. Нам говорят, чтобы мы в первую очередь занимались теми, у кого какое-то свое дело и кто может себя обеспечивать. Я человек исполнительный, и мне всегда не по себе, если говорят: нужно обязательно сделать то-то и то-то, но в жизни все выходит гораздо сложнее и запутаннее. Вот какой случай у нас произошел.

Дело было вскоре после того, как я поступила на эту работу. Мне поручили посетить одну семью, подавшую заявление в детский сад. У них двухлетний ребенок. Мать была занята в рисовой лавке и дома его растить не могла. Меня сопровождал наш шеф. Надо думать, хотел на месте показать, в чем заключается моя работа.

Шеф у нас мужчина хоть куда. Ему еще сорок два. На работу является в спортивном костюме и скрипучих кроссовках — в обеденный перерыв перебрасывается с кем-нибудь мячом. Следит за фигурой, щеголяет загаром и пышет энергией так, что от него скулы сводит. Не самый подходящий для меня тип мужчин, и все же я ходила за ним по улицам и по привычке рисовала в голове портрет нашего с ним ребенка.

Девчонка. Такая же белолицая, как я; личико не мое вытянутое — пухленькое, в шефа, в меру круглое. Чуть вздернутый нос — в отца, глаза мои, карие, плечики тоже отцовы. Девочка, а ручки-ножки крепкие; живая, очень симпатичная. Просто загляденье!

Так вот. С молодой мамашей мы столкнулись у ее рисовой лавки. Она как раз возвращалась из теннисной школы. Раскрасневшаяся, на лице, прикрытом от солнца козырьком, блестели капли пота. В закрепленной над передним колесом корзинке лежали ракетка и хилый букетик желтых хризантем. Мы ее окликнули, она сконфузилась и принялась оправдываться:

— Ой! А я вас сегодня не ждала. Извините. Встретила подругу, и вот пришлось пойти… — Заюлила, как лиса.

Когда мы шли обратно, я предложила шефу:

— У нас много семей в очереди дожидается. Этих, по-моему, можно вычеркнуть.

Шеф покопался в бумагах и ответил:

— Все это так, конечно, но матерям ведь тоже требуется передышка.

Похоже, шефу понравилась эта мамаша. Еще бы! Такая молодая и всем довольная.

— Но этому конца-краю не будет, если так рассуждать, — холодно заявила я. — Ее ребенка примем, а семья, которая в самом деле нуждается, останется ни с чем. Как тогда?

— Ну, может, ты и права. Не повезло ей, что мы встретились, когда она возвращалась с тенниса.

Неужели наша контора так и работает — то тут, то там, авось что-нибудь и получится? Мне такой подход не понравился.

— Думаю, не следует создавать прецедента.

Больше шеф ничего не сказал. Его слабохарактерность меня возмутила.

Каких только мамаш не бывает на свете! У одних хватает совести запихать ребенка в детский сад, потому что им хочется жить весело; другие — иждивенки — не уверены, что справятся со своими материнскими обязанностями, и перекладывают выращивание своих чад на детский сад или ясли. Бывают и прижимистые семьи — отказываются платить за детсад (хотя за школу платить будут исправно) и считают, что это обязанность системы социальной помощи. До чего докатились матери! Почему? Меня все время мучает этот вопрос. Однако я отвлеклась. Только хотела сказать, что каждый день занимаюсь настоящим делом.

Мне много раз приходилось слышать: «Что заставляет тебя, с твоей яркой внешностью, копаться во всей этой рутине?» Но я не такая уж красавица. Наполовину европейка, наполовину азиатка, как я уже говорила. Но лицо у меня больше азиатское, приветливое. Фотомодель из меня бы не получилась — я не Юрико, ни лицом, ни ростом не вышла. Обыкновенная, приземистая плотная женщина средних лет. А еще приходится на работе напяливать темно-синий форменный костюм. При всем том один человек, похоже, мной интересуется. Только этого еще мне не хватало!

С неделю назад со мной вдруг заговорил некий Нонака. Ему где-то к пятидесяти, он из отдела санитарного контроля. Нонака обычно сидит в первом корпусе муниципального комплекса, но время от времени наведывается поболтать с нашим шефом в сектор дошкольных учреждений, расположенный в пристройке, которую все называют «дальним фортом». Всякий раз, зайдя к нам, он тайком косится на меня.

Говорят, шеф и Нонака из одной бейсбольной команды. Шеф играет шортстопом, а Нонака — на второй базе или что-то в этом роде. Мне до этого дела нет, но, скажите, с какой стати в рабочее время к нам заявляется совершенно посторонний человек, просто позубоскалить? Одна из наших сотрудниц по фамилии Мидзусава, моложе меня на восемь лет, все время поддразнивает меня: «Нонака-то на вас глаз положил». От этого я завожусь еще сильнее.

Нонака постоянно ходит в сером джемпере. Лицо темное и сухое, как у человека, который слишком много курит. Липкий взгляд. Когда он на меня смотрит, его угольные глаза буравят мою кожу, будто выжигая на ней клеймо. Очень неприятно. И вот он мне сказал:

— У тебя такой звонкий голос, когда ты разговариваешь. А смех старушечий. Вот как ты смеешься: эхе-хе-хе.

«Сейчас он еще добавит, что я только с виду такая — чистенькая, правильная, а внутри — грубая, вульгарная баба», — подумала я и растерялась. Почему этот человек, которого я совсем не знаю, позволяет себе говорить такое? Видимо, я даже в лице переменилась. Во всяком случае, Нонака бросил на шефа растерянный взгляд и ретировался.

— Вам не кажется, что это сексуальное домогательство? Я имею в виду то, что сказал мне Нонака-сан.

Я задала шефу этот вопрос, который явно поставил его в замешательство. Все ясно! Он думает, раз во мне течет иностранная кровь, значит, у меня к своим правам более трепетное отношение, чем у других, нормальных людей.

— Да. Я считаю, такие вещи коллегам по работе говорить не следует, — заявил шеф, показывая своим видом: «Все под контролем. Не стоит так переживать», — и принялся перекладывать бумаги, как бы наводя порядок на столе. Мне вспомнилось, какое у него было лицо, когда мы занимались проверкой заявлений по приему в детский сад. Я решила больше не спорить и замолчала, чтобы не сердить шефа.

В тот день я не взяла из дома перекусить и пошла в кафетерий, в первый корпус. Это рядом, всего несколько минут. Здание новое, и готовят там нормально. Порция лапши — всего 240 иен, комплекс — 480 иен. Хорошее место, хотя я хожу туда редко — не люблю, где много людей. Я поставила на поднос тарелку с лапшой, чтобы добавить в нее перца, и тут передо мной возник шеф.

— Не многовато перца?

Он держал поднос с комплексным обедом — жареная ставрида с вареной капустой. Гарнир был посыпан крошкой из сушеного тунца, напоминающей металлическую стружку. При виде капусты я представила бигос. Из уголков памяти всплыли картины детства: обеденный стол в нашей горной хижине; тишина как в могиле; недовольная мать; отец, который сидит за столом и молча что-то ест. От воспоминаний я на несколько секунд отключилась, но шеф, похоже, ничего не заметил и предложил с улыбкой:

— Присядем?

Делать нечего, пришлось сесть. Хотя в большом зале кафетерия не смолкая гудели голоса сотрудников и посетителей, стоял звон посуды и столовых приборов, мне казалось, что все смотрят на меня. Я непроизвольно опустила голову. Хотя после того, что случилось с Юрико и Кадзуэ, все всё знали. Я никак не могла избавиться от мысли, что люди вокруг внимательно наблюдают за мной.

Они знают про мою младшую сестру-чудовище и подругу, превратившуюся непонятно в кого, знают, что обе они были проститутками и их зверски убили. Как пить дать, все шушукаются за моей спиной: мол, эта наверняка тоже еще та штучка. Шеф заглянул мне в лицо:

— По поводу того случая… — начал он. — Нонака-сан ничего такого не имел в виду. Мне кажется, он просто так… по-товарищески. Если это считать домогательством, тогда половина нашего мужского трепа попадает под «статью». Согласны?

Шеф ухмыльнулся. Глядя ему в рот, я подумала: «Какие мелкие зубы. Как у травоядных динозавров», — и сразу вспомнила иллюстрации из учебника: «Фауна мелового периода». У нашего с ним ребенка могли бы оказаться такие же зубы. И рот бы получился некрасивый. Толстые пальцы шефа с выпирающими костяшками, мои большие ладони… Для девочки это слишком. Симпатичная малышка, которую я представляла, на глазах становилась все менее привлекательной. Я рассердилась.

— Между прочим, понятие «сексуальное домогательство» включает как раз такие оскорбительные личные выпады, — немедленно возразила я.

Шеф продолжал успокаивающе:

— Нонака-сан никаких личных выпадов не допускал. Он всего лишь высказал впечатление: ему показалось, что вы разговариваете и смеетесь разным голосом. Конечно же, шутки в таких случаях неуместны, здесь он не прав, и я хочу извиниться за него перед вами.

— Хорошо.

Возражать я не стала. «Хоть ты снаружи и такая цыпочка, на самом-то деле — грубая дешевка». Вот какой смысл вкладывал Нонака в свои слова. Дальше говорить на эту тему бесполезно. В мире есть люди острые, сообразительные, а есть и тупые. Наш шеф относится ко второй категории.

Шеф пережевывал своими мелкими зубами жареную рыбу, роняя на тарелку твердые кусочки панировки, шуршавшие, как опадающие листья. Он еще задал несколько ничего не значащих вопросов, спросил, много ли у меня работы. Я пробубнила что-то в ответ, а шеф вдруг понизил голос:

— Я слышал, что произошло с вашей сестрой. Ужасная история.

Вот что он сказал, но имел в виду другое: я так нервно реагирую на слова и поступки других из-за несчастья с Юрико. Мне часто доводилось встречать таких людей — они делают вид, что все знают. Ни слова не говоря, я выловила палочками лук из тарелки с лапшой. Терпеть его не могу. Воняет.

— Я ничего об этом не знал. Абсолютно! А действительно ее убил тот же тип… ну, которого арестовали в прошлом году за убийство девушки из какой-то фирмы?

Я пристально посмотрела на шефа. Сощуренные глазки, любопытство прямо-таки переливается через край. Наш ребенок на глазах превратился в неотесанного урода.

— Следствие еще не окончено. Пока еще рано говорить.

— Я слышал, эта девушка вроде была вашей подругой. Правда?

— Она моя одноклассница.

А в самом деле: были мы с Кадзуэ подругами? Надо будет над этим подумать, решила я.

— Меня ее убийство страшно интересует. О нем все говорят. Темная история. Какая злая сила толкнула девушку на этот путь? Работала в «мозговом центре» крупной строительной компании, карьера складывалась удачно. Окончила колледж. Почему вдруг такая девушка — можно сказать, из элиты — занялась проституцией? Вы наверняка что-нибудь знаете.

Вот оно что! О Юрико все уже забыли. Никто не удивляется, когда красивая, но без прочих достоинств женщина чуть ли не до старости путается с мужчинами. Однако случай с Кадзуэ, ставшей проституткой, заставлял задуматься, почему так получилось. Днем — деловая женщина, вечером — проститутка. Мужчины летят на такое как мухи на мед. Меня покоробило от того, что шеф даже не пытался скрывать своего любопытства. Он, похоже, заметил мою гримасу и стал торопливо извиняться:

— Простите меня за бестактность… — И добавил в шутку: — Это не сексуальное домогательство, не сердитесь, пожалуйста.

Разговор перешел на воскресный бейсбол. Шеф предложил как-нибудь сходить вместе на игру. Я кивнула и, стараясь изо всех сил сохранять безразличный вид, доела лапшу. Теперь все понятно. Нонака интересовался не мной, а скандалом с Юрико и Кадзуэ. Эта тема преследует меня повсюду.

А я думала, что нашла стоящую работу! Как же меня достают эти приставания! Но увольняться я не собираюсь. Я уже целый год здесь проработала. Заканчиваешь всегда в одно время. Удобно.

После окончания университета — до муниципального управления — я успела поработать в ночном магазине, потом разносила по домам журналы об учебных курсах. Как насчет замужества? Нет, я об этом совсем не думаю. Горжусь своей свободой. А вообще-то я хотела стать переводчицей.

У отца родной язык немецкий. Я прилично его знаю, хотя не в совершенстве, конечно. Пять лет переводила на японский одного известного немецкого поэта, но агент, которому я отнесла свой перевод, сказал, что это не перевод, а детский сад. Издавать нельзя. Я начала протестовать: пять лет работы, столько сил потрачено, столько расходов. Но он меня и слушать не хотел.

У вас нет никаких способностей к переводу, заявил агент. Самый заурядный человек справился бы с этой работой за полгода и гораздо лучше. Из литературного произведения получилась книжка для детей. Я, конечно, обиделась, но связей в издательствах у меня не было. Кроме того, мне было сказано, что книжки, которые я собираюсь переводить, никому не интересны, потому что не имеют художественной ценности.

Еще я сдавала экзамен по устному переводу, но провалилась. Хотя, по правде сказать, на экзамене у меня возникли сомнения, справлюсь ли с этим делом. Я трудно схожусь с людьми. Потому и дорожу нынешней своей работой в муниципальном управлении.

В тот вечер, перед тем как лечь спать, я дала волю фантазии — как мог бы выглядеть мой ребенок, если бы отцом был Нонака. Я даже нарисовала его на обратной стороне рекламного листка. Мальчик с высохшей кожей, толстыми болтливыми губами, как у Нонаки, и коротенькими крепкими ножками, на которых он перекатывается мелкими семенящими шажками. От меня ему достанутся крупные белоснежные зубы и заостренные уши. Внешность выходила демоническая, я даже развеселилась. Я вспомнила, что сказал Нонака: «У тебя такой звонкий голос, когда ты разговариваешь. А смех старушечий. Вот как ты смеешься: эхе-хе-хе».

Его слова меня возмутили. Я никогда не задумывалась над тем, какой у меня смех. Попробовала засмеяться, когда была одна. Неудивительно, что вышло не очень естественно. В кого, интересно? Я попробовала вспомнить, как смеялись отец и мать. Ничего не вышло. Наверное, потому, что они делали это очень редко. Юрико тоже была не из смешливых. Только улыбалась загадочно. Может, понимала, что такая улыбка в самом выгодном свете подчеркивает ее красоту. Странная у нас была семейка! Мне вдруг вспомнился один зимний день.

3

Сейчас мне тридцать девять. Значит, это было двадцать пять лет назад. Мы всей семьей поехали на новогодние праздники в Гумму, в наш домик в горах. Можно, конечно, назвать его загородным коттеджем, хотя это был самый обыкновенный дом, не отличался от стоявших вокруг крестьянских жилищ. Родители по привычке называли его «горной хижиной».

Маленькой я с нетерпением дожидалась конца недели, когда надо было ехать в горы, но в средних классах такие поездки стали мне в тягость. Меня страшно раздражали местные жители, которые не оставляли своим вниманием нашу семью и все время сравнивали нас с сестрой. В основном этим занимались жившие по соседству крестьяне. Но сидеть все новогодние каникулы одной в Токио тоже не хотелось, поэтому я без всякой охоты залезла к отцу в машину. Это было в седьмом классе. Юрико тогда училась в шестом.

Наша хижина стояла в небольшом дачном поселке, насчитывавшем порядка двадцати разных домов, у подножия горы Асама. Большинство принадлежало женатым на японках иностранным бизнесменам; исключение составляла одна японская семья.

Похоже, по какому-то неписаному правилу японцев в наше поселение не пускали. Короче, это было место, где иностранцы, имевшие жен-японок, оставив свои тесные японские офисы, могли перевести дух. По идее, в этой компании кроме нас с сестрой могли быть и другие дети-полукровки, однако мы с ними почти не сталкивались — то ли они уже выросли, то ли родители отправили их за границу. И в тот Новый год других детей в поселке не было.

В канун Нового года мы всей семьей отправились покататься на лыжах и на обратном пути заглянули на горячий источник. Придумал это, конечно, отец, большой любитель шокировать своим присутствием публику, не ожидавшую увидеть в таком месте иностранца.

Там были речка и открытый общий бассейн посередине, а по бокам — отделения для мужчин и женщин. Женскую половину закрывала от чужих глаз бамбуковая изгородь. Не успели мы раздеться, как услышали шепот:

— Эй! Глянь, какая девочка!

— Просто кукла!

Женские голоса доносились отовсюду — из раздевалки, из коридора, из поднимавшегося над водой пара. Старухи без стеснения рассматривали Юрико, молодые тетки в изумлении толкали друг друга локтями. Дети тоже старались подойти поближе и, разинув рты, глазели на мою голую сестру.

Юрико, привыкшая с малых лет ловить на себе чужие взгляды, разделась, ничуть не стесняясь. Тело у нее было еще детское, без намека на грудь. Маленькое белое личико — вылитая кукла Барби. Мне казалось, что на ней — маска. Вопреки моим ожиданиям, Юрико, привлекая всеобщее внимание, аккуратно сложила одежду и по узкому коридору направилась в бассейн.

— Это ваша дочка? — вдруг обратилась к матери сидевшая на стуле тетка средних лет. Ей было жарко — она явно пересидела в горячей воде и обмахивала мокрым полотенцем налившееся розовой краской тело. Мать, начавшая было раздеваться, замерла.

— Ваш муж иностранец? — Тетка покосилась в мою сторону.

Я молча смотрела себе под ноги. Стало противно от мысли, что придется снимать с себя одежду. В отличие от Юрико я не выносила любопытных взглядов. Будь я одна, никто бы на меня внимания не обратил, но из-за того, что рядом было это чудовище, Юрико, проскользнуть незамеченной не удалось. А тетка хотела добраться до самой сути:

— Значит, ваш муж не японец?

— Нет.

— Я так и думала! Ваша дочка просто красавица. Никогда таких не видела.

— Спасибо вам. — Лицо матери расплылось от гордости.

— Но она совсем на вас не похожа. Чудно как-то.

Тетка пробормотала это как бы ненароком, будто про себя. Мать скривилась и легонько подтолкнула меня в спину: «Шевелись быстрее!» Лицо ее застыло, и я поняла, что тетка попала в самую точку.

На улице стемнело, на небе зажглись звезды. Похолодало. Над водой поднимался молочно-белый пар. Дна бассейна было не разглядеть, он походил на жуткий пруд, наполненный темной водой. Прямо посередине, мерцая, переливалось светлое пятно. Это была Юрико.

Она лежала на спине и глядела в небо. Сестру окружали дети и женщины; по плечи погруженные в воду, они молча рассматривали ее. Меня поразило лицо Юрико. Никогда еще оно не казалось мне столь красивым, божественно прекрасным. Я впервые увидела ее такой. Передо мной было человекообразное существо, не принадлежащее этому миру. Фантастическое эфемерное создание с телом ни ребенка, ни взрослого мягко покачивалось на черной водной глади.

Переступая по скользким камням, которыми было выложено дно бассейна, я не могла оторвать глаз от этого зрелища. Юрико ловила на себе наши взгляды и молчала. В ее глазах и мать, и я были не более чем прислугой. Чтобы как-то развеять это наваждение, мать окликнула ее:

— Юрико, детка!

— Да, мама? — прозвенел над водой чистый голосок Юрико, и все взоры тут же обратились на нас. Потом — снова на нее и опять на нас. Оценивающие, сравнивающие взгляды. Полные любопытства. Быстро решающие, кому из нас отдать превосходство. Я знала: Юрико хотела показать всем, что она совсем не то, что мать и сестра, потому и ответила. Вот какая она была. Вы правы: я никогда ее не любила. А мать наверняка постоянно боролась с этим самым «чудно как-то», которое она услышала в тот день.

Я вгляделась в лицо Юрико. Великолепный выпуклый белый лоб с прилипшими каштановыми волосами, огромные глаза с чуть опущенными уголками, изогнутые дугой брови. Завершенная, совсем не детская, прямая линия носа. Пухлые кукольные губы. Идеальное лицо, какое редко бывает даже у полукровок.

А что сказать обо мне? Косо прорезанные глаза, нос с горбинкой, как у отца. Фигурой в мать — невысокая, плотная. Почему мы с сестрой такие разные? Неудивительно, что я пыталась разобраться, как в Юрико отразились самые лучшие черты родителей, отчаянно пытаясь найти ответ в их лицах. Однако сколько я в них ни всматривалась, приходило на ум лишь одно: это какая-то случайная мутация. Юрико не имела ничего общего с внешностью ни отца-европейца, ни матери-японки. Она была во много раз красивее.

Юрико обернулась. Как ни странно, ее потрясающая, почти божественная красота вдруг куда-то испарилась. Не удержавшись, я вскрикнула. Мать изумленно посмотрела на меня:

— Что случилось?

— Мама! Какое лицо у Юрико… страшное!

Я вдруг увидела то, чего раньше не замечала: в глазах Юрико не было света. Совершенная красота и глаза, лишенные малейшего проблеска или искорки. Даже куклам рисуют в зрачках белые точки — вроде как игра света. А Юрико… Красивая кукла, но глаза — тусклые, как вода в болоте. В бассейне она показалась мне красивой из-за звездного неба, отражавшегося в ее глазах.

— Разве можно так о сестренке?

Мать больно ущипнула меня под водой за руку. От боли я снова вскрикнула, еще громче, а она злобно прошипела:

— Ты что! Сама ты страшная!

Мать разозлилась. Она уже стала рабыней своей красавицы Юрико. То есть поклонялась дочери, обожествляла ее. Мать пугала судьба, одарившая ее такой красивой дочкой. Поддержи она меня, я, наверное, доверяла бы ей и дальше. Но у нее на Юрико был другой взгляд. Совсем не такой, как у меня. В семье у меня — ни одного союзника. Во всяком случае, я так считала, когда училась в школе.

В тот же вечер на даче у Джонсонов отмечали наступление Нового года. На взрослые вечеринки нас обычно не брали, но больше детей в поселке не оказалось, и нашу семью пригласили в полном составе. Мы шагали вчетвером к соседям по темной, мерцающей снегом дорожке. До Джонсонов было всего несколько минут. Юрико, избалованная вниманием, радостно пинала сугробы и прыгала.

Джонсон — бизнесмен из Америки — приобрел дом в нашем поселке недавно. У него были тонкие черты лица и рыжие волосы. Тип мужчин, которым очень идут джинсы; вылитый артист Джуд Лоу. О нем говорили, что он человек своеобразный.

Например, Джонсон вырубил молодые деревца, которые росли перед окном спальни, потому что они закрывали вид на гору Асама. Потом нарезал где-то бамбука, понатыкал на освободившемся месте и был очень доволен собой. Из-за этого разругался с садовником. Помню, как отец насмехался над ним: «Не много же этому американцу нужно!»

У Джонсона была жена-японка. Ее звали Масами. Вроде бы они познакомились, когда Масами работала стюардессой. Шикарная, красивая женщина, она очень приветливо встретила меня и Юрико. Всегда идеально накрашенная, с неизменным бриллиантовым перстнем на пальце, без которого никуда не выходила, даже на прогулку в горы. Макияж и перстень Масами носила как рыцарь доспехи. Для нас это выглядело так странно… Ну да бог с ней.

Когда мы вошли, большинство японских жен, как ни странно, сгрудились в тесной кухоньке, будто другого места для них в доме не нашлось. Перебивая друг друга, женщины хвастались своими кулинарными достижениями. Со стороны могло показаться, что они ссорятся.

Несколько иностранок устроились в гостиной на диване и мило болтали, мужчины-европейцы обступили камин, потягивая виски и переговариваясь по-английски. Общество четко разделилось на группы. Странная получалась картина. Лишь одна японка, Масами, стояла рядом с мужем в кругу непринужденно беседовавших мужчин. Время от времени в низкий гул мужского разговора вмешивался ее резкий голос, настроенный совсем на другую волну.

Переступив порог, мать сразу же направилась на кухню, будто хотела застолбить за собой место в этом доме. Отца позвали к камину, в мужскую компанию, тут же вручили ему стакан. Не зная, куда податься, я пошла за матерью к толпившимся на кухне домохозяйкам.

Одна принесла в пластиковых коробках тушеную курицу и салат с китайским маринадом и рассказывала, как она все это приготовила. Потом наступила очередь жены Нормана, который был в поселке чем-то вроде коменданта. Ему еще не исполнилось и пятидесяти; он все время гонял по горным дорогам на своем «джимни». Подвинулся на горах человек. А жена оказалась старушенцией с пучком сухих седых волос и бурым лицом без следа косметики.

Неужели она его жена? Я изумленно рассматривала ее морщинистые руки и потускневшие от прожитых лет глаза. Зачем Норман живет с такой женой — они же совершенно разные? Тогда я никак не могла понять, что заставляет мужчин и женщин, не похожих друг на друга, жить вместе. Впрочем, я и сейчас этого не знаю.

Жена Нормана делилась советами, как при готовке удалять горечь из горных трав. Собравшиеся на кухне делали вид, что слушают, а сами то и дело косились на маленький телевизор — показывали поэтический конкурс.

Мне стало скучно, и я пошла искать Юрико. Она была у камина, крутилась вокруг Джонсона, жалась к его коленям. Бриллиант на левой руке Масами сверкал, отражая отсветы пламени в камине и играя бликами на щеках Юрико. Из-за этого то неприятное, что я заметила в ее лице, уходило куда-то, становилось незаметным. Она была красива, только когда в ее глазах отражался свет. И тут мне пришла в голову фантастическая мысль.

Что, если Юрико вовсе не сестра мне? Вдруг ее настоящие родители Джонсон и Масами? Они люди красивые, и у них запросто мог родиться такой хорошенький ребенок. Не знаю, как сказать, но будь это в самом деле так, я бы смирилась. Мне показалось, что к чудовищной красоте Юрико даже добавилось нечто личное, человеческое. Что я имею в виду? Ну, у меня возникло ощущение чего-то заурядного, малозначительного, будто я вижу, к примеру, крота или какого-то другого забавного зверька.

Но к сожалению, Юрико была отпрыском моих посредственных родителей. Не потому ли она превратилась в чудовище, наделенное сверхсовершенной красотой? Юрико с торжествующим видом посмотрела на меня. Чего уставилась, уродина? Настроение испортилось. Я опустила голову и вздохнула. Мать обожгла меня пристальным взглядом, и я вдруг услышала ее внутренний голос: «На Юрико ты ни капли не похожа».

Меня ни с того ни с сего разобрал истерический смех. Я никак не могла остановиться, и все, кто был на кухне, в изумлении посмотрели на меня. «А может, это не я не похожа на нее, а она — на меня?» Вот что, пожалуй, надо было ответить матери. Из-за Юрико мы с матерью воспылали взаимным отвращением. До меня вдруг дошло, поэтому я и рассмеялась. Походил ли смех тогдашней школьницы на мой нынешний надтреснутый смех, о котором говорил Нонака из отдела санитарного контроля? Понятия не имею.

Пробило двенадцать, все выпили и стали поздравлять друг друга с Новым годом. Потом отец отправил нас с Юрико домой. Мать так ни разу и не вышла из кухни. У нее был такой дебильный вид, будто она собралась вечно сидеть на этой самой кухне, если припрет. Глядя на нее, я вспомнила черепаху, которая жила у нас в классе. Она ползала в аквариуме с мутной водой на своих кривых лапах и, шевеля большими ноздрями, тупо принюхивалась к пропахшему пылью воздуху.

По телевизору завели нудятину — «Год минувший, год наступивший». Из кучи обуви, сваленной в просторной прихожей, я выудила свои запачканные грязью резиновые сапоги. Как только начинал таять снег, дороги в горах развозило, поэтому иностранцы взяли на вооружение японский обычай снимать обувь, входя в дом. Я сунула ноги в старые красные сапоги, холодные как лед. Юрико приуныла и надула губы:

— Ну что у нас за дача! Ерунда! Так, обычный дом. Вот бы нам такой камин, как у Джонсона. Супер!

— Зачем это?

— Масами-сан сказала: может, в следующий раз у вас дома соберемся?

Юрико любила повыпендриваться.

— Ничего не выйдет. Отец жадный.

— Знаешь, как Джонсон удивился? Не поверил, что мы ходим в японскую школу. И живем как японцы, хотя от всех отличаемся. Правильно он говорит. Меня все время дразнят, обзывают иностранкой, вопросы идиотские задают, типа: ты хоть японский-то знаешь?

— Зачем ты мне это говоришь? Какой в этом толк?

Я сильно толкнула дверь и первой вышла в темноту.

Не знаю почему, но я тогда сильно разозлилась. Холод покалывал щеки. Снег прекратился, кругом темнота хоть глаз коли. Горы были совсем близко, обступали нас со всех сторон, но оставались невидимыми — растворялись в бархатно-черном ночном небе. Единственным источником света был карманный фонарик, так что глаза Юрико наверняка опять сделались бесцветными и тусклыми, как болото. Подумав об этом, я не могла себя заставить смотреть на нее. От мысли, что рядом в темноте шагает чудовище, сделалось страшно, и ноги сами понесли меня вперед. Сжав в руке фонарик, я бросилась бежать.

— Постой! Куда ты? — закричала мне вслед Юрико, но у меня не хватило духу оглянуться.

Мне чудилось, что за моей спиной жуткое болото, откуда бесшумно возникает нечто и преследует меня.

Испугавшись, что я ее бросила, Юрико кинулась за мной. Найдя все-таки в себе силы обернуться, я увидела ее лицо прямо перед собой.

Белое, с точеными чертами, оно смутно рисовалось в слабом сиянии снега. Только ее глаз я не могла разглядеть. Мне стало страшно, и я выпалила:

— Кто ты? Кто ты такая?

— Ты что?!

— Ведьма!

— А ты уродина! — воскликнула разъяренная Юрико.

— Чтоб ты сдохла! — выкрикнула я, срываясь с места.

Но Юрико успела схватиться за капюшон моей куртки и дернула его назад. Я со всей силы толкнула ее. Не ожидая такого, Юрико, которая была гораздо легче меня, не удержалась на ногах и упала навзничь в сугроб на обочине.

Без оглядки я помчалась к нашему дому, захлопнула за собой дверь и заперла на ключ. Через пару минут раздался робкий стук в дверь — как в сказочных мультиках. Но я притворилась, что не слышу.

— Открой. Мне страшно, — плачущим голосом проговорила Юрико. — Я боюсь. Открой, пожалуйста. Я замерзаю.

«Это мне от тебя страшно. Так тебе и надо». Я кинулась к себе в комнату и прыгнула на кровать. Юрико барабанила в дверь так, что, казалось, та не устоит под ее напором. Чтобы ничего не слышать, я забралась под одеяло. «Хоть бы ты там окоченела от холода!» — пульсировало в голове. Честное слово! Тогда я и вправду ничего другого не желала.

Потом я провалилась в сон. Разбудил меня противный кислый запах алкоголя. Сколько времени прошло? На пороге комнаты стояли родители и спорили о чем-то. Из-за лившегося из прихожей света я не смогла разглядеть их лиц, но поняла, что отец крепко под градусом. Он собирался устроить мне выволочку, но мать его остановила.

— Она же хотела ее заморозить.

— Да ладно. Обошлось, и слава богу.

— Нет, я хочу знать, зачем она это сделала.

— Она завидует сестре. У нее из-за этого комплекс неполноценности.

Я слышала, как мать полушепотом увещевает отца, кляла жизнь за то, что меня угораздило родиться в такой семье, и заливалась слезами.

Вы спросите, почему я это проглотила, почему ничего не сказала матери? Не знаю, просто нечего было сказать. Я не понимала, что со мной творится. Быть может, не хотелось признаваться, что я уже давно ненавижу Юрико. Ведь в меня так долго вдалбливали: раз она младшая — значит, я должна ее любить.

После случая в горячем источнике и той вечеринки я словно разом избавилась от давившего на меня чувства долга. Как будто ничего другого не оставалось, только высказаться, показать, что терпение мое лопнуло, что мне очень паршиво. Без этого, наверное, я не смогла бы жить дальше. Скажете, я ошибаюсь? Все может быть. И не надо думать, будто никто не в состоянии понять того, что я испытала.

На следующее утро, когда я проснулась, Юрико нигде не было. Мать с недовольной физиономией хлопотала внизу — заливала в обогреватель керосин. Сидевший за столом отец, увидев меня, поднялся.

— Ты сказала Юрико: «Чтоб ты сдохла»? — спросил он, дыша на меня кофе.

Я не ответила, и отец вдруг влепил мне пощечину своей тяжелой пятерней. От звонкого удара запылали уши, боль пронзила щеку. Я закрыла лицо руками — он запросто мог врезать еще. Мне от него доставалось, даже когда я была еще совсем маленькой. Сначала телесное наказание, потом — взрыв эмоций. Поэтому я всегда старалась быть наготове.

— Ведь ты виновата! Признавайся!

У отца было довольно примитивное представление о вине. Ругая меня, Юрико или мать, он всегда требовал, чтобы мы признались, что виноваты. В детском саду меня научили говорить «извините», когда сделаешь что-то плохое. Тогда в ответ тебе скажут: «Ничего». Но у нас дома это не работало. Таких слов в нашей семье не водилось, из всего раздувалась целая история. Юрико — неизвестно кто, а я должна в чем-то признаваться? С какой стати? Наверное, отец увидел в моем лице вызов и снова со всей силы хлестнул меня по лицу. Я упала на пол, перед глазами промелькнул застывший профиль матери. Она и не думала заступаться за меня; притворилась, будто ничего не замечает, только и думала, как бы не пролить керосин. Я быстро вскочила, взбежала по лестнице на второй этаж и заперлась у себя.

Через какое-то время внизу все смолкло. Отец, похоже, куда-то ушел, и я на цыпочках вышла из комнаты. Матери тоже не было видно. Пользуясь моментом, я пробралась на кухню и стала есть рис из рисоварки, прямо руками. Залпом выпила пакетик апельсинового сока из холодильника. Там стояла кастрюля с оставшимся после обеда бигосом, в котором плавал белый застывший жир. Я плюнула в кастрюлю. Слюна, смешанная с апельсиновым соком, прилипла к ошметкам разварившейся капусты. Мне стало весело. Отец ужас как любил бигос с разваренной капустой.

Открылась дверь в прихожей, я подняла голову. На пороге стояла Юрико. В том же свитере, что и накануне, а на голове — белая мохеровая шапка, которой я раньше не видела. Не иначе, Масами-сан дала. Шапка, пропахшая духами хозяйки, была немного велика сестре и сползла на лоб. Я еще раз взглянула ей в глаза, чтобы убедиться: я вижу перед собой то же, что и вчера. Красивого ребенка с глазами, от которых мороз пробирает по коже. Не сказав мне ни слова, Юрико поднялась на второй этаж. Устроившись на диване, я включила телевизор и стала смотреть новогоднюю юмористическую программу. Через некоторое время на пороге показалась Юрико с рюкзаком за плечами. В руках она держала свою любимую игрушку — плюшевую собачку Снупи.

— Я ухожу к Джонсонам. Я им про тебя рассказала, они говорят, что с тобой опасно и мне лучше побыть у них.

— Вот и хорошо! Можешь вообще не возвращаться, — проговорила я с облегчением.

Юрико прожила у Джонсонов все новогодние каникулы. Как-то раз я встретила на дороге Джонсона и Масами. Они помахали мне с улыбкой:

— Привет!

— Здрасьте!

Я широко ухмыльнулась в ответ, а сама подумала: «Какой же ты идиот, Джонсон. И жена твоя дура». Как было бы здорово, если бы Юрико так и осталась у Джонсонов, если бы эта идиотская семейка ее удочерила.

4

На следующий год предприятие моего папочки накрылось. Хотя какое уж там предприятие. Просто обанкротилась вся его торговля. Становясь богаче, японцы стали обращать больше внимания на качество импортных кондитерских изделий и перестали брать сладости, которые привозил отец. Он закрыл фирму, и, чтобы расплатиться с огромными долгами, пришлось все продать. Естественно, ушла наша горная хижина, а вместе с ней — маленький домик в Кита-Синагава, автомобиль. В общем, все-все.

Свернув дело в Японии, отец решил вернуться в Швейцарию и попробовать начать сначала. Его младший брат Карл держал обувную фабрику в Берне и искал помощника вести дела. Мы должны были ехать в Швейцарию все вместе, но я как раз готовилась к экзаменам в школу высшей ступени. Занималась как каторжная, потому что хотела поступить в престижную школу — в такую, куда ни за что не приняли бы эту тупицу Юрико. Я имею в виду женскую школу, в которую мы ходили с Кадзуэ. Назовем ее школа Q.

Становиться игрушкой в руках отца? Нет уж, увольте! Мне совсем не улыбалось жить в незнакомой стране с сестрой, которая все хорошела, и слабой, безвольной матерью. Поэтому я заявила, что остаюсь в Японии.

Я попросила разрешения перебраться к деду, отцу матери. Сказала, что буду жить у него в доме в районе Р., готовиться к экзаменам и оттуда ездить в школу, если поступлю. Я была готова на все, чтобы только не ехать с Юрико в Швейцарию. Отец сначала скорчил кислую мину и стал мне выговаривать: школа Q. очень дорогая, она будет стоить больше, чем может позволить семья. Но он знал, что с того памятного дня в Гумме мы с Юрико почти не разговаривали, и, видимо, решил, что это будет лучший выход из положения. Я настояла, чтобы отец взял на себя обязательство — если меня примут в эту школу — оплачивать мою учебу до поступления в университет и давать деньги на жизнь в Японии. Хотя бы минимум. Обязательство в письменном виде. Потому что без этого он запросто мог наплевать на свои слова. Даром что отец.

В итоге в школу, о которой я так мечтала, меня приняли, Юрико же устроили в японскую школу где-то в Швейцарии. Впрочем, я не в курсе — отец, зная, что мы с сестрой терпеть друг друга не можем, не посвящал меня в подробности. Стало ясно, что Юрико будет жить в Европе, и я с облегчением вздохнула: наконец-то судьба нас развела. Это было самое счастливое время в моей жизни.

Так я стала жить в квартире деда в муниципальном жилом квартале в районе Р. Ему тогда было шестьдесят шесть. Невысокий, с тонкими для мужчины руками и ногами, весь какой-то миниатюрный, он всем своим обликом напоминал мне мать. Несмотря на отсутствие денег, дед держал марку — старался казаться щеголем, всегда ходил в костюме, гладко зачесывал набриолиненные седоватые волосы. Его тесная квартирка так пропахла бриолином, что у меня перехватывало дыхание.

Я редко виделась с дедом и немного волновалась: о чем с ним говорить? Но мои опасения были напрасны. Дед оказался на редкость разговорчив, его пронзительный фальцет не умолкал с утра до вечера.

В беседах со мной он не очень-то нуждался, по большей части говорил сам с собой, часто повторяя одно и то же. Так и сыпал словами. Может, ему даже нравилось, что с ним поселилась такая немногословная особа. Я для него была чем-то вроде мусорного ящика, куда он сваливал использованные речи.

Скорее всего, упавшая как снег на голову внучка была ему в тягость, но в то же время он наверняка был благодарен за деньги, которые отец выделял на мое содержание. Дед жил на пенсию и еще подрабатывал у соседей, когда им что-то по мелочи требовалось. В общем, на жизнь хватало еле-еле.

Какая у деда была профессия? Чем он занимался до того, как я появилась у него? Ясности в этом вопросе нет. Я слышала от матери, что он служил в полиции. В детстве у него здорово получалось ловить воришек, кравших арбузы, вот дед вроде и решил пойти по этой части. Из-за этого я его боялась — думала, он очень строгий. Правда, на деле все оказалось совсем не так.

Дед не был сыщиком. Кем же тогда? Сейчас я об этом расскажу. Возможно, мой рассказ будет длинноват, но вы уж потерпите.

Между прочим, я услышала это от той самой убитой Кадзуэ. Правда ли, нет — не знаю. Кадзуэ имела такую манеру — делать вид, что все знает. Поэтому не всегда ей можно верить. Но иногда она говорила такое, что западало в душу.

Ребенка, его сущность, люди открыли совсем недавно. Говорят, в Средние века дети считались такими же людьми, только маленького роста. Если так, то, насколько я знаю из оставшихся в голове схем и картинок об истории палеозойской, мезозойской и кайнозойской эр и эволюции живого мира, можно считать, что сейчас тоже идет определенный эволюционный процесс — трансформация ребенка во взрослого. Выходит, раз у меня взрослое тело, моя эволюция уже остановилась? Так? И с убитыми Кадзуэ и Юрико произошло то же самое? Однако мне казалось, что обе они продолжают жить и развиваться. Надо будет поразмышлять над этим. Но я, похоже, забегаю вперед.

В самом деле, дети — странные существа. Безоговорочно верят во все, что говорит мать, даже в самую наивную ложь. Детство — это время, когда мать для ребенка — весь мир. Но скоро мир начинает постепенно сдвигаться, ребенок становится на ноги и превращается во взрослого. Как из полуострова, который отделяется от материка, получается остров.

Было ли у меня это прекрасное время — время, когда мать и окружающий мир сливались в одно целое? Когда я думаю об этом, становится себя жалко. Мать постоянно рассказывала нам с Юрико о деде:

— К дедушке в гости нельзя. Он сыщик, он очень занят. Его окружает много людей, которые плохо себя ведут. Но сам дедушка ничего плохого не делает. К хорошим людям часто тянутся плохие. Например, к дедушке приходят бывшие преступники, чтобы сказать, что они исправились, и попросить прощения. Но бывают люди очень злые. Они сердятся на дедушку за то, что он их арестовал, и могут ему мстить. Поэтому детям опасно быть рядом с ним.

Я слушала ее, и мне казалось, что все это происходит где-то далеко-далеко, словно в криминальном сериале. Ну меня замирало сердце. Мой дедушка — полицейский! Я гордилась этим и хвасталась перед друзьями. Юрико же сильных эмоций по этому поводу не испытывала. Лишь спросила, с чего это деду вздумалось стать сыщиком. Я думаю, она не видела в этой профессии ничего особенного. Хотя не знаю, какие мысли были у нее в голове. Мать тогда ответила так:

— У дедушкиного отца было много земли в префектуре Ибараки. Большие-большие поля. Известное место. На этих землях с давних пор выращивали арбузы. И я слышала, что дедушка еще в детстве ловко охотился за воришками.

В общем, полная чушь. Откуда взялась эта дурацкая история? Надо будет спросить у матери, если она жива. Хотя она уже наверняка не помнит, что плела тогда нам про деда. Человеку свойственно сразу забывать свою ложь. А если ложь раскроется, наваливать на нее другую ложь. Для этого матери недоставало лишь воображения и энергии. Я это хорошо поняла, когда занималась проверкой кандидатов в детские сады.

Я сдала экзамены в школу Q. как раз перед тем, как родители с Юрико укатили в Швейцарию. Побросав в грузовичок свое имущество — матрас, стол, учебники и тетрадки, кое-что из одежды, — я отправилась к деду. Район Р. в Токио — это так называемый «нижний город». Место ровное, многоэтажек мало. Здесь протекает несколько рек, кроящих район на части; взгляд все время натыкается на большие дамбы, насыпанные вдоль берегов. И хотя дома вокруг невысокие, чувствуешь себя не в своей тарелке — дамбы давят на психику. Очень странное место. За высокими насыпями неспешно текут полноводные реки. Взбираясь на дамбу, я долго смотрела на потоки бурой воды, представляла, какие твари могут в ней водиться.

В день, когда я перебралась к деду, он купил в соседнем магазине два пирожных, украшенных взбитыми сливками. По сравнению с выпечкой, которую продают в кондитерских, они никуда не годились: жесткие, с приторной кремовой начинкой; я такую терпеть не могу. Чтобы не обидеть деда, я изобразила неподдельную радость. Жевала пирожные и пыталась разглядеть в нем что-то от матери. Оба хрупкие, тонкие, но в лицах ничего общего.

— Мама на тебя совсем не похожа. В кого она такая?

— Ни в кого. В саму себя. А может, в кого-нибудь из предков, — проговорил дед, аккуратно складывая коробочку из-под пирожных — пригодится. Вместе с ней на кухонную полку отправились оберточная бумага и бечевка, которой обвязали коробку.

— Я тоже ни на кого не похожа.

— В нашей семье все такие.

С бабушкой двадцать лет назад случилось несчастье. Она утонула в реке. Мать была у них единственным ребенком. Кроме нее, у деда никого не осталось. Унылая семейка. Но мне очень понравилось, что сказал дед: никто у нас ни на кого не похож. Будь моя воля, я бы всю жизнь так прожила. Без никого.

Дед существовал по заведенному распорядку. Каждое утро просыпался в пять часов и занимался своими карликовыми деревьями, которые ютились на балконе и в крошечной комнатушке рядом с прихожей. Он был страшно увлечен бонсаем, ухаживал за своим садом по нескольку часов в день. Затем принимался за уборку квартиры и только потом завтракал.

Проснувшись, дед тут же начинал быстро бубнить на своем диалекте. Он из префектуры Ибараки. Пока я умывалась и чистила зубы, он возился с деревьями, что-то бормоча: то ли с деревьями разговаривал, то ли со мной. Не умолкал ни на минуту.

— Ты только посмотри на ствол. Силища-то какая! А знаешь, сколько лет дереву? Такие сосны наверняка росли вдоль Токайдо.[3] Чудо, а не дерево! Может, у меня талант? Вдруг я гений? Гений должен быть фанатиком. Без этого ничего не выйдет!

Я обернулась, думая, что он обращается ко мне, но оказалось, что он смотрит на бонсай и разговаривает сам с собой. Так повторялось почти каждое утро.

— Не фанатики не могут быть гениями, как бы ни старались. А фанатики — это совсем другое дело. У них получается… В чем разница? Сейчас посмотрим…

Больше я не оборачивалась. Стало ясно, что ему не до меня. Он сам себе задавал вопросы, сам на них отвечал. А мне было не до него. Я была счастлива, что поступила в новую школу, что открывается новая страница моей жизни. Какое мне дело до бонсая! Перелистывая брошюру о школе Q., я предавалась мечтаниям о том, какая замечательная жизнь у меня теперь начнется.

Я оставила деда с его деревьями и стала готовить завтрак — поджарила тосты и щедро намазала их маслом, джемом и медом. Хорошо, рядом не было отца, а то он бы обязательно упрекнул меня за то, что я кладу слишком много джема. Я чувствовала себя свободной. Отцовская скупость доходила до того, что он строго контролировал, чего и сколько нам есть. В чай разрешалось класть два кусочка сахара — не больше, джем мазать тонюсеньким слоем. Хотите меда — ешьте мед, но джем — ни-ни. А все эти правила поведения за столом! Не разговаривай, локтями не толкайся, сиди прямо, с полным ртом не смейся. По каждой мелочи приходилось выслушивать нотацию. Теперь я поглощала завтрак, развалясь за столом, а дед на балконе продолжал беседовать с бонсаем:

— Здесь вдохновение требуется. Вдох-но-ве-ни-е. Вот что важно. Вот словарь. Как изящно смотрится это слово. И не только в этом дело. Изящество — если оно есть — способно вдохнуть в работу жизнь. Но простому смертному оно не дается. Это под силу только таланту. И только талант может это понять. А у меня талант есть. И вдохновение тоже.

Дед быстро нарисовал пальцем в воздухе иероглиф «вдохновение», следом за ним — «исступление». Я пила чай и молча наблюдала за ним. Тут только он заметил, что я сижу за столом.

— А деду ничего не осталось?

— Вот, пожалуйста. Только уже остыло.

Я ткнула пальцем в тост. Дед схватил со стола холодный засохший кусок хлеба и принялся его грызть. Глядя на эту картину, я подумала: россказни о том, что он был сыщиком, — самое обыкновенное вранье. И что он спец по арбузным ворам — тоже. Не знаю, как объяснить, но даже мне, шестнадцатилетней девчонке, стало ясно, что за человек мой дед. Его заботила только собственная персона. Такой человек просто не способен никого поймать.

Протезы у деда так себе, жевать ему было трудно, поэтому он размочил тост в чае, а размокшие крошки выпил.

Набравшись смелости, я спросила:

— Дед, а как ты думаешь, у Юрико есть вдохновение?

Он глянул на балкон, где стояла большая черная сосна, и уверенно заявил:

— Нет. Она чересчур смазливая. Тепличное растение. Красивый цветок, а не бонсай.

— Значит, у цветка, какой бы красивый он ни был, не может быть вдохновения?

— У цветка не бывает. Бонсай — это игра воображения. Победа или проигрыш. Дело рук человеческих. Посмотри. Это черная сосна. Вот оно, воображение. Старые деревья дают уроки жизни. Странно, да? Думаешь, оно сухое? Нет, оно живет. Время идет, а оно хорошеет. Только человек красив, когда молод. Годы идут, человек растит дерево, придает ему ту форму, которую хочет. Оно сопротивляется, не сдается, но постепенно поддается его воле. Наступает момент — и как будто происходит новое рождение. Вдохновение — это еще и ощущение чуда. Как чудо по-английски? Miracle?

— Да вроде.

— А по-немецки?

— Не знаю.

«Ну вот, снова-здорово», — подумала я и прикинулась, будто смотрю на балкон. До меня с трудом доходило, о чем толкует дед. Скукотища! Знаете, чем он так любовался? Стоявшим посредине балкона невзрачным иссохшим деревом с узловатыми уродливыми корнями и обмотанными проволокой ветками. Иголки топорщились во все стороны, делая крону похожей на шлем самурая. Толку от него никакого, одно неудобство. Оно напоминало старые перекрученные сосны из исторических телесериалов. И вот мне говорят, что в этой закорючке есть вдохновение, а в красавице Юрико — нет. Здорово, правда? Я обожала деда за эти слова и была готова жить с ним вечно.

Однако дед не был бы дедом, если бы не извлек выгоду из того, что я переселилась к нему. Скоро я поняла, в чем дело. Были дни, когда он впадал в сильное возбуждение и запихивал все свои деревья в шкаф. В третье воскресенье каждого месяца, в одиннадцать утра, к нам обязательно приходил живший по соседству старичок. Чтобы не забыть, дед обвел соответствующие воскресные дни в календаре красным кружком.

В такие дни, поговорив с бонсаем, дед начинал наводить порядок в шкафу, перекладывая сложенное там барахло с места на место. Не обращая внимания на погоду — даже когда, казалось, того и гляди пойдет дождь, — он заставлял меня доставать из шкафа матрас и вывешивать на балконе для просушки. Требовалось освободить место. Потом поспешно прятал в шкаф стоявшие на балконе бок о бок горшки с деревьями. Тех, что не умещались, соглашались приютить у себя приятели деда, жившие в том же квартале. Какое-то время я никак не могла понять, почему дед ведет себя так странно. Зачем ему понадобилось убирать с глаз бонсай, предмет его гордости?

У старичка, навещавшего деда, было доброе, приветливое лицо и редкие седые волосы, аккуратно зачесанные назад. Он являлся безупречно одетым — в рубашке пепельно-серого цвета и коричневом пиджаке. Лишь броская черная оправа его очков казалась не совсем к месту. Старичок все время извинялся за то, что нарушает правила вежливости, приходя с пустыми руками, однако так ни разу и не принес никакого подарка. Дед встречал его, сидя в почтительной позе, с прямой спиной. По неизвестной мне причине в такие минуты он не хотел, чтобы я была рядом. Других гостей дед принимал иначе: от меня требовалось все время находиться под рукой, пока он вещал без умолку, гордясь тем, что его внучка — полукровка да еще поступила в элитную женскую школу. У деда было множество знакомых: страховая агентша, дедок, который служил охранником, управдом, любители бонсая и другие. Они постоянно заглядывали к нам. И лишь когда возникал этот старичок, дед как будто стеснялся меня. Что-то здесь было не так.

В тот день, ожидая гостя, дед тоже поднял суету и нервно поинтересовался, много ли мне задали в школе. Я приготовила чай и сделала вид, что ухожу в свою комнату, а сама стала подслушивать сквозь раздвижную перегородку. Старичок с ходу приступил к расспросам:

— Ну, как дела? Какие новости?

— Да потихоньку вроде. Вы не беспокойтесь. Извините, что вам приходится все время наведываться в мою каморку. Вот внучка ко мне переехала, живем теперь вдвоем, дружно да скромно. Конечно, иногда и у нас размолвки случаются — все-таки я старик, она студентка. Но вообще-то у нас все хорошо.

— Внучка, говорите? Что-то она не похожа на вас. Я уж было подумал… Хотел спросить… Может, это ваша молодая подружка… — И старичок развеселился: — Эхе-хе-хе!

Дед захехекал вместе с ним.

Вот в кого у меня такой смех! Выходит, в деда! Когда тот говорил, голос у него был резкий и звонкий, но когда дед смеялся, становился низким, даже грубоватым. Дед сразу заговорил тише:

— Нет, это внучка. От моей дочери. А отец у нее — иностранец.

— Ого! Американец?

— Нет, европеец. Она по-немецки и по-французски свободно… А учиться в Японии захотела. Решила здесь остаться. С семьей не поехала. Говорит: раз я японка — значит, учиться буду по-японски и жить здесь буду. Зять работает в швейцарском МИДе. После посла — вторая фигура. Замечательный человек, вот только японским совсем не владеет. Но говорит, что понимает глазами. Телепат. Правда. Он читает мои мысли. На днях прислал мне из Швейцарии двое часов. Одни… ну как их… Ага! «Аудемарс Пигует». Другие — самые что ни на есть фирменные. «Патек Пхилиппе». Вот это часы так часы. С вдохновением сделаны. Вы слышали о происхождении иероглифов, которыми пишется это слово — вдох-но-ве-ни-е?

Давясь смехом, я слушала дедово вранье. Старичок подавленно вздохнул:

— Нет. Не доводилось.

— Назовем это соединением благородства и силы. Вот такой смысл.

— Замечательное слово. А какая семья у вашей внучки? Где они сейчас?

— Зятя отозвало на родину швейцарское правительство, и они уехали.

— Вот это да!

— Ну что вы! Ничего особенного. В Швейцарии самая престижная работа — в ООН или в банке.

— Ну что ж, вы меня успокоили. На время, по крайней мере. Слышал, вы теперь взялись помогать соседям. Я не возражаю. Надеюсь, вы больше не будете никого обманывать. Вам ведь и о внучке надо думать.

— Конечно не буду. Ни за что на свете не повторю такой ошибки. Смотрите! Видите ли вы в этом доме хоть один бонсай? Я больше никогда не прикоснусь к бонсаю.

Дед говорил смущенно, растерянно. Услышав его диалог с гостем, я поняла, что в прошлом дед проворачивал какие-то махинации с бонсаем. А старичок — наверняка инспектор, раз в месяц навещает деда, убедиться, что он исправился. Сейчас, оглядываясь в прошлое, я понимаю, что деда, наверное, досрочно освободили под честное слово, и присутствие в его доме такой прилежной девицы-ученицы, как я, должно было внушать инспектору больше доверия. Мне хотелось остаться в Японии, чтобы держаться подальше от своей семейки, деду хотелось обмануть инспектора. Так что у нас был взаимный интерес, мы стали сообщниками. Кроме того, с дедом всегда можно было позлословить о Юрико. Это действительно было счастливое время.

Спустя несколько дней после того воскресенья я случайно встретила этого инспектора. Была «золотая неделя»;[4] я возвращалась на велосипеде из супермаркета. Возле старой крестьянской усадьбы был припаркован автобус, в который садились туристы. Их провожал, махая рукой, тот самый старичок, что навещал деда. Туристы — бабушки и дедушки преклонных лет — держали в руке маленькие горшки с бонсаем. Вид у них был очень довольный. Я увидела дощечку с надписью: «Бонсай. Сад долголетия». Понятно: здесь выращивают бонсай на продажу. Автобус тронулся, и старичок заметил меня.

— Как хорошо, что мы встретились! Я хотел задать несколько вопросов. Это недолго.

Я слезла с велосипеда и поздоровалась. За большими воротами, вроде тех, что ведут в буддийский храм, обнаружилась великолепная постройка под старинный чайный павильон. Немного в стороне располагался симпатичный чайный домик. В усадьбе была теплица, крытая виниловой пленкой, где работали несколько парней — поливали из шланга растения, перекапывали почву. Все это больше походило на парк, чем на крестьянский двор; и постройки, и территория — все устроено по высшему классу. Понятно, что денег на это ушло немерено. В темно-синем комбинезоне с узкими рукавами, но при галстуке старичок-инспектор выглядел очень странно. Будто сельский староста, что на день переквалифицировался в гончара.

И очки на нем были другие — вместо черной оправы изящная и легкая, черепаховая.

Инспектор принялся выпытывать, какие у нас в семье отношения. Наверное, хотел проверить то, что рассказывал ему дед. Услышав, что мои родители в самом деле уехали в Швейцарию, он немного заволновался.

— А чем ваш дедушка целый день занимается?

— У него дел много. Как кому что-то понадобится — его зовут.

Я сказала правду. Не знаю почему, но после того, как я к нему переехала, дед в самом деле пошел у соседей нарасхват.

— Это хорошо. И что же он делает?

— Разбирается с дохлыми кошками, присматривает за домом, когда уезжают хозяева, поливает цветы… такое вот.

Может, не надо было про отсутствующих хозяев? Я посмотрела на инспектора. Все-таки дед не в ладах с законом. Однако старичок внимания на мои слова не обратил и кинул быстрый взгляд на работавших в саду парней.

— Если ваш дедушка больше не будет химичить с бонсаем, тогда все в порядке. Он совершенно в этом деле не разбирается и тем не менее занимался сбытом деревьев. Воровал или покупал по дешевке на каком-нибудь рынке, а потом продавал втридорога. Много шума наделал. Обманул людей на несколько десятков миллионов иен.

Похоже, те, кто пострадал от дедовой предприимчивости, как-то связаны с этим инспектором, подумала я. Он сам, скорее всего, выращивает бонсай или же работает здесь, в саду, откуда дед, наверное, воровал деревья. Может, он обещал этим людям что-нибудь — к примеру, купить или продать бонсай — и они попали на деньги. Этого старикана назначили следить за дедом, чтобы трюк с бонсаем не повторился. Видимо, он собирался выполнять полученное задание до конца дней своих. Мне стало жалко деда.

Сотни горшков с деревьями выстроились в саду ровными рядами на стеллажах из толстых оструганных стволов. Среди них я заметила большую сосну, вроде той, которой так гордился дед. Мне показалось, что она гораздо красивее и дороже дедовой.

— А что, дедушка действительно в бонсае ничего не понимает?

— Он не специалист, — фыркнул инспектор с таким видом, будто я сморозила полную глупость. Его лицо сделалось злым, непримиримым, от мягкости не осталось и следа.

— Вы говорите, что дедушка обманывал людей. Они, должно быть, очень богатые.

Я подумала, что дед, одержимый любовью к бонсаю, закипал от злости, имея дело с богачами, которых дурачил. Как люди могут выкладывать такие деньги за какие-то горшки? Просто в голове не укладывается. Мне казалось, что здесь больше виноваты как раз те, кого одурачили. Судя по тому, как энергично жестикулировал инспектор — будто разгребал вокруг себя воздух, — он, конечно, смотрел на это дело иначе.

— Здесь многие разбогатели, когда им выплатили компенсацию за то, что они лишились возможности заниматься рыболовством. Здесь же раньше океан был.

— Что? Океан?

Я непроизвольно вскрикнула, забыв о бонсае и обо всем остальном. Мне вдруг пришло в голову, что чувство, возникшее между моими родителями, энергия, которая была в нем заключена, испарились почти без следа в момент, когда на свет появилось их потомство. Порожденную ими новую жизнь, то есть меня, надо было выплеснуть в океан. Я много об этом думала. Жизнь с дедом, в конце концов, и стала для меня этим океаном, где я обрела свободу. Океаном, вобравшим в себя и тесную квартиру, пропитавшуюся запахом бриолина и старости, и бесконечную болтовню деда, и мою заставленную горшками с бонсаем комнату. Все вдруг случайно совпало, к моей радости, и я решила здесь остаться.

Придя домой, я рассказала деду о встрече с инспектором из «Сада долголетия». Он удивился и спросил:

— И что он обо мне сказал?

— Сказал, что ты не специалист в бонсае.

— Вот свинья! — вскипел дед. — Сам же ничего в этом деле не смыслит. Видите ли, получил от района приз за «настоящий дуб»! Курам на смех! Ха-ха-ха! Так каждый сможет — швыряться деньгами, выбрать хорошее дерево… Это же надо! Пять миллионов заломил! Он же понятия не имеет, что значит вдохновение.

После нашего разговора он целый день провел на балконе, общаясь с деревьями.

Как я потом узнала, старичок-инспектор прежде работал в администрации района, а после выхода на пенсию стал гидом в «Саду долголетия» и вызвался надзирать за дедом. Старичка этого уже нет в живых. Когда мы с дедом узнали, что он умер, у нас будто камень с души свалился. Но какая-то связь между нами осталась: я сейчас работаю в муниципальном управлении, а сын инспектора — депутат районного законодательного собрания. Как так у людей получается? Не понимаю.

Что с дедом? Пока живой, но впал в маразм и почти все время спит. Меня не узнает, показывает пальцем и спрашивает: «А это кто?» — хотя кто, как не я, ухаживала за ним, меняла памперсы. А то вдруг начинает звать мою мать и учить ее уму-разуму: «Сделала уроки? Смотри, не будешь учиться — воровать пойдешь!» Меня так и подмывает сказать ему: «Кто бы говорил! Ведь сам был жуликом», — но позволить себе такое я не могу. Ведь я имею право на его муниципальную квартиру, только пока он жив.

Конечно, я хочу, чтобы мой дед жил долго-долго, скромно и достойно. Что же до вдохновения… Похоже, это слово навсегда стерлось из его памяти. Уход за дедом отнял у меня все силы, и в позапрошлом году я все-таки определила его в дом престарелых «Мисосадзаи». И помог мне с этим делом сын старичка инспектора. Получается, в районе Р. социальное обеспечение в самом деле на высоте.

Дед в самом деле был у нас в округе чем-то вроде палочки-выручалочки, делал самую разную работу. Я активно старалась ему помогать — как могла, не только отвечала на телефонные звонки. Было очень интересно общаться с людьми — такого опыта у меня не было. Когда я жила с родителями, к нам почти никто не приходил. Отец предпочитал общаться с соотечественниками и с семьей их, как правило, не знакомил. Мать тоже сторонилась соседей, у нее не было ни одной настоящей подруги. Она ни разу не зашла в школу, где я училась, и уж, конечно, не числилась в родительском комитете. Вот такая у нас была семья.

Когда я только поступила в школу и еще не была знакома с Кадзуэ, произошел такой случай. Вернувшись после занятий домой, я обнаружила в тесной прихожей на затоптанном полу три пары женских туфель. Две пары — обыкновенные черные, на низком каблуке, — и остроносые лакированные «лодочки» на шпильке. Их я сразу узнала — такие носила знакомая деда. Та, что по страховой части.

Этой незамужней даме было уже за пятьдесят. Как я слышала, она была особа оборотистая, и дела на работе у нее шли хорошо. Жила в том же муниципальном доме, но на общем фоне выделялась — не боялась ярко наряжаться, ездила на красном велосипеде. «Не иначе привела кого-то к деду. Опять его помощь понадобилась», — подумала я, вбегая в квартиру. Эта дама, обслуживая клиентов, предлагала им и услуги, которые мог оказывать дед. В нашем доме жильцы часто помогали друг другу.

Не снимая школьной формы, я прошла на кухню, вскипятила чайник. Приготовила чай и понесла в гостиную. Она маленькая — всего-то метров семь. Там устроились страховщица и, прижавшись друг к другу, еще две женщины, лет сорока. Напротив восседал дед. Обе гостьи выглядели неплохо, одеты дорого и со вкусом. «Сразу видно, у людей есть профессия», — подумала я. Такие всегда в хороших чулках, с макияжем. Посмотреть приятно. В моем представлении они должны работать в магазинах, где торгуют импортными фирменными вещами, или в ресторанах, расположенных в самых людных местах.

Та, что была в синтетическом платье с танцующими бабочками на желтом фоне — не иначе, от Ханаэ Мори,[5] — скользнула по мне строгим взглядом и продолжала:

— Так вот…

У женщины была злая физиономия с толстым слоем косметики. Ее товарка, в скромном пепельном костюме, хранила мрачное молчание. Я села рядом с дедом, обхватив колени, и стала слушать. Мое появление возражений ни у кого не вызвало.

— За всю жизнь я только два раза удивлялась — когда сталкивалась с благоверными своих любовников. Вот это был номер! Обе еще те клячи — толстые, неуклюжие. Почти старухи. И почему только мужики терпят таких уродин? Стоило мне их увидеть, сразу к мужьям пропадал весь интерес, Напрочь! Даже противно становилось — ну, если уж с такими живут… Я и сказала, что ей тоже на его жену поглядеть надо. Да и я бы посмотрела. Может, опять удивлюсь, по третьему разу.

Видимо, эти две женщины были подругами, и та, что со злым лицом, настойчиво рекомендовала тихоне взглянуть на супругу ее любовника. Приведшая эту парочку страховщица решила ввернуть словечко и обратилась к деду:

— Вот такое дело. Мы с вами всегда могли дать совет в трудную минуту. Что сейчас скажете?

— Да уж, наверное, не мешало бы посмотреть, — многозначительно проговорил дед. — Раз такое дело… жар-то все равно когда-нибудь пройдет. А потом все вернется в свою колею.

Для своего возраста — все-таки я еще училась в школе — я, наверное, была достаточно подкована. Во всяком случае, специфические взрослые разговоры особого впечатления на меня не производили. Я уже наслышалась разных историй, как в сериалах, и с волнением прислушивалась к тому, о чем говорят.

Та, что в костюме, — она все это время сидела, насупившись, — обиженно подняла голову. У нее был прямой красивый нос, милое личико, но несимметричные брови и остановившийся взгляд производили неприятное впечатление.

— Охи, ахи… Такой он, не такой. Не в этом дело. Просто хочу на его жену посмотреть своими глазами. Только и всего.

— Вот-вот. Именно. Как в зоопарке.

В женщинах закипал гнев. У злюки он варился яростно и бурно; у ее подруги, снова опустившей голову, — тихо и мрачно. Ощущая всем нутром пышущую в них злость, я удивлялась, почему взрослые могут не только любить других людей, но и ненавидеть. Совершенно неизвестное мне чувство. Наши дамы не на шутку перепугали деда, это было видно по его лицу. Тем не менее он серьезно кивнул и показал на страховщицу:

— Понятно. Тогда, значит, дайте ей визитку. Прикиньтесь, что ищете клиентов, застраховать хотите. Вот и посмотрите на нее. Как?

— Нет, так не получится. Сунется вот так, наскоком, со страховкой — она даже из дома не выйдет, — сердито отрезала страховщица, закуривая сигарету.

Дед скривился, как бы говоря: «Тьфу ты, пропасть!» Он получал от страховщицы работу и не хотел портить ей настроение. Злюка сурово покачала головой:

— Пустой номер.

Ее подруга прямо-таки вся горела:

— О таком варианте я тоже думала. Но вдруг его жена догадается? Она вполне может знать о твоем существовании. Своему расскажет, и тогда — все, финиш. Лучше всего — чтобы ее кто-нибудь сфотографировал.

— Детектива бы хорошо, — предложил дед. Стало ясно, что он пасует. Дед был не мастер фотографировать и вообще не любил это дело.

Страховщицу вдруг осенило, и она стукнула его по колену:

— Ну что вы говорите! Детектив — дорогое удовольствие, будет деньги тянуть. Мы вас хотим попросить. У вас внучка, вы ею гордитесь. Пошли бы с нею вместе, постояли бы у их дома, вроде как сфотографироваться, ну и щелкнули бы эту особу как-нибудь незаметно.

— Как же мы ее снимем? Она что, специально из дома выйдет?

Дед озадаченно поскреб морщинистую шею, а страховщица посмотрела на меня как на палочку-выручалочку.

— Ага! Ваша внучка учится. Пусть придумает что-нибудь, скажет, что у них в школе фотокружок, попросит разрешения сделать снимок их дома. Вот жену и сфотографирует.

Я была слегка ошарашена ее натиском, но дед согласился:

— Ладно, что-нибудь придумаем.

Поборов нерешительность, дамы вручили деду пятьдесят тысяч иен мятыми бумажками. Таксу установила все та же страховщица, которой из этих денег полагалось двадцать тысяч. Когда все три гостьи ушли, дед с озадаченным видом показал мне бумажку с адресом. От нас пятнадцать минут на автобусе, в том же районе Р.

— Сначала надо бы разузнать, чем она занимается. А то мы про нее ничего не знаем. Эх, не нравится мне эта работа.

Дед тоскливо уставился на стоявшую рядом карликовую айву. Ему не по душе были мудреные задания, когда приплетали других людей. Кроме того, у нас не было фотоаппарата. Одноразовых камер тогда еще не придумали, поэтому мне пришлось попросить фотик у одноклассницы. Как я ко всему этому относилась? Для меня это была забава, какое-то развлечение.

В то время я только что поступила в школу высшей ступени и, конечно же, считала, что эти тетки не правы. С моральной точки зрения. Я и сейчас не терплю нечестности, когда мы устраиваем проверки. И все же тогда меня как-то угораздило согласиться с нашей мрачной посетительницей, которая заявила: «Просто хочу на его жену посмотреть своими глазами. Вот и все». Мне тоже захотелось увидеть жену того типа, с которым она завела шашни.

Странно, ведь я не имела к этому делу никакого отношения. Однако за человеком, вступившим с кем-то в некие отношения, стоят еще какие-то отношения, связи с другими людьми. Получается бесконечная, уходящая в вечность цепочка. Разве это не удивительно?

Я выбрала день, когда занятия в школе оканчивались пораньше. Дед будто спрятал голову в песок, хотя деньги уже были получены и страховщица доставала его звонками, интересуясь, как продвигается дело. Поэтому ему ничего не оставалось, как поехать со мной.

Интересовавший нас объект оказался маленьким домиком, из тех, что строят на продажу. Он стоял у реки, отделяющей столицу от префектуры Тиба, под самой дамбой, и сооружен был из скверных стройматериалов. Не дом, а спичечный коробок, со всех сторон окруженный похожей «архитектурой». Я слышала, что обосновавшийся в нем герой-любовник работал на фабрике электротехнического оборудования. Дома он говорил, что идет в ночную смену, а сам отправлялся на свидание с той самой женщиной, которая приходила к нам. Об этом мне рассказывал дед. Сама она была замужем за владельцем фирмы, располагавшейся неподалеку и выпускавшей гофрированный картон. Интересно, захотел бы этот фирмач полюбоваться на ухажера своей дражайшей половины? Мои раздумья прервал дед, потянувший меня за рукав школьного платья. Рука его дрожала.

— Ничего не выйдет! Пойдем отсюда! А деньги вернем, скажем, не получилось.

— Ну что ты, дедушка. Мы должны. А то твоя страховщица разозлится и работы больше не будет.

— А если мы погорим на этом деле, меня снова посадят.

Я никак не ожидала, что дед такой трус. Прямо-таки не верилось, что он отваживался что-то там химичить с бонсаем. Дед, очевидно, считал, что работа должна быть в радость, служить продолжением любимых занятий. Может быть, я и сейчас, доживя до своих лет и получив возможность распоряжаться собой, могу сопротивляться невзгодам благодаря тому, что видела в тот раз деда в таком жалком состоянии. Оставив его подпирать телеграфный столб, я нажала кнопку домофона.

— Извините, я из женской школы Q. Из фотокружка. Хотела бы сфотографировать ваш дом. Можно?

До крыльца от ограды было не больше метра, по обе стороны калитки притулились чахлые рододендроны. Только им и хватило места. Дверь открылась, и на пороге возникла женщина лет тридцати пяти с маленькой девочкой, которую держала за руку. Я с интересом посмотрела на них: «Ага! Это, значит, и есть соперница насупленной симпатичной дамы. А это ее ребенок». Лицо в порядке — накрашено; в джинсах и молодежной спортивной куртке. Красивое лицо, белая кожа. Никогда бы не подумала. Девочка была в миленьком платьице в мелкий цветочек, хорошенькая, как китайская болонка, глазки — точь-в-точь мамины. Показав свой школьный билет, я сказала:

— Ничего, если я сделаю пару снимков вашего дома?

— А что в нем хорошего? — слащаво прошепелявила хозяйка.

Я подумала, что она и возрастом, и внешностью выгодно отличается от посетившей нас мрачной особы. Так что ее товарке-злюке вряд ли довелось бы удивиться в третий раз. Поснимав дом, я направила объектив на хозяйку и ее девочку:

— Можно на память?

Через фотоаппарат на меня смотрела воплощенная обманутая невинность — мама и дочка. Ужасно милые, похожие друг на друга как две капли воды — и лицом, и всем видом, — они как бы составляли единое целое. Однако мне куда больше нравились те две разгневанные дамы. У меня наверняка такая же натура. Потому что я терпеть не могу телячьего тупизма, когда люди живут просто так, в полном неведении о том, что вокруг них творится. Захотелось посмотреть на главу этой глупой семейки. Я даже всерьез собиралась спросить хозяйку, не покажет ли она мне своего супруга. Мне лишь хотелось взглянуть на него. Может, как раз после того случая я и начала приглядываться к мужикам, воображая, какие у нас могли бы получиться дети. Похоже, у меня мания на этой почве.

Вот такая жизнь была у нас с дедом — необычная, когда можно делать, что хочешь. Вольная. Незаметно я стала командовать дедом, вертеть им как угодно. На преступника он явно не тянул.

У деда было только одно желание — жить в мире бонсая в свое удовольствие. Не исключено, что ему было наплевать, что на бонсае можно наживаться, спекулировать. А прилипавшие к бонсаю деньги — всего лишь побочный продукт дедовой жизнедеятельности, совсем как средство избавления от корысти. Оглядываясь назад, могу сказать, что деда все время что-то беспокоило и он не выходил из подавленного состояния.

Да, дед был человек недалекий. Эти гены передались матери, и Юрико тоже достались. Когда я думала об этом, мне делалось весело. Потому что я не такая. К тому же рядом не было моего надоедливого папочки. Правда, в школе Q., куда ходили девчонки только из богатых семей, меня ни во что не ставили и денег все время не хватало. И все равно я была ужасно довольна жизнью.

Однако мне и в голову не могло прийти, что скоро все рухнет. В Японию вернется Юрико. Спустя четыре месяца после переезда в Швейцарию наша мать покончила с собой. До этого я получила от нее несколько писем, но отвечать не стала. Не написала ей ни строчки. Я уже говорила, что не жаловала мать вниманием. Почему? По-моему, я об этом уже ясно высказалась.

Несколько писем матери я сохранила. Могу показать. Читая их, невозможно представить, как она решилась на самоубийство. Я и подумать не могла, что в ее душе накопилось столько боли. До самого ее ухода не замечала отчаяния, толкнувшего ее к тому, чтобы распрощаться с этим миром. Но больше всего меня поразило, что у матери нашлось мужество свести счеты с жизнью.

Привет! Как дела? У нас все в порядке. Мы здоровы. Все трое.

Как у вас дела с дедом? Не ругаетесь? Дед у нас человек строгих правил, не то что я. Так что вы, наверное, ладите. Еще хочу сказать: не давай ему никаких денег, кроме тех сорока тысяч иен, что мы обещали высылать каждый месяц. Особенно на нас рассчитывать не стоит, разбирайся со своими делами сама. Я перевела тебе немного на счет, только деду не говори. Если он все-таки что-то выпросит, непременно скажи, чтобы написал расписку. Отец тоже говорит, что это надо сделать обязательно.

Как учишься? Никак не могу поверить, что ты поступила в такую замечательную школу. Хвастаюсь перед местными японцами, как только кого встречу. Юрико ничего об этом не говорит, но, я думаю, она тебе завидует. Для нее это отличный стимул, так что учись хорошо. С такой головой, как у тебя, нельзя сбавлять обороты.

Как сакура? Уже отцветает, наверное? Я очень по ней скучаю. Какая же это красота! В Берне сакура мне не встречалась, хотя, может быть, где-нибудь и растет. Надо будет поинтересоваться у кого-нибудь из ассоциации японцев, которые здесь живут. Правда, отцу не очень нравится, что я общаюсь с этой ассоциацией и Обществом японских женщин.

У нас еще холодно, без пальто на улицу не выйдешь. Ветер с Ааре пронизывает насквозь. Такой холод, что становится грустно, одиноко. Я хожу в бежевом пальто. Том, что мы купили в универмаге Одакю на распродаже. Ты помнишь. Для такой погоды, конечно, легковато, но люди хвалят, говорят, красивое. Некоторые спрашивают, где купила. Хотя народ здесь одевается хорошо, все подтянутые. Приятно посмотреть.

Берн очень красивый город, прямо как из сказки. Правда, он оказался гораздо меньше, чем я представляла. Я даже удивилась сначала. Еще меня поразило, как много здесь иностранцев, из самых разных стран. На первых порах я ходила по улицам с круглыми глазами, но в последнее время уже насытилась. Много денег уходит на тебя — что посылаем на жизнь и обучение. Почти ничего не остается, живем очень скромно. Юрико злится, говорит, ты во всем виновата, потому что осталась в Японии. Но ты не бери в голову. Я уже сказала: не сбавляй обороты.

Мы живем в новой части города. Через дом — обувная фабрика дяди Карла. На другой стороне — жилой дом с крошечными квартирами.

Рядом — пустырь. Отец гордится, что мы устроились в пределах городской черты, но мне это больше напоминает пригород. Но стоит мне только об этом заикнуться, как он начинает сердиться. Улицы в Берне прямые, все люди высокие и говорят на непонятном языке. Держатся высокомерно. Для меня это хороший урок.

Вот что со мной случилось на днях. Когда я переходила улицу — как всегда, по правилам, на зеленый свет, — меня задела машина. Бампером зацепила пальто, порвала подкладку. Сидевшая за рулем женщина выскочила из машины и вместо того, чтобы извиниться, как я думала, стала на меня кричать. Я не понимала, чего от меня хотят, а от все больше горячилась, тыча пальцем в мое пальто. Скорее всего, говорила, что это я виновата: ходят всякие нараспашку, за машины цепляются. Я извинилась, что доставила ей неудобство, и пошла домой. Вечером рассказала об этом случае отцу; он страшно разозлился. «Не лезь ты со своими признаниями, что не права, — сказал он — Оправдываются только дураки. Надо было с нее денег взять за подкладку». Мне стало ясно, почему отец не имеет привычки извиняться: они здесь все такие. Еще один урок.

Скоро три месяца, как мы сюда приехали. Наконец-то нам привезли обстановку, которую мы отправили морем. Теперь можно вздохнуть спокойно. Хотя она совсем не подходит для современной квартиры, где мы сейчас живем. У отца от этого портится настроение. Ворчит, что надо было все купить здесь, а японская мебель никуда не годится. Я отвечаю: какой смысл об этом рассуждать, денег-то на новую мебель все равно нет. От этого он еще сильней распаляется: почему заранее обо всем не посоветовались? Мне кажется, он опять становится таким, как раньше. Постоянно на взводе. Вернувшись на родину, еще больше зациклился на себе. Я его раздражаю своими ошибками. В последнее время отец предпочитает гулять только с Юрико. Без меня. Юрико, похоже, довольна. Она подружилась со старшим сыном дяди Карла (он работает у отца на фабрике), и они часто бывают вместе.

Меня очень удивило, как здесь все дорого. Вот уж не думала. Пойти куда-нибудь пообедать или поужинать — больше двух тысяч иен с человека. И я бы не сказала, что очень вкусно. Натто[6] — 600 иен. Представляешь?! Как говорит отец, все дело в налогах, хотя у меня впечатление, что местная публика просто хорошо зарабатывает.

А у отца с новой работой пока не ладится. Толи не может на заводе найти общий язык с коллегами, то ли у самого дяди Карла дела не очень. Не знаю. Но он возвращается домой мрачный, спрашиваю его о работе — молчит. Будь ты здесь, были бы одни ссоры. Так что, думаю, хорошо, что ты не поехала. Юрико ходит с таким видом, словно ничего не замечает.

На днях ходили к дяде Карлу в гости. Я принесла тираси-дзуси.[7] Сама приготовила. У него жена француженка, Ивонна. У них двое детей. Старшему, Анри, что на заводе работает, двадцать лет. Дочка еще учится в школе, старшеклассница. Я спросила, как ее зовут, да забыла. Очень похожа на Ивонну, просто копия. Светленькая, нос с горбинкой, как у орла. Полная и совсем не красивая. Увидев Юрико, Ивонна и Карл чуть не упали. Карл сказал только: «Неужели от браков с азиатскими женщинами получаются такие красотки?» А Ивонна угрюмо промолчала.

Если говорить о Юрико, нам пришлось столкнуться со странной реакцией. Мы втроем идем погулять в парк. Навстречу попадаются люди, и все смотрят на нас как на какую-то диковину. В конце концов какая-нибудь старушенция подходит, чтобы поинтересоваться, из какой страны наша приемная дочь. Почему она так спросила? Потому, наверное, что здесь есть люди самых разных национальностей и во многих семьях живут приемные дети. Когда я сказала, что это наш собственный ребенок, она не поверила. Я по ее лицу поняла. Видимо, люди не могут смириться с мыслью, что у невзрачной азиатки родилось такое красивое создание. Отец говорит, что я слишком много об этом думаю, но избавиться от этого ощущения я никак не могу. Чтобы у желтой — да такая дочь! Они считают, что это невозможно. А я думаю: «Никакая Юрико не приемная, это я ее родила. Вот вам, утритесь!»

Напиши, как живешь. Отец говорит, что мы обязаны держать тебя в курсе наших дел. Передавай привет деду.

Часть 2

Класс голосеменных

1

«20 апреля 2000 г., утренний выпуск

19 апреля после 18 часов в квартире 103 по адресу: „Грин-Вилла апартментс“, Маруяма-тё, Сибуя, обнаружено тело женщины. О находке по телефону 110[8] сообщил управдом. Следствием, проведенным 1-м следственным отделом Главного полицейского управления совместно с полицейским участком района Сибуя, установлена личность погибшей — это Кадзуэ Сато, 39 лет, проживавшая в Кита-Торияма, Сэтагая, сотрудница строительной фирмы G. Судя по странгуляционным следам на шее г-жи Сато, она была задушена. 1-м следственным отделом создан штаб по выяснению обстоятельств убийства, который приступил к работе.

В результате следственных действий установлено, что в последний раз г-жу Сато видели 8 апреля около 16 часов, выходившей из своего дома. Куда она направилась — неизвестно.

Труп г-жи Сато был обнаружен в квартире, пустовавшей с августа прошлого года. Дверь квартиры была не заперта. Тело лежало на спине посреди комнаты площадью около 10 кв. м. Сумка убитой оказалась при ней, и хотя было известно, что при себе она имела около сорока тысяч иен, деньги из кошелька исчезли. На г-же Сато была та же одежда, в которой ее видели выходящей из дома 8 апреля.

После окончания университета в 1984 г. г-жа Сато поступила на работу в строительную фирму G. Работала в департаменте комплексных исследований в должности заместителя заведующего отделом. Не замужем. Жила вместе с матерью и младшей сестрой».

Прочитав в газете эту заметку, я тут же поняла, о какой Кадзуэ речь. Конечно, Кадзуэ Сато — имя совсем не редкое, можно и обознаться, но я была убеждена на все сто. Откуда такая уверенность? Два года назад, когда умерла Юрико, Кадзуэ мне позвонила. Единственный раз.

— Это я. Кадзуэ Сато. Я слышала, крошку Юрико убили.

Я не поддерживала связи с Кадзуэ с университета И вот первое, что я от нее услышала после такого перерыва.

— Я в шоке!

Я тоже была в шоке, но не из-за того, что произошло с Юрико, и не из-за неожиданного звонка Кадзуэ, свалившейся как снег на голову, а потому, что услышала на другом конце смех — тихий, похожий на жужжание пчелы. Кадзуэ смеялась. Может быть, хотела, чтобы ее голос звучал приветливей, сердечней. Но я чувствовала, как ее смех пульсирует в моей руке, сжимавшей телефонную трубку. Помните, я говорила, что смерть Юрико не стала для меня таким уж сильным потрясением? Но в тот момент, именно в тот момент, у меня похолодела спина.

— Что здесь смешного?

— Да это я так, — небрежно бросила Кадзуэ. — Переживаешь, наверное?

— Я бы не сказала.

— Ага! — понимающе проговорила Кадзуэ. — Вы же не очень ладили. Со стороны и не поймешь, что вы сестры, хотя я-то сразу догадалась.

— Чего ты звонишь? — оборвала я ее.

— Попробуй догадайся.

— Я слышала, ты в строительную фирму устроилась.

— А если я скажу, что мы с Юрико работали по одной линии, удивишься?

В ее голосе звучало даже какое-то торжество. Я чуть не лишилась дара речи. В моем представлении жизнь, которую вела Кадзуэ, уж никак не ассоциировалась с такими словами, как «мужчина», «проституция», «секс». Я слышала, что она работает в солидной фирме, делает карьеру. Не дождавшись ответа, Кадзуэ положила трубку со словами:

— Так что мне надо быть настороже.

Какое-то время я стояла, опустив голову и глядя на телефон, и никак не могла понять, с кем только что разговаривала: с Кадзуэ или с кем-то иным, кто лишь выдавал себя за нее? Кадзуэ, которую я знала, не имела привычки говорить загадками. Всегда вещала с заносчивой безапелляционностью, нервно посматривая на собеседника, будто боялась дать промашку. Стоило переключиться на учебу, и Кадзуэ тут же задирала нос, но когда заговаривали о модах, ресторанах, о том, кто с кем встречается, от ее самоуверенности не оставалось и следа — она сразу тушевалась. Вот какой она была. Это несоответствие казалось таким резким, что мне даже было жаль Кадзуэ. Если с тех пор она стала другой, значит, научилась как-то иначе сражаться с этой жизнью.

Вы ведь об этом хотите услышать? Хорошо, вернемся к Кадзуэ и Юрико. Извините, что все время перевожу рассказ на себя. Наверное, утомила вас своей болтовней. Конечно, про Кадзуэ и Юрико вам интереснее слушать.

Но позвольте спросить: откуда весь этот интерес? Хотя я уже задавала этот вопрос. Никак не моху понять, почему это вас так привлекает. Может, потому, что в убийствах обвинили китайца — его звали Чжан, — который жил в Японии нелегально? Или из-за слухов, что обвинили вообще не того?

Хотите сказать, Кадзуэ, Юрико и этого Чжана захлестнула темная страсть? Не думаю. Но наверняка и Кадзуэ, и Юрико получали удовольствие от своей работы. Да и Чжан тоже. Нет, я не говорю, что убивать было для него наслаждением. Ведь я даже не знаю, убийца он или нет. Не знаю и знать не хочу.

Вполне возможно, что у него были отношения и с той и с другой. Он вроде бы сказал, что покупал их почти даром — всего за две-три тысячи. Значит, их с ним что-то связывало. В противном случае чего бы им продавать себя по дешевке? А может, это такой способ борьбы за существование? Я уже упоминала об этом, когда говорила о Кадзуэ. Но мне такие методы не по зубам.

За годы, что я проучилась вместе с Кадзуэ Сато (три — в школе и четыре — в университете), в нашей семье произошли огромные перемены. В первый мой год в новой школе, как раз перед летними каникулами, в Швейцарии покончила с собой мать. Я уже показывала вам ее письмо. В свое время я еще расскажу о ней.

С Кадзуэ случилось то же самое — когда она училась в университете, у нее скоропостижно умер отец. Как это произошло, не знаю — мы тогда еще близко не познакомились. Вроде у него в ванной случился инсульт. Так что мы с ней были похожи: и по ситуации в семье, и по тому, как держали себя в классе, как к нам относились одноклассники.

А они нас избегали. Уж если об этом зашла речь, возьму на себя смелость сказать: пожалуй, как никого в нашем классе. Вполне естественно, что мы с Кадзуэ потянулись друг к другу.

Вместе мы сдали экзамены в школу высшей ступени — женскую школу Q. Известно, какой большой туда конкурс. Кадзуэ, должно быть, занималась изо всех сил в муниципальной школе, чтобы поступить. Я тоже — к счастью или несчастью — как-то просочилась сквозь это сито. Вообще-то я стремилась попасть в эту пафосную школу, чтобы утереть нос Юрико, а не потому, что как-то зациклилась на ней. Да я уже об этом говорила. Кадзуэ — совсем другое дело. Она нацелилась на школу Q. еще с младших классов и, как потом сама мне говорила, училась как каторжная, чтобы добиться своего.

Система Q. выстроена от начальной школы до университета. Попал в обойму — можешь подниматься по ступенькам, как на эскалаторе. В начальные классы набирают всего восемьдесят мальчишек и девчонок. Учатся вместе. В среднюю школу принимают еще столько же. В школе высшей ступени[9] уже вводится раздельное обучение, и число учащихся снова увеличивается вдвое. То есть из ста шестидесяти девчонок половину составляют те, кто начал учиться в этой системе со школы высшей ступени.

Что касается университета, туда, конечно, принимают студентов со всей Японии. Среди выпускников университета Q. столько известных людей, что не сосчитать. «Фирма» знаменитая, от одного ее упоминания престарелые дедовы дружки приходили в восторг. Туда не берут всех без разбора. Поэтому у тех, кто в ней учится, рано или поздно возникает ощущение избранности, принадлежности к элите. И чем раньше человек попадает в систему, тем сильнее это чувство.

Именно поэтому состоятельные люди старались пристроить своих детей в систему Q. с первого класса. Мне доводилось слышать краем уха, что из-за этого поднимается настоящая истерика. Хотя я мало понимаю в таких делах, ведь у меня детей нет, живу сама по себе.

Хотела бы я устроить туда же своих воображаемых детей? Думала ли я об этом? Никогда. Мои дети просто плавают в воображаемом море. Лазурно-голубая вода, как на картинке из учебника, песочек на дне, скалы. Простой и понятный мир, чьи обитатели борются за существование по «закону джунглей» и существуют только ради произведения потомства.

Поселившись у деда, я ударилась в мечтания: представляла, какая жизнь пойдет у меня в этой замечательной школе. Фантазия разыгралась, я, как уже рассказывала, с удовольствием рисовала в уме одну картину за другой. Запишусь в клубы и секции, заведу новых друзей… Буду жить нормально, как нормальные люди. Однако реальность обратила мои мечты в прах. И все из-за того, что в школе все делились на группы. Просто так невозможно было ни с кем подружиться. Даже в клубах существовало четкое разделение на «основных» и «боковых». Причина заключалась в том самом ощущении принадлежности к категории избранных.

Сейчас, в моем возрасте, это для меня очевидно. По ночам, лежа в постели, я часто думаю о том времени и о Кадзуэ — и вдруг, вспоминая что-то, хлопаю себя по колену: «Ага! Вот как было!» Расскажу поподробнее о своей школьной жизни. Уж не взыщите, что займу ваше время.

Торжественный день — посвящение новеньких. Помню толпу обалдевших учениц, застывших как изваяния в главной аудитории, где проходила церемония. Они четко делились на две части: тех, кто перешел в школу высшей ступени, поднявшись из глубин системы Q., и новичков со стороны. Их можно было легко отличить. По длине форменных юбок.

У всех поступивших в школу после экзаменов юбки были как положено по правилам — до колена. Что касается другой половины — девчонок, учившихся в Q. с начальных или средних классов, — то они как одна нарядились в едва прикрывавшие бедра мини. Хотя, им, конечно, далеко до нынешних совсем уж сомнительных нарядов. В общем, юбки были в самый раз и прекрасно смотрелись вместе с симпатичными темно-синими гольфами на длинных стройных ногах. У девчонок были каштановые волосы; в ушах поблескивали маленькие золотые сережки. Все подобрано со вкусом — заколки для волос, шарфики, сумочки… Одеты в фирменные вещи, которых мне раньше близко видеть не доводилось. На фоне всего этого шика вновь прибывшие смотрелись бледно.

Не знаю, как сейчас, но тогда школьная форма представляла собой прямую юбку из шотландки в темно-синюю и зеленую полоску и темно-синий жакет. Многие о такой мечтали. Я к нарядам безразлична, поэтому мне было все равно. Есть форма — и на том спасибо. Хотя среди вновь принятых наверняка были и такие, кто жаждал нацепить на себя форму школы Q., чтобы целиком отдаваться учебе. И вот, потратив столько усилий и добившись цели, они столкнулись с таким откровенным разделением на две категории, и, конечно же, это поразило новеньких.

Эта разница была не из тех, что постепенно стираются со временем. Мы отличались от этой «касты» по сути, иначе не скажешь; у них было то, чего были лишены мы, — красота и богатство. Достаток, копившийся не спеша, нескольких поколений. Красота и богатство, вросшие за это время в гены. Они принадлежали к миру, где не приняты спешка и показуха.

Поэтому новеньких можно было отличить сразу. Нас выдавали длинные юбки, короткие прически, тусклые черные волосы. Многие носили очки в невзрачных толстых оправах. Конечно, было немало девчонок и из богатых семей, иначе как бы они платили такие деньги за обучение? Но и они не имели того лоска, что присутствовал у касты. Одним словом, новенькие были убогими. «Убого». В женской школе Q. это слово имело судьбоносное значение.

— А все-таки она убогая.

Заработав такое клеймо, смыть его уже было невозможно. Не помогали никакие успехи и достижения — ни в учебе, ни в спорте, ни в чем.

Таких, как я, вопрос об убогости не волновал с самого начала. Но были девчонки, стоявшие как бы на грани между убогими и неубогими, — их это слово глубоко задевало. Думаю, среди новеньких таких было больше половины. И поэтому, чтобы не казаться убогими, все они старались раствориться среди «коренного населения».

Церемония началась. Новенькие напряглись, проникшись ответственностью момента, тогда как члены касты лишь делали вид, что слушают. Они жевали резинку, тихонько переговаривались, показывая, что происходящее им совсем не интересно. Вели себя как расшалившиеся, совершенно очаровательные котята; никакой серьезности. При этом никто из них даже не смотрел в нашу сторону.

А новенькие, глядя на это, наоборот, чувствовали себя все более неловко, задумываясь над тем, какая тяжелая жизнь их ждет в этой школе. Лица бледнели и мрачнели. Сбитые с толку девчонки понимали, что здесь действуют другие правила — совсем не те, по которым они жили прежде.

Думаете, я преувеличиваю? Ничего подобного. Для девчонок внешность может быть мощным оружием, чтобы показать свое превосходство над другими. Сколько бы ума, каких бы способностей у тебя ни было — все равно сразу не разглядишь. Никакие мозги и таланты не могут сравниться со смазливой мордашкой.

Я знаю, что у меня голова работает гораздо лучше, чем у Юрико, но, как это ни прискорбно, это не производит на людей впечатления. А вот Юрико — производит, и еще какое. Хотя, кроме чудовищной красоты, ей похвастаться нечем. Однако благодаря сестре судьба и меня наградила одним талантом. Талантом не быть добренькой. Правда, никого это не волнует, а ведь здесь я могу многим дать сто очков вперед. Ничего, зато мой талант производит впечатление на меня, и я шлифую его каждый день. Я определенно отличалась от других девчонок из обычных семей, поступивших в школу, — ведь я жила с дедом да еще помогала ему. Именно поэтому я имела удовольствие наблюдать за царившими в школе суровыми нравами как бы со стороны.

2

Сразу после приема неофитов короткие юбки вошли в моду — в них стали наряжаться все больше девчонок. Те, кто держал нос по ветру, сразу же решили, что такие юбки им очень идут. Кто-то хотел походить на членов касты, старался вести себя как они, чтобы выделиться среди новеньких. Я смотрела на них с усмешкой и глубоко презирала: ну и дуры.

Каста вела себя ужасно: ни во что не ставила прибывшее пополнение, не обращала на нас никакого внимания, не считалась с нами с самого начала. Какое-то время просто игнорировала.

Кадзуэ переоделась в мини одной из первых. Однако ее портфель и туфли совсем не шли к короткой юбке. Было видно, что ей неловко.

Каста ходила на занятия не с портфелями, а с легкими нейлоновыми сумками через плечо, американскими рюкзачками из грубой ткани или с такими тяжелыми саквояжиками, по-моему, от Луи Вуитона. То есть кто с чем хотел. Больше походили на студенток, чем на школьниц. Общими деталями туалета были только коричневые кожаные туфли и темно-синие гольфы от Ральфа Лорена. Кто-то каждый день приходил в других часах; у кого-то из рукава школьной формы высовывался серебряный браслет — наверняка подарок бойфренда; кто-то украшал завитые волосы красивыми цветными заколками, острыми, как иголки; кто-то приходил в класс с кольцом, в котором красовался бриллиант размером со стеклянную бусину. Тогда в школах еще не было той свободы, как сейчас, и тем не менее на какие только выдумки у нас не пускались, только чтобы перещеголять друг друга.

Но Кадзуэ всегда ходила с черным портфелем и в черных сабо. В самых обыкновенных синих гольфах. Красная детская корочка для проездного билета, убогие черные заколки в волосах. Шаркая, она проходила по коридору, оберегая портфелем тонкие как спички ноги, еле прикрытые короткой юбкой.

Новенькие, стремившиеся одеваться «под касту», и Кадзуэ тоже, не имели для этого возможностей. Им решительно не хватало циничного, бьющего в глаза богатства. Богатство рождает излишества. Именно отсюда у касты ее раскованность и цинизм. Они буквально сочились наружу. Такой цинизм мог превратить заурядную девчонку в исключительное создание. Все дочки богатых родителей были циничны и вели себя развязно. Так в школе Q. я постигла сущность богатства.

У Кадзуэ внешность была самая обыкновенная. Шапка густых черных волос, коротко остриженных, открытые уши. На затылке волосы непослушно топорщились, словно перышки у цыпленка. Широкий лоб, осмысленное лицо — видно, что человек неглупый. В глазах — уверенность в себе. Как у отличницы, выросшей в обеспеченной семье. Когда же у нее появилась эта привычка — робко и настороженно присматриваться к тем, кто вокруг?

После убийства Кадзуэ я наткнулась на ее фото в каком-то еженедельнике. У снимка была своя история — видимо, его сделал в лав-отеле человек, с которым она встречалась. Кадзуэ смеялась во весь рот, выставив на обозрение худое обнаженное тело. Я всматривалась в фотографию, стараясь разглядеть черты Кадзуэ, которую я знала когда-то, но видела только циничную распущенность. Но не ту, что происходит от пресыщенности богатства. И секс тут ни при чем. Передо мной было чудовище, не знающее и не признающее границ дозволенного.

Нас определили в один класс, но как зовут эту девочку, я еще не знала, и вообще она была мне неинтересна. Поначалу все новенькие почему-то норовили держаться вместе, выглядели бесцветными и скучными, на одно лицо.

Сейчас я хорошо понимаю, какими униженными чувствовали себя девчонки, приложившие столько стараний, чтобы попасть в эту школу, и рассчитывавшие, что их способности здесь оценят. Так проходила юность Кадзуэ. Для таких, как она — с сильным характером и тягой к самовыражению, — это было тяжелое, горькое время.

Хотите знать, какие у меня были с ней отношения? Хорошо. Я заметила Кадзуэ после одного случая. Произошло это дождливым майским днем на уроке физкультуры. Мы должны были играть в теннис, но из-за дождя нас загнали в зал на ритмику. В раздевалке одна девчонка подняла что-то с пола и крикнула:

— Это чье? Здесь валялся.

На нее посмотрели и тут же отвернулись без всякого интереса. Она держала темно-синий гольф с красной эмблемой Ральфа Лорена. Это не ко мне: я покупала себе гольфы в «Дайэй», самые простые, белые. Я сидела и спокойно стягивала гольфы. Я всегда стирала их сама. И все же я никак не могла понять, с чего это она так закричала. Подумаешь, какой-то гольф. Вещами здесь никто не дорожил, бросали как попало. Никто не знал, дорога брошенная вещь хозяину или нет, поэтому ее не подбирали и по доброте душевной оставляли на том же месте. Так было в школе заведено. И потом, даже если кому-то и взбрело бы в голову взять ее себе, все сразу узнали бы об этом — ведь у нас на потоке училось всего сто шестьдесят человек.

В школе я не раз видела не только брошенные ручки и тетрадки, но и дорогие часы, кольца, проездные в кожаных корочках. Однако никто из-за них не переживал. В отличие от меня хозяйки этих вещей всегда могли купить новые. И тут вдруг из-за какого-то гольфа такой шум.

— Поглядите-ка! — взывала девчонка, демонстрируя находку подругам.

Послышались смешки. Ее тут же обступили.

— Ого! С вышивкой!

— Вот уж шедевр!

На простом темно-синем гольфе его хозяйка вышила красными нитками метку. Под Ральфа Лорена.

Нашедшая гольф руководствовалась отнюдь не похвальным желанием вернуть потерю хозяйке. Ей лишь хотелось выяснить, чей он.

Потому она и подняла шум. Но никто не отозвался. Новенькие в молчании продолжали переодеваться, каста тоже молчала, очевидно предвкушая сцену, которая разыгралась на следующем уроке.

Вы, верно, думаете, что женщины по природе такие вредные. Но ведь им нужно выстоять в этом соревновании, добиться победы. Поэтому надо всегда держать ухо востро, чтобы вас за что-нибудь не прищучили. Если вам это не по нутру, остается только выйти из игры и записаться в чудаки, как это сделала я. В школе Q. я стала свидетельницей того, как разворачивалась эта борьба.

Следующим уроком был английский. Оживленно болтая, девчонки быстро закончили переодеваться и поспешили в аудиторию. В такие минуты различия между новенькими и «старенькими» исчезали. Если появлялась возможность потравить кого-то, все сбивались в одну стаю.

В раздевалке остались трое: одна пигалица из «стареньких», невысокого роста, Кадзуэ и я. Кадзуэ как-то замялась, и я подумала, что это она вышила метку на гольфе. Тут пигалица протянула Кадзуэ пару гольф со словами:

— Вот, бери.

Гольфы были новые, темно-синие. Кадзуэ со страдальческим видом прикусила губу. Решив, наверное, что деваться некуда, она тихо выдавила из себя:

— Спасибо.

Когда мы втроем вошли в аудиторию, одноклассники сидели как ни в чем не бывало. Пусть автор вышивки остался неизвестным. Зато позабавились. И начались шуточки… Так из мелкой злой выходки развился вирус неприязни и недоброжелательства, постепенно заразивший всю школу.

Отделавшись легким испугом, Кадзуэ успокоилась. В тот день на уроке она все время поднимала руку; ее вызвали, и она, стоя перед всеми, зачитывала из учебника. Несколько человек из класса жили с родителями за границей, многие неплохо знали английский. Но Кадзуэ это не смущало, она все равно упорно тянула руку. Я посмотрела на девчонку, которая одолжила ей гольфы. Уткнувшись подбородком в ладонь, она сонно уставилась в учебник. Симпатичная, с чуть выступающими вперед зубами. Как ее зовут, я не знала. Почему она решила выручить Кадзуэ? Это сбивало меня с толку. Нет, я вовсе не сторонница злых шуток и не люблю, если кого-нибудь начинают травить, и к Кадзуэ я относилась нормально. Но она меня раздражала. Выкинет какой-нибудь глупый номер и сидит с наглым видом, будто ничего не произошло. Вела себя дерзко. Плохо соображала, что ли? Или наоборот, чересчур хитрая была? Даже я не могла разобраться, в чем дело.

После занятий, когда я запихивала в портфель учебник по классической литературе, Кадзуэ подошла ко мне.

— Знаешь, я про это хотела…

— Про что?

Я сделала вид, что не поняла, и Кадзуэ покраснела от злости. Подумала, видно, что я прекрасно все понимаю.

— Думаешь, мы бедные?

— Да ничего я не думаю.

— Думаешь-думаешь. А мне надоело слушать всю эту бодягу: у кого есть дурацкая метка, а у кого нет.

Все стало ясно. Кадзуэ вышила свой гольф не потому, что у них в семье не хватало денег, а из чистого рационализма, хотя, на мой взгляд, ее рационализм, основанный на стремлении подстроиться под установленный в этой школе уровень богатства, — это абсурд. Она была личностью мелкого калибра. Кому такая интересна?

— Ну ладно.

Кадзуэ вернулась на свое место. Из-за стола мне были видны лишь ее худосочные ноги, обтянутые новенькими гольфами. Символ богатства. Знак женской школы Q. Красная эмблема. Интересно, что Кадзуэ собирается делать дальше. Девчонка, одолжившая ей гольфы, над чем-то смеялась со своими подружками. Встретившись со мной взглядом, она опустила голову, точно ей стало за что-то стыдно.

Мы иногда обменивались с ней парой слов. Ее звали Мицуру. Она пришла в Q. после начальной школы.

Так началась наша жизнь в школе: новенькие — сами по себе, каста — сама по себе. Старожилки всегда держались в классе вместе, красили ногти, смеялись. Днем, когда в занятиях наступал перерыв, выходили за территорию школы в кафе, наслаждались свободой. После уроков у ворот их встречали ребята из мужской школы. Некоторые девчонки завели поклонников-студентов и уезжали с ними кататься на дорогих иномарках — «БМВ», «порш».

Парни эти были под стать своим подружкам. Модные, самоуверенные, материально благополучные. И конечно же, циничные и распущенные. Были, должно быть, среди новеньких и такие, кто поглядывал на эту красивую жизнь косо и думал, что на этом фоне выделиться можно только хорошими отметками. Решили взять свое зубрежкой. Хотели пережить годы в школе Q., добившись превосходства над кастой, не утруждавшей себя учебой.

Через месяц после начала занятий у нас был первый экзамен. Новенькие во что бы то ни стало хотели доказать, что не уступают касте, которая продолжала их третировать. Все, не говоря уже о зубрилах, с необычным рвением взялись за подготовку. Девчонок еще подогревало объявление, что десять лучших по результатам экзамена будут отмечены. Ну как же: разве отличницы могут быть хуже других?! Поставив цель войти в первую десятку, новенькие, долго остававшиеся в положении «второго сорта», воодушевились и получили шанс доказать, что встали почти вровень с кастой.

Тогда я как раз с головой ушла в дело «неверного мужа» (мы фотографировали его жену), порученное нам с дедом страховщицей, поэтому с самого начала махнула на экзамен рукой. Я только недавно избавилась от Юрико и наслаждалась свободой. Происходящее в школе меня тогда мало волновало. Учеба мне была до лампочки. Не самая последняя — и ладно. Впрочем, пусть даже и последняя. Главное — я в этой школе. Так же относилась к этому делу и каста — жила свободно, как хотела. Пока новенькие поднимали свой боевой дух, каста тоже засуетилась. В воскресенье накануне экзамена они собрались у кого-то на даче переписывать друг у друга конспекты. И класс снова разделился надвое.

Через неделю всем раздали отпечатанные результаты экзамена. Новенькие, наверное, думали, что большинство мест в десятке достанется им. Так оно и вышло — они получили шесть из десяти. Однако, как ни удивительно, в первой тройке оказалась девочка, поступившая в школу Q. после окончания начальной школы, в седьмом классе. Пятой в списке стояла фамилия ученицы, числившейся в системе с первого класса. А в первой тройке лучшей была Мицуру.

Такие результаты стали для всех новеньких потрясением. Они превзошли тех, кто учился с самого начала, но как получилось, что пришедшая после начальной школы оказалась сильнее? Выходит, самые гламурные и богатые — те, кто здесь с первого класса, а учатся лучше всех те, кто пришел после начальной школы и растворился в этой среде. Новенькие же, примкнувшие к системе Q. на последнем этапе, — ни то ни се. Такого быть не может. В стане новеньких наступило уныние.

— Ты в теннис играешь? — спросила меня Мицуру на следующем уроке физкультуры. Прошел месяц после начала занятий, и каста наконец стала замечать меня.

На уроках, когда играли в теннис, девчонки, ходившие в секцию, сразу занимали главный корт, будто он был их собственностью. Кому теннис не нравился или кто боялся обгореть на солнце, устраивались на скамейках поболтать. Те же, кто не входил в этот круг, вроде меня, прохлаждались за обнесенным сеткой кортом, делая вид, что ждут своей очереди. А что Кадзуэ? Та перебрасывалась мячом с кем-нибудь из новеньких на боковом корте. Она терпеть не могла проигрывать и с громким боевым кличем гонялась за каждым мячом. Скамеечники коротали время, отпуская шуточки в ее адрес.

— Да так, не очень.

— Я тоже.

У худенькой Мицуру были пухлые щеки и два больших передних зуба, как у зайца. Мягкие завитки каштановых волос, милое личико с веснушками. В подругах у нее недостатка не было, но, даже болтая с ними, она то и дело поглядывала по сторонам и обязательно встречалась глазами со мной. Это началось с того самого случая с гольфами Кадзуэ. Мицуру притягивала меня к себе.

— А что у тебя лучше всего получается?

— Даже не знаю.

— И я.

Мицуру провела пальцем по струнам ракетки.

— Ты учишься здорово. Экзамен лучше всех написала.

— Тоже мне достижение. Просто интересно, — равнодушно проговорила Мицуру. — Хочу поступить на медицинский.

Мицуру перевела взгляд на Кадзуэ. Та была в спортивных шортах и темно-синих гольфах.

— Зачем ты ей гольфы дала?

— Зачем? — Мицуру наклонила голову. — Не люблю, когда издеваются над людьми.

— Разве это издевательство? — спросила я, вспомнив, как Кадзуэ после физкультуры спокойно пришла на следующий урок. Похоже, ей и в голову не приходило, что, отдав ей гольфы, Мицуру хотела защитить ее от насмешек одноклассниц. Больше того, даже если бы стало ясно, что найденный гольф принадлежит ей, она на полном серьезе дала бы всем понять, что не видит в этом ничего особенного: «Что здесь такого? Из-за какой-то красной меточки вдвое платить? Ну вышила я ее. Кому от этого хуже?» Честно бы сказала, что думает. И это было бы справедливо. В обыкновенной школе такая прямота, может, и достоинство, но здесь, как ни странно, она вызывала смех.

«Думаешь, мы бедные?»

Я вспомнила возмущение Кадзуэ, когда я пыталась уверить ее, что у меня и в мыслях такого нет. Мицуру легко тряхнула мягкими волосами, и я почувствовала сладковатый запах шампуня.

— Конечно издевательство. А что же еще, если все смеются над человеком, потому что у него плохо с деньгами?

— Но это же в самом деле глупо — на гольфах вышивку делать, — проговорила я с раздражением. Мне хотелось проверить реакцию Мицуру.

— Глупо, но ее тоже можно понять. Кому хочется быть девочкой для битья?

Не зная, что еще возразить, Мицуру неуверенно ковырнула сухую землю носком кроссовки. Мои слова задели самую толковую ученицу, лучшую из всех на нашем потоке в школе Q.! Пустячок, а приятно. Все-таки она очень славная девчонка!

— Верно, конечно, хотя я не знаю, обиделась она или нет. А смеялись все в раздевалке потому, что гольфы вышивать — полная дурь. Не со зла же.

Я рассмеялась и хотела было продолжить, но Мицуру серьезно оборвала меня:

— Когда целая компания за спиной у других сговаривается против кого-то — это и есть издевательство.

— Ладно, тогда скажи: почему так происходит, почему старички все время что-то замышляют против новеньких? Почему все нас игнорируют? Ты же из их стаи.

Мицуру вздохнула. Огорчать ее не хотелось. Я думала, что члены касты вряд ли понимали, что превращают Кадзуэ в объект насмешек, поэтому слова Мицуру не совпадали с моими представлениями.

Касте было наплевать на новеньких, она изначально не собиралась смешиваться с нами, доводить отношения между двумя группами до насмешек и издевательств. Однако новенькие этого не понимали и настойчиво добивались равенства в правах, чтобы к ним больше не относились с пренебрежением. У этой любви без взаимности не было конца.

— Правда, почему? — Задумавшись, Мицуру пощелкала ногтем по передним зубам. Позже я узнала, что она всегда так делала, если не знала, что сказать. Мицуру резко подняла голову. — Тут другое. Дело в условиях. У нас разные условия. Поэтому и отношение ко всему разное.

— Ну это понятно, — ответила я, провожая глазами метавшийся по корту желтый мячик.

Ракетки, спортивная форма, кроссовки — все у членов секции было свое, особенное, не как в обыкновенных школах. Вещи очень дорогие, раньше мне таких видеть не приходилось. На корте бушевали страсти, игроки с пылом отдавались игре. Здесь царили восторг, наслаждение жизнью. Жар молодых потных тел, лихорадка борьбы, радость оттого, что ловишь на себе взгляды болельщиков, как подчиняется тебе хорошо сработанная ракетка. За эти ощущения заплачено большими деньгами и временем, потраченным на тренировки. Это был мир, никак не связанный с мелкотравчатыми прилежными ученицами, изводившими себя подготовкой к экзамену. Им оставалось только смотреть и кусать локти от зависти. Были среди них и личности вроде Кадзуэ, которые далеко не заглядывали и ничего не замечали.

Мицуру меж тем продолжала:

— Здесь у нас классовое общество в классическом виде. Больше нигде такого не найдешь. Внешность решает все. Поэтому внутренний круг не смешивается с внешним.

— Внутренний круг?

— Принцессы. Из тех, кто учится здесь с первого класса. Дочки владельцев крупных компаний. Они и дня работать не будут. Работа для них — унизительное занятие.

— Но это уже не модно, — фыркнула я, но Мицуру была серьезна.

— Я тоже так думаю. Но у внутреннего круга такое отношение к жизни. Может быть, это и отклонение, но они твердо стоят на своем и всех с толку сбивают. Начнут из тебя дуру делать — поневоле засомневаешься в себе. Вот так.

— Ну а внешний круг?

— Дети сарариманов,[10] — с грустью в голосе сказала Мицуру. — Дочерям тех, кто работает за зарплату, не суждено войти во внутренний круг. Ни за что, хоть ты отличница, хоть ты семи пядей во лбу. Тебя даже замечать не хотят. А станешь набиваться к принцессам в подруги — затравят. Раз тебя записали в убогие уродины, значит, ты мусор, даже если у тебя голова хорошо варит.

Мусор? Что это значит? Ведь я не относилась к высшему классу, о котором говорила Мицуру, да и дочкой сараримана, чье положение хотя бы обеспечено, не была. То есть во внешний круг тоже не помещалась. И что? Получается, я еще хуже мусора? И мне остается только глазеть на бурный поток, стоя на бережке? У меня появилось ощущение, будто я открыла источник нового удовольствия. А может, у меня такая участь? Судьба родиться сестрой Юрико? Ведь командовать мне доводилось только своим дедом, который не в ладах с законом.

— Правда, есть один способ проникнуть во внутренний круг. — Мицуру снова щелкнула ногтем по зубам.

— Какой?

— Надо быть сногсшибательно красивой. Тогда могут сделать исключение.

Знаете, о ком я подумала в тот момент? Конечно же, о Юрико. Что было бы, если б Юрико училась в этой школе? Там никто даже близко не мог с ней сравниться. Так дьявольски красива она была.

На нашем потоке была пара девчонок, которые по праву считались красавицами. Обе из внутреннего круга: одна — из группы поддержки, другая — из секции гольфа с романтическим названием «Девичья дорожка из цветов». В группу поддержки отбирали по внешности. Что касается гольф-секции, она представляла собой шикарный клуб, и членство в нем стоило сумасшедших денег. Девчонка из группы поддержки была исключительно стильной и яркой, а та, что из секции, — вообще как модель. Но Юрико обе они уступали. Вот если бы Юрико училась в школе Q…. Хотя тогда я и не думала о такой возможности… Ладно, мы еще поговорим об этом.

Мои раздумья о Юрико прервал тихий голос Мицуру:

— Эй, я слышала, ты живешь в районе Р. Правда, что ли?

— Правда. Сажусь на электричку на станции К. и домой.

От школы до станции было рукой подать.

— На нашем потоке оттуда больше никого. Хотя пару лет назад, я слышала, был парень. Он вроде жил в соседнем районе.

На том месте, где я жила, раньше было море. Потом его засыпали и соорудили весьма симпатичный микрорайон, где во множестве обитали чудаковатые старики, но жить там очень неудобно. Свободы нет. Такое закрытое, изолированное общество.

— Мы живем с дедом в муниципальном доме, — сообщила я Мицуру — по большей части, чтобы спровоцировать ее интерес. — Дед — пенсионер, подрабатывает по соседям.

Что его выпустили из тюрьмы под поручительство, я говорить не стала, но и без того впечатление на Мицуру произвела. Она подтянула сползшие гольфы и неуверенно проговорила:

— Я и не думала, что у нас учатся такие люди.

— Из другого круга?

— Какой круг?! Ты вообще как инопланетянка. Никто над тобой не насмехается, никто не задевает. Живешь, как будто тебе все до лампочки!

— Спасибо, утешила.

Мицуру улыбнулась до ушей:

— Знаешь, что я тебе скажу? Никому, только тебе. Мы с тобой из одного района. Мать сказала, что об этом никто не должен знать. Она для меня специально снимает квартиру в Минато.[11] А мы всем говорим, что купили. Она ко мне каждый день ездит — убирается, стирает, готовит.

Думаете, она это выдумала насчет квартиры? Ничего подобного. Я сама слышала, что одной девчонке из нашей школы, которая жила на озере Бива, купили квартиру в Токио в прекрасном месте. Говорили, там у нее все время собираются одноклассники.

— И зачем это вам надо?

— Чтобы в школе не дразнили.

— Выходит, ты — как все они.

Мицуру посмотрела на меня с несчастным видом. Видно, мои слова задели ее за живое.

— Мне самой врать противно. Я себя ненавижу за это. И мать тоже. Но если под них не подстраиваться, сразу станешь белой вороной.

Мицуру ошибалась. Я была уверена в этом. Нет, не в том, что она подстраивалась под всех. В конце концов, это ее дело. Я имею в виду то, что она говорила о Кадзуэ. Не знаю, как лучше объяснить, но это как масло и вода. У Кадзуэ не было никаких шансов войти во внутренний круг, однако она этого не понимала. Над ней смеялись вовсе не из-за того, в какой семье она родилась, какие у нее условия и как она смотрит на вещи, а из-за ее несообразительности. Разве это издевательство? Все-таки оно появляется там, где все — более-менее на одном уровне, а Кадзуэ явно была чужого поля ягода.

Мицуру сама натерпелась от насмешек и очень боялась их. Скрывала, что семья живет в районе Р., снимала квартиру в Минато. Значит, у нее было родство с внутренним кругом. Среди чужаков она стояла к нему ближе всех.

— А как у тебя получается так учиться?

— Ну… — протянула Мицуру, нахмурив брови с таким видом, будто ей загадали сложную загадку. — Сначала просто не хотелось быть хуже других. Но постепенно я стала получать удовольствие от учебы. Наверное, потому, что других развлечений не было. Гоняться за модницами я не хочу, парнями не интересуюсь. По клубам не хожу. Да и врачом я не особо стремлюсь стать. Просто слышала, что на медицинский факультет идут самые толковые. Может, там смогу удовлетворить то, что во мне сидит.

Мицуру разоткровенничалась. Меня увлек ее рассказ, я хотела услышать продолжение, узнать о Мицуру все. Потому что таких откровенных, как она, я еще не встречала.

— Ты о чем это?

Мицуру вздрогнула и пристально посмотрела на меня ясными, черными, как угольки, глазами. Она мне напоминала беззащитного зверька, который таращится глазками-бусинками.

— Мне кажется, там у меня что-то такое… вроде дьявола, злой воли.

Злая воля… Она росла и во мне, набирала силу. А все из-за Юрико. Я могла бы жить тихо-спокойно, даже не подозревая о таких чувствах. Но я росла рядом с Юрико, и вместе со мной выросла эта воля. Ну про меня, допустим, все ясно. А откуда в Мицуру она взялась? Вот что интересно. Этого я понять не могла.

— Ты что имеешь в виду — у тебя мысли плохие в голове или ты просто не хочешь никому уступать?

Мой вопрос поставил ее в тупик.

— Не знаю даже. — Она сконфуженно подняла голову и посмотрела на небо.

— У тебя такая сила воли…

— Думаешь?

Смутившись, Мицуру покраснела. Я решила облегчить разговор, сменив тему.

— Твой отец сарариман? То есть ты из внешнего круга, да?

— Ага, — кивнула Мицуру. — Он работал в риелторской фирме по сдаче жилья.

— Денег небось полно?

— Отец занимался рыбным промыслом и получил большую компенсацию, когда это дело у нас прикрыли. Тогда и переключился на новое. А когда-то был главным в рыболовецком кооперативе. Но он умер, когда я была еще маленькой.

Хотя семья Мицуру относилась к морским обитателям, сама она выбралась на сушу. Стала как двоякодышащая рыба, которая может жить на воздухе. Мицуру непроизвольно возникла у меня в голове — ее матово-белое маленькое тело, ползущее, извиваясь, через вязкую, илистую топь. Мне вдруг захотелось подружиться с ней, и я решила пригласить ее в гости.

— Заходи ко мне как-нибудь.

— Обязательно приду. — Мицуру приняла приглашение с радостью. — В воскресенье можно? После школы я каждый день хожу на курсы, готовлюсь на медицинский. Я тебе секрет открою: мне хочется поступить в Тодай.[12]

Вот это да! Выбравшись на сушу, она теперь намерена покорить гору! Мне захотелось получше изучить Мицуру. Она была аномалией, возникшей в этой школе. Созданием, наделенным совестью и необыкновенной добротой. И все благодаря сидевшему в ней злому духу, который был больше человека. Злой дух воспитал в Мицуру совесть и доброту. В школе нужно было приспосабливаться, и эти ее качества развились вовсю, хотя здесь они были ни к чему.

— И поступишь.

— Не знаю.

Чтобы получить право учиться на медицинском факультете университета Q., нужно окончить учебный год в школе в четверке лучших учеников. Мицуру могла бы поступить без проблем, ей просто надо было не снижать набранного темпа. Однако она собиралась бросить отлаженную систему Q. во имя Тодая.

— Но даже если я поступлю в Тодай… — заговорила Мицуру, и в этот момент одна из девчонок, игравших на корте, окликнула ее:

— Эй, Мицуру! Не хочешь поиграть? А то я устала.

Проявила заботу, хотя Мицуру играть совершенно не хотела. Мицуру признавали и каста, и те, кто пытался под них подстроиться, и девчонки из внешнего круга. И причина была не в том, что она училась лучше всех, а скорее в ее застенчивости. Мицуру всегда всего стеснялась. Стеснялась, что учится лучше всех, стеснялась своей доброты, стеснялась отвечать на уроках. Это сразу было видно. Откуда это в ней? Сейчас я думаю, не чувствовала ли она, что в ее душе больше места принадлежит злому духу, а не человеку? Мицуру, интересная и обаятельная, привлекла меня с первой нашей встречи.

— Иди! Смотри, какие люди зовут. — Я не хотела уколоть Мицуру, но нечаянно получилось резко. Она грустно посмотрела на меня, но этот взгляд прошел как бы мимо. В тот момент я думала о другом: что скажет дед, если Мицуру действительно заявится к нам в гости? Что она изящная и воспитанная?

Я проводила взглядом ее маленькую ладную фигурку с высоко посаженной попкой. Ракетка в руках казалась очень тяжелой. Она перекинулась парой слов с подругой. Руки и ноги у Мицуру сверкали ослепительной белизной, будто никогда не видали солнечного света. Поданный ею мяч угодил точно в линию на другой стороне корта, перелетел обратно, отбитый соперницей, и с сухим приятным звоном снова перескочил через сетку. Здорово получалось у Мицуру — во всяком случае, по сравнению со мной и другими девчонками. Она ловко и быстро перемещалась по корту. Но я понимала: игра кончится и ей станет неловко за то, что слишком увлеклась игрой и показала класс. Мицуру — выращенное создание, но это не бонсай, не образец садового искусства, ценимый за красоту. Интересно, подумала я, как бы описал ее дед.

Меня вдруг осенило: белка! Смышленая белка. Скачет по деревьям, ищет орехи и прячет про запас. Мицуру — белка, а я — совершенно другое. Дерево. Не цветущее, а из класса голосеменных, что-то вроде сосны или кедра. В его ветвях не порхают птицы, не жужжат насекомые, опыляя цветы. Просто одинокое дерево, живущее само по себе. Я старое толстое дерево, которое полагается на ветер. Что он дунет и разнесет по свету мою пыльцу. Аналогия мне понравилась, и я улыбнулась.

— С чего такое веселье? — услышала я за спиной резкий голос. То была Кадзуэ.

Она стояла возле фонтанчика с питьевой водой и смотрела на меня. Не иначе уже давно наблюдает за мной, подумала я с легким раздражением. Кадзуэ напоминала засохшее дерево и не нравилась мне с самых первых дней в школе Q.

— Ты здесь ни при чем. Просто смешной случай вспомнила.

На лбу Кадзуэ выступил пот.

— Вы болтали здесь с этой Мицуру, косились на меня и смеялись, — мрачно заявила она.

— Ну не над тобой же!

— Ладно. Не хватало еще, чтобы ты насмехалась надо мной! — бросила Кадзуэ с негодованием.

Она разговаривала со мной свысока. Заметив это, я отвечала с самым серьезным видом, умело скрывая, что о ней думаю:

— Что ты! Мы и не думали над тобой смеяться.

— Скажите, пожалуйста! Все такие гады! Детский сад какой-то!

— Они тебе что-нибудь сделали?

— Лучше бы сделали.

Кадзуэ со всей силы стукнула ракеткой по земле. Поднявшаяся пыль оседала на белых шнурках ее кроссовок. Сидевшие на скамейках девчонки повернули к нам головы, но тут же отвернулись. В их глазах я не заметила ни малейшего интереса. Видимо, им не было никакого дела до разговоров двух невзрачных представительниц класса голосеменных. Да, Кадзуэ для них тоже была примитивной сосной или кедром. Деревом, которое не может дать красивых цветов, манящих нектаром птиц и насекомых.

Враждебно покосившись на одноклассниц, Кадзуэ спросила:

— Ты в какую-нибудь секцию или клуб собираешься записываться? Решила уже?

Я молча покачала головой. Раньше у меня была такая мысль, можно даже сказать — мечта, но, увидев, какие в школе порядки, я передумала. Отношения в клубах строились не только по вертикали, между старшими и младшими; существовали еще сложные горизонтальные связи: внутренний круг, внешний круг и примыкающие к ним. Мне нравится, когда люди общаются мягко, свободно, могут менять что-то в своих взаимоотношениях в зависимости от обстоятельств, а там была полная несвобода со строго установленными взглядами и ценностями. Поэтому я быстро потеряла интерес ко всем этим клубам.

— У меня дед, мне его хватает, — сорвалось у меня.

Вот угораздило! Дед со своими дружками заменяли мне школьный коллектив, а помощь деду — всяческие клубы и секции.

— Это что значит? Может, объяснишь?

«Может, объяснишь?» — любимый вопрос Кадзуэ.

— Да ладно. Это тебя не касается.

Кадзуэ недобро посмотрела на меня:

— Хочешь сказать, я зря стараюсь?

Я пожала плечами. Кадзуэ уже достала меня своей манией преследования. С другой стороны, какой смысл спрашивать, если ей и так все понятно.

— Я хочу сказать — почему в этой школе все так нечестно устроено? Вот сволочи! Попробуй сунься куда-нибудь! У них все заранее решено.

— Это ты о чем?

— Я хотела в группу поддержки. Написала заявление, а они меня сразу послали. Как тебе? Нормально, считаешь?

Я не знала, что сказать. Кадзуэ абсолютно не понимала, что вокруг нее творится. С раздражением сложив руки на груди, она зыркнула на фонтанчик и, увидев сочащуюся из крана струйку воды, со злостью крикнула:

— Кран и то закрыть не могут!

Она сама его не завернула как следует. Я наблюдала за Кадзуэ, еле сдерживая смех. Худенькая, с непослушными жесткими волосами. Девчонка ничего особенного, хоть и способная. Она верила, что может быть на равных с одноклассницами, и возмущалась несправедливостью, когда те ее унижали.

Мы еще были детьми и, защищаясь, сами переходили в наступление на наших обидчиков. Не играть же роль девочек для битья! Тем же, кто копит в себе обиды, вряд ли суждено долго протянуть на этом свете. Вот почему я шлифовала зловредный характер, а Мицуру оттачивала мозги. Что касается Юрико, то, к счастью или несчастью, природа наделила ее чудовищной красотой. А Кадзуэ… У нее ничего не было. Ей просто нечего было шлифовать. Я ни грамма ей не сочувствовала. Она… как бы это сказать?.. не понимала, в каких жестких условиях оказалась. Она их просто не воспринимала, была беззащитна и бессильна перед ними. Как Кадзуэ этого не замечала? Понять не могу.

Опять упрекнете меня в жестокости? Как с самоубийством матери? Но ведь так оно и было. Вы скажете, что Кадзуэ была еще молодая, незрелая. Пусть так. Но ее неприятный грубый нрав все равно никуда не денешь. Она не обладала ни тонкой сосредоточенностью Мицуру, ни присущей мне бессердечностью. В Кадзуэ изначально была заложена какая-то слабость. В чем она заключалась? Отвечу так: в Кадзуэ совсем не было злости. Так же, как и в Юрико. В этом смысле они были похожи. Они оказались полностью во власти обстоятельств и не могли им противостоять. Для меня это банальнейшая истина. Будь это в моих силах, я поселила бы в их душах демонов.

Вы, верно, хотите, чтобы я рассказала о той самой группе поддержки? Хорошо. Картина — как в детских комиксах. Только не смейтесь.

То был знаменитый — и не только в нашей школе — «звездный» состав. На матчах по бейсболу и регби, в которых участвовали команды университета Q., они зажигали по полной, отплясывая на поле с помпонами. Нарядившись в яркие короткие юбчонки, раскрашенные в сине-золотые университетские цвета, и распустив длинные волосы, дрыгали ногами, сопровождая это действо пронзительными криками. Фан-клубы есть во многих университетах, и я не раз удивлялась тому, что там творится. Я была далека от всего этого и не подозревала, что одноклассницы, сгорая от зависти и ревности, всю дорогу сплетничали об одной девчонке, которая пользовалась успехом у парней. Группа поддержки! Этих слов было достаточно, чтобы привлечь внимание. О группе писали в журналах, короче, она была фантастически популярна. И не только у нас, но и в других школах и университетах.

Чтобы попасть в группу поддержки, надо было иметь соответствующую внешность. Хотя в открытую об этом не говорилось. Некрасивых туда не принимали. Поэтому те, кто не был в себе уверен, туда и не совались. Кому охота позориться. Все подступы занимала «элита», ожидавшая набора в число избранных.

Школьницы выступали вместе с университетской группой поддержки: получалась как бы сплоченная команда из старших и младших, где признавали только «чистокровок». Своего рода элитный клуб, куда даже из тех, кто учился с первого класса, отбирали одних красоток да любительниц разных шоу. Об этом, конечно, не говорили, хотя можно было б и так догадаться. Но Кадзуэ в такие тонкости не врубалась.

— Подумаешь, послали. Ну и что? Туда же не всех принимают.

Я, конечно, понимала, в чем причина. Но мне хотелось услышать это от Кадзуэ.

— Вот-вот. Слушай! Такая наглость! Подала заявление, мне сказали, что будет собеседование с кем-то из университета, с какой-то старшекурсницей. Жду-жду, результат — ноль. Я взяла и спросила вон у той, в чем дело.

Кадзуэ с досадой ткнула пальцем в сторону сидевшей на скамейке у корта длинноногой девчонки в белых шортах. Подставив лицо солнцу, она с наслаждением жмурилась под солнечными лучами. Рукава ее майки были подвернуты до самых плеч. Узкие, косо прорезанные глаза; совсем не красавица, но в ней чувствовался стиль и блеск, отличавший всю группу поддержки. Во всяком случае, на таких обращают внимание.

— Знаешь, что она мне ответила? «Ты собеседование провалила». Я говорю: «Какое собеседование? Его же не было». Оказывается, эта самая старшекурсница заглянула в нашу аудиторию, увидела меня и забраковала. Как тебе? Ничего отбор, да? Обычно на собеседовании с тобой разговаривают, спрашивают, чем хочешь заниматься, и тогда уже делают какой-то вывод. А здесь что? Ерунда какая-то. Я так этой фифе и сказала, а она только ухмыльнулась, и все. Ничего себе порядочки!

Рассуждения правильные, ничего не скажешь. Я лично сомневалась, что на Кадзуэ вообще кто-то приходил смотреть, но слушала ее и серьезно кивала. Хотя ее недогадливость меня возмущала и весь разговор мне порядком надоел.

В этом мире нет равенства — этого Кадзуэ не хотела понимать, хотя прошел уже месяц, как нас приняли в школу. Женская школа Q. явно была не для нее. Потому что Кадзуэ считала, будто сможет пробить себе дорогу за счет прилежания и усилий, потраченных на то, чтобы попасть в эту школу. А ведь она оказалась в самом отвратительно-сложном мире, какой только можно придумать, где все зациклены на внешних достоинствах.

— Но ты же знаешь, что в этот клуб берут только хорошеньких.

— Знаю. Но так же нечестно. У всех должны быть равные шансы. Почему не дать человеку попробовать? Тоже мне клуб! — бормотала Кадзуэ.

Я поняла, что мои слова задели ее за живое. Но мне хотелось еще ранить ее, и я ничего не могла с собой поделать.

— Может, классной пожаловаться?

Наша классная руководительница, в общем-то, была все равно что пустое место. Ее функции ограничивались присутствием и составлением распорядка дня и расписания уроков. Обсуждать что-то всем вместе, чтобы прийти к какому-то общему решению, считалось у нас убожеством. Но Кадзуэ сразу ухватилась за мое предложение:

— Точно! Это идея. Спасибо тебе.

Мицуру на моем месте вела бы себя иначе. Она, скорее всего, нашла бы слова, чтобы убедить Кадзуэ махнуть рукой на это дело. В эту минуту зазвенел звонок — урок кончился. Кадзуэ удалилась довольная, не сказав ни «спасибо», ни «до свидания».

Я вздохнула с облегчением. За болтовней урок прошел незаметно, уже хорошо. На уроках физкультуры и домоводства у нас царила тоска. Классы четко делились на тех, кто хотел заниматься и не жалел усилий, чтобы чего-то добиться, и тех, кому это было до лампочки. Преподаватели обращали внимание только на первую категорию.

В этом состояла образовательная концепция женской школы Q. — «независимость, самостоятельность и самоуважение». Нам предоставляли свободу действий, чтобы мы сами отвечали за свое развитие. Все время твердили: «Будьте самостоятельными». Дисциплиной не заморачивали, полагались на нас самих. Преподаватели по большей части были выпускниками системы Q. — особо чистая порода, так сказать. Из-за них педагогические принципы учебного заведения утратились, воспитанием там уже и не пахло. Нас учили, что возможно — всё. Может произойти что угодно. Прекрасный урок, вам не кажется? И мы с Мицуру тайно исповедовали эту доктрину. У меня была моя злость, у Мицуру — ее интеллект. Мы вместе взращивали и развивали наши достоинства, стремясь отгородиться от развращенного и продажного мира вокруг.

3

Телефонный звонок, извещавший о смерти матери, прозвенел в июле, дождливым ранним утром. Я как раз собрала себе бэнто[13] и стала готовить завтрак. Пыталась размазать на поджаренном ломтике хлеба застывшее сливочное масло, которое только что достала из холодильника. Чай и тосты с джемом. Каждое утро одно и то же.

Дед по привычке разговаривал на балконе со своими деревьями. В дождливый сезон на его бонсае заводилась плесень, плюс начинали плодиться насекомые. Короче, забот у него был полон рот. Пока шли дожди, он целиком погружался в свои дела и даже телефона не слышал.

— Да, неважные ваши дела. И ничего не поделаешь. Каждый день дождь, так, глядишь, и гниль заведется. Если корни начнут гнить, дело дрянь. Тогда и вдохновению конец. Тут уж и мне самому не удержаться.

Масло расплылось по теплому хлебу желтой пленкой. Настала очередь клубничного джема. Надо было аккуратно размазать его ровным слоем, равномерно распределив по тосту темные зернышки. Затем опустить пакетик «липтона» в чашку, вынуть и снова опустить, проделав эту операцию за строго определенное время. Оторваться от процесса я не могла и, услышав звонок, сердито крикнула:

— Де-ед!

Дед через плечо посмотрел на меня. Я ткнула пальцем в телефон.

— Звонят же! Если мать — скажи, что я ушла в школу.

За окном было серо, дождь поливал как из ведра, скрывая от глаз за плотной дымкой верхние этажи стоявшего напротив дома. Из-за мглы, затянувшей небо, в комнатах пришлось включить свет. Странное ощущение — ни ночь, ни утро. Почему я подумала, что это мать? Разница во времени со Швейцарией — семь часов. Значит, если в Японии семь утра, у них там полночь. В такую рань они нам звонили редко, и мне вдруг пришла в голову мысль, от которой сердце в груди заколотилось: «А что, если Юрико умерла?» Дед наконец взял трубку.

— Да… я. Рад слышать. Спасибо за вашу заботу. Вы нам очень помогаете.

Дед так разволновался, что еле ворочал языком. А вдруг это из школы? Я быстренько положила чайный пакетик на блюдце. Чай так и не успел настояться. Тьфу ты! Дед, явно разочарованный, передал мне трубку.

— Отец. С тобой хочет поговорить. Я ни слова не понял. Абракадабра какая-то. Говорит: важное дело. Мне сказать не может.

Отец мне никогда не звонил. «Неужели скажет, что больше не будет присылать деньги?» — подумала я и приготовилась к бою.

— Тебе, конечно, будет очень тяжело это слышать, но тут уж ничего не исправишь. Для нас тоже большой удар. Однако мы должны пережить это… эту трагедию для нашей семьи.

Отец любил длинные торжественные вступления и имел привычку излагать все по порядку, чтобы до слушателя лучше доходило. По-японски он изъяснялся довольно нескладно — видимо, из-за того, что, уехав из Японии, говорил только на родном языке. Я не выдержала и перебила его:

— Что случилось? Говори скорее.

— Мамы больше нет.

Безжизненный голос отца задрожал, выдавая волнение. На том конце провода повисла гробовая тишина. Юрико тоже не подавала голоса.

— Как она умерла? — спокойно спросила я.

— Самоубийство. Я пришел домой, она спала. Уже была в кровати. Мне показалось странным, что она не проснулась, когда я вошел. Хотя и раньше такое иногда бывало. В последнее время она как-то замкнулась в себе. Я подошел — а она не дышит. Врач сказал, она выпила днем горсть таблеток снотворного и умерла часов в семь вечера. Дома никого не было. Ужас! Даже подумать страшно.

Отец выдал эту новость на корявом японском, запинаясь чуть ли не на каждом слове, и замолк.

— У меня и в мыслях не было, что она так поступит. Неужели я виноват? Она это зло сделала.

Он, верно, хотел сказать «назло».

— Да, виноват, — сказала я холодно. — Она же не хотела ехать в Швейцарию.

Отец разозлился:

— Не хочешь меня понять, как всегда! Значит, по-твоему, я во всем виноват?

— А скажешь — нет?

Отец молчал. Я чувствовала, как его злость постепенно затихает, уступая место печали.

— Мы с ней восемнадцать лет прожили. Разве я мог подумать, что она умрет раньше меня?

— Да, это ужасно.

— Тебе жалко ее? — спросил вдруг отец. Голос его звучал как-то странно.

Жалко, не жалко… Мне, как ни странно, казалось, что я уже давно лишилась матери. Все мои переживания по этому поводу остались в детстве, и, провожая мать в Швейцарию в марте, я не особенно грустила. Что я почувствовала, узнав о ее смерти? У меня было ощущение, что она просто отправилась куда-то еще дальше. Это не грусть, совсем другое чувство. Хотя говорить об этом отцу, разумеется, не следовало.

— Конечно жалко.

Этих слов, похоже, отцу было достаточно. Он вдруг заговорил потухшим голосом:

— Для меня это потрясение. И для Юрико… Она только недавно пришла. Наверное, плачет сейчас у себя в комнате.

— А чего она так поздно явилась? — Я решительно потребовала объяснений. Приди сестра пораньше, может, и заметила бы, что с матерью что-то не так.

— Она ходила на свидание… С приятелем сына Карла. А у меня была деловая встреча. Вот и задержался дольше обычного.

Отец пытался оправдаться. Говорил быстро, проглатывая слова.

Он с матерью вообще почти не разговаривал. Наверное, ей было одиноко, хотя я себе этим голову не забивала. Если человек не в состоянии переносить одиночество, у него остается только одно — смерть.

— Похороны будут в Берне, так что приезжай. Но на билет деду у меня денег нет. Объясни ему как-нибудь.

— Извини, но у меня конец семестра, экзамены сейчас. Я не могу. Пусть дед вместо меня съездит.

— Ты не хочешь попрощаться с матерью?

Уже попрощалась. Еще в детстве.

— Да не особенно. Подожди, дед ведь приедет.

Дед с окаменевшим лицом подошел к телефону. Похоже, он догадался, о чем мы говорили. Они обсудили с отцом, что надо делать. Ехать на похороны дед отказался. Я откусила остывший тост, выпила жидкий чай. Завернула в платок бэнто, приготовленное из остатков вчерашнего ужина, и тут в кухню вошел дед. Возмущенный, печальный и бледный как смерть.

— Это он, подонок, ее убил!

— Кто?

— Папаша твой, вот кто! Я хочу поехать на похороны, но не могу. У меня сердце разрывается. Не могу похоронить единственную дочь!

— Почему же тогда не едешь?

— Нельзя! Меня под поручительство выпустили! И-эх! Один я остался! — Дед опустился на пол и заплакал. — Сначала жена, теперь дочь. Проклятая жизнь!

Я положила руки на узкие дедовы плечи и легонько встряхнула его. Теперь руки будут пахнуть бриолином, подумала я. Ну и пусть. Все-таки у меня к деду было что-то вроде привязанности. Ведь при нем я жила как хотела.

— Бедный дед! Но у тебя же еще бонсай остался.

Дед поднял на меня взгляд.

— Верно. Ты всегда все рассудишь как надо. Крепкая ты у меня. А я… Эх, чего уж тут! Ты у меня единственная надежда.

Я это уже поняла. Прошло четыре месяца, как я поселилась у деда. Только я переехала, и он начал перекладывать на меня и домашнее хозяйство, и свои приработки, и даже общение с соседями. Полагался на меня во всем. Забыл обо всем, только ухаживал за своим бонсаем и ничем другим заниматься не хотел.

В моей голове крутились разные мысли. Как жить дальше, как вывернуться из сложившегося положения? Что делать, если отцу взбредет идея вытянуть меня в Швейцарию? А вдруг они с Юрико захотят вернуться? Как с ними жить?

Впрочем, и то и другое маловероятно. Скорее всего, они останутся в Берне. Матери нет? Ну и что. И меня к себе выписывать не будут. Мы же с Юрико — как кошка с собакой. Из письма матери я поняла, что в Берне ей было одиноко. Как затесавшейся в европейскую семью азиатке. Я в который раз вздохнула с облегчением: как же хорошо, что я с ними не поехала.

Но я рано успокоилась — тут же, через несколько минут, опять зазвонил телефон. То была Юрико.

— Алло! Это ты?

Я давно не слышала ее голоса. Он звучал хрипло, как у взрослой, потому что она говорила шепотом, словно боялась, что ее кто-то услышит.

— Мне некогда, в школу ухожу. Что тебе надо? — раздраженно спросила я. Нет у меня времени на разговоры.

— Мама умерла, а ты в школу? Ну даешь! И на похороны, слышала, не едешь? Это правда?

— Не еду. И что?

— А то! Папа говорит, у нас будет траур. Я отпросилась в школе на несколько дней. И на похороны пойду, естественно.

— Делай как знаешь. Я лично иду в школу.

— Бедная мамочка!

Юрико осуждала меня. Я рвалась в школу вовсе не потому, что мне этого ужасно хотелось. Тому была особая причина. По моему наущению изнывавшая от обиды Кадзуэ собиралась в тот день выяснять отношения с нашей классной на предмет того, по какому праву с ней так несправедливо обошлись в группе поддержки. Сомневаюсь, что до нее в женской школе Q. кто-то поднимал такой вопрос. Разве я могла себе позволить не присутствовать при таком важном событии?

Это вовсе не значит, что оно было мне важнее смерти матери. Но мне хотелось своими глазами увидеть, что получится у Кадзуэ. Ведь это я ее надоумила обратиться к классной. А мать… Ее ведь не оживишь, если я устрою себе каникулы. И все-таки я решила расспросить Юрико о матери.

— Что, у нее в последнее время отклонения какие-то были?

— Угу. С нервами что-то, — плаксиво проговорила Юрико. — Она все жаловалась, что рис дорогой, а сама каждый день столько его варила, что не съесть. Знала, что отца это раздражает, и все равно варила ему назло. А бигос перестала ему готовить. Ворчала, что такой едой только свиней кормить. Потом из дома перестала выходить. Сидела в своей комнате в темноте, без света. Прихожу домой, думаю, нет никого, зажигаю свет — а она сидит за столом с широко открытыми глазами. Просто жуть берет! Посмотрит, посмотрит на меня и спрашивает: «Чей ты ребенок?» Правду сказать, мы с отцом уже не знали, что с ней делать.

— Она мне писала… как-то странно. Вот я и спросила.

— Писала? И чего? — Юрико разбирало любопытство.

— Ничего особенного. А ты зачем звонишь?

— Посоветоваться надо.

Это что-то новенькое. Я насторожилась: что-то тут не так. За окном еще больше потемнело, и дождь припустил как из ведра. Вымокну до нитки, пока доберусь до станции, подумала я.

Поняв, что к классной мне уже не успеть, я опустилась на татами. Дед настелил в маленькой комнате газеты и перетаскивал туда с балкона бонсай. Дверь на балкон была открыта, и комнату наполнял шум дождя. Я заговорила громче:

— Слышишь? У нас ливень. Настоящий потоп. Вон как шумит.

— Ничего не слышу. А ты слышишь? У нас тоже шум. Отец плачет.

— Не слышу.

Сестры, всего несколько часов назад оставшиеся без матери, вели странный разговор через десять тысяч километров, отделявших их друг от друга.

— Послушай, я не могу больше здесь оставаться, после того как она умерла, — заявила Юрико.

— Почему? — воскликнула я.

— Отец наверняка женится снова. Я точно знаю. Встречается с одной девицей. Она работает на фабрике. Турчанка. Отец думает, что никто ничего не знает, хотя на самом деле знают все. И Карл, и Анри. Все. Знаешь, что Анри сказал? Что турчанка беременна как пить дать. Так что отец скоро женится. Если так, мне тут делать нечего. Я возвращаюсь в Японию.

Вот это новость! Я вскочила. Юрико возвращается? Я-то думала, что отвязалась от нее! А выходит — всего на четыре месяца.

— И где ты собираешься жить?

— А у вас нельзя? — попробовала под лизаться Юрико.

Я посмотрела на деда, заносившего в комнату свои деревья, на его промокшие под дождем плечи и отрезала:

— Исключено.

4

Под проливным дождем я решительно шагала к автобусной остановке. По краю асфальтовой дорожки, как по оросительному каналу, под уклон несся поток воды. Один неловкий шаг — нога соскользнет и вмиг промокнешь по колено.

Складной голубой зонтик напитался водой и потяжелел, капли скатывались по запястью и через рукав школьной блузки пробирались дальше, холодя руку. Автобус, на который я обычно садилась, медленно проехал мимо. Его окна затянуло матово-белым туманом от дыхания пассажиров. Я представила, как, должно быть, неприятно сидеть внутри этой пропитанной влагой железной коробки.

Когда следующий автобус? Все равно к классной я вряд ли успею. Хотя это меня и не волновало. В голове все еще звенел голос Юрико: «Что мне теперь делать?» Ни о чем другом я и думать не могла.

Юрико едет в Японию — больше ей податься некуда. Значит, нам, двум сестрам, придется жить вместе. Родственников у нас практически нет, и, кроме деда, Юрико больше не к кому податься. Ютиться с ней в этой крошечной квартирке? От одной мысли кожа покрывалась мурашками. Представьте картину: утро, я просыпаюсь и вижу лежащую рядом Юрико, которая смотрит на меня темными, без искорки света, глазами; я сижу с дедом и Юрико за завтраком, пьем чай и закусываем тостами с клубничным джемом. Жуть!

Юрико будет злиться на запах дешевого дедова бриолина, на бонсай, которым заставлена квартира, тяготиться тем, как люди в нашем квартале помогают друг другу. Как только она здесь появится, вся округа — и наш квартал, и соседние торговые улицы — начнет сгорать от любопытства: откуда свалилось такое сокровище? И вся наша с дедом жизнь — такая гладкая, устоявшаяся — пойдет наперекосяк, а сам дед вполне может вернуться на преступный путь.

Но больше всего меня ужасала мысль, что это чудовище Юрико будет снова ослеплять меня своим блеском. Ее красота пагубно действовала на меня. Ее присутствие рядом изумляло и тревожило. Юрико вызывала неприязнь самим фактом своего существования. Это по-настоящему странное ощущение. Самая красивая — и самая отталкивающая. Рядом с ней невозможно было чувствовать себя уверенно, никогда и ни в чем. Это как взобраться на вершину высокой горы, чтобы в следующую секунду понять, что летишь на дно глубокого ущелья. Вот почему я ее терпеть не могла.

Я вдруг подумала о матери, которая свела счеты с жизнью.

Видимо, люди не могут смириться с мыслью, что у невзрачной азиатки родилось такое красивое создание.

Причина ее самоубийства — не в одиночестве и не в том, что отец ей изменял. А может, все дело в Юрико? Когда я услышала, что она собирается в Японию, меня сначала охватил необъяснимый гнев. Я осуждала мать за то, что она так поспешила с самоубийством, ненавидела отца, решившего приударить за молоденькой, но мать потом мне вдруг стало жалко; я почувствовала, что потеряла родного человека. На глаза навернулись слезы, и я, стоя под дождем, заплакала — впервые после того, как раздался звонок из Берна. Может быть, в это трудно поверить, но ведь мне тогда было всего шестнадцать. И я тоже изредка впадала в сентиментальность.

За спиной, рассекая струившиеся по асфальту потоки воды, зашуршали автомобильные шины. Чтобы меня не окатило из лужи, я отпрыгнула к стене магазина, где продавались футоны. Мимо проезжала большая черная машина — на таких ездят правительственные чиновники. По-моему, «президент». В нашем районе такие лимузины попадались нечасто. Сейчас на таком разъезжает глава муниципалитета района Р., поэтому я знаю. Машина затормозила рядом, опустилось окно, и из него высунулась Мицуру.

— Садись к нам! — Мицуру сморщилась под падавшими на лицо каплями дождя и махнула мне рукой, заметив, что я колеблюсь: — Скорей, скорей!

Я поспешно сложила зонтик и прыгнула в машину. В просторном салоне работал кондиционер, гонявший холодный воздух, пахло дешевым ароматизатором. Должен быть и шофер, подумала я, но, к своему удивлению, увидела в водительском кресле средних лет женщину с растрепанной прической. Она обернулась и посмотрела на меня.

— Это ты живешь здесь, в муниципальных домах?

Ее голос резал слух — низкий и хриплый, какой-то шершавый.

— Я.

— Мама! Ну зачем ты? — с укором проговорила Мицуру, стряхивая носовым платком капли воды с моей школьной формы.

Ее мамаша — ни извинившись, ни рассмеявшись — уставилась на светофор. Вот, значит, какая у Мицуру мамаша. Я принялась ее рассматривать, стараясь понять, что у нее общего с дочерью. Меня всегда очень интересовало, как складываются отношения между людьми и передаются гены. Растрепанные волосы, отросшие после химии. Бурая кожа без следа косметики. Серый костюм джерси, больше похожий на ночную рубашку. Я не видела, что у нее на ногах, наверняка какие-нибудь босоножки с носками. Или замызганные кроссовки.

Неужели это ее мать? Еще хуже моей! Какое разочарование! Я посмотрела на Мицуру, сравнивая ее с матерью. Почувствовав мой взгляд, она подняла голову. Наши глаза встретились, и Мицуру покачала головой, как бы приглашая меня смириться с тем, что я увидела. Мать улыбнулась, демонстрируя ряд мелких зубов — совсем не таких, как у дочери.

— Чтобы из такого района, ходить в такую школу… Редкий случай!

Мать Мицуру от чего-то отказалась в жизни. Сейчас я знаю, от чего именно. От репутации и положения в обществе. На церемонии зачисления в школу я краем глаза оглядела родителей. Все они были граждане состоятельные и очень старались не выпячивать своего богатства. Или, вернее сказать, очень ловко умели показать его, не выставляя напоказ. Так или иначе, «богатство» — слово, которое было в ходу у всех присутствовавших.

Однако мать Мицуру относилась к этим благам с полным безразличием. Ушла в сторону, закрыла глаза. От нее пахло не богатством, а более понятными мне земными радостями — деньгами, драгоценностями, домом.

Как говорила Мицуру, мать приказала ей молчать, что они живут в районе Р., поэтому я ожидала увидеть эдакую мадам и ошиблась. Мицуру сообразила, о чем я думаю, и быстро сменила тему:

— Ты плакала?

Я взглянула на нее и ничего не ответила. Ее глаза до краев наполняла злоба. На меня смотрел сидевший в ней злой дух. И я только что схватила его за хвост. Она смутилась и отвела глаза.

— Сегодня позвонили. У меня мать умерла.

Мицуру помрачнела и ущипнула себя за губу, словно хотела ее вырвать вместе со ртом. «Интересно, а эта ее привычка?.. Чечетку на зубах исполнит?» — подумала я. Между нами шла борьба. Но она продолжалась недолго — Мицуру безоговорочно капитулировала:

— Извини.

— У тебя умерла мать? — проскрипела с водительского сиденья мамаша — как о чем-то не заслуживающем особого внимания.

Теперь уже моим противником была не дочь, а мать. Она бросала слова небрежно, прямо как те люди, что крутились вокруг деда. Прямые, открытые, для них важна суть, а не антураж.

— Да.

— И сколько ей было?

— Лет пятьдесят. А может, сорок восемь. — Точного возраста я не знала.

— Ага, как я примерно. И отчего она умерла?

— Самоубийство.

— А причина? Климакс, наверное?

— Не знаю.

— Мать и самоубийство… А детям-то после этого что делать?

Что правда, то правда. Она точно угадала мои мысли, и я была ей за это благодарна.

— Что ж, у тебя траур. Положены каникулы. Сиди дома. Куда ты еще собралась?

— Но она умерла за границей. Дома мне особо нечего делать.

— И поэтому ты выскочила под ливень?

Мать Мицуру ткнула пальцем в лобовое стекло. Машины еле ползли по улице в потоках воды с небес. Женщина изучала меня в зеркало заднего вида, буравя острыми, глубоко посаженными глазками.

— Сегодня мне действительно надо в школу.

Причина — Кадзуэ, которую отфутболили из группы поддержки. Но я решила об этом не распространяться, и траур по матери сразу перестал вызывать интерес.

— Эй, а ты, случайно, не полукровка?

— Мама! Ну что ты опять? — вмешалась Мицуру, и я услышала давно ожидаемое — она забарабанила ногтем по зубам, как дятел по дереву. — У человека только что мать умерла, а ты со своими вопросами!

Но мамаша пропустила слова дочери мимо ушей.

— И живешь ты, значит, с дедом?

— Да.

Струйки воды стекали с моего зонтика на пол машины, затянутый толстым серым ковролином. На нем уже образовались грязноватые темные пятна, будто что-то пролили.

— Твой дед японец?

— Да.

— Мать тоже японка. Ну а вторая половина кто?

Интересно, в чем причина ее любопытства? Хотя про себя я заметила: мне нравятся такие вопросы. Из тех, что хочет задать любой человек, но не решается.

— Швейцария.

— Круто! — насмешливо, но без злобы проговорила она. А Мицуру шепнула мне на ухо:

— Извини, что она так. Это у мамы такая манера. Она так о тебе беспокоится.

— Вовсе нет. — Мамаша обернулась. — У тебя и без моего беспокойства сил хватит. А вот Мицуру у меня все учится. Смех, да и только. Говорит: желаю в Тодай, на медицинский. Такая упрямая! Лучше всех хочет быть. Есть цель — она и долбит в одну точку. Сказала: мне здесь не нравится, — и теперь вот квартиру снимает. Раньше ее страшно травили, так что она знает, как за себя постоять. И все равно лучше б она плюнула на эту чертову школу.

— И за что они к тебе привязались? — как бы ненароком поинтересовалась я у Мицуру.

— За то, что у меня свой бар, — тут же встряла мамаша, выруливая на скоростную трассу.

Мы сразу уперлись в пробку. Мицуру молчала, опустив голову, и я заметила: чем ближе к школе, тем она больше бледнеет.

Машина затормозила напротив школьных ворот. Другие родители тоже подвозили своих детей, но все останавливались в стороне, подальше. А мы подкатили прямо к красивым каменным воротам — специально, чтобы привлечь любопытные взгляды шедших на занятия девчонок. Мать будто нарочно хотела уколоть Мицуру, сделать ей больно.

Поблагодарив за то, что меня подвезли, я услышала в ответ:

— Скажи деду, пусть заглядывает к нам. Мы ему скидку дадим. «Блю ривер», у станции.

Точно не знаю, но, кажется, там было что-то вроде казино. По-моему, имелась целая сеть таких заведений для широкой публики.

— А бонсай там у вас есть?

— Что?

— Деду бонсай нравится больше женщин.

Мать Мицуру задумалась, соображая, что ответить на мою шутку. И она вроде бы что-то сказала, но я не расслышала — сильно хлопнула дверца машины. Мицуру раскрыла надо мной зонтик, пока я возилась со своим. В центре дождь лил не так сильно.

— Ничего у меня мамаша, да? Напускает на себя. Терпеть этого не могу. Противно. Нарочно так говорит. Это из-за слабости. Она слабая. Как думаешь?

Мицуру говорила спокойно, взвешенно. Я понимала, что она хочет сказать, и кивнула в ответ. Но мне ее мать не казалась ни противной, ни слабой. Просто она не соответствовала идеалу Мицуру. Впрочем, со мной была такая же история. Но ведь родителей не выбирают. И стойкость, приобретенная Мицуру в школе, где приходилось терпеть издевательства одноклассников, могла, наверное, пригодиться и против матери. Познакомившись с ней, я стала лучше понимать Мицуру. Но в то же время наша встреча в тот самый день, когда моя мать покончила с собой, — это своего рода судьба. Когда-нибудь мы еще поговорим об этом.

— Ну как вообще? Без матери же теперь, — посочувствовала мне Мицуру.

— Нормально. У меня такое ощущение, что мы с ней расстались давным-давно.

Мицуру выглянула из-под своего зонтика и подняла на меня взгляд — она была сантиметров на пятнадцать ниже.

— Понимаю. Я тоже давно распрощалась с матерью. Правда, иногда ее использую. Чтобы, к примеру, до школы подбросила. Как сегодня.

— Ясно.

— Странная ты… — Мицуру на мгновение задержала на мне взгляд, но, увидев махавшую ей рукой подругу, сказала: — Мне идти надо.

— Подожди! — Я схватила ее за блузку. Она обернулась. — Мать говорила, что, когда тебя в школе стали травить, ты нашла против них оружие. Какое?

— Ну… — Мицуру сделала жест подруге, чтобы та ее не ждала. — Я давала им свои тетрадки.

Я несколько раз замечала, как на контрольных и экзаменах девчонки из внутреннего круга передавали друг другу ксерокопии тетрадок, и для меня было большой загадкой, кто же их так облагодетельствовал. Новенькие — те, кто пришел в школу высшей ступени, — наверняка работали только на себя. Они пробились в эту школу, пройдя жесткий отбор, и им не пришло бы в голову помогать конкурентам.

— Ты разрешаешь им себя использовать? Над тобой издеваются, а ты, выходит, добренькая?

Мицуру защелкала пальцем по зубам.

— Я тебе скажу, только ты больше никому, ладно? Тетрадки, которые я им даю, не настоящие.

— В каком смысле?

— В настоящих — все гораздо подробнее. То есть у меня два комплекта тетрадок. В тех, что я им даю, нет самого главного. Так, кое-что. Но они все равно не догадаются.

Мицуру говорила шепотом, будто стыдилась себя. И в то же время ее голос звучал весело, почти ликующе.

— До чего же они нахальные! Привыкли всех унижать, им чужую тетрадку позаимствовать — раз плюнуть. Что делать, если у них совести нет? Защита одна — заключить сделку. Я дала им тетрадки, и они отстали. Сообразительные! Быстро смекнули, что я не какая-нибудь размазня, которой можно помыкать как хочешь, и что от меня может быть польза. И сразу нашли себе новую жертву.

— Значит, тетрадки, которыми они пользуются, не настоящие? — вырвалось у меня.

Мицуру неуверенно улыбнулась и пожала плечами.

— Ты не знаешь, что это такое. Ужас! Они шесть лет учились в одном классе. С самого начала. Образовался свой круг. Закрытый, куда никого не пускают. А когда в седьмом классе появились новенькие, они сразу начали искать мишень. И если кого выбрали — все, конец. Это не учеба, а настоящий ад. За целый год никто ни словечка мне не сказал. Со мной разговаривали только учителя да продавщица из школьного магазина. Больше никто. Даже те, с кем я вместе пришла в школу, объединились против меня. Думали, если станут меня травить, проскочат во внутренний круг.

Прозвенел первый звонок. Подруги Мицуру уже не было видно. Начинался классный час. Мы заторопились в кабинет. Но я так и не поняла, за что они травили такую симпатичную девчонку.

— Но почему они выбрали тебя?

— Потому что моя мать явилась в школу на день открытых дверей и на попечительском совете сказала речь. Мол, я страшно рада, что моя доченька влилась в дружную семью системы Q. Она всю жизнь об этом мечтала. Я надеялась, что ее примут с первого класса. Не получилось. И все же моя мечта сбылась: хоть с седьмого класса, но дочь поступила в вашу школу. Она так старалась, и, как оказалось, не зря. Прошу вас принять мою доченьку в вашу семью. Будьте друзьями!.. Вот такая речь. Вроде бы ничего особенного. Однако буквально на следующий день из меня сделали мишень. Утром, войдя в класс, я увидела на доске карикатуру на мою мать. Ее изобразили в кричащем красном платье со сверкающим бриллиантом на пальце. Сбоку красовалась надпись: «Член дружной семьи системы Q.». Стало ясно, что в эту самую семью мне не пробиться. С первого класса или с седьмого, без разницы. Шансов — ноль.

Я вспомнила, какое лицо было у матери Мицуру. Лицо смирившегося человека, отбросившего всякую аффектацию и напыщенность. Затеянная одноклассницами травля ранила не Мицуру, а мать. Наверняка та не подозревала, что в этом маленьком сообществе существует строгое классовое деление, которое не дано сломать никому. А когда заметила, было уже поздно. Ей ничего не оставалось, как отдать дочь на съедение. И хотя Мицуру оказалась молодчиной — пережила это, светлая голова, мать не получила шанса оправиться от случившегося. И на попечительском совете, наверное, больше не показывалась.

— Все понятно.

— Что тебе понятно?

Мицуру впервые посмотрела мне в глаза. Ее лицо, порозовевшее в тени красного зонтика, лучилось счастьем. Во всяком случае, мне так показалось.

— Про твою мать.

Я хотела добавить, что понимаю, почему ей стыдно за мать, но, увидев, как нахмурилась Мицуру, промолчала.

— Извини… У тебя же сегодня твоя умерла.

— Ничего. Все равно расставаться бы пришлось когда-нибудь.

— Круто! Ты просто молодец!

Мицуру весело рассмеялась. Мы обе почувствовали, что между нами возникло некое светлое чувство, которое нас связывало и было понятно только нам двоим. С того дня я нежно полюбила Мицуру.

Опередив замешкавшуюся подругу, я вошла в класс и поискала глазами Кадзуэ. Бледная и напряженная, она сидела, уставившись на доску. Увидев меня, поднялась и неуклюжей вихляющей походкой подошла к моему столу.

— Привет! Вот хочу сегодня завести разговор на свою тему.

— Да? Желаю успеха, — без энтузиазма откликнулась я, вытирая носовым платком вымокший под дождем портфель. В душе я вздохнула с облегчением, что успела на представление, которое должно было сейчас начаться.

— Ты тоже скажешь чего-нибудь?

Кадзуэ вперилась в меня маленькими глазками, окаймленными черными ресницами. Глядя на нее, я чувствовала, как во мне закипает злость. Вот идиотка! Чего она добивается? Чтобы ее затравили?

Ей и без того в этой школе тяжело придется, а она еще на рожон лезет, как сопливая девчонка. Но останавливать ее я не собиралась. Потому что чем глубже она во все это залезала, тем больше мне хотелось, чтобы наша с Мицуру жизнь складывалась по-другому. Скажете, это не очень прилично с моей стороны? Но что поделаешь, если мир вокруг меня так устроен.

— Конечно. Я тебя поддержу, — заявила я, покривив душой.

Кадзуэ облегченно вздохнула, глаза ее засверкали.

— Отлично! А что ты скажешь?

— Скажу: все так и есть, как ты говоришь. Как тебе?

— Тогда я начну, а ты потом руку поднимешь, да? — Кадзуэ обвела одноклассников беспомощным взглядом. Новенькие на своих местах изображали прилежность в ожидании учителя. В задних рядах шепталась каста.

— Ладно.

Успокоенная, Кадзуэ направилась к своему месту, не подозревая, что я вовсе не собиралась ее поддерживать. Ведь она сама, по собственной дурости, заварила эту кашу — полезла в группу поддержки и получила по зубам. Интересно, что она сделает, сообразив, что я ее предала? Вставляя в автоматический карандаш грифель, я с нетерпением ждала этого момента.

Но вот отворилась дверь, и на пороге появилась классная — старая дева близко к сорока. Она преподавала у нас классическую литературу. В классе ее прозвали Бутончиком. Она всегда ходила в хорошо сшитых костюмах — синем или сером — и блузках с белым воротником, с тонкой ниткой жемчуга на шее. Мертвенно-белые щеки без всяких следов косметики, в руках неизменная записная книжка, обтянутая темно-зеленой кожей. Разумеется, она училась в Q. с самого начала, окончила в этой системе университет и очень гордилась полученным воспитанием и образованием. Кадзуэ метнулась к своему столу. Я не сводила с нее глаз.

— Доброе утро, — скороговоркой прогундосила Бутончик и обратила томный взгляд на окно. Дождь хлестал все сильнее, непогода разыгралась не на шутку. — Вечером обещали прояснение. Что-то я сомневаюсь.

Кадзуэ набрала полную грудь воздуха и встала за столом. Я краем глаза следила за происходящим. Бутончик удивленно воззрилась на нее. «Ну же! Давай!» Я напряглась, мысленно подталкивая Кадзуэ в спину. Наконец, сглатывая, чтобы прочистить горло, она заявила:

— Э-э… Я хотела, чтобы мы здесь поговорили об одном деле. О секциях.

Бутончик непонимающе наклонила голову: «О чем это она?» Кадзуэ нервно глянула в мою сторону, но я с безразличным видом подперла щеку рукой. В этот момент девчонки из группы поддержки вдруг повскакивали со своих мест и выстроились в ряд. Кадзуэ ошарашенно наблюдала за их маневром. Они застыли перед Бутончиком и затянули:

— Happy birthday to you…

К ним тут же хором присоединились остальные. Запевала главным образом элита — те, кто учился вместе с начальных классов. Стоявшая за кафедрой Бутончик заколыхалась от смеха.

— Откуда вы узнали?

Взвились помпоны, захлопали хлопушки, все зааплодировали и закричали. Сраженная грохотом хлопушек, Кадзуэ плюхнулась обратно на стул. Даже новенькие, которые не сразу усекли, в чем дело, подхватились и начали хлопать. Одна смазливая девчонка с накрученными кудрями вытащила из-за спины букет роз и протянула Бутончику.

— Ой! Спасибо вам большое!

— Предлагаем тост за ваши сорок лет!

Когда они успели? Появился бумажный пакет, из него стали доставать банки с колой.

— Быстро все открыли! Ура! По-здрав-ля-ем!

Пить в классе, прямо на уроке? Кое-кто засомневался, стоит ли. Однако, чтобы не оказаться белыми воронами, все делали вид, будто им безумно весело. Терпеть не могу это приторное пойло, но делать нечего, пришлось пить. Пузырьки газа лопались на языке, зубы слипались от сахара. Униженная Кадзуэ с гримасой на лице залпом осушила свою банку, как ребенок, которого заставляют пить ненавистное молоко.

— Скажите что-нибудь, сэнсэй! — настойчиво зазвучали возбужденные голоса.

— Такой сюрприз! — Сияя от удовольствия, Бутончик прижимала к груди полученный букет. — Благодарю вас всех! Сегодня мне сорок лет. А вам только пятнадцать или шестнадцать. Думаете, наверное: какая старуха! Я тоже здесь училась. В старших классах у нас была классная руководительница, ей было сколько мне сейчас. Мне она казалась такой пожилой… И вы обо мне так же думаете. Грустно это, конечно.

— Да нет! Вы совсем не старая! — крикнула одна девчонка, и весь класс разразился хохотом.

— И на том спасибо. Мне с вами очень повезло. С вашим классом. Независимость, самостоятельность и самоуважение. Эти принципы пригодятся вам в будущем. Вы счастливые ребята. И именно поэтому вы можете стать независимыми, воспитать уважение к себе. Так что учитесь, развивайтесь, растите над собой.

Не речь, а полный отстой. Но все захлопали и засвистели, да так громко, что в дверь просунулась голова учителя из соседнего класса: что за шум? Хотя я не сомневалась, что все это сплошное лицемерие. Над Бутончиком решили подшутить, подлизаться, а она клюнула на поздравления и ничего не заметила.

Я перевела взгляд на Мицуру. Сложив руки на груди, она с улыбкой смотрела на Бутончика. Почувствовав мой взгляд, обернулась и повела подбородком. Я была счастлива: теперь мы с Мицуру вроде сообщников. Кадзуэ была раздавлена. Случайно или нет, но вышло так, что именно группа поддержки сокрушила ее боевой дух.

После уроков я собрала учебники и тетрадки и вышла из школы. Ничто уже не напоминало об утренней буре, над головой простиралось голубое небо. Наступил летний вечер; зонтик за ненадобностью мешался в руках. Вспомнив вдруг, что Юрико собирается домой, я уныло поплелась на станцию.

— Эй! Подожди!

Оглянувшись, я увидела Кадзуэ. Она бежала за мной, топоча темно-синими сапогами, а другие девчонки у нее за спиной толкали друг друга локтями и смеялись.

— Ну они меня сегодня достали!

Надо было сказать, что она меня разочаровала, но я только молча кивнула. Кадзуэ хлопнула меня по плечу:

— Куда-нибудь торопишься?

— Да нет.

— Вообще-то у меня тоже сегодня день рождения.

Губы Кадзуэ были почти у моего уха, и я уловила сладковатый запах ее пота.

— Поздравляю.

— Может, зайдешь к нам?

— Зачем?

— Мать сказала, я могу привести подружек из школы.

Школьный день рождения… И снова мамаша. Странно. Скажете, нет? В один день я получила известие о смерти собственной матери, встретилась с матерью Мицуру и теперь получила шанс познакомиться еще и с матерью Кадзуэ.

— Зайди, пожалуйста. Хоть на чуть-чуть. Не могу же я сказать, что никто не придет.

Кадзуэ глядела на меня со страдальческим видом — не иначе вспомнила о своем позоре на классном часе. Нескольких слов, которые она успела произнести, оказалось достаточно, чтобы все поняли: сейчас разведет бодягу про секции, как ее обижают, дискриминируют. А теперь ей начнут перемывать косточки в группе поддержки, разнесут слухи по всему внутреннему кругу. Из смехотворного случая раздуют целую историю. Из Кадзуэ сделают мишень, вторую Мицуру, о чьем печальном опыте она еще не знала. Не успела я об этом подумать, как услышала:

— Ты вроде дружишь с этой… Мицуру? Может, она тоже придет?

Мицуру наверняка еще ходила на факультативные занятия, готовилась к университету. Поэтому она убежала, как только прозвенел последний звонок.

— Не-а… Она домой пошла, — сухо бросила я в ответ.

— Отличницы все такие занятые, — разочарованно заметила Кадзуэ.

— А потом, ты ей не нравишься.

Я соврала и своего добилась — Кадзуэ запнулась и опустила голову.

— Ты тоже можешь не ходить!

Кадзуэ выдержала удар. Почувствовав, что мы с Мицуру ее сторонимся, она не стала прятаться и делать вид, что ничего не замечает.

Но я тоже решила проявить характер и заявила:

— Я приду.

5

Мы сошли на маленькой станции, где была всего одна платформа, и повернули на улицу, которая оказалась точь-в-точь, как я ожидала: тихая, мирная, застроенная скромными домами. Роскошных вилл здесь не было, но и бедных жалких лачуг тоже не водилось.

У каждого участка на столбе у ворот красовалась со вкусом сделанная белая табличка, перед каждым домом устроена лужайка. Наверняка по воскресеньям отцы семейств, вооружившись клюшками для гольфа, отрабатывают на травке удары под звуки пианино, льющиеся из окон. Так здесь заведено. Я слышала, что отец Кадзуэ сарариман. Взял небось кредит на тридцать лет и свил гнездышко на задворках Сэтагая. Кадзуэ вышагивала, надувшись, — похоже, ее раздражало, что я, в общем-то, против своей воли поплелась за ней. Но пока мы шли, постепенно отошла и начала показывать местные достопримечательности:

— Вот школа, в которую я раньше ходила… А в этом старом доме живет моя учительница по музыке, я у нее училась на пианино.

Этот поход по памятным местам наводил на меня тоску, и я пропускала ее объяснения мимо ушей.

На школе, мимо которой мы проходили, заиграли часы. Пять вечера. Что это за мелодия? В школе, куда я ходила в начальных классах, часы играли то же самое. «Еду домой», кажется. Приятно вспомнить. Я стала мурлыкать мелодию себе под нос, и тут Кадзуэ остановилась у одного дома и махнула мне рукой.

— Ты чего? — спросила я сердито.

— Мой дом, — гордо ответила Кадзуэ.

Большой, выкрашенный в коричневый цвет двухэтажный дом под тяжелой черепичной крышей окружала стена из серого, местами потемневшего камня. Садик был засажен кустами и деревьями. Дом выглядел старше и гораздо симпатичнее, чем у соседей, участок тоже оказался куда больше.

Версия, что отец Кадзуэ купил этот дом в кредит, отпала. Видимо, здесь обитало уже не первое поколение их семьи. Или они его снимают. Я была очень самостоятельная и с детства разбиралась в таких делах.

— Ничего домик. Снимаете?

Мне показалось, что мой вопрос испугал ее, но она все-таки выпятила грудь и сказала:

— Мы только землю арендуем, а дом наш. Я здесь с шести лет живу.

В стене вокруг дома были проделаны ромбовидные окошки, наверное, для вентиляции. Заглянув через окошко в сад, я увидела кусты азалии и гортензии, а на земле стояли во множестве горшки с растениями.

— Ого, у вас и бонсай есть! — вырвалось у меня.

Но, приглядевшись, я поняла, что это не бонсай, а то, что дед называл «цветник для бедных»: ноготки, незабудки, маргаритки в дешевых горшках, которые выставлены у каждого цветочного магазина.

В цветнике, устроившись на корточках, возилась женщина в очках. Отгоняя рукой комаров, она ловкими, натренированными движениями сгребала сухие листья. Садовница, что ли?

— Мам!

Женщина обернулась. Я с любопытством взглянула на нее. Очки в серебряной оправе, короткие жесткие черные волосы, как у Кадзуэ, двумя острыми клинышками спускались на щеки. Узкое лицо, черты правильнее, чем у дочери.

— Твоя подружка? — улыбнулась она. Брови ее взлетели над очками, заиграли желваки. Она мне напомнила какую-то рыбу. У представительницы класса голосеменных мать — рыба? Интересно, а отец тогда кто? Любопытство разбирало меня, и я решила побыть у них, пока не придет отец. — Ну, будь как дома.

— Спасибо.

Уделив мне внимание, она с тем же выражением на лице повернулась к своим горшкам. Прием был не очень радушный. Может, она потому насупилась, что я вроде как на ужин претендую? А может, никакого дня рождения и нет? Вдруг Кадзуэ соврала? Я уже собралась было задать этот вопрос, но Кадзуэ подтолкнула меня в спину через порог:

— Заходи! — Ее по-ребячьи грубые манеры действовали мне на нервы. Кроме того, я терпеть не могу, когда меня трогают. — Ну что? Пойдем в мою комнату?

— Как хочешь.

В доме было темно, свет нигде не горел; ужином и не пахло. Гробовая тишина, не слышно ни телевизора, ни радио. Привыкнув к полумраку и приглядевшись, я обнаружила, что, несмотря на внушительный вид, внутри дом отделан листами дешевой фанеры. Кругом была безукоризненная чистота: в прихожей, на лестнице — ни пылинки. Я сообразила, в чем дело: тут во всем чувствовалась экономия.

Живя с дедом, я научилась экономить, так что такое узнавала по запаху. Здесь это выглядывало из каждой щели, но в придачу из какого-то угла сочилось что-то непристойное, чем пропитана эта привычка к экономии. Глубоко безнравственным было само стремление сэкономить, попытаться как-то устроиться за счет экономии.

К примеру, ради своего бонсая мой дед экономил на всем, даже воду в туалете спускал только на третий раз. Ругал меня из-за коробки салфеток: мол, зачем покупать, если на улице с рекламой бесплатно раздают? Доходило до того, что, когда приходили из Эн-эйч-кей[14] за деньгами, дед уносил куда-то телевизор. Газет не выписывал и не покупал, а брал у соседа с третьего этажа — с его согласия.

Тот по ночам работал охранником, и, когда приносили утренний выпуск, его еще не было дома. Дед поднимался рано, шел к охраннику, доставал из его почтового ящика газету и прочитывал первым от корки до корки. Покончив с этим делом, обязательно переписывал из раздела объявлений программу телепередач. Затем, аккуратно сложив газету, возвращал ее на место еще до того, как сосед приходил с работы. А перед своей ночной сменой охранник заносил деду вечерний выпуск и спортивную газету. Дед же в благодарность выносил у него мусор, пока тот был на работе.

И хотя дом у Кадзуэ был большой и красивый, а ее отец работал в очень известной фирме, у них, как и в нашей с дедом квартирке, все пропиталось скупостью. Почему? Зачем? Разве не удивительно?

Кадзуэ по скрипучей лестнице стала подниматься на второй этаж. Там было две комнаты. Водной — большой, что над гостиной, — жила Кадзуэ. У стены стояла кровать, посередине — стол для занятий. Вот и вся обстановка. Ни телевизора, ни радио. Все по-спартански, как в общежитии. По комнате разбросана одежда. Кровать не убрана, одеяло комком.

В книжном шкафу кое-как были расставлены учебники, книжки и тетрадки. На пустую полку Кадзуэ сунула мешок со спортивной формой. В доме и в саду такая чистота и порядок, а в этой комнате — полный бардак.

Пока я с любопытством разглядывала открывшуюся картину, Кадзуэ, не обращая на меня внимания, бросила на пол портфель и уселась за стол. Перед ней на стене были развешаны листы с лозунгами и призывами. Я стала зачитывать вслух:

— «Победа зависит от тебя!» «Верь в собственные силы!» «Вперед к намеченной цели! В школу Q.!»

— Это я налепила, когда вступительные экзамены сдала. Чтобы помнить, как поступала.

— «Большая победа!» — В моем голосе прозвучала ирония. Получилось невзначай, но Кадзуэ надула губы:

— Но я же правда много сил на это положила.

— А вот я никаких лозунгов не писала.

— Чудная ты!

— Что же во мне чудного?

— Ты всегда сама по себе, — отрезала Кадзуэ.

Разговаривать больше было не о чем. Мне тут же стало скучно, захотелось скорее домой. Я беспокоилась, как чувствует себя дед после этого звонка о матери, и жалела, что пришла: «Чего я сюда притащилась?»

Я услышала, что по лестнице кто-то крадется. Тихо, как кошка. За дверью послышался голос матери:

— Кадзуэ, детка! Можно тебя на минутку?

Та вышла из комнаты, из коридора донесся шепот. Я прижалась ухом к двери.

— Как быть с ужином? Ты же меня не предупредила, а я на нее не рассчитывала.

— Но папа же говорил, что сегодня вернется пораньше и можно привести подругу.

— А-а… Это она у вас лучшая в классе?

— Нет.

— А как она учится?

Голоса совсем стихли, уже ничего не разобрать. Что же получается? Насчет дня рождения все вранье, и Кадзуэ просто хотела показать Мицуру своему отцу? А меня использовала как приманку, чтобы заманить ее к себе. Сама же я никакой ценности для этой семьи не представляла, потому что училась так себе. Совет на тему «Как быть с ужином» окончился, и мамаша удалилась так же бесшумно, точно боялась кого-то разбудить.

— Извини, — сказала Кадзуэ, спиной закрывая дверь. — Ужинать будешь?

Я без тени смущения кивнула. Меня разбирало любопытство: что они решили на своем совете? чем будут потчевать нежеланную гостью? Кадзуэ в замешательстве стала быстро перелистывать какой-то справочник, страницы которого густо пестрели пометками.

— У тебя братья, сестры есть?

Кадзуэ махнула рукой в ответ:

— Младшая сестра. На следующий год будет сдавать экзамены в высшую ступень.

— К нам пойдет?

Кадзуэ пожала плечами:

— Способностей не хватит. Она, конечно, старается вовсю, но все равно у нее голова не так варит, как у меня. Мать говорит, что она в нее пошла, хотя сама окончила женский колледж. А говорит так из-за отца, тушуется перед ним. Нет, она правда в крутом колледже училась. А я, к счастью, пошла в отца. Он выпускник Тодая. А твой отец в каком университете учился?

— Кажется, ни в каком.

Как я и предполагала, Кадзуэ совершенно не ожидала такого ответа.

— Ну а школу-то он окончил?

— Не знаю.

Я понятия не имела, какое образование отец получил в Швейцарии. Мне об этом никто не рассказывал.

— А дед?

— Ну, он-то в школе точно до высшей ступени не добрался.

— А мать?

— Вот она вроде бы по всей программе отучилась.

— Выходит, ты их надежда?

— Надежда?

Надежда на что? Я наклонила голову и вопросительно взглянула на Кадзуэ, которая смотрела на меня как на инопланетянку. До этого момента наверняка считала, что у нас с ней одинаковые желания и потребности. Кадзуэ была не из тех, кто глубоко задумывался о том, что люди могут быть другими — не такими, как она.

— Ну ничего. Надо как следует взяться за дело. Тогда обязательно добьешься.

— Чего?

— Как чего? Успеха. — Кадзуэ в замешательстве посмотрела на висевшие на стене лозунги. — Вот я еще в начальных классах решила для себя, что обязательно поступлю в школу Q. Потому что это супер. Если нормально учиться, из школы прямая дорога в университет Q. Считай, автоматом. Вот окончу в первой десятке — и сразу на экономический. Получу дипломчик с отличием, тогда в хорошую фирму можно устроиться.

— Ну устроишься — и что?

— Что? Работать буду. Это же здорово! Сейчас такое время — женщины тоже могут себя на работе проявить. У матери не получилось, время было другое, и она хочет, чтобы я добилась того, чего сама хотела. Ее поколение… они даже после хорошего колледжа никуда не могли устроиться. Ей, конечно, страшно обидно. Говорит: «Время виновато, что я дома сижу».

Какие чувства вызывала у меня ее мать? Наверное, возмущение тем, что она что-то задавила в себе. Я вспомнила, как она возилась в саду с цветочными горшками. Снова увидела ее спину, лучше всяких слов говорившую, что это для нее работа, а не удовольствие. Не то что для моего деда, который так и порхал вокруг своего бонсая.

Снизу из коридора донесся голос — мать звала Кадзуэ. Та вышла из комнаты и через несколько минут вернулась, принеся с собой запах вареной собы.[15] В руках она держала обшарпанный поднос — на таких из кафешек развозят на мотиках заказанную еду — с двумя мисками лапши.

— Вот, угощайся. Спасибо, что пришла. Мать специально для нас заказала две собы. Давай здесь.

С каких это пор гостей потчуют таким «деликатесом»? «Ну и угощение!» — подумала я, но ничего не сказала. В конце концов, в каждом доме свои представления о гостеприимстве. У Кадзуэ в семье к еде, похоже, относились без интереса. Снова пахнуло скопидомством и мелким расчетом, накатившими на меня, когда я вошла в этот дом.

Кадзуэ притащила откуда-то стул с розовой подушкой на сиденье. Такие обычно продают в комплекте с ученической партой. Не иначе, реквизировала у младшей сестры. Она усадила меня на стул, и мы, устроившись за столом, стали громко всасывать в себя лапшу.

Дверь вдруг распахнулась, и послышался возмущенный голос:

— Ты зачем стул взяла?

Заметив меня, сестра Кадзуэ вздрогнула будто от испуга и опустила глаза. Затем покосилась на расставленную на столе собу и скорчила недовольную физиономию, мол, «а на мою долю не купили?» Сестра была меньше Кадзуэ, с длинными волосами, спадавшими на спину.

— Ко мне подруга пришла, мы и взяли. Сейчас поедим и вернем.

— А уроки я как делать буду?

— Ты что, немного подождать не можешь?

— А ты могла бы и стоя поесть.

Сестры продолжали пререкаться, не обращая на меня внимания. Когда младшая удалилась, я спросила:

— Ты сестру любишь?

— Да так. — Кадзуэ неловко пыталась подцепить палочками скользкую собу. — Она завидует, что у нее голова не так варит, как у меня. Я сдавала экзамены, а она как пить дать мечтала, чтоб я провалилась. И если контрольную плохо напишет, обязательно свалит на меня. Что я стул у нее взяла. Вот такая у меня сестра!

Кадзуэ первой доела собу, даже весь соус выпила. Мне же почему-то совершенно расхотелось есть, и я сидела, играя палочками: вынимала из бумажного конвертика и засовывала обратно — туда-сюда, туда-сюда. Я вдруг ясно представила, какое это жалкое зрелище — поедание собы в том бардаке, который царил в комнате Кадзуэ. Конечно, непорядочно так думать о доме, где тебя угощали. Но тогда я ничего не могла с собой поделать. Видно было, что комнату давно не убирали, — кругом лежала пыль, а пахло как в звериной норе. Эта ассоциация напомнила мне об утреннем звонке Юрико, рассказавшей, как в последнее время жила наша мать.

Сидела, не включая свет, в темноте, с открытыми глазами. Неужели ее тонкое нервное устройство мне передалось? Впрочем, я с удовольствием уступила бы это наследство Юрико, хотя она по сравнению со мной примитив и зациклена на своих желаниях. Нет, это я в мать пошла, уныло размышляла я.

— А у тебя есть кто-нибудь?

— Сестра. Младшая, — скорчив кислую мину от мысли о Юрико, ответила я.

Кадзуэ сглотнула. Она хотела еще что-то спросить, но я ее опередила:

— Послушай! Вы же не собирались сегодня собу заказывать. Что бы у вас было на ужин, если б я не пришла?

— Э? — Кадзуэ наклонила голову, как бы говоря: «Что за странный вопрос?»

— Да это я так. Просто любопытно.

Мне действительно было интересно, что готовит ее мать. Слепленные из грязи пирожки с мелко нарезанными листьями гортензии, стебли одуванчика, варенные в соевом соусе? Мамаша из тех, кто любит играть в дочки-матери. Оторвавшись от реального мира, занимается домашними делами, витает в облаках.

— Соба только нам и отцу. Мать сказала, что они с сестрой как-нибудь обойдутся. Мы редко в кафе заказываем. Вот соба. Триста иен, а есть нечего. Это же глупо! Но в этот раз специально для тебя заказали.

Комнату постепенно заполняли сумерки; я посмотрела на висевший посередине обитого желтой фанерой потолка светильник. Довольно убогий — такие развешивают в офисах — и с лампой дневного света. Она зажглась с тихим шуршанием, напоминающим трепет крылышек насекомого. Неживой свет обрамил лицо Кадзуэ темными тенями.

Не унимаясь, я спросила:

— А почему соба только нам и отцу?

Маленькие глазки Кадзуэ сверкнули.

— У нас в доме заведен порядок. Есть такой тест для собак: все члены семьи становятся в ряд и смотрят, к кому первому подойдет собака. Кош она выбрала — тот главный. Никаких слов не нужно, все происходит само собой, и все этому порядку подчиняются. Так решается, у кого право первому принимать ванну, есть самую вкусную еду. Первый у нас, конечно, отец. Я вторая. Раньше второй была мать, но в средней школе, когда я получила на тестах высокие баллы, это место перешло ко мне. Отец, потом я, за нами мать и сестра. Если так дальше пойдет, мать может на последнее место откатиться.

— То есть у вас место определяется по школьным тестам?

— Я бы сказала, по затраченным усилиям.

— Но это нечестно — ведь мать уже никаких экзаменов не сдает.

Вот так номер! Дочки конкурируют с матерью. Бред! Однако Кадзуэ продолжала на полном серьезе:

— Ничего не поделаешь. Мать уступала отцу с самого начала. Я понимала, что в нашей семье его не может превзойти никто, и поэтому всегда старалась учиться изо всех сил. С самого детства Отметки — это мое хобби. Я все время хотела перещеголять мать. Знаешь, она говорит, что никогда не думала о карьере, хотя в молодости у нее вроде была мечта стать врачом. Но ей отец — мой дед — не разрешил, и, потом, у нее не те способности, чтоб учиться в медицинском. Она все время об этом жалеет. Страшное дело — быть женщиной! Мать до сих пор истерики закатывает. И в самом деле, разве это справедливо? Все сваливает на то, что она родилась женщиной. Хотя я считаю, что женщина тоже может добиться многого. Только надо постараться.

Вера в собственные старания. Это уже религия какая-то получается.

— Хочешь сказать, если постараться — все получится?

— Конечно. Твои усилия будут вознаграждены.

Что-то я сомневаюсь. В женской школе Q. за свои усилия ни фига не получишь, как ни старайся. Уж так там все устроено. Разве нет? Мне хотелось сказать об этом Кадзуэ, проучить ее. Столкнись она с такой чудовищной красоткой, как Юрико, все ее старания, как бы серьезно она к ним ни относилась, пойдут прахом, будут просто смехотворны. Но Кадзуэ упрямо глазела на свои лозунги.

— Считаешь, раз отец сказал, так оно и есть?

— У нас в семье это принцип. Мать с ним согласна. И учителя в школе говорят то же самое. Значит, все правильно. — Кадзуэ уставилась на меня удивленными глазками.

— Если уж мы о матерях… Ты знаешь, что у меня сегодня случилось?

Самое время ее оглоушить. Я посмотрела на часы. Восьмой час. Пора домой.

— Одна новость — день рождения Бутончика, — рассмеялась Кадзуэ и вдруг насупилась. Не иначе вспомнила, как опозорилась на классном часе.

— У меня мать умерла, — заявила я.

От изумления Кадзуэ подскочила на стуле.

— Мать? Умерла? Сегодня?

— Ага. Точнее — вчера.

— Тогда тебе домой надо?

— Сейчас пойду. Мне бы позвонить.

Кадзуэ молча показала на лестницу. Я спустилась в темноте по скрипучим ступенькам и постучала в дверь, из-под которой выбивалась полоска света. В комнате неясно бормотал телевизор.

— Да! — послышался раздраженный мужской голос. Отец! Я отворила дверь.

В желтоватом свете скромной гостиной — ее главным достоинством были обшитые деревянными панелями стены — я увидела сестру, мать Кадзуэ и сидевшего на диване перед телевизором мужчину средних лет. Все разом повернули головы. Посуда в шкафу, стоявшем напротив двери, была самая заурядная, из супермаркета. Дешевая мебель — обеденный стол, стулья, диван с креслами — все из ДСП. Увидели бы эту картину наши школьные «друзья», вот бы поиздевались.

— Можно позвонить?

— Пожалуйста.

Маман кивнула в сторону темной кухни. У дверного проема примостился черный телефонный аппарат старой модели, с диском. Рядом помещалась картонная коробочка с надписью «Десять иен». Родители Кадзуэ с непроницаемыми лицами даже не удосужились сказать: «Не обращай внимания. Это не для тебя». Я пошарила в кармане школьной юбки и, выудив десятииеновую монету, бросила в коробку. Она глухо стукнулась о дно. Видно, гости не часто бывают в этом доме, но все равно брать деньги за телефон — плохая шутка, думала я, с трудом поворачивая заедающий диск и разглядывая восседавшую передо мной семейку Кадзуэ.

Сестра Кадзуэ, лишившаяся из-за меня стула, сидела за столом и с деловым видом что-то писала в раскрытой тетради. Маман, вытянув шею, заглядывала в ее писанину и полушепотом давала какие-то советы. Обе мельком глянули на меня и снова уставились в тетрадку. Папаша, облаченный по-домашнему — в пижаму, — смотрел какую-то викторину. Я заметила, что он включил эту программу случайно и просто глядел на экран, без всякого интереса. Ноги его нервно подергивались. На вид лет сорок пять — пятьдесят. Невысокий, с багровой физиономией и редеющими волосами. Его запросто можно было принять за откормленного деревенского мужичка. Он меня разочаровал. Я жила с дедом-японцем, но из-за того, что отец у меня иностранец, меня всегда очень интересовало, какие отцы японцы. Особенно хотелось посмотреть на отца Кадзуэ, хозяина семьи, которого все так уважали. И вот пожалуйста: обыкновенный смурной дядька. Ну и ну!

После нескольких гудков я услышала щелчок — взяли трубку.

— Дед, ты?

— Где тебя носит? — Это был не дед, а его подруга-страховщица. — У нас тут такие дела! У деда вечером поднялось давление, он сейчас в постели. А все из-за того, что отец и сестра там, в Швейцарии, поссорились, звонили несколько раз. Такой шум подняли! Твой дед — золотой человек! Они вроде успокоились, а ему плохо стало. А тут еще тебя нет. Мы с ума сходим!

— Извините. Как он себя чувствует?

— Нормально. Мне позвонил управдом, я сразу прибежала. Он успокоился и тут же уснул. С матерью-то какое несчастье! Вот для таких случаев и нужна страховка. Вот и вам бы надо… Говорят же, со стороны виднее.

Разговор затягивался, поэтому я торопливо пробормотала:

— Еду. — Из Сэтагая к нам добираться долго, на другой конец Токио.

— Сколько тебе ехать? — спросила страховщица.

— Часа полтора.

— Тогда позвони сестре, перед тем как выходить.

— Юрико? К чему такая спешка?

— Ей в похоронное бюро надо. Она очень торопилась. Сказала, обязательно хочет с тобой посоветоваться.

— Но я сейчас в чужом доме.

— Ну и что? Скажи, что заплатишь за международный звонок. Когда приедешь, уже поздно будет звонить.

— Ладно.

Из-за чего отец и Юрико могли поругаться? Не иначе у них в Швейцарии произошло что-то ужасное. Я обернулась к матери Кадзуэ.

— Извините, можно позвонить за границу, в Швейцарию? Это очень срочно.

— А что случилось?

Ее глаза настороженно сузились за стеклами очков.

— У меня мать умерла вчера ночью, и сестра просила ей позвонить.

Шокированная маман посмотрела на отца. Тот резко обернулся. Какие у него глаза! Уголки чуть приподняты, а сами сверкают так, что просто парализует. В них высокомерие, они внимательно изучают объект — чтобы раздавить его. Я чувствовала, как они пристально рассматривают и оценивают меня, ребенка. Не желая уступать его взгляду, я выпятила грудь. Да, в отце Кадзуэ — та же воля, что у меня и Мицуру. Недобрая, дурная воля. Но более высокого уровня, чем у нас. Навязчивая, хитрая. Блестящая. Отец оказался единственной привлекательной личностью в семье Кадзуэ. Послышался его хриплый притворно-ласковый голос:

— Ужасно! Пожалуй, лучше звонить через оператора. Так сразу понятно будет, сколько платить за звонок. Для всех удобно.

— Хорошо.

Мой отец взял трубку первым. Он еще не пришел в себя.

— Это какой-то бред! Кошмар! — Это слово он произнес по-английски. — К нам явилась полиция и стала задавать мне разные вопросы. Сказали: странно, что ваша жена умерла, когда вас не было дома. Что же тут странного?! Ведь она совсем сдвинулась. Я-то тут при чем? Я разозлился и стал себя безопасить. Ужасный был разговор! Кошмар! — Опять по-английски. — Очень печально и тяжело, но еще хуже быть под подозрением.

— Не безопасить, а защищаться, оправдываться. Так, наверное?

— Что?

— Ничего. Проехали. А почему они тебя подозревают?

— Я не желаю об этом говорить. Не хочу обсуждать такое с дочерью. В четыре часа придет следователь. Знаешь, как я разозлился на них!

— А похороны когда?

— Послезавтра, в три часа.

Отец едва успел закончить фразу, как я услышала голос Юрико.

Трубку, что ли, у него вырвала? Я услышала, как он выругался по-немецки.

— Это я! Завтра сразу же после похорон вылетаю в Японию. С ним больше невозможно. У его турчанки, видите ли, выкидыш от шока, и он привез ее сюда. Маму еще даже не похоронили! Она еще здесь лежит! Я полиции все выложила. Сказала, что эта его девка больше всех виновата в маминой смерти. Пусть следователь разбирается. Так им и надо!

— Ну что ты устраиваешь?! Кому нужен весь этот концерт?

— Да, устраиваю! А он что делает?!

Юрико зарыдала. Видно, за несколько часов, что прошли с нашего утреннего разговора, они там вдрызг разругались.

— Мать умерла скоропостижно, отец тоже в шоке. Это же понятно. Пусть кого хочет в дом приводит, а ты держи себя в руках. Надо же кому-то его поддержать.

— Ты что говоришь-то?! Совсем с ума сошла?! — взъярилась Юрико. — Мама умерла, а тебе до лампочки! Тебя бы на мое место, сразу поняла бы, что к чему. Тебе на все наплевать! Мама руки на себя наложила, и он сразу ей замену нашел. А через несколько месяцев они нас братиком или сестрой осчастливят! Мама умерла, потому что он другую завел. Это все равно что сам убил. Или его любовница убила. Больше знать его не хочу!

Пронзительный голос Юрико, преодолев десять тысяч километров, просачивался из черной телефонной трубки и разносился по мрачной комнате.

— Мать умерла не от этого. У нее были свои причины. — Я фыркнула: — «Знать его не хочу!» А деньги у тебя есть? Наверняка нет. Где ты в Японии жить собираешься? Как будет со школой?

Юрико не должна возвращаться в Японию. Ни за что. Но какого черта папаша так себя ведет? Мать умерла, а он в тот же день притащил в дом беременную подружку. Такого фортеля я от него не ожидала. Тут я вспомнила про хозяев: они сидели, затаив дыхание и не сводя с меня глаз. Я встретилась с осуждающим взглядом отца Кадзуэ: «Это что за разговоры в моем доме!» — и поспешно закончила разговор:

— Ладно, закругляемся. Потом поговорим.

— Нет уж! Мы должны сейчас все решить. С минуты на минуту явится полиция. Мне надо ехать вместе с ними — везти маму в похоронное бюро.

— О Японии забудь! Нечего тут тебе делать! — закричала я.

— Какое у тебя право мне приказывать?! Я еду.

— Куда?

— Без разницы. К тебе нельзя — попрошусь к Джонсонам.

— Сколько угодно. Давай, действуй.

— Ну ты и зараза. Только о себе думаешь.

Джонсоны! Придурковатая семейка. Как раз то, что надо Юрико. У меня будто гора с плеч свалилась. Если она поселится у них, видеться нам не придется, а раз так, пусть делает что хочет — возвращается или остается в своей Швейцарии. Мне наплевать. А я буду и дальше тихо-мирно жить с дедом.

— Позвони, когда прилетишь.

— Тебе же до меня никакого дела нет. Свинья ты!

Уловив краем уха последние слова Юрико, я быстро положила трубку. Разговор занял минут десять. Отведя глаза, семейка Кадзуэ с нетерпением ждала, когда позвонит оператор и скажет, на сколько я наговорила. И дождалась. Не успела я протянуть руку к трубке, папаша с неожиданной прытью подскочил к аппарату.

— Десять тысяч восемьсот иен. Позвонила бы после восьми — вышло бы дешевле. У них с этого часа пониженный тариф.

— Извините, у меня с собой мало денег. Завтра я Кадзуэ передам.

— Да уж будь добра, — по-деловому отрезал папаша.

Я поблагодарила и вышла из комнаты в темный коридор. Передо мной была лестница. Я посмотрела на нее, и вдруг у меня за спиной скрипнула дверь. То был отец Кадзуэ. Через оставленную щель из комнаты в коридор пробивалась узкая длинная полоска света. Оттуда не доносилось ни звука. Его родня затихла — видно, горела желанием послушать, о чем мы с ним будем говорить. Оказалось, что он ниже меня. Папаша сунул мне в руку бумажку — откровенное напоминание, сколько я должна за телефон. 10 800 иен.

— Хочу тебе кое-что сказать.

— Да?

Его глаза засверкали еще ярче; их обладатель словно хотел подчинить меня своей воле. В голове у меня поплыл легкий туман. Для начала он решил ко мне подольститься:

— Ты, видимо, толковая девушка, раз тебе удалось пробиться в школу Q.

— Наверное.

— Много занималась?

— Не помню.

— Вот Кадзуэ, например, вся в учебе. С самого первого класса. К счастью, ума ей не занимать, ей нравится учиться. Она многого добилась, но ведь на учебе свет клином не сошелся. Она же девушка. Мне хочется, чтобы она выглядела как надо. В этой школе следует быть более женственной, что ли. Пусть хотя бы попробует. Она изо всех сил старается оправдать мои ожидания. Молодчина! Скажешь, она мне дочь, вот я ее и расхваливаю? Нет. Я говорю с тобой так откровенно, потому что мои дочери… Есть такое, чего они боятся. А ты по сравнению с ними… В тебе чувствуется какая-то свобода, уверенность. Я работаю в крупной компании и хорошо разбираюсь в людях. Сразу вижу способности в человеке, его сильные стороны.

В окружавшем нас полумраке я рассеянно смотрела на отца Кадзуэ. В голове боролись две противоположные мысли: с одной стороны, я понимала, что этот человек подчиняет меня своей логике, своим представлениям о морали, — но в то же время думала, а не принять ли то, что он мне навязывает? Я терпеть не могла жить по чужой указке и никогда так не жила, но в голове мелькала мысль: вдруг все-таки в этом что-то есть?

— Чем твой отец занимается?

Отец Кадзуэ оценивающе наблюдал за мной краем глаза. Наверняка его не впечатлит, чем занимается мой отец, подумала я и соврала:

— В швейцарском банке работает.

Его глаза вспыхнули:

— В каком? «Суисс Юнион» или, может, «Суисс Кредит»?

— Он просил никому не говорить.

Банковские дела для меня — темный лес, я смутилась, но надо было не попасть впросак. Отец Кадзуэ фыркнул, кивнув, хотя на его лице и промелькнуло что-то похожее на уважение. Не почувствовал ли он себя ничтожеством перед авторитетом швейцарского банка? Наш разговор, как ни странно, доставлял мне удовольствие. Да-да. Вы будете смеяться, но я почти слово в слово повторила то, что всегда говорил об отце мой дед-аферист. То есть подстроилась под нравственные критерии собеседника. Не было человека, который бы лучше его знал, что имеет хотя бы какую-то ценность, а что не заслуживает внимания. Я раскаивалась, что соврала. В конце концов, тогда мне было всего шестнадцать. Я не знала, в какой компании работал отец Кадзуэ, чем он там занимался, и со страхом думала, с какой легкостью он связывал ребенка логикой, по которой жила его компания, извращенными представлениями взрослых.

— Я слышал, это ты подговорила Кадзуэ высказаться насчет ваших клубов и секций?

— Я не подговорила, а просто предложила.

Военная хитрость не удалась — попытка оправдаться на него не подействовала.

— Кадзуэ все воспринимает всерьез и изо всех сил старается добиться своего. Наивная девчонка: что ей скажешь, то и делает. И ты это знала, да? Но контролирую ее только я. Ты можешь быть свободна.

Похоже, он видел меня насквозь. Как-то незаметно между нами развернулась борьба за влияние над Кадзуэ.

— Но вы же не знаете, как у нас в школе все устроено, — и какие у нас с Кадзуэ отношения, тоже не знаете. Зачем же вы так говорите? — решительно парировала я.

— Вы что же, дружите?

— Дружим.

— Пусть так, но ты нам не подходишь. Мы, конечно, сожалеем, что у тебя умерла мать, однако, насколько я слышал, обстоятельства ее смерти не совсем обычны. Я выбрал для Кадзуэ школу Q., потому что знал: тут ошибки быть не может. Думал, Кадзуэ обзаведется здесь хорошими подругами. Она же здоровый ребенок из нормальной семьи.

Он имел в виду, что моя семья не нормальная. И мы с Юрико, значит, не здоровые. Интересно, что бы он сказал, приди к ним Мицуру?

— Я думаю, вы не правы. Понимаете…

— Не надо больше слов. Довольно, — резко перебил меня отец Кадзуэ.

Его миндалевидные глазки гневно засверкали. Его гнев был направлен не на стоявшего перед ним ребенка, а на чужую силу, угрожавшую его дочери.

— Конечно, дружба с такой, как ты, станет для Кадзуэ хорошим уроком. Она больше узнает о жизни. Но ей это слишком рано; с твоей семьей ее ничто не связывает. У меня еще одна дочь есть. Так что ты к нам больше не приходи.

— Понятно.

— И не обижайся на меня. — Он заискивающе улыбнулся. Наверняка строит на работе такие же рожи своим сотрудницам.

— А я и не обижаюсь.

Тогда я впервые получила такой категорический отлуп от взрослого. «Мы в тебе не нуждаемся…» Конечно, это был удар, но я понимала, что отец Кадзуэ привык так выражать свои мысли. За этим стоял его мир, скрывавшийся под маской патриархальности. Меня совершенно не волновало, правильно ли то, что он говорит, или неправильно, задевает меня это или нет. Удивляло другое — есть человек, который реализует ценности этого мира у себя дома.

Мой отец был в Японии в меньшинстве и не мог распространить свой авторитет на окружающий мир. Дедом, мелким жуликом, я вертела, как хотела. Волей-неволей выходило так, что представлять нашу семью в среде обитания приходилось матери. Однако дома она почти не имела влияния, уступая во всем отцу. Поэтому отец Кадзуэ произвел на меня впечатление. Этот человек выдавал за нерушимые ценности твердолобую упертость, ничтожность и абсурдность общества, в котором вращался. Он не особо верил в эти самые общественные ценности и прочую ерунду, но сознательно взял их на вооружение, чтобы выжить. Отец Кадзуэ наверняка не ломал себе голову над тем, что творится в школе Q. Не обращал на это внимания. Взгляды общества были его оружием, и весь он как бы предназначался для внешнего употребления. Его не волновало, насколько это жестоко по отношению к Кадзуэ. Эгоист до мозга костей! Это было абсолютно ясно даже такой девчонке, как я.

Однако Кадзуэ, ее мать и сестра, похоже, совершенно не замечали его мыслей, намерений, не обращали внимания, какими приемами он пользуется. Вот какое ощущение во мне осталось — и я знала, что в этом понимании превосхожу Кадзуэ. Ее отец трансформировал недобрые помыслы, которые мы с Мицуру взращивали в себе, обкатал их, сделав более понятными, и пользовался ими, чтобы защитить свою семью. Защищая семью, он защищал самого себя. В этом смысле нельзя было не позавидовать Кадзуэ, что у нее такой сильный отец. Она зависела от него на сто процентов и жила с полной уверенностью в непогрешимости его ценностей и принципов. Думая сейчас об этом, я понимаю, что власть, которую он имел над ней, была своего рода формой контроля над сознанием.

— Вот такие дела. Можешь идти, и будь осторожна.

Я поднималась по лестнице, и мне казалось, будто отец Кадзуэ подталкивает меня в спину. Проводив меня взглядом, он вернулся в комнату и громко хлопнул дверью. Мрак в коридоре сделался еще гуще.

— Долго же ты звонила!

Кадзуэ явно меня заждалась. Она боролась со скукой, рисуя что-то за столом. Заглянув в тетрадь, я увидела отплясывавшую девчонку в мини-юбке с помпонами в руках. Кадзуэ тут же закрыла рисунок рукой. Прямо как ребенок.

— Он разрешил позвонить по международной. — Я показала Кадзуэ «счет», который выписал мне ее отец. — Деньги завтра отдам.

Она мельком взглянула на бумажку:

— Ого! Дороговато. Послушай, а от чего умерла твоя мать?

— Руки на себя наложила. В Швейцарии.

Кадзуэ опустила голову. Какое-то время она, казалось, искала подходящие слова, но затем решительно подняла на меня взгляд.

— Это ужасно, я знаю, но я даже как-то тебе завидую.

— Почему? Хочешь, чтобы твоя мать тоже умерла?

Кадзуэ отвечала тихо, почти шепотом:

— Я ее терпеть не могу. Я недавно заметила, что в последнее время она ведет себя не как мать, а как его дочка. Неслабо, да?! А у отца только на дочерей надежда, ты же знаешь. Куда она лезет?

Кадзуэ прямо-таки распирало от радости: еще бы, только она способна оправдать отцовские надежды! Кадзуэ — паинька, послушная девочка. Послушная, будет делать все, чтобы папа был доволен. Верная его сторонница.

— Тогда ему и одной дочки хватит?

— Угу! Мне тоже сестра не нужна.

Я невольно улыбнулась. Наша семья далека от того, чтобы считаться нормальной. Это я знала и без отца Кадзуэ. И слепо верившей в него дочери такого было не понять.

Только я вышла из их дома на темную улицу, сзади кто-то схватил меня за плечо. Опять он.

— Ты сказала неправду. Ни в каком швейцарском банке твой отец не работает. Ты солгала мне?

Свет уличного фонаря тускло мерцал в его глазках. Видно, ему Кадзуэ сказала. Я застыла перед ним, не в состоянии вымолвить и слова. В глубине души я жалела, что из любопытства вообще пришла к ним. Стояла и думала: какая же я дура, что решила испытать на себе его влияние.

— Лгать нехорошо. Я за всю жизнь ни разу не сказал неправду. Ложь — враг общества. Ты поняла? Не приближайся больше к Кадзуэ, если не хочешь, чтобы я сообщил в школу.

— Я все поняла.

Бьюсь об заклад, что он буравил взглядом мою спину, пока я не повернула за угол. Четыре года спустя отца Кадзуэ хватил удар, и он перенесся в мир иной. Так что наша случайная встреча оказалась первой и последней. После его смерти судьба перестала улыбаться их семье. Я стала свидетельницей хрупкого семейного счастья, до того как оно начало рушиться. И я до сих пор чувствую взгляд отца Кадзуэ, засевший во мне, как пуля. В душе остался незаживающий шрам. Его нанесло мне то самое общество, которое олицетворял этот человек.

Через неделю снова позвонил отец. Он сообщил, что мать похоронили в Берне и все прошло нормально.

Что касается Юрико, она ушла в подполье — ни слуху ни духу. Я уж было обрадовалась: не иначе как ее план вернуться в Японию сорвался, но как-то вечером, когда стояла жара, будто уже наступили летние каникулы, раздался звонок, которого я меньше всего ожидала услышать. Масами, жена Джонсона. Последний раз мы виделись три года назад, когда ездили в нашу горную хижину.

— Здравствуй, деточка! Это я-а-а… Масами Джонсон! Давненько я тебя не слышала!

У нее была манера растягивать слова и произносить «с» на иностранный манер, пришепетывая. От одного ее голоса у меня по рукам побежали мурашки.

— Да, действительно.

— Я и не знала, что ты здесь одна! Что же ты не сказала? Я бы тебе с удовольствием помогла. Нельзя же так отдаляться! Какой ужас с вашей мамой! Мистер Джонсон тоже очень переживает. Мы вам так сочувствуем!

— Ага! Спасибо, — с трудом выдавила из себя я.

— Я звоню по поводу Юрико. Ты слышишь? — Она резко перешла к делу.

— А что такое?

— Юрико будет жить у нас. Пока учится в школе. У нас есть свободная комната, и мы ее любим. С тех пор, когда она была еще совсем детка. Надо будет устроить ее здесь в школу. Она хочет в твою. Я навела справки в школе Q. насчет того, какие у них требования для тех детей, кто возвращается из-за границы, — и они согласились ее принять. Можешь порадоваться за сестру. Здорово, правда? Будете учиться вместе! Мистер Джонсон тоже обрадовался. Школа очень хорошая, и недалеко от нашего дома.

Какого черта! Я потратила столько сил, чтобы избавиться от Юрико, и теперь она опять лезет в мою жизнь, как чума!

У меня вырвался стон отчаяния. Ведь она тупая как пробка, но благодаря ее красоте к ней всегда особое отношение. Везде, и в школе Q. — тоже.

— А где она сейчас?

— Здесь, у нас. Подожди, сейчас я ей передам.

— Алло! Сестренка? — тут же послышался голос Юрико. Он звучал беззаботно, совсем не так, как через несколько часов после самоубийства матери. Видно, Джонсоны ублажали ее как могли, и она купалась в роскоши в их шикарном коттедже в Минато.

— Ты переходишь в нашу школу?

— Ага! С сентября. Вместе будем учиться.

— Когда ты приехала?

— Хмм… Неделю назад. А отец жениться собрался, — сообщила она как бы между прочим, без гнева, раздражения или какого-то иного чувства, как бы давая понять: главное — чтобы мне было хорошо. — Как там дед?

Не выпуская трубку из рук, я обернулась. Дед возился со своим бонсаем, не замечая ничего вокруг. Он уже пришел в себя после смерти матери.

— С ним все в порядке.

— Мм… — без всякого интереса промычала в ответ Юрико. — Слава богу, что я не поехала к вам. Лучше буду здесь стараться.

Стараться она будет! Как же, как же! Мне стало тошно от этого разговора, и я бросила трубку.

6

Все, что я вам рассказала, произошло на самом деле. Я сама этому свидетельница. В моей памяти живут и Юрико, и Кадзуэ, и ее отец. Конечно, это взгляд только с одной стороны, но что поделать? Других рассказчиков нет в живых, осталась я одна — жива-здорова, работаю в муниципальном управлении. У деда, как я говорила, болезнь Альцгеймера, он бродит где-то в своей Шангрила без времени и пространства и не помнит, как сходил с ума по бонсаю. Любимые дубы и сосны он частью продал, остальные засохли и оказались в мусорном ящике.

Заведя речь о бонсае, я вспомнила одну вещь, о которой забыла упомянуть, когда рассказывала о семье Кадзуэ. Как я говорила, в тот день, когда умерла мать, я пошла в гости к Кадзуэ, а ее отец меня выставил. Я им задолжала 10 800 иен за телефон.

С собой у меня таких денег не было, и я пообещала вернуть их на следующий день. Но с этим вышла незадача. На карманные расходы мне полагалось три тысячи иен. Из этой мелочи почти все уходило на тетрадки и книги. Отец платил за мое обучение и еще каждый месяц присылал по сорок тысяч, которые я целиком отдавала деду — у нас же с ним общее хозяйство. Хотя дед, конечно, разбазаривал мои деньги — покупал бонсай и всякую ерунду для ухода за ним. Как бы там ни было, я и подумать не могла, что международные звонки стоят так дорого, и по дороге домой ломала голову, как бы расплатиться.

Когда отцу было надо, он сам звонил из Швейцарии, но случалось это не часто, и вообще мы с дедом телефоном пользовались мало. Попросить отца прислать денег? Сразу они не придут, только через несколько дней. Оставалось только занять у деда. Но когда я пришла домой, он спал, храпел на всю квартиру. Видно, поднялось давление, и лег. В квартире была соседка-страховщица. Услышав мой рассказ, она стала меня укорять:

— Десять тысяч восемьсот иен? А почему ты не заказала оплаченный вызов? Отец бы там заплатил.

— Вы же сами сказали, чтобы я из гостей позвонила. Помните? Я не знала, что так можно звонить, а вы меня не предупредили.

— Ну ладно. — Страховщица выдохнула в сторону дым сигареты, чтобы не попал мне в лицо. — И все же это ужасно дорого. А кто говорил с оператором об оплате?

— Отец семейства.

— А вдруг он соврал? Взял и обманул: девчонка, чего она понимает. Но даже если не обманул… Нормальный человек бы тебя пожалел — все-таки мать умерла — и никаких денег бы не взял. Ведь похороны и все такое… Я, к примеру, так бы и сделала. По-человечески. Хотя все от характера зависит.

Страховщица была жадновата, и у меня были большие сомнения насчет того, что она когда-либо кого-то облагодетельствовала. И все же ее слова посеяли сомнения в моей душе. Неужели он и вправду соврал? Хотя в любом случае доказательств у меня не было. Я достала из кармана смятый листок, на котором отец Кадзуэ записал мой долг. Соседка вцепилась в него толстыми пальцами. Она злилась все сильнее.

— Надо же! Сунуть такое ребенку! У нее трагедия: мать скоропостижно… дед слег. Человек умер, а он!.. Где работает этот тип? У вас в школе родители — сплошные богачи. Дом у них, наверное, ничего себе?

— Не знаю я, где он работает. Сказал, что в какой-то большой фирме. И дом у них что надо.

— Он что, из-за каждой иены трясется? У богатых такое бывает.

— Да вроде нет. — Я вспомнила пропитавший дом Кадзуэ дух экономии и расчета и покачала головой.

— Значит, это задрипанный сарариман, у которого денег больших нет, а строит из себя богатого. А если не так, тогда он просто бессердечный крохобор!

Придя к этому заключению, страховщица быстро собралась и удалилась, видно испугавшись, что я могу попросить в долг. Почувствовав, что она уходит, дед заворочался в постели и пробормотал:

— Как же я один останусь? Не бросайте меня.

Что получается? Мать бросила нас с Юрико, оставила мне все проблемы и быстренько убралась на тот свет. Юрико прикатит в Японию, и я теперь должна платить за телефон. Меня разбирала злость, и я, скомкав листок, запустила им в стену.

На следующее утро в классе Кадзуэ тут же напомнила, что я им задолжала:

— Отец просил передать, чтобы ты не забыла про деньги.

— Извини. Можно завтра? Завтра обязательно.

Помню, как в ее глазах мелькнуло сомнение. Она не верила мне. Как и ее отец. А они честно со мной поступили? Не уверена. Но долг есть долг. Деньги надо возвращать. Ситуация — не позавидуешь. После уроков я быстро побежала домой и выбрала из дедовых бонсаев один, небольшой, чтобы можно было переносить. Это была нандина, дед ею страшно гордился: «Погоди, увидишь, какие по зиме на нем будут красивые красные ягоды. Редкий цвет». Растение в горшке, покрытом слоем тусклой голубой глазури, торчало из плотного зеленого мха.

На мое счастье, дед с головой ушел в телевизор — показывали сумо. Тихонько взяв бонсай, я вышла из квартиры, села на велосипед, поставила горшок в корзину у руля и, накручивая педали, помчалась в «Сад долголетия».

Уже смеркалось, сад закрывался. У входа, провожая посетителей, стоял наш знакомый опекун-инспектор. Увидев меня с горшком, он удивился.

— Здравствуйте! Я хотела спросить: вы не купите бонсай?

Я поймала на себе его недовольный взгляд.

— Это дед тебя попросил?

Я покачала головой. Он ухмыльнулся. Я поняла, что ему хочется отомстить деду.

— Ну что же, я хорошо заплачу. Пять тысяч.

Расстроенная этим предложением, я показала ему два пальца.

— Я хотела бы двадцать. Дед говорит, это очень хороший бонсай.

— Он столько не стоит, детка.

— Ладно. Тогда я обращусь в другое место.

Дедов надзиратель тут же удвоил цену. Горшок наверняка стоил больше. Я сделала вид, что обдумываю его предложение, а он, вымолвив вкрадчиво:

— Тяжелый, наверное, — обхватил своими руками мои, державшие горшок.

Ощущение от его ладоней было необычным — они оказались твердыми и гладкими, как полированная кожа.

В отвращении я непроизвольно разжала руки, горшок ударился о камень и разлетелся на куски. Ветки нандины растопырились во все стороны. Убиравшийся в саду парень-подсобник удивленно посмотрел на нас. Старик нагнулся и, растерянно поглядывая на меня, принялся собирать рассыпавшиеся осколки.

В итоге я получила за разбившийся горшок тридцать тысяч. Я отдала долг за телефон, а оставшиеся деньги решила отложить на непредвиденные расходы. В школе Q. часто устраивали какие-то праздники, дни рождения, надо было скидываться на эти мероприятия, и никого это не беспокоило. Так что этот запас мне был нужен для самообороны. Спросите: а что же дед? В тот день он ничего не заметил, а на следующий уже был как огурчик, будто начисто забыл о матери. Утром, как обычно, вышел на балкон полюбоваться на свой сад, и я услышала оттуда душераздирающий крик:

— Моя нандина! Куда ты подевалась?

Я собирала бэнто, делая вид, что поднятая тревога меня не касается. Дед влетел в тесную комнату и стал тыкаться во все углы, надеясь отыскать свое дерево. Открыл шкаф, заглянул на антресоли, сунул нос даже в шкафчик для обуви.

— Нигде нет! Ах ты, мой дорогой! Куда подевался? Покажись! Прости меня, дурака! Я за тобой плохо ухаживал. Не обижайся. Дочка вот умерла. Такая беда свалилась! Извини, извини! Ну где же ты? Не дуйся на меня.

Дед метался по квартире как сумасшедший, пока не скис. Плечи его опустились, глаза смотрели в никуда.

— Неужто она его с собой забрала?..

Дед был мастер обводить других вокруг пальца, но ему и в голову не могло прийти, что так же мог поступить с ним и кто-то из близких — он не подозревал ни меня, ни страховщицу, ни своего приятеля-охранника. Нечистая комбинация с бонсаем сошла мне с рук. Можно спокойно отправляться в школу. Вот так я сходила в гости к Кадзуэ.

При всем том неожиданное самоубийство матери окончательно разбросало нашу семью. Я жила с дедом, Юрико обосновалась у Джонсонов, отец остался в Швейцарии, заведя со своей турчанкой новую семью. После смерти матери Япония для отца перестала существовать. Позже я с удивлением узнала, что турчанка была лишь на два года старше меня. Вроде бы родила трех детей, все мальчики. Старшему сейчас двадцать четыре; говорят, футболист, играет в каком-то испанском клубе. Мы никогда не виделись — футбол меня не интересует, это совершенно другой мир.

Однако в моем воображаемом мире все мы — я, Юрико и наши сводные братья — плещемся в соленых волнах лазурного моря. Передо мной встают картинки кишащего жизнью кембрийского Бёрджеса, где царит красавица Юрико — и жрет всех подряд. Настоящий Anomalocaris! Предок ракообразных, такая тварюга со здоровенными клешнями, как у омара. А наши братишки с густыми черными бровями (восточная кровь, никуда не денешься) — это насекомые, что копошатся в иле, а может, дрейфующие в водной толще медузы. А кто я? Конечно же, Hallucigenia. Она ползает по морскому дну, ощетинившись семью парами шипов. На щетку для волос похожа. Hallucigenia — хищница? А я и не знала. Мертвечиной питается? Ну что ж, мне это в самый раз. Ведь я живу, оскверняя память умерших.

Как сложилось у меня с Мицуру? Она, как и планировала, поступила в Тодай на медицинский. Но потом ее жизнь пошла совсем в другом, непредсказуемом направлении. Мицуру здорова, с этим все в порядке, но… сейчас она в тюрьме. На Новый год присылает мне исчирканные цензурой открытки, но я ни разу ей не ответила. Хотите, чтоб я рассказала? Обязательно, только давайте все по порядку.

Несколько дней назад произошло странное событие. Я никому не хотела о нем говорить, но раз уж начала — надо все выкладывать.

Это случилось примерно за неделю до суда. Два преступления были сведены в «дело об убийствах в квартирах». Сначала журналюги навалились на «дело Кадзуэ», подняв шум вокруг «убийства офис-леди из преуспевающей фирмы», но когда заговорили о том, что Чжан убил еще и Юрико, отношение газетчиков изменилось. И хотя Юрико убили первой, она была всего-навсего немолодой проституткой, поэтому ее дело никто раздувать не захотел.

Бюро погоды сообщило, что на Токио надвигается тайфун, хотя для них не сезон. Денек выдался шумный — теплый шквалистый ветер с воем метался по городу. Из окна офиса в муниципальном управлении я видела, как порывы ветра раскачивают платаны, грозя оставить их без листьев. Велосипеды на площадке перед зданием валились друг на друга, как косточки домино. Настроение было какое-то нервное, агрессивное, внутри закипало раздражение — видно, погода действовала.

Как обычно, я заняла свое место у окошка на запись детей в детские сады. Посетители до меня еще не добрались, и я была предоставлена сама себе. Раздумывала, как бы успеть домой до того, как обрушится тайфун. Тут перед моим окошком возникла женщина в скромном пепельно-сером костюме, явно от портного, и очках от дальнозоркости, в серебряной оправе. Седеющие волосы собраны в пучок. На вид ей было лет пятьдесят пять. Степенными манерами напоминала немку. Я привыкла видеть у своего окна молодых мамаш с детьми и, подумав, что женщина пришла посоветоваться насчет устройства внуков в детсад, равнодушно спросила:

— Чем могу помочь?

Женщина фыркнула, показав на секунду зубы. Что-то в ней было знакомое.

— Ты меня не узнаешь, деточка?

Я взглянула на посетительницу внимательнее, но имени так и не вспомнила. У нее была темная кожа, абсолютно без косметики, на губах — ни следа помады. Женщина в возрасте, ненакрашенная рыба. Ничего выдающегося. Понятно, что я сразу не сообразила, кто передо мной.

— Это я — Масами. Масами Джонсон.

Я так и ахнула. Никогда бы не сказала, что Масами превратится в такую простушку. Масами, которую я помнила, всегда выглядела ярко, выделялась на общем фоне. Носила бриллианты в горном захолустье, на лыжах каталась с ярко накрашенными губами. Напялила на Юрико свою пушистую белую мохеровую шапку. Пугала маленьких детей, разгуливая в дизайнерской майке с мордой леопарда на груди. Бросала английские словечки, нарочито щеголяя произношением. А теперь вот пришла узнать про детский сад? Стараясь скрыть замешательство, я достала регистрационную книгу.

— А я и не знала, что вы здесь живете.

— Да нет, — серьезно отвечала Масами. — Я живу в Йокогаме. Ведь я снова вышла замуж, ты знаешь?

Значит, они с Джонсоном развелись? Кто бы мог подумать. Я и представить не могла, что когда-нибудь снова встречусь с Масами или ее мужем. И желания такого у меня не было.

— Я не знала. Когда же вы разошлись?

— Да уже лет двадцать. — Она достала стильную карточку из серебряной визитницы и вручила мне. — Вот чем я сейчас занимаюсь.

На карточке было написано: «Частные уроки английского языка. Координатор-консультант». И вместо Масами Джонсон — Масами Басами.

— Я вышла за иранца. У него торговая фирма. А я, пользуясь старыми связями, занялась организацией уроков английского. Интересная работа, скажу я тебе.

Сделав вид, что изучаю визитку, я пыталась сообразить: зачем ее принесло сюда спустя двадцать шесть лет? Да еще в такой день. Черт знает! А Масами смотрела на меня и ностальгически улыбалась.

— Как давно мы не виделись, деточка! Последний раз говорили, когда Юрико тебе звонила. Помнишь? Сказать, что ее приняли в школу. Больше двадцати лет прошло!

— Да, похоже на то.

— Ну как ты живешь?

— Ничего, спасибо, — дипломатично ответила я и горько подумала: «А чего — ничего?» К чему это вдруг она здесь появилась? Во всяком случае, вряд ли рассказывать мне, чем занимается. Уловив в моем тоне плохо скрытую подозрительность, Масами наконец выпалила:

— После того как мы расстались, Джонсон покатился под гору. Такие операции на бирже проворачивал и до чего дошел? До никчемного учителишки английского. А потом еще Юрико убили…

Голос Масами удивил меня. Он дышал ненавистью. Я бросила на нее недоуменный взгляд, а она продолжала:

— А ты не знала, деточка? Мы с Джонсоном развелись из-за Юрико.

Мне вспомнилось лицо Джонсона, сидевшего у камина у них на даче. Он решил побаловать маленькую Юрико (та еще училась в начальной школе) и посадил ее себе на колени. Всегда серьезный, даже на прогулке в горах, такой стройный, красивый и строгий. В вылинявших джинсах, с взъерошенными каштановыми волосами. Однако рядом с Юрико даже его почти совершенный облик казался недоделанным. Я вдруг представила, какой бы получился ребенок, если бы их кровь смешалась. Такой прелестный, такой славный — у меня даже сердце захватило. Юрико уже не было на свете, но она по-прежнему цепко держала меня. Невыносимое чувство!

Заметив мою скрытую неприязнь, Масами сказала:

— Ты действительно ничего не знаешь. Я так ее любила, так к ней относилась… И за все хорошее — нож в спину! Это было такое потрясение, я даже какое-то время лечилась в психиатрической клинике. Сколько сил отдала, чтобы устроить ее в школу Q. Каждый день готовила бэнто, самое лучшее, чтобы ей перед одноклассницами не было стыдно. Денег ей отец переводил не много, и я всегда ей давала на карманные расходы. А за группу поддержки сколько пришлось заплатить! Хотела бы я вернуть эти деньги.

Так вот, оказывается, в чем дело! Неужели она с меня их рассчитывает получить? Я растерянно опустила голову, стараясь не встречаться с ней взглядом.

— Мне очень жаль, что так вышло.

— Ну что ты! Ты здесь ни при чем. Ты же с ней не ладила. Молодец! Сумела ее раскусить.

Отдав должное моей дальновидности, Масами извлекла из большой сумки тетрадь и положила передо мной. На тетрадочной обложке была девчоночья наклейка с белой лилией. Края картинки отклеились, потемнели и засалились.

— Что это?

— Ее тетрадка. Дневник. Похоже, Юрико вела его до самого конца. Извини, что сваливаю на тебя, но мне держать его неприятно. Пусть будет у тебя. Мне кажется, так лучше всего. Он почему-то оказался у Джонсона, который недавно прислал его мне. Заявил, что по-японски читать не умеет. После того как Юрико убили, Джонсон, наверное, чувствовал себя виноватым, однако он вряд ли думал, что она писала о нем в дневнике.

Масами говорила с видом оскорбленного достоинства, поджав губы. Теперь передо мной стояла подозрительная, сомневающаяся особа, а не скромная и уверенная в себе женщина.

— Вы его читали?

— Нет, конечно. — Масами затрясла головой. — Какое мне дело до чужого дневника? Тем более что там полно всякой гадости.

Она и не заметила, что сама себе противоречит.

— Хорошо. Оставьте его мне.

— Слава богу! Мне кажется, было бы странно сдавать его в полицию. Я переживала, ведь скоро начнется суд, как я слышала. Значит, я его оставляю? Будь здорова, деточка.

Масами помахала мне загорелой рукой и бросила взгляд на окно. Ее лицо напряглось — видимо, ей хотелось успеть домой до тайфуна, как можно скорее оставить это незнакомое место. Или же она больше ни минуты не хотела говорить с человеком, имеющим хоть какое-то отношение к Юрико.

— Что? Какие-то претензии? — Масами еще не успела уйти, как я услышала голос шефа, начальника нашего отдела. Он заглянул мне через плечо и увидел тетрадь. — Что-нибудь не так?

— Нет. Ничего. Все в порядке.

— В самом деле? Мне показалось, эта дама не из-за детского сада сюда явилась.

Я быстро закрыла руками дневник Юрико. Как только начнется процесс по «делу об убийствах в квартирах», мне снова придется скрываться от любопытных взглядов. Шеф тоже надеется, что мне что-то известно по этому делу.

— Впрочем, неважно.

— Я хотела отпроситься сегодня пораньше. Можно? Очень переживаю, как там дед.

Шеф кивнул, не удостоив меня словом, и вернулся за свой стол у окна. Сегодня из-за высокой влажности его кроссовки скрипели не так противно. Воспользовавшись разрешением шефа, я сорвалась с работы и тут же покатила домой, сражаясь с яростными порывами ветра и боясь, как бы меня не унесло вместе с велосипедом. Хотя приближался сезон северных ветров, я вся покрылась липким потом. Влажность, конечно. И все же погода здесь ни при чем. Всему виною дневник, который оставила эта недоразвитая Юрико.

В начальных классах она ни одного сочинения толком не могла написать. Все время меня просила. Вдобавок она была нелюбознательна и совершенно не интересовалась происходящим вокруг. Чем могла заполнить дневник такая ненаблюдательная тупая башка? Пустым самовосхвалением, должно быть. Юрико едва была способна составить простое предложение. Какой уж тут дневник? Возможно, его писал кто-то другой от ее имени. Но кто? И что же там написано? Меня так и подмывало поскорее заглянуть в эту тетрадь.

Вот он, дневник Юрико. Мне, сказать по правде, не хотелось, чтобы его читали чужие люди. Как я и думала, там оказалось полно ерунды о ее никчемной жизни — такого, за что стыдно. Там всякая чушь не только о ней, но и обо мне, и о матери. Я не представляю, как можно было такого нагородить! Почерк похож, не иначе — кто-то подделал.

Не верьте тому, что написано в этом дневнике. Там почти все ложь. Обещаете, что не поверите? Что ж, тогда читайте. Там было много ошибок — не те иероглифы, пропуски, непонятный смысл. Эти места я исправила.

Часть 3

Шлюха от рождения

(Дневник Юрико)

1

29 сентября

Телефон зазвонил в час дня. Я еще не вставала. Мурлыкнула в трубку — а вдруг клиент? Оказалось — сестра. Я ей не звоню, а она мне — по два-три раза в неделю. Делать, что ли, нечего?

— Я сейчас занята, — отрезала я и, не успев отключиться, услышала вдогонку:

— Перезвоню вечером. — Говорить нам не о чем. Просто ей взбрело в голову узнать, нет ли у меня мужчины. Как бы в доказательство донеслось: — Ты там одна? Мне кажется, у тебя кто-то есть.

Однажды, когда мы были с Джонсоном, сестра позвонила в самый неподходящий момент. Нам было не до телефона, поэтому она оставила сообщение на автоответчике: «Юрико, это я. Сегодня мне пришла в голову отличная мысль. Почему бы нам не съехаться? Так лучше будет и для тебя, и для меня. Я переводчица, ничего, кроме словарей, не вижу. Ухожу на работу утром, прихожу вечером. А у тебя работа по ночам, так что можешь спать спокойно, пока я на работе, и возвращаться, пока я сплю. Удобно, правда? Фактически мы даже пересекаться не будем и на квартплате сэкономим. И с питанием удобнее — можно сразу приготовить побольше, на несколько дней. Как тебе идея? Какую квартиру оставим — твою или мою? Что думаешь?»

Джонсон, сбившись с ритма, поинтересовался:

— Это кто? Сестра?

— Она. Соскучился? — ответила я, сдерживая смех.

— Наша маленькая Купидоша. Это же она нас соединила, — парировал Джонсон на чистом японском. От хохота нам пришлось даже прерваться.

— Купидоша? Ха-ха-ха! А она и не заметила.

— Она что, стала переводчицей?

Я тряхнула головой. Моя лживая сестрица! Уродка ненормальная! Джонсон, почувствовав мое настроение, умолк и прильнул губами к моей шее, желая отвлечь меня от дурных мыслей. Наклонив голову, я отвечала на поцелуи и рассматривала рыжие веснушки у него на сильных плечах. Джонсон потолстел и обрюзг, роскошная шевелюра почти вся вылезла. А что вы хотите? Ему уже пятьдесят один.

Впервые я увидела его в детстве, совсем еще девчонкой, но сразу сообразила, чего он от меня хочет. Джонсон тогда не знал японского, я ни слова не понимала по-английски. Но мы сразу догадались, что хотим сказать друг другу.

— Подрастай скорее.

— Я стараюсь. Ты только подожди.

Всякий раз, когда сестра доставала меня приставаниями, я убегала на дачу к Джонсону. Увидев меня, он сиял от радости, даже если обсуждал по телефону важные дела или трепался с гостями. Я должна поблагодарить свою зловредную сестру — сама того не желая, она подтолкнула меня к Джонсону. Больше всего в этой ситуации меня доставала доброта его жены Масами, бывшей стюардессы «Эр Франс». Он был на пять лет моложе, и Масами по нему с ума сходила. Еще бы! Богатый, с положением, поэтому она до смерти боялась, что он ее бросит. «Раз Джонсон балует Юрико — я должна делать то же самое». Так она думала. Все время совала мне конфеты, дарила мягкие игрушки. А меня интересовал только «ревлоновский» маникюрный набор, стоявший на ее туалетном столике. Мне страшно хотелось до него добраться. Но я понимала, что перед Масами надо вести себя, будто я еще маленькая. Так лучше.

После того как мы чуть не сцепились с сестрой, на следующий день, отец разрешил мне пожить у Джонсонов на даче. Я была в полном восторге. Мы с ним тогда увлеклись и, наверное, немного перегнули палку. Подсыпали в стакан Масами снотворное и, дождавшись, когда захрапит, всю ночь обнимались в постели у нее под боком. Она жарила на кухне мясо, а ее муж тискал меня в гостиной перед телевизором. Джонсон водил рукой по моим джинсам, по тому самому месту. И я впервые почувствовала телом его твердую штуковину. Я знала наверняка: Джонсон станет моим первым мужчиной.

Тогда я думала, что ни за что не буду связываться с японскими мужиками. С самого начала это племя обходило меня стороной — наверное, из-за того, что я полукровка. Но когда они сбиваются в кучу, от них можно ожидать всяких гадостей. Хуже всего, если наткнешься на компанию молокососов в электричке. Там они совсем распускались — дергали за волосы, а один раз даже стянули с меня юбку. Рано преподнесли мне хороший урок. Мое выживание стало зависеть от того, справлюсь я с ними или нет.

— Мне надо идти, а то на курсы опоздаю.

Джонсон скорчил недовольную физиономию и, сложив пополам массивное тело, поднялся с узкой кровати. Он едва умещался на ней, и я все время боялась, как бы он не свалился. Джонсон организовал курсы английского языка на станции в маленьком городке. Туда было больше часа на экспрессе по линии Одакю.[16] Как он говорил, весь его контингент состоял из двенадцати домохозяек, собиравшихся на занятия из ближайших окрестностей.

— Не очень-то идут к преподавателю, которому уже пятьдесят один. Всем подавай молодого и красивого. Почему в Японии только молоденькие хотят учить английский? Вот и приходится таскаться в эту дыру. Где еще учеников найдешь?

Развод с Масами лишил Джонсона всего: чести, доброго имени, денег. Всего, что у него было. Его выставили из инвестиционной компании, где он торговал иностранными ценными бумагами. Джонсона ободрали до нитки — по суду ему пришлось выплатить Масами сумасшедшие отступные. Родственники на Восточном побережье Америки (он происходил из какого-то крутого семейства) отвернулись от него и запретили со мной встречаться, потому что на суде Масами вывалила все грязное белье из корзины, наговорив о нас с Джонсоном всяких гадостей. «Мой муж не только предал меня. Страшнее другое: он — преступник, осмелившийся протянуть руки к пятнадцатилетней девочке, отданной на его попечение. Они с ней развели грязь в моем доме, у меня за спиной. Вы спросите: почему я так долго этого не замечала? Я заботилась об этом ребенке! Я так ее любила! Разве я могла вообразить такое?! А они меня предали — муж и эта девочка. Вы представляете мое состояние?»

Затем Масами принялась в подробностях — будто застигла нас на месте преступления — описывать, какими нехорошими вещами занимались мы с Джонсоном. Она углубилась в такие детали, что вогнала в краску даже судей и адвокатов, слушавших ее.

Джонсон закончил одеваться. Прервав мои мысли, поцеловал меня в щеку, и мы шутливо попрощались:

— До свидания, шалунишка!

— Пока, мой голубок!

Мне тоже надо было на работу. Стоя в душе под струями воды, смывавшими с меня пот и другие следы жизнедеятельности Джонсона, я думала о нашей странной судьбе. Он так и не стал моим первым мужчиной, как бы мне того ни хотелось. Потому что у меня в крови куда больше похоти и распутства, чем у нормальных людей. Первым был младший брат отца Карл.

2

С самого детства во мне была какая-то магическая сила, притягивавшая мужчин. Я обладала ею с избытком. Сейчас я это хорошо понимаю. Она возбуждала в них то, что называют «комплексом Лолиты». Но судьба оказалась жестока — чем старше я становилась, тем труднее было удерживать в себе эту силу. Впрочем, лет до тридцати еще хватало. У меня оставалось оружие, которого не было у других, — красота. Я и в тридцать шесть достаточно привлекательна, хотя работаю хостесс в дешевых клубах, против торговли телом тоже ничего не имею. То есть из меня вышла самая настоящая дрянь, как ни посмотри.

Мужики самых разных возрастов глазели на меня с восторгом и обожанием, старались заговорить со мной во что бы то ни стало. Видно было, как в их головах крутится мысль: «Как бы с нею познакомиться?» Это был настоящий кайф. Я тащилась от собственного превосходства, когда мужики, только что восхищенно пялившиеся на мою гладкую кожу, блестящие волосы, ставшую округляться грудь, начинали торопливо озираться по сторонам: не заметил ли кто-нибудь, какими глазами они смотрят на девчонку, в которой поселился божественный дух — страсть к мужчинам. Маленькая красавица. Магическая сила слабела, я быстро превращалась в обыкновенное ничтожество. Вот такая эволюция.

Но моя распутная кровь по-прежнему требует мужской ласки. Пусть я стану старухой, уродиной, все равно буду хотеть ее, пока жива. Это моя судьба. Мужики мне нужны, даже если они перестанут на меня заглядываться, не будут больше хотеть меня, станут унижать. И чем больше их будет, тем лучше. Я должна спать с ними. Нет, не должна — мне этого хочется. Это расплата за божий дар, которого лишены другие. Выходит, моя магическая сила мало чем отличается от греха. Так, что ли?

Дядюшка Карл явился встречать нас в аэропорт Берна вместе с сыночком Анри. Дело было в начале марта, на улице подморозило. Карл напялил черное пальто, Анри — желтую куртку-дутик. Над верхней губой у него пробивались жиденькие усишки. Карл совершенно не похож на нашего рыжего папашу. Волосы у него темные, вид внушительно-представительный. Миндалевидные глаза и черные волосы придавали его внешности что-то азиатское. Карл обнял отца, показывая, как он рад встрече с братом, пожал руку матери.

— С приездом! Добро пожаловать! Поехали к нам, жена ждет не дождется.

Удостоив Карла легким кивком, мать постаралась поскорее избавиться от его рукопожатия.

Не в силах скрыть замешательства, Карл перевел на меня взгляд и тут же отвел глаза. И я сразу поняла: он такой же, как Джонсон.

Мне было двенадцать лет, когда судьба свела меня с Джонсоном, которому уже исполнилось двадцать семь. И хотя его внутренний голос нашептывал мне: «Подрастай скорее», — откликнуться на него тогда я не могла. Карла же я увидела в пятнадцать лет и, поймав на себе скрытую в его взгляде похоть, решила попробовать.

Анри был не намного старше меня, двадцать и пятнадцать — небольшая разница, и мы сразу подружились. Он водил меня в кино, сидел со мной в кафе, брал с собой кататься на лыжах. Когда кто-нибудь из приятелей спрашивал его, кто я такая, он отвечал: «Это моя маленькая сестренка. Не тяни лапы». Но мне скоро надоела его опека, я поняла, что, таская за собой азиатскую родственницу-малолетку, он просто выставлял меня напоказ.

Я заметила одну странность. На Анри и его приятелей-студентов, с которыми я была примерно одного возраста, моя магическая сила не действовала. Не то что на взрослых мужиков. Молодежь смотрела на меня как на обыкновенную девчонку. Какой там божий дар! Конечно, они на меня пялились, но в их глазах я не замечала того возбуждения, которое видела у самцов постарше. Кончилось тем, что мне это надоело, и я стала думать, как бы мне остаться наедине с Карлом.

Как-то раз после уроков я зашла к Анри, будто перепутав время, когда мы должны встретиться. Хотя прекрасно знала: он еще на фабрике. Еще мне было известно, что Ивонны, моей тетки, тоже не будет дома — она по полдня работала в булочной, — а младшая сестра Анри еще не вернется из школы. Отец мне сказал, что Карл должен прийти вскоре после полудня, у него назначена встреча с бухгалтером. Мое появление стало для него полной неожиданностью.

— Анри раньше трех не вернется.

— Вот это да! Неужели я перепутала? Как же теперь?

— Может, подождешь? Я кофе сварю.

Я заметила, что его голос дрогнул.

— Я же помешаю…

— Ничего. Мы уже закончили.

Карл провел меня в гостиную. Бухгалтер как раз собирался уходить. Я уселась на диван, обитый простой тканью, и Карл принес кофе и печенье, которое испекла тетка. С сахаром она явно перестаралась, есть было невозможно.

— Ну, как школа? Привыкла уже?

— Да, дядечка.

— И с языком вроде особых проблем нет?

— Это Анри надо спасибо сказать. Он меня учил.

По своей фабрике Карл все время расхаживал в джинсах, но в тот день на нем была белая рубашка и серые брюки с черным кожаным ремнем. Деловая одежда совсем не шла ему, но все равно было видно, что в свои сорок пять лет Карл в хорошей форме. Он устроился напротив меня и, беспокойно ерзая, принялся кидать на меня взгляды — то на ноги, едва прикрытые школьной мини-юбкой, то на лицо. Было неловко и скучно. Выходит, я дура, коли надеялась чего-то от него добиться? Но только я посмотрела на часы, как Карл хрипло изрек:

— О! Как бы я хотел быть таким же молодым, как Анри.

— Почему?

— Ты — само очарование. Самая обаятельная.

— Это потому, что я наполовину японка?

— Скажем так: я был сражен, когда в первый раз тебя увидел.

— Я люблю тебя, дядечка.

— Ничего не выйдет.

— Что не выйдет?

Карл залился краской, совсем как школьник.

Я встала с дивана и пересела к нему на колени, обхватив руками его плечи. Мы так часто сидели с Джонсоном. Я почувствовала, как штуковина Карла напряглась у моей задницы. Прямо как у Джонсона. Неужели эта здоровенная твердокаменная хреновина во мне поместится? Это же такая боль!

— Ах! — вырвалось у меня, когда я представила, как это будет.

Карлу только того и надо было. Без предупреждения он закрыл мне рот торопливым поцелуем. Дрожащими пальцами взялся за пуговицы и крючки на блузке и юбке. Одежда свалилась на пол, туда же полетели мои туфли и гольфы.

Я осталась в нижнем белье, Карл поднял меня на руки и понес в спальню. Я лишилась девственности на жесткой дубовой кровати, которую Карл делил с женой. И хотя процесс оказался гораздо больнее, чем я думала, первый опыт был приятен. Я убедилась, что теперь не смогу жить без этого.

— О боже! Как я мог?! Изнасиловать ребенка, свою племянницу! — закрыв лицо руками, страдальчески пробормотал Карл, отстраняясь от меня так резко, что я чуть не свалилась с кровати.

— Что случилось? Ведь все было классно.

Я была недовольна, что Карл так быстро раскаялся и вернулся к реальности. Но он тоже был разочарован. Смущение и страсть — я видела их в его глазах — растворились, исчезли куда-то, как только он получил, что хотел. Тогда я впервые заметила, что после любви лица мужиков становятся пустыми, ничего не выражают, будто человека чего-то лишили. Это касается всех, с кем я спала, всех до единого. Поэтому мне все время требуется новый мужчина. Вот почему я проститутка.

Затем мы встречались с Карлом много раз. Тайком. Однажды он подхватил меня по пути из школы, посадил в свой «рено» и, не оглядываясь на заднее сиденье, где я расположилась, повез в предгорья, где был домик его приятеля. Дом стоял пустой — сезон уже кончился. Внутри было темно, воду отключили. Мы настелили газеты, чтобы не запачкать ковер, выпили вина, закусили хлебом с салями. После этого Карл меня раздел и принялся фотографировать в разных позах на двуспальной кровати, застеленной белым покрывалом. Когда фотосессия закончилась и он наконец завалился со мной рядом, я уже совсем остыла — и душой, и телом.

— Дядечка, я замерзла.

Карл принялся трясти меня, надеясь расшевелить. Потому что если я засыпала, мой божий дар тут же испарялся.

До этой связи с Карлом я думала, что кровным родственникам такого устраивать нельзя. А мы как раз состояли в таком родстве. Был человек, которому ни за что не следовало узнавать о наших отношениях. Старший брат Карла, мой отец. Это абсолютное табу. После каждой нашей встречи Карл трясся как осиновый лист:

— Брат меня убьет, если узнает.

Мужики живут по правилам, которые сами для себя устанавливают. И по этим правилам женщина — их собственность. Дочь принадлежит отцу, жена — мужу. Желания самой женщины — головная боль, и с ними можно не считаться. Желания — право мужчины. Он добивается женщины и, добившись, охраняет ее от чужих посягательств. Меня в итоге соблазнил член нашей же семьи. По придуманным самими мужиками правилам это совершенно недопустимо. Вот почему Карл был так напуган.

Я не собиралась становиться чьей-то собственностью. Дело в том, что мои желания — не пустяковина, которую может обеспечить какой-нибудь мужик.

Но в тот день Карл был не похож на себя. Крыл моего папашу почем зря:

— Он совсем не такой, каким себя выставляет. А в делах у него какая путаница. Когда я ему об этом сказал, он как с цепи сорвался. А к жене как относится! Она для него домохозяйка и больше никто.

Скажи я, что мать сама хочет быть домохозяйкой, Карл бы, наверное, не понял. После переезда в Швейцарию у нее обострилось национальное самосознание — мать стала напирать на то, что она японка. Каждый день готовила дорогие японские блюда, но, поскольку их никто не ел, все отправлялось в холодильник, который вскоре оказался забит пластиковыми коробочками с вареными водорослями, тушеным картофелем с говядиной и свининой, корнями лопуха в специальном соусе и прочей едой.

— Дядечка, ты не любишь папу?

— Терпеть не могу. Это между нами, но он завел любовницу-турчанку. Я про него все знаю. Черные волосы и темные глаза — его слабость.

Турчанка, о которой говорил Карл, работала у него на фабрике. Приехала из Германии подзаработать. Она, не стесняясь, кидала на отца пылкие взгляды.

— А если мама узнает?

Карл аж перекосился. Подумал, видно, как бы мать не узнала и о нашем с ним романе. Я с Карлом, отец с турчанкой… Секретов от нее у нас накопилось больше чем достаточно. Впрочем, раскрывать их никто из нас не собирался. И дело было не только в этих секретах. Мать никак не могла освоить новый язык и все больше замыкалась в себе.

— Она не должна ничего знать. Ни в коем случае.

— А мне, значит, можно?

Карл посмотрел на меня с удивлением. Я отвела глаза и стала разглядывать потемневший потолок приютившей нас хижины.

Мать меня ненавидела. Она так и не смогла смириться с тем, что родила ребенка, ни капли на нее не похожего. Жила и мучилась. Когда я выросла, стало еще хуже. А последней каплей стал переезд в Швейцарию. Мать осталась в нашей семье единственной азиаткой и все больше думала о другой своей дочери, оставшейся в Японии. Та была ей куда ближе. Мать снова и снова повторяла:

— Я так за нее переживаю. Она, верно, считает, что я ее бросила.

Никто ее не бросал. Если мать кого и бросила, так это меня. Я была ни кого не похожа, вроде как не существовала. Я нужна только мужикам и впервые поняла смысл своего существования, когда заметила, как они меня домогаются. Вот почему они мне нужны всегда. С самого начала они были для меня важнее домашних заданий, важнее всего. А сейчас только с ними я чувствую себя живой.

Как-то после свидания с Карлом я возвращалась домой поздно. Он высадил меня в переулке — боялся, как бы его машину не увидели у нашего дома. Пришлось пробираться в темноте. Открыв ключом входную дверь, я прошла к себе в комнату. Странно, уже одиннадцатый час, а дома темно, никого нет. Заглянула на кухню — едой и не пахнет. А ведь не проходило и дня, чтобы мать не сварганила что-нибудь японское. Что за дела? Приоткрыв дверь, я заглянула в полутемную спальню и увидела мать. Спит, наверное, подумала я и бесшумно притворила дверь.

Через полчаса пришел отец. Я сидела в ванной, смывая с себя жесткие ласки Карла, и вдруг в дверь кто-то забарабанил. Меня охватила паника: неужели отец узнал, что я с Карлом?.. Нет. С матерью что-то не так. Отец был сам не свой. Я побежала в спальню, хотя сердцем уже чувствовала: матери больше нет.

В Японии, когда отец напускался на сестру, мать ни разу не приняла ее сторону, всегда норовила подстроиться под главу семейства. Но, перебравшись в Швейцарию, вдруг забеспокоилась о своей «кровинушке». Я презирала ее за бесхребетность, ненавидела за несобранность и вялость.

У нас был такой случай. Я пригласила домой подруг-одноклассниц, а мать из кухни даже носа не высунула. Я схватила ее за руку, умоляя показаться моим девчонкам, но она вырвалась и повернулась ко мне задом.

— Скажи им, что я помогаю по хозяйству. Мы же с тобой не похожи, а объяснять, что к чему, тяжело.

Тяжело. Это было ее любимое словечко. Учить немецкий — тяжело, найти себе новое занятие — тяжело. К Берну она так и не привыкла и никаких чувств к нему не испытывала. Блуждала по городу, как по лесу; дело быстро двигалось к концу. Однако я до сих пор не могу понять, что навело ее на самоубийство. Впрочем, человеку, который хочет умереть, достаточно мелочи, чтобы переступить порог. Вдруг у нее рис плохо сварился или всему виной подскочившие цены на натто? А может, она узнала об отцовской турчанке? Или о том, что я связалась с Карлом? Хотя мне до этого дела не было. К тому времени мать уже не вызывала у меня никакого интереса.

Ясно одно: смерть матери принесла облегчение и отцу, и Карлу. Но скоро их стала одолевать мысль, не они ли виновники ее смерти; неужели она покончила с собой, узнав, чем они занимались у нее за спиной? Им придется прожить остаток жизни в борьбе с этим ужасом и чувством вины.

Что касается меня, то взрослые, решив произвести меня на свет, моего совета не спрашивали. Действовали исключительно по своему усмотрению. Не моя вина, что у отца-швейцарца и матери-японки получился такой красивый ребенок, такое чудо. А отдуваться приходится мне, хоть я тут совершенно ни при чем. С меня этого груза достаточно, я вовсе не собираюсь отвечать еще и за смерть матери.

Поэтому, когда папаша привел в дом свою турчанку, я вздохнула с облегчением и потребовала, чтобы меня отправили обратно в Японию. Встречаться с сестрой я не собиралась — она же меня терпеть не может. Зато в Японии меня ждал Джонсон — он как раз закончил работу в Гонконге. Почему бы не поселиться у него? Я уже не девочка, мне страшно хотелось попробовать с ним то, что я уже освоила с Карлом. Нимфомания — страшная сила!

3

Нет более подходящего занятия для нимфоманки, чем проституция. Это мой удел. Не имеет значения, кто мне достался — грубый хам или урод. Я отдаюсь ему с удовольствием, исполняю все его желания, не стесняясь ничего. С извращенцами мне даже больше нравится. С ними я оттягиваюсь на полную катушку, могу почувствовать, на что способна.

В этом мое преимущество, мое достоинство, но в то же время — очень большой изъян. Я — как вагина, не могу никому отказать. Я перестану быть собой, если откажу.

Интересно, надолго меня еще хватит? Ведь конец настанет — рано или поздно. Сколько можно надрывать душу и тело? Я много раз пыталась представить, каким будет этот конец. Инфаркт? Словлю какую-нибудь заразу и буду гнить заживо? Или убийство? Три варианта. Конечно, страшно, не буду кривить душой. Однако бросить это занятие не в моих силах, так что я одна в ответе за то, что со мной будет.

Придя в один прекрасный день к такому выводу, я решила завести эту тетрадку. Это не дневник, не мемуары, а так, мысли про себя. Я ничего не присочинила. Да я и не умею сочинять. Мне это не по зубам. Не знаю, прочтет ли кто-нибудь мою писанину. Пусть она всегда лежит у меня на столе. Прикреплю к ней записочку: «Для Джонсона». Больше ни у кого нет ключа от моей квартиры.

Джонсон навещает меня четыре-пять раз в месяц. Он единственный, с кого я не беру денег. И только с ним у меня такая долгая связь. Люблю ли я его? И да, и нет. Не знаю. Но одно можно сказать точно: Джонсон как-то поддерживает меня. Неужели это такой комплекс — чтобы рядом обязательно была фигура отца? Вполне возможно. Джонсон не может меня разлюбить — получается, что он мне вроде отца. Хотя настоящему отцу я была до лампочки. Вернее, он меня любил, но потом любовь раз — и кончилась.

Помню, как я сообщила отцу, что возвращаюсь в Японию. Поздно вечером, примерно через неделю после смерти матери. Из кухни доносилось монотонное кап-кап-кап… Подтекал кран. Когда он прохудился? Сразу после того, как матери не стало? Или кран уже давно не в порядке, просто она крепко его закручивала и никто не замечал? Так или иначе, из крана теперь сочилась вода. Мне стало не по себе — как будто мать хочет нам сказать: «Я здесь». И сколько я ни просила водопроводчика исправить кран, он так и не пришел. Работы у него, видите ли, много. Каждая капля, срывавшаяся с крана, заставляла нас с отцом вздрагивать и оглядываться на кухню.

— Ты уезжаешь из-за меня? — спросил отец, отводя глаза.

Наверняка чувствовал себя неловко, приведя в дом турчанку (у нее почему-то было немецкое имя — Урсула). Но в то же время он злился на меня за то, что я наговорила о нем полицейским. Хотя в душе уже решил бросить нас и переметнуться к Урсуле.

В полицию я позвонила чисто на нервах. Только представьте: мать еще не похоронили, а он приводит беременную любовницу! Но я его не подозревала. Отец был не способен на преступление, никогда не решился бы на такое дело. Он наблюдал со стороны, как мать загибается, а когда стало невмоготу смотреть на это, просто сбежал. Женщина, к которой он сбежал, с ним залетела, и ему ничего не оставалось, как признать все, взять на себя. Трус.

— Не столько из-за тебя, сколько из-за себя.

— Что это значит? — Отец недоуменно посмотрел на меня. В его выцветших васильковых глазах стояла мука.

— Я не хочу здесь больше находиться.

— Из-за Урсулы? — Он понизил голос.

Урсула спала в соседней комнате, где была спальня для гостей. Мне было приказано вести себя тихо, а то у нее случится выкидыш. Урсула приехала из Бремена, одна, по рабочей визе; у отца не было столько денег, чтобы держать ее в больнице на сохранении.

— Урсула тут совсем ни при чем.

Урсула испугалась смерти матери еще больше отца и мучилась мыслью, что это она во всем виновата. Она была всего на три года старше меня. В ее словах сквозила детская прямота и простота. Я ничего не имела против нее и сказала, что она к смерти матери никакого отношения не имеет. Радости Урсулы не было предела. Отец, услышав мои слова, тоже вздохнул с облегчением, но все еще поглядывал на меня с подозрением.

— Ну и хорошо. А то я боялся, ты меня не простишь, будешь во всем меня винить.

Я и себя могла винить с таким же успехом. Хотя связь с Карлом и смерть матери быстро сделали меня взрослой.

— Простишь — не простишь… не в этом дело. Просто я хочу в Японию.

— Почему?

Причина была не только в том, что мне хотелось увидеть Джонсона. Я любила мать. И теперь, когда ее не стало, оставаться в Швейцарии не имело смысла.

Хотя в моем лице много европейского — сказывается отцовская кровь, — характер у меня, как ни странно, от матери. Я — как она: принимаю людей, какие они есть, и, глядя на них, как в зеркало, познаю себя. Зато сестра, не получившая в наследство от отца-швейцарца ни грамма привлекательности, характером очень похожа на него. Эгоистка. Все замечает и во всем видит негатив. Отгородилась от мира непробиваемой броней. И на мать как две капли воды похожа. Настоящая язва! Когда в семье было нормально, тут же принималась за насмешки, и все начинали друг с другом собачиться.

Я с детства была у нее как под микроскопом. Играли мы или делали уроки, она все время следила за мной, во все совала нос, пыталась мной командовать. Мы хоть и сестры, но совсем не похожи, и характеры у нас абсолютно разные. Именно из-за внешности.

Я и сейчас с ненавистью вспоминаю тот случай, когда мы ездили в горы на отцовскую дачку. Он оставил черное пятно в моей душе. Зимой, в темноте, по горной дороге, мне пришлось возвращаться к Джонсонам. Окажись сестра на моем месте, она бы меня прокляла, убила. Даже отца довела, и он ей вмазал как следует. Тогда я остро почувствовала, что в душе она меня ненавидит.

— Мать умерла. Чего мне здесь делать?

— Значит, хочешь быть японкой? — запинаясь, жалко проговорил отец. — Тяжело тебе придется с твоей внешностью.

— Ну и пусть. Но я же японка.

Так решилась моя судьба. Мне суждено быть японкой и жить в стране, где такая высокая влажность. Дети будут показывать на меня пальцем: «Гайдзин! Гайдзин!»[17] — за спиной буду слышать: «Полукровки, конечно, милые, но они стареют быстро», — одноклассники будут издеваться надо мной. Надо будет соорудить вокруг себя толстую стену, как у сестры. Самой мне ее не построить, и я решила использовать для этого Джонсона.

— И куда же ты денешься? К деду? С ним будешь жить?

На деда уже заявила права сестра. Если ей что-то в руки попадет, она не уступит никому. Обеими руками упрется в дверь, ни за что к деду не пустит.

— Я попросила у Джонсона разрешения пожить у них.

— У того американца? — Отец скорчил гримасу. — Неплохо, но ведь раскошелиться придется.

— Он сказал, денег не надо. Можно, я поеду?

Кивка не последовало.

— Сестре же ты разрешил остаться!

Отец пожал плечами. Я поняла, что он сдается.

— У нее никогда не было ни капельки тепла ко мне, — сказал он.

У отца с сестрой так много общего. Мы замолчали. В наступившей тишине напомнил о себе кран: кап-кап-кап…

— Ладно! Поезжай! — отрезал отец с раздражением, будто не в силах больше терпеть этой пытки водой.

— А ты можешь спокойно жить с Урсулой.

Я вовсе не собиралась так заканчивать разговор, но отца мои слова расстроили.

На следующее утро я не пошла в школу и позвонила Джонсону в офис, но говорить ему, что отец меня отпустил, не стала.

Услышав мой голос, Джонсон обрадовался:

— Юрико! Как хорошо, что ты позвонила! Думал, мы встретимся, когда меня перевели в Токио, но никак не ожидал, что вы уедете в Швейцарию. Как дела? Все здоровы?

— Мама покончила с собой, а отец завел себе новую женщину. Говорит, будет теперь с ней жить. Я хочу обратно в Японию, но ехать некуда. Там осталась сестра, только с ней я жить не хочу. Прямо не знаю, что делать.

Я не собиралась выжимать из Джонсона сочувствие. Цель была — соблазнить его. Пятнадцатилетняя девчонка соблазняет тридцатилетнего мужика!

Джонсон сделал вдох и предложил:

— А может, тебе с нами пожить? Как тогда, на даче. Будешь как маленькая девочка, укрывшаяся от старшей сестры, которая ее обижает. Оставайся у нас сколько захочешь.

Вздохнув с облегчением, я решила спросить о Масами. Вдруг у них ребенок, тогда я у них буду как бельмо на глазу.

— А Масами? Что она скажет?

— Масами будет только рада. Честное слово. Знаешь, как она любит нашу маленькую любимицу Юрико? А вот со школой как?

— Я пока не решила.

— Тогда я попрошу Масами поискать варианты. Ну же, Юрико, соглашайся.

Мурлыкающий голос Джонсона говорил: рыбка попалась. Довольная, я прилегла на диван и вдруг почувствовала чей-то взгляд. Подняла глаза и увидела Урсулу. Она мне подмигнула. О чем я говорила с Джонсоном, она понять не могла — языка не знала, но по моему тону инстинктивно о чем-то догадалась. Я кивнула и улыбнулась. Я — как ты. Тоже теперь буду жить за счет мужика. С легкой улыбкой на лице Урсула проворно ретировалась в спальню.

С этого дня вода из крана капать перестала. Наверное, Урсула стала туже его закручивать. Когда отца не было дома, она летала как на крыльях. Не верилось, что она когда-то отдыхает.

Я выдвинула ящик шкафа, где лежала стопка рождественских открыток от отца. Сверху — та, что он прислал в прошлом году. На открытке была фотография всего семейства, сделанная на свадьбе Анри, который наконец решил жениться на своей подружке. Отец с Урсулой и их трое детей. Все мальчишки. Карл с Ивонной, Анри с женой и две их девчонки. Младшей сестры Анри на снимке не было — уехала в Англию. Я пригляделась к Карлу, моему первому мужчине. После того как я уехала из Берна, мы с ним ни разу не виделись. Он растолстел, роскошные темные волосы совсем поседели. Шестьдесят шесть лет. Неужели я когда-то спала с этим стариком?

Накануне моего отъезда, ближе к вечеру Карл тайком заглянул к нам, вычислив, что отец будет на фабрике. В комнате, заваленной плюшевыми медведями и куклами, он наградил меня долгим поцелуем.

— Юрико! Неужели мы больше не увидимся? Может, останешься? Ради меня?

В глазах Карла я увидела желание. И покой. Не иначе мой отъезд и смерть матери избавили его и от вины, и от раскаяния.

— Мне тоже не хочется уезжать, но ничего не поделаешь.

— Ну тогда давай еще разок, а? Прямо здесь. — Карл начал расстегивать ремень на джинсах.

— Урсула же дома!

— Ничего! Она не услышит.

Карл смел на пол плюшевых зверюшек и повалил меня на узкую кровать. Я не могла пошевелиться под его тяжестью.

И тут послышался стук в дверь и голос:

— Это я — Урсула.

Карл вскочил, судорожно поправляя одежду. Не дожидаясь, пока он приведет себя в порядок, я распахнула дверь. Урсула понимающе улыбнулась. Приглаживая растрепавшуюся шевелюру, Карл отсутствующим взглядом смотрел в окно, всем своим видом показывая, что ничего не было. Через дорогу располагалась его обувная фабрика.

— Чего тебе, Урсула?

— Юрико, если ты какие-то игрушки оставишь, можно забрать?

— Бери что хочешь. Дарю.

— Спасибо!

Урсула подобрала валявшихся на полу коалу и медвежонка и подозрительно взглянула на Карла.

— А вы как здесь, босс?

— Вот зашел попрощаться с Юрико.

— Понятно. — Урсула подмигнула мне. Мы с ней стали сообщницами.

Когда она вышла, Карл смиренно извлек из заднего кармана джинсов конверт. Открыв его, я увидела свои фотографии голышом и немного денег.

— Здорово получилось, правда? Возьми на память. И деньги… на прощание.

— Спасибо, Карл. А где у тебя эти фотки?

— На фабрике. Я их наклеил под крышку стола, — серьезно ответил он. — Вот накоплю денег и приеду в Японию.

Но Карл так и не приехал. Я его почти не вспоминаю. Первый мужчина, он же первый клиент. А фотографии я сохранила. Те самые, что сделал Карл, когда мы ездили на дачу его приятеля. Видно, как мне холодно, я лежу на простынях в позе «Обнаженной Махи» и смотрю в объектив. Белоснежная кожа, открытый широкий лоб, пухлые губы. В распахнутых глазах — то, чего у меня больше нет: страх перед мужчиной и непреодолимое желание. Тревожный вопрос: почему я? А сейчас нет ни страха, ни желания, ни тревоги.

Я сижу перед зеркалом, навожу красоту. Передо мной лицо стареющей женщины. Процесс пошел быстрее после тридцати пяти. Морщины вокруг глаз и опустившиеся уголки рта нельзя скрыть никакой косметикой, фигура округлилась, стала плотнее, я все больше похожу на бабушку, отцову мать. С возрастом европейская кровь берет свое.

Сначала я была моделью, затем долго работала в клубе, где в хостесс брали только красивых иностранок. Считалась девушкой высокого класса. Оттуда перекочевала в дорогой клуб, не для простых людей. Однако с годами стала сомневаться, надевать платье с глубоким вырезом или нет.

С этого момента начался путь вниз, в разряд подешевле. Пришлось перебраться в заведение специализированного профиля, где клиенты предпочитают «замужних» и зрелых дамочек. Дальше — больше: сейчас у меня забота, как бы себя продать, пусть задешево. И не только потому, что перестало хватать денег. Я уже говорила, в чем вижу смысл существования: в том, чтобы притягивать мужской пол. Так что моральное падение — не мой случай; мне все больше хотелось добраться до сути: зачем я живу? Глядя на себя в зеркало, я жирно подвела черным карандашом глаза. Без этого уже не обойтись. Чтобы продать мой товар, нужно яркое лицо.

4

Сестра сказала, что вечером перезвонит. Надо выскочить из дома поскорее, чтобы не застала. Не желаю слышать ее унылый голос: «Юрико! Чем ты занимаешься?»

А она-то чем занимается? Скачет с одной работы на другую — одна дурнее другой, все ищет какой-то идеал, будто он существует. Хотя, может, и есть. Проституция — чем не идеал? Я посмотрела в зеркало и хмыкнула. Предлагаю попробовать, кто хочет. Занятие очень замечательное, если бы не одно «но» — высасывает все соки. Вы способны на такое? Я проститутка с пятнадцати лет. Я не могу без мужиков, но они же и мои главные враги. Они меня разрушили. Я женщина, которая сама уничтожила в себе женщину. А моя старшая сестра, когда ей было пятнадцать, зубрила в школе уроки и больше ничего.

Вдруг в голове мелькнула мысль: а что, если сестра — девственница? Ничего себе сестрички! Младшая — шлюха, а старшая — целка. Это уж чересчур. Уступая любопытству, я набрала ее номер.

— Алло? Кто это? Ты, Юрико? Алло? Говорите!

Сестра схватила трубку после первого же звонка и сразу: «Алло?» Видно, звонят не часто. Поэтому ей до смерти хотелось узнать, кто же это. В телефонной трубке вибрировало одиночество.

Выронив ее, я покатилась со смеху, а из мембраны еще доносился голос сестры. Кто же она все-таки: девственница или лесбиянка?

В конце концов, я положила трубку на рычаг и стала думать, что бы мне надеть в клуб. Квартира у меня небольшая — спальня, столовая-гостиная и маленькая кухня. Для нарядов места мало — только чулан, он же шкаф. Когда я работала на Роппонги,[18] в клубах, где хостесс — одни иностранки, у меня была куча роскошных платьев, например, от Валентине и Шанель почти по миллиону иен. Нарядов на несколько миллионов. Я облачалась в красивое платье, небрежно цепляла на себя бриллиант размером с бусину, надевала экстравагантные золоченые сандалии — ходить в них было невозможно. Клиенты рвались целовать пальцы у меня на ногах, поэтому я никогда не носила чулок. Пешком почти не ходила: из дома в клуб на такси, оттуда с клиентом на машине в отель, из отеля опять на такси. Мускулы напрягала только в постели.

Но как только я выпала из этой жизни, поменялась и одежда — я стала носить дешевку, которую продают на каждом углу. Вместо шелка — полиэстер, вместо кашемира — дешевая шерсть, в которой намешано бог знает что. Ноги, о которых я не заботилась, теперь отекают, что бы я ни делала, и приходится натягивать колготки, купленные где-нибудь на распродаже.

Но больше всего изменилась клиентура. Сначала это были артисты, писатели, молодые дельцы. Попадались и очень солидные люди — президенты крупных компаний, важные иностранцы. В другом клубе я обслуживала в основном фирмачей, спускавших деньги своих компаний. Потом настала очередь клерков, еле перебивавшихся на зарплату. А теперь это разные извращенцы, которым подавай что-нибудь эдакое и у кого в кошельке пусто. «Эдакое» — значит, позаковыристей, с перчинкой. Есть такая публика, кому подавай увядшую красоту и остатки прежней роскоши.

Мне кажется, чудовищная красота и чудовищное распутство сделали из меня настоящего монстра. С годами я становлюсь все страшней и отвратительней. Но я уже писала, что мне от этого ни холодно, ни жарко. Вот во что превратилась девчушка-обаяшка. А сестрица наверняка радуется, что я качусь под гору. Может, она и названивает, только чтоб в этом убедиться.

Теперь о Джонсоне.

Джонсон встречал меня в Нарите[19] хмурый и напряженный. Сияющая Масами, приехавшая с ним, казалась прямой противоположностью мужа. Я прилетела в будний день, поэтому Джонсон был в темном костюме, белой сорочке и строгом галстуке. Он все время нервно постукивал по губе указательным пальцем. Я первый раз видела его таким. Масами вырядилась в белое льняное платье — наверное, подчеркнуть загар, — и, как елка, увешалась золотыми украшениями. Они были в ушах, на шее, на запястьях, на пальцах. Наружные уголки глаз жирно подведены черной тушью, а лицо такое, что не поймешь, смеется она или сердится, серьезна или шутит. Со временем я стала приглядываться к тому, как Масами красится. В такие минуты глаза лучше всяких слов говорили о ее настроении. В аэропорту радость Масами била через край:

— Юрико, детка! Как давно мы не виделись! Какая ты большая стала!

Мы с Джонсоном переглянулись. Все-таки мне уже было пятнадцать; со времени, когда мы виделись последний раз (я тогда училась в начальной школе), я выросла на двадцать сантиметров и стала метр семьдесят. Весила пятьдесят кило. И уже не девочка. Джонсон приобнял меня, и я почувствовала легкую дрожь в его теле.

— Рад тебя видеть.

— Спасибо, Джонсон-сан.

Он сказал, что я могу называть его Марк, но Джонсон ему шло больше. «Идиот этот твой Джонсон». Всякий раз, когда сестра по злобе обзывала его так, я отвечала: «Джонсон — хороший». Он был моей защитой.

— А сестра тебя разве не встречает?

Масами недоуменно огляделась. Сестре нечего было делать в аэропорту — я ведь не сообщила ей, когда приеду.

— У меня не было времени ее предупредить. И потом, дед вроде плохо себя чувствует.

— Ах да! — Масами не слушала моих объяснений. Сияя от радости, она схватила меня за руки. — Надо ехать скорее. После обеда вступительный экзамен. Тебя берут в школу Q. по категории «возвращенцев». Это те, кто пожил за границей и вернулся на родину. И ездить туда очень удобно. Элитная школа, я теперь буду нос задирать. Как хорошо, что ты успела к экзамену!

Школа Q. Учиться там же, где и моя сестрица. Не больно-то мне этого хотелось. Но Масами ради показухи решила во что бы то ни стало меня туда пристроить. Я с надеждой подняла глаза на Джонсона, но он лишь покачал головой.

— Придется потерпеть.

Те же самые слова произнес дядя Карл, фотографируя меня в домике своего приятеля. Делать нечего. Прикусив губу, я двинулась за Масами. Не выпуская моей руки, она запихала меня на заднее сиденье здорового «мерседеса», сама села за руль. Рядом со мной на бежевой коже расположился Джонсон. Сквозь джинсы я почувствовала тепло — он прижимался ко мне бедром. Как тогда, на даче. Это был наш секрет. Я снова открыла счастье, и в глазах моих, должно быть, плясали чертики, потому что следующая радость была уже совсем рядом. В жизни не все выходит так, как думаешь, но запретить мечтать никто не может.

По пути Масами высадила Джонсона, которому надо было на работу. А мы с ней поехали в район Минато, в школу Q. Главный корпус, старое здание — из камня. К нему с двух сторон примыкали современные постройки. Отделение высшей ступени располагалось в правом крыле. Я непроизвольно поискала глазами сестру. Мы расстались в марте и не виделись больше четырех месяцев. Если меня примут, сестра сразу заскучает. Обозлится так, что мало не покажется. Она же специально лезла из кожи вон, чтобы поступить в эту школу и больше никогда со мной не встречаться. Я ж ее насквозь вижу. Я криво усмехнулась. Масами как почувствовала, что я думаю:

— Юрико, детка! Улыбочку! Улыбочку! Ты так мило улыбаешься. Улыбнешься — и тебя сразу примут. Там какой-то тест будет, но это так, формальность. Ты им очень подходишь. Когда меня принимали в стюардессы, было то же самое. Экзамен, конкуренция… Но брали тех девчонок, кто улыбался.

Вряд ли здесь то же самое — экзамен по категории «возвращенцев» и конкурс стюардесс. Но мне эта тема уже надоела, и я решила всю дорогу улыбаться. Хорошо. Предположим, я поступлю. И что? Папаша вряд ли сможет раскошелиться на мое обучение по полной. Значит, большую часть будет платить Джонсон. А это уже почти проституция. Проститутка торгует телом за деньги. Мне податься некуда, и я продаю себя Джонсону. За жилье, еду и учебу. Разве это не одно и то же?

На экзамен явилось порядка десяти «возвращенцев». Все — дети работавших за границей бизнесменов. Я была единственной полукровкой. Тест написала хуже всех, потому что училась спустя рукава; английский и немецкий знала еле-еле — словарного запаса едва хватало для бытового разговора. В этом деле мне с сестрой не тягаться. Впрочем, если Джонсон хочет платить — пусть платит. Я не стала переживать.

Напоследок полагалось собеседование. Подошла моя очередь. Поднявшись на второй этаж и войдя в класс, я уже так устала, что забыла про улыбки. Это и понятно. Я целый день провела в самолете, из аэропорта без всякой передышки поехала прямо на экзамен. В июле в Токио стояла душная жара, не то что в прохладном Берне. Стряхивая сонливость, одолевавшую меня из-за разницы во времени, я присела перед экзаменаторами и с трудом подавила зевок.

Экзаменаторов было трое: две женщины средних лет, одна из них — иностранка, сидели по краям, а посередине устроился дядька лет тридцати пяти — сорока. Вся троица, не поднимая голов, долго разглядывала мои документы. Борясь со скукой, я огляделась. Из окна был виден пятидесятиметровый бассейн с голубой водой: девчонки в черных купальниках методично отмеряли в нем брассом отрезки дистанции. Секция плавания, не иначе. С каким удовольствием я бы сейчас поплавала! От жары и усталости у меня все поплыло перед глазами.

В отчаянии я взглянула на большой аквариум, стоявший возле классной доски. С той стороны к стеклу прилепилась улитка. Она оставляла за собой блестящую дорожку слизи. Дно аквариума устилал песок, из которого торчала какая-то коряга. Из угла неуклюже выползла большая черепаха с куполообразным панцирем, как шляпка сушеного гриба. С неожиданной для такого неповоротливого существа прытью она вытянула шею и в одно мгновение заглотила улитку. Дорожка оборвалась. Улиточий домик треснул во рту черепахи. Мне сделалось нехорошо.

— Что с тобой?

Услышав голос экзаменаторши, я вскочила со стула.

— Можешь сесть, — вымолвила она добреньким голосом.

— Извините. Я устала.

Сидевший в центре дядька пристально посмотрел на меня. Волосы у него были зачесаны назад, из-за чего лоб выдавался и, казалось, занимал половину лица. Ему очень шли очки с маленькими стеклышками в металлической оправе. Темно-синий блейзер и белая рубашка-поло, на безымянном пальце левой руки — обручальное кольцо. Забыв, что надо улыбаться, я уставилась на чернильное пятнышко на его рубашке, возле пуговицы.

— Знаешь, что это за черепаха?

— Сухопутная?

— Правильно. Редкий вид. Водится на Мадагаскаре.

Он рассмеялся, я кивнула. На этом собеседование закончилось. Потом я узнала, что это был Кидзима, преподаватель биологии и наш классный руководитель. Несмотря на никудышные результаты тестирования, я ему понравилась, и меня приняли. Только потому, что я правильно ответила про сухопутную черепаху. Хотя нет. Просто я понравилась Кидзиме. А черепаха — только предлог.

Я явно перетрудилась — вечером после экзамена у меня поднялась температура. Дом Джонсона стоял за зданием налоговой инспекции района Ниси-Адзабу. Мне приготовили крайнюю комнату на втором этаже. Занавески, покрывало, подушки — все было из коллекции «Liberty Fabric». Масами выбирала на свой вкус. Мне было наплевать на весь этот интерьер. Одна суета. Какое мне дело? Забравшись в постель, я уснула в тот же миг. Проснулась посреди ночи, почувствовав, что в комнате кто-то есть. У изголовья кровати стоял Джонсон, в майке и пижамных штанах.

— Как дела, Юрико? — спросил он тихо.

— Я просто устала.

Джонсон наклонился с высоты своего роста и шепнул мне на ухо:

— Приходи в себя скорее. Наконец-то я тебя поймал.

Поймал. Я вспомнила, как сухопутная черепаха сожрала улитку, и содрогнулась. Улиточий домик треснул во рту черепахи. Я и есть та самая улитка из аквариума. Женщина, употребляемая мужчиной. Я должна принять такую судьбу, научиться получать удовольствие от того, что тебя употребляют. А пока счастья мне не видать. Опять где-то в дальнем уголке ума всплыло это словечко — «свобода». И я разом превратилась из пятнадцатилетней девчонки в старуху.

На следующее утро из школы Q. сообщили, что я принята. Масами, на седьмом небе от счастья, позвонила Джонсону на работу, чтобы его обрадовать, и, положив трубку, обернулась ко мне.

— Надо твоей сестре сказать! — жизнерадостно заявила она.

Пришлось дать телефон деда. Все равно встречи с сестрой не избежать. Мы теперь обе в Японии. И при всем том я знала, что сестра меня ненавидит, и сама ненавидела ее. Между нами нет ничего общего. Как две стороны монеты. Реакция сестры была такой, как я и ожидала.

— Чтоб я тебя в школе не слышала! Все с тобой тут носятся… Подумаешь, чудо природы! А мне жить надо, выживать.

Мне тоже надо было выживать. Но как ей было это объяснить? Я не нашла таких слов.

— Тебе всегда везет! — сказала она.

— Я хочу видеть деда.

— А он не хочет. Он тебя не выносит. Потому что у тебя вдохновения нет.

— В каком смысле?

— Дура! У тебя интеллект на нуле!

На этом разговор закончился. Сталкиваясь со мной в школе, сестра делала вид, что мы не знакомы. В последнем классе я ушла из школы и больше с системой Q. дела не имела. После этого мы долго не виделись. И вдруг в последнее время сестрица стала доставать меня звонками. Хотела бы я знать, что такое могло с ней произойти.

Ребенка сдали совершенно чужим людям. Нет, я сама им себя отдала, по собственной воле. И сестре не было никакого дела до того, что ждет этого ребенка. Она об этом даже не думала. Потому что сама жила с родным дедом. Я его видела всего несколько раз, совсем маленькой. Он мне понравился — добрый и непоседливый. Но сестрица его монополизировала и обрекла меня на жизнь в одиночестве.

С самого детства во мне живет тревожное ощущение, что я всему и всем чужая. Потому что полукровка. Даже родительская любовь не могла меня от него избавить. Для этого мало просто прижать к груди и успокоить. Я завидовала сестре, которая быстро порвала с родителями. Моей новой семьей стали Джонсоны, с которыми мы в детстве встречались лишь изредка, когда приезжали в отцовскую «горную хижину». Меня с ними связывало только то, что Джонсон хотел меня. Вряд ли сестра была способна понять, в каком положении я оказалась.

5

3 октября

Вчера вечером зашедший к нам в клуб парень достал меня одним вопросом. Ему еще не было тридцати; он пришел с приятелем, который работал на стройке верхолазом. Молодец сидел, широко расставив ноги в бриджах, озирался по сторонам, изо всех сил делая вид, что заглянул в это заведение, где торговали перезрелым товаром, исключительно из любопытства.

— Что у тебя с лицом?

— А что такое?

— Чудное. Какое-то разобранное.

Ему сделалось смешно от своих же слов, и он рассмеялся.

— Я с рождения такая.

Парень закашлялся и отвернулся. Что им всем покоя не дает в моей внешности? Неужели то самое ядро, которое составляло мою суть и начало разрушать меня изнутри, постепенно проступало на поверхность и уже захватывало всю меня целиком? Я непроизвольно принялась грызть наманикюренный ноготь на среднем пальце левой руки. Привычка так обращаться с ногтями была у меня до четвертого класса. Я никак не могла от нее отвыкнуть, сколько мать ни старалась меня отучить. К зубу прилип кусочек лака с накрашенного ногтя. Я соскребла его и поднесла к глазам, чтобы рассмотреть получше. Клиенты испуганно уставились на меня: что это она разглядывает? Я подумала, что в этом клубе тоже вряд ли задержусь надолго. Покачусь дальше под откос.

Помню, я с самого раннего детства заглядывала матери в глаза, пытаясь справиться с мучившим меня вопросом: на кого я похожа? На мать — нет. Лицо другое. Волосы, цвет кожи, фигура — все не как у нее. Только цвет глаз одинаковый. Глядя в ее карие глаза, я успокаивалась. Но в один прекрасный день мать заявила, что кроме глаз я еще кое-чем похожа на ее родню.

— Знаешь, у тебя пальцы точь-в-точь как у бабушки.

Мать ласково погладила мне руку. У нее руки были как у ребенка — с короткими пальцами и маленькими ногтями. Совсем не то что у меня. Бабушку я никогда не видела, и в доме о ней почти не говорили, но если у нас с ней руки действительно похожи, значит, во мне и вправду их кровь. Эта новость меня обрадовала, я решила впредь следить за руками и с того дня бросила грызть ногти. И еще мне захотелось повидать бабушку.

— Я хочу к бабушке. Она вместе с дедушкой живет?

— Ее уже нет.

— А где она?

— Бабушка в раю.

— А зачем она туда уехала? — разочарованно поинтересовалась я.

— Она шла и упала в большую реку. Утонула и умерла.

— А почему она упала?

— Хм… Почему?..

Мать будто посмотрела куда-то вдаль, и разговор на этом закончился. Я поняла, что она ничего не расскажет, хоть и знает, как это случилось. Когда взрослые молчат, от них правды не добьешься. Я расстроилась и с тех пор стала питать к воде отвращение. На меня это так подействовало, что я решила держаться от реки подальше. Я и сейчас боюсь кататься на лодке, а по мосту обычно бегу, стараясь не смотреть вниз.

— А тебя на этой самой реке подобрали, на мосту, — заявила сестра, подслушивавшая наш разговор.

— Ну что ты врешь! — напустилась на сестру мать.

Глядя на них искоса, я побелела, как полотно. Неужели это правда? У меня задрожали ноги, я почувствовала, что проваливаюсь куда-то в темноту.

В тот же вечер я тихонько спросила у отца, вернувшегося с работы:

— Папа! А правда я мамина дочка?

Отец изменился в лице и раскричался. Он вообще быстро выходил из себя.

— Кто тебе такого наговорил?

Услышав, что сказала сестра насчет моста, он тут же ее позвал.

— Тебе не стыдно такую чушь говорить родной сестре? Вот уж не ожидал от тебя!

— Я больше не буду, — еле слышно пролепетала в ответ сестра и, быстро обернувшись, показала мне язык. Потом мы с ней страшно поссорились.

У нас в спальне стояла двухэтажная кровать, сестра спихнула меня на нижнюю полку. Она привыкла получать лучшее и спала внизу. Я упала прямо на ее постель и ударилась головой о стенку.

— У-у, ябеда! Ненавижу тебя!

Я вскочила с кровати.

— А ты злая! И врунья!

— Я правду сказала! Ты на маму совсем не похожа!

— А ты на папу! Это тебя на мосту подобрали!

Теперь настала очередь сестры бледнеть от досады. Она замолчала, опустила голову, но тут же подняла на меня взгляд:

— Ты же ничего не знаешь. Так я расскажу. Все тебя жалеют и не говорят. А я слышала, что тебя дедушка и бабушка под мостом нашли. В корзинке для белья. Ты в ней лежала и плакала. Вот как было. В корзинку еще запихали три пеленки и грязные распашонки. И письмо: «Девочку зовут Юрико. Возьмите ее, пожалуйста, и воспитайте. Родная мать». Дед с бабкой решили тебя взять и передать маме. У нее тогда уже была я, а они подумали, что еще один ребенок не помешает.

— Что за корзинка?

— Дура ты! — Сестра презрительно засмеялась. Тогда она, конечно, знала побольше меня. — Такая большая корзина, куда складывают одежду. Поедем на лыжах кататься, на обратном пути заедем на горячий источник. Там полно таких корзин. Понятно?

Сестрица довела меня до слез, я разрыдалась. Уж больно убедительно она врала. Творческая натура, легко обвела меня вокруг пальца.

— Значит, меня уже тогда звали Юрико?

— Ну да! — торжествующе ответила сестра.

— Но папа мне говорил, что это он меня так назвал, потому что любит лилии.[20]

Сестра на миг опешила, но тут же перешла в наступление:

— Как бы не так! Это он нарочно. Ты же знаешь, как он любит, чтобы все было, как ему хочется.

Я с трудом вскарабкалась на свою полку и, заливаясь слезами, забралась под одеяло. И все-таки я чего-то не понимала. Свесившись с кровати, я спросила:

— А где же тогда твой настоящий папа? На нашего ты совсем не похожа.

Сестра не ответила. Наверняка до сих пор отчаянно изобретает ответ на этот вопрос.

После возвращения я всего один раз видела деда. Это было в августе. Стояла необыкновенная жара. На краю темно-синего небосвода вскипали огромные белые облака, наливавшиеся снизу свинцом и грозившие обрушиться ливнем. Получив инструкции от Масами, я зажала в руке бумажку с адресом и села на электричку. Дед жил в микрорайоне, до которого надо было добираться по надземке, а от станции — еще минут двадцать на автобусе. Сойдя на остановке, я сразу уперлась взглядом в дамбу, и мне сделалось не по себе. Интуиция подсказывала, что за дамбой — река, где утонула бабушка. Человек, на которого я так похожа, — у меня даже пальцы такие же. Я испугалась: стоит идти к деду или нет?

На дамбе я увидела девушку. Она стояла и смотрела на реку. Сестра! Я ее сзади узнала. Помню, на ней была блузка без рукавов. Она обернулась — наверное, почувствовала мой взгляд. Спрятавшись, я наблюдала за ней. Прошло всего пять месяцев, как мы не виделись, но за это время она стала еще больше похожа на мать. Круглое лицо, маленький рот. Чуть выступающие вперед зубы. Я почему-то разозлилась. Она мне завидовала, потому что была копия матери. В детстве дразнила меня уродиной — а мне было до лампочки, красивая я или нет. Куда важнее было убедиться, что я у матери родная, такая же, как сестра И к деду в тот день я потащилась, скорее всего, потому, что хотела проверить, правда ли эта история о приемном ребенке, из-за которой мы поругались с сестрой.

Боясь, как бы сестра меня не заметила, я двинулась к дому деда. Микрорайон состоял из нескольких выкрашенных светло-коричневой краской многоэтажных корпусов, окруженных низенькими домиками. В парке без всяких качелей-каруселей играли дети, старики болтали о чем-то на скамейках в тенечке. Картина мне напомнила Берн — тот квартал, где мы жили. Однако при моем появлении дети повернули ко мне удивленные лица и стали перешептываться:

— Гайдзин! Гайдзин!

Я решила спросить у сидевшей на скамейке старухи, где живет дед.

— Ой! Ты, оказывается, по-японски понимаешь! — облегченно вздохнула старуха, уже навострившая было уши, и ткнула пальцем в стоявший прямо перед нами дом. — Вон его балкон. Видишь деревья в горшках?

Я посмотрела наверх и увидела балкон, заставленный горшками с бонсаем. На веревках сушились майки — наверное, сестры — и дедова пижама. Мне хотелось повидаться с дедом до того, как сестрица вернется, и я взбежала по лестнице.

— Извините, можно?

— Входите, открыто.

Увидев меня, лежавший на кровати в одних трусах дед торопливо поднялся и, путаясь в штанинах, стал натягивать брюки. Бонсаев в маленькой квартирке было как в ботаническом саду. Дед оказался ниже, чем я думала; он все время облизывал губы с жуликоватым видом.

— Ты кто такая?

— Дедушка! Это я, Юрико.

— Юрико?! — изумился дед. — Ого! Да ты уже совсем взрослая. Вот я и не узнал. Ты когда приехала?

— Две недели назад. Разве сестра тебе не говорила?

Дед покачал головой, из глаз потекли слезы.

— Маму-то как жалко! Что ж теперь… И зачем она туда поехала? Я слышал, твой отец женился на другой, а дочь, выходит, бросил. Заходи. Сестра тоже вот-вот должна прийти. — Дед бросил взгляд на старые часы на стене.

— Ничего, я ее в школе видела.

— Тебя, значит, тоже в эту школу приняли. Молодец! Ну что у меня за внучки!

Бормоча «молодец, молодец», он провел меня в комнату, налил ячменного чая. Я пристально посмотрела на него.

— Настоящая красавица! А посмотри, какая у меня карликовая сосна растет.

— Дедушка, а что такое вдохновение? Правда, что ты меня не любишь, потому что у меня вдохновения нет?

Дед недоуменно наклонил голову, как бы говоря: «Вот те на!» Судя по его выражению, все это — плод воображения сестры. Вот бы запереться на ключ и не пускать ее на порог. Но в большой комнате стоял ее стол, в квартире был порядок. Для меня здесь места не оставалось.

— Дедушка, я хотела у тебя спросить…

— Что такое?

Дед заерзал, засуетился. Видно было, что ему не по душе сидеть вот так, с кем-то лицом к лицу, и ежиться от вопросов.

— Скажи, ведь неправда, что меня под мостом нашли?

— Что за выдумки? Конечно неправда. А-ха-ха! — рассмеялся дед беззубым ртом. — Ну что ты, Юрико? Как ребенок, честное слово. Откуда ты это взяла? Такая красавица выросла!

— Ну тогда расскажи, почему умерла бабушка.

Дед переменился в лице. Глаза неуверенно забегали.

— Бабушка? День был — как сегодня. Страшная жара. Здесь у нас еще была вода, засыпать еще не начали. Бабушке вдруг захотелось искупаться. Жарко было. Ее все отговаривали, но она не послушала и полезла в воду. Как будто черт ее подтолкнул.

Я вспомнила, как сдавала экзамен в школу Q. Бассейн, который видела из окна класса, где проходило собеседование. Момент, когда, забыв обо всем, я готова была броситься в воду. Наверное, и у бабушки в тот день была такая же мысль. В жизни не получается так, как думаешь. Свобода бывает только у тебя в голове. Я встала.

— Понятно. Ну я пойду.

— Погоди, Юрико.

Дед положил руку на мое плечо. Он был маленький, и ему пришлось привстать на цыпочки.

— Что?

— С кем ты сейчас живешь? Отец снял квартиру?

— Живу у Джонсонов. У нас раньше дачи рядом были.

— А ну как и твоя сестра здесь жить не захочет… — с тревогой проговорил дед. Он переживал, как бы она от него не уехала.

— Не бойся. Все нормально будет.

— Да? Хорошо бы. Ну будь здорова. Шла бы ты в артистки. У тебя получится.

Больше мы с дедом не виделись.

6

Когда Джонсоны меня приютили, Масами было тридцать пять — на пять старше мужа. Смысл ее жизни заключался в том, чтобы не выпускать супруга из поля зрения — не дай бог изменит. Я была любимицей Джонсона, поэтому Масами всячески старалась показать ему, как она обо мне заботится. Мне кажется, она боялась, что, если допустит со мной какую-то оплошность, Джонсон к ней охладеет.

Когда мне что-то не нравилось, я никогда не жаловалась Джонсону. Какой толк? Вряд ли бы он рассердился на Масами, начни я на нее наезжать. Мне предоставили полную свободу. Для бездетной Масами я была чем-то вроде любимой собачки, для Джонсона — игрушкой, безделицей. В этом и заключалась суть моего существования.

Скажете: тяжело же тебе приходилось. Ничего подобного. По жизни меня всегда используют. Для мужиков я инструмент удовлетворения полового инстинкта, для сестры — девочка для битья. Сестра воспринимала меня как хилого зверька, которого она по прихоти взяла на кормление. А когда интерес ко мне пропадал и ей было не до меня, вдруг начинала надо мной издеваться. Что касается Масами и Джонсона, то они, конечно, себе такого не позволяли, но и восхищения моей персоной тоже не выражали. При чужих я училась подавлять в себе личность. Кто искренне, по-настоящему, может дорожить мной? Ведь для всех я лишь игрушка, кукла.

Мне приходилось носить одежду, купленную Масами, делая вид, что я от всего без ума. Даже если это была какая-нибудь розовая кофточка с оборочками или облепленная ярлыками «фирма», которую и надевать стыдно, или что-то уж совсем настолько оригинальное, что люди оборачивались. В ее вызывающих нарядах я привлекала взгляды прохожих, а ей это нравилось.

При этом Масами никогда не покупала для меня нижнее белье, чулки или гольфы. По ее мнению, мне нужно было только то, что Джонсон мог оценить визуально. Приходилось изворачиваться и покупать эти вещи на мелочь, которую мне выдавали на карманные расходы. Временами крохоборничать надоедало, и я брала деньги у мужчин, которые заговаривали со мной прямо на улице.

Теперь по-японски это называется «помощь в обмен на отношения». Тогда этот термин еще не придумали, и я просто преподносила себя как товар. Заговаривали со мной в основном мужики за сорок, вроде Карла. Но у них было больше денег и ни капли угрызений совести за то, что они спят с несовершеннолетней школьницей. Так что все получалось легко и просто.

Масами позволяла собой вертеть как угодно. Стоило сказать: «Какая у вас чудесная дочка!» — и она расплывалась в улыбке, будто она и впрямь моя мать. Когда учителя говорили ей: «У Юрико не хватает самолюбия, она не может за себя постоять». — Масами бросалась на мою защиту: «Вы же знаете, что она пережила! Самоубийство матери!» Когда ко мне заглядывали школьные подруги, она вспоминала прошлое — работу стюардессой — и устраивала нам обслуживание по первому классу. Оставалось ни в чем ей не возражать, и все проходило как надо.

Чем бы меня ни кормила Масами, я все нахваливала. Пончики, как снегом посыпанные сахарной пудрой, обильную французскую еду — готовить ее она училась в кулинарном кружке, куда ходила раз в неделю. Или сытные, как на выставку уложенные в коробки, бэнто. Их Масами готовила мне в школу накануне вечером. Я уже не раз говорила, что свободу можно ощутить только сердцем. Может, поэтому мне доставляло такое наслаждение обманывать с Джонсоном его жену.

Джонсон классно исполнял роль верного и любящего мужа. Он брал ее за руку, обнимал за талию. Всегда помогал убирать со стола, а по вечерам в выходные они оставляли меня дома и вдвоем отправлялись куда-нибудь поужинать. Вернувшись, запирались в спальне и не выходили до утра. Масами ни сном ни духом не ведала о наших отношениях с Джонсоном. До того самого случая.

Мы занимались любовью с утра пораньше. У Масами было пониженное давление, и утром она никак не могла подняться. Поэтому готовить завтрак было делом Джонсона.

Он тихонько забирался ко мне в постель, когда я еще спала. Мне нравилось, как он ласкал мое еще не проснувшееся тело. Сначала пробуждались пальцы, потом кончики волос; медленно-медленно тепло разливалось по всему телу, оно начинало пылать, почти доходя до исступления, и я не могла успокоиться, пока жар не достигал самых дальних нервных окончаний.

Сделав свое дело, Джонсон говорил, поглаживая мои волосы:

— Юрико, я не хочу, чтобы ты вырастала.

— Ты перестанешь меня любить, если вырасту?

— Не знаю. Просто лучше мне ничего не надо.

Но я выросла. И хотя в школе Q. сантиметров уже не прибавляла, грудь моя округлилась, очертились талия и бедра. На глазах я превратилась из девочки-подростка в молодую женщину. Лишившись детскости, которую так любил Джонсон, я боялась ему разонравиться. Но вышло наоборот. Джонсон стал приходить ко мне, едва дождавшись ночи. Он буквально сгорал от желания. Масами — жертва диеты — со своей худосочной фигурой, как бы ни наряжалась, не могла его удовлетворить.

Мое совершенное тело притягивало к себе мужиков, причем не только папиков, но и парней. По дороге в школу ко мне обязательно кто-нибудь приставал. Я не отвергала никого. И никогда не показывала, что творится в моей душе.

Летние каникулы кончились, начался новый учебный год. Меня определили в девятый класс, в Восточную группу. Классным нам назначили моего знакомого — преподавателя биологии Кидзиму, который, как мне показалось, тоже воспылал ко мне страстью. Я сделала вид, что ничего не вижу, и рассеянно поздоровалась с ним. Лицо мое было настолько безупречно в своей красоте, что в нем не отражалось никаких движений души. Пожирая меня глазами, Кидзима, одетый в отглаженную и накрахмаленную белую рубашку, проговорил:

— Надеюсь, ты быстро привыкнешь к нашим порядкам и школа тебе понравится. Если что, сразу обращайся ко мне.

Я посмотрела ему прямо в глаза, сверкнувшие за стеклами очков в металлической оправе. Кидзима отвел взгляд, будто чего-то испугался, и поинтересовался:

— Я слышал, твоя старшая сестра тоже у нас учится. Да?

Я кивнула, назвала ее имя и подумала, что Кидзима, пожалуй, рванет сейчас в старшие классы, поглядеть на сестру. Можно представить, какая кислая физиономия у него будет, когда он увидит, что она совсем на меня не похожа. А то еще подозревать что-то начнет, искать во мне недостатки. Узнав, что мы сестры, люди всегда смотрят на нас с любопытством. Настолько мы с ней разные.

В то утро, как только кончился классный час, меня со всех сторон окружили мальчишки и девчонки (в системе Q. раздельное обучение — только в школе высшей ступени) и стали разглядывать самым бессовестным образом. Воспитание подкачало, но они от этого не страдали.

— Эй, красотка! Как ты такая получилась? — обратился ко мне какой-то серьезный с виду парень.

— Кожа — как у фарфоровой куклы! — Одна девчонка погладила меня ладонью по щеке. — Цвет точно как у мейсенского фарфора.

Она приложила свою руку к моей. Ее подружка потрогала меня за волосы. Третья завизжала от восторга и полезла обниматься. Сгрудившиеся у стены мальчишки кидали на меня пылкие взгляды. Детский сад, честное слово.

Я решила изображать в школе невинную девочку. Надо и дальше прикидываться ребенком, хотя в день собеседования я почувствовала себя старухой. И это в пятнадцать лет! Чрезмерным любопытством и бесцеремонностью — чертами, которые даются хорошим воспитанием, — я не отличалась. Поэтому решила, что лучше помалкивать. Отвела глаза и тяжело вздохнула: разве может здесь кто-нибудь меня понять?

Подняв взгляд, я встретилась глазами с коротко стриженным парнем, сидевшим рядом. Он осуждающе смотрел на меня из-под изогнутых и нахмуренных по-стариковски бровей. Его тоже звали Кидзима. Сын классного.

Молодой Кидзима не возбудился от меня, первый из всех мужиков. Я это сразу поняла. И второй, кто меня возненавидел. После сестры, конечно. Перед такими я чувствовала всю бессмысленность своего существования. Дело в том, что я жила лишь благодаря людям, которые хотели, домогались меня. Наконец мне удалось отделаться от липучего взгляда Кидзимы. Меня так и подмывало сказать ему: «Это твой отец меня хочет. Он принял меня в эту школу. Так что весь спрос с него». В тот день стало ясно, к чему все придет. Прежде моя независимость редко задевала других людей.

Так вышло, что наш класс занимался в том же помещении, где я проходила собеседование. С аквариумом возле доски и обитавшей в нем черепахой. Той самой, что съела улитку. Теперь она опять как ни в чем не бывало неуклюже ползала по аквариуму, отыскивая, кого бы еще сожрать.

Наступила большая перемена. Все разбрелись кто куда, и я, оставшись в классе одна, принялась за бэнто, которое положила мне Масами. Еды она не пожалела — все съесть было просто невозможно. Я огляделась, ломая голову, куда бы выбросить остатки, и услышала голос за спиной:

— Вот это да! Тут на несколько человек хватит!

Девчонка с мелкими, выкрашенными в каштановый кудряшками уставилась на мою коробку с обедом. Вынула из нее симпатичный кусочек заливного с креветкой и маслиной и только поднесла ко рту, как кусок развалился в ее пальцах и шлепнулся на стол, растекшись жалкой лужицей в лучах сентябрьского солнца. Девчонка быстро схватила маслину и сунула в рот.

— Пересоленная, — констатировала она.

Я заметила, что у корней ее крашеные каштановые волосы были черными, как у всех японок. Обыкновенная японка. Как моя сестра. Мне вдруг почему-то вспомнилась Урсула. У нее были такие же симпатичные завитки. Интересно, как она справляется с водопроводным краном?

— Доедай, если хочешь.

— Не-а. Невкусно.

Я опустила голову, пряча улыбку. Представляю, как бы взбеленилась Масами, услышав такое.

У девчонки было мудреное имя — Мокуми, но все звали ее просто Мок. Ее отец занимался производством соевого соуса, был президентом известной фирмы. Поэтому церемониями она себя не утруждала, смотрела на других свысока.

— У тебя что, отец белый?

— Белый.

— Полукровки красивые получаются. Надо будет и мне родить от иностранца, — на полном серьезе заявила Мок. — Хотя сестра у тебя, прямо скажем, совсем не красавица. У нас все ходили на нее смотреть. Она что — в самом деле твоя сестра?

— Да.

Мок, не спрашивая моего согласия, захлопнула крышку бэнто.

— Не может быть. Она такую рожу скорчила… Настоящая свинья. Вы ни капельки не похожи. Тебя она тоже достала, скажи?

Со мной такое бывало, и не раз, и все из-за сестры. При виде меня у людей разыгрывалась фантазия: они воображали меня куклой Барби, живущей в сказочном домике с папой — красавцем мужчиной и симпатичной, милой мамашей. Еще у нее есть старший брат и старшая сестра (тоже, конечно, красивые), которые ни за что не дадут ее, то есть меня, в обиду. Но стоило им взглянуть на мою несимпатичную сестрицу, как вся картинка рассыпалась и все иллюзии, в том числе на мой счет, развеивались. Меня начинали презирать и всерьез уже не воспринимали.

Я оглядела класс. Возвращавшиеся с перемены парни и девчонки, так возбудившиеся утром от моего появления, рассаживались по местам, стараясь не глядеть на меня. У них уже был один ответ на мою загадку. Теперь все смотрели на меня с подозрением.

Тут на мой стол приземлился бумажный комочек. Я схватила его и сунула в карман. Кто это? Сидевшая через проход девчонка уткнулась в учебник английского. Перед ней сидел Кидзима. Он обернулся и посмотрел на меня. Кидзима? Я бросила ему записку обратно. Можно не читать, и так все ясно. Увидев сестру, он решил, что мы с ней — одного поля ягоды.

После уроков ко мне подошла Мок и потянула за руку.

— Пойдем. Тут на тебя хотят посмотреть.

Ростом Мок была примерно с меня, а по ее нагловатому виду всякий бы понял, что с ней с детства все носились как с писаной торбой. Она вытащила меня в коридор. Там стояла старшеклассница с чудным бронзовым загаром, конским хвостом на затылке, узкими глазками и крупным ртом. Яркая девица. Уверенная в себе на все сто.

— Ты, что ли, Юрико? Я Наканиси. Давай к нам, в группу поддержки. Я там главная.

— Да ведь я ничего не умею.

Меня такие дела никогда не интересовали. Да и денег не было, и, вообще, петь хором я не любила. Какое в этом удовольствие?

— Ничего, научишься. Мы из тебя звезду сделаем. Все от тебя будут тащиться — и в школе, и студенты.

Тащиться… Игрушку из меня сделать хотят.

— Я не уверена, что у меня получится.

Не обращая внимания на мои слова, Наканиси разглядывала мои ноги.

— Ноги у тебя красивые, длинные. То, что надо. Придраться не к чему. Есть что показать.

В голове у меня вертелись слова Джонсона: «Юрико, ты — совершенство». Надо же, и здесь меня за совершенство признали!

— Тебе человек такое предлагает! Не будь дурой!

Мок попыталась надавить на меня, высовываясь из-за спины Наканиси. Раздраженная моей нерешительностью, она скривила толстые губы, блестевшие от розовой помады.

— А может, она того… с приветом? — хохотнула Мок, не дождавшись ответа.

Наканиси толкнула ее в бок:

— Не зарывайся, Мок.

— А что? Она чересчур красивая. Хочешь, чтобы еще и умной была?

— Просто растерялась, — оборвала Мок Наканиси. — Пусть подумает немного. В октябре будет много игр, придется покрутиться.

Прихватив с собой Мок, Наканиси удалилась. Она шла по коридору под аккомпанемент восторженно-заискивающих голосов и шепота младшеклассников. Еще бы — из группы поддержки, да еще самая главная! Терпеть не могу такие игры! Может, попросить Джонсона достать мне справку от врача, чтобы не дергаться в этой группе поддержки? Хотя он наверняка обрадуется, если я нацеплю их дурацкую юбочку.

Надо мной вдруг нависла чья-то большая тень. Кидзима!

— Ты почему не стала читать мое письмо?

7

Лицо у Кидзимы красивое, с тонкими — для мальчишки — чертами, острые, как хорошо оточенный клинок, глаза, узкая переносица. Но в его внешности было нечто ущербное. Как и в моей красоте, за которой не разглядеть ни ума, ни воли, ни желаний. В привлекательности Кидзимы чего-то не хватало, но чего-то было и чересчур — пожалуй, самомнения и еще эгоизма. В нем не было внутреннего равновесия, и от этого он казался одновременно и жалким, и нахально-высокомерным.

— Чего молчишь?

От злости у Кидзимы кривились губы. Утром, когда меня обступили одноклассники, я все же как-то реагировала на них — рассеянной улыбкой, кивком или парой слов. Но Кидзиме отвечать охоты не было совсем. И это его бесило.

— Я с незнакомыми не разговариваю.

Встретив такой отпор, Кидзима презрительно ухмыльнулся.

— Как же к вам обращаться? Ваше королевское величество? Чего с тобой церемониться? Я же знаю, какая ты дура. Видел у отца бумаги. Тебе в нашей школе делать нечего. Тупая как пень. По внешним данным приняли. Сечешь?

— И кто же меня принял?

— Как это — кто? Школа приняла.

— А вот и нет. Папаша твой принял. Кидзима-сэнсэй.

Удар достиг цели. Долговязый сынок пригнулся и сделал шаг назад. В придачу к сестре у меня появился новый противник.

— Он на меня глаз положил. Придешь домой — поинтересуйся. Как у тебя с отцом вообще? Он и в школе учитель, и дома. Тяжко тебе, бедненький?

Кидзима уставился в пол, засунув руки в карманы и нервно переминаясь с ноги на ногу. Конечно, иметь такую сестру, как у меня, ни на что не похожую, — не подарок, но у Кидзимы дело обстояло еще хуже. Под угрозой оказался папашин авторитет классного руководителя; могли пойти разные слухи… Короче, мы с ним оба сидели в заднице. Быстро оценив ситуацию, Кидзима наконец торжествующе поднял голову, как бы говоря, что нашел достойный ответ.

— У нас дома полно засушенных бабочек и других насекомых. Отец же биолог. Вот он и тебя в свою коллекцию засунул. Как редкий вид.

— А ты тоже у него в коллекции? Хотя ты к ценным экземплярам вряд ли относишься.

Я попала в больное место. Красивое лицо Кидзимы вспыхнуло и тут же побелело от злости.

— Все так думают! Считают, что я бездарь.

— Наверное. Слухи, сплетни… Никуда не денешься.

— Значит, ты сплетница?

— А ты нет? Потащился смотреть мою сестру, чтобы потом поиздеваться надо мной вместе со всеми.

Кидзима точно язык проглотил. Вообще-то я человек не агрессивный. Не то что моя сестрица. Но на Кидзиму я разозлилась по-настоящему. Почему? Все очень просто. Как и сестра, он меня ненавидел. Соответственно, и я его ненавидела. Я ни разу не отказывала мужчинам. Какой бы мужик ни был, стоило мне почувствовать, что он меня хочет, как желание тут же переполняло мое тело и душу. И только к Кидзиме я не испытала ничего. Абсолютно ничего. В этом смысле это был настоящий уникум. Только потом, много позже, мне пришло в голову, что он мог быть «голубым».

— Ладно! Почему ты не стала читать письмо? Думала, я в любви признаться хочу? Считаешь, наверное, что по тебе все с ума сходят.

— Ничего я не считаю. — Я пожала плечами, как часто делал Джонсон. — Зато знаю, про что написал. Про мои оценки на экзамене.

— Как ты узнала?

Я наклонила голову и прошипела:

— Потому что я тебя терпеть не могу.

Вот вам и школа! Отношение одноклассников ко мне изменилось всего за полдня. Им вдруг захотелось сделать из меня игрушку. Все ясно как божий день. Интересное местечко школа Q., ничего не скажешь, подумала я. Надо разобраться в здешних порядках. Оставив стоявшего столбом Кидзиму, я быстро зашагала по коридору мимо горящих любопытством физиономий, высовывавшихся из каждого класса.

— Я тебя тоже!

Кидзима бросился за мной, пыхтя у меня за спиной, как стадо чертей. Сказать по правде, у него в самом деле было что-то общее с чертом — заостренные уши, например. Я не стала ему отвечать. Ну сколько можно!

— Я еще хочу спросить. Чего тебе надо? Зачем ты сюда приехала? Учиться? Или шляться? Или и то и другое?

Я резко остановилась и, глядя Кидзиме прямо в лицо, заявила:

— Чего я хочу? Секса, наверное.

Кидзима изумленно уставился на меня.

— Ты это любишь?

— Обожаю.

Он окинул меня оценивающим взглядом. В его глазах застыло удивление, словно он столкнулся с каким-то редким животным.

— Значит, тебе партнеры требуются. Могу помочь.

О чем он? Я бросила на Кидзиму ответный взгляд. Из-под воротника его белой рубашки виднелась футболка. Серые школьные брюки отглажены. Все при нем, все аккуратненько, а вид какой-то расхлябанный.

— Готов быть твоим менеджером. Нет, агентом.

Что же, неплохая идея. Красивые глаза Кидзимы загорелись.

— В группу поддержки тебя уже позвали. Теперь начнут заманивать и в другие секции и клубы. Ты у нас личность заметная, хочешь стать звездой. А куда податься, наверняка не знаешь. Я могу переговорить кое с кем, выяснить, куда лучше. — Кидзима покосился на взявших нас в кольцо одноклассников, которые не отрываясь слушали наш разговор. — У нас каждый обязательно где-нибудь состоит. Коньки, танцы, яхт-клуб, гольф-клуб. Все захотят иметь у себя такое редкое создание, чтоб было чем похвастаться. И не только перед своими, но и перед чужими: вот какие в школе Q. красивые девчонки! Богатые есть, умные тоже. Что еще остается? Красота.

— Ну и куда же мне записаться? — прервала я разговорившегося Кидзиму.

— Секс нужен? Лады! Тогда лучше всего в группу поддержки. Там так зажигают! И потом, Наканиси сама тебе предложила. Тут нельзя отказываться.

Я решила не сопротивляться — все равно от судьбы не уйдешь. Но почему он вдруг так прилип ко мне?

— А тебе от этого какая польза?

— Меня все зауважают, если я к тебе в менеджеры запишусь, — строя глазки, гадко ухмыльнулся Кидзима. — Через полгода у нас в классе будут одни парни. Новички понабегут. И дело не в том, кто как будет учиться. Такая рубка начнется! Но я обязательно выберусь наверх. Как? За твой счет. Любой захочет, чтобы я тебя с ним свел. Здесь все — что парни, что девчонки — думают, что за деньги можно все решить. А я буду рулить. Как тебе идея? Ничего?

Неплохо.

— О'кей, — кивнула я. — И сколько ты за это хочешь?

— Сорок процентов. Много?

— Это неважно. Но есть одно условие. Ты не должен звонить мне домой.

— Ты вроде живешь с американцем? Он ведь тебе не родня? — спросил Кидзима, разглядывая мою новенькую школьную сумку.

Я покачала головой. Он вытащил из кармана записную книжку.

— Любовник?

— Что-то в этом роде.

— На сестру ни капли не похожа, живете отдельно… Непросто с тобой.

Кидзима черканул что-то на листке, вырвал его из записной книжки и быстро сунул мне в руку.

— Место для встреч. Кафешка в Сибуя. Будем встречаться там после уроков.

Так у меня появился сутенер. Скоро наши пути разошлись — Кидзима стал ходить в мужскую школу, я — в женскую, но он по-прежнему сводил меня со старшеклассниками и студентами. Отбор у него был очень тщательный.

Однажды со мной захотели познакомиться председатель секции регби и его заместитель, и Кидзима устроил мне ночевку в лагере команды. Как-то по его наводке я переспала с одним учителем, курировавшим яхт-клуб. На молодость и красоту «звезды» группы поддержки клевали не только в нашей школе. Было полно и желающих со стороны: школьников, настоящих и бывших студентов, даже учителей и преподавателей. Кидзима справлялся со своими обязанностями без проблем, и наше сотрудничество продолжалось, пока я не взяла все в свои руки.

В тот день мы с Кидзимой отметили нашу сделку кока-колой, купленной в школьном буфете. Распили ее на скамейке возле бассейна, где тренировалась секция синхронного плавания. Ее создали совсем недавно, специально пригласили тренера. Увидев прозрачные прищепки на носах девчонок, Кидзима рассмеялся:

— Тренерша из олимпийской команды. За одно занятие — пятьдесят тысяч. Три раза в неделю. С ума сойти! А в гольф-клубе что, знаешь? Наняли тренером профессионала, который выступал в открытом чемпионате Англии. Хороши мастера! Думают: только бы здесь зацепиться, а потом можно и детишек сюда пристроить. Попасть в систему Q. — это не шутка!

— А твоему папаше что-нибудь перепадает?

— Иногда. — Кидзима потупился. — Как-то, особо никому не говоря, он подрядился давать уроки одной девице из школы высшей ступени. За ним машину присылали; за два часа — пятьдесят тысяч. Мы на эти деньги на Гавайи смотались. Всей семьей. В школе об этом все знают.

Я вспомнила его слова: здесь все думают, что за деньги можно купить все. Проституция дает неплохой доход. Я задрала голову. Сентябрьское небо над Токио еще дышало жарой. Затянутое тонкой сероватой дымкой, оно будто вобрало в себя извергнутое мегаполисом тепло.

Кидзима допил колу и, переведя взгляд на спортивную площадку, где было полно девчонок в темно-синих шортах, стукнул меня по плечу.

— Пошли, увидишь кое-что интересное.

— Что?

— Урок физкультуры в классе твоей сестры.

— Не пойду. Не хочу я с ней разговаривать.

— Да ну, пойдем. Интересно же! У твоей сестры в классе такие личности!

Девчонки как раз начали какие-то чудные ритмические упражнения. Подражая движениям танца, который исполняют на поминках, они двигались вокруг женщины-инструктора, наблюдавшей за этим действом как строгий судья. Вдруг бубен в ее руках дрогнул, и в тот же миг круг танцующих стал выделывать руками и ногами странные кренделя.

— Нога — раз, два, три! Рука — раз, два, три, четыре!

Шаг на счет три, взмах руками… Смех! Не гимнастика и не танцы. Не поймешь. Скорее все-таки какой-то сложный ритуальный танец.

— Ритмическая гимнастика. Традиция школы Q. Для женской половины. Тебя тоже заставят ее делать. Так что смотри, учись. По этому они определяют, есть у человека амбиции или нет.

— Какие еще амбиции?

Для меня никаких амбиций не существует. Я думаю лишь о том, как ладить с людьми. Раз свобода живет только в душе, какой смысл в мирских желаниях? Я не могла представить, какие могут быть амбиции в школе.

— Чтобы заработать хорошие оценки. Тогда пройдешь в университет, факультет — на твой выбор. Но одной учебой не отделаешься. И в ритмике надо быть первой. От этого тоже общий результат зависит, — втолковывал раздраженный моей непонятливостью Кидзима, подергивая коленом. Была у него такая привычка.

— Амбиции? На такую ерунду?

— Не все же такие куколки, как ты. Большинство людей по-другому живут.

Короче, гонки на выживание. Терпение и труд все перетрут. Не верю я в это.

Интересно, а как у моей сестры с амбициями? Я посмотрела на танцующих. После нескольких кругов у сестры стали заплетаться ноги, и она остановилась. Сошедшие с круга стояли в стороне. Сестра, сложив руки на груди, без особого интереса наблюдала за одноклассницами, не жалевшими себя. Я поняла, что у нее просто пропала охота дергаться вместе со всеми.

— Нога на счет семь, рука на двенадцать!

Движения танца становились все сложнее. Одна за другой девчонки ошибались, сбивались с ритма. Они выходили из круга и, присоединившись к сестре, продолжали наблюдать за оставшимися, которых становилось все меньше.

— Гляди, вот выпендриваются! — не скрывая то ли неприязни, то ли отвращения, пробурчал Кидзима себе под нос.

Теперь танцевали всего двое. Сумасшедшие команды инструктора они выполняли с ловкостью акробаток. В сторонке собрался народ из разных классов, чтобы поглазеть на представление. Стараясь, чтобы сестра нас не заметила, мы с Кидзимой подошли поближе.

— Нога на счет восемь, рука на семнадцать!

У одной девчонки из этой пары, миниатюрной и складной, энергия просто била ключом. Все у нее получалось необыкновенно легко, казалось, она еще и не то может.

— Это Мицуру. Лучшая в школе. Ни разу ни на чем не прокололась. На медицинский хочет. Об этом все знают.

— А другая? — Я показала на тощее создание с шапкой черных волос, дергавшееся, как кукла на веревочках. По ее страдальческому лицу и движениям было видно, что она уже на пределе.

— Кадзуэ Сато. Новенькая. Хотела пролезть в группу поддержки, но не тут-то было. Она такую волну погнала.

Будто услышав слова Кидзимы, худышка бросила взгляд в нашу сторону и, увидев меня, замерла. Тут же все захлопали. Мицуру победила.

8

13 декабря

Думаю, многие женщины хотели бы сделаться проститутками. Одни считают себя дорогим товаром и не прочь выставить его на продажу, пока он в цене. Другие физически желают удостовериться, что такое занятие, как секс, не имеет никакого смысла. Некоторые слишком принижают себя, считают жалкими и никчемными и стремятся самоутвердиться, обслуживая мужчин. Встречаются и буйные личности, одержимые духом саморазрушения. И наконец, есть просто добренькие. Но я не отношусь ни к одному из этих типов. Я быстро завожусь от того, что меня хотят. Обожаю секс и готова пропустить через себя всех желающих. Пока сил хватит. И избавь меня бог от серьезных отношений. Мне это совершенно не интересно.

Как получилось, что Кадзуэ Сато пошла по этой дорожке? В школе она мечтала выбиться в отличницы, устроила скандал, когда ее продинамили с группой поддержки. Справедливости захотела! Так прославилась, что на нее показывали пальцем, как на знаменитость, и в то же время старались держаться от нее подальше. Со мной понятно — я с девятого класса занялась этим делом, взяла Кидзиму в сводники. Но со мной у Кадзуэ никаких точек соприкосновения не было. Что же тогда с ней произошло? Теперь я только об этом и думаю. Почему? Вчера вечером я встретила Кадзуэ. В районе Маруяма-тё. Там, где гостиницы. Мы не виделись двадцать лет.

Мои котировки шли вниз, с сокращением доходов пришлось смириться, и, решив сбросить цену, я сама отправилась на улицу ловить клиентов. В Син-Окубо, где много баров, ночных клубов и других веселых точек, развернулась жесткая конкуренция. От шлюх, понаехавших на заработки из Центральной Америки и Юго-Восточной Азии, некуда деваться. Тесный клочок земли разделяли невидимые границы, переступать которые категорически запрещалось. Нарушителей запросто могли отлупить. В Синдзюку полиция установила такие порядки, что на улицу и не выйдешь. Наступили тяжелые времена. Я работала в одиночку, крыши у меня не было. Так в тот вечер я оказалась в Сибуя, где бывала нечасто.

Я выбрала улочку недалеко от станции Синсэн, на которой стояло несколько гостиниц, и, укрывшись на углу, в тени статуи Дзидзо,[21] стала поджидать клиентов. Вечер выдался холодный, дул пронизывающий северный ветер. Я поправила воротник красного кожаного пальто, надетого поверх серебристой ультра-мини-юбки, под которой были тонкие трусики. Наряд, подходящий для того, чтобы сразу приступить к делу, от холода не защищал. Не переставая дрожать, я закурила сигарету и нацелилась на группу подвыпивших мужиков, возвращавшихся с предновогодней вечеринки.

В этот момент из переулка, зажатого между двумя дешевыми гостиницами, появилась щуплая женская фигура. Она быстро засеменила под горку, словно подгоняемая ветром. Ее длинные — до пояса — черные волосы колыхались в такт шагам. Она затянула потуже пояс легонького белого плащика. Ноги женщины в простых чулках телесного цвета, казалось, вот-вот переломятся, такие они были тонкие. Поразительно жалкое, худое тельце. Доска, обтянутый кожей скелет — чудо, что ветром не сносит. На лице такой толстый слой пудры, что меня сначала разобрал смех: «На карнавал, что ли, собралась», — но тут же в голове мелькнула мысль: в своем ли она уме? Мне стало не до смеха, по спине пробежал холодок. Глаза жирно подведены черным, на веках синие тени. Кроваво-красные губы отливали масляным блеском в свете неоновых фонарей.

Незнакомка погрозила мне кулаком:

— Ты чего здесь устроилась?

Я опешила:

— А что, запрещено?

Я бросила сигарету на мостовую и раздавила ее носком белой туфли.

— Я этого не сказала, — проговорила она, меняясь в лице.

Уж не якудза ли ее подослали, подумала я с опаской: больно резко она ко мне подъехала, — и, вытянув шею, глянула ей за спину, в переулок. Кроме нас, там больше никого не было. Не сводя с меня глаз, она выдохнула:

— Юрико! — Это прозвучало как проклятие, еле слышно, но она действительно назвала мое имя. Ошибиться я не могла.

— Ты кто?

Знакомое лицо, где же я ее видела? Кого-то она мне напоминала, но картина никак не складывалась; я все не могла понять, на кого она похожа, и бесилась от этого. Взгляд отметил худое лошадиное лицо. Подсохшую кожу. Торчащие вперед зубы. Жилистые, похожие на птичьи лапы, руки. Такая уродина! Мы с ней были примерно одного возраста.

— Не узнаешь?

Незнакомка радостно засмеялась, дохнув на меня тушеной едой. Знакомый запах повис в сухом зимнем воздухе, но его тут же унес северный ветер.

— Мы с тобой где-то встречались? В каком-нибудь клубе?

— Не в клубе, нет. А ты постарела. Морщины, дряблость… Сначала я даже тебя не узнала.

Значит, она меня давно знает? Я старалась вспомнить это лицо, покрытое слоем косметики.

— Гляди-ка: двадцать лет прошло и сравнялись, а в молодости были как небо и земля. Какая теперь между нами разница? Посмотрели бы на тебя тогдашние приятели!

Слова вылетали из ее алого рта со злорадством. Бегающие черные глаза в обрамлении расплывшихся карандашных контуров кого-то мне напоминали, возвращали в прошлое. Эти глаза выдавали их обладательницу, тщетно пытавшуюся скрыть, что она сидит на таком крючке, с какого не сорвешься. По тому, как нервно она сглатывала, как говорила, было видно, что встреча со мной выбила ее из колеи. Наконец я сообразила, что стоявшая передо мной малосимпатичная особа — та самая девчонка, которая из последних сил выкладывалась на уроке ритмической гимнастики. А через пару минут в памяти всплыло и ее имя. Кадзуэ Сато. Эта странная девица училась в одном классе с моей сестрой, и у нее с ней были какие-то дела. Ко мне она питала ненормальный интерес, буквально охотилась за мной.

— Ты ведь Кадзуэ Сато, да?

Кадзуэ грубо хлопнула меня ладонями по спине.

— Точно! Кадзуэ. Дошло наконец. Здесь моя территория. Ты у меня клиентов не отбивай.

— Территория? — удивленно повторила я за ней с горьким смешком.

— Я здесь мужиков снимаю.

В ее голосе звучала гордость. Кадзуэ — уличная проститутка?! Я была в легком шоке, не находила слов. Конечно же, я считала себя особенной. Втайне была уверена, что не такая, как все. С тех самых пор, как стала понимать, что к чему. От недостатка самомнения я не страдала.

— Почему ты?

— А почему ты? — немедленно парировала Кадзуэ.

Не зная, что ответить, я посмотрела на ее длинные волосы. Точно. Дешевый парик. Мужикам не нравится такой маскарад. Вряд ли кто-нибудь приличный клюнет на такую. Впрочем, на меня тоже. Клиенты проходили мимо — и без слов ясно, что я им не нравлюсь. Не то что в молодости — тогда на меня был большой спрос. Сейчас проституток строят из себя молодые, ничего не умеющие девчонки. А мы — что я, что Кадзуэ — почти ничего не стоим. Кадзуэ права: двадцать лет — и мы с ней одно и то же.

— Ну нет! Я не то что ты. Я днем работаю. А ты, наверное, только дрыхнешь и больше ничего.

Она достала что-то из кармана и сунула мне под нос. Это была карточка-удостоверение, выданная какой-то фирмой.

— Днем я порядочная женщина, — чуть сконфуженно призналась Кадзуэ. — Работаю в первоклассной компании, на ответственной должности. Тебе такая работа и не снилась.

«А что ж тогда блядуешь?» — чуть не сорвалось у меня с языка. Но я смолчала. Появилась еще одна причина, почему становятся проститутками. Только и всего. Какое мне до этого дело?

— Ты каждый вечер здесь?

— Только по выходным, когда в гостиницах полно народа. Хотела бы каждый день, но не получается. — Кадзуэ говорила об этом, как о чем-то самом обыденном, даже с какой-то радостью.

— Послушай, а можно, я здесь постою, когда тебя не бывает?

Мне хотелось свою территорию. Я, проститутка с пятнадцати лет, теперь не имела ни места работы, ни толкового сводника.

— Хочешь, чтобы я тебе разрешила?

— Можно?

— Только при одном условии.

Кадзуэ грубо схватила меня за руку тонкими щепками костлявых пальцев. Я почувствовала, как по рукам побежали мурашки.

— Установим сменное дежурство. Но ты должна одеваться как я. Ну как?

Я поняла, в чем дело. У проститутки, если она все время стоит на одном и том уже углу, заводятся постоянные клиенты. Но как я буду ее изображать, такую уродину? Меня аж передернуло от отвращения, но Кадзуэ не было никакого дела до моих эмоций. Она уже положила глаз на показавшихся в переулке двух типов.

— Эй парни! Может, зайдем куда-нибудь, чайку попьем.

Те поглядели на нас, оценивая каждую в отдельности, и заспешили прочь. Кадзуэ кинулась за ними, громко крича:

— Вы куда?! Двое на двое, а?! Недорого возьмем. Поменяться можно по ходу дела… Она полукровка, а я окончила университет Q.

— Ха-ха, как же! — рассмеялся один.

— Ну правда же! — Кадзуэ протянула ему свою карточку, однако он, даже не взглянув, грубо оттолкнул ее. Она еле устояла на ногах, но не отставала. — Погоди! Да погоди ты!

И все-таки сдалась. Обернувшись ко мне, расхохоталась. Мне еще не приходилось бегать за мужиками. Да, у Кадзуэ было чему поучиться.

По дороге домой я зашла в ночной супермаркет в Кабукитё и купила иссиня-черный парик, длинный, до пояса, как волосы Кадзуэ.

Я стою перед зеркалом в этом самом парике. Я так же накрасилась — густые синие тени, яркая красная помада. Ну что, похоже на Кадзуэ? Впрочем, это не важно. Кадзуэ стояла у той самой статуи Дзидзо, вырядившись как проститутка. Я замаскируюсь под нее и встану на то же место.

Зазвонил телефон. «Неужели клиент?» — встрепенулась я. Оказалось — Джонсон. Он собирался навестить меня послезавтра, но встреча отменялась — в Бостоне умерла его мать.

— Поедешь на похороны?

— Не могу. Денег нет. И потом, ты же знаешь, у меня с матерью не было отношений. Поношу траур здесь.

Только и всего. Когда у него умер отец, он говорил то же самое.

— Может, и мне траур надеть? Хочешь?

— Не надо. Тебя это не касается.

— Ты прав. Действительно не касается.

— Ты крутая девчонка, Юрико!

Джонсон грустно усмехнулся. Касается, не касается… Закончив разговор, я задумалась. Как складываются отношения между людьми? Не потому ли я стала проституткой, что не хотела связываться ни с кем всерьез? Я уже писала об этом. Если не считать кровную родню — отца и сестру, — единственный человек, с кем судьба свела меня надолго, — Джонсон. Но это не значит, что я его люблю. Я никогда никого не любила и ни в ком не нуждалась. Джонсон — исключение, потому что четырнадцать лет назад я от него родила. Об этом никто не знает. Ни отец, ни сестра, ни ребенок.

Мальчика воспитывает Джонсон. Ребенок уже в восьмом классе. Джонсон говорил мне, как его зовут, но я забыла. Знаете, почему он поддерживает со мной связь, почему приходит ко мне четыре-пять раз в месяц? Наверняка из-за ребенка. Джонсон верит, что я втайне люблю этого мальчика. Меня раздражает его тупая вера, однако я не собираюсь его разубеждать. Не говорю ни да, ни нет. Просто молчу.

— Юрико, у мальчика способности к музыке. В школе сказали. Ты рада?

Или:

— Знаешь, как он вырос. Уже метр восемьдесят. Такой симпатичный парень. Почему бы вам не повидаться?

Я родила. Это факт. Но мне ребенок не нужен. В нем моя кровь? Ну и что! Меня воротит от веры Джонсона в материнское чувство. За все эти годы я залетела только один раз, с Джонсоном. Вдруг наш сын родился под счастливой звездой? А может, под несчастной?

Я бросила школу, немного не дотянув до восемнадцати, только-только начав учиться в выпускном классе. Получилось так потому, что Масами пронюхала про наш с Джонсоном роман.

К тому времени Джонсон залезал ко мне в постель уже каждую ночь, прекрасно понимая, чем это может кончиться. Он приходил не только потрахаться, но и послушать, с кем я спала по наводке Кидзимы.

— И что сказал этот бейсболист, когда сеанс был окончен?

— Что сделает хоум-ран, если я ему еще раз дам.

— Вот дурачок! — хохотнул Джонсон, самодовольно разглядывая мое голое тело.

Он неподдельно радовался от того, что я, его собственность, — само совершенство. Ладно бы он возвращался к себе в спальню после моего рассказа. Так ведь нет. Джонсон, бывало, так возбуждался от услышанных подробностей, что снова лез на меня. Как Масами не могла уснуть без традиционного стаканчика на ночь, куда супруг незаметно подмешивал снотворное, так и он не считал день законченным, не прослушав очередную историю.

В ту ночь по его виду я поняла, что у него какие-то проблемы на работе. Он выглядел измученным и требовал от меня новых рассказов. Лежал на кровати и лакал бурбон прямо из бутылки. Я впервые видела его в таком разложившемся состоянии.

— Ну а еще что было?

Исчерпав свой репертуар, я переключилась на отца Кидзимы:

— Уж если кто на меня запал — обязательно даст об этом знать. Но один тип ни разу даже близко ко мне не подошел, хотя я ему нравлюсь. Отец Кидзимы, Кидзима-сэнсэй. Он преподает у нас биологию.

— Ну и как он? Хороший учитель?

Если присмотреться, глаза у Джонсона — как у какой-то хищной птицы. Но в ту ночь они показались мне тусклыми и застывшими.

9

Джонсона совершенно не интересовало, как у меня дела в школе. Ему не было никакого дела ни до моих отметок, ни до группы поддержки, в которую меня все-таки записали, ни до того, как у меня складываются отношения с одноклассниками — Мок и другими. Иногда он заставлял надевать костюмчик, в котором мне приходилось дрыгаться на спортивных мероприятиях. Касаясь пальцами складок на голубой с золотом юбке, горько улыбался, словно говоря: «Вы в вашей школе только обезьянничаете — все повторяете за американцами, как там группы поддержки работают». Джонсон был абсолютно безразличен к японским девушкам. Вполне возможно, он и меня терпеть не мог, да и всю Японию — тоже.

Я жила у Джонсона — из его дома ходила в школу, возвращалась туда после уроков, ужинала и втайне от Масами ложилась с ним в постель. Странная жизнь — ни дочь, ни жена. Называя вещи своими именами, я — всего лишь дочка знакомых, с которой он вступил в связь, и у него не было необходимости изображать из себя отца. Конечно, Джонсон был аморальный тип. Он знал, чем я занимаюсь в школе, это ему нравилось, это его заводило. Не иначе собирался попользоваться мною сполна в обмен на половину платы за мое обучение. А это были немалые деньги.

— Расскажи мне о Кидзиме. О преподавателе.

Я устала и хотела спать. Но пьяные глазки Джонсона влажно поблескивали похотью. Похоже, за счет Кидзимы он рассчитывал получить новый заряд сексуального возбуждения. Впрочем, если каждую ночь рассказывать ему интересные истории, как Шехерезада, мне же лучше. Быстрее уснет. Однако придумывать небылицы — не мой конек. Вот сестра действительно спец по этой части. Я не представляла, как нужно рассказывать, чтобы привести его в возбуждение, и решила выложить все, как было. Перевернувшись на спину, я, запинаясь, начала:

— Это он принял меня в школу. Я пришла на собеседование, вошла в класс и увидела в аквариуме здоровую коричневую черепаху. Я только что прилетела, чуть живая от усталости. Тест написала плохо и думала, что провалилась и меня не примут. Настроение было хуже некуда. А тут эта черепаха. Еще в аквариуме жила улитка, ползала по стенкам. И вот черепаха вытянула шею, схватила улитку и сожрала. У меня на глазах. Кидзима-сэнсэй спросил у меня, знаю ли я, что это за черепаха. Я сказала: сухопутная. Оказалось, так и есть. Кидзима-сэнсэй остался доволен моим ответом — он ведь преподает биологию, и я ему понравилась.

Джонсон расхохотался, струйка бурбона потекла по подбородку.

— Ха-ха-ха! Какая разница, какая черепаха? Сухопутная, зеленая…

Он мог спросить: «А что это за квадратная штука на ножках? Стол? Правильно». И дорога для Юрико открыта.

Джонсон был уверен, что я дура, помешанная на сексе и не способная нормально учиться. То же самое думал сын Кидзимы, так же считала моя сестра. Обычно я не сержусь, когда люди поглядывают на меня свысока, но в тот момент у меня вдруг возникло желание осадить Джонсона. Потому что он испортил простыню — теперь она вся была в пятнах от пролитого бурбона. Мне, а не ему пришлось бы выслушивать за это упреки от Масами.

— Я назвала эту черепаху Марком, в честь тебя, — заявила я.

Джонсон недоуменно пожал плечами:

— Марк — скорее улитка. А черепаху назовем Юрико, в честь женщины, которая питается мужчинами. Теперь и этот Кидзима в твой аквариум попался.

Выпив, Джонсон становился язвительным, что, в общем-то, не было ему свойственно.

И все же я сумела сохранить в отношениях с ним необременительную легкость — именно потому, что не показывала своих чувств.

— Интересно, почему этот Кидзима к тебе не подъезжает? Подумаешь, преподаватель. Тебе-то какая разница?

— Но ведь его сын у меня вроде менеджера.

Джонсон покатился со смеху, закрывая большой ладонью рот, чтобы не было так слышно.

— Так вот оно в чем дело! Комедия, честное слово!

Смеяться тут было не над чем. Перейдя в школу высшей ступени, я стала часто встречаться с Кидзимой. Он вел в старших классах биологию. Всякий раз делал напряженное лицо и растерянно отвечал на мое «здравствуйте». Но за нарочитой серьезностью я чувствовала тепло.

В конце одиннадцатого класса произошло вот что. Как-то увидев меня, Кидзима энергично замахал мне руками. Он был, по обыкновению, в белой рубашке. Длинные пальцы, державшие учебник, перепачканы мелом.

— До меня дошли разговоры… Я хочу спросить. Надеюсь, ты скажешь, что это неправда.

— А что такое?

— О тебе ходят позорные слухи, — с горечью проговорил Кидзима. — Совершенно оскорбительные. Они подрывают твою репутацию. Дальше некуда. Я не могу поверить.

Почему Кидзима не хочет верить? Какими бы убедительными ни казались иногда слухи, они не могут передать, что в душе у человека, о котором их распускают. До души так просто не доберешься. Я поняла: слова Кидзимы ничего не значили — они лишь маскировали то, во что ему остро хотелось верить.

— Какие еще слухи?

Кидзима покривился и отвел взгляд. Маска отвращения, которая была на его лице, не шла ему — он был слишком добр по натуре. На секунду за этой маской мелькнул другой человек, совершенно незнакомый, чувственно-сексуальный. Он показался мне очень привлекательным.

— Я слышал, что ты спишь с нашими учениками и берешь за это деньги. Если это правда, тебя исключат из школы. Перед тем как разбираться с этим делом, я решил поговорить с тобой. Это неправда, надеюсь?

Я не знала, что ответить. Если все отрицать, вполне возможно, что в школе меня оставят. Но я уже по горло была сыта и группой поддержки, и всем нашим классом.

— Это правда. Никто меня не заставляет, мне это нравится. Еще и подзаработать можно. И что в этом такого?

Кидзима покраснел как рак и весь затрясся:

— Как это — что такого? А твоя душа?! Какая грязь! Разве так можно?

— Душа… Что ей сделается от проституции?

Услышав это слово, Кидзима окончательно вышел из себя. Голос его дрожал.

— Ты просто не замечаешь, что творится с душой!

— А вы, когда брали по пятьдесят тысяч за пару часов репетиторства, а потом всей семьей прокатились на Гавайи, о душе не думали? Это разве не позор, не пятно на ваше семейство?

Кидзима в изумлении уставился на меня. Откуда я могла это знать?

— Это действительно позор, но душа моя чиста.

— Почему же?

— Потому что это вознаграждение за труд. Я работал, тратил силы. Но я не торговал своим телом! Этого нельзя делать! Ни в коем случае! Ты родилась женщиной. Не выбирала этого, ничего для этого не делала. Просто родилась, и родилась красивой. Жить, пользуясь своей красотой, — значит губить свою душу!

— А я и не пользуюсь. Подрабатываю, как и вы.

— Ты не о том говоришь. То, чем ты занимаешься, глубоко ранит людей, тебя любящих. И они перестают тебя любить. Они не могут тебя любить.

Новая мысль. Мое тело принадлежит мне и никому другому. С какой стати человек, который меня любит, должен распоряжаться моим телом? Если любовь лишает свободы, без нее обойдемся.

— Не нуждаюсь я ни в чьей любви.

— Как можно говорить такие вещи?! Что ты за человек?!

Кидзима раздраженно посмотрел на испачканные мелом пальцы. Между бровями у него залегла глубокая морщина, приглаженные волосы растрепались, прядь упала на лоб.

Меня поразило, что Кидзима не желал моего тела. Похоже, ему хотелось понять, что у меня внутри. Он первый пожелал в этом разобраться, заглянуть в мое сердце, закрытое для всех.

— А вы не хотите меня купить?

Кидзима не отвечал. Наконец, подняв на меня взгляд, сказал просто:

— Нет. Я учитель, а ты ученица.

«Зачем же тогда ты, зная, что я такая тупая, взял меня в эту школу?» Я уже открыла рот, чтобы задать этот вопрос, и тут меня осенило. Этот человек хотел узнать то, чем до него никто не интересовался. Ни Карл, ни Джонсон. Внутренний мир стоявшей перед ним куклы.

Сердце мое на секунду остановилось: Кидзима меня любит. Я была тронута, взволнована. Но волнение — это не желание. Без желания я не существую. А если так, какой смысл заглядывать в будущее?

— Если вы меня не покупаете, вы мне тоже не нужны.

В один миг с лица Кидзимы сошли все краски.

— И потом, ваш сын… он у меня сутенером. Знаете об этом?

После долгого молчания Кидзима промолвил с тяжелым вздохом:

— Я не знал. Прости.

Он поклонился и зашагал к школьному зданию. Глядя ему в спину, я поняла, что теперь Кидзима может подвести под исключение и меня, и своего сына. Джонсону об этом я не сказала.

В мае, когда уже шли занятия в выпускном классе,[22] выходя из школьных ворот, я встретила младшего Кидзиму. Он сидел за рулем черного «пежо». Из-под его расстегнутого темно-синего форменного блейзера виднелась ярко-красная шелковая рубашка. На шее золотая цепь. Все это было куплено на деньги, которые я ему заработала. День рождения у Кидзимы был в апреле, он только что получил водительские права.

— Юрико! Давай сюда!

Я уселась с ним рядом в тесную машину.

Расходившиеся после уроков по домам девчонки с завистью поглядывали на нас. Дело было не в «пежо» и не в Кидзиме — они завидовали тому, что мы с Кидзимой умудрялись находить удовольствия как в школе, так и за ее пределами. И первой среди завистниц была та самая Кадзуэ Сато.

Закипая от злости, Кидзима закурил сигарету и, выпустив изо рта дым, спросил:

— Ты чего моему папаше наплела? Сучара! Теперь нас запросто могут из школы попереть. Педсовет собирают на выходных. Отец вчера вечером сказал.

— Он тоже увольняться собрался?

— Кто его знает? Может, и собрался. — Кидзима, скривившись, отвернулся. Прямо как отец. — А ты что дальше делать будешь?

— В модели могу записаться. Приходил тут парень из агентства, оставил визитку. Или в проститутки.

— Меня возьмешь к себе прицепом?

Я кивнула, глядя на обходивших «пежо» девчонок. Одна обернулась и посмотрела на меня.

Сестра!

«Дебилка! — прочитала я по ее беззвучно шевельнувшимся губам. — Дебилка! Дебилка! Дебилка!»

Ни с того ни с сего Джонсон навалился на меня и стал душить.

— Прекрати! — прохрипела я, пытаясь освободиться от тяжести.

Крепко прижав мои руки и ноги к кровати, он прокричал в самое ухо:

— Профессор Кидзима любит Юрико!

— Не знаю… Может быть.

— Надо быть сумасшедшим, чтобы связаться с такой, как ты. Полным кретином.

— Да. Но мы уходим из школы.

— Какого черта? — Джонсон ослабил хватку.

— Все открылось. Теперь нас наверняка выгонят из школы — и меня, и его сына. Кидзима-сэнсэй тоже подаст в отставку, я думаю.

— А ты не думаешь, что ты нас позоришь — меня и Масами?!

Джонсон побагровел. И не только из-за выпитого бурбона. Он был в ярости. Но мне было все равно — пусть делает что хочет. Хоть убивает. Ну чего им всем от меня нужно? Моего тела мало? Обязательно надо в душу лезть. Джонсон был явно не в себе. Бутылка с бурбоном опрокинулась, жидкость пятном разлилась по простыне и стала впитываться в матрас.

«Теперь от Масами достанется», — подумала я и схватила бутылку, но она выскользнула из руки и с громким стуком упала на пол.

Джонсон вставил, шепча мне на ухо:

— Пустая бессердечная блядь! Дешевка! Ты меня достала!

«Это что, у него новая игра?» — гадала я, глядя в потолок. И ничего не чувствовала. Неужели теперь всегда так будет? В пятнадцать — старуха, а в семнадцать — фригидная?

В дверь вдруг кто-то забарабанил.

— Юрико! Что с тобой? У тебя кто-то есть?

Я не успела и рта открыть, как дверь распахнулась и в комнату, пригнувшись, влетела Масами. В руках у нее была бейсбольная бита. Увидев голую девчонку и подмявшего ее мужика, она заорала как резаная. А поняв, что это ее собственный муж, повалилась на пол.

— Что же это такое?!

— Что видишь, дорогая.

Джонсоны стояли по бокам моей кровати и осыпали друг друга проклятиями, а я так и лежала голая и смотрела в потолок.

Я прожила у Джонсонов почти три года и столько же проучилась в школе Q. В последнем классе, вскоре после начала учебного года, мне порекомендовали уйти. Так же поступили и с Кидзимой. Его отец, признав свою ответственность за поведение сына, тоже ушел из школы и, как я слышала, устроился комендантом в общежитие какой-то фирмы в Каруидзаве. Наверное, до сих пор собирает себе в коробочки жуков; больше я его не видела.

После того как нас выгнали из школы, мы встретились с Кидзимой в нашем кафе в Сибуя. Он сидел в темном углу и махнул мне рукой, в которой держал сигарету. В другой руке у него была спортивная газета. Явно не школьный типаж. Он больше смахивал на отбившегося от стаи молодчика. Кидзима, громко шурша, сложил газету и взглянул на меня.

— Вот, перевожусь в другую школу. Кому я нужен без аттестата? Время сейчас такое. А ты что собираешься делать? Что Джонсон предлагает?

— Делай что хочешь, говорит.

Мне оставалось только одно — жить, торгуя собственным телом. Не надеясь ни на чье покровительство или поддержку. И так продолжается до сих пор. В этом смысле ничего не изменилось.

Часть 4

Мир без любви

1

Предлагаю вам выслушать и мой рассказ. Не могу же я оставить без внимания всю ту ложь, которую нагородила Юрико. Это было бы нечестно. Правда же? В своем дневнике она вылила на меня столько грязи, что промолчать я просто не могу. В конце концов, я работаю в муниципальном управлении, я честный, добросовестный человек. Разве я не заслужила, чтобы меня выслушали?

Юрико написала, что я некрасива и похожа на нашу мать-японку, но все равно — разве я не полукровка, как ни посмотри? Поглядите сами. Цвет кожи… Не желтый, а кремовый. Лицо… Нос вытянутый, глубоко посаженные глаза. Скажете, нет? Фигурой я, к сожалению, в мать — такая же невысокая и плотная. Внешность азиатская, но, как я уже говорила, в этом моя индивидуальность. С Юрико мы совсем не похожи, хоть и сестры.

Повторяю с гордостью: во мне, внутри меня, есть гены отца-швейцарца. Это сто процентов. А Юрико, с чьей красотой все носились, всегда судила меня только по внешности.

Мне кажется, этот дневник написала не Юрико. Может быть, кто-то другой автор этой писанины. Я уже не раз говорила, что у моей младшей сестры не хватало ума складно излагать свои мысли на бумаге. С сочинениями у нее всегда было плохо. Послушайте, что она написала в четвертом классе: «Вчера со старшей сестрой мы пошли за золотыми рыбками, но у магазина, где их торгуют, оказалось воскресенье. Из-за этого я не купила красную золотую рыбку. Я расстроилась и плакала».

И это в четвертом классе! Но почерк! Как у взрослого. Вы, верно, думаете, я сама это сочинила и сваливаю на Юрико? Ничего подобного. Я нашла этот «шедевр» на днях, разбираясь в дедовом шкафу. Мне все время приходилось переписывать ее творения, чтобы другие не поняли, что моя сестра сволочная дура. Ясно?

А теперь хотите, расскажу о Кадзуэ? Раз уж о ней написано в дневнике Юрико. Появление Юрико в школе Q. вызвало переполох даже в старших классах. В общем-то, ничего удивительного, но я хорошо помню, как меня все это доставало.

Первой с расспросами подкатилась Мицуру. Она подошла к моему столу на большой перемене, в руках у нее был толстый учебник. Я как раз закончила ланч, который принесла из дома: приготовленную дедом накануне тушеную редьку с пастой из соевых бобов. Почему мне запомнилась такая мелочь? Я пролила соус на тетрадку по английскому языку, на ней тут же расплылось большое бурое пятно. С дедовой стряпней почему-то часто так выходило, поэтому, когда я шла в школу, настроение было заранее испорчено. Мицуру сочувственно наблюдала, как я судорожно терла пятно влажным носовым платком.

— Я слышала, твоя младшая сестра к нам перевелась.

— Вроде того, — бросила я, не поднимая головы.

Не ожидавшая такого бесстрастного ответа Мицуру втянула голову в плечи. Резкие быстрые движения, круглые глаза. Вылитая белка! Временами она напоминала этого дурацкого зверька, хотя и казалась мне очень миленькой.

— «Вроде того»! Что это за ответ? Тебе разве нет до нее никакого дела? Сестра все-таки.

Мицуру добродушно улыбнулась, показав крупные передние зубы.

Оторвавшись от тетрадки, я ответила:

— Вот именно: никакого дела.

Мицуру снова удивленно округлила глаза.

— Это почему же? Я слышала, она красивая.

— Кто тебе сказал?

— Кидзима-сэнсэй. Она вроде в его классе.

Мицуру показала мне свой учебник. «Биология». Такакуни Кидзима. Он курировал классы с седьмого по девятый и еще вел у нас биологию. Нервный тип, выводивший на доске иероглифы так ровно, будто каждый измерял линейкой. Он всегда был такой правильный, приторно идеальный. Я его терпеть не могла.

— Я его уважаю, — не дожидаясь моего ответа, заявила Мицуру. — Предмет знает лучше некуда, отличный классный. Просто блеск! Года два назад мы с ним в поход ходили…

— И что же он сказал про сестру? — оборвала я подругу, пустившуюся в воспоминания.

— Он мне сказал: «Я слышал, в твоем классе учится сестра Юрико?» Я ответила: «Не знаю». А он: «Такого быть не может». И тут до меня стало доходить, что он тебя имел в виду. Я даже не поверила.

— Чего так?

— Я ведь не знала, что у тебя сестра есть.

Мицуру была достаточно умна, чтобы не сказать: «Потому что она дьявольски красива и совсем не похожа на тебя».

Тут за дверью послышался какой-то шум. Из коридора в класс, где мы сидели с Мицуру, толкаясь, стал заглядывать народ — девчонки с младшего потока, где училась Юрико. За спинами у них робко маячили даже несколько парней.

— Это что такое?

Я обернулась к двери, и тут же наступила тишина. От толпы отделился представитель — внушительных размеров девица, завитая «мелким бесом», крашенная в каштановый цвет. По ее самоуверенному виду можно было безошибочно заключить, что она из касты. Мы с Мицуру были не одни — в классе сидели еще несколько девчонок из той же категории. Они по-свойски приветствовали девицу:

— Мок, ты чего к нам?

Не удостоив их ответом, она подошла ко мне и застыла рядом, широко расставив ноги.

— Ты старшая сестра Юрико?

— Да.

Я не хотела, чтобы она натрясла мне что-нибудь в бэнто, и закрыла крышку. Мицуру напряглась, прижав к груди учебник биологии. Мок бросила взгляд на расплывшееся по тетрадке пятно.

— Чего ела сегодня?

— Тушеную редьку с соевой пастой, — ответила за меня стоявшая рядом одноклассница. Она занималась в секции современного танца и была сущей ведьмой. Каждый день норовила сунуть нос в мою коробку с едой и, скорчив рожу, гнусно хихикала.

Не обращая на нее никакого внимания, Мок разглядывала мои волосы.

— Вы в самом деле сестры?

— В самом деле.

— Что-то не верится.

— А мне какое дело?

С какой стати я должна слушать эту нахалку? Я встала и в упор посмотрела на нее. Мок попятилась и стукнулась своей неповоротливой кормой в соседний стол. Все, кто был в классе, не отрываясь смотрели на нас. И тут Мицуру, едва достававшая Мок до плеча, схватила ее за руку и довольно резко осадила:

— Не суйся не в свое дело! Шла бы ты отсюда!

Мок обернулась на дверь — Мицуру ее не отпускала — и, демонстративно передернув плечами, с медвежьей грацией удалилась. Из коридора донесся вздох коллективного разочарования.

Замечательно! С самого детства больше всего на свете мне нравилось стаскивать Юрико с пьедестала. У людей при виде красоты возникают чрезмерные ожидания и надежды. Они начинают желать недостижимого, и если им это все-таки удается, успокаиваются и наслаждаются тем, чего добились. Однако предмет обожания неожиданно оказывается грубым и не столь чистым и ярким, как представлялось, и в итоге восхищение сменяется презрением, а зависть перерастает в ревность. Может, я и на свет появилась, чтобы сбивать цену, по которой котировалась моя несравненная сестрица.

— Надо же! И этот сюда притащился!

Голос Мицуру вернул меня на землю.

— Кто?

— Такаси Кидзима. Сын биолога. Он в его классе учится.

В опустевшем коридоре остался один парень. Он стоял у двери в наш класс и разглядывал меня. Копия отца: те же мелкие черты, такой же худой и хрупкий. Симпатичный, можно даже сказать — красивый. Но в нем не чувствовалось силы. Наши взгляды встретились, и Кидзима-младший отвел глаза.

— Я слышала, он тот еще экземпляр.

Мицуру, прижимавшая к груди учебник биологии, провела пальцем по корешку, где была фамилия автора. По этому жесту я поняла, что она влюблена. Захотелось как-то поддеть ее, сказать что-нибудь неприятное.

— А что ты хочешь? Он же ненормальный.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Мицуру.

— У меня что, глаз нет?

У нас с сыном Кидзимы было кое-что общее. Он подрывал репутацию отца, я — акции Юрико. Мы с ним оба — нули. Чудовищная красота Юрико сбивала Кидзиму с толку, поэтому он и заглянул к нам в класс. Ему надо было увидеть меня. Быть может, поняв, что я такое, станет презирать ее. Хотя не надо забывать, что Кидзима — представитель мужского пола, следовательно, он не мог не питать чувств к такой особе, как Юрико, пустой и красивой. Хватит с меня! Надо как-то дальше жить в этой школе, а появление в ней сестры все только осложняло. У меня не было никакого желания следовать примеру отпрыска Кидзимы-сэнсэя и оставаться нулем. В тот день я твердо решила избавиться от Юрико, если только представится возможность.

— Эй! Что тут у вас? — услышала я за спиной знакомый голос и, обернувшись, увидела Кадзуэ Сато.

Она стояла, по-приятельски положив руки на плечи Мицуру. Кадзуэ все время держалась поближе к Мицуру и при каждом случае старалась заговорить с ней. В тот день она была в нелепой мини-юбке, подчеркивавшей ее ноги-спички. До того худющая, что можно прощупать каждую косточку. Густые тусклые волосы. И все та же дурацкая красная вышивка на гольфах. Я представила, как она сидит в своей мрачной комнате с иголкой и ниткой и старательно вышивает эмблему Ральфа Лорена.

— Вот, о ее сестре говорим. — Мицуру равнодушно передернула плечами, сбрасывая руки Кадзуэ.

Задетая этим, Кадзуэ еле заметно побледнела, но сохранила самообладание и поинтересовалась:

— А что с ней?

— Ее к нам приняли. Она в классе Кидзимы-сэнсэя.

По лицу Кадзуэ вдруг пробежала тень беспокойства. Я вспомнила ее младшую сестру — они были похожи как две капли воды — и ничего не сказала.

— К нам? Это круто! Значит, с головой порядок.

— Я бы не сказала. Ее взяли по программе для детей, выросших за границей.

— Вот везет! Неужели так всех подряд и берут? А учиться как же? — Кадзуэ вздохнула. — Эх, почему моего отца в свое время не послали за границу!

— Это еще не все. Вдобавок ко всему ее сестра — сумасшедшая красотка.

Мицуру не любила Кадзуэ. Могу поручиться. Говоря с ней, она по привычке постукивала ногтем по зубам — как и со мной, но только иначе, небрежнее, что ли.

— Красотка? Это как же? — Кадзуэ скривилась, точно хотела сказать: «Откуда у тебя такая сестра? Сама-то ты — смотреть не на что».

— А вот так. Красотка — это еще слабо сказано. Несколько минут назад здесь толпа была. Приходили смотреть на старшую сестру.

Кадзуэ перевела отсутствующий взгляд на свои руки. Будто вдруг поняла: ей нечего противопоставить красоте Юрико.

— Моя младшая тоже хочет в нашу школу.

— Зря. Пусть не мечтает, — раздраженно отрезала я. Кадзуэ вспыхнула, хотела что-то ответить на мою колкость, но лишь надула губы. — Ее все равно ни в одну приличную секцию не пустят. «Элита» всем заправляет.

Кадзуэ кашлянула. Ее уже приняли в конькобежную секцию, но ходили разговоры, что там назначили непомерную плату за тренировки — в секцию взяли тренера олимпийского уровня, плюс аренда катка. Немалые деньги. Поэтому, как я слышала, туда принимали всех подряд, даже самых неспособных. Лишь бы деньги платили. В этой школе все плевать хотели друг на друга — главное, чтобы тебе было приятно, пусть и за чужой счет.

— Между прочим, меня приняли в конькобежную секцию. Сначала я хотела в группу поддержки, а эта секция была на втором месте. Так что я очень довольна.

— А тебя хоть раз на лед выпустили?

Кадзуэ несколько раз облизнула губы, очевидно подыскивая нужные слова для ответа.

— На катке ведь только свои крутятся. Богатенькие и смазливые из старших классов. Частные уроки с олимпийским тренером, все для своих. Чужакам там делать нечего. Ну если ты, конечно, не признанный талант. Идиотизм! Здоровые девки изображают из себя спортсменов. Игры для маленьких принцесс!

Я хотела досадить Кадзуэ, сделать ей больно, но, услышав про «маленьких принцесс», она, к моему удивлению, расплылась в радостной улыбке. Да, Кадзуэ — обыкновенная мещанка. Она мечтала только об одном: чтобы все признали ее «маленькой принцессой», блистающей и в классе, и на льду. Таково же было неизбывное желание ее папаши.

— Наверняка заставят тебя убираться на катке, чистить ботинки и коньки. Скажут, тренировка мышц, придумают, как поиздеваться. Помнишь, тебя недавно гоняли по площадке в тридцатипятиградусную жару? С высунутым языком. Тоже игра для маленькой принцессы?

Наконец к Кадзуэ вернулась способность говорить:

— Никакое это не издевательство. Просто тренировка для укрепления физической формы.

— Ну нарастишь силу, и что? На Олимпиаду поедешь?

Я сказала это не со зла. Кто-то же должен говорить правду простушкам вроде Кадзуэ, наивно верящим, будто надо лишь постараться как следует — и все получится. Кто-то же должен таких учить. Кадзуэ совсем не знала жизни, и я с удовольствием просвещала ее. И еще хотелось утереть нос папаше, заразившему Кадзуэ своим примитивизмом.

Мицуру направилась к окну, где о чем-то болтали сбившиеся в стайку девчонки, и через минуту она уже смеялась вместе с ними. Мы встретились с ней глазами. Мицуру, ничего не сказав, чуть заметно пожала плечами, что, видимо, должно было означать: «Какой смысл? Все это без толку».

— На Олимпиаду я пока не собираюсь. Хотя почему бы и нет? Мне же всего шестнадцать, так что если тренироваться, не жалея себя…

Я чуть не упала.

— Здравствуйте, приехали! Выходит, если ты сейчас переключишься на теннис и начнешь тренироваться как сумасшедшая, попадешь на Уимблдон? Или поднапряжешься и выиграешь конкурс «Мисс Вселенная»? А может, ты думаешь к концу года выбиться в главные отличницы и Мицуру обштопать? Засядешь за учебники — и готово? Мицуру с седьмого класса лучшая по успеваемости. Ни разу никому не уступила. Потому что от природы талант. Ты говоришь: «изо всех сил», «не жалея себя»… Да сколько ни пыжься, все равно есть предел. Потому что у тебя таланта нет. Можешь всю жизнь надрываться, пока от тебя пустое место не останется.

Я разошлась не на шутку и не заметила, что перемена подходит к концу. Никак не могла успокоиться после того, как эта компания явилась на меня поглазеть. Это Кадзуэ надо выставлять напоказ, а не меня. Она проникла туда, куда не следовало, и как ни в чем не бывало делала то, чего не нужно. Но голыми руками ее не возьмешь.

Она стала мне втолковывать, как дурочке:

— Я тебя послушала. Так только слабаки рассуждают. Те, кто никогда не пробовал чего-то добиться. А я не хочу сидеть сложа руки. Может, до Олимпиады и Уимблдона мне и не добраться, но стать лучшей в классе — задача вполне посильная, я думаю. Ты говоришь: Мицуру — гений. Не думаю. Просто она очень много занимается.

Вспоминая разговор в доме Кадзуэ, где порядок устанавливался по школьным стандартам и критериям, я саркастически улыбнулась:

— Ты когда-нибудь видела монстров?

Кадзуэ приподняла бровь и с подозрением взглянула на меня.

— Монстров?

— Ну людей, в которых нет человеческого.

— Ты имеешь в виду — гениев?

Я не ответила. Не только гениев. Монстр — это человек с внутренним перекосом, который развивается и перерастает все пределы. Ни слова не говоря, я показала на Мицуру. Пару минут назад она смеялась с подружками, а сейчас уже сидела за своим столом, готовясь к следующему уроку, который вот-вот должен был начаться. Вокруг нее витало что-то особенное. К учебе она относилась своеобразно, не как другие. Словами не опишешь. Она вроде белки, что готовится к зиме. Заранее знала, что и как будет, хотя другие ни о чем не подозревали; все время наготове. Благодаря своему чутью Мицуру могла не корпеть над учебниками. Учеба давалась ей легко. Эта способность служила ей в школе щитом и одновременно оружием, которым она поражала врагов. Однако Мицуру им явно злоупотребляла. В последнее время я стала ее бояться.

Подумав, наверное, что я лишилась дара речи, Кадзуэ заявила:

— Я буду стараться изо всех сил, чтобы стать лучшей.

— Попробуй.

— Ты нарочно так говоришь! Чтобы мне было неприятно! — Кадзуэ с трудом подбирала слова. — Папа говорит, что ты странная и не похожа на других девчонок. Может, ты какая-нибудь извращенка? Пусть у тебя сестра красивая, пусть ты самая умная. Зато у меня нормальная семья, и отец работает, и все у него как надо.

Кадзуэ вернулась за свой стол. Какое мне дело до ее отца? Глядя ей вслед, я решила внимательнее присмотреться к тому, как она «будет стараться изо всех сил».

В классе стало тихо. По моим часам урок уже начался. Я запихала в портфель коробку с недоеденным ланчем. Дверь отворилась, и в класс вошел Кидзима. Очень серьезный и весь в белом.

Я совсем забыла, что в тот день урок биологии. По расписанию раз в неделю. Сначала Юрико, потом этот сынок, который приперся поглазеть на меня, а теперь еще и папаша! Ну и денек выдался! Я сунулась в портфель за учебником биологии и положила его на стол, но впопыхах задела подставку для книг. В наступившей тишине она с грохотом свалилась на пол. Кидзима нахмурился.

Положив руки на кафедру, учитель медленно оглядел класс. Не иначе искал глазами меня. Я опустила голову — вдруг не заметит, — но тут же почувствовала на себе его взгляд. Да! Я и есть сестра красавицы Юрико! Та самая уродина, от которой один вред! Подняв голову, я в упор посмотрела на Кидзиму.

Они с сыном были почти на одно лицо. Тот же широкий лоб и тонкая переносица. Острые глаза. Очки в серебряной оправе очень шли Кидзиме, придавали ему ученый вид, но при этом учитель выглядел каким-то неухоженным. Может, потому, что никогда не бывал чисто выбрит. Или из-за почти сросшихся на лбу бровей. Или пятнышки на его белоснежных одеждах виноваты. Точно не скажу. Возможно, в этих мелочах проявлялось недовольство сыном, не оправдывавшим ожиданий Кидзимы. Отец и сын были очень похожи, если не считать выражения глаз. Кидзима, в отличие от своего вечно надутого отпрыска, смотрел на вещи прямо. Он не фиксировал взгляд на предмете, а схватывал его контуры и тщательно прорисовывал детали, одну за другой. Поэтому понять, что сейчас в сфере его внимания, не составляло труда. Не говоря ни слова, Кидзима рассматривал меня — мое лицо, фигуру. «Ну что, нашел биологическое сходство с Юрико? Нечего на меня глазеть! Я тебе не клоп и не муха!» Я буквально закипала от злости под его изучающим взглядом.

Наконец он отвел глаза и заговорил степенно и размеренно:

— Тема сегодняшнего урока — окончание эры динозавров. В прошлый раз мы говорили, что динозавры уничтожали голосеменные виды. Помните? Их шеи все больше вытягивались, чтобы доставать верхушки самых высоких деревьев. Мы разобрали интересную тему — адаптация живых организмов к окружающей среде. Мы выяснили, что, поскольку размножение голосеменных растений зависело исключительно от ветра, они оказались на грани исчезновения. В отличие от них покрытосеменным растениям выжить было легче за счет взаимодействия с насекомыми. Есть вопросы по пройденному материалу?

Мицуру не сводила с Кидзимы глаз, даже ни разу не пошевелилась. Между ними возникло что-то вроде электрического напряжения. Неужели она в него влюблена? Я вперилась в парочку взглядом, чтобы не пропустить, когда же проскочит искра.

Раньше я говорила, что любила Мицуру. Хотя, наверное, это не совсем точно сказано. Мы с ней были как глубокое горное озеро, в которое вливались подземные воды. Безлюдное, спрятанное далеко в горах озеро, куда не заглядывают путешественники. Глубоко под землей сливаются водные жилы, и вода всегда на одном уровне. Я опускаюсь — Мицуру следует за мной. Я поднимаюсь — она тоже. Нас связывают одни и те же мысли. Но если Мицуру видела в Кидзиме другой мир, для меня он был помехой.

При этом я нимало не сомневалась, что Кидзиме нравилась Юрико. И меня он заметил только потому, что у него к ней был интерес. Думаете, я ошибаюсь? Я ни разу ни в кого не влюблялась. Это правда. Но если кого-то любишь, значит, должен интересоваться подноготной этого человека. Это же естественно. И не забывайте, что Кидзима — учитель биологии. А вдруг мы с Юрико интересовали его с научной точки зрения? Может такое быть? Вполне.

Кидзима написал на доске: «Цветы и млекопитающие: новый вид взаимодействия».

— Откройте учебник на странице семьдесят восемь. Мышь питается семенами покрытосеменных растений и разносит их в своем помете.

Весь класс громко зашуршал ручками, записывая за Кидзимой. А я все думала, даже не притронулась к тетрадке. Юрико у нас относится к покрытосеменным. Я же типичная голосеменная. Покрытосеменные растения приманивают насекомых и животных красивыми цветами и душистым нектаром. Выходит, Кидзима — животное? Если так, то какое? Кидзима повернулся ко мне.

— Давайте повторим немного. Вот вы — помните, почему вымерли динозавры?

Кидзима ткнул пальцем в мою сторону. Застал меня врасплох — я была вся в своих мыслях и скорчила кислую мину.

— Встаньте! — приказал Кидзима.

Я неловко выбралась из-за стола, отодвинув стул. Ножки с жалобным визгом проехали по полу. Мицуру обернулась и посмотрела на меня.

— Из-за гигантского метеорита?

— В том числе. А их отношения с растительным миром?

— Не помню.

— Ну а вы?

Бесшумно поднявшись, Мицуру бойко затараторила:

— Уничтожив всю растительность в месте своего обитания, динозавры переходили на другое место и там тоже все съедали. Постепенно леса, составлявшие основу их существования, были полностью истреблены. То есть отношения между растениями и животными строятся по принципу «баш на баш». Они взаимодействуют и сосуществуют друг с другом.

— Верно. — Кидзима кивнул и слово в слово записал на доске только что сказанное Мицуру.

Кадзуэ оглянулась на меня — мол, так тебе и надо! — и пожала плечами. Вот гадина! Захотелось плюнуть им всем в рожу — и Кадзуэ, и Мицуру, и Кидзиме.

После биологии была физкультура. Урок ритмической гимнастики.

Пора переодеваться и идти на спортплощадку, однако ноги еле слушались. Я никак не могла оправиться от пережитого унижения. Кидзима нарочно опозорил меня перед всем классом. Потому что я сестра Юрико. Нет, просто мне не могли простить, что у красавицы Юрико такая сестра. Однако, к несказанному удивлению, нашелся человек, который думал иначе. Кадзуэ.

Ритмическая гимнастика, как вы знаете, в женской школе Q. — обязательный предмет. Нам говорили, что, дрыгая руками и ногами в разные стороны, мы заставляем шевелиться мозги. Дома я этой ерундой никогда не занималась, поэтому на уроках мне доставалось по полной программе. Главное — не ошибиться самой первой, чтобы на тебя все не смотрели как на пугало. Поэтому я старалась продержаться подольше, пока кто-нибудь не собьется. В самый разгар урока я заметила возле спортплощадки Юрико и Кидзиму-младшего. Они бесцеремонно разглядывали нас.

За время, что я ее не видела, Юрико еще больше похорошела. Грудь округлилась и, казалось, вот-вот выкатится из белоснежной блузки; юбка из клетчатой шотландки туго обтягивала высокий зад. Длинные, прямые, красивые ноги. И лицо — белая кожа, карие глаза и милое, кроткое выражение, будто она все время хочет чего-то спросить. Даже кукла, выполненная лучшим мастером, не могла получиться прекраснее. Тело как у женщины, а лицо еще детское, невинное. Вот зараза! Повзрослев, Юрико стала такой красавицей, что даже я, ее сестра, не могла поверить. Сестры ли мы, в самом деле?

Облик Юрико так поразил меня, что я тут же сбилась с шага. Пришлось выйти из круга. Это случилось раньше, чем я рассчитывала. И все из-за Юрико! Я страшно разозлилась: стоит, понимаешь, глазеет! «Вали отсюда к чертовой матери!» — крикнула я про себя и услышала издевательский смех:

— Поглядите, чего Сато вытворяет! Вот дает! Прямо танец осьминога!

Не желая уступать Мицуру, Кадзуэ лезла из кожи вон. Видно, решила делом доказать, что я не права и старания дают результат. Мицуру, напротив, держалась невозмутимо. Свободные движения руками, грациозный неторопливый шаг больше напоминали балет, чем физические упражнения. При виде Юрико Кадзуэ остановилась. Наконец-то она увидела монстра. Кадзуэ была явно потрясена. Глядя на ее лицо, я непроизвольно усмехнулась.

— Извини, я сегодня лишнего наговорила. — Кадзуэ догнала меня после урока физкультуры. — Давай все как было, а?

Я не ответила. От таких скачков настроения становилось не по себе.

— Твоя младшая сестра… — По лбу Кадзуэ струился пот, но она даже не пыталась его утереть. — Как ее зовут?

— Юрико.

— Надо же! И имя красивое, — с необъяснимым жаром пробормотала Кадзуэ. Я так и не поняла, чего больше было в ее голосе — зависти, восхищения, ревности… — Неужели мы с ней из одного теста, женского? Даже не верится.

Вот это вопрос! Невозможно поверить, что чудовищно красивая Юрико и мы с Кадзуэ относимся к одной породе. Небо и земля, игра природы. Когда перед тобой такой контраст, понимаешь: грош цена всем этим рассуждениям о том, что красота относительна. Мир разделен на абсолютную красоту и все остальное — посредственное, заурядное. И не признать этого нельзя. По сравнению с Юрико мы просто ничтожные биологические особи женского пола; монстр настолько силен, что другие люди не представляют для него никакой ценности.

Будем откровенны: такие понятия, как индивидуальность, талант, — всего лишь оружие, полируемое до блеска заурядными представителями людской породы, чтобы как-то существовать в конкурентном обществе. У меня — злой дух, у Мицуру — мозги.

Мы не чудовища, превосходящие всех своим обликом и способные нейтрализовать любую силу, и потому старались обеспечить себе выживание в женской школе Q. с помощью своих талантов. А у животных разве другие порядки? Взять мальтийскую болонку, что жила у дедовой страховщицы. Завидев большую собаку, она тут же поджимала хвост и вся съеживалась. Кто не спасует перед великаном? В этом и состоит звериная сущность.

— У нее красиво все — и лицо, и тело, и имя. Нет слов, я таких еще не видела. Само совершенство!

Кадзуэ, как в лихорадке, повторяла и повторяла эти слова, распространяя кислый запах пота. Это был верный признак жгучего интереса, который вызывала у нее Юрико. Я непроизвольно отвернулась. Сомнений быть не могло — мир Кадзуэ, после того как она увидела монстра, стал постепенно меняться. То же самое происходило в детстве со мной. Я всегда представляла себя сохнущим деревом, гибнущим в тени высокого, купающегося в солнечных лучах растения — Юрико.

Юрико удалилась, прихватив с собой Кидзиму-младшего. Чего он за ней таскается? Не иначе задумал какую-нибудь гадость. Хорошо бы с помощью этого идиота расплатиться за унижение, которое я испытала. Мне страшно захотелось поскорее выжить из школы и Юрико, и Кидзиму, и его папашу.

Юрико шагала легко, невозмутимо, притягивая взгляды, полные любопытства и восхищения. К нам подошла девчонка, которую я про себя называла Жирафихой, и с высоты своего роста во весь голос напустилась на Кадзуэ. У Жирафихи было широкое сонное лицо и рост метр восемьдесят. Она занималась в баскетбольной секции.

— А ты знаешь, что ее сразу в группу поддержки позвали? Их главная приходила. Сама. Для таких красоток все двери открыты. Королева! Теперь из-за нее точно все передерутся. Интересно, правда?

Жирафиха ждала, каков будет ответ. Она была права на сто процентов. Кадзуэ быстро опустила голову, но я успела заметить блеснувшее в них упрямство.

— А меня не взяли. Так же нечестно.

Другой реакции и быть не могло. Довольная Жирафиха, расширив глаза, прыснула:

— Ишь куда захотела! В группу поддержки! Это же для избранных! Там только о мужиках думают. А мужики — козлы, поэтому вокруг нашей группы поддержки столько шума. Идолов из них делают. В общем, и те и другие хороши. Так что правильно тебя послали.

— А я не затем просила меня принять, — запротестовала Кадзуэ.

— Ну да, конечно! А зачем? Трусами из-под юбки посветить хотела? — зло рассмеялась Жирафиха.

— Ты что?! Гадость какая! — вне себя от досады, воскликнула Кадзуэ, но Жирафиха ее уже не слышала. Покачивая длинной шеей, она побежала к подружкам.

— Ты тоже думаешь, что я из-за парней туда хотела? — обернувшись ко мне, спросила Кадзуэ.

Вовсе нет. «Другого ты хотела — чтобы иметь доказательство: мол, я тоже из вашего гнезда», — подумала я, но, ничего не сказав, поглядела, где там Мицуру. В ритмической гимнастике она снова превзошла всех и теперь, смеясь, говорила о чем-то с учительницей физкультуры. Она передала Мицуру бубен, и та ударила в него, притопнув ногой в такт, но уловила мой взгляд и, рассмеявшись, остановилась.

— Слышишь? — Резкий, раздраженный голос Кадзуэ оторвал меня от этого зрелища. Она коснулась меня потной ладонью. Я отдернула руку. — Слышишь? Я не для того туда хотела. Парни тут ни при чем.

— Все понятно.

— Правда? Просто у меня было желание там заниматься. Это же спорт.

— Ну да.

Этот разговор мне уже порядком надоел. Меня вообще с Кадзуэ надолго не хватало. Потому что всегда можно было легко догадаться, о чем она думает. Мне кажется, на свете трудно найти кого-то понятнее ее.

Однако в тот раз Кадзуэ отмочила такое, чего я и представить не могла. Дело было так.

Несколько дней спустя, возвращаясь после уроков домой, я услышала за спиной шаги. Это была Кадзуэ. Она сунула мне в руку маленький конверт. Распечатав его в электричке, я обнаружила два листка бумаги, украшенные виньетками из фиалок. Они были исписаны детским почерком, красивым, но еще не устоявшимся.

Извини, что я обращаюсь к тебе без церемоний. Перехожу сразу к делу.

Мы с тобой чужаки в этой школе. Ты приходила ко мне домой, видела моих родителей и, наверное, больше всех годишься мне в подруги. Отец сказал, чтобы я не водилась с тобой, потому что мы из совершенно разных семей, но если мы будем переписываться, он ничего не узнает. Давай иногда слать друг другу письма? Будем обмениваться тем, что у кого на душе, советоваться об учебе. Как тебе такая идея?

Мне кажется, я ошибалась насчет тебя. Хотя ты здесь и чужая, я смотрю на тебя и удивляюсь: всегда такая спокойная, будто сто лет здесь учишься. И ты все время разговариваешь с Мицуру, так что к тебе так просто не подойдешь.

Я не пойму, о чем у нас в школе люди думают (особенно из внутреннего круга, каста), и никак не могу привыкнуть к здешним порядкам. Но мне нечего стыдиться. Я еще в первом классе поставила перед собой задачу — поступить в школу Q. — и своего добилась. Я верю в себя, знаю, что мои усилия принесут плоды и я буду счастлива.

Но временами я не знаю, как мне быть. Захотелось посоветоваться с кем-нибудь, я взяла и написала тебе. Не раздумывая. Меня кое-что мучает, и я очень хочу с тобой посоветоваться.

Кадзуэ Сато

«Извини, что я обращаюсь к тебе без церемоний…» Не иначе списала у взрослых, с какого-нибудь письма. Представив ее за этим занятием, я рассмеялась. Что-то у нее там случилось. Я не собиралась обсуждать ее проблемы, давать советы, но узнать, в чем дело, все-таки хотелось. Пожалуй, ничто нас не волнует больше, чем чужие проблемы.

Кстати сказать, до того времени в моей жизни особых страданий и мук не было. Как, впрочем, и сейчас. Потому что перед тем, как страдать, я думаю, делаю выводы и поступаю соответственно. Хотите сказать, что выводы делать тяжело, вот люди и страдают? А по-моему, все очень просто. С чего страдать человеку, если он в состоянии, подумав, разобраться, что ему по плечу, а что нет? Когда растению не хватает света и нет искусственного освещения, оно засыхает. Если же оно не хочет, чтобы его постигла такая судьба, есть только два пути: или повалить высокие растения, которые закрывают ему свет, или научиться жить без света.

Вот какие мысли бродили у меня в голове в тот вечер. Я сидела за домашним заданием по английскому, дед возился на кухне с ужином. Вдруг он высунулся из двери и спросил:

— Помнишь, ты говорила, что баром «Блю ривер» командует семья твоей одноклассницы?

— Да, это Мицуру. Ее мать всем заправляет.

Я вспомнила эту женщину с неухоженной прической, в не очень чистом костюме из джерси.

Дед между тем продолжал радостно вещать:

— Ты знаешь, как я удивился? Я думал, в нашей округе, кроме тебя, в школу Q. никто больше не ходит. На днях я встретил малого, который служит охранником в «Блю ривер», что у станции. Оказалось, они с администратором бара учились в одном классе. Дружат, и охранник часто к нему заглядывает. Я тоже у него бываю, за цветами приглядываю. От них я и узнал, что дочка хозяйки тоже из вашей школы и вы вроде из одного класса. Может, я загляну туда как-нибудь, выпью стаканчик, раз так. Пустячок, а приятно.

— Почему бы и нет? Мать Мицуру сказала: пусть дедушка заходит.

— Да ну? А я-то боялся, как там посмотрят на такого старого пня.

— Ты же клиент… Еще я ей сказала, что ты любитель бонсая. Так что она только рада будет, — рассеянно проговорила я, но дед, похоже, принял мои слова за чистую монету. Я услышала, как он, с воодушевлением гремя посудой, начал промывать рис.

— Местечко не дешевое, однако. Там одни молодухи работают. А вдруг мне скидка какая-нибудь выйдет?

— Да нормально все, — ответила я нехотя.

Меня больше волновало письмо Кадзуэ. Положив листок на учебник английского, я перечитала ее послание и решила на следующий день поговорить с ней.

— Я прочитала. Значит, у тебя проблемы?

— Давай где-нибудь, чтобы никто не услышал?

С заговорщическим видом Кадзуэ отвела меня за руку в пустой класс. Это был даже не класс, а просторный амфитеатр. Полукруглая аудитория с трибуной посредине. Иногда там проводили уроки биологии и географии. За трибуной стоял белый экран, на котором показывали слайды и фильмы. Шагая по ступенькам, прямо как учитель на уроке, Кадзуэ оглянулась на меня. Ее глазки затуманились неуверенностью. Сомнение — стоит ли посвящать меня в свою тайну — боролось в них с желанием открыть душу.

— Трудно как-то об этом говорить.

— Но ты же сама хотела.

Я присела на скамейку в самом верхнем ряду. День выдался погожий, ясный, но в тихой, опустевшей после уроков аудитории было темновато. Настроение от этого, конечно, лучше не становилось.

— Ну хорошо. Слушай. — Мучительно подбирая слова, Кадзуэ стыдливо прижала ладони к щекам. — Вот. Ты знаешь, я… Мне нравится Кидзима. Ты заметила, наверное. Сын Кидзимы-сэнсэя. Такаси. Я хочу знать, какие у него отношения с Юрико. Как увидела их вместе… я теперь сама на своя. Спать не могу.

Вот это да! Сердце бешено застучало в груди. Изо всех сил сдерживая дрожь, я хладнокровно спросила:

— Сын сэнсэя? Из какого класса?

— Из девятого. Он вместе с твоей сестрой учится.

— Ничего, симпатичный, — проговорила я, представив его фигуру, вызывавшую у меня ассоциацию с ящерицей, и бегающий взгляд.

— Он мне так нравится. Такой деликатный, красивый, хоть и парень. Высокий, классный… Я его в первый раз увидела как раз перед летними каникулами. Столкнулись в книжном магазине у нашего кампуса, и я сразу подумала: «Какой красавчик!» Когда узнала, что это сын Кидзимы-сэнсэя, даже не поверила сначала. Я кое-чего разведала про их семью. Оказалось, они живут в Дэнъэн-Тёфу. Отец тоже окончил нашу школу и университет, а брат Такаси учится у нас в младших классах. Еще узнала, что на летние каникулы они обязательно куда-нибудь ездят всей семьей и ребята помогают отцу собирать жуков для коллекции.

Я чуть не ахнула. Так вот почему на физкультуре она имела такой бледный вид по сравнению с Мицуру. Влюбилась! Хотя тут еще одно. Сама-то из голосеменных, а набивается в компанию к насекомым и зверью. Вот уж кто места своего не знает! И кого выбрала? Этого слизняка, Кидзиму! Анекдот, честное слово! Я с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться ей в лицо.

— Вот оно что! Ну, желаю удачи.

— Я хочу тебя попросить. Может, ты спросишь у Юрико? Она такая красивая и наверняка нравится Такаси. Я места себе не нахожу, по ночам не сплю. Хотя, думаю, у меня есть шансы. Он тут мне на днях улыбнулся.

Это Кидзима-то? Да он просто посмеяться над ней решил. Как бы мне использовать эту идиотскую историю, чтобы выпереть из школы Юрико, а заодно и отца с сыном? Да, тут есть над чем подумать.

— Ладно. Попробую чего-нибудь выведать у Юрико. Посмотрим, что у нее с этим Такаси. А заодно выясним, какие девчонки ему нравятся.

Кадзуэ глотнула воздуха и озабоченно кивнула.

— Можно ей сказать, что тебе нравится Такаси? — спросила я.

Она испуганно замахала руками и торопливо поднялась по ступенькам ко мне.

— Нет-нет, что ты! Пока не надо никому говорить. Тут надо осторожно. Я ей потом скажу как-нибудь.

— Понятно.

— И еще спроси, пожалуйста, как бы между прочим… — Кадзуэ подтянула сползшие темно-синие гольфы — Могла бы ему понравиться девчонка на год старше его?

— А какая разница? Я думаю, сыну сэнсэя все равно. Наверняка голова для него важнее.

Я решила подыграть ей — раздуть, так сказать, в груди огонь любви.

Кадзуэ сразу оживилась, глазки мечтательно распахнулись.

— Я тоже так думаю. И отец у него такой симпатичный. Мне очень нравятся его уроки.

— О'кей. Сегодня же позвоню Юрико.

Это была ложь. Я не знала ни адреса, ни телефона Джонсонов. Кадзуэ озабоченно опустила голову.

— Только ты, пожалуйста, осторожнее. Как твоя сестра? Она не будет сплетничать?

— Мы с ней обе — могила. Можешь не беспокоиться.

— Ну слава богу. — Кадзуэ посмотрела на часы. — Мне надо еще в секцию, на сбор.

— На каток тебя уже пускают?

Кадзуэ неопределенно кивнула и перекинула через плечо темно-синюю спортивную сумку — с такими ходили все в ее секции.

— Мне сказали, что сначала нужно сшить форму, тогда пустят. Вот, сшила…

— Покажешь?

Она нехотя достала из сумки форму. Синюю с золотом, в цветах школы Q. В такой же щеголяла группа поддержки.

— Блестки я сама пришивала. — Кадзуэ приложила форму к груди.

— Прямо как в группе поддержки.

— Правда? — с легким замешательством спросила Кадзуэ. — Ты думаешь, я сшила похожую форму, потому что меня туда не приняли?

— Я лично не думаю. Но кто-то, может, и подумает.

От моего откровенного ответа по лицу Кадзуэ пробежала тень. Словно стараясь убедить саму себя, она пробормотала:

— Что поделаешь? Форма все равно уже готова. Мне просто это сочетание цветов нравится.

Кадзуэ была настоящим специалистом по самообману. Она моментально приспосабливалась к новой реальности и имела нахальство жить дальше как ни в чем не бывало. Я терпеть не могла эту ее черту.

— Какие девчонки нравятся Такаси, как думаешь? Я имею в виду, из каких секций? Вдруг он коньки не любит? Вдруг он такой же, как все эти примитивы, которые пялятся только на длинноногих из группы поддержки?

«О-ля-ля! Заговорила как Жирафиха», — подумала я, добродушно улыбаясь, хотя в душе и смеялась над Кадзуэ.

— Коньки тоже классно. Так что не бойся. Во всяком случае, лучше баскетбола. И еще ему должны нравиться те, кто хорошо учится.

— Ты тоже так думаешь? Мне даже стало приятнее учиться, как я влюбилась в Такаси, — радостно сообщила Кадзуэ, складывая форму на столе и неловко запихивая ее в сумку. Она вообще была нескладеха и толком ничего делать не умела.

— Ого! Ну, я побежала. Опоздаю — придется старшим коньки точить. Давай, до завтра.

Взвалив на себя сумку со спортивной формой и коньками, Кадзуэ, громко топоча, выбежала из аудитории. Оставшись одна, я долго не вставала с жесткой скамейки, пока не отсидела пятую точку. Стояла осень, быстро темнело. На ребре стола я заметила намалеванную фломастером надпись: «LOVELOVE… Я люблю Дзюндзи». Надо сюда добавить «LOVELOVE… Я люблю Такаси», «LOVELOVE… Я люблю Кидзиму», подумала я, вспомнив, какие искры проскакивали между Мицуру и Кидзимой, и вздохнула.

Я ни разу в жизни не была влюблена. Жила себе без всяких искр. Тихо, спокойно. Почему Кадзуэ не понимает этого, не ценит такой жизни? Мы же с ней одного поля ягоды.

Шел десятый час. Я только вышла из ванной и села смотреть телевизор, когда дверь в прихожей отворилась и на пороге появился дед. Похоже, он где-то выпил — лицо побагровело; он тяжело дышал.

— Что ты так поздно? Я уже без тебя поела. — Я показала на низенький столик, где стояла еда — макрель в соевом соусе и маринованные овощи. Все это дед приготовил перед уходом.

Ничего не говоря, он вдруг глубоко вздохнул. На нем был костюм, в котором я его еще не видела, — щегольской, цвета зеленого чая, разлинованный широкими черными полосками; бледно-желтая рубашка с короткими рукавами; на шее замысловатый техасский галстук-шнурок с застежкой, покрытой вычурной эмалью. Маленькими, как у женщины, руками дед распустил шнурок и хехекнул, будто что-то вспомнил. Не иначе в «Блю ривер» побывал.

— Ты в бар ходил, к мамаше Мицуру?

— Угу.

— Видел ее?

— Угу.

Обычно словоохотливый дед был на удивление немногословен.

— Ну и как она?

— Замечательный человек! — с чувством пробормотал дед себе под нос.

Судя по всему, со мной разговаривать ему не хотелось. Он перевел взгляд на балкон, где стоял бонсай, и удалился к своим деревьям. Дед никогда не оставлял их на улице на ночь — боялся холодной росы, подумала я с антипатией.

В ту ночь мне приснился странный сон. Мы с дедом плаваем в водах древнего моря. Тут все: и моя мать, которой уже нет на свете, и отец, сошедшийся с турчанкой… Кто-то примостился на самом дне, в черных скалах, другие разлеглись отдохнуть на песочке. Я в зеленой плиссированной юбочке, самой любимой у меня в детстве. Хорошо помню, как мне нравилось разглаживать на ней складочки. На деде все тот же моднющий костюм, в котором он ходил в «Блю ривер»; шнурки галстука колышутся в воде. Отец и мать — в обыкновенной одежде, в которой ходили дома, еще молодые, как раньше, когда я была маленькой.

Море кишит планктоном, мелькающим перед глазами, словно рой мелких снежинок. Над головой сквозь толщу воды я вижу небо, ясное и чистое, но мы всем семейством почему-то мирно обосновались на глубине. Такой необычный умиротворяющий сон. Только Юрико нигде не видно. Без нее мне легко и спокойно, хотя сердце тут же начинает биться чаще, стоит подумать, что она в любой момент может появиться.

К нашей компании с серьезным лицом подплывает Кадзуэ. У нее иссиня-черные волосы и облегающее трико телесного цвета, в котором она, верно, красовалась на катке. Кадзуэ изо всех сил старается двигаться ритмично, как в гимнастике, но под водой получается вяло и неуклюже. Меня разбирает смех. Интересно, где же Мицуру? Я оглядываюсь по сторонам и вижу: она устроилась с учебником в обломках затонувшего корабля. На палубе корабля Джонсон и Масами. Я собираюсь подплыть к ним поближе, как вдруг все будто накрывает темная туча. Над нами, блокируя солнечный свет, нависает гигантская тень. Я в изумлении поднимаю голову и наблюдаю явление Юрико.

Я вижу взрослую женщину (хотя сама я еще ребенок), облаченную, как богиня, в белые одежды, сквозь которые просвечивает роскошная грудь. У нее длинные руки и стройные ноги. С сияющей улыбкой на прекрасном лице Юрико приближается. Смотрит на нас, и меня охватывает страх — ее глаза пусты, в них нет ни лучика света. Я пытаюсь укрыться от нее в тени скалы, но Юрико протягивает ко мне идеально красивые руки, хочет прижать меня к себе…

Я проснулась на пять минут раньше будильника. Нажала на кнопку и стала соображать, что все это может значить. С приездом Юрико все вдруг как-то изменились — и Мицуру, и Кадзуэ, и дед… «LOVELOVE… Я люблю KIJIMA». Похоже, все разом влюбились: Мицуру — в Кидзиму-сэнсэя, Кадзуэ — в его сына, а дед — в мамашу Мицуру. Конечно, я в таких тонких материях разбираюсь плохо — бог знает, какие химические реакции происходят в сердце, когда любовь. Однако я понимала, что нужно обязательно перетащить на свою сторону хотя бы Мицуру и деда.

Юрико — настоящая чума. В памяти всплыло это слово, запавшее в душу с детства. Теперь, повзрослев и став еще красивее, она представляла собой источник вредоносного излучения, грозивший женской школе Q. и тем, кто меня окружал. Лихорадка охватывала всех и каждого. Люди менялись на глазах, становились не похожими на самих себя. Хватит ли у меня сил, чтобы дать бой Юрико? Это не важно. У меня не оставалось выбора.

На большой перемене ко мне подошла довольная Кадзуэ и, положив на пустое место рядом коробку с ланчем, с грохотом придвинула стул к столу.

— Не возражаешь, я с тобой поем? — спросила она и села, не дожидаясь ответа.

Я холодно посмотрела на нее. Черт! Что она с собой сделала? Хуже не бывает! Мне захотелось приложить ее как следует, накричать на нее. Подкрасилась и завилась. У нее была нормальная стрижка, шапочкой, теперь же волосы, скрученные в трубочки от бигудей, торчали во все стороны, как спицы от зонтика. Ужас, короче. В придачу ко всему она что-то сотворила со своими глазками, добавив складку над верхним веком,[23] от чего лицо стало казаться заспанным.

— Что у тебя с глазами?

Кадзуэ медленно подняла руку к глазам.

— Это «Элизабет Арден».

Она раздобыла клей и склеила себе веко. Однажды я подглядела, как в туалете это проделывали над собой девчонки из «элитного звена». Меня тут же замутило, когда я представила, как Кадзуэ прокалывает себе веки двумя тонкими, как зубочистки, пластмассовыми палочками. Юбка у нее стала еще короче, так что любой желающий полюбоваться ее худосочными ляжками мог легко удовлетворить свое любопытство. Погнавшись за привлекательностью, она явно перестаралась: картина получилась совсем жалкая.

Увидев Кадзуэ в новом обличье, другие девчонки принялись хихикать, толкая друг дружку в бока, однако, судя по всему, Кадзуэ и не подозревала, что эти смешки как-то ее касаются. Утратила чувство реальности. Вдруг одноклассницы подумают, что мы с ней настоящие подруги? Только этого не хватало! Когда она проходила по разряду «зубрила» — еще туда-сюда, но из-за Юрико она такое над собой сделала, что дальше некуда.

— Сато! У нас к тебе просьба.

К Кадзуэ подошли две девчонки из нашего класса, числившиеся в конькобежной секции. Обе — из касты, хотя одна и была у другой на побегушках. У обеих папаши вроде служили послами за границей, но там у них много зависит от того, кто в какой стране. Поэтому эта парочка относилась друг к другу соответственно — по положению, которое занимали отцы.

— Какая? — Кадзуэ жизнерадостно повернулась к ним.

Я заметила, что парочка еле сдержала улыбки, увидев ее «двойные» веки. Но Кадзуэ, ничего не замечая, провела пальцами по волосам, словно говоря: «Гляньте, какие у меня кудряшки!» Окинув взглядом ее прическу, девчонки не удержались и захрюкали от смеха. Кадзуэ бросила на них недоуменный взгляд.

— В секции решили создать оценочную комиссию. Нас назначили ответственными. Неудобно просить, конечно, но не дашь ли ты свои тетрадки по английскому и классике? Мы хотим скопировать. Ты же в нашей секции лучше всех учишься.

— Конечно, — сияя от гордости, согласилась Кадзуэ.

— А можно еще по обществоведению и географии? Все тебе спасибо скажут.

— Нет проблем.

Получив, что им было надо, просительницы немедленно удалились. В коридоре небось чуть не лопнули от смеха.

— Ну ты и дура! Какая еще комиссия? Все это вранье.

Все это, конечно, меня не касалось, но я не смогла сдержаться. А Кадзуэ была на седьмом небе — еще бы! Оказывается, она учится лучше всех!

— Все должны помогать друг другу.

— Класс! А они-то тебе чем помогут?

— Ну… я не умею кататься на коньках, а они могли бы меня научить.

— Чего же ты записалась в секцию, раз не умеешь?

С обескураженным видом Кадзуэ открыла бэнто. В коробке лежал один маленький рисовый колобок и полпомидора, порезанного дольками. Негусто. Я принесла из дома макрель в соевом соусе, которую дед так и не доел. Рыба получилась что надо, на ее фоне скудный обед Кадзуэ выглядел еще более жалко. Она стала жевать безвкусный колобок. Пустой рис, слегка подсоленный, без всякой начинки.

— Я все-таки немного могу кататься. Мы с отцом несколько раз ходили на каток в Коракуэн.[24]

— А форма тогда зачем? Выходит, зря ее сшила?

— Не твое дело! — огрызнулась Кадзуэ, но, похоже, вспомнила, что мне обязана — я ведь должна была поговорить с Юрико, — и откусила дольку помидора, пытаясь скрыть вырвавшиеся наружу эмоции. Она явно перевозбудилась — красный сок брызнул изо рта, стал капать на стол. Ничего не замечая, Кадзуэ продолжала жевать с видом аскета-подвижника. Наверное, ей было очень противно это есть.

— Такая форма… да еще за каток платить. Дорогое удовольствие, — не отставала я. — Отец-то не против?

— А чего ему быть против? — Кадзуэ сердито поджала губы. — Мы не нуждаемся.

Что-то не похоже. Судя по спартанской обстановке в комнате Кадзуэ, лишние деньги им бы не помешали. Да и папаша вряд ли стал бы требовать с меня за телефонный звонок, если б они не нуждались.

— Давай больше не будем о секции. Лучше скажи, ты у Юрико спрашивала?

Я отложила палочки и облизнула губы.

— Я ей сразу позвонила. Будь спокойна. Она сказала, что Такаси провел ее по школе, показал, где что. Только и всего.

— Понятно, — с облегчением проговорила Кадзуэ и вытерла испачканные в томатном соке пальцы платком, в котором принесла бэнто.

— И еще. Такаси сейчас как бы ни с кем не встречается.

— Классно! — Она радостно захлопала в ладоши. Врать ей было одно удовольствие. — А что она сказала про год старше?

— Что это не имеет значения. Такаси вроде даже нравятся артистки постарше.

— Хмм. И кто?

— Типа Рэйко Охары,[25] — не задумываясь, ляпнула я первое, что пришло в голову. Тогда по ней многие с ума сходили.

— Рэйко Охара!.. — разочарованно протянула Кадзуэ, закатывая глаза. Мол, куда мне с ней тягаться? Обвести ее вокруг пальца ничего не стоило.

Сердце заколотилось в груди, когда я вспомнила, как обманывала Юрико, когда мы были маленькими. Хотя, надо сказать, она не очень верила моим выдумкам; что-то в ней им сопротивлялось. Недалекий человек всегда всех подозревает, боится, как бы его не надули. Но Кадзуэ другая, поэтому она легко проглотила мою наживку. Ее мозги контролировал отец, и в чем-то она была совершенно беззащитна. В этом смысле — прямо непорочная дева.

— У меня есть шансы? Как думаешь? — Кадзуэ исподлобья посмотрела на меня. Она была о себе большого мнения, и уверенность вернулась к ней быстро.

— Конечно, — твердо заявила я, чтобы она больше не сомневалась. — Ты здорово учишься, а Такаси, похоже, таких ценит. Он Мицуру знает. Может, она ему нравится.

— Мицуру? — Потрясенная Кадзуэ посмотрела на нее. Та, разобравшись с принесенными из дома сэндвичами, читала книжку. Наверное, какой-нибудь роман на английском.

Глядя на профиль Кадзуэ, буравившей Мицуру взглядом, я чувствовала, как она закипает от ревности. «Что толку? Все равно у тебя шансов ноль. Потому что Мицуру — чудовище», — думала я, с неприязнью рассматривая профиль Кадзуэ.

Мицуру обернулась и посмотрела на нас — видно, почувствовала взгляд Кадзуэ, — но без всякого интереса. Интересно, почему она ни словом не обмолвилась о вчерашнем визите деда в «Блю ривер»? Может, мать ей не рассказала?

Кадзуэ не отставала:

— А еще какие девчонки ему нравятся?

— Ну… он же парень. Наверное, красивые, симпатичные.

— Красивые… Да… — Она откусила от рисового колобка и вздохнула — Эх, была б я такая, как Юрико! Мне бы ее лицо. Вот это жизнь была бы! С такой внешностью да с мозгами… О чем еще мечтать?

— Но она же монстр!

— Ну и что? Зато ей с учебой париться не надо. Я бы тоже не отказалась.

Это было сказано на полном серьезе. И что же? В конце концов из нее и получился настоящий монстр. Но тогда я, конечно, и представить не могла, чем все это кончится. Вы думаете, из-за моего отношения Кадзуэ пошла по кривой дорожке? Хотите сказать, я виновата? Да ничего подобного! Я уверена: в каждом человеке есть что-то такое, сердцевина, что ли, которая его формирует и от которой все зависит. И причина того, что Кадзуэ так изменилась, кроется в ней самой.

— Что ты клюешь, как птичка? За завтраком переела? — спросила я, когда Кадзуэ съела все, что было в ее коробке.

Вопрос прозвучал резко, даже зло. Но ведь это были только слова, я ничего плохого ей не сделала. Скажете: злое слово — то же самое, что и действие? Может, и так, хотя я задала этот вопрос исключительно из любопытства.

Кадзуэ тряхнула головой.

— Ты что?! Я утром только бутылочку молока выпиваю.

— Что так? Помню, когда я к тебе заходила, ты даже соус выпила. Чуть тарелку не вылизала.

Кадзуэ оскорбленно зыркнула.

— Мало ли что было. Сейчас я слежу за диетой. Потому что хочу стать красивой, как модель.

Услышав эту новость, я злорадно подумала, что, если она еще похудеет, на нее вообще никто смотреть не захочет, и решила дать «добрый» совет:

— Правильно. Тебе бы немножко веса сбросить.

— Ты думаешь? Вот и я так считаю. — Кадзуэ стыдливо одернула юбку. — У меня ноги слишком толстые. На тренировке сказали, что надо худеть, чтобы стать легче. Тогда скольжение будет лучше.

— Да уж, стоит постараться. Тем более что Такаси — тоже худощавый.

Кадзуэ ответила решительным кивком.

— Вот похудею — стану красивой. Мы с ним даже похожи будем, — мечтательно проговорила она и стала заворачивать пустую коробку от бэнто в перепачканный томатным соком платок.

Тут рядом с нами возникла Мицуру с книгой под мышкой. Хлопнула меня по плечу:

— Юрико пришла. Зачем-то ты ей понадобилась.

Юрико? Сколько раз я ей говорила, чтобы она держалась от меня подальше! Ну что ей еще? В коридоре у входа в класс стояли Юрико и Кидзима-младший и глазели на нас. Кадзуэ их еще не заметила; я толкнула ее в бок.

— Кидзима!

Видели бы вы Кадзуэ в тот момент! Щеки от смущения словно налились свекольным соком. На лице можно было прочитать: «Что мне делать? Что делать? Еще не время! Что же делать?»

— Все нормально, — проговорила я, вставая со стула. — Они ко мне пришли.

— Ты не говорила Юрико, что Такаси мне нравится?

— Нет, конечно.

Оставив Кадзуэ гадать, что правда, а что ложь, я быстро направилась к двери. Юрико смотрела на меня в упор, не отводя взгляда. Она вся напряглась — лицо серьезное, брови сдвинуты. Меня бесило, как она стоит передо мной — стройная, выше меня на десять сантиметров. Блузка с короткими рукавами открывала ее длинные, тонкие, совершенные руки. Пальцы красивые — на таких любое кольцо играет. Не похожа на меня ничем. В кого она такая? Оборотень! Я чувствовала, как откуда-то из глубины поднимается и выплескивается наружу, как лава из вулкана, все, что я о ней думала в детстве.

— Ну, чего тебе?

Кидзима остолбенел. Не ожидал, что я способна так разговаривать. Испугался даже.

— Наш классный руководитель Кидзима-сэнсэй попросил нас заполнить анкеты о семейном положении. Я не знаю, что писать. Наверное, надо, чтобы у нас были одинаковые ответы, а то ерунда получится.

— Вот и пиши про Джонсона и Масами. Кто тебе не дает?

— Но он же не родной мне.

Я с сомнением посмотрела на нее:

— А может, больше, чем родной?

Кидзима-младший лукаво усмехнулся и взглянул на Юрико. Она тут же зарделась, глаза сверкнули зло и решительно. Какие страсти! — подумала я. Надо быстро погасить это чувство, затоптать вспыхнувший огонь. Иначе не устоять перед ее божественной красотой.

— Я написала в анкете, что у меня есть отец и старшая сестра. Если у сэнсэя будут какие-то вопросы, я скажу, чтобы он обращался к тебе.

— Не возражаю. — Я перевела взгляд на ее компаньона. — Ты сын Кидзимы-сэнсэя?

— Точно. А что? — Такаси пришибленно посмотрел на меня. Он не переносил, когда упоминали его отца. Тот ему вредил своим существованием.

— Ничего. Просто он хороший учитель. Вот и все.

— И отец хороший, — парировал Такаси.

— Ты чего к Юрико-то прилип? В дружки записался?

— Я ее менеджер, — игриво объявил Такаси и, засунув руки в карманы брюк, пожал плечами. Всем своим видом он как бы говорил: «Так я тебе и сказал. Иди-ка ты куда подальше». Эта парочка определенно что-то замышляла. Но что? Как бы узнать?

— Менеджер? По каким вопросам?

— Да так, по мелочи. То одно, то другое… А ты знаешь? Юрико взяли в группу поддержки.

Уф-ф! Это уже не смешно, подумала я, оборачиваясь к Кадзуэ. Та смотрела в пол, делая вид, что происходящее вокруг ей совершенно не интересно. Хотя я знала, она ловит наш разговор каждой клеточкой своего тела.

— Как тебе вон та девчонка?

Такаси скользнул взглядом по Кадзуэ и безразлично пожал плечами. Юрико недовольно потянула его за рукав.

— Кидзима, пойдем отсюда.

Юрико направилась к двери, и тут я все поняла. Она уже не та маленькая девочка, которая бежала за мной в ту ночь по занесенной снегом дорожке. Всего полгода назад, когда сестра уезжала в Швейцарию, из нее слова нельзя было вытянуть. Теперь она все больше отдалялась от меня.

— Юрико, что там с тобой случилось, в Швейцарии? — Я схватила ее за руку.

Она что, замерзла? Рука показалась мне ледяной. Зачем я задала этот вопрос? Естественный, с одной стороны, но в то же время недобрый, совершенно бестактный. Я хотела, чтобы она рассказала, как это у нее получилось в первый раз. С мужчиной, я имею в виду. Но ответ Юрико оказался неожиданным:

— Я потеряла человека, которого любила больше всех.

— Кого?

— Уже забыла? — Глаза Юрико вспыхнули. — У меня мама умерла.

Она смерила меня презрительным взглядом и отвернулась. Ее лицо скривилось, в глазах загорелся огонек, и они тут же стали печальными.

— Но ты же на нее ни грамма не похожа!

— Похожа — не похожа… Какое это имеет значение? — огрызнулась Юрико и схватила Такаси за плечо. — Все, хватит. Пошли!

Увлекаемый Юрико за собой Такаси повернулся на каблуках и как-то странно на меня посмотрел. Наверное, ему хотелось понять, из-за чего я вдруг вскипела. А меня крепко зацепило ее «похожа — не похожа». Это и сейчас не выходит из головы. Сама не знаю почему.

Не успела я вернуться на место, ко мне подскочила Кадзуэ и начала пытать:

— Эй! О чем вы там говорили? Так долго.

— Да о всякой ерунде. О тебе речи не было.

Она опустила глаза с неестественными складками на веках и на секунду задумалась.

— А как бы так сделать, чтобы Такаси обратил на меня внимание?

— Может, письмо ему напишешь?

Лицо Кадзуэ загорелось воодушевлением.

— Это идея! Посмотришь, что я напишу? Нужно объективное мнение.

Объективное? Мои губы скривились в усмешке, очень похожей на ту, что я видела на лице Юрико.

2

Как вы думаете, что я сделала после этого разговора? Я никак не могла отделаться от сомнений, кто на кого похож или не похож в нашей семье, и решила вечером порасспрашивать деда. О моем отце. Надо узнать, кто он такой. Я полукровка. Это ясно. Моя мать японка, а отец, как я считала, иностранец. Взгляните на мою кожу. Она же не желтая, правда?

Но я была уверена на сто процентов, что у нас с Юрико отцы разные. Этот ее швейцарец никак не мог быть моим отцом. Почему? Да потому, что у меня с ним ни малейшего сходства. И потом, как у такой посредственности могла родиться дочь с такой ясной и светлой головой, как у меня? Этого просто быть не могло. А как он ко мне относился? Почему-то норовил держаться подальше, не подпускал к себе. Я слышала от него только нотации и замечания — и ни одного ласкового слова. Примеров множество. Как же можно так со своим ребенком?

С самого детства Юрико издевалась надо мной, подкалывая тем, что мы с ней совершенно разные. Что, не верите? Потому что она красивая? Чушь! Вид у нее, может, и ангельский, но язвительности и злобы в десять раз больше, чем во мне. Ей доставляло удовольствие меня подковыривать: «Интересно, а где твой папаша? На нашего-то ты совсем не похожа». Это было ее последнее оружие. Не все же можно говорить, даже в детской ссоре. Когда не хватало аргументов, Юрико обязательно пускала его в ход. Таких, как она, еще поискать. Настоящая дьяволица. Правда.

Из-за Юрико я и сообразила, что мой отец не швейцарец, а кто-то другой. Сестра не походила ни на мать, ни на отца, но из-за явной смеси азиатских и европейских черт сразу было видно, что она полукровка. И с головой у нее было неважно, как у обоих родителей. Я тоже ни на кого не похожа, зато, в отличие от Юрико, у меня типично азиатское лицо. И мозги работают нормально. Откуда же я взялась? Я задаю себе этот вопрос с тех пор, как стала более-менее соображать, — и не нахожу на него ответа. Кто мой отец?

Как-то на уроке естествознания мне показалось, что я наконец поняла, в чем дело. Я продукт неожиданной мутации. Однако очень скоро волшебная эйфория от того, что ответ нашелся, рассеялась. Куда более вероятно, что мутант — Юрико с ее чудовищной красотой. А это было для меня равносильно поражению. Ответа на мучивший меня вопрос я так и не получила. Нет его и сейчас. После возвращения Юрико из Швейцарии сомнения вернулись ко мне. Так что по большому счету мне было наплевать на Кадзуэ — подумаешь, влюбилась! — и на суету, которую она подняла из-за этого.

Деда дома не оказалось — видимо, отправился куда-нибудь на вечеринку. На ужин он ничего не приготовил, пришлось самой заняться этим делом. Я промыла рис, достала из холодильника соевый творог и приготовила мисо. Больше ничего не нашла. Я понадеялась на деда — может, что-нибудь купит. Но время шло, а он все не возвращался. Наконец скрипнула входная дверь. На часах было почти десять.

— Что ты так поздно?

— Ой-ой! — Дед дурашливо втянул голову в плечи, как ребенок, которого отчитывали родители.

Ого! Дед вроде как вырос. Выйдя в прихожую, я увидела, как он снимает симпатичные коричневые ботинки, которых я раньше у него не видела. К моему удивлению, у них были высокие каблуки, как у женских туфель.

— Ты где их взял?

— Хе-хе! Это ботинки с секретом.

— И где же такие продают?

— Что? Хороши?

Дед смущенно почесал в затылке. От него на километр несло бриолином. Дед любил щегольнуть и даже дома всегда мазался этой дрянью, но в тот вечер явно перестарался — выдавил на голову вдвое больше обычного. Стараясь не принюхиваться, я оглядела его. На нем был незнакомый коричневый пиджак не его размера и голубая рубашка. Я сразу поняла, что он позаимствовал ее у приятеля-охранника. Вспомнила, как тот хвастался перед дедом обновой. Да и по тому, как манжеты рубашки высовывались из рукавов пиджака, было видно, что рубашка не его. На груди у деда красовался кричащий серебристый галстук.

— Я поздно. Ты голодная, наверное, — проговорил дед, вручая мне какую-то коробочку.

Он был в хорошем настроении. От аппетитного аромата жареного угря, к которому примешивался запах бриолина, у меня закружилась голова. Заляпанная соусом коробочка еще дышала влажным теплом. Взяв ее обеими руками, я молча глядела на деда. С ним явно что-то происходит. Жульничество с бонсаем он вроде бросил и вдруг начал покупать себе вещи, одну за другой. Откуда у него деньги?

Прервав молчание, я спросила:

— Дед, у тебя что — новый костюм?

— Да вот купил… на станции, в универмаге «Накая», — ответил он, поглаживая ткань. — Великоват немного, зато я в нем — как плейбой. Ты же знаешь, я люблю пофорсить. И еще галстук посоветовали. Сказали, к такому костюму серебристый подходит. Погляди-ка — материал с рисунком вроде змеиной чешуи. И на свету переливается. А за ботинками я ходил в «Китамура», тоже на станции, на той стороне. Ростом-то я подкачал, а всегда мечтал смотреть на других сверху вниз. Накупил всякого, потратился, но потом решил: «Хватит!» Рубашку взял у соседа напрокат. Подходит к пиджаку, правда? Цвет? Вообще-то хорошо бы с настоящими запонками. Обязательно куплю с запонками, если попадется. Вот хочу, и все!

Дед с сожалением посмотрел на манжеты. Они действительно торчали наружу почти до кончиков пальцев, чересчур красивых для мужчины. Показав на коробку с едой, я осведомилась:

— А угорь откуда? Кто-то подарил?

— Угорь? Налегай. Ешь на здоровье. Я купил побольше, чтобы завтра можно было в школу взять.

— Я спросила, кто тебе подарил.

— Что значит — кто? Сам купил. Оставалась кое-какая мелочь, — сердито ответил дед. Он наконец почувствовал, что я на него злюсь, но обострять не стал — знал: только хуже будет.

— В бар ходил, к матери Мицуру?

— Ходил. А что — нельзя?

— И вчера тоже. У тебя денег много?

Дед отворил скрипучую дверь на балкон, чтобы посмотреть на свой карликовый сад, который он забыл занести в квартиру, но заниматься им не стал, а рассеянно подставил лицо осеннему вечернему ветру. С недобрым предчувствием я тоже выглянула на балкон. Точно! Двух или трех горшков с бонсаем не хватало.

— Дед, ты что, бонсай продал?

Не отвечая, он поднял большой горшок с черной сосной, ласково потерся щекой об острые иголки.

— Продавать завтра потащишь?

— Эту? Ни за что! Я лучше умру. Ну, может, за тридцать миллионов «Саду долголетия» и уступил бы. И то не знаю.

В памяти всплыло лицо старичка инспектора из «Сада долголетия». «А может, мне этим заняться? Мне-то побольше дадут», — мелькнуло в голове, хотя, конечно, дед назвал несусветную цену. Но дашь ему волю — все его деревья уплывут одно за другим, он все спустит через «Сад долголетия» и «Блю ривер». И мы окажемся на мели. Занервничаешь тут.

— Мать Мицуру видел?

— Видел.

— И о чем вы с ней говорили?

— У нее там дел миллион. Не может же она весь вечер со мной сидеть.

«Она»… Он произнес это слово с надеждой и желанием, которых раньше я у него не замечала. От деда исходила какая-то непонятная сила — властная и нежная одновременно. Это все влияние Юрико! Она действует на всех! Мне захотелось закрыть глаза и уши. Дед оглянулся и посмотрел на меня. Я прочитала испуг в его глазах — подумал, видно, что мне его любовь не нравится.

— О чем же все-таки у вас был разговор?

— Ну о чем там особо поговоришь? Она же хозяйка.

— И поэтому вы пошли в другое место поесть угря?

Я попала в точку.

— Угу. Она сказала: «Давайте отсюда потихоньку» — и повела меня в одно место. На том берегу. Дорогое. Я в таких еще не бывал, поэтому немножко стушевался. В первый раз попробовал суп на печенке угря. Это вещь! Я сказал, что и тебе здорово бы такого попробовать, а она пожалела, что ты одна сидишь дома, и попросила, чтобы нам дали с собой. Сказала, что ты молодец, справляешься без матери. Добрая женщина!

«Мать и самоубийство… А детям-то после этого что делать?» Я представила мать Мицуру, косившуюся на меня в зеркало с водительского сиденья, услышала ее глухой голос. Вполне возможно, что для деда «она» — добрая женщина, однако на смерть моей матери ей наверняка было наплевать. Тогда с какой стати она изображает небесное создание? Даже сама Мицуру вон что о ней говорила: «Ничего у меня мамаша, да? Напускает на себя. Терпеть этого не могу. Противно. Нарочно так говорит. Это из-за слабости. Она слабая…»

Вспоминая наш разговор в машине, я чувствовала, как в груди закипает злость на мать Мицуру.

— То есть угорь — это вроде как подарок? — сделав недовольное лицо, решила уточнить я.

— Ну да. Я же говорю, — ответил дед, желая смягчить ситуацию, но не тут-то было.

— А если я ей расскажу, что ты сидел в тюрьме? Интересно, с ней инфаркт не случится?

Ничего не ответив, дед снял пиджак. Между бровей у него залегла складка. Мне хотелось досадить ему как следует. Потому что у нас с ним была такая замечательная жизнь, а он взял да и бросил меня и бонсай, кинулся во все тяжкие. Прямо как Юрико. Предатель! С Кадзуэ, конечно, забавно получается, но прежде надо во что бы то ни стало пустить под откос вспыхнувшую у деда любовь.

— Я уж как-нибудь сам справлюсь. — Тяжело вздохнув, дед покачнулся, наступил на брючину и еле удержался на ногах.

Он что, отпустил штанины, подгоняя к своим новым штиблетам? Брюки висели мешком до самого пола. Я не смогла сдержаться и рассмеялась. Сначала Кадзуэ со своими веками, теперь вот дед чудит. Чего только любовь с людьми не делает! Над ними смеются, а они не замечают, всё воспринимают всерьез. Это Юрико виновата, вертит ими как хочет. Она заполняла мир, в котором я жила, он насквозь пропитался ею. От захлестнувшей ненависти можно было сойти с ума.

— Дед, а вдохновение у нее есть? — спросила я и, наткнувшись на его изумленный взгляд, с раздражением повысила голос: — Вдохновение есть у нее? У матери Мицуру?

— А-а! Это? Есть. Сколько хочешь.

Вот так. Вдохновение у какой-то никудышной тетки! Сам трясется над своим бонсаем, кричит, что без фанатизма и вдохновения никуда, — и пожалуйте! А ведь совсем недавно говорил про Юрико, что она слишком красивая, у таких вдохновения не бывает. Странно, правда? Разве могла теперь я любить его, как раньше? Какая же я несчастная. Ведь ближе его у меня никого нет.

— Ладно. У меня к тебе вопрос, — сказала я резко.

Дед аккуратно повесил пиджак на плечики и, повернувшись ко мне, вскинул брови:

— Ну что еще?

— Скажи, дед, кто мой отец? Где он?

— Что значит — кто? Швейцарец этот самый и есть. Ты что говоришь-то? — сердито удивился дед, расстегивая ремень на животе. — Кто ж еще?

— Неправда! Никакой он мне не отец.

— Чушь какая! — Дед стянул с себя брюки и устало плюхнулся на татами. — Что это тебе в голову взбрело? Приснилось, что ли? Твоя мать — моя дочь, а отец — тот швейцарец. Она меня не послушала и вышла за него, хотя я был против. Так что нечего выдумывать.

— Но я же на них совсем не похожа.

— Какое это имеет значение? Я же тебе говорил, еще раньше: в нашем роду никто ни на кого не похож.

Дед недоуменно взирал на меня, не понимая, к чему весь этот разговор. Я так разозлилась, что чуть не швырнула чертову коробку с угрем на пол. Едва справилась с этим искушением, и тут меня обожгла ужасная мысль: «Неужели мать унесла с собой в могилу эту тайну?»

— Посмотри в домовой книге. Там все написано, — недовольно посоветовал дед, освобождаясь от галстука и разглаживая на нем складки.

Очень мне нужны его советы! Я твердо знала, что мой отец — красивый, умный европеец. Француз или англичанин. Бросил нас с матерью, ушел из дома. Вполне возможно, он уже умер и поэтому не дает о себе знать. Или ждет, когда я вырасту, чтобы объявиться. Было бы здорово, если б он нашелся, думала я, вглядываясь в свое отражение в оконном стекле.

Не знаю почему, но между мной и отцом всегда пролегала дистанция, которую я никак не могла преодолеть. Не складывалось у нас, вот и все. С Юрико он говорил легко и естественно, а со мной всегда получался напряг. У него тут же появлялись две глубокие морщины у рта, и все становилось ясно. Нам не о чем было разговаривать, и, если он сидел в гостиной, я старалась побыстрее прошмыгнуть к себе в комнату, чтобы не напрягаться, ища какие-то слова.

Иногда, вернувшись с работы, отец начинал доставать меня вопросами. Верный признак, что он не в духе, надо быть настороже. Но в такие минуты во мне, как назло, просыпался дух противоречия, меня так и подмывало с ним схлестнуться, и я останавливалась на самой грани.

В тот раз получилось так:

— Я смотрю, ты похудела. Может, не ешь ничего? А зачем тогда с собой берешь?

Вот так вот припечатывал. Для начала. Был уверен на все сто: раз мы кормимся за его счет — значит, обязаны съедать все до последней крошки. И никак иначе. Соврать мне ничего не стоило. Не поднимая головы от комиксов, которые взяла у подруги, и хихикая в душе, я ответила:

— Я все съедаю.

— Дай сюда и смотри на меня. — Отец сердито вырвал книжку у меня из рук. — Ответишь — тогда получишь.

— Но это же не моя. Мне ее вернуть надо.

Не обращая внимания на мои протесты, он быстро пролистал страницы. Лицо его скривилось: какая ерунда! Несмотря на свое невежество и недалекость, он с пренебрежением относился к комиксам и телевизору, говорил, что они делают из людей дураков. Его голос дрожал от ярости:

— Тебе не кажется, что читать такие вещи стыдно?

— Ничего мне не кажется. Отдай!

Оттолкнув мою руку, отец разорвал книжку и швырнул в мусорное ведро. Как только мы сцепились, сидевшая тут же перед телевизором сестра сразу юркнула к себе в комнату. Здорово ориентировалась, чуть что — и ее нет. Хотя на первый взгляд не скажешь.

— Что теперь делать с книжкой?! Она же денег стоит, придется отдавать! — набросилась я на отца, показывая на ведро, куда полетела книжка.

— Подружке твоей тоже нечего читать эту чушь, — отрезал он. — Я позвоню ее родителям и все объясню. Ничего отдавать не придется.

С вопросов детского питания разговор незаметно перешел на комиксы. А проблему с подружкиной книжкой пришлось решать матери. Услышав от меня, что произошло, она побледнела и кинулась в книжный магазин. Купила новую книжку и вручила мне: «Вот! Скажи, потеряла и купила взамен». То есть отец тянул в свою сторону, мать — в свою, а я всегда попадала между молотом и наковальней. Сумасшедший дом! Я до сих пор вспоминаю, с каким робким, забитым видом ходила мать, и мне становится неприятно.

Когда отец и мать принимались спорить, мне хотелось куда-нибудь спрятаться или убежать подальше. Зато Юрико совершенно спокойно продолжала смотреть телевизор. Во время нашей с отцом ссоры она тихонько удалилась, а конфликты между родителями ее почему-то совсем не трогали. Неужели она и впрямь была настолько тупа и безразлична? Или это наша ссора так на нее подействовала?

Спорили в основном о семейном бюджете. В доме деньгами распоряжался отец. Каждый день выдавал что-то матери, и она покупала все, что надо, к столу. Как я уже говорила, отец доставал нас своей скупостью, влезал в такие мелочи, на которые никто не обращал внимания.

Открывал, например, холодильник и, держа в руке чеки из супермаркета, проверял его содержимое.

— Ты же вчера покупала шпинат. Зачем еще? — пытал он мать.

— Распродажа была. Обычно он сто тридцать восемь иен, а сегодня за девяносто восемь отдавали.

— На сорок иен дешевле… Все равно не надо было покупать. Доели бы вчерашний.

— А ты знаешь, как он уваривается?

— Знаю.

— Вот ведь сколько останется. — Мать показала пригоршню.

— Ничего подобного. Вот сколько. — Отец показал, насколько больше получится шпината.

— Откуда ты знаешь? Ты же не стоишь у плиты! Вот сколько получится. Всего ничего. Разделишь на четверых, и все. На следующий день ничего не останется. Поэтому нужно еще. Сварю с соевым соусом — за раз все съедите. Можно еще добавить моркови, потушить с мясом. Вкусно получится. Но мы это не едим. Знаешь, чего мне стоило приспособиться к твоему вкусу? Все-таки у нас дома по-другому было…

Ля-ля-ля… До бесконечности. Была бы мать поумнее, сказала бы: «Сварю я твой шпинат и заморожу, не беспокойся» — или: «Знаешь, занимайся покупками и готовкой сам». Но, как ни печально, ни на что, кроме слабых оправданий, она была не способна. Отец имел невысокое мнение о том, как она ведет хозяйство. Впрочем, он был недоволен всеми. Мной — потому что я его не слушала. Юрико — потому что она никогда не говорила, что у нее на уме. Отец пребывал в полной уверенности, что он всегда прав, и выходил из себя, если кто-то отваживался поставить это под сомнение. Я его терпеть не могла, сильнее ненавидела только Юрико. Короче, в нашей семье я не любила никого, поэтому детство у меня было одинокое. Тяжелый случай, не так ли? Вот почему у меня не укладывалось в голове, как могла Кадзуэ Сато безоговорочно принимать все, что ей говорил отец. Я не понимала эту папенькину дочку, презирала ее.

В дневнике Юрико написано, что у нас с отцом характеры похожи. Прочитав этот бред, я так разозлилась, что даже мурашки на коже выступили. Ведь на самом-то деле между нами ни малейшего сходства. Во мне нет ни одного его гена. Потому что мой отец — другой человек.

В шестом классе я читала мангу о русской балерине из семьи белоэмигрантов и под впечатлением написала сочинение. О чем? Помню смутно, но попробую восстановить.

Далекая российская земля.

На заснеженной равнине стоит кирпичный дом. Он весь засыпан снегом, со всех сторон теснятся высокие яблони, летом накрывающие его плотным зеленым покрывалом. В доме у печки сидит старушка, перед ней чашка горячего чая, куда она положила ложечку яблочного варенья. Старушка погружена в воспоминания. Она думает о внучке, которая осталась в Японии. Надо написать ей письмо. Старушка подходит к дубовому столу и, лизнув кончик карандаша, пишет:

Здравствуй, Анна! Как поживаешь? Папа уехал в Москву. Выступает там в Большом театре. Вестей от него нет, значит — здоров, можешь не беспокоиться. Па-де-де с ним танцует Павлова — русская красавица, наша гордость. Танцуют «Лебединое озеро», но папа очень хочет, чтобы поставили его балет. Он сочинил балет о Японии, хотя в нем нет ни одной японской мелодии, даже самой простой, вроде «Сакура, сакура», что учат в школе. Замечательная балетная музыка, похоже на Чайковского. Я вышлю фотографии, когда напечатают. Тебе будет интересно.

Скучно, наверное, тебе одной в Японии. Папа страшно жалеет, что оставил тебя в этой семье. Но иначе было нельзя — время такое, люди уезжали. Если бы он этого не сделал, может, тебя и в живых бы не было. Прошу тебя: учись, расти быстрее. Ты красивая девочка, и мама твоя — уральская красавица. Черноволосая. А у папы волосы золотистые. Ты превратишься в яркую, блестящую девушку, и с младшей сестренкой будет все в порядке.

Что-то в этом роде. Вы спросите: «Как же так? Хранишь сочинение Юрико, а свое собственное куда подевала?» Что сказать? Не знаю. Да разве в этом дело! Я передала ощущения, которые были у меня в детстве. Впрочем, мои литературные таланты сейчас уже не имеют никакого значения.

Так или иначе, я действительно вздохнула с облегчением, когда поступила в школу Q. и рассталась с моим незабвенным папашей. Я и сейчас об этом не жалею. Мы с ним разные люди, совершенно не понимаем друг друга. Как было бы здорово, если бы нас вообще не свела судьба! Что? Вы спрашиваете, был ли в моей жизни мужчина, повлиявший на меня? Вроде отца Кадзуэ, что ли? Бог миловал! Об отношениях с отцом вы уже знаете; что касается других мужчин, то мне еще не понравился ни один, и отношений у меня ни с кем не было. Я ж не нимфоманка, как Юрико.

Мужики на редкость отвратные существа. Жилистые, мосластые, с вечно лоснящейся нечистой кожей, покрытые мохнатой шерстью, с острыми коленками. Неотесанные, с грубыми голосами… И еще от них все время несет каким-то жиром. Бррр… Я еще много «хорошего» могу о них сказать. Повезло, что я работаю в муниципальном управлении, недалеко от дома, и не приходится добираться до работы на электричке. Каждый день в душном вагоне, битком набитом вонючими сарариманами… Нет, я бы не выдержала.

Но это не значит, что я за однополую любовь. Эта гадость не для меня. В старших классах мне действительно нравилась Мицуру, но там скорее было уважение. Чувство это прожило недолго и скоро испарилось. После того как я поняла, что Мицуру оттачивает свой интеллект как оружие, мы сблизились и между нами возникло что-то вроде солидарности, меня какое-то время влекло к ней. Но в десятом классе, во втором полугодии, Мицуру влюбилась в Кидзиму, преподавателя биологии, а еще до этого произошел один случай, из-за которого наши пути разошлись.

Дед уже несколько недель ходил в «Блю ривер». Чтобы набрать денег на свои походы, он распродавал бонсай. Я с жалостью и горечью наблюдала, как быстро пустеет балкон. Опустошенность не покидала меня и в тот день, когда это случилось.

Только что закончился урок изобразительного искусства. Я выбрала занятия каллиграфией, они проходили в другом корпусе, в большой аудитории, где мы разговаривали с Кадзуэ. Учитель попросил нас написать любое слово на выбор. Я быстро изобразила два иероглифа — «вдохновение». Вернувшись в наш класс, я увидела там Мицуру. Та замахала мне нотной тетрадью — она занималась музыкой. Я умудрилась посадить на блузку чернильное пятно, поэтому настроение было никуда, бодрый голосок подруги действовал на нервы. На следующей неделе начинались экзамены, и она ходила с красными от недосыпа глазами. Белки покрывала мелкая сетка кровяных сосудов, сплетенная в замысловатый узор.

— У меня к тебе разговор. Можешь сейчас?

Я кивнула.

— Мать хочет пообедать с тобой и твоим дедом. Я — четвертая. Что скажешь?

— Зачем? — Я рассеянно посмотрела на нее.

Мицуру постучала пальцем по зубам и наклонила голову.

— Кажется, ты ей понравилась. Живем мы рядом, вот она и говорит, что надо собраться, поболтать. Можно у нас или сходить куда-нибудь поесть вкусненького.

— Мне-то зачем идти? Пусть на пару встречаются — мать твоя и дед.

Мицуру терпеть не могла недоговоренностей. Глаза у нее загорелись — ей задали загадку, которую требовалось решить.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты у своей матери спроси. А я воздержусь от объяснений.

Мицуру рассердилась. Я впервые увидела ее такой. Лицо вспыхнуло, глаза остро сверкнули.

— Не надо так со мной разговаривать. Если тебе есть что сказать — говори прямо. Не люблю, когда начинают вилять.

Мицуру говорила сквозь слезы. Я понимала, что делаю ей больно, отзываясь так о матери, но уже не могла остановиться:

— Хорошо! Мой дед по уши втюрился в твою мамашу. Ну и на здоровье, как говорится. Но я-то тут при чем? И не надо меня тянуть в это дело. У них любовь, видите ли. Не хочу я в этом участвовать!

— Ты о чем вообще?.. — Краска отлила от лица Мицуру, в один миг оно превратилось в белую маску.

— Дед повадился к ней в бар ходить. Денег у него нет, и он стал продавать бонсай. Мне все равно. Наплевать. Однако я не пойму, зачем он твоей матери понадобился. Странно. Ему ведь уже скоро шестьдесят семь, а ей еще пятидесяти нет. Возраст любви не помеха, конечно, но у меня нет охоты любоваться на этот разврат. Противно! В последнее время со всеми что-то происходит — и с тобой, и с дедом. Из-за Юрико, наверное. Как она вернулась, все вокруг начало разваливаться. Мне это совсем не нравится. Ясно?

— Нет, не ясно. — Мицуру взяла себя в руки и медленно покачала головой. — Ты несешь какую-то околесицу. Я поняла только одно: ты не хочешь, чтобы мать встречалась с твоим дедом.

Не хочу — это слабо сказано. Ненавижу их с этой любовью! Предатели! Я молчала. Не дождавшись ответа, Мицуру заявила:

— Ты прямо как ребенок. Я мать обсуждать не собираюсь, пусть делает, что угодно. И слушать про нее гадости не буду. Больше нам говорить не о чем, знать тебя не желаю. Довольна?

— Вольному воля.

Я пожала плечами. После этого мы не общались с Мицуру полгода.

3

Пришло время вернуться к Кадзуэ Сато. Не возражаете? Про деда, мамашу Мицуру и их отвратительный роман, наверное, уже хватит. Хотя у всей этой истории было любопытное продолжение. Мицуру поступила в Тодай, на медицинский факультет, как и хотела. Я узнала об этом, потому что она мне сама позвонила. А меня приняли в университет Q., на отделение немецкого языка. В то же время произошло еще много всякого. К истории Юрико и Кадзуэ это прямого отношения не имеет, но я расскажу. Итак, обо всем по порядку.

Когда же странности в поведении Кадзуэ Сато стали бросаться в глаза? Пожалуй, когда мы перешли в одиннадцатый класс, а Юрико окончила среднюю школу и начала учиться в десятом. До меня стали доходить слухи, что Кадзуэ ее преследует. Кошмар! Она подсматривала за Юрико на уроках, заглядывала в физкультурный зал, не пропускала ни одной игры, где на разогреве выступала группа поддержки с Юрико. Таскалась за ней, как собака за хозяином. У дома Джонсонов тоже, наверное, за ней шпионила. И при каждой встрече как завороженная провожала ее глазами. Что она к ней привязалась? Даже для меня это было загадкой.

Как я уже говорила, чудовищная красота Юрико будоражила людей, не давала успокоиться. Видя ее, они спрашивали себя: как на свете может существовать такая красота и в чем тогда смысл их существования — и со страхом хотели во что бы то ни стало найти ответ на те сомнения, что их одолевали. Только те, кто погружался в эти тягостные самокопания, признавали красоту Юрико безоговорочно. Поэтому вокруг сестры всегда кто-то крутился. Волочившийся за ней младший Кидзима после девятого класса остался в той же системе Q., но перешел в мужскую школу высшей ступени в другой части города. Его место тут же заняла та самая нахальная девица. Да-да, Мок, дочка соусного короля. Прилипла к Юрико намертво.

Мок была вроде старосты в группе поддержки и по совместительству — телохранительницей при Юрико, оберегавшей ее от всевозможных соблазнов и завистников. А Юрико считалась в группе поддержки талисманом. Да, именно так. Ну не могла такая плохо координированная тупица перенять все эти сложные рукомашеские и ногодрыжеские приемчики. Она была нужна вместо рекламного щита — для демонстрации того, какие стандарты красоты установлены в женской школе Q. для группы поддержки.

Когда Юрико, высокая и стройная, в сопровождении Мок проходила по школьному двору, все, словно околдованные, не могли отвести от нее глаз. Юрико так и сияла самодовольством! С непроницаемой физиономией она выступала королевской поступью, а за ней, как оруженосец, следовала Мок. Позади, в отдалении, с безнадегой на лице тащилась Кадзуэ. Впечатляющая картина!

Кадзуэ, как я не раз замечала, наспех проглотив свой обед, тут же бежала в туалет, где ее выворачивало наизнанку. Какой там обед — одно название. Рисовый колобок и помидорчик да что-нибудь сладкое на закуску. Обычно какие-нибудь дешевые штучки из соевой муки, которые в рот не возьмешь. Стремительный прорыв к унитазу создавал впечатление, будто она раскаивается, что приходится есть такую дрянь. В классе все это знали, и, как только Кадзуэ доставала пакет с едой, начинали толкать друг друга локтями и хихикать. Я слышала, что как-то она с отвращением сжевала почерневший банан. Как она довела его до такого состояния? Может, он несколько дней провалялся у нее в портфеле? Думаю, у нее была анорексия. Но тогда, конечно, никто из нас не знал, что бывают такие болезни, и ее странная диета и забеги в туалет вызывали у нас отвращение.

В конькобежной секции на Кадзуэ тоже смотрели косо. За каток она не платила, сколько бы ей ни напоминали, даже на тренировки напяливала на себя форму и гоняла по льду, ни на кого не обращая внимания. Казалось, рано или поздно ее выставят из секции, но, как ни удивительно, этого не происходило. Все дело в том, что от Кадзуэ была польза в другом — на экзаменах можно было пользоваться ее тетрадками. Она их давала только членам секции, а с одноклассников брала плату — по-моему, сто иен за предмет. Прямо-таки зациклилась на деньгах. Девчонки за глаза говорили, что у нее снега зимой не выпросишь.

Странности с Кадзуэ начались во втором полугодии десятого класса. Раньше она хоть как-то пыталась вписаться в среду, окружавшую ее в женской школе Q., где все норовили перещеголять друг друга, кичась своим богатством, но зимой вдруг все пошло наперекосяк. Уже в университете я слышала разговоры, что Кадзуэ стала другой позже, когда у нее умер отец, но я могу сказать: метаморфоза с ней случилась еще в одиннадцатом классе.

Кадзуэ, как я заметила, с необъяснимым пылом стала донимать учителей вопросами. На уроках у нее появилось ненормальное рвение. Скорее всего, она понимала, что ни на что, кроме занятий, не способна. Учителей сверхактивность Кадзуэ ставила в тупик, они начинали бормотать: «Ну ладно, пойдем дальше» — и поглядывали на часы, но не тут-то было — она продолжала гундеть, что чего-то не поняла, причем с таким видом, словно того и гляди расплачется. Весь класс закатывал глаза: когда же это кончится, — но ей не было никакого дела до других. Она постепенно теряла связь с реальностью. Учитель задавал вопрос — Кадзуэ, если знала ответ, тут же вздергивала руку, победоносно оглядываясь по сторонам; на контрольных закрывала рукой тетрадку, чтобы не подсматривали. Как бы вернулась в детство, когда только пошла в школу и зубрила уроки как ненормальная. Мнение о Кадзуэ у одноклассников было однозначное: «с приветом». Никто с ней не хотел дела иметь.

К тому, что происходило с Кадзуэ, имела отношение и я. Понимаете? Она была раздавлена полной безнадежностью. Я имею в виду Такаси Кидзиму. Я сделала все, чтобы ее любовь к этому типу лопнула, как воздушный шарик. Последовав моему совету, Кадзуэ написала ему несколько писем. Она мне их показывала, перед тем как передать адресату, я кое-что поправляла и возвращала ей. Она их переписывала по несколько раз, мучаясь вопросом: отправлять — не отправлять? Хотите почитать ее письмо? Пожалуйста. Как оно оказалось у меня? Все письма Кадзуэ я переписывала в тетрадку и уже потом отдавала ей. Так что они все у меня остались.

Извини, что я решила тебе написать. Так неожиданно, ни с того ни с сего. Ты меня простишь, надеюсь.

Сначала о себе. Меня зовут Кадзуэ Сато. Я учусь в 10-м классе, в группе Б. Хочу поступить на экономический факультет, изучать экономику. Я стараюсь, занимаюсь каждый день, отношусь к этому очень серьезно. Хожу в конькобежную секцию. В соревнованиях еще не участвовала — не доросла пока. Но я тренируюсь изо всех сил и мечтаю когда-нибудь попасть на соревнования. Часто падаю, после тренировки вся в синяках, но «старички» в секции говорят, что без этого не обойдешься. Поэтому я вся горю на тренировках.

Мое хобби — рукоделие и дневник. Я веду дневник с первого класса, не пропуская ни дня. Заснуть не смогу, если не напишу хотя бы несколько строк. Как я слышала, ты ни в какие секции не ходишь. А какое у тебя хобби?

Биологию у нас преподает твой отец. Кидзима-сэнсэй может самые сложные вещи объяснить простыми словами. Я очень его уважаю за то, что он такой замечательный преподаватель, и за благородство. В школе Q. много классных учителей вроде твоего отца, и я часто думаю: как же мне повезло, что я перешла в эту школу. Такаси! Мне говорили, что ты, как сын преподавателя, учишься в системе Q. с начала, с тех пор, когда был совсем маленький. Как тебе повезло!

Стыдно об этом писать, но я хочу тебе признаться: хотя я на год старше тебя, но ты мне очень нравишься. У меня нет братьев, только младшая сестра, так что о мужском поле я мало знаю. Может, напишешь мне? Я буду на седьмом небе от счастья, если мы начнем переписываться. Пока. Желаю успехов на экзаменах.

Кадзуэ Сато

Вот такое было первое письмо. Когда Кадзуэ показала мне второе, я едва не расхохоталась. Это были стихи. «Тропа, где цветут фиалки».

— Мне хочется, чтобы Хирофуми Бамба[26] сочинил песню на эти стихи, — призналась она, вручая мне листок.

Тропа, где цветут фиалки

Дикие фиалки под ногами

На тропе, где твой остался след.

Я стою, в руке цветок сжимаю,

И тебя догнать во мне сил нет.

На тропе цветут мои фиалки,

А я плачу, глядя в небеса.

Сердце милого душою ощущаю,

Но уже не верю в чудеса.

Где вы, мои дикие фиалки?

Где искать ушедшую любовь?

Ночь спустилась, страх в душе крепчает —

Не найти тропы мне этой вновь.

Как-то раз Кадзуэ показала мне хайку Тосидзо Хидзикаты:[27]

Знать — заблудиться,

Не знать — отыскать свой путь.

Вот тропа любви.

Аккуратно переписав эти строчки в блокнот, она со словами:

— Вот что я сейчас чувствую, — сложила листочек вчетверо и сунула в кожаный футлярчик, где у нее лежал проездной билет.

Хотя в учебе Кадзуэ действовала локтями, расталкивая всех, кто ей мешал, о любви у нее были на редкость допотопные представления.

— Ну что? Как думаешь? Годится? — спрашивала Кадзуэ, глядя мне в глаза. Мне было наполовину тревожно, наполовину весело.

После первого письма прошла неделя, и я сказала:

— Отправляй второе.

Почему мне было тревожно? Потому что я знала: тот, у кого сорвало крышу от любви, запросто может сотворить какую-нибудь глупость. Разве это не пугает? Навязываться с письмами бог знает кому, писать стишки, как маленькая девочка… Кадзуэ без малейшего колебания сознавалась в недостатке знаний и способностей, недолго думая выворачивала себя наизнанку перед адресатом своих писем. Вот еще почему я терпеть не могу всю эту любовь.

Ответа от Такаси мы, разумеется, не дождались. Вообще-то уже можно было понять: клиент интереса не проявил. Но Кадзуэ не унималась.

— Почему же он не отвечает? Может, письма не дошли? — Ее глаза с двойными веками от Элизабет Арден широко открылись, в зрачках заиграли огоньки.

Кадзуэ еще больше похудела и теперь от ее тела словно исходило непонятное, необъяснимое свечение. Кикимора, вылезшая из болота! Привидение. Неужели и на таких любовь действует? Я боялась Кадзуэ, не могла на нее смотреть.

— Ну? Ну что ты думаешь? Что мне дальше делать? — настырно добивалась ответа Кадзуэ. У меня даже мороз побежал по коже.

— Почему бы тебе не сходить к нему и прямо не спросить?

— Ты что?! Я не могу! — Кадзуэ побелела и отступила назад.

— Подари ему что-нибудь на Рождество. Тогда и спросишь.

Это предложение воодушевило Кадзуэ.

— Я свяжу ему шарф!

— Замечательно! Парням нравится, когда им что-нибудь вяжут или шьют.

Я оглянулась на девчонок в классе. В ноябре у нас вспыхнула вязальная лихорадка — многие взялись за свитера и шарфы для своих приятелей. Было немало рукодельниц, вязавших по две-три вещи одновременно. Для подстраховки: эти «многостаночницы» крутили любовь с парнями из других школ.

— Спасибо тебе! Вот чем я займусь.

Увидев перед собой новую цель, Кадзуэ успокоилась. На ее лице засияла уверенность: «Ну, теперь уж у меня точно все получится». От этого самодовольства меня прямо-таки воротило, но я всякий раз старалась сдерживаться. В такие минуты она в профиль очень напоминала мне одного человека. Да-да, ее собственного отца. В тот день, когда умерла мать и он сказал, чтобы я больше не водилась с Кадзуэ, у него была такая же высокомерная рожа. И в голове у меня родился один план.

До Рождества оставались считаные дни, Кадзуэ связала Такаси в подарок уже целый метр. Получилось на редкость уродливо: полоска желтая, полоска черная. Не шарф, а червяк, раскрашенный под пчелу. Представив это творение на шее Такаси, я чуть не подавилась смехом.

Был зимний вечер, я взяла телефон и набрала номер Кидзимы, убедившись заранее, что главы семейства не будет дома — он задержался в школе на совещании. Трубку снял Такаси, его голос звучал на удивление бойко и жизнерадостно. Совсем другой человек, не то что в школе, подумала я. Мне стало не по себе.

— Алло! Кидзима у телефона.

— Это сестра Юрико. Такаси?

— Я. Сестра, не похожая на сестру? Чего тебе? — Доброжелательный тон у Кидзимы-младшего тут же испарился, и он заговорил тише.

— Спасибо, что ты так возишься с Юрико. Знаешь, у меня к тебе просьба.

Такаси явно насторожился, мне сразу стало тошно, когда я вспомнила его бегающие глазки. Захотелось скорее положить трубку, но я переборола себя и пошла напрямик:

— Я не хотела по телефону, но ты наверняка не захочешь встречаться, поэтому я сейчас все скажу. Ты получал письма от Кадзуэ Сато из нашего класса?

Такаси затаил дыхание.

— Кадзуэ спрашивает, не вернешь ли ты ей письма. Ей так стыдно, даже не знает, что делать..

— Что ж она сама-то не попросит?

— Ей духу не хватает тебе позвонить. Плачет, говорит, умру со стыда. Вот я за нее…

— Плачет?

К моему большому удивлению, Такаси умолк. Я заволновалась. А что, если все пойдет не так, как я задумала?

— Кадзуэ страшно жалеет, что написала эти письма.

Такаси наконец прервал молчание:

— Ну да? А я вообще-то впечатлился. Мне особенно стихи понравились.

— Что тебе там понравилось?!

— Ну, они такие наивные, светлые…

— Что ты врешь?! — не выдержав, закричала я. Это уж чересчур! Как ему могли понравиться эти бездарные вирши?

Но Такаси с легким сердцем продолжал:

— Правда. А вот у нас с твоей Юрико этой чистоты и в помине нет. Мы совсем другим занимаемся.

— Ты о чем это?

Радар у меня в голове тут же переключился на тайное, неведомое мне лихорадочное напряжение вокруг Такаси и Юрико. Определенно заваривалось что-то недоброе, какое-то зло. Я это чувствовала. Кадзуэ вылетела у меня из головы, где осталась только одна мысль: что значат слова Такаси? Но он постарался быстро свернуть разговор:

— Ну, это не важно. Просто у нас с Юрико есть маленькая работенка. Тебя это не касается.

— Какая еще работенка? Может, расскажешь? Все-таки я старшая сестра, — настаивала я.

Они как-то зарабатывают деньги. Каким-то «нечистым» способом. Я вспомнила, что в последний раз заметила на Юрико тонкую золотую цепочку. Под школьной блузкой — просвечивающий кружевной лифчик, на ногах — вызывающие красно-зеленые плетенки. Не иначе от Гуччи. Денег ей отец почти не присылал. На что же тогда она накупила все эти штучки в стиле школы Q.? Пожалуй, Юрико даже хватила лишнего, поднявшись выше установленной в нашем заведении планки. Джонсоны явно были ни при чем. Скуповатые, они бы не стали отваливать школьнице такие деньги. Надо разгадать эту загадку. Опустив руку, я ломала голову, как это сделать. Пауза, наверное, получилась слишком длинной. Очнувшись от мыслей, я услышала в трубке голос Такаси:

— Эй! Алло! Алло!.. Алло! Ты куда провалилась? — иронично поинтересовался он.

— Я здесь. Извини. Так что у вас за работа?

— Ты лучше скажи, что с письмами делать. — Такаси сменил тему. Я поняла, что так ничего не добьюсь от него, и вернулась к Кадзуэ.

— Ты понимаешь? Она стесняется. Попросила тебе позвонить. Вот я звоню.

— Чудно как-то. Она мне их посылала, значит — они мои. С какой стати я должен их обратно отдавать?

— Кадзуэ на этом подвинулась. Не вернешь письма, может вены себе вскрыть или снотворного напьется. От нее всего можно ожидать. Отдай лучше.

— Ладно! — (Я поняла, что этот разговор ему надоел.) — Завтра принесу.

— Так не пойдет! — громко запротестовала я. — Отошли их ей домой.

— По почте, что ли? — с недоверием спросил Такаси.

— Именно, — посоветовала я. — Напиши на конверте адрес и фамилию и отправь. Больше ничего в конверт не клади. И лучше экспресс-почтой.

С этими словами я быстро положила трубку. Порядок! Представляю, как побелеет Кадзуэ, когда получит обратно свои послания. А еще лучше будет, если ее папаша обо всем узнает. Вот взбеленится! А может, и удастся выяснить, чем занимаются Юрико с Такаси. Это уж будет совсем замечательно. Теперь есть смысл ходить в школу, думала я.

Три дня Кадзуэ не показывалась в школе. Ее появление утром на четвертый — картина, достойная описания. Кадзуэ возникла в дверях класса, постояла немного, широко расставив ноги, и обвела всех черными глазами. От ее кудряшек не осталось и следа, она избавилась от наклеек на веках, над которыми строила эксперименты с помощью Элизабет Арден. Перед нами была прежняя Кадзуэ Сато, невзрачная и никому не интересная отличница. Единственное отличие — невероятно безвкусный шарф, несколько раз обмотанный вокруг шеи. В желтую и черную полоску. Шарф, который она вязала для Такаси, теперь обвивал ее цыплячью шею, как огромная голодная змея. Заметив Кадзуэ, большинство одноклассниц торопливо опустили глаза, будто увидели что-то неприличное. Но одна девчонка из конькобежной секции, ни на что не обращая внимания, подскочила к ней попросить тетрадку.

— Ой, Кадзуэ, что это с тобой?

Кадзуэ окинула ее невидящим взглядом.

— Что это ты загуляла? На три дня перед экзаменами.

— Да вот… так получилось…

— Слушай, дай мне английский и литру, классическую.

Кадзуэ робко закивала и опустила портфель на стоявший рядом стол. Получился громкий шлепок. Сидевшая там девчонка, естественно, скорчила недовольную физиономию. Она была из внутреннего круга и большая модница, еще у нее здорово получалось домашнее печенье. Кадзуэ оторвала ее от важного занятия — та разглядывала кулинарную книгу.

— Эй! Можно потише? Нельзя же так швырять! Сижу себе спокойно, выбираю, какое печенье испечь, и тут такой грохот…

— Извини. — Кадзуэ несколько раз поклонилась.

Исходившее от нее необычное свечение исчезло без следа. Перед нами стояло совершенно несимпатичное, чахлое существо. Не человек, а выжатый фрукт.

— Гляди, книгу испачкала! Что за свинство! — Модница с показной серьезностью стряхнула что-то с обложки.

По дороге в школу Кадзуэ, наверное, ставила портфель на платформу или тротуар, вот он и испачкался. Услышав вопли Модницы, кое-кто покраснел, остальные сделали вид, что ничего не замечают. Кадзуэ отдала свои тетрадки и сквозь строй одноклассниц, провожавших ее насмешливыми взглядами, неуверенно направилась к своему месту. По пути оглянулась на меня, рассчитывая на поддержку. Я инстинктивно отвернулась, но сигнал все же дошел до цели: Помоги! Пойдем отсюда! Мне вспомнилась ночь на занесенной снегом дороге, когда я оттолкнула Юрико. Какая-то могучая сила заставила меня отбросить что-то гадкое и отвратительное. Какой прилив сил я тогда ощутила! Теперь страшно захотелось поступить так же и с Кадзуэ. Борясь с этим желанием, мучившим меня до боли, я кое-как досидела до конца первого урока. То была математика. Кадзуэ в тот день, против обыкновения, не доставала учителей вопросами.

После уроков я шла по коридору на втором этаже и вдруг услышала за спиной заискивающий грустный голос:

— Эй, эй! Я у тебя спросить хотела.

— О чем? — Я резко обернулась и взглянула на Кадзуэ.

Не выдержав моего взгляда, она с болью отвела глаза.

— О Такаси.

— Что, ответил?

— Ответил, — нехотя проговорила она. — Четыре дня назад.

— Здорово! И чего написал?

Притворившись, что эта новость меня не на шутку взволновала, я, ликуя в душе, ждала ответа. «Все пропало! Да еще отец обо всем узнал… Мне так от него досталось!.. Что делать?! Прямо жить не хочется», — крутились в голове слова, которые мне хотелось услышать от Кадзуэ. Но ответа не было. Она поджала губы и молчала. Наверное, хочет придумать что-нибудь подходящее.

— Ну так что он написал? — повторила я с раздражением.

— Что хочет общаться.

Это ж надо так врать! Я обалдело посмотрела на Кадзуэ. Но она лишь стыдливо потупилась, ввалившиеся щеки заалели.

— Вот что: «Я тоже тебя давно заметил. Здорово, что тебе нравится на уроках отца. Давай переписываться, если не возражаешь — пусть я на год младше. Про что тебе написать? Про хобби? Спрашивай, чего хочешь».

— Правда, что ли? — Я не знала, что подумать. А вдруг так оно и есть? Такаси обещал вернуть письма, но как это проверишь? Да еще эти дрянные стишки… Они ему, видишь ли, понравились. Так что где гарантия, что Кадзуэ врет? А может, он такой гад, что решил над ней подшутить? Я растерялась — похоже, мой план трещал по швам. — Покажи письмо. Можно посмотреть?

Кадзуэ в замешательстве поглядела на протянутую руку и решительно тряхнула головой.

— Нет! Такаси пишет, чтобы я никому не показывала. Не могу. Даже тебе.

— Тогда почему ты шарф надела? Это ж ему подарок.

Кадзуэ быстро поднесла руку к горлу. Шарф был шерстяной, не толстый, но плотной вязки, в резинку. Полоски — черная и желтая — по десять сантиметров. Преодолевая искушение дать ей хорошего пинка, я со злорадством ждала ответа. Ну давай же! Придумай что-нибудь!

— Пусть мне на память останется.

Ага! Попалась! Я чуть не запрыгала от радости.

— Давай я подарю. Переписка перепиской, а подарок — совсем другое дело. Вот он обрадуется!

Я потянулась, чтобы схватить шарф, но Кадзуэ оттолкнула мою руку.

— Не трожь! Не тяни свои грязные руки! — проговорила она тихо, но с угрозой. Я застыла на месте и в упор посмотрела на нее. Лицо Кадзуэ вспыхнуло. — Извини! Прости меня! Я не хотела!

— Ничего. Все понятно.

Повернувшись на каблуках, я, надувшись от обиды, пошла прочь. Пусть в следующий раз думает, что говорит.

— Постой! Прости меня! Я не хотела!

Кадзуэ припустилась за мной; я не оборачивалась. Сказать по правде, я тоже была в полной растерянности. Что все-таки произошло? Неужели Такаси в самом деле ей написал? Или она врет? Уроки кончились, и школьный городок заполнился смехом и беготней. Но даже на фоне этого шумного веселья я слышала за собой Кадзуэ: ее торопливые шаги, прерывистое дыхание, шуршание юбки о портфель.

— Ну извини же меня! Подожди! Мне же больше не с кем посоветоваться!

Я услышала хныканье и остановилась. Кадзуэ стояла передо мной, по ее лицу текли слезы. Распустила нюни, будто ее мать на улице бросила.

— Прости меня! Прости!

— Почему ты так со мной разговариваешь? Я же к тебе со всей душой.

— Я знаю. Просто мне показалось, что ты говоришь как-то не так… со злостью… Вот я и не выдержала. Но я ничего не имела в виду.

— Но у тебя с ним все срослось, так ведь? Как я и говорила?

Кадзуэ растерянно взглянула на меня. Наконец лицо ее странно просветлело — будто у человека не все дома.

— Да-да. У меня с ним все срослось. Ха-ха-ха!

— Значит, на свидание собираешься?

Кадзуэ кивнула и вдруг застыла на месте; из груди у нее вырвался крик. Из коридора она увидела в окно Юрико и Такаси, которые шли по школьному двору к воротам. Я быстро отворила окно.

— Эй, что ты делаешь? — Кадзуэ, побелев как мел, хотела броситься прочь, но я протянула руку и сорвала шарф с ее шеи. — Прекрати! — воскликнула Кадзуэ, а я, вцепившись в нее изо всех сил и прижав к стене, заорала:

— Такаси-и-и!

Такаси и Юрико одновременно оглянулись и подняли глаза на наше окно. Сжимая шарф, я отчаянно размахивала руками. Такаси, в черном шерстяном пальто, бросил на меня подозрительный взгляд и, обняв Юрико за плечи, на которые был накинут модный темно-синий плащ, вышел вместе с ней из ворот. Юрико осуждающе впилась в меня глазами: «У тебя совсем крыша съехала, сестрица?»

— Какая ты жестокая! — проговорила Кадзуэ, опускаясь на корточки в коридоре.

Проходившие мимо девчонки с любопытством поглядывали на нас и, тихонько перешептываясь, шли дальше. Я протянула Кадзуэ шарф. Она поспешно спрятала его за спину, как бы скрывая позор.

— Выходит, он по-прежнему с Юрико гуляет. Чего ж тогда врала?

— Я не врала. Он мне ответил. В самом деле.

— Про стихи твои что сказал?

— Сказал: хорошие стихи. Честно.

— А про письмо, где ты про себя писала?

— Что откровенное, честное.

— Ты прямо как учитель свое сочинение расписываешь! — закричала я, выходя из себя. А что, разве не так? С воображением у Кадзуэ было совсем плохо, раз не могла ничего интереснее придумать. — А отец твой что сказал? — меняя тон, заискивающе спросила я.

Кадзуэ вдруг умолкла. Наглухо. Да-да. С того самого дня она покатилась под откос.

4

В тот вечер мне позвонили сразу три человека. Небывалый случай для нашего дома. Дед все еще занимался своим «подсобным бизнесом», но снабжавшая его заказами страховщица предпочитала приходить по делам лично. Мне тоже подруги никогда не звонили.

Первый раз телефон затрещал, когда мы с дедом смотрели по телевизору сериал «Завой на солнце!».[28] Дед вскочил с места и споткнулся об электрообогреватель. Потом уже я сообразила, что он дожидался звонка от матери Мицуру. Но тогда, увидев, как дед рванул к телефону, я не удержалась от смеха.

— Кхе-кхе! Алло! — выдавил он из себя, булькая горлом, и тут же застыл в позе напряженного внимания. Дед был хоть и аферист, но совесть у него еще оставалась.

— Большое вам спасибо… Занимается? Да ну, куда там… Надо бы, конечно, но разве ее от телевизора оттащишь. Что вы говорите? Заходила к вам… Спасибо, спасибо. По телефону звонила… за границу?.. Нет, мне ничего не говорила, я не в курсе.

Деда понесло. Никто его за язык не тянул, чего он разболтался? А кланяться-то зачем по телефону? Блюдолиз! Мать была такая же — угодливая без нужды. Надо же, друг на друга совсем не похожи, а натура одинаковая, думала я, холодно наблюдая за дедом. Он стал мне безразличен, с тех пор как закрутил любовь с матерью Мицуру. К концу разговора деда прошиб холодный пот — лоб покрылся испариной. Он протянул трубку мне.

— Зачем ты ляпнул, что я сижу у телевизора? У нас же экзамены на следующей неделе!

То была мать Кадзуэ. Мамаша с рыбьим лицом. Представив их серый, безликий дом, я сухо поздоровалась. «Давай спрашивай, не тяни», — послышался в трубке сдавленный мужской голос. Палаша! Стоит рядом и весь кипит от злости. Отлично! Попались на мою удочку, несчастные! Теперь можно расквитаться за унижение, которое я испытала у них в день, когда узнала о смерти матери. За то, что они смотрели на меня как на жалкую куклу, замену Мицуру. За предупреждение, что я не должна больше приближаться к их дочке. За деньги, которые с меня потребовали за телефонный звонок. Я должна отплатить им по полной.

— Мы хотим знать, что в последнее время происходит с нашей дочерью? Тебе ничего не кажется? — запинаясь от волнения, спросила мать Кадзуэ.

— Трудно сказать. Тем более что мне было сказано, чтобы я с ней не общалась. Я не знаю.

— Что ты говоришь? В первый раз об этом слышу.

Мои слова ее смутили. И тут инициативу перехватил ее супруг. Он явно не собирался разводить антимонии, говорил резко, заносчиво.

— Послушай! Я хочу знать, водит ли еще Кадзуэ компанию с этим парнем, Такаси Кидзимой. Я думал, она мне сама расскажет, но ничего не вышло — только нервы потратил. Сказал ей: «Ты только в десятом классе. Рано еще тебе по мальчикам бегать». Она сразу реветь, так я ничего и не добился. Поэтому я тебя спрашиваю: может, она во что-то влипла?

Я сразу, с первых же слов, почувствовала, что он буквально вибрирует от злости. Может, в нем говорила ревность к Такаси? И такой человек хотел присвоить все права на Кадзуэ, подчинить ее себе на всю жизнь. В голове у меня, как черти на сковородке, запрыгали мысли, и я решила защитить Кадзуэ от отца-диктатора.

— Да нет. А мальчишкам все пишут, вяжут шарфы, караулят у школьных ворот. Кадзуэ ничего неприличного не делает. Вы о ней неправильно думаете.

Мои слова его не убедили, подозрительность не рассеяли.

— Кому же этот уродливый шарф предназначается? Она так и не призналась, как я ни наседал.

— Она его для себя вязала. Так я слышала.

— Что же, она тратила драгоценное время на себя?

— Ага! У Кадзуэ вязание и все такое здорово получается.

— А что ей прислал этот мальчишка? Любовные записки? Что она ему писала?

— Нас по обществоведению просят писать сочинения. Вот Кадзуэ и написала. Думаю, так.

— Я слышал, этот Кидзима — сын вашего учителя?

— Ну да. Поэтому она, видимо, и решила к нему обратиться как к вымышленному персонажу. Думала, никто против не будет.

— Сочинение, говоришь? Хмм! — Мои маловразумительные объяснения не развеяли его сомнений. — Родители есть родители. Переживают за своих детей. А тут еще экзамены на носу. У Кадзуэ есть цель — поступить на экономический факультет, ей ни в коем случае нельзя снижать успеваемость.

— Можете за нее не беспокоиться. Она только и говорит о том, как вас уважает. Хочет быть похожей на вас — ведь вы окончили Тодай. В нашем классе Кадзуэ уважают.

Видно было, что эти слова попали в цель. Папаша явно помягчел:

— Вот-вот. Я ей всегда это говорю. Поступишь в университет — встречайся с кем хочешь. Университет Q. — это марка. Право выбора за ней будет.

Как же, как же! Я представила Кадзуэ в университете — непривлекательная, неуклюжая… И расхохоталась в душе. Почему эта семейка, тупо верящая, что старанием можно добиться чего угодно, всегда откладывает удовольствие на потом? Не поздно ли будет? И еще вопрос: почему они так легко верят в то, что им говорят другие?

— Что ж, ты меня успокоила. Давай и ты старайся. Успеха на экзаменах! Заходи к нам. У нас для тебя двери открыты.

Это же надо! А раньше что говорил? «Не подходи к моей дочери! Чтоб я тебя возле нее не видел!» И это один и тот же человек? Умиротворенный папаша Кадзуэ положил трубку, не подозревая о моем негодовании. Дед, который, не отходя ни на шаг, прислушивался к нашему разговору, хвастливо заявил:

— Я тоже не стушевался. Совсем не волновался, хотя люди-то не простые, раз дочка в вашей школе учится.

Не обращая на него внимания, я вернулась к телевизору. Самое интересное, конечно, уже прошло; настроение испорчено. Только я развернула газету, как телефон зазвонил снова. Дед, как и в прошлый раз, проворно схватил трубку.

— А-а, Юрико! — радостно закричал он. — Что-то ты давно не звонила. Ну, как живешь? — Он явно был не прочь поболтать, но я вырвала у него трубку.

— Чего тебе надо? Говори быстрее.

Встретив столь категоричный отпор, сестра рассмеялась высоким чистым голосом:

— Я с тобой по-доброму, позвонила сказать кое-что, а ты все такая же вредина. Кстати, что это ты сегодня кричала: «Такаси! Такаси!»? Я даже вздрогнула.

— Нет уж! Давай говори, что хотела.

— Я про Такаси. Он тебе вроде нравится. Так вот, хочу сказать: у тебя шансов нет.

— Почему, интересно? Он в тебя, что ли, влюбился?

— Ничего подобного. Мне кажется, он педик.

— Педик? — удивилась я. — С чего ты взяла?

— Потому что он ко мне вообще никакого интереса не проявляет. Ладно, пока.

Зараза самоуверенная! Мне хотелось разорвать ее на кусочки, но, с другой стороны, кое-что прояснилось.

— Так вот оно что… — пробормотала я и услышала голос деда.

Следя за мной глазами, он нерешительно промямлил:

— Что ты с ней так грубо? Вы же все-таки сестры.

— Она не сестра мне.

Дед собрался было ответить, но, увидев мое сердитое лицо, закрыл рот.

— Что-то ты в последнее время много злишься. И на меня тоже. Может, что случилось?

— Что могло случиться? Это ты лучше у себя спроси. Увиваешься вокруг матери Мицуру как я не знаю кто. Гадость какая! На днях Мицуру мне сказала, что мать вроде как приглашает нас поужинать вчетвером. Это что еще такое? Мы с ней поругались из-за этого. Как Юрико приехала, вы все помешались на сексе. Смотреть противно!

Дед весь съежился, как-то сразу усох. Он покосился в угол комнаты, где стоял его бонсай. Осталось всего три дерева. Черная сосна, дуб и клен. Но их тоже скоро продаст. Вопрос времени. Меня это бесило.

Телефон подал голос в третий раз. Дед совсем пал духом и даже не пошевельнулся. Сняв трубку, я услышала хриплый женский голос:

— Ясудзи?

Мать Мицуру! В тот раз, в машине, она говорила резким, квакающим голосом, но сейчас произнесла имя деда так ласково — прямо ангел во плоти. Ничего не говоря, я сунула трубку деду. Он схватил ее, и лицо его на глазах стало наливаться краской. С легким напряжением в голосе дед проговорил:

— Я слышал, там замечательно, когда зацветает слива. — Они что, в путешествие собрались? На горячий источник? Я легла на спину, вытянув ноги к электрообогревателю, и искоса поглядывала на деда. Под моим взглядом он старался делать вид, что ему все нипочем, но дрожь в голосе выдавала его волнение. — Нет. Еще не сплю. Я поздняя пташка. А вы что поделываете?

Прислушиваясь к разговору, я представляла, как их тела наполняются невидимой густой и липкой жидкостью, которая того и гляди перельется через край. Лицо деда сияло радостью — недостижимой, сколько ни старайся. Бывает ли такое? Во всяком случае, я никогда этого не испытывала, да и желания такого у меня не было. Зато все, кто бы ни познал такое счастье, тут же убегали от меня. Не ощущала ли я одиночества? Ничего подобного. Я всегда чувствую себя нормально, чем и горжусь, поэтому тогда я очень разозлилась на деда. Я его считала своим товарищем, а он меня предал. Раз человек боится одиночества и не хочет, чтобы его бросили, надо вести себя соответствующе — чтобы не бросали. А если человек желает, чтобы кто-то оставил его в покое, значит, надо заставить этих людей держаться подальше. Мне не хотелось остаться без деда и Мицуру, но избавиться от ее мамаши, а заодно и от Юрико я просто мечтала.

В какую категорию занести Кадзуэ? Но она же дура набитая, папочку своего обожает, как малое дитя, долдонит одно и то же: «Стараться надо! Стараться надо!» Какой толк от такой тупицы? Годится лишь на роль «девочки для битья», чтоб было над кем поиздеваться. Для меня и для одноклассниц, которых порядки, царившие в школе Q. — а их вполне можно назвать жестокими, — как следует достали, Кадзуэ уже превратилась в такую жертву.

На следующее утро эта дура Кадзуэ решила меня поблагодарить:

— Спасибо, что ничего не сказала вчера отцу. Он страшно рассердился, и не знаю, чем бы кончилось, если б не ты. Он услышал, что ничего не было, и сразу успокоился.

— То есть он тебя простил.

— Да. Теперь все в порядке.

Понадобится какое-то время, чтобы Кадзуэ развеяла чары, которыми опутал ее отец. Может быть, на это уйдет целая жизнь. А ведь я создала для нее превосходную возможность вырваться из этого порочного круга — а потом собственными руками лишила ее этого шанса. Я почувствовала, как лицо расплывается в самодовольной улыбке от радости. Да. Глядя на Кадзуэ, я чувствовала себя богиней, управляющей тупым и бестолковым человечеством, как ей заблагорассудится.

Думаете, Кадзуэ съехала с катушек из-за того, что я стала ее травить? Ничего подобного. Я повторяла не раз: Кадзуэ была чересчур наивная и правильная; в ней это жило всегда — угодить отцу, добиться, чтобы ее уважали за то, что поступила в хорошую школу. Кажется, я уже говорила, что она воспринимала действительность в розовом цвете. Это был ее главный недостаток. Она не просто не замечала того, что ее окружает, но и саму себя не видела. Только между нами: Кадзуэ втайне гордилась своей внешностью. Честное слово. Я несколько раз замечала, как она смотрится на себя в зеркало: улыбается своему отражению, лицо ее сияет восторгом. Самомнение у нее будь здоров.

Ни Кадзуэ, ни ее отец не могли смириться с мыслью, что какие-то люди имеют наглость ставить себя на один интеллектуальный уровень с ними. И Кадзуэ до самого конца отказывалась признавать, что красивых всегда будут оценивать выше, пусть даже у них нет таких способностей, как у нее. Иначе говоря, Кадзуэ жила очень счастливо. Разве нет? Во всяком случае, по сравнению со мной — я ведь всегда стремилась заглянуть вперед, объективно оценить перспективу.

Мы с Мицуру, чтобы выжить, старались совершенствовать то, что дала нам природа. Кадзуэ, в отличие от нас, была для самой себя как чистая страница. Себя не знала, поэтому ей оставалось лишь жить с оглядкой на чужие ценности и оценки. Однако скоро выясняется, что приспособиться к окружающему миру у нее никак не получается. И чем это кончается? Распадом личности, конечно.

Зачем я насмехаюсь? А разве все это не странно? Почему Кадзуэ не могла понять эту аксиому? Кадзуэ была мне безразлична. Я издевалась над ней. Это правда. Мне и сейчас нет до нее никакого дела. Когда я услышала, что ее убили, почти ничего не почувствовала. Но за одно я была ей благодарна.

Кадзуэ открыла мне глаза. Она стала следить за Юрико и Такаси и узнала, каким делами они занимаются после школы. Как-то она окликнула меня и «обрадовала»:

— Между прочим, Кидзима постоянно с кем-то знакомит твою сестру. Как сводник какой-то. Все университетские, спортсмены, верхушка спортсовета — председатель, его замы… Это что такое? Я не понимаю…

«…этой чистоты и в помине нет. Мы совсем другим занимаемся». Так вот что за работенка у них! Проституция! Юрико любит мужиков, Такаси — гей. Хобби плюс реальная выгода — можно неплохо заработать. А грязь — это мелочи. Все ясно. Через пару лет, используя Кадзуэ, я все-таки добилась того, что их всех выставили из школы — Кидзиму-старшего, его сынка и Юрико. Об этом вы уже знаете.

Если уж пошел такой разговор, то в дневнике Юрико есть поразительная вещь. Помните, там написано, что у Юрико и Джонсона родился ребенок? Я ничего об этом не слышала. Он уже скоро должен заканчивать школу. Почти взрослый. Надо обязательно выяснить, так это или нет. Просто необходимо. Если правда, я должна убедиться в этом, собственными глазами увидеть, каков он, сын Юрико. Ребенок моей сестры, в которой соединились слабые материнские гены и своенравные, эгоистичные гены отца-швейцарца и англосакса Джонсона. От одной мысли об этом у меня начинается нервная дрожь.

Часть 5

Мои плохие дела

(Показания Чжана)

1

Судья: Подтвердите вашу личность. Чжан Чжэчжун, уроженец города Дай, провинция Сычуань, Китайская Народная Республика, дата рождения — 10 февраля 1966 года.

Обвиняемый: Подтверждаю. Все правильно.

Судья: Проживаете по адресу: Токио, район Сибуя, Маруяма-тё 4–5, Матоя-билдинг, квартира 404. Работаете в отеле «Дример». Нет ошибки?

Обвиняемый: Нет.

Судья: Вы сказали, что не нуждаетесь в переводчике. Подтверждаете это?

Обвиняемый: Да. Я хорошо владею японским. Не надо переводчика.

Судья: Тогда приступим к оглашению обвинительного заключения. Пожалуйста, господин прокурор.

ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

1 ноября 2000 г.

Токийская районная прокуратура в лице следователя прокуратуры Ёсиаки Норо предъявляет Чжан Чжэчжуну, гражданину Китайской Народной Республики, дата рождения — 10 февраля 1966 г., служащему отеля, проживающему по адресу: Токио, р-н Сибуя, Маруяма-тё 4–5, Матоя-билдинг, № 404, следующее обвинение:

Эпизод 1. Обвиняемый, работая в ресторане китайской кухни «Шангри-ла» в квартале Кабуки-тё, р-н Синдзюку, 5 июня 1999 г. около 3 час. утра проник в квартиру, расположенную по адресу: р-н Синдзюку, Окубо 5–12, «Хоуп Хайте», № 205, и сдавил двумя руками горло Юрико Хираты (37 лет), вызвав тем самым ее смерть от удушья. Затем он похитил из кошелька жертвы 20 тыс. иен, а также цепочку из золота 18 карат, которая была на убитой (оценочная стоимость на время совершения преступления — 70 тыс. иен).

Эпизод 2. Тот же обвиняемый 9 апреля 2000 г. около полуночи проник в квартиру, расположенную по адресу: р-н Сибуя, Маруяма-тё 4–5, «Грин-Вилла», № 103, и сдавил двумя руками горло Кадзуэ Сато (39 лет), вызвав тем самым ее смерть от удушья. Затем он похитил из кошелька жертвы 40 тыс. иен.

Квалификация совершенных преступлений и предусмотренное наказание:

— по эпизоду 1 обвиняемый совершил преступления, предусмотренные статьей 240 часть 2 Уголовного кодекса (ограбление и убийство);

— по эпизоду 2 обвиняемый совершил преступления, предусмотренные статьей 240 часть 2 Уголовного кодекса (ограбление и убийство).

Судья: Суд приступает к разбирательству по обвинительному заключению, оглашенному представителем прокуратуры. Перед этим, обвиняемый, хочу проинформировать вас о ваших правах. Вы имеете право не отвечать на вопросы и можете воспользоваться этим правом в ходе настоящего судебного заседания. Ответив на заданный вопрос, вы можете не отвечать на последующие. Однако если вы решите отвечать на вопросы, имейте в виду, что содержание полученных ответов может быть использовано против вас. Теперь, когда вы ознакомлены с вышеперечисленными условиями, суд хочет знать, что вы думаете по поводу обвинений, предъявленных вам представителем прокуратуры.

Обвиняемый: Я признаю, что убил Юрико Хирата, но Кадзуэ Сато я не убивал.

Судья: То есть вы признаете себя виновным по первому эпизоду и отрицаете свою вину по второму?

Обвиняемый: Совершенно верно.

Судья: А что касается ограбления?

Обвиняемый: Я забрал деньги и цепочку г-жи Хирата, но у г-жи Сато я ничего не брал.

Судья: Что по этому поводу может сказать адвокат обвиняемого?

Адвокат: Я согласен с обвиняемым.

Судья: Суд просит представителя прокуратуры ознакомить его с обстоятельствами данного дела.

Обстоятельства дела в изложении представителя прокуратуры

(по эпизоду 1 обвинительного заключения)

1. Обстоятельства жизни обвиняемого.

Обвиняемый родился 10 февраля 1966 г. в пров. Сычуань, Китайская Народная Республика, в семье крестьянина Чжан Сяоню (в настоящее время 68 лет) и его жены Чжан Сюлань (61 год). Кроме обвиняемого в семье Чжан Сяоню родились еще два сына — Аньцзи (42 года) и Гэньдэ, а также две дочери — старшая Мэйхуа (40 лет) и младшая Мэйкунь. Однако Гэньдэ умер еще в молодые годы, а Мэйкунь погибла в 1992 г. В 12 лет обвиняемый окончил начальную сельскую школу, после чего стал помогать в поле и на ферме.

В 1989 г. обвиняемый решил уехать из деревни на заработки. Вместе с младшей сестрой Мэйкунь они приехали на поезде в Гуанчжоу (пров. Гуандун) и устроились там на работу. В 1991 г. переехали в Шэньчжэнь в той же провинции.

В 1992 г. обвиняемый с сестрой сели в пров. Фуцзянь на судно с целью нелегально проникнуть в Японию, но по дороге Мэйкунь утонула. Обвиняемому же удалось 19 февраля 1992 г. добраться до острова Исигаки. Таким образом он незаконно оказался на территории Японии. Скрывая это, обвиняемый работал уборщиком, подсобным рабочим в кулинарном цехе, помогал на стройке. В 1998 г. поступил на работу в бар «Номисукэ» в Синдзюку, в 1999-м перешел в ресторан «Шангри-ла», расположенный в том же районе. В июле того же года начал работать в лав-отеле «Дример» в р-не Китидзёдзи-Хоммати г. Мусасино. Обвиняемый холост; проживал вместе с тремя китайскими гражданами — двое из них называют себя Чэнь И и Фан, третий известен под кличкой Дракон.

30 июня 2000 г. обвиняемый приговорен Токийским районным судом к 2 годам тюремного заключения за нелегальный въезд в страну с отсрочкой приговора на 4 года. (Решение суда вступило в силу 20 июля того же года.)

2. Потерпевшая Юрико Хирата, обстоятельства жизни.

Потерпевшая Юрико Хирата (далее — Хирата) — вторая дочь Яна Махера (гражданина Швейцарии), который в настоящее время работает в текстильной компании «Шмидт», и Сатико Хирата — родилась 17 мая 1962 г. Поскольку Ян и Сатико не состояли в официальном браке, Хирата называла себя как по фамилии отца, так и по фамилии матери.

В 1976 г. Хирата вместе с родителями переехала из Кита-Синагава, р-н Синагава, в Швейцарию, в г. Берн. В июле того же года Сатико умерла, и Хирата, расставшись с отцом, вернулась в Японию. Ее старшая сестра проживала вместе с отцом Сатико; Хирата поселилась в доме знакомого американца и поступила в среднюю школу первой ступени, входящую в систему образовательных учреждений Q. Впоследствии она перешла в школу высшей ступени, но в двенадцатом классе была исключена за неподобающее поведение.

После этого Хирата покинула семью знакомого американца и поселилась одна. Она заключила контракт с модельным агентством и работала фотомоделью для рекламы и модных журналов. В 1985 г. устроилась хостесс в клуб «Мэллорд» в Роппонги. В 1989 г. перешла в клуб «Джинни» в том же р-не. Впоследствии неоднократно переходила с места на место, совмещая работу хостесс с занятиями проституцией в Синдзюку и Сибуя.

3. Обстоятельства, приведшие к преступлению.

Обвиняемый, как уже говорилось выше, работал официантом в ресторане «Шангри-ла» в квартале Кабуки-тё, Синдзюку, однако зарабатывал там немного и постоянно чувствовал отчужденность со стороны владельцев заведения — выходцев из пров. Фуцзянь. Репутация обвиняемого среди сослуживцев была невысока: они обзывали его «деревенщиной, строящей из себя городского», поэтому он почти ни с кем не общался.

Обвиняемый неоднократно был замечен в том, что, подавая заказанные блюда посетителям ресторана, откладывал кусочки для себя, сливал в пластиковые бутылки недопитое клиентами пиво или виски и уносил домой. За это он много раз предупреждался владельцами заведения.

В то же время обвиняемый очень серьезно относился к своим обязанностям, никогда не прогуливал и не опаздывал. Под предлогом того, что должен отсылать деньги семье на родину, он после окончания работы в 22 час. дополнительно подрабатывал в расположенном неподалеку от ресторана стриптиз-клубе «Футомомокко», где занимался уборкой помещений, стиркой полотенец и т. д. Закончив работу там, обвиняемый спешил на последний поезд, чтобы попасть домой в р-н Маруяма-тё, Сибуя.

В «Шангри-ла» обвиняемый работал ежедневно, кроме среды, с 12 до 22 час. Его зарплата составляла 800 иен в час плюс 6500 иен ежемесячно на транспортные расходы. Месячный доход — около 200 тыс. иен. Кроме того, в клубе он получал 2 тыс. иен за 2 час. работы.

Обвиняемый арендовал квартиру № 405 в Матоя-билдинг за 65 тыс. иен в месяц. Проживавшие вместе с ним Чэнь И, Фан и Дракон выплачивали ему ежемесячно по 35 тыс. иен. Таким образом, у него еще оставалось дополнительно 40 тыс. иен.

Обвиняемый часто говорил сослуживцам, что его родители собираются строить в Китае новый дом, поэтому ему нужно накопить и отправить им 3 млн иен. В то же время обвиняемому свойственна тяга к модным и дорогим вещам, что подтверждает наличие у него браслета из золота 24 карата и кожаной куртки, приобретенной за 50 тыс. иен в универсальном магазине «Исэтан».

4. Обстоятельства, связанные с совершением преступления.

Около 22 час. 4 июня 1999 г. обвиняемый, торопившийся на работу в «Футомомокко», увидел Хирату, стоявшую у входа в парк Окубо во 2-м квартале Кабуки-тё с зонтиком в руках. Ему было известно, что парк Окубо облюбовали уличные проститутки, однако Хирату в этом месте обвиняемый повстречал впервые. Обвиняемый принял ее за американку (Хирата — японка только наполовину), что особенно привлекло его, поскольку со временем он собирался перебраться из Японии в Соединенные Штаты.

«Ты симпатичный парень!» — таковы были первые слова, с которыми Хирата обратилась к обвиняемому. Поначалу он был разочарован, поняв, что перед ним не американка. Тем не менее комплимент возымел действие — обвиняемый захотел познакомиться поближе, однако побоялся, что из-за прогула лишится дополнительного заработка, и, лишь махнув Хирате рукой и улыбнувшись, поспешил в «Футомомокко», чтобы приступить к выполнению своих обязанностей.

Поскольку Хирата не выходила из головы обвиняемого, он решил по пути домой опять пройти мимо парка Окубо. Сразу после полуночи (около 00.05) он подошел к входу в парк. Хирата по-прежнему стояла под дождем на том же месте.

Увидев обвиняемого, Хирата радостно воскликнула: «Я тут чуть не окоченела, тебя поджидая!» — усилив тем самым желание обвиняемого вступить с ней в половую связь.

В тот момент обвиняемый имел при себе 22 тыс. иен. На вопрос, какова ее такса, Хирата сказала: «30 тысяч». Обвиняемый, не располагая такой суммой, хотел было отказаться, но Хирата сбавила цену до 15 тыс., после чего он предложил ей проследовать в гостиницу. Хирата сказала, что недалеко есть квартира, которой они смогут воспользоваться. Обвиняемый, обрадованный тем, что не придется тратить лишнего, последовал за ней.

По дороге Хирата зашла в магазин «Сэвн-илэвн» на улице Окубо и купила четыре банки пива, пакет соленых острых орешков и два пирожка с соевой начинкой. Заплатила из своего кармана 1575 иен.

Квартира, куда привела обвиняемого Хирата, находится в 5-м квартале Окубо в деревянном оштукатуренном жилом доме «Хоуп Хайте», сразу за зданием кредитного союза «Китасин». Дом двухэтажный, по пять квартир на этаже. № 205 — квартира Хираты — в северном крыле, рядом с наружной лестницей.

Хирата сняла эту квартиру на свое имя 5 декабря 1996 г. за 33 тыс. иен в месяц и 26-го числа каждого месяца перечисляла указанную сумму со своего счета в банке. Очевидно, данная квартира использовалась ею для занятия проституцией. Квартира состоит из одной комнаты, застеленной татами, площадью около 10 кв. м. Между прихожей и комнатой устроена кухня, умывальник и туалет. Квартира почти без мебели, в комнате находится лишь свернутая постель.

Обвиняемый и Хирата выпили по две банки пива, постелили постель и вступили в половую связь, после чего обвиняемый захотел остаться, чтобы отдохнуть, но Хирата попросила его поскорее уйти. Он пробовал уговорить ее, сказал, что электрички уже не ходят и что на улице дождь, однако Хирата ему отказала.

Хирата стала настаивать, чтобы обвиняемый заплатил ей 20 тыс. иен, компенсировав пользование квартирой и расходы в «Сэвн-илэвн». Выслушав это требование, обвиняемый подумал, что лишится таким образом всех наличных денег и будет вынужден под дождем добираться пешком до Сибуя. Платить он отказался. Хирата продолжала настаивать, перейдя к резким выражениям. Тогда обвиняемый решил ее убить. Около 3 час. утра 5 июня он сдавил двумя руками горло Хираты, вызвав тем самым ее смерть от удушья. После этого проспал в ее квартире до 10 час.

Около 10.30 обвиняемый похитил из лежавшего в сумочке Хираты кошелька 20 тыс. иен, а также цепочку из золота 18 карат, которая была на убитой, и надел цепочку себе на шею. После этого покинул квартиру, не заперев ее и оставив в ней труп Хираты.

5. Обстоятельства после совершения преступления.

Обвиняемый появился в «Шангри-ла» за час до полудня, когда начиналась его смена, и объявил владельцу ресторана, что хочет немедленно уволиться. Хозяин согласия не дал, тогда обвиняемый забрал из шкафчика принадлежавшие ему обувь, одежду и другие вещи и, оставив причитавшуюся ему зарплату, покинул заведение.

Выйдя из «Шангри-ла», обвиняемый встретил своего сослуживца А., направлявшегося на работу. Они остановились перед рестораном поговорить. Обвиняемый сообщил А., что уволился, и направился к проспекту Ясукуни-дори. Расставаясь, А. заметил на обвиняемом золотую цепочку, отметив про себя, что она, должно быть, немало стоит.

Далее обвиняемый доехал на электричке до Сибуя и пешком вернулся домой по адресу: 4-й квартал Маруяма-тё, Матоя-билдинг, № 404. Данную квартиру в апреле 1998 г. снял некий Чэнь, с которым обвиняемый познакомился на судне, нелегально доставившем его в Японию. Квартира осталась за Чэнем и после того, как он с нее съехал, и обвиняемый ежемесячно перечислял арендную плату в сумме 65 тыс. иен на его банковский счет.

Матоя-билдинг — четырехэтажное блочное здание без лифта. Здание и отведенный под него участок земли принадлежат г-же Фуми Ямамото. В квартире № 404 две комнаты — 9 и 4,5 кв. м, кухня, ванная. Обвиняемый занимал комнату в 4,5 кв. м.

Когда 5 июня, около полудня, обвиняемый вернулся в квартиру № 404, он застал своих жильцов Фана и Дракона спящими. Чэнь И уже ушел на работу (он работает в салоне патинко в Синкоива). С этими тремя гражданами Китая обвиняемый познакомился в Токио; они никогда не говорили ни о своем прошлом, ни о работе.

Приход обвиняемого разбудил Дракона и Фана, которые вскоре ушли по своим делам. Обвиняемый приготовил себе что-то на кухне и, поев, лег спать. Он проснулся ближе к вечеру, когда вернулся с работы Чэнь И. Вдвоем они направились на вокзал Сибуя, поели лапши в кафе «Тамарю» у восточного выхода, сыграли в боулинг в центре «Сибуя Кайкан» и вернулись домой около 23 час.

Прошло несколько дней, об обнаружении трупа сообщений не появлялось, и обвиняемый обратился с просьбой к Чэню И помочь ему найти новую работу. Тот предложил ему устроиться в салон патинко, однако обвиняемый отказался под предлогом того, что там слишком шумно. Чэнь И обещал поискать другие варианты трудоустройства.

6. Обнаружение трупа Хираты и последующие обстоятельства.

Труп Хираты был обнаружен 15 июня, через десять дней после совершения преступления, когда проживающая в соседней квартире гражданка Кореи К. сообщила домовладельцу о странном запахе. Домовладелец обнаружил, что дверь в квартиру № 205 не заперта. Войдя, он увидел труп Хираты. На убитой была только майка с короткими рукавами, голова закрыта легким одеялом.

Труп уже начал разлагаться, однако на шее еще были различимы расплывшиеся кровоподтеки от сдавливания. Кровь скопилась в мягких тканях горла и под кожными покровами щитовидной железы.

Узнав о том, что труп Хираты найден, обвиняемый отказался от мысли наведаться в «Шангри-ла» за окончательным расчетом. Опасаясь, что украденная у Хираты цепочка может послужить вещественным доказательством его причастности к убийству, он спрятал ее в одно из отделений принадлежавшего ему чемодана. Из-за опасений остаться без средств обвиняемый решил согласиться на любую работу, которую ему найдет Чэнь И.

Чэнь И предложил обвиняемому устроиться уборщиком в лав-отель «Дример», находящийся в г. Мусасино, 1-й квартал Китидзёдзи-Хоммати. Обвиняемый согласился и с июля приступил к работе.

Обстоятельства дела в изложении представителя прокуратуры

(по эпизоду 2 обвинительного заключения)

1. Потерпевшая Кадзуэ Сато, обстоятельства жизни.

Потерпевшая Кадзуэ Сато (далее — Сато) — старшая дочь Ёсио Сато, работавшего в строительном холдинге G., и его жены Сатоко — родилась 4 апреля 1961 г. Когда Сато училась в 1-м классе, семья переехала из г. Омия в преф. Сайтама в Токио и поселилась в Кита-Карасуяма, р-н Сэтагая. Там Сато окончила начальную и среднюю школу, поступила в женскую школу Q. высшей ступени, а затем на экономический факультет университета Q.

На втором курсе университета Сато осталась без отца — он умер от болезни, и ей пришлось зарабатывать деньги на учебу репетиторством.

Окончив университет в марте 1984 г., в апреле Сато поступила на работу в строительный холдинг G., где работал ее отец. Холдинг, крупнейший в отрасли, отличается крепким корпоративным духом (его даже называют «семейной корпорацией») и охотно принимает на работу детей своих сотрудников. Сато, отлично учившуюся в университете, направили в отдел комплексного развития (впервые в истории холдинга в это важнейшее подразделение была назначена женщина), и она получила блестящую перспективу карьерного роста.

В 1985 г. Сато повысили в должности, назначив заместителем руководителя отдела комплексных исследований. Данный отдел занимался анализом экономических факторов, влияющих на строительную индустрию, и разработкой аналитических компьютерных программ. Сато сосредоточилась главным образом на изучении экономической эффективности зданий повышенной этажности. Она отнеслась к данной теме со всей серьезностью, и в компании остались очень довольны ее работой.

При этом Сато не любила коллективные походы в питейные заведения, куда сослуживцы частенько наведывались вместе с начальством после работы. Она ни с кем не сближалась, поэтому никто не знал, чем она занимается в свободное время. Сато была не замужем и жила с матерью и младшей сестрой. После смерти отца она взяла на себя заботу о семье.

В 1990 г., когда Сато было 29 лет, ее временно перевели в инженерно-технологический центр, входивший в холдинг G. Работая там, она попала в больницу с диагнозом анорексия. Впервые он был ей поставлен еще в школе, в 11-м классе.

В мае 1991 г. Сато стала подрабатывать хостесс в клубе. Она ходила туда по вечерам, закончив работу. В 1994 г. начала встречаться с мужчинами за деньги и к 1998 г. превратилась в настоящую проститутку, обслуживая клиентов в р-не Сибуя.

Юрико Хирата, пострадавшая по эпизоду 1, и Сато учились в одной и той же школе — женской школе Q., хотя и в разных классах. Каких-либо особых отношений во время обучения или после окончания школы между ними не было.

2. Обстоятельства жизни обвиняемого до совершения преступления.

После совершения преступления, относящегося к эпизоду 1 настоящего заключения, обвиняемый, бросив работу в «Шангри-ла» и «Футомомокко», устроился в лав-отеле «Дример» в г. Мусасино. Однако местожительство он не сменил, оставшись проживать по адресу: Сибуя, Мураяма-тё 4–5, Матоя-билдинг, квартира № 404. Помимо вышеупомянутых Дракона, Фана и Чэня И в этой квартире время от времени также бывали китайские граждане Ню Ху и А У.

В отеле «Дример» обвиняемый работал ежедневно, за исключением вторника, с 12 до 22 час. В его обязанности входили уборка помещений и стирка белья.

1998 г. обвиняемый проработал нормально, серьезно относился к своим обязанностям, однако со следующего года его отношение к работе резко изменилось. Он начал опаздывать, уходить раньше времени, допускать прогулы. Номера убирали посменно два человека, и напарник обвиняемого, иранец, стал на него жаловаться. У работодателя к обвиняемому было много претензий: «Валялся на кровати в номере», «Ворует мыло, шампунь, полотенца», «Смотрел порнофильм по платному каналу» и т. д.

В феврале 1999 г. один из местных жителей стал свидетелем того, как обвиняемый бросал из окна отеля наполненные водой презервативы в кота из соседней сусичной. После этого случая управляющий решил уволить обвиняемого.

В отеле «Дример» обвиняемому платили 750 иен в час, в месяц выходило около 170 тыс. иен. На проезд ничего не давали. Доход обвиняемого по сравнению с тем, что он получал в «Шангри-ла», снизился, он занял деньги у своих жильцов: 100 тыс. иен — у Дракона, 40 тыс. иен — у Фана и 60 тыс. иен — у Чэня И, сказав им, что его мать положили в Китае в больницу и он должен отправлять ей переводы.

Обвиняемый занял деньги также у Ню Ху и А У, разрешив им время от времени пользоваться его тесной квартирой для ночлега. Кроме того, он по-прежнему получал от Дракона, Фана и Чэня И за комнату, в которой они жили, по 35 тыс. иен. По этой причине отношения между обвиняемым и его жильцами быстро ухудшались. Даже Чэнь И, находившийся с обвиняемым в более или менее нормальных отношениях, возмутился, когда обвиняемый стал выражать недовольство работой, на которую тот его устроил.

25 марта 2000 г. Дракон, Фан и Чэнь И, зная, что в тот день обвиняемый должен был получить зарплату, потребовали, чтобы он вернул им долг. Обвиняемый выразил готовность отдать половину, но жильцы не согласились, поскольку им было известно, что он хранил в запертом на ключ чемодане 240 тыс. иен наличными. Между ними также возник острый спор из-за платы за квартиру, которую обвиняемый брал со своих жильцов.

Они потребовали кроме долга еще по 100 тыс. иен. Припертый к стенке, обвиняемый был вынужден согласиться. Сложив полученную зарплату и спрятанные в чемодане накопления, он отдал жильцам долг и еще по 50 тыс. иен каждому за то, что они переплачивали за свою комнату.

В итоге у обвиняемого до следующей получки осталось 60 тыс. иен. Отношения с Драконом, Фаном и Чэнем И обострились еще больше.

Примерно в то же время Чэнь, являвшийся арендатором квартиры № 404 в Матоя-билдинг, добивался, чтобы обвиняемый освободил ее. Начиная с января он несколько раз напоминал, что тот должен съехать до конца марта. По просьбе обвиняемого, сославшегося на то, что он пока не нашел нового места, Чэнь продлил срок до конца апреля и сообщил, что имеется свободная квартира по соседству с Матоя-билдинг по адресу: Сибуя, Маруяма-тё 4–5, «Грин-Вилла», № 103. Он предложил обвиняемому договориться об аренде данной квартиры, попросив за услуги 100 тыс. иен. У обвиняемого возникли серьезные денежные проблемы.

Как показал впоследствии иранец, работавший вместе с обвиняемым в отеле «Дример», истинная причина, побудившая обвиняемого залезть в долги, заключалась в том, что он хотел скопить денег и купить паспорт, чтобы уехать в Соединенные Штаты.

3. Обстоятельства, связанные с квартирой № 103, «Грин-Вилла».

Матоя-билдинг (Сибуя, Маруяма-тё 4–5), где обвиняемый проживал совместно с Драконом, Фаном и Чэнем И, представляет собой 4-этажное блочное здание и находится по правую сторону узкой (ширина — 4,7 м) улочки с односторонним движением, ведущей на север от северного выхода станции Синсэн железнодорожной линии Кэйо — Инокасира.

«Грин-Вилла», ставшая местом преступления, о котором идет речь, прилегает к Матоя-билдинг с северной стороны. Она представляет собой деревянное оштукатуренное здание с одним подземным и двумя надземными этажами. Часть помещений здания занята под магазины. Собственницей обеих зданий — как Матоя-билдинг, так и «Грин-Вилла» — является г-жа Фуми Ямамото.

На 1-м и 2-м этажах здания «Грин-Вилла» расположены три жилые квартиры. Преступление было совершено в квартире № 103, обращенной на запад, на улочку с односторонним движением. Квартира № 102 оставалась незанятой; в № 101 проживал г-н Кимио Хара. С западной стороны здания установлена внешняя металлическая лестница на второй этаж. В подземном этаже, как раз под квартирой № 103, находится закусочная «Семь богов счастья».

Вдоль южной стороны здания проложена бетонная дорожка, которой жильцы пользуются, чтобы попасть в свои квартиры. Входная дверь квартиры № 103 выходит на юг, на упомянутую дорожку; там же, примерно на уровне глаз, имеется окошко. С южной стороны — кухня, далее — комната с татами, около 10 кв. м, между прихожей и комнатой — туалет.

Чэня познакомили с г-жой Фуми Ямамото родственники; квартиру № 404 в Матоя-билдинг он снимал за 45 тыс. иен, а обвиняемому сдавал за 65 тыс. иен. Родственники Чэня открыли китайский ресторан в г. Ниидза, преф. Сайтама, и потребовали, чтобы Чэнь срочно освободил квартиру № 404, которая понадобилась для ночевок персонала ресторана.

Услышав от обвиняемого, что ему некуда переезжать, Чэнь попросил г-жу Фуми Ямамото сдать квартиру в «Грин-Вилла» его приятелю. Когда обвиняемый изъявил желание посмотреть квартиру, г-жа Ямамото дала ему ключ от № 103. Это случилось 28 января 2000 г.

Данную квартиру снимала г-жа Сидзу Какия, но 18 августа 1999 г. она скончалась, и с тех пор в квартире никто не проживал. В сентябре того же года в ней отключили газ, а спустя месяц — и электричество.

Единственный ключ от квартиры оставался у г-жи Фуми Ямамото, и до того, как она передала его обвиняемому 28 января, больше никто им не пользовался.

4. Отношения между обвиняемым и потерпевшей.

В ноябре 1998 г. проживавший вместе с обвиняемым Фан рассказал ему, что «встретил в темном переулке какую-то японку и трахнулся с ней». По описанию Фана — «худая, с длинными волосами» — обвиняемый убедился, что это та самая женщина, которую он время от времени видел в округе. В середине следующего месяца он столкнулся с Сато по пути домой.

Вспомнив рассказ Фана, обвиняемый взглянул на нее и услышал: «Поразвлечься не желаешь?» Обвиняемый находился в сомнении, и, когда Сато предложила пойти к нему, отказался, сославшись на то, что в квартире у него сейчас друзья. Сато поинтересовалась, сколько их, и сказала, что может удовлетворить всех. Тогда обвиняемый привел ее в квартиру № 404 в Матоя-билдинг.

В это время в квартире находились Дракон и Чэнь И. Вместе с обвиняемым, по очереди, они совершили с Сато половой акт.

Позднее, в январе следующего года, обвиняемый и Фан повстречали Сато в Сибуя, в квартале Маруяма-тё. Обвиняемый поинтересовался у Фана, не с этой ли женщиной у него была половая связь. Фан кивнул в ответ, и обвиняемый сообщил ему, что тоже с ней сговорился. Фан уже слышал от Дракона, что в декабре 1998 г. он вместе с обвиняемым и Чэнь И имели половую связь с Сато в квартире № 404. Когда он сказал об этом, обвиняемый заявил: «На самом деле я встретил Сато в первый раз примерно год назад».

5. Обстоятельства совершения преступления.

8 апреля 2000 г. (в субботу) около 16 час. Сато вышла из дома, никому не сказав, куда направляется. Около 18 час. она встретилась на вокзале Сибуя у памятника Хатико[29] со служащим одной фирмы, с которым водила знакомство, и проследовала с ним в отель в квартале Маруяма-тё. Получив от клиента 40 тыс. иен, Сато рассталась с ним в начале улицы Догэндзака и направилась к станции Синсэн.

Обвиняемый тот день провел на работе в отеле «Дример». В 22 час. пришел его сменщик. В 22.13 обвиняемый сел в электричку на линии Кэйо-Инокасира в сторону вокзала Сибуя и поехал домой. В 22.40 он сошел на станции Синсэн и двинулся к Матоя-билдинг, до которого всего 2 мин. пешком.

У самого дома обвиняемый встретил Сато и решил повторить с ней половой акт. Однако в квартире № 404 в это время находились Дракон, Чэнь И и Фан, отношения с которыми у обвиняемого уже были плохими. Вести туда Сато он не решился. По стечению обстоятельств у обвиняемого оказался ключ от квартиры № 103 в «Грин-Вилла», полученный им при вышеописанных обстоятельствах, и он повел женщину туда. Там обвиняемый совершил с Сато половой акт.

У Сато были с собой презервативы, которые она забирала в отелях, где бывала с клиентами. Один, из отеля «Стеклянный замок», она дала обвиняемому, который выбросил использованный презерватив на дорожку, проходившую с южной стороны «Грин-Вилла».

Как уже говорилось выше, обвиняемый сильно нуждался в деньгах. Увидев, что Сато собирается домой, он надумал ее ограбить.

9 апреля, сразу после полуночи, Сато надела плащ и двинулась к двери. В этот момент обвиняемый схватил ее коричневую кожаную сумочку. Сато оказала сопротивление, тогда обвиняемый ударил ее по лицу и, решив убить, схватил обеими руками за шею и задушил.

Застежка сумочки оторвалась, обвиняемый вытащил из лежавшего в ней кошелька деньги — более 40 тыс. иен. Оставив тело убитой и не заперев квартиру, он поспешил убраться в Матоя-билдинг, в квартиру № 404.

Сатоко Сато, мать потерпевшей, не знала, что и думать, когда дочь не пришла ночевать. До этого она никогда не задерживалась так долго. 10 апреля, узнав, что дочь не вышла на работу в свою компанию, Сатоко подала заявление о розыске.

6. Обстоятельства после совершения преступления.

9 апреля обвиняемый, как будто ничего не случилось, вышел на работу в отель «Дример». После смены он с двумя коллегами направился в парк Инокасира посмотреть на цветущую сакуру и выпить пива. Около 23.30 сел в электричку на станции Инокасира-коэн и вернулся в Матоя-билдинг.

Наследующий день, 10 апреля, после работы обвиняемый встретился на вокзале Сибуя с Чэнем И. Они поели в лапшичной «Тамарю» у восточного вестибюля вокзала, сыграли в боулинг в центре «Сибуя Кайкан». После этого поговорили о «Грин-Вилла», решив туда не переезжать, поскольку квартира там еще меньше, чем в Матоя-билдинг. Обвиняемый также сообщил, что надумал перебраться в Осаку и поискать работу там.

11 апреля у обвиняемого был выходной. Он поехал в г. Ниидза, преф. Сайтама, на встречу с Чэнем. Вручив ему 100 тыс. иен, обвиняемый сказал, что не будет переезжать в «Грин-Вилла», и вернул ключ от квартиры № 103.

В тот же вечер Чэнь отдал ключ г-же Фуми Ямамото, посетив ее дом в р-не Сугинами. Та, в свою очередь, передала его своему старшему сыну Акире, руководившему фирмой, в ведении которой находились Матоя-билдинг и «Грин-Вилла».

7. Обстоятельства обнаружения трупа.

18 апреля Акира Ямамото решил зайти к знакомому, проживавшему на 1-м этаже Матоя-билдинг. По пути он захотел проверить, закрыта ли дверь квартиры № 103 в «Грин-Вилла». Заглянул в приоткрытое окно возле входной двери и увидел человека — только по грудь, — который, похоже, спал. «Какой-нибудь приятель Чэня или китаец из их ресторана», — подумал он.

Акира Ямамото подал голос и толкнул дверь. Она была не заперта.

У входа стояли женские туфли, что неприятно удивило Ямамото. Ему показалось, что в помещении как-то странно пахнет, но он тихо запер дверь снаружи и удалился. Изнутри дверь закрывалась без ключа, нажатием кнопки.

19 апреля Акиру Ямамото стало одолевать беспокойство. Кого он все-таки видел в квартире № 103? Что, если этот человек еще там? Ямамото взял ключ и решил разобраться. Кроме того, его не оставляли мысли о подозрительном запахе в квартире.

Посмотрев в окно, Ямамото заметил, что человек лежит в той же позе, что и день назад. Открыв дверь в прихожую, он вошел в комнату и обнаружил труп Сато.

Кроме следов удушения на горле, на голове, лице и конечностях трупа были обнаружены ссадины и кровоподтеки, как от ударов тупым предметом. В мягких тканях горла и под кожными покровами щитовидной железы скопилась кровь.

8. Действия обвиняемого после обнаружения трупа.

Вечером 19 апреля 2000 г., когда обвиняемый пришел домой после смены в отеле «Дример», в Матоя-билдинг заглянул полицейский инспектор, совершавший обход своего участка.

Дракон, Фан и Чэнь И еще не вернулись с работы. Инспектор подробно расспрашивал обвиняемого об обстановке в квартале, о работе. После его ухода обвиняемый сразу решил позвонить своим жильцам.

Чэню И, работавшему в корейском ресторане на улице Догэндзака, он сказал по мобильному: «Тут к нам полиция заявилась. Целая толпа. Показывали карточку какой-то женщины. Я ее в глаза не видел. Сказали, что еще придут. Смотри, а то накроют тебя здесь за то, что живешь без разрешения».

Чэнь И немедленно позвонил Фану на работу, в кафе «Мираж» (Коэндзи-Минами, р-н Сугинами). Он хотел предупредить, чтобы тот не показывался на квартире у обвиняемого. Однако Фан уже ушел домой. Тогда Чэнь И поспешил в заведение «Башня орхидей» (2-й квартал Кабуки-тё, р-н Синдзюку), где работал Дракон. Оттуда они вдвоем перебрались к приятелю Дракона.

Ничего не знающего о происходящем Фана по пути в Матоя-билдинг остановил полицейский и показал ему фото потерпевшей. Фан признал, что видел эту женщину раньше, и рассказал, что у обвиняемого был ключ от одной из квартир в «Грин-Вилла».

Что касается обвиняемого, то он вечером 19 апреля ушел из квартиры № 404 в Матоя-билдинг и переночевал в капсульном отеле на улице Догэндзака, р-н Сибуя. На следующий день, 20 апреля, следователь посетил отель «Дример» с целью опросить обвиняемого, однако тот на работе не появился и снова переночевал в капсульном отеле.

21 апреля обвиняемый отправился к Чэню, проживающему в г. Ниидза, преф. Сайтама, и попросил его засвидетельствовать в полиции, что обвиняемый отдал ему ключ от квартиры № 103 в «Грин-Вилла» 8 апреля, то есть за день до совершения преступления, и одновременно передал 100 тыс. иен. Чэнь отказался выполнить эту просьбу, поскольку полиция уже допрашивала его по этому делу. Он также сообщил обвиняемому, что следователь его разыскивает, так как ему известно, что ключ от квартиры № 103 был у него, и посоветовал добровольно явиться в полицию. Однако обвиняемый его не послушал.

Возвращаясь от Чэня, обвиняемый, испытывавший нужду в деньгах, решил заехать в Мусасино, чтобы уволиться из отеля «Дример» и получить полагавшуюся ему зарплату.

Побывавший в отеле до этого следователь, выслушав показания управляющего, определил, что обвиняемый либо нелегально прибыл в Японию, либо работает, не имея соответствующего разрешения. В тот же день обвиняемый был задержан по подозрению в нарушении иммиграционного законодательства и закона о приеме беженцев. 30 июня суд признал его виновным в совершении вышеуказанного правонарушения.

В дальнейшем было установлено, что отпечатки пальцев, обнаруженные в квартире № 205 в «Хоуп Хайте», где было совершено убийство Юрико Хираты, совпадают с отпечатками обвиняемого, у которого также была обнаружена золотая цепочка, принадлежавшая потерпевшей. В результате детального расследования обвиняемому было предъявлено обвинение в убийстве как Юрико Хираты, так и Кадзуэ Сато.

2

ПЛОХИЕ ДЕЛА, КОТОРЫЕ Я СОВЕРШИЛ

(Показания Чжан Чжэчжун)

(Оригинал — на китайском языке. Настоящие показания составлены обвиняемым по рекомендации члена следственной бригады после проведения в полицейском участке следственного эксперимента с использованием манекена.)

Мой следователь г-н Такахаси предложил мне написать, ничего не скрывая, как я жил до сих пор и чего плохого сделал. Жил я, сам себя не помня, не оглядываясь назад. Не помню, что было когда-то, да и не хочу вспоминать тяжелые времена. Запечатал их глубоко в памяти. Я много о чем не желаю помнить. Наплевать и забыть.

Но г-н Такахаси по доброте своей дал мне возможность написать о себе, и я хочу, чтобы все было честно. А это значит, надо подумать о моей бестолковой жизни и что я в ней творил и чего уже не исправишь. Мне сказали, что будто я убил г-жу Кадзуэ Сато. Я и об этом хочу заявить — что здесь я не виноват.

В Китае судьба человека зависит от того, где он родился. Так у нас говорят. Но для меня это не просто поговорка, со мной так и получилось. Родись я не в сычуаньских горах, а в Шанхае, Пекине или Гонконге, жизнь получилась бы другая — полная надежд, светлая. Уж я бы точно не натворил в чужой стране таких бед.

Я родом из провинции Сычуань. Это внутренний Китай, там живет девяносто процентов китайцев. А что они имеют? Всего десять процентов богатства, что есть в стране. Все остальное на побережье — в Шанхае, в Гуанчжоу. Там только десять процентов людей, зато богатства у них — на девяносто. И эта пропасть между двумя частями страны становится все глубже.

Всем, кто живет во внутренних районах, ничего не остается, как скрипеть зубами от запаха денег и блеска золота. Все проносят мимо наших карманов. А нам светит только миска чумизы или проса да еще работа в поле с утра до вечера. Глотай пыль сколько влезет.

С детства я все время слышал: «Чжэчжун — самый смышленый в нашей деревне». Так говорили отец с матерью, братья и сестры. Это не хвастовство. Просто хочу, чтобы люди поняли, как я рос. Я и вправду выделялся на фоне сверстников. Сам, как-то незаметно, выучился читать и писать. Легко считал деньги. Меня тянуло к учебе, но мы были бедные, и дальше деревенской начальной школы дело не пошло. Я понял, что пути дальше нет. Дерево не может расти, если его корни переплелись и запутались. Так и я. И внутри, кажется, завелась черная зависть и злая ревность. Думаю, мне все это на роду написано.

Выход один — уехать куда-нибудь на заработки. Я работал не покладая рук в Гуанчжоу и Шэньчжэне и мечтал: накоплю денег и буду жить в богатстве. Как те, кто живет там с самого начала. Но, приехав в Японию, я убедился, что всем моим планам и мечтам грош цена. Потому что Япония такая богатая, ни один прибрежный город Китая с ней не сравнится.

Будь я не китаец, а японец, наверное, сейчас бы так не мучился. С первых дней появления на свет у меня было бы столько вкусной еды, хоть выбрасывай половину, воды — хоть залейся, стоит только повернуть кран. Ванна — пожалуйста, купайся сколько хочешь. Нужно в соседний городок или деревню — приходишь на станцию, электричка каждые три минуты. Не то что в Китае. Там или пешком топай, или жди автобуса, причем никогда не знаешь, придет он или нет. В Японии можно учиться чему хочешь, получить интересную профессию, носить красивую одежду, иметь мобильный телефон, машину. И жизнь здесь люди оканчивают под присмотром хороших врачей. Это совсем другая страна. Все мои мучения из-за этого.

И в этой свободной, чудесной стране, в Японии, которой я так завидовал, мне теперь сидеть в тюрьме! Насмешка судьбы. Несчастье. Моя больная мама… Она так ждет в нашей деревне весточек от меня. Если узнает, что со мной произошло, я не смогу больше жить.

Господин следователь, уважаемый господин судья! Разрешите мне вернуться туда, где я родился, после того, как я отсижу за убийство г-жи Юрико Хираты. Позвольте провести там остаток жизни, чтобы я смог еще поработать на нашей тощей земле и подумать, как жил и как получилось, что я пошел на преступление. Почтительно прошу вас: проявите, пожалуйста, милосердие.

Вы смотрели фильм «Желтая земля»?[30] В Японии я познакомился с одной женщиной, она посоветовала: посмотри, очень хорошее кино. Я взял кассету в прокате, чтобы вместе посмотреть. Она тоже сюда на заработки приехала, с Тайваня. Очень хорошая женщина. Душевная.

Но когда я стал смотреть, у меня аж дыхание перехватило. Места себе найти не мог. Там хоть все в 1937 году происходит, но места, где снимали фильм, и жизнь, которая в нем показана, — это один в один наша деревня. Истории уже больше шестидесяти лет, но вокруг дома, где я родился, все такая же нищета. От этого стало так тошно на душе.

Пейзаж в фильме суровый. Песочного цвета горная гряда, высохшая так, что ни травинки не видно. Только у нас в деревне горы круче, с острыми верхушками. По голым горным склонам тянутся бесконечные узкие тропки, по которым вереницей бредут люди и ослы. Моя семья ютилась в выдолбленной в скале пещере, так что хибары в фильме смотрелись куда богаче нашего жилья. И я мечтал пожить — хоть один денек — в доме из бумаги и дерева, в доме, построенном человеческими руками.

Мы с младшей сестрой занимались тем же, чем главная героиня фильма, — ходили на реку за три километра, носили воду. Чего это стоило, когда наступала настоящая зима, — не передать словами. Сколько раз на гребне горы сильные порывы ветра валили нас с ног и опрокидывали вместе с полными ведрами! На морозе страшно мерзли руки и ноги, распухали пальцы.

— Ну и местечко! И угораздило их там родиться! Я бы на их месте сразу загнулась.

Услышав, что подружка что-то бормочет, я нажал на «стоп». Она обиделась и, забрав у меня пультик, снова включила видео.

— Ты чего выключил-то? — Я не ответил. Что тут скажешь? Думаю, поглядев на меня, подруга поняла, в какой бедности я жил. — Эх ты, деревенщина! — проговорила она с усмешкой.

Я молчал, опустив голову. С тех пор мне нравятся только голливудские фильмы. Они такие легкие, веселые.

Надо мной всю жизнь насмехались. В деревне мы были беднее всех, жили в пещере, поэтому односельчане смотрели на нас сверху вниз. А некоторые распускали слухи, что отца проклял бог нищеты. Даже когда его приглашали на свадьбу или какой-нибудь праздник, ему доставалось самое последнее место.

Мой отец — хакка.[31] В детстве они с отцом — моим дедом — перебрались из уезда Хуэйань в провинции Фуцзянь в провинцию Сычуань и поселились в маленькой деревушке в каком-то углу. Там всеми делами заправляли ханьцы, из хакка не было ни одного человека. Строить дом отцу и деду не разрешили. Так они стали жить в пещере.

Мой дед был гадальщиком, предсказывал судьбу. Поначалу вроде на новом месте дело пошло, но скоро на него стали смотреть косо — что это за предсказания?! Одни несчастья. В конце концов дед остался без дела, и наша семья скатилась в полную нищету. Дед бросил гадание — отказывал даже тем, кто просил, — и замолчал. Даже дома не говорил. Потому что стоило ему открыть рот, все вокруг напрягались: сейчас опять напророчит какую-нибудь беду. Деда за это ненавидели. Вот он и решил вообще ничего не говорить.

Потом дед почти перестал двигаться. У него отросли волосы и борода, он сидел на одном месте, напоминая вашу даруму.[32] Притулился в самом темном углу нашей пещеры, и все так привыкли к этому, что перестали обращать на него внимание. В обед мама ставила перед ним миску с едой. Ее содержимое скоро исчезало, и мы понимали: значит, дед еще жив. Когда он умер, мы даже не сразу заметили.

Как-то раз никого не было дома, и дед вдруг окликнул меня. Я тогда учился в начальной школе. Живя рядом с ним, я почти не слышал его голоса, поэтому страшно удивился. Дед сидел в своем темном углу и смотрел на меня.

— У нас в доме убийца, — проговорил он.

— Дед! Ты что говоришь? Ты про кого?

Но сколько я ни спрашивал, дед больше не проронил ни слова. Я тогда много о себе воображал — взрослые захвалили, поэтому бормотанию полумертвого старика не поверил и быстро обо всем забыл.

День за днем наша семья гнула спину на поле, которое мы разбили на горе на полпути к вершине. Нашим помощником был один-единственный тощий буйвол. Еще у нас жили две козы, за ними ходил мой старший брат Гэньдэ, второй сын в семье. Мы выращивали разные зерновые. Родители и старшие братья вставали с восходом солнца и пропадали в поле дотемна. Буквально чернели от работы. И все равно поле не могло прокормить всю семью. А когда наступала засуха, — а такое случалось часто, — мы месяцами ходили голодные. Тогда я мечтал только об одном: вырасти поскорее и наесться до отвала риса. Пусть даже у меня случится заворот кишок и я умру.

Вот такая была жизнь. Поэтому, сколько себя помню, я все время думал: вот повзрослею и сделаю отсюда ноги, поеду работать в какой-нибудь большой город — ведь мне еще не приходилось видеть городскую жизнь. Хозяйство, как я считал, перейдет по наследству к старшему сыну Аньцзи; старшую сестру — Мэйхуа — в пятнадцать лет выдали замуж в соседнюю деревню. Было ясно, что с поля и нескольких коз нам (я имел в виду себя, брата Гэньдэ и младшую сестру Мэйкунь) не прокормиться.

Между мной и старшим братом Аньцзи разница была в восемь лет. С Гэньдэ — три года. Мне было тринадцать, когда случилась беда. Погиб Гэньдэ. Из-за Аньцзи. Мы с Мэйкунь, обнявшись, дрожали от страха: неужели это дед напророчил?

Они поссорились, Аньцзи ударил Гэньдэ. Тот упал — и прямо головой о камень. Лежит и не шевелится. Приезжала полиция расследовать, из-за чего умер Гэньдэ, но отец не стал говорить им правду, как что было. Сказал, что Гэньдэ сам упал и разбил голову. Если бы Аньцзи обвинили в убийстве брата и посадили в тюрьму, кто бы обрабатывал поле? И кому он был бы нужен после тюрьмы? Пришлось бы ему доживать в одиночку.

В нашей деревне имелся перебор с мужским полом. А у соседей, я слышал, было еще хуже — на четырех парней одна невеста. Беднота — она во всем беднота. Братья поругались, когда разговор зашел о невестах. Гэньдэ стал насмехаться над старшим братом:

— Тебе надо жениться, брат. Тогда враз полегчает. Нам с Чжэчжуном, видно, невест уж не достанется. А ты давай женись.

Аньцзи разозлился — по деревне и так ходили разговоры, что за него из-за бедности никто не пойдет замуж. Серьезному и работящему Аньцзи шуточки брата вставали поперек горла. Сам Гэньдэ водил компанию только с самыми большими лентяями, которых в деревне не любил никто.

— Кончай свои дурацкие шутки!

Не представляю, как можно было до такой степени вывести из себя всегда спокойного Аньцзи. Я никак не могу понять: что же такое человек? Это всех касается, и меня в том числе. Аньцзи сделался другим человеком после того, как убил брата. Он совсем как дед — перестал разговаривать. Брат так и не женился и живет в деревне с родителями.

Может, на нашей семье какое-то проклятье? На меня и старшего брата накатила ярость, и мы стали убийцами. В наказание брату придется прожить остаток жизни в нужде и одному, меня за убийство г-жи Хираты посадят в тюрьму в чужой стране. А моя любимая сестричка Мэйкунь трагически погибла по пути в Японию. У меня никого и ничего не осталось.

Сейчас я думаю: а может, деду пришлось уносить ноги из Фуцзяни, из родных мест, бежать от людей из-за своих несчастных пророчеств — слишком много их было? Вполне возможно, он предвидел, какое мрачное будущее ждет нашу семью. Потому-то дед и закончил свои дни в углу пещеры, сидя как бессловесная кукла.

А вот если бы дед предупредил меня, сказал хотя бы: «Убийца в нашей семье — это ты. Смотри!» — я, наверное, жил бы с оглядкой. И в Японию бы не приехал. Не пересеклись бы наши пути с г-жой Хиратой, сестра была бы жива, убийство г-жи Сато на меня бы не навешивали; работал бы себе на фабрике в наших местах, получал бы по одному юаню в день и был бы доволен. Так бы и жил. А у меня вон как неудачно сложилось. Как подумаешь, так тошно становится.

За убийство г-жи Хираты нет мне прощения. Его невозможно заслужить. Будь такая возможность, я бы отдал за это свою никчемную жизнь.

Однако в тринадцать лет я и вообразить не мог, какое будущее меня ждет. Я злился на Аньцзи за то, что он сделал, и никак не желал успокоиться. Еле-еле выносил вздохи родителей по Гэньдэ и бессердечные слухи, которые распускали о нас в деревне. Осуждал Аньцзи. Но странное дело — где-то в глубине души я очень ему сочувствовал.

В конце концов, все произошло не просто так. Были причины. Кое-какие черты в характере Гэньдэ мне тоже совсем не нравились. Он любил бездельничать, гонялся за каждой юбкой, крал у отца деньги и тратил на выпивку. Никудышный был парень. Кто-то даже видел, как он сношался с козами. Отец просто не знал, куда деваться от стыда.

Сказать по правде, всем нам было так стыдно за Гэньдэ, что когда он погиб и стало ясно, что Аньцзи, наследнику отцовского хозяйства, тюрьма не грозит, я вздохнул с облегчением. Если бы Аньцзи посадили, наше поле перешло бы мне, но это был бы не подарок судьбы, а медвежья услуга. Это привязало бы меня к крошечному клочку земли, я бы так и прожил в нужде, не увидев цивилизованного мира.

У нищих крестьян из внутренних районов Китая есть единственное богатство. Свобода. До нас никому нет дела, мы предоставлены самим себе. Иди куда хочешь, делай что хочешь, можешь умереть в канаве — есть у тебя такое право, никто слова не скажет. Уже тогда у меня в мыслях было только одно: как бы удрать в город от такой свободы.

После смерти Гэньдэ я стал пасти коз вместо него. Так захотел отец. Но когда мне исполнилось восемнадцать, я устроился неподалеку на фабрику, где делали соломенные шляпы и набивали соломой подушки. Коз пришлось продать — у матери заболел желудок и понадобились деньги на лечение. На фабрике, где некуда было деться от соломенной крошки, мне все равно нравилось больше, чем в поле или на пастбище с козами. Платили, правда, мало — всего юань в день, но для нашей семьи, вообще редко видевшей деньги, и это казалось роскошью.

Тем временем у соседей двое сыновей — второй и третий — засобирались на заработки в город, на побережье. Чтобы накормить все рты, земли у них не хватало, а найти работу в деревне молодежи не было никакой возможности. Да и жениться было не на ком. Оставалось шататься по деревне, как Гэньдэ, и устраивать всякие мелкие пакости.

Один мой приятель с детства по имени Цзянь Пин уехал на заработки в город Чжухай. Это провинция Гуандун. Там потом устроили особую экономическую зону. Цзянь Пин попал на стройку, мешал цемент, таскал доски. На деньги, которые он посылал домой, семья купила цветной телевизор, мотоцикл. Зажили так, как никому и не снилось. Я страшно завидовал и мечтал тоже перебраться в город. Цзянь Пин писал мне, рассказывал, как ходил с девчонкой в кино, первый раз побывал в ресторане и попробовал гамбургер. Такое только во сне можно увидеть.

Хотелось вырваться из деревни побыстрее. Но где взять деньги? На один юань в день билет на поезд — а ехать было далеко — не купишь. Я попробовал копить — какое там!.. Оставалось занять у кого-нибудь. У кого? У нас в деревне таких богачей не водилось. Надо было что-то придумать, достать деньги и рвануть вслед за Цзянь Пином на побережье. Это стало моей единственной мечтой.

В 1988 году, за год до событий на площади Тяньаньмэнь, в деревню пришла неожиданная весть — Цзянь Пин погиб. Из Чжухая, где он жил, виден берег Макао. Цзянь Пин решил нелегально перебраться туда и утонул, попытавшись переплыть залив. По крайней мере, так было написано в письме, которое получил один из наших односельчан.

Цзянь Пин закрепил на голове пакет с одеждой и деньгами и, дождавшись заката, поплыл к полуострову Макао. В полной темноте надо было проплыть несколько километров. Японцы, наверное, не могут представить, как можно решиться на такой сумасшедший поступок. Зато мне до боли понятно, что чувствовал Цзянь Пин.

Из Чжухая в Макао можно попасть и по суше. Два города находятся на расстоянии прямой видимости. Но это уже другая страна, хотя люди там те же, та же нация. Макао — это казино и звон денег. А деньги могут все. У жителей Макао — свобода на любой вкус, но у этой свободы есть граница. Как я слышал, ее охраняют патрули, и она обнесена высоким забором под током высокого напряжения. Ничего себе местечко!

Пойманным перебежчикам одна дорога — в тюрьму. Знаете, какие там порядки? Мне рассказывали. Запихают в тесную камеру с клопами, которые кусаются как звери, и придется биться с сокамерниками за право усесться на загаженный унитаз.

Зато в море — никаких заборов. Там только волны мешают свободе. Окажись я там, тоже бы поплыл. В Макао, а то и в Гонконг.

В Китае судьба человека зависит от того, где он родился. От этого никуда не денешься. Цзянь Пин попробовал изменить судьбу, поставив жизнь на карту. Его поступок и меня сделал другим. Я решил занять место Цзянь Пина и добраться до свободной страны за морем, попасть туда, где можно заработать денег сколько хочешь.

В конце года у Мэйкунь появился жених. Для такой нищеты, как мы, это было очень выгодное предложение. Посватался один из нашей же деревни, из семьи с достатком, не то что наша. Однако он был намного старше сестры: ей — всего девятнадцать, а ему — тридцать восемь. Маленький, неказистый мужичонка. Неудивительно, что в такие годы он ходил холостой.

— Пойдешь за него? — спросил я сестру. — Будешь жить как человек, не как сейчас.

Мэйкунь быстро покачала головой:

— Ни за что! Терпеть не могу эту противную макаку! Коротышка! Подумаешь, богач! Я ему нужна, чтобы на мне поле пахать. Не хочу превратиться в старуху, как сестра.

Я посмотрел на Мэйкунь. Она была права. Наша сестра — старше меня на шесть лет — ушла в такую же бедную семью, нарожала детей, быстро постарела и увяла.

Мэйкунь — совсем другое дело… На нее все засматривались. Она была настоящая красавица — пухлые щечки, тонкий прямой нос, стройная фигурка. Сычуань всегда славилась красивыми женщинами. Как я слышал, девчонки из Сычуани в любом городе нарасхват. А в сестре еще текла кровь деда, который пришел из других краев, вот и получился такой результат. Она была самая красивая в округе и самая сильная и настойчивая.

— Я бы за такого, как ты, пошла, — серьезно и тихо проговорила Мэйкунь. — Я у Цзянь Пина по цветному телику разных артистов видела. Ты ничем не хуже.

Стыдно признаться, но я и сам записывал себя в разряд красавцев. В масштабах нашей деревни так оно, похоже, и было, но я знал, что в большом городе встречу немало парней куда лучше меня. Тем не менее слова сестры придали мне уверенности. Уже когда я оказался в Японии, мне часто говорили, что я очень похож на артиста Такаси Касивабару.[33] Сестра посмотрела на меня и сказала:

— Мы симпатичные — и ты, и я. Вести себя умеем, манеры и все такое… Устроимся на телевидение, в кино будем сниматься. Кучу денег заработаем. В деревне сидеть — нет смысла. Никаких шансов. Лучше умереть, чем здесь зачахнуть. Поедем в Гуанчжоу. Вместе. А?

Сестра обвела взглядом пещеру, где ютилась наша семья. Темно, холодно, с потолка вода капает. Снаружи доносились невеселые голоса матери и Аньцзи. Они обсуждали, когда начинать сеять чумизу. Хватит! Сколько можно так жить! Я заткнул уши, чтобы не слышать брата. Сестра, наверное, чувствовала то же самое. Она взяла меня за руку.

— Уедем отсюда. Будем жить вдвоем в бетонном доме. Там водопровод, за водой ходить не надо. Электричество — провода в стенах. Тепло, светло. Туалет, ванна. Купим телевизор, холодильник, стиральную машину… Вот заживем!

В нашу пещеру мы провели электричество всего два года назад. Я перебросил провода — краденые, конечно, — с ближайшего столба.

— Я тоже хочу уехать. Но у нас нет денег. Придется копить.

Сестра посмотрела на меня как на идиота.

— Ты что?! Я уже старухой стану, пока ты накопишь! Чего тянуть? Ждать, когда билеты на поезд подорожают?

Слухи такие ходили. Говорили, что после Нового года. Надо как-то выбираться скорее, но на что купить билеты?

— Знаешь, если я соглашусь выйти за этого карлика, он даст чего-нибудь на свадьбу. Вот нам и деньги.

Конечно, то, что предложила сестра, — последнее дело, но другого способа сбежать мы придумать не могли. Я скрепя сердце согласился.

Жених был на седьмом небе от счастья, когда сестра согласилась, и притащил деньги, которые откладывал несколько лет. Целых пятьсот юаней. Больше, чем имела наша семья в год. Обрадованный отец спрятал деньги в шкаф. Мы забрали их и на следующий день после Нового года по лунному календарю удрали из деревни. Стараясь не попадаться никому на глаза, поспешили на рассвете на автобусную остановку на окраине деревни, чтобы успеть на первый автобус.

Несмотря на ранний час, автобус был набит битком. Услышав, что железная дорога скоро подорожает, люди рвались в город. Нам удалось кое-как упаковаться в автобус вместе с тяжеленным баулом, который взяли с собой. Всю дорогу — больше двух дней — мы простояли на ногах.

— Ничего, потерпи еще. Скоро уже Гуанчжоу. Сбудется твоя мечта, — смеясь, подбадривал я сестру.

Когда мы подъехали к железнодорожной станции — это даже была не станция, а сельский полустанок, — где у автобуса конечная, пошел снег с дождем. Еле живой от усталости, я стал высматривать, где бы укрыться от падавшей с неба воды, но увидел такое, от чего крепко схватил сестру за руку.

Перед станцией прямо на размокшей от дождя земле сидели люди. Очень много. Огромная толпа. Наверное, тысяча человек. Парни и девушки, напялившие на себя все, что можно, отчего сделались похожими на надутые шары, в покорном ожидании поезда мокли под дождем, прижав к себе пакеты с кастрюлями, одеждой и другими пожитками. Две ночлежки поблизости наверняка были полны под завязку. Вокруг глушь, ни одного магазина. Только людские волны, колыхавшиеся у входа на станцию. От промокшей до последней нитки толпы к небу поднимался белый пар от дыхания и испарявшейся влаги.

Наш автобус оказался не единственным. После того как мы сошли, полные автобусы стали подкатывать один за другим. Они привозили из еще более глухого захолустья таких же бедных крестьян, как и мы. Толпа перед станцией продолжала расти. Вновь прибывшие уже не могли подойти к станции и толклись на подступах. То тут, то там возникали мелкие стычки, вспыхивали ссоры. Появились железнодорожные охранники, но что они могли сделать?

«В такой давке не то что на поезд не сядешь — билет не купишь», — ошеломленно подумал я. Мы украли деньги жениха, так что обратно в деревню нам пути не было. Решительно настроенная Мэйкунь и та пала духом. Казалось, вот-вот расплачется.

— Чего делать-то? Мы тут на неделю засядем. Людей все больше будет собираться, а потом подорожают билеты.

— Как-нибудь прорвемся.

Утешая сестру, я проталкивался сквозь толпу, чтобы подобраться ближе к станции, и услышал за спиной:

— В очередь!.. Куда прешь?! Назад давай!

Я сердито оглянулся. Один нахальный парень уже готов был кинуться на меня с кулаками, но тут сестра запричитала тонким жалобным голосом:

— Ой! Мне плохо! Сейчас умру!

Парни нехотя подвинулись, освободив сантиметров пятнадцать. Я просунул туда ногу и поставил на раскисшую землю кастрюлю. Кое-как пристроившись на ней, посадил на колени сестру. Она уткнулась лицом в мое плечо, делая вид, что ей совсем худо. Наверное, нас принимали за мужа и жену, изо всех сил поддерживавших друг друга. Это был кошмар, мы думали, сердца вот-вот разорвутся. В голове у меня все смешалось. А куда деваться? Оставалось только ждать поезда.

— По-моему, здесь все с билетами, — прошептала сестра, оглядываясь. — Без билетов нас не посадят.

Касса уже закрылась. Я стиснул ей плечо, чтобы говорила тише. Какие в такой толпе могут быть билеты? Вопрос в другом: как тут выжить, как выбраться отсюда, опередив других. Во имя этого я был готов идти по головам.

Ждать пришлось шесть часов. Народу все прибывало. На сельском полустанке, через который проходила одноколейка, скопилось больше десяти тысяч человек, и стало ясно, что все в поезд не сядут. К тому же на других станциях людей скопилось не меньше. Среди них, конечно, были и такие, кому уже расхотелось ехать, но подавляющее большинство, вроде меня, с налитыми кровью глазами готовы были вырваться с этой станции любой ценой.

Наконец послышались крики:

— Едет, едет!

Крестьяне зашумели и повскакивали с земли. Испугавшись напиравшей толпы, станционное начальство решило билеты не проверять. Платформу окружили несколько десятков охранников, но народ давил все сильнее. Даже если бы начали стрелять, толпу было не остановить.

Лица охранников, на которых напирала огромная живая масса, застыли от страха. Охрана понимала: натиска не сдержать. Шоколадного цвета поезд плавно подошел к платформе, и возбужденная толпа разочарованно охнула. Окна запотели, разглядеть что-то через них было невозможно, но отовсюду торчали руки, нога, узлы и баулы. Пассажиров набилось как огурцов в бочке.

— Так мы никогда отсюда не уедем. Не выпускай мою руку, что бы ни случилось. Мы обязательно сядем, — сказал я, крепко сжав руку сестры.

Мы стали пробиваться вперед изо всех сил, действуя баулом как тараном. Толкавшийся впереди дядька, скривившись, обернулся — не иначе как наша железная сковорода уперлась ему в спину, оступился и повалился набок. Толпа тут же расступилась, несколько человек упали. Но я продолжал протискиваться к поезду, шагая по спинам, по рукам, по ногам, ничего не замечая.

Испугавшись давки, охранники и железнодорожники, недолго думая, разбежались. Но толпе уже было все равно, люди валом хлынули к поезду. Толкались, карабкались друг на друга с одной-единственной мыслью — во что бы то ни стало добраться до вагона.

— Чжэчжун! Чжэчжун!

Я услышал пронзительный крик Мэйкунь. Кто-то схватил ее за волосы и тянул назад. Если бы она упала, ее затоптали бы насмерть. Бросив баул, я кинулся ей на помощь, ударил в лицо женщину, вцепившуюся в сестру. Из носа у нее брызнула кровь, но никто не обращал на нас внимания. Все вокруг сошли с ума.

Я лез напролом. Кто-то меня за это осудит. Ну да, так и было, я не отказываюсь. Наверное, японцу трудно представить, что там творилось. Кому-то может показаться забавным такое зрелище — тысячи людей штурмуют один поезд. Но для нас это был вопрос жизни и смерти. Не сядь мы сразу, пришлось бы несколько суток мерзнуть в чистом поле под холодным дождем. И потом, мы же сбежали из деревни, прихватив свадебные деньги. А вдруг жених Мэйкунь организует за нами погоню? У меня поджилки тряслись от этой мысли.

Нам с сестрой все-таки удалось пробиться к вагонам. Из ближайшего высунулся мужик и стал размахивать дубиной, чтобы больше никто не пролез внутрь. Он заехал прямо в висок стоявшему передо мной человеку, тот упал, и в этот момент поезд тронулся. Я совсем озверел и вместе с оказавшимся рядом здоровяком стащил махавшего дубиной мужика с поезда. Прыгая по телам упавших, мы с сестрой умудрились как-то вскочить на площадку. Вслед за нами отчаянно полезли и другие. Теперь настала моя очередь работать дубиной. Вспоминаю сейчас об этом — мороз по коже. Это был настоящий ад!

Поезд набирал ход, но мы все никак не могли успокоиться. С лиц капал пот, волосы у сестры перепутались, лицо в грязи и синяках. Я, должно быть, выглядел не лучше. Нет слов описать, что мы чувствовали. В мозгу билась только одна мысль: «Вырвались! Едем! Повезло!»

Понемногу придя в себя, мы втиснулись в проход между сиденьями, забитый народом и тюками. Ехали стоя. Ни сесть, ни тем более лечь было невозможно. Через полдня были в Чунцине, до Гуанчжоу еще двое суток. До этого мы из деревни носа не показывали, а тут автобус, поезд, незнакомые, чужие места… И все в первый раз. Как все это выдержать? И неизвестно, что впереди. Хотя пути назад все равно не было.

— Пить охота, — пожаловалась сестра, уткнувшись лицом мне в грудь. Но вода и еда, захваченные из дома, кончились еще в автобусе. На станции нам было не до этого, так что в поезде было ни попить, ни поесть. Я провел пальцами по ее спутанным волосам.

— Потерпи!

— Да, конечно. Наверное, так и придется ехать стоя.

Сестра огляделась. Кто-то из стоявших вместе с нами в проходе пил воду, закусывал пирожками с фасолевой начинкой. К нашему удивлению, среди пассажиров оказалась и женщина с грудным младенцем на руках. Китайских крестьян ничем не испугаешь!

В самом конце прохода стояли четыре девчонки, с виду лет шестнадцати-семнадцати. Они изо всех сил строили из себя модниц, вплели в волосы красные и розовые ленточки, хотя, глядя на их круглые, обветренные на солнце щеки и красные, опухшие от холода руки, любой бы сказал, что они из деревни и хорошо знают, что такое работа в поле. Сестра по сравнению с ними — настоящая красавица, подумал я с гордостью.

На каждом стыке рельса эти страшилы кокетливо взвизгивали и хватались за окружавших их мужчин. Сестра с презрением покосилась на них. Одна девчонка стала посасывать чай из банки из-под «Нескафе», хвастливо выставляя ее напоказ. Для нас с сестрой импортный растворимый кофе был сумасшедшей роскошью. В нашей деревне такие банки водились только у богачей.

Сестра с завистью покосилась на чай. Девчонка только того и ждала, чтобы обнаглеть еще больше. Достала мандарин и начала его чистить. Совсем маленький мандарин, но дух от него шел на весь вагон. Что это был за запах! У меня и сейчас слезы выступают, когда я вспоминаю. Через этот запах проходила граница между теми, кто имел, и теми, кто не имел. Пропасть оказалась такой глубины, что сводила с ума. Японцам незнакомо это чувство. Счастливые люди!

Вдруг в нос ударила страшная вонь. Мандарином больше не пахло. Открылась дверь в уборную. Все тут же отвернулись и опустили глаза. На пороге уборной показался мужик бандитского вида. Вагон был полон засаленных полувоенных кителей как у председателя Мао, а он — в шикарном сером пиджаке поверх красного свитера с высоким воротом и мешковатых черных брюках. Белый шарф вокруг шеи. Одет с иголочки, но колючие глазки — такие же, как у Гэньдэ, — выдавали: еще тот тип. Я заметил, что в уборной курили еще двое таких же.

— Заняли уборную, сволочи! Теперь никого не пустят, — со злостью пробормотал стоявший рядом мужичонка на голову ниже меня.

— А нам куда?

— На пол.

Я сильно удивился и посмотрел вниз. Пол под ногами был мокрый. Когда мы пролезли в вагон, в нос тут же ударил острый запах. Вот это что — моча!

— А если по большому надо?

— Ха-ха! — Мужичонка рассмеялся. Спереди у него торчал один-единственный зуб. — У меня целлофановый пакет. Обойдусь как-нибудь.

Было видно, что он не постесняется наложить прямо на пол, если в пакет не влезет. Такому что так, что эдак — без разницы.

— А ты можешь ладошку подставить, — вставил стоявший позади нас прыщавый парень.

Вокруг загоготали, хотя большинство пассажиров просто не знали, куда деваться. Вот это попали! — подумал я. На пол гадить? Даже в нашей нищей пещере такого нельзя было представить. Люди так не живут.

— А в других вагонах как?

— То же самое. В поезде первым делом что занимают? Место? Ничего подобного. Сортир! Даже если там никто не засел, как туда пробьешься в такой давке? Бесполезно. А займешь сортир — и посидеть можно, и поспать. Надо только доску с собой прихватить. Хотя воняет, конечно. Дверь запер — и сидишь. Пускаешь только своих.

Вытянув шею, я оглядел вагон. Люди стояли в проходе, тесно прижавшись друг к другу, на багажных полках лежали дети и молодые женщины, над сиденьями рядами торчали черные головы тех, кто смог устроиться на сидячие места. Сидели по четверо, так плотно, что не пошевелиться. Им ничего не оставалось, только справлять нужду на глазах у всех.

— Ну мужики ладно, а женщинам как?

— Надо денег дать тем парням.

— Денег?

— Ага! Это у них бизнес такой.

Я покосился на предводителя шайки, захватившей уборную. Ему, похоже, надоело торчать в уборной. Он оценивающе посмотрел на четырех девчонок, потом на мамашу, кормившую молоком младенца. Девчонки с невинным видом отвернулись, и он перевел взгляд на сестру. Мне это не понравилось, я постарался как-то загородить ее собой. Боялся за ее красоту.

Главарь злобно уставился на меня, и я опустил глаза. Он громко крикнул:

— Уборная! Один заход — двадцать юаней! Есть желающие?

Двадцать юаней… если перевести в иены, получится примерно триста иен. Сумасшедшие деньги! На фабрике я получал один юань за день работы.

— Вы что, с ума сошли? — набравшись смелости, запротестовала девчонка, которая ела мандарин.

— Не хочешь — не надо. Заставлять не будем.

— Я не могу больше терпеть. Мне что теперь, умереть из-за вас?

— Твое дело — умирай, — сказал, как плюнул, главарь и захлопнул за собой дверь в уборную.

Не знаю, чем они там втроем занимались, но в любом случае в тесной уборной было попросторнее, чем в забитом телами проходе.

— Хотела бы я оказаться на его месте, — проговорила сестра, поглядывая на младенца, уснувшего на руках у матери. — Дуй себе в подгузник, посасывай мамино молочко и ни о чем не думай.

Лицо у сестры было бледное, под глазами темные тени. Ничего удивительного. До того как сесть на поезд, мы два дня стоя тряслись в автобусе. Силы были на исходе. Я подставил ей плечо, сказал, чтобы попробовала вздремнуть.

Сколько прошло времени — не знаю. В окно, за торчавшими головами, я видел, как садилось солнце. Люди стояли и молчали, покачиваясь вместе с вагоном. Сестра открыла глаза.

— Сколько еще до Чунцина?

Я не мог ответить — у меня не было часов. Однозубый мужичонка тут как тут:

— Еще часа два. Там тоже знаешь какая толпа. Опять полезут. Что поезд, резиновый, что ли?

— А что делать-то? Куда им деваться? В деревне сидеть? Зубами от голода щелкать и думать, будет завтра что пожрать или нет? Ждать у моря погоды? Уж лучше здесь, — заявил прыщавый.

Я думал так же. В поезде, конечно, был ад, зато впереди новая жизнь — большой город. Свобода. Заработаешь денег — и свободен. А в деревне как их заработать? Правда, Цзянь Пину захотелось еще больше свободы, свободы в другой стране, и он погиб. Но набившиеся в поезд люди, оказавшись в таких диких условиях, все равно были готовы на все, лишь бы не возвращаться в деревню.

Я вдруг услышал журчание. Ехавшие с нами деревенские девчонки смущенно хихикали. Одна, взятая подружками в кольцо, справляла нужду в ту самую банку, из которой пила чай.

— Вот и «Нескафе» пригодилось, — засмеялась сестра.

— Ты как?

Сестра повернула бледное личико к окну, в которое был виден кусочек неба. Я понял, что ей приспичило, и, не зная, как поступить, посмотрел на закрытую дверь уборной.

— Хочешь?

— Ну нет! Двадцать юаней! С ума сойти. Нам еще столько ехать… Мы так все деньги потратим. А эти гады на нас будут наживаться, — проговорила она, стиснув зубы.

— И что делать?

— На пол будем.

Ничего другого не остается, подумал я, глядя в потолок. Уже темнело, но горела всего одна желтая лампочка. В сумерках особо никто и не заметит. Сестра тихонько пустила струю. Чтобы отвлечь от нее внимание, я обратился к стоявшему у меня за спиной беззубому:

— А в Чунцине можно что-нибудь поесть купить и воды?

— Ну ты даешь! — хмыкнул мужичонка. — Как ты потом в поезд влезешь? Поэтому все с собой что-нибудь взяли.

— А попить никто не даст?

— Дам, — услышал я и с надеждой обернулся. Мужик в залатанной маоцзэдуновке встряхнул грязную пластиковую бутылку, наполненную водой. — Десять юаней.

— Что так дорого?

— Тогда гуляй. От себя, можно сказать, отрываю, а он еще ломается!

— Десять — за двоих! — отрезала сестра. Я с удивлением посмотрел на нее.

— Ладно, пейте. Черт с вами!

Услышав, как мы договариваемся, стоявшая в конце прохода женщина протянула нам крошечный мандарин:

— Купите и у меня за десятку!

— Водички попьем и подумаем, — холодно ответила сестра.

Женщина цокнула языком.

«Бедняжка, — подумал я о сестре, — пришлось справлять нужду на людях». Но похоже, ей уже было все равно — она сделала безразличное лицо, глаза ее сверкнул и. Взяв бутылку, сестра стала пить, задрав голову и показывая белое горло. Напившись, передала бутылку мне и шепнула:

— Мне хватит. Пей, не стесняйся. За десять-то юаней.

— Правильно.

Удивительно! Сестра менялась прямо на глазах. Я поднес бутылку ко рту — вода оказалась теплой и отдавала ржавчиной. Но у меня целых полдня во рту не было ни капли. Я пил и не мог остановиться. Пока не услышал злобный крик:

— Стой! Хватит!

Но я притворился дурачком:

— В чем дело? Это моя вода.

Вокруг засмеялись:

— Ну и продавец!

— Деньги давай! Быстро!

Я достал из кармана нашу наличность — перетянутую резинкой пачку бумажек. Народ сразу оживился, шум поднялся такой, что по ушам ударило. Конечно, мне не хотелось светить деньги перед чужими, но что тут сделаешь, когда стиснули со всех сторон?

Вытянув шеи, все уставились на мои руки. Я перебирал деньги дрожащими пальцами и никак не мог отсчитать десять юаней. Дело не только в том, что на меня смотрели столько людей, — в деревне мне ни разу не приходилось отдавать кому-то такую кучу денег. Сестра громко сглотнула. Видно, ей тоже было не по себе.

За несколько глотков воды — такие деньги! У меня это не укладывалось в голове. Еще неизвестно, откуда он ее взял, эту воду. Может, из лужи. Ну что за люди! Но мы получили хороший урок. Потому что это было только начало. Мы ехали в большой город, где нам предстояло увидеть и услышать много удивительного. Я до сих пор помню, как, попав в Японию, выходил из себя, видя, как люди без раздумий и сожалений бросают деньги на ветер. Мне хотелось крикнуть им: «Что вы делаете, черт побери?!»

Я отсчитал десять бумажек по одному юаню, и, пройдя через несколько рук, деньги в конце концов дошли до продавца воды. Он с ненавистью выкрикнул:

— Ишь ты, деревенщина! Разбогатели! Сволочь! Надо было с тебя больше содрать!

Женщина, которая пыталась сплавить нам свой мандарин, тут же стала насмехаться над ним:

— Ну ты и жлоб! Чего набросился на парня? Кто же так торгует? По котелку себе постучи, совсем не варит. Может, лучше соображать станешь.

Все захохотали.

— А эта парочка неплохо запаслась! Юаней пятьсот, наверное, — объявил на весь вагон Однозубый.

Народ одобрительно загудел. Те самые четыре девчонки уставились на нас, открыв рты.

— Послушай, ну что ты болтаешь? — сказал я, но Однозубый только хмыкнул и поглядел на меня как на идиота.

— Жизни не знаешь. Ну кто так делает? Деньги надо было по разным карманам распихать. И никому не показывать.

Вот-вот. Люди вокруг — их это совершенно не касалось — согласно закивали. А Однозубый продолжал издеваться:

— Сразу видно, из деревни. Ты вообще о кошельках слышал? В деревне невест не хватает? В город решил податься?

— Сам ты деревенщина! Олух! Ты хоть моешься когда-нибудь? Ванну когда-нибудь видел? Может, у вас дома уборная прямо на полу? И убери свою грязную лапу с моей задницы! — набросилась на Однозубого сестра.

По вагону прокатилась волна хохота. Однозубый сделался красный, как свекла, и опустил голову.

— Здорово ты ему врезала, Мэйкунь. — Я сжал сестре руку.

— Нельзя давать им спуску, Чжэчжун! Скоро они перед нами стелиться будут. Мы станем звездами, все будут нами восхищаться. Разбогатеем.

Сестра говорила уверенно и для большей убедительности ткнула меня локтем в бок.

Сестра у меня была сообразительная, с сильным характером. Я за ней был как за каменной стеной. Но Мэйкунь больше нет. А я оказался один в незнакомой стране. В Японии. Поймите, как я растерялся, как тяжело мне пришлось.

— Ну так вы берете мандарин или нет? — послышался голос женщины, устроившей выговор продавцу воды.

— Нет, пока не надо.

— Горло пересохнет — скажите. У меня много.

— Спасибо.

— А пирожков не хотите? — послышалось в другом конце вагона. — Десятка штука. Попили, а теперь, может, закусите? Проголодались, наверное.

От слова «пирожок» у меня громко заурчало в животе. Стоявшие рядом засмеялись. Один дядька средних лет, обернувшись, с насмешкой произнес:

— Ого! Запел, запел живот. Жрать просит.

После путешествия в переполненном автобусе мы с сестрой собирались закусить и немного отдохнуть на станции, однако, увидев толпу, поняли, что об этом нечего и думать. Поэтому мы не пили и не ели двое суток. Все смотрели на нас. Сестра держалась совершенно спокойно, не показывая вида, что голодна. Парень с пирожками заголосил во все горло:

— Вкусные, из просяной муки! Мамаша испекла. Она у меня мастерица по этой части. Сахара и фасолевой начинки не жалеет. Вам на двоих десяток в самый раз будет. За девяносто юаней уступлю.

Я горько усмехнулся. Девяносто юаней — столько я зарабатывал за три месяца. Оказывается, весь мой труд стоит десяток пирожков. Это уже слишком!

— Ты что?! Я два пирожка за пять цзао брал. А здесь в тридцать раз!

В одном юане — десять цзао. Пять цзао — примерно десять иен. Парень молчал, возразить было нечего. Пассажиры гудели, с удовольствием следя за нашими переговорами. Еще бы! Не каждый день увидишь чудаков, севших в поезд без еды, без воды, зато с полными карманами денег.

— У тебя совесть есть? Спекулянт! Видишь, что мы голодные? Нажиться хочешь? — запротестовал я.

Вдруг все притихли, и я услышал сзади низкий голос:

— Ничего не поделаешь, старичок. Проголодался — надо платить. Иначе ничего не получишь. Ты покупаешь, он продает и на этом зарабатывает. Отношения спроса и предложения. Капитализм.

Это был тот самый полууголовный элемент. Посидел в уборной и вздумал меня поучить. Скотина! Я был вне себя. Стоявшая на соединительной гармошке между вагонами сильно накрашенная женщина лет двадцати восьми — тридцати, поддакнув этому типу, насмешливо хихикнула. Она крепко вцепилась в руку пристроившегося рядом парня, так и липла к нему.

— Ты не покупаешь — другой покупатель найдется. Дай-ка мне пять штук. Тридцать юаней.

— Сорок пять.

— Тридцать пять.

— Сорок два.

— Тридцать семь.

Они быстро договорились через мою голову. Продавец скорчил недовольную физиономию, но в конце концов согласился. Не теряя времени даром, женщина достала из пластикового пакета золотистые пирожки и разделила их с парнем. Пирожки в самом деле выглядели аппетитно, хотя, как мне показалось, порядком пострадали в давке. Мой живот снова запел свою песню. Сестра молча смотрела в пол.

— А в сортир никто не хочет? Двадцать юаней. Не хотите? Ну ссыте на пол, — подал голос «хозяин» уборной.

Выждав время, он снова открыл свою лавочку. Женщина с младенцем на руках быстро подняла руку. За ней — одна девчонка из четверки. Женщина передала ребенка мужу, он вручил ей деньги. Девчонка тоже достала деньги из кармана. Не иначе последние, но не могла же она наложить кучу прямо на виду у всех! Обе стали проталкиваться к уборной. Получив дань, бандит дал им по клочку бумаги.

— Нате, подотритесь! Глядите, чтоб чисто было. Там, между прочим, люди едут.

Из уборной вышли его дружки. Оба — копия главаря. Под пиджаками свитера, длинные шарфы, отличавшиеся только цветом. У одного черные солнечные очки. Короче, «шестерки». Все трое на вид — моего возраста. Женщины вышли из уборной, и туда потянулись сразу еще несколько человек. Я сунул сестре деньги.

— Ты тоже иди.

Она скривилась — как это все противно! — но все-таки двинулась по проходу сквозь тесный строй пассажиров.

«Как бы этот бандит к ней не привязался», — с тревогой думал я, глядя ей вслед.

— Ты откуда будешь? — остановил он сестру, и та стала что-то объяснять, показывая на меня.

Слов я не расслышал. Бандит бросил на меня быстрый взгляд и засмеялся, показывая белые зубы:

— Брат, значит?

Я разозлился, опустил взгляд.

— Не закипай! Это же привилегированный класс, — шепнул мне прыщавый парень.

— Привилегированный?

— Ага! Привилегированный класс. Сортиры приватизировали. Капитализм называется! Смех один. Болваны, пляшут под дудку Дэн Сяопина. Вот я еду в Гуанчжоу поступать в педагогический институт. А эти даже писать не умеют. Мусор!

— Может, они и мусор, но в уборную к ним пойдешь.

— Ни за что! Сдохну, а не пойду. Ни гроша от меня не получат.

«Что ж я теперь, как и ты, в целлофановый пакет должен?» — хотел сказать я, но промолчал. Тогда я смотрел на вещи, как ребенок. Думал, на свете есть разные люди. А как все на самом деле устроено, я в первый раз понял в том самом поезде. Ведь до той поездки, кроме своей деревни, где жило всего четыреста человек, я ничего не знал и не видел. Спасибо прыщавому и бандиту: научили, что такое капитализм.

— Теперь ты. Пойдешь? — предложила сестра, возвращаясь на место.

— Потерплю пока. Может, эти гады еще сойдут до Гуанчжоу.

Сестра покачала головой:

— Нет. Они как раз туда и едут. Кстати, оказались не такие плохие, как мы думали. Я хотела им заплатить, а он говорит: «Не надо». Ничего не взял. И с тебя ничего не возьмет.

— Почему это?

Возмущенный, я схватил ее за плечо. Она мягко освободилась от моей хватки.

— Потому что я ему понравилась.

— Ты с ним смеялась, — отрезал я.

Сестра посмотрела на меня с сожалением:

— Что ты такое говоришь? Чтобы выжить, мы должны пользоваться всем, чем только можно. Любой возможностью. Мы же взяли деньги на свадьбу.

Я совсем запутался и принялся разглядывать потолок вагона. Мы с сестрой были как одно целое, но при этом она думала не так, как я. Почему-то это меня ранило.

Вагон резко дернулся, пассажиры едва устояли на ногах. Состав вдруг резко сбросил скорость. В окнах поплыли освещенные высокие здания, телеграфные столбы. Город! — возбужденно подумал я. Поезд прибыл в Нунции. Чунцин! Чунцин! По вагону пронесся ропот, в котором смешались надежда и тревога.

За спиной раздался голос Однозубого, затихшего после того, как Мэйкунь его осадила:

— Вы вроде без билетов едете? Я видел, как вы вместе с другими пролезли. — Он помахал розовым билетом у меня перед носом. — Всех, кто без билета, ссадят — и в тюрьму.

Сестра испуганно посмотрела на меня. Тем временем состав подкатил к платформе. Чунцин — город большой, отсюда отправляются поезда на юг, и нам, скорее всего, предстояло выдержать штурм крестьян, добиравшихся в Чунцин разными путями. Они уже стоят на платформе сплошной стеной, думал я.

Расталкивая пассажиров, ко мне подошел «хозяин» уборной. В руке у него была толстая дубинка. Я понял, что он никого больше не собирается пускать в наш вагон. Ни единого человека. Он протянул мне дубинку со словами:

— Держи! Поможешь!

Делать нечего, я пошел за ним. В этот момент неожиданно открылась дверь. На платформе не было ни души. Я не знал, что и думать, и тут передо мной возник железнодорожник, а вместе с ним — охранник с пистолетом в руке. Я растерянно опустил дубинку.

— Проверка билетов. Приготовьте проездные документы. Безбилетные — на выход.

Все подняли над головой розовые билеты. Из всей толпы, ехавшей в вагоне, билетов не было только у нас с сестрой. Мы опустили головы.

— Вы без билетов? — услышал я вопрос охранника и открыл было рот, чтобы объяснить, как так получилось, но наш мафиози жестом остановил меня:

— Он заплатит сколько нужно.

Охранник тут же шепнул что-то стоявшему рядом железнодорожнику. Скорчив суровую физиономию, тот объявил:

— До Гуанчжоу — двести.

Полный беспредел! По закону один билет до Гуанчжоу стоил юаней тридцать. Разницу охранник и железнодорожник решили поделить.

— Поторгуйся с ними! — послышался из глубины вагона голос Прыщавого.

Я набрался смелости и начал торговаться:

— Двести за двоих.

— Давайте на выход! — Железнодорожник отрицательно тряхнул головой. — Вы арестованы за безбилетный проезд.

Охранник наставил на меня пистолет. В отчаянии я поднял цену:

— Триста за двоих!

— Четыреста!

— Но вы же совсем ничего не сбросили! Давайте хотя бы за триста пятьдесят!

Железнодорожник и охранник опять пошептались. Я с дрожью ждал, что они решат. Наконец железнодорожник с важным видом кивнул. Я вытащил из кармана деньги, он взамен сунул мне в ладонь билеты — два клочка тонкой бумаги — и закрыл дверь.

И мы поехали дальше, в Гуанчжоу, покупая по дороге что-нибудь у пассажиров, чтобы утолить голод и жажду. Руки мои больше не дрожали, когда я у всех на глазах отсчитывал деньги. От нашего богатства осталось всего ничего. Было жалко до слез. Почему мы ничего не взяли с собой в дорогу? Как я не сообразил? Тогда не пришлось бы тратить сестрин свадебный подарок. Каким же простаком я был! И представить не мог, что в города рвется такая масса народу. Это стало для меня уроком. В Гуанчжоу мы приехали с сотней юаней в кармане. Было пятьсот, осталось сто.

Однако я окончательно уяснил для себя одну вещь: есть деньги — можно жить. Я усвоил этот урок от того самого бандита, хотя он и не собирался меня учить. Это долгое жестокое путешествие показало мне, деревенщине, что любые средства хороши. В битком набитом вагоне я понял, что такое спрос и предложение.

Выходит, деньги — самое главное, а все остальное — ерунда. Но это же страшно! Что делать тогда крестьянам, которые денег почти не видят? Деньги в поле не растут, сколько горы ни ровняй, в земле ни ковыряйся. В лучшем случае на прокорм хватит. Но это еще счастливчики, у кого есть поля. А у безземельных, хочешь не хочешь, одна дорога — на заработки.

В Китае в деревнях — двести семьдесят миллионов человек, но только сто миллионов живут за счет земли. На остальных — а это сто семьдесят миллионов — ее не хватает. Из них миллионов девяносто работают в местной промышленности, и восьмидесяти миллионам приходится искать счастья в больших городах. Наплыв этой лишней рабочей силы называли тогда в Китае «Слепым потоком». Потом, правда, переименовали в «Народное течение». Хотя «Слепой поток», мне кажется, больше подходит — люди бредут в потемках на маячащий впереди лучик света. Так светят деньги.

Обо всем этом я узнал от прыщавого малого, простоявшего у меня за спиной всю дорогу до Гуанчжоу. Скучно было просто так стоять, вот он и взялся растолковывать мне, что к чему. Звали его Дун Чжэнь. Высокий, худой как щепка; одежда на нем висела как на вешалке. Лицо усыпано гнойными прыщами. Двадцать лет, на три года моложе меня. В общем, урод, но башковитый. Про все знал. Он был родом из небольшого городка на границе с Тибетским автономным округом. Добирался оттуда с пересадками в Гуанчжоу, в педагогический институт.

— Вот ты знаешь, сколько народу двинется из Сычуани в Гуанчжоу после Нового года? — спросил он меня.

Я покачал головой. У нас в деревне четыреста человек. Я и представить не мог, когда много людей. Например, сказали бы мне: вся Сычуань. А сколько это? Я даже карту никогда не видел.

— Понятия не имею.

— Примерно девятьсот тысяч.

— И куда они все рванут?

— Туда же, куда и ты. В Гуанчжоу. И в дельту Чжуцзян.[34]

Девятьсот тысяч в один город! Как же там найти работу? Я проделал такой путь на автобусе, по железной дороге, но совершенно не представлял, что такое большой город.

— А там никто не помогает приезжим устроиться на работу?

Дун Чжэнь хмыкнул:

— Дурак! Кто тебе помогать будет? Все сам, только сам.

Услышав эти слова, я совсем пал духом. Я считал себя довольно умным и сообразительным, хотя не имел ни образования, ни опыта — ведь до отъезда из деревни я только пас коз да вязал соломенные шляпы на фабрике. На какую работу меня могли взять в городе? Вспомнив, что Цзянь Пин работал на стройке, я спросил Дун Чжэня:

— Может, мне на стройку?

— На стройке каждый может работать. Желающих хоть отбавляй, — сказал Дун Чжэнь, сделав глоток из фляги с водой. Увидев мой завистливый взгляд, предложил: — Хочешь хлебнуть?

Вода пахла болотом, но я все равно был ему благодарен. Вот человек! Денег не попросил. Из всего вагона один Дун Чжэнь ехал поступать в институт. Раньше я думал: раз интеллигенция — значит, должен смотреть на крестьян сверху вниз. Но Дун Чжэнь был совсем не такой — искренний и добрый.

— В городе наверняка есть места, где набирают рабочих, — продолжал он. — Отправляйся туда и жди. Я слышал, в первую очередь берут тех, кто приходит со своей лопатой или с каким-нибудь инструментом.

— А моя сестренка? Для нее найдется работа?

— Можно устроиться няней к ребенку, уборщицей, в больницу белье стирать, в прачечную, в морг, покойников к похоронам готовить. Еще в крематорий или чай кому-нибудь подавать. Но это все малоценная работа, платят мало.

— Откуда ты все знаешь?

— Ну ты скажешь! — рассмеялся Дун Чжэнь, показывая розовые десны. — Это всем известно. Только ты один не в курсе. Ничего! Тебе расскажут. Народ у нас разговорчивый. У вас в деревне наверняка кто-нибудь ездил на заработки. Или тебя там за своего не считают?

Сам не знаю, отчего я разозлился. В деревне с нами мало кто разговаривал. И не только потому, что наша семья — голь перекатная. Еще из-за деда, который пророчил всякие беды, и из-за того случая — в деревне болтали, что у нас брат убил брата. Со мной водил дружбу только Цзянь Пин. Который утонул. Мои раздумья прервал Дун Чжэнь — многозначительно шепнул мне на ухо:

— Мне кажется, твою сестру вряд ли устроит такая работа, про которую я говорил.

Я обернулся. Мэйкунь рядом не было. Она стояла возле настежь распахнутой двери уборной и о чем-то дружелюбно болтала с бандитской троицей. Они все вдруг засмеялись. Над чем это, интересно? Пассажиры, как по команде, повернули головы к уборной. Мэйкунь смотрела на вожака снизу вверх. Неужели она с ним кокетничает?! Мне стало тошно.

Дун Чжэнь ткнул меня в бок:

— Глянь! Сестра твоя вроде поладила с этими типами.

— Да ничего подобного! Представление разыгрывает, чтобы деньги за уборную не платить.

— Здорово у нее получается. Натурально. Смотри-ка, она его шлепнула.

Сестра, над чем-то смеясь, похлопала бандита по руке. Тот скорчил шутливую гримасу, притворяясь, что ему больно.

— Ладно, бог с ними!

Дун Чжэнь заметил, что злюсь, но продолжал насмехаться:

— Ты так переживаешь, будто вы не брат с сестрой, а любовники.

Я сделался красный как рак. Потому что Дун Чжэнь попал в точку. Стыдно признаться, но Мэйкунь в самом деле мне очень нравилась. На фабрике, где плели соломенные шляпы, кроме парней, работали и молоденькие девчонки, человек десять. Они так и липли ко мне, все время старались заговорить, но не вызывали у меня никакого интереса. Ни одна сестре и в подметки не годилась.

— Как бы она не смоталась вместе с этим гангстером.

— Мэйкунь не такая дура.

Я и подумать не мог, что все получится так, как сказал Дун Чжэнь. Когда поезд прибыл на вокзал Гуанчжоу, Мэйкунь спрыгнула на платформу и с сияющим видом заявила:

— Не возражаешь, если мы здесь расстанемся?

Я не поверил своим ушам:

— Ты серьезно?

— Да! Я уже нашла работу, — гордо заявила она.

— Какую? Где?

— В первоклассной гостинице буду работать.

Преодолевая накопившуюся за двое суток усталость, я, споткнувшись, спустился на платформу.

— Парни обещали меня устроить, так что я еду с ними. — Сестра кивнула туда, где стояли ее новые знакомые.

Я направился к ним и сердито обратился к тому, который в Чунцине сунул мне в руки дубину:

— Куда вы тащите мою сестру?

— А!.. Чжэчжун? Я — Цзиньлун. Твоя сестра сказала, что ищет работу, и я ей предложил. Гостиница «Белый лебедь». Место завидное, желающих хоть отбавляй. Так что, считай, повезло сестре, — проговорил Цзиньлун, неторопливо поправляя белый шарф на шее.

— И где же этот «Белый лебедь»?

— Где остров Шамянь, там раньше был иностранный квартал. Гостиница — супер.

— Шамянь?

Цзиньлун обернулся на своих дружков и расхохотался:

— Ну ты даешь! Ничему тебя в твоей деревне не научили.

Мэйкунь тоже засмеялась надо мной. Так вот оно в чем дело! Сестра злилась на меня, что я, ничего заранее не узнав, потащил ее в поезд, истратил почти четыреста юаней. Выходя из себя, я схватил ее за плечо.

— Ты хоть понимаешь, во что можешь вляпаться?! Ведь они же бандиты! Первоклассная гостиница!.. Вранье! Вдруг это приманка, чтобы из тебя проститутку сделать!

Видя, что сестра заколебалась, Цзиньлун с раздражением заявил, почесывая переносицу:

— Никакого вранья. Шеф-повар в гостинице — мой приятель. Так что как скажем, так и будет. Потом можешь сам туда съездить, раз не веришь.

После этих слов Мэйкунь протянула руку.

— Дай половину оставшихся денег.

Что мне оставалось делать? Я отсчитал ей пятьдесят юаней. Сунув деньги в карман, Мэйкунь радостно взглянула на меня:

— Приезжай меня навестить.

Держа в руке небольшой пакет с пожитками, сестра вслед за Цзиньлуном и его бандой вышла из ворот вокзала. Я должен был защищать сестру, а получилось, что вроде как сам стал от нее зависеть. Я застыл на месте, чувство было такое, будто лишился руки. Уставшие от долгого переезда крестьяне пинали меня как мяч, торопясь к выходу.

— Ничего себе! Однако твоя сестра времени даром не теряла, — раздался голос Дун Чжэня, видевшего все, что произошло.

— Вот черт! — еле слышно выдавил я из себя.

Дун Чжэнь сочувственно посмотрел на меня:

— Ладно, не горюй. Ничего не поделаешь. Придется одному с самого начала.

Из деревни в город на заработки люди обычно не ехали в одиночку. В компании легче искать работу, можно временно устроиться у кого-нибудь из односельчан. У меня вместо приятелей была сестра. Стыдно признаться, но, когда она меня бросила, я совсем растерялся и окончательно перестал понимать, что буду делать в этом Гуанчжоу.

— Купи где-нибудь лопату.

Дав мне совет, Дун Чжэнь нырнул в людской поток и стал прокладывать дорогу, работая костлявыми плечами. Немного придя в себя, я заметил, что насквозь промок от пота. В начале февраля в Гуанчжоу было уже жарко. Юг все-таки, совсем не то что Сычуань. Сняв теплую куртку и надетую под нее фуфайку, из-за которых я был похож на мешок с мукой, я сквозь толпу направился к выходу.

Привокзальную площадь заливали яркие солнечные лучи. Было, наверное, градусов двадцать. У нас в деревне такое тепло наступает только в июне. Я обалдело оглядывался по сторонам. Площадь так и бурлила народом. Тысячи крестьян, добравшихся до Гуанчжоу из внутренних районов, сидели прямо на асфальте, не зная, куда податься. С опаленными солнцем бурыми лицами, исхудавшие от постоянного недоедания, в бедной грубой одежде, эти люди устроились на привезенных с собой тюфяках и чугунках. Здесь же сидели и женщины с детьми.

Куда ни подашься — везде надо бороться за жизнь, думал я. Не отпихнешь кого-нибудь — не выживешь. Сестра тут же завела знакомство и перескочила через первый барьер. А смогу ли я выбраться из этого месива? У меня начала кружиться голова, но я вспомнил слова Дун Чжэня: «Купи лопату и двигай на рынок, где набирают рабочих».

Оставив вокзал за спиной, я зашагал по широкой улице. Мимо проезжали автобусы, грузовики, легковушки, мотоциклы. Я таких раньше не видел, все марки незнакомые. Люди вокруг уверенные, модно одетые. Меня поразили дома — большие, высокие, не дома, а дворцы. Солнце, отражаясь в оконных стеклах, слепило глаза. Я совсем растерялся: как же перейти улицу? Какая-то старуха, посмотрев на меня как на полного дурака, показала на пешеходный мостик. Вместе с толпой я перешел по нему на другую сторону; колени дрожали от усталости и голода. Но дело было не только в этом. Город раздавил меня. Я растерялся — была сестра, а теперь я совсем один. В то же время меня разбирала злость. Получилось, что Мэйкунь меня предала.

Неожиданно передо мной возник полицейский. Помня, как получилось на вокзале в Чунцине, я сразу сунул ему пять юаней и спросил:

— Я ищу, где нанимают рабочих. Как туда пройти?

Быстро сунув деньги в карман, полицейский что-то пробурчал, но я не понял ни слова. Он говорил на кантонском диалекте. Я растерялся. Забыл, что в Китае много диалектов. «Рынок для рабочих! Рынок для рабочих!» — прокричал я несколько раз и, не зная, что сделать, чтобы он меня понял, изобразил, как копают лопатой землю, но полицейский лишь махнул рукой в сторону привокзальной площади.

Тут до меня дошло. Крестьяне, скопившиеся на площади, сидели не просто так. Они дожидались работы. Видно, на вокзал приезжали вербовщики и выбирали тех, кто нужен. Возвращаться туда я не хотел. Народу слишком много, чудо, если тебя выберут. Пока я буду там торчать, кончатся последние деньги, и останется только идти побираться. Но я так не могу, мне надо двигаться вперед. Такой я человек. Не по мне это — сидеть и ждать непонятно чего.

Люди приехали из деревни, ночуют прямо на улице и ждут работы. Прямо как мои земляки, которые так же молятся о дожде. Все ждут милости от неба, от которого зависят их судьбы. Я твердо решил: надо действовать по-другому, искать заработок самому, отколоться от толпы, устроившей лагерь на привокзальной площади. С этими мыслями я решительно зашагал вдоль улицы, по которой катили машины и мотоциклы.

Через некоторое время я оказался в спокойном квартале, где не было такого движения и шума. Засаженная платанами аллея уходила вперед насколько хватало глаз. По обе стороны теснились старые, похожие друг на друга дома. Краска на них облупилась, у всех были узкие фасады, на окнах второго этажа — двустворчатые деревянные ставни. Такие светлые легкие дома строили только на юге, в наших краях таких не увидишь. Шагая по аллее, я воображал себя жителем Гуанчжоу. Теплая зима, кругом зелень — я уже живу в этом ярком, цветущем городе.

Я всегда страшно завидовал тем, кто живет на побережье. Только там у нас богатые. Чем дальше я шел по аллее, тем ближе становился мне этот город, тем больше открывался передо мной. Постепенно ко мне возвращалось мужество. Я — молодой, здоровый парень. Симпатичный и совсем не дурак. А раз так, значит, мне по силам добиться успеха в этом городе, жить в таком же красивом доме. И это не сон. Главное — получить шанс, тогда я горы сверну. Все сам, только сам. Правильно сказал Дун Чжэнь, думал я с улыбкой.

Я несколько раз сворачивал в переулки, пока не очутился в оживленном квартале, где было много нарядной публики. Девушки с длинными волосами лакомились на ходу мороженым. Парни в облегающих джинсах. Остановившись перед витриной, в которой переливались золотые цепочки и ожерелья, я загляделся на магазин, торговавший модными костюмами и рубашками. Товар был выставлен прямо на улице, и молодые ребята стояли у прилавков, выбирая что-то для себя. Тут же, у входа в ресторан — видно было, что он помещался в этом старом здании уже очень давно, — в садке плавали толстые рыбины и огромные креветки. В ресторане сидели люди и поедали жареное мясо и рыбу. Еда была такой красивой и аппетитной! Посадили б меня за стол, я бы умял все, что приготовил ихний повар.

Солнце садилось. Город высасывал из меня силы, я тяжело опустился на бордюр. Очень хотелось пить и есть, но тратить деньги просто так я не мог. Оставалось всего пятьдесят юаней, из них пятерки я уже лишился. Проезжавший мимо на велосипеде мальчишка бросил на дорогу бутылку. Я быстро схватил ее и допил остатки газировки. Как я потом узнал, это оказалась кока-кола. Там и было-то всего несколько капель, но я никогда не забуду этот необыкновенный вкус — как у сладкого лекарства. Я налил в бутылку водопроводной воды и пил, пока на языке не осталось ни капли сладости.

Я должен найти работу, чтобы каждый день пить такие чудесные напитки, сколько влезет, чтобы купить джинсы в том самом магазине, мимо которого проходил. Чтобы объедаться в ресторанах, жить в красивом доме, из тех, что я видел. Решение принято — я встал и пошел дальше. Скоро показалась строительная площадка. В работе, похоже, был перерыв, несколько человек в перепачканной одежде сидели кружком, травили какие-то истории и смеялись. Я сразу понял, что это поденщики, и спросил у них, где можно устроиться на работу. Один из них ткнул в сторону грязным пальцем:

— Возвращайся на Чжуншань-авеню и двигай на восток. Дойдешь до большой реки. Это Чжуцзян. Там на берегу как раз что тебе нужно.

Я поблагодарил рабочего, и их компания снова вернулась к своему занятию. Схватив валявшуюся на земле лопату, я бросился наутек.

Я пошел куда сказали и скоро увидел тянувшееся вдоль дороги бетонное ограждение, за которым протекала широченная бурая река. Чжуцзян. На площадке уже собралось двадцать — тридцать человек. Они пришли за тем же, за чем и я, — за работой. Вокруг теснились бараки, из брошенных досок и мешков от цемента. В бараках ютились рабочие. Здесь же притулился ларек, где готовили какую-то еду. Маявшиеся от безделья люди устроились кружком и громко разговаривали. Кто-то устало сидел на корточках.

Я обратился к парню, который грыз семечки, выплевывая шелуху себе под ноги:

— Это здесь работу дают?

— Здесь, — отрубил он и с важным видом забросил в рот семечку.

Я заметил, с какой завистью он покосился на мою лопату, и, покрепче сжав черенок, задал еще вопрос:

— А тут что, очередь? За кем я буду?

— Надо раньше приходить, тогда, может, что-то и получишь. Но если хочешь — жди, я не против. В другом месте все равно ничего не найдешь.

В тот день парень работы не дождался, зато стал самым первым в очереди на следующий день. То есть система была такая: если сегодня ты мимо кассы — есть шанс, что тебя возьмут куда-нибудь завтра. Но в таком случае следующий день придется пропустить, потому что не сможешь занять очередь. Короче, и здесь надо пробиваться, работая локтями.

— А во сколько приходить?

— Тут тебе не железная дорога, расписания нет. Приезжает грузовик, набирают людей и — вперед! Будешь телиться — останешься ни с чем.

Я устроился в очередь за этим парнем, но и меня быстро сморило, и я заснул, сжимая в руках лопату. Так вымотался после дальней дороги.

Я проснулся от холода и громких голосов. Уже рассвело, надо мной простиралось голубое небо. К моему удивлению, я проспал на холодном бетоне до самого утра. Вскочив на ноги, я увидел, что на площадке у реки уже толпились несколько сот человек, ожидавших, когда появятся работодатели. Я протер глаза, глотнул воды из бутылки. В этот момент на площадку, не снижая скорости, въехал грузовик.

— Грузчики, землю таскать! На строительство моста! — прокричал стоявший в кузове человек. — Пятьдесят человек!

Взметнулся лес рук. Все бросились к грузовику, опережая друг друга. Человек в кузове замахал длинным шестом, чтобы сдержать напор толпы, и добавил:

— Только те, кто с лопатами и кирками!

Я рванулся вперед. Человек глянул на меня и мою лопату и, кивнув, повел подбородком: мол, полезай в кузов! Тут же, как по сигналу, окружавшие грузовик люди, толкаясь, стали карабкаться в кузов. Остановить их распорядителю было не под силу. Кузов затрясся, несколько человек свалились на землю. Давка была прямо как в поезде. Кузов набился под завязку, и грузовик тронулся, подскакивая на неровной дороге. Из него падали еще люди, но никому не было до этого дела. Я отчаянно прижимал лопату к груди: только бы не отобрали! Щеки холодил задувавший с реки утренний прохладный ветерок. Я получил еще один урок по правилам поведения: расталкивай всех, если хочешь попасть в грузовик. Первый опыт оказался удачным.

Я проработал на стройках три месяца. Работа была простая, но тяжелая. Утро начиналось с борьбы, чтобы «попасть в обойму», потом — если повезет — работа с семи до пяти вечера. Приходилось замешивать строительный раствор, таскать стальные балки. Я выкладывался полностью за семнадцать юаней в день. Кому этого казалось мало, могли после работы на стройке еще подработать — мести улицы, собирать утильсырье. Но мне хватало моего заработка. Ведь я получал в семнадцать раз больше, чем на фабрике, когда плел соломенные шляпы. В деревне мне такие деньги и не снились. Я был на седьмом небе.

Я начал копить и, чтобы не тратить лишнего, набрал на стройке разных деревяшек, обрезков полиэтилена и соорудил возле площадки, где по утрам набирали рабочих, крошечный шалаш из этого материала. Так что во сколько бы ни приехал грузовик, я тут же выскакивал из укрытия и становился в очередь одним из первых. Парни, с которыми я водил компанию, жили в таких же лачугах и были добры ко мне — делились со мной похлебкой из потрохов, угощали выпивкой. Но так вели себя одни сычуаньцы. Китайцы вообще доверяют только землякам, кто говорит на том же диалекте.

Накопив тысячу юаней, я решил бросить стройку. Надоело жить в шалаше — ни мытья, ни сортира. Выбираясь пройтись по улицам, я видел таких же парней, как я, гулявших с девчонками и наслаждавшихся жизнью. Это куда приятнее, чем горбатиться на стройке. Разве не так? Захотелось найти что-нибудь в городе, повеселее и полегче. Но для поденщиков выбора не было, их брали только на опасную, грязную и трудную работу. В этом Китай ничем не отличается от Японии. И я решил разыскать сестру, чтобы посоветоваться, как поступить дальше. Давно бы это сделать, но я все никак не мог ей простить, что она бросила меня тогда на вокзале.

Готовясь к встрече с сестрой, я купил на Чжуншань-авеню новую тенниску и джинсы. Не мог же я явиться к ней в старье. Зачем ей за меня краснеть? Тем более если работает в первоклассной гостинице.

Физический труд пошел мне на пользу — я загорел и здорово окреп. Хотелось верить, что сестра обрадуется хоть немного, увидев, что я возмужал и стал как настоящий городской житель. Еще у меня была мечта утереть нос Цзиньлуну, который увел у меня сестру. При этом я ни на минуту не забывал, какой он крепкий парень.

Жарким днем в начале июня я шел по Хуанша-авеню, вдоль реки Чжуцзян, к гостинице «Белый лебедь». В руке у меня был пакет, в котором лежала розовая маечка — подарок для Мэйкунь. Гостиница возвышалась на острове Шамянь со стороны реки. Высоченная, этажей тридцать, не меньше. Разглядывая белоснежное здание, я гордился за сестру, которая нашла такую замечательную работу. Но, оказавшись в окружении интуристов, сновавших туда-сюда, я стушевался и долго не решался приблизиться к главному входу. Там стояли четыре здоровяка в коричнево-малиновых мундирах и с подозрением косились на меня. С важным видом они встречали выходивших из такси гостей, провожали их до дверей, приветствовали по-английски возвращавшихся с прогулки иностранцев. К таким лучше не обращаться, подумал я и заговорил с парнем, который убирал газон, разбитый сбоку от вестибюля. Судя по его виду, он тоже был приезжим, как и я.

— Тут у вас должна работать девушка, зовут Чжан Мэйкунь. Не подскажете, как ее найти?

— Пойду спрошу, — ответил парень на пекинском диалекте. Видно, приехал с северо-востока.

Положив метелку, он ушел и долго не возвращался. Я смотрел на реку, игравшие на воде солнечные блики, и в душе росла тревога.

Наконец кто-то легонько хлопнул меня по плечу. Тот самый парень.

— Девушки с таким именем здесь нет, — проговорил он сочувственно. — Я попросил проверить одного человека, он здесь постоянно работает, и он сказал: нет такой.

Как же так? — потрясенно подумал я, хотя в глубине души ожидал чего-то в этом роде. Потому что за три месяца работы убедился на своей шкуре, что красивые обещания далеко не всегда выполняются. Ясно, что Цзиньлун обманул сестру. Я не знал, что думать: где она сейчас, что с ней? Что делать? Гуанчжоу, город-гигант, проглотил Мэйкунь. Я потерял ее из-за своего дурацкого упрямства. Неужели я больше не увижу Мэйкунь? По моему лицу потекли слезы.

— А вам не встречался здесь парень по имени Цзиньлун? Такой здоровяк, на гангстера похож. Он сказал, что знаком с вашим поваром.

— Как фамилия повара? Из какого он ресторана? Их здесь несколько.

Я покачал головой: не имею понятия.

— Повара здесь хорошо получают. Зачем им с гангстерами водиться?

Садовник пожал плечами, как бы говоря: «Что же ты таких вещей не знаешь?» — и вернулся к работе. Окончательно пав духом, я обогнул гостиницу и пошел прочь. Остров Шамянь, на котором она стояла, делит реку Чжуцзян на два рукава и лежит ближе к северному берегу. До освободительной революции на нем жили только иностранцы, ни один китаец не мог туда попасть. Сейчас там парк, открытый для всех. На Шамяне я был впервые. Через весь остров проходил широкий проспект, по обе стороны выстроились современные европейские здания. Посредине проспекта шла зеленая полоса, на которой ярко алели шалфей и гибискус. Дома были куда красивее тех маленьких, которые мне так сильно понравились в Гуанчжоу. Я даже мечтал поселиться когда-нибудь в таком доме. Как говорят, нет предела совершенству. Я вздохнул и, сев на скамейку, задумался. Меня мучила одна мысль: как разыскать Мэйкунь?

— Эй, ты! — прервал мои размышления чей-то надменный голос.

«Полицейский!» — подумал я с замиранием сердца. У меня не было ни временной регистрации, ни разрешения на работу. Передо мной стоял человек в темно-синем костюме. Как мне тогда представлялось, в таких должны ходить начальники. С виду довольно хилый, он говорил важно, держался так, будто у него была власть. Наверняка человек с положением. Угораздило же нарваться на такого!

Я решил прикинуться простачком:

— Я не делаю ничего плохого.

— Знаю. Поди сюда! — Человек схватил меня за руку и указал на черную машину, стоявшую у одного дома. — Залезай!

Бежать было некуда. Не выпуская руки, человек подвел меня к машине, большому «мерседесу». Водитель в солнечных очках встретил нас ухмылкой. Толкнув меня на заднее сиденье, человек в костюме устроился рядом с водителем и, обернувшись, сказал:

— Есть работенка. Но при условии, что будешь держать язык за зубами. Если не согласен, лучше сразу выходи.

— А что за работа?

— Увидишь, когда приедем. Не устраивает — свободен.

Конечно, я испугался, но выйти уже не мог. А вдруг это шанс изменить судьбу? Я был сыт стройкой по горло и в придачу лишился любимой сестры. Будь что будет! Я кивнул.

«Мерседес» поехал обратно к «Белому лебедю». Покинув гостиницу, я представить не мог, что так скоро туда вернусь. Машина подкатила к главному входу, швейцары, совсем недавно смотревшие на меня как на пустое место, подскочили и почтительно отворили дверцы. Увидев меня, они пооткрывали рты от удивления. Мне вдруг сделалось очень весело. Такое чувство! Где бы еще я его испытал? А что там, впереди, не так уж и важно.

Вслед за человеком в костюме я вошел в гостиницу. Впервые в жизни. В вестибюле было полно богатых, красиво одетых людей. Засмотревшись на них, я остановился, сопровождающий грубо потянул меня за руку. Мы вошли в лифт и поднялись на двадцать шестой этаж. Когда двери лифта открылись, мне стало как-то не по себе, я вдруг засомневался, потому что понял: выйди я из лифта — возврата к прошлой жизни уже не будет.

3

— Ну что застрял? Выходи! — нетерпеливо приказал человек в костюме.

— Знаете, я передумал. У меня даже документов никаких нет. Я решил вернуться обратно в деревню. Отпустите меня.

Не обращая внимания на мое нытье, человек, ни слова не говоря, схватил меня за обе руки и вытолкнул из лифта. Я никак не мог унять дрожь в коленках, чувствуя, что влип в какую-то нехорошую историю. Человек тащил меня за собой по тускло освещенному коридору, застеленному толстым бежевым ковром с узором из водяных лилий и сказочных птиц. На такой шикарный ковер даже наступать было страшно.

В коридоре мягко светились лампы, установленные через каждые несколько метров, откуда-то доносилась тихая красивая музыка. И очень приятно пахло. К напавшему на меня страху примешивались восхищение и покой. Поразительно! Останься я в деревне, так бы и умер, не зная, что на свете существуют такие замечательные места.

Человек в костюме постучал в дверь в самом конце коридора.

— Да? — послышался резкий женский голос, и дверь тут же открылась. Перед нами стояла молодая женщина в темно-синем костюме и с ярко накрашенными губами. — Входите! — приказала она.

Я боязливо огляделся вокруг и вздохнул с облегчением. В комнате находились еще три парня вроде меня. Наверное, попали сюда тем же путем. Явно чувствуя себя не в своей тарелке, они сидели на длинном диване, уставившись в телевизор.

Я пристроился рядом на самый краешек. Ребята тоже были приезжими. Достаточно посмотреть, как они одеты, чтобы понять. Как и я, они были подавлены тем, что увидели: незнакомые люди, шикарные апартаменты… С испугом ждали, что с ними будет.

— Жди здесь. — С этими словами человек в костюме исчез в соседней комнате и долго не выходил.

Женщина с напомаженным ртом за это время не произнесла ни слова и, как и мы, не отводила глаз от телеэкрана. Взгляд у нее был такой пронзительный, что она вполне могла оказаться офицером полиции или агентом какой-нибудь государственной службы. За три месяца, что я провел в Гуанчжоу, у меня выработался нюх на таких людей — начальников, умеющих командовать.

По телевизору показывали какую-то заваруху. Парни с залитыми кровью лицами что-то кричали, по улице ехали танки, люди метались, не зная, куда бежать. Настоящая гражданская война. Как я потом узнал, это были кадры событий на площади Тяньаньмэнь, которые произошли накануне. Я ничего не слышал о демонстрациях в Пекине и, не отрываясь, смотрел на экран, но женщина строго нахмурилась и нажала на пульт. Телевизор погас. Парни рядом со мной беспокойно переглядывались, стараясь не смотреть на нее.

Помещение, в котором мы сидели, легко могло вместить человек двадцать — тридцать. Не комната, а как это называется?.. Рококо? Шикарные кресла и диван, огромный телевизор. Даже барная стойка в углу. Шторы на большом окне были раздвинуты, открывая вид на широкую реку, блестевшую под лучами послеполуденного солнца. По реке шла баржа, от нее расходились волны, на которых качалась одинокая лодка. В комнате работал кондиционер, поэтому, несмотря на жару за окном, было в самый раз — прохладно и сухо.

Хотя женщина все время кидала в мою сторону недовольные взгляды, я поднялся с дивана и подошел к окну. Посмотрев направо, я увидел площадку, на которой ютились поденные рабочие и стоял мой шалаш. Все замызганное, грязное! Больше я туда не вернусь. Кто же разрешил устроить эту помойку в таком замечательном месте! Площадь Тяньаньмэнь осталась в далеком Пекине, и все, что там произошло, не имело ко мне никакого отношения.

В этот момент дверь в соседнюю комнату тихо отворилась. Оттуда высунулся человек в костюме и поманил меня пальцем:

— Заходи ты! Остальные свободны.

Парни встали и направились к двери. На их лицах облегчение было смешано с сожалением об упущенной возможности. Не подозревая о том, что меня ждет, я вошел в другую комнату. Посредине стояла огромная кровать, рядом — кресло, в котором сидела женщина и дымила сигаретой.

Невысокого роста, плотная, крепкая; волосы выкрашены в каштановый цвет, на носу большие очки в розовой оправе. На плечи наброшен алый халат. Эффектная. На вид ей было около сорока.

— Подойди, — проговорила она неожиданно мягко, знаком предлагая мне сесть на диванчик.

Человек в костюме незаметно куда-то исчез, и мы остались наедине. Женщина посмотрела на меня, ее глаза казались огромными за стеклами очков. «Что же теперь будет?» — подумал я, отвечая взглядом на ее взгляд.

— Ну, что ты обо мне думаешь? — спросила она.

— Не по себе мне как-то. Страшновато, — признался я.

— Все говорят одно и то же. — Скривившись, женщина встала и открыла маленький сейф, стоявший на полке сбоку от кровати. Когда она повернулась, я увидел в ее руке ложечку со щепоткой чая. Высыпав его в чайник, она налила кипятку. Ее большие руки двигались быстро и четко. Я сообразил, что меня хотят угостить чаем. — Это хороший чай.

По мне, так кока-кола куда лучше. Но я понимал, что хозяйку сердить — последнее дело, и закивал в знак согласия.

— Улон высшего сорта, — гордо продолжала женщина. — С моей плантации в Хунани. За год его собирают всего ничего. Вот сколько. — И показала руками. Примерно с футбольный мяч. Я никогда не пробовал такого чая. — Как тебя величать?

Она поднесла ко рту чашку и посмотрела на меня с видом купца, оценивающего товар. Ее глаза смотрели мягко и в то же время сурово. Мое сердце непроизвольно сжалось. Мне еще не доводилось встречаться с такими непонятными людьми.

— Чжан Чжэчжун.

— Так себе имя, конечно. А меня зовут Лоу Чжэнь. Я сочиняю песни. У меня такая работа.

Что это за работа — сочинять песни, — я не представлял, хотя даже мало в чем разбирающемуся деревенскому увальню, глядя на эти шикарные апартаменты, становилось понятно, что Лоу Чжэнь — женщина не простая. И вот эта сочинительница нанимает людей и собирает на улице парней вроде меня. Зачем ей это надо? А вдруг она связана с какой-нибудь шайкой преступников? У меня снова затряслись поджилки. Хотя, может, я зря так на нее…

— Я бы хотела, чтоб ты стал моим любовником, — проговорила она таким тоном, будто все эти дела ей уже страшно надоели.

— Любовником? Это как?

— Ты должен со мной переспать, — уточнила женщина, глядя мне в глаза. Я почувствовал, как мое лицо вспыхнуло.

— Я не могу.

— Можешь, — спокойно возразила она. — Я тебе хорошо заплачу. Ты же хочешь заработать? Иначе не приехал бы сюда.

— Да, конечно. Но я же за работу получаю. Должна быть работа.

— А это разве не работа? — Женщина, похоже, почувствовала, что сказала что-то не то, и смущенно засмеялась. Я так и не понял, из хорошей она семьи или нет.

— И сколько вы мне заплатите?

— Если получу удовольствие — сколько захочешь. Ну, как тебе предложение?

Я опешил, не зная, что сказать. В душе боролись два чувства: с одной стороны, внутри все восставало — проститутку из меня хотят сделать, да ни за что! С другой стороны, работа на стройке уже порядком надоела и возможность срубить денег влегкую выглядела очень заманчиво. Деньги застили мне глаза. Мою любимую сестру обманули, и ей наверняка приходится торговать собой. А теперь и я покатился по той же дорожке. Я медленно кивнул. Лоу Чжэнь довольно улыбнулась и подлила мне чаю.

По правде сказать, мне пришлось набраться мужества, чтобы решиться написать об этом. Я сомневался, писать или нет, потому что мои показания будут переданы высокочтимому господину судье, но все же решился воспользоваться случаем, чтобы оглянуться на прожитую жизнь. Очень прошу вас: не презирайте меня за то, что здесь написано.

Так Лоу Чжэнь, богачка не первой свежести, меня купила. Конечно, ей нужно было мое тело. Или она все-таки любила меня? Да, она говорила грубо, как приказывала, но в то же время глядела на меня, как на любимую собачку. Лоу Чжэнь сама сказала, что выбрала меня, потому что я больше других парней походил на ее идеал мужчины. Те сидели и смотрели телевизор, а я один стоял у окна, глядя на реку. Что-то во мне ее привлекло. Тогда я этого не заметил, но в комнате, куда привели нас четверых и приказали ждать, было двойное зеркало, через которое Лоу Чжэнь наблюдала за нами из своих апартаментов.

Я стал жить в номере Лоу Чжэнь. По ее приказу. Как я там жил! Видел и слышал такое, чего мне никогда не доводилось. Попробовал европейскую еду, узнал, как ее готовят. Докатился до завтрака в постель, до бассейна на крыше. Я вырос в горах и плавать не умел. Загорал на краю бассейна и посматривал на Лоу Чжэнь, мерившую бассейн из конца в конец превосходным кролем. Бассейн был только для членов клуба, в нем оттягивались богатые китайцы и иностранцы. Европейские женщины. Такие модные, привлекательные, не то что Лоу Чжэнь. Мне было стыдно появляться с ней.

Я выпивал: пиво и виски, бренди и вино. Лоу Чжэнь любила смотреть на видео американские фильмы, новости ее совершенно не интересовали. Мне хотелось узнать, что же произошло на площади Тяньаньмэнь, но газет Лоу Чжэнь не получала, и никакой информации я найти не мог. Как-то Лоу Чжэнь обмолвилась, что в молодости побывала в Америке. Тогда за границу из китайцев ездили только чиновники. Ну, может, еще студенты на стажировку. Как Лоу Чжэнь туда попала — большая загадка, но я вопросов не задавал, решив исполнять роль молодого любовника до конца. Жизнь в номере люкс «Белого лебедя» мне нравилась, и я был бы не против, чтобы она продолжалась и дальше. Это был настоящий рай.

Проблема в том, что Лоу Чжэнь была очень противная. Стоило мне только рот открыть, чтобы высказать мнение о чем-то, как она сразу начинала кричать и ругаться. Мне было категорически запрещено иметь свои мысли и тем более — произносить их вслух. В такие минуты я пасовал, хотелось сбежать от нее и пожить где-нибудь на свободе. Потому что мое жизненное пространство ограничивалось номером на двадцать шестом этаже и бассейном. Перемещаться по гостинице, выходить на улицу было запрещено. Не прошло и недели, как я начал жалеть о том, что согласился на такую жизнь. Какая же награда должна быть за такие мучения!

Дней через десять после событий на площади Тяньаньмэнь что-то случилось. Утром зазвонил телефон у изголовья кровати. Лоу Чжэнь сняла трубку и изменилась в лице:

— Да. Хмм. И что делать? Мне надо скорее выезжать, наверное.

Положив трубку, она долго не могла успокоиться. Придвинулась ко мне, приобняв за плечи, я взглянул на нее.

— В Пекине заваруха.

— А ты тут при чем?

Не отвечая на мой вопрос, Лоу Чжэнь встала, сунула в рот сигарету.

— Это все Дэн Сяопин! — только и пробормотала она, и я сразу сообразил, почему она напустила вокруг себя столько тумана.

Скорее всего, ее отец — какой-нибудь партийный вождь, и после событий на площади Тяньаньмэнь ему могло не поздоровиться. Весь день Лоу Чжэнь была сама не своя. Звонили еще несколько раз; настроение у нее становилось все хуже, она закипала от злости, что-то кричала в трубку. Я никак не мог понять, о чем речь, и, придя к выводу, что это меня не касается, включил какой-то голливудский фильм.

Лоу Чжэнь прервала это занятие:

— Чжэчжун, мне надо съездить в Пекин. Ты будешь ждать меня здесь.

— Можно, я с тобой? Никогда не был в Пекине.

— Нельзя! — Лоу Чжэнь решительно, по-мужски, тряхнула головой.

— Тогда, может, я хоть гостиницу посмотрю? Погляжу, что здесь есть, а?

— Ладно, уговорил. Но везде будешь ходить вот с ним, — нехотя согласилась Лоу Чжэнь. Им был охранник, доставивший меня к ней. — Не вздумай нигде шляться без моего разрешения. И чтобы никаких других баб. Ни-ни! Узнаю — из тюрьмы не вылезешь.

Запугав меня как следует, Лоу Чжэнь отправилась в Пекин. С собой она взяла ту самую строгую секретаршу, которая жила в гостинице на том же этаже. Я ее не любил, потому что она все время отводила глаза. Презирала меня, что ли? Охранник и шофер оказались не лучше. В отсутствие Лоу Чжэнь они со мной не церемонились, хамили. Понимали, видно, что рано или поздно я ей надоем. Я, конечно, злился, хотелось отмочить что-нибудь им назло.

На следующий день после того, как Лоу Чжэнь с секретаршей уехали в Пекин, под присмотром охранника я вышел побродить по отелю.

— Кто у Лоу Чжэнь отец? — спросил я охранника в лифте.

Когда он притащил меня к Лоу Чжэнь, я не на шутку его испугался, но потом сообразил, что бояться нечего. Это, понятно, ему не нравилось. Он не удостоил меня ответом и отвернулся.

Тогда я решил его припугнуть:

— Ну погоди, вот Лоу Чжэнь вернется, я ей расскажу, как вы с секретаршей таскаете у нее сигареты и выпивку и толкаете на стороне.

Охранник переменился в лице.

— Черт с тобой! Скажу, если тебе так хочется. — Он нахмурился. — Хотя какой толк? Ты все равно не знаешь, кто это. Деревенщина!

— Не твое дело. Может, и знаю.

— Ли Тоуминь.

Я чуть не упал. Ведь Ли Тоуминь был второй человек в компартии Китая. Если слетит председатель Госсовета, Ли Тоуминь тоже не усидит. Выходит, насчет тюрьмы Лоу Чжэнь не пошутила. Угораздило же меня связаться… Я почувствовал, как ноги слабеют от страха.

— Серьезно? — Я схватил охранника за плечо, он резко дернулся, чтобы освободиться.

— Она старшая дочь Ли Тоуминя. Так что как будешь себя вести, то и получишь. До тебя попадались одни козлы. Башню сносило от роскоши, в момент забывали, из какого дерьма вылезли. Вот тут-то Лоу Чжэнь им давала прикурить. Чтобы не забывались.

— То есть можно схлопотать, если не попадешь под настроение?

Охранник только ухмыльнулся в ответ. Чего он выпендривается? Я уж собрался было врезать ему как следует, но почувствовал легкий толчок. Двери лифта открылись в вестибюле, и в этом, другом, мире я сразу забыл о Лоу Чжэнь.

Мимо не спеша плыло семейство в майках с короткими рукавами, деловой походкой торопились бизнесмены, тут же вежливо расшаркивались перед гостями швейцары и коридорные. Я сидел в номере Лоу Чжэнь, как заключенный, не выходил из него уже две недели. Европейка или американка в платье с низким вырезом на спине улыбнулась, поймав мой взгляд. Огромный мир! Я не отрываясь смотрел на людей в просторном вестибюле. Их было много — спокойных, умиротворенных, наслаждавшихся роскошью и богатством. «Хочу стать одним из них. Я обязательно должен стать таким же, как эти люди!» Как же мне захотелось богатства и свободы! Помню это горькое чувство, когда нет ни того ни другого. Я с удовольствием пользовался всем, что мне давала Лоу Чжэнь, но после того, что я увидел, на меня напала тоска от мысли, что надо возвращаться в ее номер. Страшно захотелось сбежать. Словно читая у меня в голове, охранник шепнул мне в ухо:

— Смотри не забывайся! Не вздумай дурить! На тебе своего ничего нет. Все она тебе купила. Попробуешь смыться — поймают и посадят за воровство.

— Заткнулся бы ты, а?

— Да ладно тебе, деревня!

— А сам-то кто?

— Я-то как раз из Пекина.

Тихо переругиваясь и одновременно делая вид, что заняты мирной беседой, мы мерили шагами вестибюль взад-вперед.

Охранник был прав: белую рубашку поло, джинсы я получил от Лоу Чжэнь. Рубашка — английская, фирма «Фред Перри», джинсы «Ливайс». Кроссовки «Найк» из черной кожи с белой полосой. Интересно, кто из китайцев мог в то время носить «Найк»? Получив эти кроссовки, я был на седьмом небе от счастья. Каждый день пылинки с них сдувал. Именно потому, что я был одет с иголочки, люди бросали на меня уважительные взгляды: «Совсем юнец, молоко на губах не обсохло, но, видать, из богатеньких». Я заметил, что стоявший в дверях коридорный — примерно одного со мной возраста — с завистью поглядывает на мои кроссовки. Роскошь, в которой жила Лоу Чжэнь, меня сразила, и я старался взять все от этой шикарной жизни. Но блеск богатства еще ярче, когда им восхищаются. Если же никто его не видит, оно вполовину теряет в цене. Сделав это открытие, я понял, что должен сбежать от Лоу Чжэнь, вырваться из ее плена.

Чтобы видеть себя во всей красе, я присел на диван в углу вестибюля и принялся разглядывать свое отражение. Заметив, как я любуюсь собой, охранник насмешливо улыбнулся:

— Видок что надо! Хотя на парне, что до тебя эти тряпки таскал, тоже неплохо смотрелось.

Меня всего передернуло. Вещи, правда, того… Мне сразу показалось, что они не совсем новые. Обноски, значит…

— Что с ним стало? С парнем?

— Этот тип приехал из Хэйлунцзяна. Его застукали, когда он оттягивался по чайку. Тем самым, с плантации Лоу Чжэнь. А до него был мальчишка из Внутренней Монголии. Он надел ее перстень с рубином и полез в бассейн. Камень выпал, его так и не нашли. Ему, видишь ли, было интересно, как красный камень смотрится под водой. Что еще такой дурак мог придумать? Вот народ! Только дотронулся до богатства, и готово — спекся. Сейчас оба в тюрьме клопов кормят.

Я не на шутку испугался. Так, глядишь, и со мной то же будет. Прошло всего две недели, как я познакомился с Лоу Чжэнь. Она была от меня без ума, а я ее не выносил. Теперь я только и думал, как бы от нее сбежать да прихватить кое-какие вещички.

Поймите меня правильно: тогда мне и в голову не приходило, что это будет кражей. Почему? Да потому, что я был убежден, что не получаю справедливой платы за свой труд. Лоу Чжэнь обещала хорошо платить, а давала на день всего двадцать юаней. Я попробовал жаловаться и получил в ответ:

— Вообще-то тебе полагается сто юаней в день, но за вычетом проживания и еды остается как раз двадцать. Плюс выпивка и сигареты за мой счет.

То есть меня насильно заманили, заперли на двадцать шестом этаже, забавляются мной, как игрушкой… И еще деньга берут, как за общежитие. Конечно, мне дали понюхать роскошную жизнь, но все равно я никак не мог согласиться с оправданиями Лоу Чжэнь.

— Ну что, пошли обратно? — Охранник тряхнул меня за руку. Ничего другого не оставалось.

Я тяжело поднялся, как заключенный, которого отправляют в камеру. Жалкий деревенский парень, захваченный в плен дочкой партийного босса.

— Гляди! — сказал охранник. — Ребенок в коляске.

Белая пара — муж и жена, похожие на американцев, провезла по вестибюлю детскую коляску и остановилась посмотреть на фонтан. Путешествуют с ребенком. Я стал разглядывать счастливо улыбающихся супругов. Глава семейства в шортах и майке, на жене такая же майка и джинсы. Нормальная здоровая белая пара. А ребенок в коляске — совсем маленький, еще толком не умел сидеть — китайчонок. Великодушные иностранцы взяли на воспитание бедного китайского сиротку?

— Это что ж такое?

Охранник украдкой повел подбородком в сторону вестибюля. Там было еще несколько белых пар, толкавших коляски с маленькими китайцами. Там были и мальчики, и девочки. Все в новеньких костюмчиках.

— Помощь в усыновлении сирот.

— И кто же этим занимается?

Охранник поднял глаза к потолку.

— Неужели Лоу Чжэнь? Она же говорила, что сочиняет песни.

— Говорила… Ты хоть одну ее песню слышал?

Я покачал головой, охранник фыркнул:

— Она пристраивает сирот. Управляет благотворительной организацией.

Вот это да! Лоу Чжэнь ударилась в благотворительность? Не могу представить, чтобы она, купавшаяся в роскоши, занялась таким неприбыльным делом. Хотя всей правды мне знать не дано, поэтому лишнего писать не буду. И вообще я не об этом. Я хочу сказать, что позавидовал этим малышам, беззаботно спавшим в своих колясках. Счастливые — их привезут в Америку, пока ничего не понимают, и они вырастут настоящими американцами.

А что я? Родился и вырос в Китае. Стал взрослым, и за все это время никто для меня ничего не сделал. Родился в деревне — там и живи. Хочешь жить в городе — получи разрешение. О загранице и не мечтай. Тем же, кто вроде меня приехал в город на заработки, приходилось пахать как лошадь и прятаться от закона.

— Эй! Пошли, что ли? — прервал мои мысли охранник. — Кстати, запомни: меня зовут Юй Вэй. Господин Юй Вэй.

Как потом рассказал мне Юй Вэй, Лоу Чжэнь полетела в Пекин из-за брата, которому крепко досталось на Тяньаньмэнь. Ему сломали руку и арестовали. У Лоу Чжэнь было два сводных брата, намного моложе. Один, художник-график, жил в Шанхае, другой — из Пекина — вместе с приятелями организовал рок-группу.

Вот его-то и арестовали. Их группа нравилась молодежи; несколько раз выступала перед палатками, которые разбили на Тяньаньмэнь студенты во время сидячей забастовки. Заразившись от них бунтарским духом, брат ничего лучше не придумал, как усесться на площади вместе со студентами и рабочими. Ну не дурак, а? Отцу, что ли, хотел насолить? Что ж получается? Те, у кого все есть, — против системы? А таким, как я, надо прежде денег заработать. Без денег не проживешь. Какие могут быть демонстрации и забастовки, когда есть нечего?

В Пекине Лоу Чжэнь пробыла дольше, чем думала. Вызволить брата никак не получалось. Конечно, отец мог бы надавить на кого надо, и парня бы тут же выпустили. Однако он со своей рок-группой засветился в теленовостях; как говорится, попал в объектив. Показывали не только в Китае, но по всему миру, поэтому тут бы никто не помог. Окажись он на свободе, такой бы шум поднялся.

— Надо ему как следует мозги вправить, — заявил Юй Вэй, злобно сощурившись. Интересно, чем брат Лоу Чжэнь ему не угодил? — Пусть за решеткой посидит. Это пойдет ему на пользу.

Дети Ли Тоуминя — все трое — учились в Америке, в деньгах нужды не знали, сорили ими направо и налево. Потом их пристроили к хорошему делу, где все по-западному. Каждый мог выбрать себе город, какой нравится. Короче, живи не хочу! Вот что значит состоять в компартии — можешь для себя все, что угодно.

То, что рассказывал Юй Вэй, вызывало у меня больше зависти, чем возмущения. «В Китае судьба человека зависит от того, где он родился». Это сказал один из главных участников событий на площади Тяньаньмэнь Вуйер Кайси.[35] Что, разве не правда? Будь я сыном крупного партийного чиновника, не совершил бы тех преступлений, в которых меня сейчас обвиняют. Не повезло мне.

Лоу Чжэнь все не возвращалась. Ее не было уже две недели. Все это время она хлопотала в Пекине о брате, добиваясь, чтоб его выпустили. Я б на ее месте не стал бы так убиваться, тем более что брат не родной, но Лоу Чжэнь невозможно было даже представить, что ее семье может что-то угрожать. Ведь она никогда ни в чем не испытывала нужды. Еще, к большому удивлению, я узнал, что Лоу Чжэнь училась вместе с матерью своих братьев. Мать Лоу Чжэнь умерла рано, и отец влюбился в ее подругу, когда они еще учились в школе высшей ступени. Так я сделал для себя открытие, что большие начальники ни в чем себе не отказывают и вовсе даже не прочь поразвлечься с молоденькими.

Лоу Чжэнь звонила Юй Вэю каждый день. Говоря с ней, Юй Вэй подмигивал мне и корчил такие смешные рожи, что я еле сдерживался от смеха.

Пока Лоу Чжэнь не было, мы с Юй Вэем нашли общий язык: вместе смотрели телевизор, попивали виски из запасов Лоу Чжэнь, проводили время с удовольствием. Говорили чаще всего о Тяньаньмэнь. Как-то, увидев по телевизору фото объявленной в розыск молодой активистки, которая была тогда на площади, Юй Вэй сказал:

— С такой лучше не связываться, Чжэчжун. Ничего путного не выйдет. Я по глазам вижу.

— А как же Бай Цзе? — решил подшутить над ним я. Бай Цзе — секретарша Лоу Чжэнь, та самая, с пронзительными глазами.

— Мой совет — будь с ней осторожней. Они с шофером Янем члены партии.

— Но у тебя же с ней вроде любовь.

Юй Вэй не ответил. Очень может быть, что Бай Цзе ему нравилась, но мне тогда было не до этого — я еще ни разу не влюблялся, поэтому не могу сказать, что он чувствовал.

— Юй Вэй, а ты тоже партийный?

— Скажешь! Чтобы охранник был членом партии! У меня образования никакого. Я и писать-то не умею толком.

Юй Вэю было тридцать два. Он говорил, что родом из Пекина, хотя на самом деле был из деревни в пригороде столицы. Его мать много лет работала прислугой в семье Ли и благодаря этому смогла устроить сына охранником.

Юй Вэй был еще тот тип. Вместо дорогого скотча он наливал в бутылки Лоу Чжэнь дешевый виски, который доставал где-то. Выуживал из мусорного ведра и хранил черновики писем Лоу Чжэнь, чтобы, как он говорил, было чем припугнуть хозяйку, если надо будет. Лазил по ящикам ее стола в надежде найти ключ от сейфа. Я боялся, как бы не подумали на меня, если это все вдруг откроется, но Юй Вэй только смеялся и обзывал меня трусом.

Наконец мы получили сообщение, что Лоу Чжэнь приезжает на следующий день. По этому поводу мы решили сходить в бассейн на крыше гостиницы. Юй Вэю показываться там было запрещено.

— Черт! Да тут настоящий рай! — выдохнул Юй Вэй.

Вода в двадцатипятиметровом бассейне была прозрачная, дно, выкрашенное голубой краской, переливалось под солнечными лучами. Дул горячий ветерок, городской шум не долетал до крыши. У бассейна собралось человек десять, не больше. Люди жарились на солнце, погрузившись в свои мысли и не обращая внимания друг на друга. Никто не плавал.

Здесь же, в углу, притулилась маленькая барная стойка, у которой устроилась молодая женщина. Она потягивала коктейль и как будто кого-то ждала. На ней не было ничего, кроме модных солнечных очков и узкого бикини. Длинные волосы волной спадали на спину. Какая женщина будет сидеть одна в таком месте? Только проститутка, поджидающая богатого клиента.

— Она пошла бы с нами, как думаешь?

На мой вопрос Юй Вэй приподнял полотенце. Я увидел толстую пачку денег.

— Куда она денется!

— Ты откуда их украл?

Это деньги Лоу Чжэнь. Наверняка ее. Если с виски еще можно как-то выкрутиться, то с деньгами точно не получится. Я побледнел.

— Какого черта? Вдруг она подумает, что я взял?

— Не дрейфь! — Юй Вэй раздраженно закурил. — Главное — уговорить сейчас эту девку. А вечером все обратно получим.

Я изумленно посмотрел на него.

— Ну, вперед!

Юй Вэй вытянул из пачки несколько бумажек и зажал в руке. Женщина, жуя соломинку, смотрела в другую сторону и не заметила, как мы подошли. Тонкие руки, стройные длинные ноги, овальное личико. Девица что надо.

— Девушка!

Она обернулась и, ахнув, сняла очки. Я остолбенел, увидев огромные глаза Мэйкунь. Они тут же наполнились слезами.

— Чжэчжун!

— Что за дела? — подозрительно спросил Юй Вэй.

— Это моя сестра!

— Ах, вы брат с сестрой! Здорово похожи!

Я со злостью наблюдал, как меняется лицо Юй Вэя — сначала на нем мелькнуло удивление, потом — презрение. Не иначе как подумал, что проституция у нас с Мэйкунь — семейный бизнес. Сестру действительно с первого взгляда можно было принять за проститутку. Ее выдавали слишком яркая для бассейна косметика и крашеные светло-каштановые волосы. Я так обрадовался, что снова увидел ее, но радость смешивалась с горечью. Так и подмывало крикнуть ей в лицо: «Вот ты бросила меня на вокзале и до чего докатилась? Я же говорил!» Я видел смазливую городскую девчонку, в ней было что-то неприятное, гадкое. И в то же время это была прежняя Мэйкунь — моя бедная жалкая сестренка, которая залилась слезами, встретив брата. Я застыл как парализованный, не зная, что со всем этим делать, и стоял так, пока Мэйкунь не ткнула Юй Вэя в плечо:

— Послушайте, можно, мы вдвоем поговорим? Мы так давно не виделись.

Юй Вэй, обиженно надувшись, пожал плечами и отошел от нас. Купив пива, устроился на стуле и раскрыл газету.

Мэйкунь тут же заговорила виновато:

— Какое счастье, что мы встретились! Давай сбежим отсюда! Этот Цзиньлун — настоящая гадюка с черным сердцем. Заставляет меня ложиться под клиентов, а все деньги берет себе. Бьет, стоит только слово сказать. Он сейчас сидит внизу, в вестибюле. Послал меня, чтоб я подцепила кого-нибудь у бассейна.

Мэйкунь нервно оглянулась по сторонам, напоминая мне затравленного зверька. Неужели это моя сестра, всегда так уверенная в себе, решительная и находчивая? Но что я мог сделать? Вернется Лоу Чжэнь, и я снова превращусь в ее домашнюю собачку. Брат и сестра торгуют собой! Что может быть унизительнее? Меня будто придавила огромная тяжесть. Вам не понять, если вы такого не чувствовали. Сбежать я не мог. Потому что боялся Лоу Чжэнь.

— Вот ты говоришь «давай сбежим». А куда? — промямлил я.

Мэйкунь ответила четко и ясно:

— Поехали в Шэньчжэнь.

Так Мэйкунь уже второй раз определила следующий пункт моих скитаний. Шэньчжэнь. Я слышал от разных людей об этом месте, где устроили особую экономическую зону. Говорили, что там много разной работы и хорошо платят. Между прочим — хотя это к делу и не относится, — место, где я уже давно живу в Токио, называется Синсэн. Похоже звучит: Синсэн, Шэньчжэнь… Всякий раз услышав в электричке: «Следующая станция Синсэн», я переношусь мыслями в тот день. Странно…

— Классная идея, но как это сделать?

Я посмотрел на небо. Как только Лоу Чжэнь узнает, что я сбежал, она запросто может пуститься по моему следу. Ведь у нее и влияние, и связи. В тюрьму мне совсем не хотелось. Мэйкунь крепко стиснула мою руку и топнула ногой.

— Решай быстрее. Другого шанса не будет.

Я оглянулся на Юй Вэя. Он пристально смотрел на нас. Не иначе что-то подозревает, подумал я.

— Ты что, хочешь, чтоб я так и осталась проституткой? — торопила меня сестра.

Взяв себя в руки, я резко тряхнул головой. Наверное, никому не понять, что творилось тогда у меня в душе. Конечно, Мэйкунь была мне очень дорога — мы же вместе выросли, — но после того, как она меня бросила, в моем сердце поселилась черная ненависть. Ненависть — ужасная вещь. Человек становится жестоким. Мне хотелось, чтобы Мэйкунь поплатилась за измену, получила за нее по полной. Но счастливее от этого я не стал. Видя, что сестра страдает, я тоже страдал, но при этом меня так и тянуло сделать ей больно. Я ничего не мог с собой поделать. В меня словно вселился злой дух. И все-таки я решился бежать вместе с Мэйкунь. Причиной была ревность — я не мог вынести мысли, что она будет спать с кем-то. Не хотел, чтобы кто-то касался грязными руками того, что принадлежит мне.

— Но что же делать? Ведь Юй Вэй все время следит за мной.

После моего короткого рассказа о том, в каком положении я оказался, Мэйкунь уже знала, как нам поступить:

— Очень просто. Скажи, что хочу с ним переспать. Устроим маленький спектакль.

Взяв Мэйкунь за руку, я подвел ее к Юй Вэю.

— Сестра говорит, ты ей понравился.

Юй Вэй расцвел и встал со стула.

— Ага! Договорился, значит?

С победным видом Юй Вэй двинулся вперед, мы — за ним. Сестра была поражена роскошью апартаментов Лоу Чжэнь.

— Ты здесь живешь? Супер! Мы такое только во сне видели. Кондишн, телик… В номер можно что хочешь заказывать!.. — говорила она, с завистью глядя на меня.

Юй Вэй подавил издевательский смешок. Разозлившись на него, я задиристо бросил:

— Моя сестра дорого стоит. Тысяча юаней! Деньги вперед!

Без возражений Юй Вэй протянул Мэйкунь пачку, которую показывал мне у бассейна. Это были деньги из сейфа Лоу Чжэнь. В растерянности я положил пачку на стол. Если Лоу Чжэнь подумает, что это я ее ограбил, мне будет плохо. Пока Юй Вэй выключал кондиционер в апартаментах Лоу Чжэнь, Мэйкунь шепнула мне в ухо:

— Бежим, когда он будет в ванной. Приготовься и жди меня.

Сестра взяла Юй Вэя под руку, и они скрылись за дверью апартаментов. Послышался шум воды из душа. Я не знал, куда себя девать. Садился и тут же вскакивал. Тут в комнату влетела Мэйкунь.

— Быстрее! Бежим!

Схватившись за руки, мы выскочили в коридор. Мэйкунь разбирал смех:

— Здорово мы его! — Но я все никак не мог успокоиться: что же теперь будет?

В лифте я ойкнул, вспомнив, что забыл у Лоу Чжэнь пакет с розовой маечкой, которую хотел подарить сестре. Но ей было не до майки.

— Сколько их! Я никогда столько не получала! — Она развернула веером пачку денег. Ту самую, что я оставил на столе.

— Зачем ты их взяла? Это не его деньги!

— Какая разница? Куда мы побежим без денег? — Мэйкунь сунула пачку в свою модную сумочку.

— Меня же посадить могут!

Мэйкунь пропустила мои слова мимо ушей.

Она здорово изменилась. Я всматривался в профиль моей любимой сестры. Слегка вздернутый нос, пухлые губы с изящным изгибом, милое личико. Меня так и подмывало прижать ее к себе, почувствовать стройное тонкое тело. Мэйкунь похорошела, но душа ее очерствела. С нашего приезда в Гуанчжоу прошло каких-то четыре месяца, но они превратили Мэйкунь в другого человека. Я не знал, что и думать.

К тому же получилось, что мы убежали с чужими деньгами, и в этом виноват я. Никуда не денешься. На душе было так погано, что не передать. Оставленная у Лоу Чжэнь розовая майка была в некотором роде символом чистоты и невинности, которых мы с Мэйкунь лишились. Мы оставили их в гостинице, и теперь надо было жить без них. Что упало, то пропало.

Торопливо проходя по вестибюлю, я заметил парня в гавайской рубашке, сидевшего на диване с сигаретой в зубах. Он бросил на нас нервный взгляд. Цзиньлун! Я сразу его узнал, несмотря на солнечные очки. Заметив краем глаза, как он поднялся и двинулся за нами, я громко крикнул стоявшему в дверях швейцару:

— Такси!

Вот так нам с Мэйкунь удалось унести ноги из Гуанчжоу.

Г-н Такахаси упрекнул меня, что я чересчур разогнался, много лишнего пишу. Мне дали возможность написать о моем преступлении — я убил женщину, с которой даже не был знаком, — чтобы я мог раскаяться в том, что натворил, а я вместо этого пустился в россказни обо всякой ерунде, типа того, как я рос, и о том, за что мне сейчас стыдно. Прошу прощения у г-на Такахаси и у Вас, Ваша честь, что Вам приходится читать эту галиматью.

Я взялся рассказывать о том, как мне жилось на родине, чтобы вы поняли: я не собирался делать ничего дурного, только хотел раздобыть немного денег и жить свободно. И все равно оказался в тюрьме, и теперь меня каждый день допрашивают следователи, подозревают в убийстве г-жи Кадзуэ Сато. Но я не имею отношения к ее смерти. Я уже много раз это говорил. Мне нечего писать о г-же Сато. Г-н Такахаси сказал, чтобы я написал, что мне известно о расследуемых преступлениях. Постараюсь закончить поскорее.

В Шэньчжэнь пускали только по спецразрешениям, которых у нас, естественно, не было. Поэтому мы решили сперва поселиться в городе Донгуань, совсем близко от особой экономической зоны, и поискать там работу. Донгуань называют второй границей; это оживленный район, где сорят деньгами работающие в Шэньчжэне китайцы. Интересно, что в Шэньчжэнь приезжает много людей из Гонконга. За покупками — потому что там дешевле — и просто поразвлечься. А жители Шэньчжэня за тем же самым едут в Донгуань, который богатеет за счет близости к особой экономической зоне. Мэйкунь взялась сидеть с детьми, у которых матери работали хостесс в барах, а я пошел на консервную фабрику.

Думаю, это было самое счастливое время в моей жизни. Мы жили вдвоем в полном согласии, помогая друг другу, как муж и жена. Два года мы работали, не жалея сил, накопили денег, купили разрешение и переехали в Шэньчжэнь. Это было в 1991 году.

Нам повезло — мы устроились в лучший караоке-клуб. Мэйкунь взяли хостесс, а меня — помощником управляющего. Я получил такую работу благодаря сестре. Она поставила условие, что без меня к ним не пойдет. Я, конечно, был не в восторге от того, что ей приходилось развлекать гостей. Боялся, как бы она снова не втянулась в проституцию. Мэйкунь, в свою очередь, переживала за меня — чтобы я не связался с какой-нибудь девчонкой из клуба. Такие у нас были отношения, довольно странные для брата и сестры. Мы вроде как следили друг за другом.

Почему я приехал в Японию? У меня все время об этом спрашивают. Идея перебраться в Японию пришла в голову Мэйкунь. Она всегда решала мою судьбу. Честно говоря, я давно сходил с ума по Америке. Но сестра сказала так:

— В Америке китайцев не ценят, платят по доллару в час. В Японии можно больше зарабатывать, скопить что-то, а потом перебраться в Америку. Никуда она не убежит.

И я согласился. Ее логика ставила меня в тупик. У меня по сравнению с ней нерешительный характер, поэтому всегда выходило по ее.

Скоро я и сам убедился, что надо поскорее перебираться в Японию. Меня вызвал управляющий клубом.

— Тут приходил кое-кто. Приехал из Гуанчжоу, сказал, что разыскивает какого-то Чжана из Сычуани. Похоже, он тут все прочесать собирается. Это ты ему нужен?

— В Сычуани много Чжанов, — сказал я с невинным видом, решив прикинуться дурачком. — А что ему надо?

— Вроде это как-то связано с Тяньаньмэнь. Награду обещал.

— А что за человек?

— Он с женщиной был. Худой противный тип, а женщина — с острым таким лицом.

Управляющий бросил на меня подозрительный взгляд. Он не любил проблем. Лоу Чжэнь послала Юй Вэя и Бай Цзе в Шэньчжэнь найти нас. Несмотря на все попытки сохранить беззаботный вид, я чувствовал, как кровь отливает от лица. За награду рано или поздно нас обязательно кто-нибудь выдаст. Народ, что работает в Шэньчжэне, не упустит своего, когда дело касается денег.

Вернувшись вечером на квартиру, где мы жили, я решил посоветоваться с Мэйкунь.

Услышав мой рассказ, сестра нахмурилась:

— Я тебе не говорила, но на днях я видела у вокзала одного типа… Мне показалось, это Цзиньлун. Похож на него как две капли воды. Я подумала, что рано или поздно он явится в клуб. Тогда нам крышка.

Место, где мы работали, считалось дорогим и популярным. Народ, понаехавший в Шэньчжэнь из внутренних провинций, туда не ходил. Главные клиенты были из Гонконга и Японии. Я сомневался, что Цзиньлун покажется в нашем клубе, но мы запросто могли столкнуться с ним на улице. Ведь Шэньчжэнь — город небольшой. Опасность приближалась.

Понимая, что медлить нельзя, я прямо со следующего дня стал искать выход на людей, которые переправили бы нас в Японию. От Цзиньлуна мы, наверное, могли бы скрыться в Шанхае и попробовать там подыскать человека для этих целей, но с Лоу Чжэнь такой номер вряд ли бы прошел. Во-первых, как я слышал, один из ее младших братьев жил в Шанхае, а во-вторых, вряд ли бы кто-то взял на себя риск связываться с людьми, за спиной которых государственная власть. На наше счастье, одна девчонка из караоке-клуба, приехавшая из города Чанлэ в провинции Фуцзянь, сказала, что познакомит нас с нужным контрабандистом. Я тут же позвонил ему и сказал, что мы хотим в Японию.

Мы заплатили этому человеку один миллион иен за два поддельных паспорта. Остальные деньги — по два миллиона с человека — договорились отдать, когда начнем работать в Японии. Всего вышло пять миллионов. После этого я вздохнул с облегчением. Надоело все время оглядываться и бояться, зная, что за тобой идут по следу. Как говорится, не до жиру, быть бы живу.

9 февраля 1992 года. Умирать буду — не забуду. В тот день началось наше плавание в Японию. А тремя годами раньше, 9 февраля, мы с Мэйкунь уехали из родного дома. Такое вот совпадение. Понять, каким опасным было наше путешествие, могут только те, кто прошел такой же путь. И еще: мне страшно тяжело вспоминать о гибели сестры. Говорить об этом не хочется, поэтому распространяться здесь не буду.

Всего нас оказалось сорок девять человек, в основном — молодые ребята из Фуцзяни. Было и несколько девушек примерно того же возраста, что Мэйкунь. Опустив глаза, они жались поближе к парням. Семейные парочки, подумал я. Плавание предстояло тяжелое, никто не мог знать, выживем мы или нет, и по девчонкам было видно, как им не хочется становиться обузой мужьям. Только одна Мэйкунь вела себя как ни в чем не бывало. Она все время радостно поглаживала толстую темно-коричневую книжечку — фальшивый паспорт, о котором прежде и мечтать не могла.

Сначала нас посадили на рыболовное суденышко. Набили как селедок в бочку и вывезли из порта Чанлэ. Погода была хорошая, теплая. Я вздохнул с облегчением. Но когда мы вышли в открытое море, ветер усилился, и наше суденышко стало бросать на волнах, как игрушку. Наконец впереди показался большой сухогруз. Наш капитан зачем-то раздал всем отвертки и стал орать, что сейчас будет пересадка. Не понимая, что делать с этими отвертками, мы выбрались на качающуюся под ногами палубу. Пересаживаться пришлось в тесный контейнер, который наглухо закрыли снаружи, чтобы никто не догадался, что внутри люди. В контейнере стало темно, хоть глаз коли. Скоро стало трудно дышать — все-таки сорок девять человек.

— Пробивайте дырки, отвертки же есть! — услышали чей-то крик. Тут же послышались лихорадочные удары по железу.

Я тоже принялся отчаянно тыкать отверткой в стенку контейнера, но проковырял лишь малюсенькую дырочку, всего несколько миллиметров. Припав к ней ртом, жадно вдохнул свежий воздух. Теперь можно хоть как-то жить. Страх, что мы все задохнемся, прошел, и народ расслабился. Сначала люди ходили по нужде в угол, но уже на второй день пол под ногами был залит мочой. Когда мы залезли в контейнер, с Мэйкунь было все в порядке, но как только его закрыли, она схватила меня за руку и больше не отходила ни на шаг. Сестра боялась, когда ее запирали в темной комнате.

На четвертый день пути судно остановилось, и мы услышали суету на палубе. Мы зашли на Тайвань, но никто нам об этом не сказал, и люди подумали, что мы уже в Японии. Задремавшая возле меня Мэйкунь, которая вся извелась от морской болезни и заключения в тесном и темном контейнере, сильно дернула меня за куртку:

— Это Япония?

— Похоже на то.

Я неуверенно пожал плечами, но Мэйкунь вскочила на ноги и быстро начала расчесывать волосы. Будь в контейнере достаточно света, она бы и накраситься успела. Однако прошел целый день — и ничего. Сухогруз так и стоял на якоре. Мэйкунь, выйдя из себя, громко забарабанила в стенку кулаками:

— Выпустите нас!

Один из фуцзяньских парней, сидевших в темноте на корточках, сказал мне хрипло:

— Уйми ее. Это еще Тайвань.

Мэйкунь пришла в ужас от этой новости:

— Все равно! Я хочу выйти! Я больше не могу! Помогите кто-нибудь! — Она заплакала и заколотила по стенке как сумасшедшая.

— Сделай ты с ней что-нибудь! Нам же всем крышка, если кто услышит!

Конечно, мне надо было тогда как-то помягче, но я чувствовал спиной, как сорок семь пар глаз буравят меня, требуя заткнуть Мэйкунь. Ну я запсиховал и ударил ее по лицу. Сестра свалилась как подкошенная. Как кукла-марионетка, у которой обрезали ниточки. Упав на заблеванный, загаженный пол, она лежала лицом вверх. Ее открытые глаза глядели в темноту. Мэйкунь была явно не в себе. Я это понимал, но не мог допустить, чтобы из-за нее другие люди, которые были вместе с нами в контейнере, оказались в опасности. Она утихла, и я подумал, что лучше ее не трогать. Я вспоминаю, что произошло дальше, весь тот кошмар и думаю: неужели, ударив тогда Мэйкунь, я лишил ее жизнелюбия, отнял волю к жизни, которая была так сильна?

На следующий день сухогруз наконец покинул Тайвань и по бурному зимнему морю направился к берегам Японии. Мэйкунь лежала на дне контейнера как полуинвалид, ничего не ела и молчала. На шестой день дверь открылась и внутрь ворвался холодный морской воздух, от которого коченело все тело. Но после долгого сидения в душном вонючем контейнере я вдыхал свежий воздух полной грудью. Вконец ослабевшая сестра нашла в себе силы самостоятельно встать на ноги и слабо улыбнуться.

— Кошмар!

Я и представить не мог, что больше никогда не услышу голоса Мэйкунь. Это было ее последнее слово. Все произошло минут через двадцать. В сгущавшихся сумерках мы стали грузиться на маленький катер, который должен был доставить нас к японскому берегу. Как-то получилось, что в тот момент, когда Мэйкунь переходила на катер, спокойное до этого море вспенилось, в борт ударила большая волна. Сестра упала в воду. Я уже успел перейти на катер и попытался схватить ее за руку, но не успел. Мои пальцы поймали воздух, и Мэйкунь, бросив на меня отчаянный взгляд, ушла под воду. На миг показалась ее рука — она будто прощалась со мной взмахом, а я лишь растерянно проводил ее глазами. Как я мог ее спасти? Ведь я не умею плавать! Я громко закричал:

— Мэйкунь!!!

Но помочь ей уже не мог никто. Все только смотрели на темные волны. Так погибла моя любимая сестричка. Ее забрало холодное зимнее море, когда до Японии, о которой она так мечтала, было рукой подать.

Мой длинный рассказ приближается к концу. Я обращаюсь к Вам, г-н Такахаси, и к Вам, Ваша честь: прочитайте эту историю до конца. Г-н Такахаси назвал эти мои показания «Плохие дела, которые я совершил» и сказал, чтобы я описал, как жил, чего плохого сделал, и раскаялся. Чего я только не вспомнил, пока писал! А сколько раз начинал плакать, жалея о том, что было, что я сделал! Я никудышный человек. Хуже не бывает. Не спас Мэйкунь, убил г-жу Хирату и жил как ни в чем не бывало. Уезжая из деревни, мы с сестрой горели надеждой и желаниями, будущее казалось таким светлым и обещающим! Но сейчас за мной ничего больше не числится, кроме преступления. В чужой стране я убил женщину, которую видел первый раз в жизни. На такое способен только самый законченный подонок. Мне кажется, я стал таким, потому что лишился Мэйкунь. А в ней была моя душа.

О том, что было после приезда в Японию, я все рассказал г-ну Такахаси. Я попал в Японию нелегально. Из-за этого приходилось скитаться, как бродячему псу, боясь привлечь чье-нибудь внимание. Китайцы всегда стараются держаться поближе к дому, к тем местам, где родились. Они привыкли помогать друг другу. Оказавшись здесь без родни и друзей, я должен был все делать сам — искать работу, искать жилье. Это очень непросто. А лишившись сестры, я больше никому не мог поплакаться, пожаловаться на жизнь. Три года я работал, чтобы расплатиться с теми, кто перевез меня в Японию. Потом потянулись одинаковые, похожие один на другой дни. У меня даже пропало желание зарабатывать деньги. Люди, с которыми я познакомился в Японии, работали ради жен и детей, оставшихся в Китае. Я завидовал своим знакомым.

В то время я встретил женщину с Тайваня, которая работала в Кабуки-тё. Я о ней уже писал. Это та, с которой мы смотрели «Желтую землю». Старше меня на десять лет, в Каосюне у нее двое детей. Мама-сан в ночном клубе; она ходила на курсы японского языка, зарабатывала на детей. Добрая, хорошая, она очень заботилась обо мне, когда я был в отчаянии.

Однако часто бывает, что даже самый добрый человек не может тебя понять. Особенно если вы росли и воспитывались в разных условиях. Она совершенно не понимала, что такое родиться в нищей деревне, надрываться на тяжелой работе, потерять сестру. Помню, как я психовал из-за этого и в конце концов расстался с ней. После этого я поставил перед собой цель уехать в Америку.

Бродяга — он и есть бродяга. Приятели, с которыми я жил на квартире на станции Синсэн, все были как волки-одиночки. Только от г-на Такахаси я узнал, что Чэнь И и Фан, оказывается, сбежали из тюрьмы. Знай я, что они преступники, никогда бы с ними не связался. И отношения у меня с ними разладились совсем не из-за денег, а потому что я стал тайком готовиться к отъезду в Нью-Йорк.

Г-н Такахаси осуждал меня за то, что я слишком много брал с них за квартиру, но ведь это я снимал ее у Чэня. Надо было поддерживать чистоту, платить за свет, отопление. Значит, их доля должна быть больше. Кто, вы думаете, мыл уборную? Мусор выносил я, одеяла на просушку вешал я. Все я.

А теперь они меня предали. Все, что говорит Фан, — вранье. Что я давно знал г-жу Кадзуэ Сато, что у нас втроем были какие-то отношения. Наглое вранье! У Фана, верно, есть свои причины сваливать всю вину на меня. Г-н Такахаси! Ваша честь! Прошу Вас, подумайте об этом. Я уже много раз говорил: я никогда не встречался с г-жой Кадзуэ Сато. Зря меня обвиняют. Я ее не убивал.

Наша встреча с г-жой Юрико Хирата — это беда и для нее, и для меня. Я слышал от г-на Такахаси, что когда-то она была очень красивой и работала моделью, но потом постарела, подурнела и скатилась в проститутки. Хотя, по-моему, она и сейчас еще женщина красивая.

Ее красота здорово на меня подействовала, когда я встретил ее в Кабуки-тё. Возвращаясь домой из «Футамомокко», я нарочно пошел той же дорогой, хотя уже было поздно, и очень обрадовался, когда увидел, что г-жа Хирата дожидается меня под дождем. Увидев меня, она слабо улыбнулась и сказала:

— Я тут чуть не окоченела, тебя поджидая!

Я хорошо помню тот дождливый вечер. Г-жа Хирата держала зонтик, и волосы у нее были как у Мэйкунь — такие же черные, длинные, до самого пояса. Я даже испугался. В профиль она тоже была вылитая Мэйкунь. В этом была главная причина, почему я запал на нее. Я искал Мэйкунь. Приятели, знавшие, что случилось с сестрой, говорили мне: «Она умерла. Забудь ты это дело», — но у меня было такое чувство, что когда-нибудь я снова встречу сестру в этом мире.

Она пропала в море. Сомнений в этом нет. Но ведь ее могли спасти проплывавшие мимо рыбаки. А может, она доплыла до какого-нибудь острова. Мне очень хотелось, чтобы так оно и получилось. Мы с Мэйкунь выросли в горах, она тоже не умела плавать. А вдруг научилась, пока мы жили в Гуанчжоу? Ведь она такая сообразительная, такая ловкая. Замечательная девчонка! Вдруг я встречусь с ней снова, увижу ее глаза, полные слез, и она позовет меня: «Чжэчжун!» Как тогда, в бассейне. Я бродил по улицам, продолжая надеяться.

— Ты симпатичный парень! — взглянув на меня, сделала комплимент г-жа Хирата, и я ответил:

— Ты копия моей младшей сестры. Она у меня красавица.

— А сколько ей лет?

Мы шли с ней рядом. Она бросила в лужу докуренную сигарету и подняла на меня глаза. «Нет, — разочарованно подумал я, взглянув на нее, — конечно, это не Мэйкунь».

— Она уже умерла.

— Умерла?

Г-жа Хирата пожала плечами. Я увидел печаль в ее глазах, и меня потянуло к ней. Показалось, что перед этим человеком можно открыть душу.

— Расскажи мне, как было, — сказала г-жа Хирата. — Я тут рядом живу. Посидим, пива выпьем, а?

Г-н Такахаси мне не поверил: «Чтобы проститутка такое говорила?..» Но это правда. Я смотрел на г-жу Хирату не как на проститутку, а как на женщину, прической и в профиль очень похожую на Мэйкунь. И потом, она купила на свои пиво и соевые пирожки. Разве это не подтверждает мои показания? Мне кажется, у нее была ко мне симпатия. Конечно, я с ней торговался из-за цены, но она же сбавила с тридцатки до пятнадцати тысяч. Значит, я ей понравился.

Не успели мы войти в ее квартиру в Окубо, как г-жа Хирата повернулась ко мне:

— Что ты хочешь? Для тебя — все, что угодно. Только скажи.

И я сказал. Сказал то, что много раз повторял в душе:

— Я хочу, чтобы у тебя на глазах были слезы и чтобы ты сказала: «Брат!»

Она сделала, как я попросил. Не помня себя, я обнял ее, крепко прижал к себе.

— Мэйкунь! Как я мечтал тебя увидеть!

Мы занялись сексом. Я возбудился. Наверное, это неправильно. Зато мне все стало ясно. Я любил сестру как женщину, а не как родного человека. Именно этого нам с ней хотелось, когда она была жива. Г-жа Хирата отнеслась ко мне очень чутко. Отодвинувшись, она спросила:

— Ну, что еще для тебя сделать?

— Скажи «кошмар» и посмотри на меня.

Я сказал ей, как будет «кошмар» по-китайски. Она повторила. У нее было отличное произношение. Но больше всего меня удивило, что на глаза у нее навернулись настоящие слезы. Не иначе, это слово — «кошмар» — затронуло что-то в душе г-жи Хираты, подумал я. Мы лежали на постели, обнявшись, и плакали. Конечно, я не собирался убивать ее. У меня и в мыслях этого не могло быть. Мы были разные люди: она — японка, я — китаец, у нее своя жизнь, у меня своя. Но мы понимали друг друга. Г-жа Хирата, которую я видел в первый раз, поняла то, что никак не доходило до моей тайваньской подруги. Удивительно! Я обнимал ее, и слезы катились у нее по щекам. Казалось, она переживает то же, что и я. Потом она сняла с шеи золотую цепочку и надела на меня. Зачем она это сделала? Не знаю.

Тогда почему я ее убил? Я сам толком не понимаю. Может, потому, что она сняла с головы парик с такой же легкостью, как другие снимают шляпу. Волосы под париком были крашеные, светло-каштановые с белыми прядями. Передо мной была иностранка, не имевшая с Мэйкунь ничего общего.

— Ну, поиграли и хватит.

Голос г-жи Хираты вдруг стал холодным. Я растерялся.

— Разве это была игра?

— А ты что думал? Я так на жизнь зарабатываю. Гони деньги.

Я никак не мог прийти в себя и полез в карман за деньгами. Тут-то и возникла проблема. Г-жа Хирата потребовала, чтобы я отдал ей все, что у меня было с собой, — двадцать две тысячи. На мой вопрос, почему цена изменилась, она с отвращением сказала:

— За инцестные игры я беру больше. Пятнадцати тысяч мало.

Инцестные игры?! Выйдя из себя, я швырнул ее на постель.

— Какого черта?!

Она вскочила на ноги и бросилась на меня, как дьяволица. Мы вцепились друг в друга.

— Ах ты гад! Чтоб я еще раз легла с китайцем!

Я разозлился на нее не из-за денег. Все дело в том, что г-жа Хирата выпачкала грязью мою любимую, драгоценную Мэйкунь. Вернее, нашу с Мэйкунь мучительную, полную страданий историю, начавшуюся с бегства из деревни. Нашу неосуществившуюся мечту, которая так легко обернулась кошмаром. Я жил в Японии, о которой Мэйкунь так мечтала и куда так и не попала. Жил и терпел уродства этой жизни. Жил в надежде отыскать женщину, похожую на Мэйкунь. И когда я наконец ее нашел, оказалось, что она лишь играла со мной, делала все только во имя денег. Как я был глуп, что не понял этого! Меня будто подхватил быстрый поток, я перестал понимать, что происходит, а когда пришел в себя, увидел, что задушил г-жу Хирату. Мне не нужны были ее деньги, вообще ничего. Я совершил ошибку, которую не исправить, и всю оставшуюся жизнь буду молиться за упокой души г-жи Хираты.

10 июня 2000 года

Чжан Чжэчжун

Часть 6

Ферментация и разложение

1

Я пошла на первое заседание суда по делу о квартирных убийствах. Специально отпросилась с работы. Вас это удивляет? Зал, где проходило судебное слушание, был самый обыкновенный, ничем не отличался от других. Разве только размером — заседание устроили в самом большом помещении в здании суда. К моему удивлению, желающих попасть на него оказалось очень много — человек двести, и входные билеты пришлось разыгрывать. Все хотели узнать, что случилось с Юрико и Кадзуэ. Собралось много журналистов, но телевизионщиков с камерами вроде решили не пускать. Когда я отпрашивалась на суд у шефа, видно было, что его так и подмывает что-нибудь спросить.

Как я уже говорила, меня совершенно не интересовало, правда ли, что Юрико и Кадзуэ убил этот китаец, Чжан. Мне и сейчас нет до этого дела. Потому что обе — уличные шлюхи, имели дело с разными подонками и извращенцами, они должны были знать, что могут лишиться жизни, если не повезет. Наверняка им это было известно, именно поэтому, закончив с одним клиентом, они прыгали в постель к другому, не зная, с кем имеют дело, переживут ли этот день, вернутся ли домой. Ловили кайф от этого. Пронесло — значит, можно вздохнуть с облегчением, посчитать перед сном заработанные денежки, подумать, какая я умная, как ловко вывернулась на этот раз.

Встретив незнакомого мужчину, я начинаю воображать, какой ребенок мог бы у нас с ним получиться. Это доставляет мне своего рода удовольствие. Правда, в моем случае все происходит только в голове, а с убитыми Юрико и Кадзуэ дело обстояло совсем по-другому.

На суд я пошла из-за следователя Такахаси, который дал мне почитать показания Чжана. Нелепые, длинные и скучные, под названием «Плохие дела, которые я совершил». Бесконечная, не относящаяся к делу писанина: как тяжело ему жилось в Китае, чем занималась его любимая сестрица и прочая ерунда в том же духе. Я эти места по большей части пропускала.

Но этот Чжан в своем рассказе несколько раз называл себя симпатичным и умным, писал, что похож на Такаси Касивабару. Мне стало интересно, что это за парень. Если ему верить, Юрико в тот день, когда он убил ее, сказала ему: «Ты симпатичный парень!» Если Юрико, которую все называли красоткой, считала его симпатичным, я обязательно должна взглянуть на него.

У меня стояла перед глазами маленькая школьница Юрико, устроившаяся на коленях у Джонсона в том самом домике в горах. Самый видный и представительный мужчина в мире и самая красивая девочка. Неудивительно, что их так тянуло друг к другу и они не смогли расстаться до самого конца. Нет, я не завидовала. Красота обладает магнетизмом, притягивает другую красоту, и когда связь установлена, она оказывается очень прочной и не дает больше стрелке компаса вращаться. Я сама полукровка, но, к сожалению, судьба не наделила меня такой притягательной красотой. В жизни мне была отведена роль наблюдателя за теми, кто ею обладал.

Перед судебным заседанием я специально прочитала книжку «Физиогномика». Думала взглянуть на черты лица Чжана с точки зрения этой науки. Круглое лицо — это «плотский тип». Круглолицые — люди спокойные, они не углубляются в подробности, но им не хватает решительности, и они быстро теряют ко всему интерес. Квадратные лица — «квадратно-мускулистый тип» — бывают у людей, крепко скроенных. Они не любят проигрывать, упрямы, из-за чего им трудно ладить с другими. Человек с треугольным лицом, напротив, как правило, — натура тонкая, чувствительная. Таких людей отличает хрупкое телосложение, они нервны, артистичны от природы. Каждая из этих трех категорий подразделяется еще на три типа, если идти от верхней части лица к щекам, — верхний, средний и нижний. По всему этому можно определить судьбу человека. Например, я, видимо, отношусь к чувствительному типу. Тонкая натура с развитым эстетическим чувством, которой не хватает умения общаться с другими людьми.

Далее, у каждого человека на лице пять главных отличительных признаков — брови, глаза, нос, рот и уши. Обращает на себя внимание блеск глаз — чем глаза ярче, острее, тем человек жизнеспособнее, тем сильнее его дух. Нос с высокой переносицей — признак повышенного самолюбия; большой рот намекает на активность характера и твердую волю.

Но если по лицу и телосложению можно понять характер человека и предсказать его судьбу, как получилось, что красавицу Юрико постиг такой трагический конец? Прекрасная и глупая Юрико! Значит, в ее лице был какой-то крупный изъян, подумала я и непроизвольно ахнула До меня дошло: этот изъян заключался в ее совершенстве.

— Вы в порядке? — Молодой детектив склонился, заглядывая мне в лицо.

В его глазах, смотревших на меня с жалостью из-за стекол очков в коричневой оправе, я была скорбящей сестрой несчастной жертвы.

— Да, — неуверенно кивнула я.

— Уже скоро начнут. Садитесь вон туда, справа, в первом ряду.

Ко мне с самого начала было особое отношение. Билетиков я никаких не тянула, первой вошла в зал заседаний. Хотя чему удивляться? Я здесь единственная имела отношение к Юрико. Деду о ее смерти я говорить не стала. Он жил под присмотром в доме престарелых «Мисосадзаи», в снах — или кошмарах — о прошлом. Настоящее полностью стерлось даже из самых дальних уголков его памяти. Простое счастливое время, что мы прожили с дедом, быстро кончилось. Я поступила в университет, и дед стал жить с матерью Мицуру. Если бы она взяла на себя опеку над выжившим из ума стариком, я бы ничего не имела против, но как только он начал впадать в детство, мать Мицуру тут же его бросила. Впрочем, это уже не имеет никакого значения.

Заседание должно было начаться с минуты на минуту. Зрители спешили занять свои места. Я пристроилась с края в самом первом ряду. Сидела, опустив голову, — вроде как родственница жертвы. Длинные волосы закрывали мне щеки, так что со зрительских мест вряд ли можно было разглядеть мое лицо.

Наконец открылась дверь и в зале появился человек, которого держали под руки два толстых охранника. Он был в наручниках, прикованных цепью к поясу. Чжан! Ну и чем же он похож на Такаси Касивабару? — подумала я, испуганно разглядывая стоявшего передо мной непромытого мужика. Коренастого, лысоватого, с круглым лицом, кустистыми бровями и вздернутым носом. Самым примечательным было выражение его глаз — раскосые, узкие щелки тускло поблескивали, поглядывая на собравшихся в зале, как бы в надежде увидеть знакомое лицо и попросить о помощи. Маленький рот был все время приоткрыт. Если бы меня спросили о характере Чжана с точки зрения физиогномики, я бы сказала, что это человек неглубокий, ему все быстро приедается. Упрямый, плохо сходится с людьми и при этом слабовольный. Я разочарованно вздохнула.

Похоже, мой вздох вызвал какую-то волну. Чжан, принявший почтительную позу на скамье подсудимых, быстро покосился на меня. Видимо, ему заранее сказали, что я родственница Юрико. Столкнувшись со мной взглядом, он робко отвел глаза. Ты убил Юрико! Я осуждающе смотрела на Чжана. Почувствовав это, он заерзал на стуле и громко сглотнул.

Так я смотрела на него, но в душе не осуждала. Как бы это объяснить?.. Моя младшая сестра-красавица Юрико… С самого детства я мучилась от того, что она все время торчит рядом. От нее некуда было деться. Совершенно чужой человек. Из-за Юрико вся моя жизнь пошла наперекосяк. Если сравнить нас с планетами, сестра была той, что всегда повернута к Солнцу, а на моей планете стояла вечная ночь. Стоило планете двинуться по орбите ближе к Солнцу, как оно отворачивалось, чтобы одарить своими лучами Юрико. Разве не так? Чтобы избавиться от Юрико, я поступила в женскую школу Q., но она и туда за мной потащилась, и мне снова выпала несчастная доля старшей сестры, которую все время сравнивали с младшей. И вот Юрико, которую я ненавидела до мозга костей, легко, как нечего делать, убивает этот замухрышка. Да! Я презирала Юрико всей душой.

Судебное заседание прошло быстро. На Чжана опять надели наручники и вывели из зала. У меня было ощущение, будто меня обвели вокруг пальца. Я никак не могла подняться со своего места.

Почему этот Чжан нагородил столько лжи? «Мы с сестрой были очень симпатичные… Я похож на Такаси Касивабару…» Поразительное вранье! Чжан утверждал, что не убивал Кадзуэ, но, раз он такой мастер врать, я была убеждена в обратном. Подумайте сами. Если человек не способен объективно посмотреть на себя и считает себя красавцем, значит, он наверняка отъявленный лжец.

— Извините, можно вас на минутку?

В коридоре суда меня остановила бледная молодая женщина. В книжке про физиогномику написано, что бледность лица — признак больных почек. Мне стало ее жалко. Женщина заявила, что она с телевидения. Было видно, что она очень гордится этим.

— Вы ведь старшая сестра госпожи Хираты? Позвольте спросить: что вы думаете о сегодняшнем заседании?

— Я не могла отвести глаз от подсудимого. — (Женщина с довольным видом стала черкать что-то в блокноте.) — Я ненавижу этого Чжана. Он убил мою единственную сестру…

Женщина оборвала меня, не дослушав:

— В убийстве госпожи Хираты он сознался. А вот как быть с делом Кадзуэ Сато? Образованная женщина, работала в хорошей компании — и вдруг проститутка. Как это может быть? Я слышала, вы с госпожой Сато в одном классе учились?

— Мне кажется, Кадзуэ… то есть госпожа Сато — искала острых ощущений. Она без этого жить не могла. Думаю, подсудимый был ее клиентом. Хотя он относится к «плотскому типу»… Или… я даже не знаю…

Я путалась в объяснениях, а журналистка, делая вид, что записывает мои слова, сочувственно кивала, пока ей это не надоело. Мне в очередной раз напомнили, что дело Юрико никого не интересует. Людям на него наплевать. Другое дело — Кадзуэ Сато. Она работала в респектабельной фирме. Это было в стиле Кадзуэ — привлекать к себе внимание.

Задумавшись, я не заметила, что журналистка уже испарилась. Я стояла одна в коридоре на блестящем полу, и тут передо мной возникла другая женщина — худая как спичка, с необыкновенно большими глазами. Она внимательно огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что рядом никого нет. Похоже, специально дожидалась, пока я останусь одна. У женщины были длинные прямые волосы и необычный наряд — что-то вроде индийского сари, но не из шелка, а из грубого хлопка. Она пристально посмотрела на меня, и по ее лицу скользнула слабая улыбка.

Физиогномика позволяет судить о человеке по внешности и манерам. Лицо женщины говорило о натуре интеллигентной и тонкой. Но эта ненормальная худоба, чудная одежда… Как-то одно с другим не связывалось. Я стала лихорадочно вспоминать, есть ли что-нибудь о таких случаях в книжке по физиогномике, которую выучила почти наизусть.

— Что, не узнаешь? — Женщина подошла поближе. От нее пахло жевательной резинкой. — Это я, Мицуру.

Я застыла в изумлении. О Мицуру много писали в газетах. Она вступила в какую-то религиозную секту, высоко там поднялась. Потом секта устроила террористический акт и тех, кто в этом участвовал, посадили в тюрьму.

— Мицуру! Тебя уже выпустили?

Она вздрогнула и переменилась в лице.

— Выпустили. Я смотрю, все про меня все знают.

— Конечно знают.

Мицуру с раздражением оглядела коридор. Журналисты давно отправились восвояси, и перед залом суда не было ни души.

— Я этот суд никогда не забуду. Меня судили в зале номер четыреста шесть. Заседали раз двадцать, не меньше. И никто не пришел поддержать меня. Единственным моим союзником был адвокат, и тот в глубине души считал меня виновной. Он так ничего и не понял. Я думала только об одном — чтобы все это кончилось поскорее, — говорила она, будто жалуясь на прошлое. — Послушай, выпьем где-нибудь чаю, если у тебя есть минутка. Мне надо поговорить с тобой, — попросила затем Мицуру, легко коснувшись моей руки.

Я не хотела, чтобы меня с ней видели, — уж больно нелепо она выглядела в своем сари, поверх которого было надето черное полупальто. Однако на лице Мицуру была написана такая радость, что отказать ей я не могла.

— Тут в нижнем этаже кафетерий. Знаешь, какой это кайф — свободно зайти в кафетерий в здании суда! — с воодушевлением проговорила Мицуру, при этом беспокойно оглядываясь. — За мной следят эти… из службы безопасности.

— Ужас!

— Да что ты! Вот у тебя — настоящий ужас! — посочувствовала Мицуру и сжала мою руку, когда мы заходили в лифт.

Мне это не понравилось — ее ладонь оказалась теплой и влажной, и я тихонько убрала свою руку.

— Почему?

— Я имею в виду Юрико. Мне так жаль! Такое горе! Я поверить не могу. И еще Кадзуэ! Я просто в шоке!

Лифт остановился, я сделала шаг вперед и столкнулась с Мицуру, которая тоже хотела поскорее выйти из кабины. Она принялась виновато извиняться:

— Ой, прости! Никак не могу привыкнуть с людьми.

— Когда тебя освободили?

— Пару месяцев назад. Я пробыла там шесть лет, — прошептала мне на ухо Мицуру, будто открывая большой секрет.

Я посмотрела на нее сзади. От прежней Мицуру — той, что была в школе, отличницы, — не осталось ничего. Куда подевалась сметливая и сообразительная белка? Передо мной стояла тощая особа, плоская и шершавая, как пилка для ногтей. Теперь она очень походила на свою мамашу, такую откровенную и в чем-то жалкую. Мамашу, предавшую моего деда. Я слышала, что именно она посоветовала Мицуру вступить в секту. Мамаша да муженек-врач. Интересно, правда это или нет?

— Как твой муж?

— Он еще там. У меня два сына. Их сдали в семью мужа, меня беспокоит, как они учатся.

Мицуру сделала глоток кофе. Несколько капель сорвались с ее губ и расплылись пятном на груди, запачкав сари, но она даже не заметила.

— Там — это где?

— В камере предварительного заключения. Ему, скорее всего, назначат максимальное наказание. Впрочем, так и должно быть. — Мицуру подняла на меня взгляд, ей будто стало стыдно, что она невольно высказала то, о чем думала. — Но хватит об этом. Ты ведь тоже такого натерпелась! Юрико… Просто не верится! И Кадзуэ… Не могу представить. Она была такая упорная, старательная. Может, устала от всего…

Мицуру достала из матерчатой сумки пачку сигарет и закурила.

Как мне показалось, привычки к этому занятию у нее не было. Сигарету она держала неловко, и дым втягивала без удовольствия. Во всяком случае, выражения наивысшего блаженства, которое бывает написано на лице моего шефа, когда он сидит у нас на работе в курилке, я у Мицуру не заметила. У меня сложилось впечатление, что она курит против воли. Может, это для нее что-то вроде медитации.

— А твоя религия курить позволяет? — спросила я и осеклась. Сообразила, что мое тупое замечание для Мицуру должно было звучать как издевка. Все-таки человек недавно из тюрьмы. Хорошо, у меня соображения хватило.

Мицуру, как и следовало ожидать, горько усмехнулась, выпустив сквозь зубы сигаретный дым. Я обратила внимание, что щель между передними зубами Мицуру стала больше.

— Да, годы, годы… Твои зубы… мне кажется, спереди еще разъехались.

Мицуру, сидевшая с непроницаемым лицом, кивнула и, постучав ногтем по передним зубам, заявила:

— Ты тоже постарела. И лицо стало недоброе. Словно задумала что-то нехорошее, злое. Прямо на лице написано.

Злое лицо… В книге про физиогномику об этом ничего не сказано. По книжной классификации похоже на «квадратно-мускулистый тип». Но я же отношусь к «чувствительному типу». Значит, не то. А может, это какая-то религиозная классификация. Слова Мицуру задели меня за живое, и я вспомнила Чжана, которого только что видела на суде. Вот чье лицо — воплощение злодейства. Лицо негодяя и лгуна, каких свет не видел. Эти его липовые показания… сплошная ложь. Наверняка у себя в Китае он отправил на тот свет кучу людей, присвоил их деньги. Изнасиловал и убил свою сестру, а потом Юрико и Кадзуэ.

Поймав вдруг на себе растерянный взгляд Мицуру, я обратилась к ней:

— Послушай! Если у человека злое лицо, это значит — плохая карма? Интересно, а какая у меня карма? Ты ведь должна знать.

Мицуру тут же затушила сигарету в пепельнице и помрачнела. Быстро оглянулась по сторонам — не следит ли кто — и проговорила шепотом:

— Не надо об этих вещах. Я вышла из секты. И курить стала. Ты неверно понимаешь религию, в которую я верила. Нельзя принимать за чистую монету все, что понаписали журналисты. Они искренне верящих дураками выставляют.

— Ага! Вот теперь ты злишься.

Неожиданная реакция Мицуру меня озадачила. Ведь я говорила всего лишь об общих понятиях, связанных с физиогномикой. Мицуру торопливо махнула худой рукой:

— Извини! Я не права. Это со мной после тюрьмы такое. Нет уверенности, никак не могу разобраться, как себя вести. То есть я забыла. Мне нужна реабилитация. Я пришла сюда, думая повидаться с тобой. Мне этот суд был нужен, чтобы мы снова встретились. Встречи одноклассников я терпеть не могу, а где еще я могла тебя увидеть?

Мицуру выпалила это разом, потом глубоко вздохнула, переводя дух, и, опустив голову, стала рассматривать ногти. Руки у нее были маленькие, сухая кожа, заусенцы. Как же она чулки надевает с такими руками? Впрочем, в ее наряде можно и без чулок ходить, думала я, глядя на Мицуру. Под сари у нее оказались синие гольфы, какие носят школьницы. Она была в поношенных парусиновых туфлях.

Мицуру резко подняла голову, будто что-то вспомнила:

— Я посылала письма из тюрьмы. Ты получила?

— Да. Четыре штуки. Открытки на Новый год и с наступлением лета.

— А ты знаешь, как это — посылать оттуда новогодние открытки? Тридцать первого декабря по радио передают «Красных и белых»,[36] а я сижу, слушаю и плачу. За что мне такая жизнь? Но ты мне не ответила. Ни разу. Радовалась, что я, отличница, оказалась в тюрьме? Достукалась! Так ей и надо! Многие так думают.

— Что значит — достукалась?

— То и значит! — Тон Мицуру сделался откровенно грубым. — Стоило мне споткнуться, и все чуть с ума не сошли от радости.

В школе Мицуру не доходила до такого — никому не говорила обидных слов. Всегда обдумывала, что хотела сказать. Постучит пальцем по передним зубам, подумает и только потом скажет. Осторожная была девушка.

— Мицуру! Ты стала похожа на мать, — сказала я.

Ее мамаша могла такое сказать… Хоть стой, хоть падай. Стоило ей рот открыть — и пошло-поехало, наговорит всякого, не думая о последствиях. А у этого наглого лгуна Чжана все наоборот, думала я, вспоминая его хитрую физиономию.

— Неужели? — растерянно проговорила Мицуру.

— Помнишь, вы подвезли меня на машине? В то утро я узнала, что моя мать покончила с собой. А твоя сказала, что это, наверное, из-за климакса.

Мицуру прищурилась, будто просила прощения.

— Да-да, помню. Как бы я хотела вернуться в то время! Когда жила, ничего не зная о том, что меня ждет. Знай я, как получится, ни за что не стала бы корпеть над учебниками как проклятая. Валяла бы дурака, как другие девчонки, покупала бы модные тряпки. В группу поддержки бы записалась, или в гольф, или в коньки. Жила бы в свое удовольствие, как нормальная девчонка, встречалась бы с парнями. А ты как думаешь? Хотела бы так?

Нет, у меня и в мыслях такого не было. Возвращаться в прошлое мне совершенно не хотелось. Было только жаль того спокойного времени, что мы прожили с дедом. Однако дед под разлагающим влиянием Юрико сдвинулся, связался с мамашей Мицуру. Поэтому меня совсем не тянет в прошлое. А Мицуру, видно, забыла, как мы с ней убеждали друг друга, что сумеем выжить в этом мире. Она уже начинала раздражать меня — прямо как Юрико с ее глупостью. Давно у меня не было такого чувства.

— О чем ты думаешь? — Мицуру кинула на меня беспокойный взгляд.

— О прошлом, конечно. О давнем прошлом, в которое ты так хочешь вернуться. О времени, когда Юрико была цветущей представительницей класса покрытосеменных, а я — лишь невзрачным голосеменным кустом. Правда, Юрико почему-то взяла и засохла.

Мицуру с подозрением посмотрела на меня, но дальше распространяться на эту тему я не стала. Поняв, что продолжения не будет, она смущенно отвернулась, и я сразу узнала ту прежнюю Мицуру, из школьных лет.

— Прости. Я сама не знаю, что говорю. — Мицуру помяла в руках свою матерчатую сумку. — У меня ощущение, что все пошло прахом — мои старания, все, во что я верила. Это невыносимо. В тюрьме я старалась об этом не думать, но теперь, когда я на свободе, эта мысль не оставляет меня. Я в панике! Конечно, мы совершили огромную, ужасную ошибку. Как можно было убивать невинных людей? Но мы ничего не могли сделать. Нам промывали мозги. Гуру читал наши мысли, и убежать было невозможно. Я думаю, со мной все кончено. Мужа наверняка приговорят к смертной казни. У меня дети на руках, а что делать? Кроме них, у меня никого нет. Их надо воспитать сильными, но я не уверена, что у меня получится. Училась как проклятая, поступила в Тодай, стала врачом, и… шесть лет впустую. Разве их вернешь? Кто меня теперь возьмет на работу?

— Может, «Врачи без границ»? — спросила я, лишь бы что-то сказать.

— Ну понятно. Чужие проблемы… — мрачно проворчала Мицуру. — Кстати, о чужих проблемах. Все в шоке от того, что Юрико и Кадзуэ стали проститутками, а я сразу поверила. Они обе все время плыли против течения. Особенно Кадзуэ.

Мицуру говорила то же самое, что журналистка с плохими почками. В этом деле Юрико никого не интересовала, «звездой» выступала только Кадзуэ. В глазах Мицуру уже не было того блеска ума и независимости, который я знала, — в них стояла лишь пустота, ничему не оставлявшая места.

Подошла официантка, убрала кофейные чашки и налила воды в стаканы. У нее было квадратное лицо с тяжелым подбородком — классический «квадратно-мускулистый тип» — и большая родинка между бровями, формой напоминавшая статую Будды. Интересно, что бы это значило? — подумала я, допивая воду. Кафетерий опустел, остались только мы с Мицуру.

— А где сейчас твои дети?

Мицуру закурила другую сигарету и скривилась от дыма, попавшего в глаз.

— У родителей мужа. Старший сын учится в школе высшей ступени, уже второй год. У младшего скоро экзамены, переходит в седьмой класс. Я слышала, он хочет перейти в школу Q., но это бесполезно. Дело не в способностях и не в оценках. На них всю жизнь будет клеймо из-за таких родителей.

Клеймо… Хорошее слово. Подходящее. Я сама жила с клеймом сестры Юрико. Чудовищно красивой Юрико. Мне страшно захотелось поглядеть на детей Мицуру. Какие они? На кого похожи? На смышленых белок, запасающих орехи и ягоды? Или на лисят, шныряющих по горам и полям? Как они будут бороться с той жестокой судьбой, которую пророчит им мать? За счет каких талантов? Я уже думала не о Мицуру, а об этих ребятах. Живые существа проходят эволюцию. Меня всегда интересовало, как передаются гены, какие мутации в них происходят.

— Ты осуждаешь мою мать, я знаю, — вторгаясь в мои мысли, вдруг прозвучал голос Мицуру.

— С чего ты взяла?

— Она же бросила твоего деда.

— Бросила деда? — повторила я за ней, делая удивленное лицо.

— Да! — подтвердила Мицуру и на какое-то время погрузилась в молчание.

Впрочем, мне было совершенно все равно, бросила ее мать деда или подобрала. Просто дед нашел для себя замену бонсаю и был счастлив, когда обнаружил в матери Мицуру «исступление» и «вдохновение».

— Может, ты не знаешь, но мать вступила в секту из-за твоего деда. И она не ушла. Говорит, что будет стоять до конца. Сейчас помогает тем, кто остался. Вроде советницы по медитации.

Воображаю, как бы изумился дед, это услышав. Членами секты были и мать, и отец Мицуру, известный врач. Их использовали как рекламный щит для заманивания новых душ. А сама Мицуру даже баллотировалась на выборах в палату советников.[37] Как я слышала, отец и дочь связались с сектой потому, что так хотела мать. А теперь что получается? Ее саму дед мой туда заманил? Это что, знак судьбы? Я и представить себе такого не могла.

— Мать говорила, что будет всю жизнь раскаиваться: она разрушила жизнь твоего деда, довела его до такого состояния. Но не только в нем дело. Твоя жизнь изменилась тоже.

Когда я поступила в университет Q., дед съехал с нашей муниципальной квартиры, объявив, что будет теперь жить с матерью Мицуру. Та купила неподалеку неплохой особнячок и предложила деду перебраться к ней. Я была у них один раз. Особняк был оборудован автоматическим замком с домофоном. Редкость по тем временам. Дед страшно гордился этой системой, но, по иронии судьбы, именно благодаря ей мы поняли, что у деда начались отклонения. Он стал забывать ключи, выходя из дома. А бывало, начинал ломиться в чужой дом, нажимая кнопку домофона и крича: «Это я! Это я!»

— Из-за их романа и тебе, и мне досталось. Пришлось как-то самим устраиваться. А потом мать вернулась. Разрушила все, что было вокруг нее, и прибежала обратно. Простить себе этого не могла и решила удариться в религию.

— Надеялась так заслужить прощения?

— Не в этом дело, — с вызовом тряхнула головой Мицуру. — Она выбрала путь духовного раскрепощения. Ей захотелось понять, по каким законам живут люди, почему они поддаются мирской суете, эгоистичным помыслам и страстям. В то время меня и мужа очень мучила загадка жизни и смерти. Куда попадает человек после смерти? Существует ли реинкарнация? Смерти избежать нельзя. Для нас, врачей, это было очевидно. Однако нам приходилось сталкиваться со случаями, не поддающимися рациональному объяснению. И тогда мать посоветовала нам поговорить с гуру. Так мы оказались в секте.

Все это мне уже порядком надоело, я отводила глаза, стараясь не встречаться с Мицуру взглядом. Создавалось впечатление, что люди идут в религию только ради собственного счастья.

— Ну, деду сейчас не до этого. Он совсем из ума выжил, спит все время.

Мицуру удивленно посмотрела на меня:

— Так он еще жив?

— Жив. Хотя ему уже больше девяноста.

— А я думала, он уже давно умер.

— Мать, наверное, тоже так считает?

— Нам с ней трудно найти общий язык, — ушла от ответа Мицуру и наклонила голову так низко, что я даже испугалась, вдруг шея сломается. — Наверное, из-за того, что я еще полностью не освоилась на свободе.

Я изучала черную родинку на лбу официантки.

— После тюрьмы я ни с кем не вижусь. Адвокат не советует. Из дома почти не выхожу, но поговорить-то хочется! Ничего, что я так разболталась?

Я кивнула, хотя уже была сыта разговором. Мицуру затушила сигарету, выкуренную почти до фильтра, и повела речь дальше:

— Ты и без меня знаешь, как я старалась в школе быть первой в учебе. Верила, что отметки — самое главное, они могут решить все проблемы. После выступления матери на попечительском совете в школе надо мной стали издеваться. Это было жестокое испытание. Пойти некуда, поговорить не с кем. Прямо жить не хотелось. Когда к тебе так относятся, конечно, мечтаешь утереть всем нос. Я занималась как проклятая. Надо было учиться лучше всех и не расслабляться ни в коем случае. Когда в школе высшей ступени в класс пришли новенькие — ты и другие девчонки, — я ночи не спала, все боялась, как бы кто меня не обошел. Тогда мы с тобой и познакомились. Я поняла, что в учебе ты мне не конкурент, и очень радовалась, что мы подружились. А ты знаешь такого бейсболиста… Отиай[38] его фамилия?

При чем здесь бейсболист? Я не знала, что и думать. У нее с головой вообще все в порядке? Может, у нее там что-нибудь замкнуло? Заучилась или от этих медитаций…

— Что-то вроде слышала, — сказала я, пытаясь отделаться от Мицуру, хотя эта фамилия мне ни о чем не говорила Из спортсменов меня интересовали только симпатичные, и по именам я мало кого помнила.

— Ну Хироси Отиай!

— Это такой симпатичный?

— Да нет же! — с раздражением воскликнула Мицуру, как бы давая понять, что хотела сказать что-то очень важное, а я ей помешала. — Что ты такое говоришь? Симпатичный, не симпатичный… Какое это имеет значение?

Ого! Я не знала, что подумать. В школе Мицуру была очень осторожная и сдержанная. Никто никогда не видел, чтобы она на кого-то сердилась. Надо сказать, мать ее тоже не была вспыльчивой. Да, Мицуру изменилась, я это чувствовала. Вот что с человеком делает возраст. Мицуру достала из сумки пакетик салфеток с рекламкой какой-то ростовщической конторы. Такие салфетки бесплатно раздают у вокзалов прохожим. Нервным движением промокнула выступивший на лбу пот.

— У-у, черт! Приливы одолели! У меня месячные в тюрьме кончились. Еще сорока нет, а уже климакс. Ты не замужем? Как у тебя с этим?

«Эк куда тебя понесло!» — подумала я и хмыкнула:

— Что ты все «в тюрьме, в тюрьме…»? Нравится это слово?

Мицуру скользнула по мне взглядом, в котором чувствовалась едва уловимая неприязнь.

— А ты все-таки злюка!

Недовольные друг другом, мы молчали, разглядывая крышку стола. Я уже выпила и кофе, и воду. Хотелось поскорее закончить эту встречу, но Мицуру, похоже, взяла себя в руки и, переведя дух, заговорила снова:

— Извини, я не то хотела сказать. Мне хотелось, чтобы никто не замечал, сколько сил я трачу, чтобы быть первой. А про Отиая — это я для сравнения. Про него говорили: он такой талант, что ему и тренировки не нужны. А на самом деле он тайком тренировался по ночам, чтобы никто не видел. Тренировался как черт. Представляешь? Вот и я просиживала за учебниками ночами, а потом закапывала в глаза капли, чтобы скрыть красноту, пила «Липовитан-Д»,[39] делала вид, что учеба меня не сильно волнует. Столько сил ушло на эту ерунду! Так или иначе, учеба была для меня в школе вроде хобби. Плюс особый талант заниматься так, что посторонние не замечали, какого труда мне это стоит. Вот так я и добилась, чего хотела: до конца оставалась лучшей в школе и в конце концов преодолела главный барьер — поступила в Тодай на медицинский. Это был триумф, но я уже не могла остановиться. Появилась новая цель — стать первой в своей группе на факультете. Потом на ЛОР-кафедре, где я специализировалась. Потом в университетской больнице, потом еще в одной больнице, где стажировалась. Но постепенно это как-то стало незаметно. — Мицуру подняла на меня отсутствующий взгляд. — То есть люди перестали замечать, что я лучшая. Да-да. Ведь работа врача оценивается не по отметкам на экзаменах. Для врача главное — спасти жизнь человека, но ухо-горло-нос — проза жизни, от этого жизнь не зависит. Каждый день одно и то же — аллергический насморк. Только раз попался пациент со злокачественной опухолью нижней челюсти. Это был тяжелый случай, конечно. Так что все ушло впустую. А вот в религии чем больше молишься, медитируешь, тем выше поднимаешься. Мне это как раз и надо.

Я тяжело вздохнула. «Зачем я трачу время на эту ерунду?» — крутилось в голове. Я не находила себе места, разбирало то ли нетерпение, то ли раздражение. Я очень хорошо относилась к Мицуру, даже любила ее, можно сказать. Но она сама признавалась, что изображала из себя талант, потому что хотела утереть всем нос. А я-то думала, мы с ней оттачиваем свое оружие: я — злую волю, Мицуру — ум, — не для утирания носов, а для выживания в женской школе Q.

Мицуру неуверенно взглянула на меня:

— Я что-нибудь не так сказала?

Я решила дать ей понять, какие у меня мрачные мысли. Иначе она снова примется твердить про тюрьму.

— В университете ты тоже стала лучшей на курсе?

Мицуру молча закурила третью сигарету. Что она скажет? Я замахала рукой, отгоняя дым.

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто любопытно.

— Скажу правду: не получилось. Ходила в середнячках. Как я старалась, как слушала преподавателей, сколько сидела по ночам!.. И все равно всех обойти не сумела. А чему удивляться? Ведь в университете собрались лучшие со всей страны. Чтобы в этой компании всех обойти, надо такие мозги иметь от природы… Так что, откровенно говоря, в университете из меня звезды не получилось. Проучившись два-три года, я поняла, что первое место мне не светит, — дай бог в первой двадцатке удержаться. Для меня это было настоящим потрясением. «Как же так! — думала я. — Разве может такое быть со мной!» В общем, пережила кризис личности. И что, ты думаешь, я решила?

— Понятия не имею.

— Решила выйти замуж за человека с настоящим большим талантом. Это мой муж. Такаси.

Такаси… У меня сразу возникла ассоциация с Такаси Касивабарой. Но я помнила фотографию мужа Мицуру в газетах. Худощавый, в очках, он производил впечатление научного работника. С Касивабарой у него не было никакого сходства. Уж не знаю, какой у него талант, но замуж за такого выходить?.. Мне такого красавца даром не надо. Глядя на него с точки зрения физиогномики, я отметила заостренные уши — как у демона, маленький рот. Средняя и нижняя части лица говорили о слабости характера. Лицо человека, которого во второй половине жизни ждет трагическая судьба. В случае с Такаси физиогномика бьет в самую точку.

— Я видела твоего мужа в газетах.

— Да уж… Он знаменитость.

— Как и ты.

Мицуру вспыхнула — то ли от иронии, которую почувствовала в моем голосе, то ли у нее снова случился прилив. Людей в ее секте удерживали силой. Тех, кто пытался сбежать, держали взаперти и, накачав наркотиками, проводили с ними обряд инициации. Несколько человек умерли от передозировки. Однако эти случаи еще не столь жутки по сравнению с тем, что сотворил супруг Мицуру. Тот уморил газом крестьян и детей. По приказу руководителя секты, страдавшего манией преследования, распылил горчичный газ над полями фермеров, которые не хотели, чтобы рядом строилась штаб-квартиpa секты. На свою беду, в это время на полях оказалась группа учеников начальной школы — у них был урок природоведения. Пятнадцать детей погибли от газа.

— Ты знаешь, что такое осмотическое давление? — поспешила сменить тему Мицуру.

«Когда же она от меня отстанет?» — подумала я, несогласно тряхнув головой.

— Ну так вот. Самый простой пример: вымачиваешь селедочную икру. Кладешь ее в воду, насыпаешь соли, чтобы получилась как бы морская вода. Соль уходит оттуда, где ее много, туда, где ее меньше. Ты так делала?

Я уже больше десятка лет не ем такие деликатесы. Кошелек не позволяет. Не дождавшись ответа, Мицуру мельком взглянула на меня и, решив, видимо, привести более понятный пример, ляпнула:

— А улиток солила? — Столкнувшись с моим недоуменным взглядом, Мицуру смущенно сказала: — Короче, я думала ума набраться, выйдя замуж за такого гения. Надеялась, что интеллект осмотическим давлением передается.

Я заметила: когда она говорила — начинала как-то странно обмякать, словно парус, потерявший ветер. Ее тело делалось каким-то плоским, на руке, державшей сигарету, проступали уродливые жилы. Неужели Мицуру в самом деле надеялась занять у мужа ума — у него убавить, а себе пропорционально прибавить? Я не знала, что и думать. Как же так? Куда все подевалось? Вместо прежней умной и сообразительной Мицуру передо мной сидела какая-то дремучая дура.

— К тому времени мать рассталась с твоим дедом и вступила в секту, заявив, что хочет избавиться от иллюзий. Иллюзии — мирская суета.

— Это хорошо, наверное. А на деда ей было наплевать.

Я невольно повысила тон, и Мицуру заискивающе проговорила в ответ:

— Ты тоже не можешь меня простить. Что, я не человек, если оказалась в такой секте?

Я склонила голову к плечу:

— Ну ты даешь! У тебя шариков не хватает?

— А!.. Вот молодец! В самую точку попала! — Мицуру гордо вскинула голову. — А сама-то… давно на внешности сдвинулась. Только об этом и думаешь. У тебя комплекс из-за того, что Юрико была такая красивая. Это понятно. Но надо же и меру знать! В школе ты просто раздувалась от гордости, что твой отец — иностранец. А все смеялись у тебя за спиной. Потому что ты совершенно некрасивая. Зато какая у тебя воля!

Я никогда не думала услышать от Мицуру такое непотребное вранье. Это было уже слишком. Но я никак не могла сосредоточиться, чтобы сказать что-то в свою защиту. Надо иметь в виду, что Мицуру шесть лет провела в тюрьме. Поэтому думали мы с ней по-разному. И тут уж ничего не поделаешь.

Между тем Мицуру уже не могла остановиться:

— Как же ты ненавидела Юрико! Это не просто зависть. Она тоже полукровка, но красивая. Поэтому, наверное, с ней было трудно, но она так над тобой не издевалась. Я же знаю. А ты раззвонила в школе о том, что было у Юрико с Кидзимой. Какое тебе дело, чем она там занималась с мальчишками? Юрико все знали, боготворили. Из-за тебя ее исключили из школы. Это же ты распускала слухи, что она занимается проституцией. Как же надо было ненавидеть, чтобы решиться на такое! Я так скажу: если ты не сбросишь с себя свою карму, на реинкарнацию не рассчитывай. Или станешь в другой жизни каким-нибудь червяком.

Тут уж я не выдержала. Я долго молчала, понимая, что ей промыли мозги, но сколько можно!

— Мицуру! Какая же ты идиотка! Хватит с меня твоих подвигов! «Лучшая в классе, в Тодай на медицинский…» Чушь про какое-то давление! Раньше ты мне белку напоминала, я думала, ты такая же шустрая и сообразительная, а из тебя вышел слизняк. Тоже мне героиня! Прямо как Кадзуэ.

— Да ты на себя посмотри! Что с тобой стало! Лицо — как у ведьмы! Ты, что ли, правду говоришь? Где она, твоя правда?! Всю жизнь врешь! Тебя и сейчас распирает от гордости, что ты японка только наполовину. Да Юрико в сто раз лучше!

Я возмущенно оттолкнула столик и вскочила так резко, что чуть не опрокинула свой стул с матерчатым сиденьем. Официанты незаметно собрались в кружок и издали наблюдали, как мы переругиваемся. Мицуру взяла себя в руки и быстро опустила взгляд. Я пододвинула к ней счет за кофе.

— Все! Я ухожу. Спасибо за угощение.

Мицуру толкнула листок обратно:

— Давай пополам.

— Ну уж нет! Я такого от тебя наслушалась… У меня комплекс к Юрико! И ты мне это говоришь в день суда! А я, между прочим, представляю семью потерпевшей. Какое у тебя право меня оскорблять? Я требую компенсации.

— Компенсации? С какой стати?

— У вас богатая семья. Сколько кабаре твоя мамаша держит? А ты снимала шикарную квартиру в Минато. Сама ведь хвалилась. Скажешь, нет? Потом мамаша снюхалась с моим дедом и особнячок прикупила. Нехилый такой домик у реки, с автоматическими замками. Не то что я, со своими жалкими доходами.

Мицуру тут же выпустила ответный залп:

— Вон ты как запела, когда приперло: «жалкие доходы…» Помнишь, всем трубила, что будешь великой переводчицей с немецкого? А по английскому в хвосте плелась. Полукровки-то обычно потолковее. И между прочим, у нашей семьи ничего не осталось. Дом и бизнес продали за триста миллионов, еще две машины и дачу в Киёсато… Все деньги ушли в секту как пожертвование.

Я неохотно выложила на стол деньги, а Мицуру, отсчитывая сдачу, продолжала:

— Я на следующее заседание тоже приду. Мне это полезно для реабилитации.

«На здоровье!» — хотела было сказать я, но сдержалась и быстро направилась к выходу. И тут же услышала за собой топот парусиновых туфель.

— Постой! Важную вещь забыла сказать. У меня есть письмо Кидзимы-сэнсэя.

Мицуру извлекла из матерчатой сумки конверт и помахала им перед моим лицом.

Кидзима-сэнсэй? Давненько я про него не слышала. Тот самый, которому из-за козла-сына пришлось уволиться из школы. Преподаватель биологии с выпуклым лбом и узкой переносицей. Первая любовь Мицуру. Он все искал разницу между мной и Юрико с точки зрения биологической науки. Я его терпеть не могла. И сынка его тоже, конечно.

— Когда он тебе писал?

— Когда я была в тюрьме. Несколько раз. Он очень за меня переживал; мы переписывались.

Мицуру так и распирало от гордости. Я давно ничего о Кидзиме не слышала, думала, он уже умер. И вот вам пожалуйста. Он, оказывается, Мицуру письма писал.

— Хороший человек!

— У него душа болела за свою ученицу, с которой произошло несчастье. Так же и я переживала за своих пациентов.

— Твои пациенты такого не творили.

— Какая же ты жестокая! Мне же надо как-то опять входить в эту жизнь!

Мицуру мне надоела, хотелось уйти поскорее. «Какая жестокая!» А сама превратила суд по делу Юрико и Кадзуэ во встречу одноклассниц. Представляете? Живешь себе тихо-спокойно, и вдруг возникает человек, о котором ты и думать забыла, и начинает рассказывать о тех, кто давно остался в прошлом. На меня накатилась усталость. А главное — я здесь ни при чем. Все дело было в том, как их убили — Юрико и Кадзуэ, сделавшихся проститутками. Это и разожгло интерес публики.

— Он о тебе тоже писал, поэтому я их и принесла. Могу дать почитать, только на следующем заседании обязательно верни.

Мицуру вручила мне толстый конверт. Никакого желания читать письмо у меня не было, поэтому я хотела отдать его обратно, но Мицуру, слегка пошатываясь, уже направилась к двери. Я смотрела ей вслед, пытаясь разглядеть хоть что-то от прежней Мицуру. Той, что классно играла в теннис, так легко двигалась на занятиях по ритмической гимнастике. Рядом с ней меня одолевала какая-то смутная тревога — наверное, из-за ее невероятной физической энергии и замечательных мозгов. Иногда она казалась мне каким-то чужим существом, страшным и непонятным.

Но нынешняя Мицуру была ровным счетом ни на что не способна. Она так боялась детективов, присматривавших за ней, что все время оглядывалась, и в конце концов столкнулась с входившим в кафе мужчиной. Он сделал шаг вправо, пропуская Мицуру, она метнулась в ту же сторону. Влево — она туда же. Их притягивало друг к другу как магнитом. Забавная была картина, хотя глупее некуда. Мужчина мрачно взглянул на Мицуру, провел взглядом сверху вниз по ее необычному наряду. Не видя ничего вокруг, Мицуру направилась к лифту, постояла немного, пока наконец не обнаружила кнопку вызова.

Раньше Мицуру представлялась мне белкой, которая неплохо приспособилась к жизни в мрачном суровом лесу, каким мне казалась наша школа. А в итоге из нее получился ни на что не годный слизняк, который может жить только под кучей мокрых листьев. Кто бы узнал в этой круглой дуре прежнюю Мицуру? Она превратилась в пустую, абсолютно никчемную уродину.

Помню, в школе я представляла нас с ней горными озерами, питающимися из подземных ключей. Если уровень воды в ее озере падал, то же происходило и в моем. Наши чувства перекликались, ход мыслей был одинаковым. И вот наши водные артерии пересохли — и получилось два одиноких унылых озерка. А у Мицуру оно вообще высохло, обнажив растрескавшееся дно. Я больше не должна с ней встречаться.

— Извините, вы старшая сестра госпожи Хираты? — услышала я чей-то голос и, быстро сунув в карман письма Кидзимы, подняла голову.

Передо мной стоял мужчина. Его лицо показалось мне знакомым. Лет сорока — сорока пяти, в дорогом коричневом костюме. В его бороде поблескивала седина, и он был такой округлый, пухлый, словно оперный певец. «Плотский тип», любитель вкусно поесть.

— Не уделите мне несколько минут? — звучно проговорил мужчина.

Где же я его видела? Я стояла, наклонив голову набок, и никак не могла вспомнить.

Он представился:

— Не помните? Я — Тамура, адвокат Чжана.

Мы стояли в коридоре. Тамура предложил зайти в кафетерий, из которого я только что вышла. Опять к той же официантке с родинкой? Я тронула адвоката за гладкий рукав.

— Давайте прямо здесь поговорим.

Тамура нехотя кивнул:

— Хорошо. Не ожидал здесь вас увидеть. Собирался позвонить вам вечером.

Он мялся, не зная, с чего начать. Отвел меня в угол. Рядом находилась столовая. Обеденный перерыв кончился, столовую закрыли. Теперь сотрудники двигали в зале столы, носили пиво. Готовились к какому-то мероприятию. В залах, где проходят судебные заседания, решаются судьбы людские, а здесь, внизу, кто-то веселится… В принципе неплохое местечко этот суд. Но обвиняемой здесь быть я бы не хотела.

— Не знаю, как вы считаете, но интуиция мне подсказывает, что Чжан и Кадзуэ тоже убил.

Тамура запнулся и сделал вид, что поправляет узел галстука.

— Я очень хорошо понимаю ваши чувства, вы член семьи потерпевшей, однако мне кажется, что к этому убийству он не имеет отношения.

— Ну что вы! Ведь видно же, что это за человек. Даже с точки зрения физиогномики. Никаких сомнений!

Тамура явно чувствовал себя не в своей тарелке. Возражать мне он не осмеливался. Как-никак родственница потерпевшей, и могу говорить что пожелаю. В то же время я не какая-нибудь сентиментальная дура, страдающая комплексом жертвы. Надо смотреть на людей с точки зрения физиогномической науки.

Я сглотнула, собираясь объяснить это адвокату, но тот заговорил раньше, понизив голос:

— Собственно, я хотел спросить: была ли у вас в последнее время какая-нибудь связь с Юрико и Кадзуэ? Хоть следствие доказательств и не нашло, мне кажется, здесь не может быть случайного совпадения. Я имею в виду, что ваша сестра и Кадзуэ — вы же с ней учились — погибли одинаково, и одно убийство от другого отделяет меньше года. Слишком странно для простого совпадения. Они вам ничего такого не говорили?

Я сразу подумала о дневнике Юрико. Но почему я должна о нем рассказывать? Пусть господин Тамура сам обо всем дознается. Зарабатывают адвокаты хорошо. Я сделала непонимающее лицо.

— Даже не знаю. Я совершенно не общалась ни с Юрико, ни с Кадзуэ. Мне кажется, у них просто такая несчастная судьба. По физиогномической классификации, Чжан — смесь квадратно-мускулистого и плотского типов. Из тех, кто любит ходить по девочкам. Так что Кадзуэ тоже он убил. Можете не сомневаться.

Тамура поспешил оборвать меня:

— Да-да. Понимаю. Давайте не будем сейчас о Чжане. Все-таки разбирательство еще не окончено.

— Почему? Я родственница жертвы. Мою маленькую сестричку убили!

— Я все понимаю, поверьте.

— Что вы понимаете? Скажите!

Мне доставляло удовольствие изводить адвоката. На лбу у него выступили капельки пота, он принялся шарить по карманам — видно, искал платок — и ловко сменил тему:

— Я видел здесь женщину из руководства той секты. Если не ошибаюсь, вы с ней в одном классе учились? Как бы это сказать… уникальный у вас класс.

— Да, состоялась встреча одноклассниц.

— Вот видите, какой получается суд… Он притягивает людей, которых разбросала жизнь. Вот вы встретились с подругой, с которой у вас не было никакой связи. Я видел, как в вестибюле ее окружили телевизионщики с камерами и фоторепортеры.

Значит, Мицуру все-таки попалась! Не службе безопасности, так журналюгам. Хорошо, что я с ней не пошла.

Тамура пробормотал:

— Извините, — и быстро направился к кафетерию.

«Жаль, а то бы я тебе еще сказала», — подумала я, с неприязнью глядя на его мускулистую спину. Ишь ты, уникальный класс… И ведь берется рассуждать! А в голове вертелись слова Мицуру: «Ты совершенно некрасивая».

Эти слова меня задели. Очень. Что в таком случае делать женщине под сорок? Я подумать не могла, что получу такую оплеуху от Мицуру, с которой не виделась столько лет. Двойной удар. Во-первых — «некрасивая», а во-вторых, я же считала Мицуру старинной подругой.

Я вдруг почувствовала, что меня оставила уверенность. Подобное со мной случалось редко. В такие минуты я чувствовала себя страшно одиноко, даже когда рядом был дед, хотя с ним все-таки было чуть полегче. Меня окружал жестокий мир, потому-то я стала выращивать в себе злобу, старалась сбить спесь с оппонента и нанести удар первой, до того, как ударят меня.

В моей муниципальной квартире, куда я наконец доплелась, было холодно, от вытертых, в пятнах, татами несло пролитым супом мисо. Я зажгла масляный обогреватель и оглядела комнату. Невзрачное жилище! Вспомнилось время, когда на тесном балконе громоздились дедовы бонсай. Денег тогда не хватало, зато я была счастлива. Юрико еще жила в своем Берне, я только что поступила в школу Q., мы жили вдвоем с дедом, и я с удовольствием опекала его. Родная кровь все-таки. Мне кажется, я любила его за то, что он ловкий аферист. И при этом — слабый человек, еще слабее меня. Как странно! У деда со мной ничего общего. Да, «встреча одноклассниц» выбила меня из седла.

А что же письмо Кидзимы-сэнсэя? Вечером я достала его и прочитала с отвращением. Вот оно. Местами трудно разобрать почерк — у старика дрожала рука. В письме, как и следовало ожидать, сплошные нравоучения. Но если вам хочется, читайте. Я не возражаю.

Дорогая Мицуру, здравствуй!

Как живешь? Зима в Синано-Оивакэ[40] очень суровая. Земля в саду заиндевела. Скоро все вокруг замерзнет и надолго установится зима. В моей жизни тоже зима — ведь мне уже шестьдесят семь.

У меня все по-старому — работаю комендантом в общежитии страховой компании N. Давно пора на пенсию, я уж думал, меня отправят на покой, но директор, человек отзывчивый, попросил меня пока остаться. Кстати, он тоже выпускник университета Q.

В первую очередь хочу тебя поздравить — ты на свободе! Наконец теперь я могу тебе писать и получать твои письма, не думая о постороннем глазе цензоров. Сколько же ты натерпелась! Представляю, как ты переживаешь за мужа и детей, которых пришлось оставить.

Мицуру! Тебе ведь еще нет и сорока. Все еще впереди. Ты уже избавилась от кошмара, когда твой мозг находился под чужим контролем, и если ты будешь стараться жить правильно, не забывая молиться о душах тех людей, которым причинила вред, и просить у них прощения, я уверен — с тобой все будет хорошо. Если я могу что-то для тебя сделать, говори, не стесняйся.

Ты была самой лучшей моей ученицей, и я никогда не беспокоился о твоем будущем. Но ты споткнулась, и это заставило меня многое переосмыслить. Ведь я тоже несу ответственность за совершенное тобой преступление — несерьезно относился к учебному процессу. И я решил, что мы вместе должны искупить нашу вину.

Сказать по правде, я не прожил спокойно ни одного дня после того, как секта, в которой ты оказалась, совершила свои преступления. А эти две трагедии в прошлом и позапрошлом году… Разве мог я остаться равнодушным? Ты наверняка слышала, что убили Юрико Хирату и Кадзуэ Сато. Говорят, это сделал один и тот же человек, но меня куда больше этого случайного совпадения, вокруг которого поднялась такая шумиха, мучает то, что моих учениц убили с такой жестокостью. Ведь я их хорошо помню.

Особенно много пишут о деле Кадзуэ Сато: «Днем — офис-леди, вечером — проститутка!» Она была такая серьезная и усидчивая, когда впервые пришла в мой класс, а теперь ее отдали на растерзание бессердечным писакам! Представляю, каково сейчас ее семье! Я все время думаю об этом, и мне хочется попросить у ее родных прощения. Тебе, наверное, трудно понять, почему у меня такие мысли. Но я никак не могу избавиться от ощущения, что я выбрал неправильный путь. Как отец — упустил сына. Да и как учитель.

В женской школе Q. мы исповедовали такой принцип: наши девочки должны быть самостоятельны и обладать чувством собственного достоинства. Однако, как выяснилось, по сравнению с другими школами у них гораздо выше процент разводов, несчастливых браков и самоубийств. В чем дело? Как получилось, что наши блестящие ученицы, воспитывавшиеся в привилегированном окружении и гордившиеся своими результатами в учебе, оказались несчастнее других? Дело не столько в том, что реальный мир был к ним жесток. Причина скорее в другом — мы превратили школу в утопию. Иными словами, мы не научили вас защищать себя от столкновений с окружающим миром. Эта мысль продолжает меня преследовать. И не только меня, но и других преподавателей. Теперь мы понимаем, что совсем не разбирались в жизни, слишком себя переоценивали.

Я спокойно отношусь к тому, что живу сейчас тяжело. Комендант общежития… Незамысловатая должность, но что поделаешь? Перед природой голый человек бессилен. Мы обрядились в научные знания, как в балахон, и хотя без них не проживешь, на одной науке тоже далеко не уедешь. Что требуется человеческой душе? Я со стыдом думаю, что в школе мы учти вас лишь сути науки. Может быть, в вашей вере — такое же учение?

Думаю, мне нужно еще раз пересмотреть свое отношение к образованию. Но я пришел к этому выводу, когда мне уже много лет и я давно не учитель. Из-за старшего сына пришлось уйти из школы. Все эти годы меня мучило раскаяние, я очень переживал за тебя. Потом еще эта ужасная трагедия с Хиратой и Сато… Мицуру! Я не упрекаю тебя за то, что ты совершила. Дальнейшей жизнью ты искупишь свою вину.

Кроме работы в общежитии у меня есть дело жизни — я занимаюсь изучением открытого мной жука Kijima Tribolium castaneum. Я случайно обнаружил этот экземпляр в лесу за нашим домом, и ему было дано мое имя. А раз так, раз он теперь носит мое имя, значит, изучать его — мой долг и мое право.

Популяции живых организмов — очень любопытное явление. При наличии пищи и благоприятных условий численность особей быстро увеличивается. Как тебе хорошо известно, повышение интенсивности воспроизводства особей ведет к росту популяции. Но как только популяции начинает не хватать пищи, конкуренция между особями резко обостряется, что приводит к сокращению воспроизводства и увеличению смертности. Повышение численности популяции оказывает влияние на развитие и формирование организмов, их физиологию. Это основа биологии.

Изучая Kijima Tribolium castaneum, я обнаружил мутацию — особей с более длинными крылышками и короткими лапками, чем у других. Я думаю, что рост популяции привел к изменениям, связанным с повышением мобильности особи. Мне хотелось бы пронаблюдать весь процесс мутации, однако моей жизни для этого может и не хватить.

Я не отвлекаюсь, не думай. У меня ассоциация с вами. Не является ли происшедшее с вами — твоя религия, то, что Хирата стала проституткой, двойная жизнь Сато — проявлением видоизменения организмов? Почему так произошло? Вовсе не из-за увеличения численности популяции. Здесь скорее дело в удушающей атмосфере окружавшего вас общества. Боль, которую она вызывала, и привела к трансформации. Это было жестокое и горькое испытание. Вряд ли мы были способны научить вас тому, какие страдания могут ждать впереди. Больше того, я провел еще более жестокий эксперимент и, можно сказать, добился результата.

Наверное, даже тебе, такой умнице, нелегко понять, что я хочу сказать. Поэтому буду говорить прямо.

Узнав из газет о том, что случилось с Юрико Хиратой, я был потрясен. Так же, как в тот раз… Когда стало известно о твоих «подвигах». Нет, возможно, даже сильнее. Двадцать лет прошло с тех пор, как я принял решение об исключении из школы моего сына и Юрико. Не стал ли тот мой шаг причиной случившегося? — думал я. Сестра Хираты (не помню, как ее зовут, такая простая девочка, училась с тобой в одном классе) пришла ко мне за советом: что делать с младшей сестрой? Она спуталась с моим сыном и занимается проституцией. Я не задумываясь ответил, что не потерплю этого безобразия и выгоню их из школы.

Буду откровенным до конца: я считал тогда главной виновницей Хирату, а не своего сына. Это был эгоизм чистой воды, недостойный учителя. Но как бы я ни стыдился сейчас своих чувств, я пишу здесь все как было. Это не игра в раскаяние, нет. Но я понимаю, что тогда моему решению не хватило ни педагогической мудрости, ни обыкновенной человеческой осмотрительности, и я очень сожалею о нем.

Как ни странно, именно я дал разрешение на перевод Юрико Хираты в школу Q. Она только что приехала из Швейцарии, результаты вступительных тестов оказались весьма посредственными. Особенно плохи дела были по японскому языку и математике, поэтому у других преподавателей сложилось мнение, что она недотягивает до требований школы. Но я настоял, чтобы ее приняли. По нескольким причинам. Во-первых, Хирата очаровала меня своей красотой. Конечно, я был уже не мальчишка, преподавал в престижной школе, но мне тоже хотелось видеть вокруг красивые лица. Но прежде всего для меня это был биологический эксперимент — хотелось понаблюдать, что произойдет, когда в популяцию, состоящую из особей одного вида, поместить инородную особь.

Эти два мотива, которыми я руководствовался, дав согласие на перевод Хираты в школу Q., принесли результат — мой план сыграл против меня и стоил мне места. Я не должен был помещать в однородную популяцию создание, обладающее такой исключительной красотой. Круги по воде разошлись слишком далеко. По иронии судьбы, сводником Хираты оказался мой собственный сын, зарабатывавший на этом грязные деньги. Какой стыд! Теперь меня неотступно преследует мысль: приняв Хирату по своей прихоти в школу, а потом выставив ее за порог, я подтолкнул ее к падению и в конечном итоге — к смерти.

Приняв решение об исключении, я позвонил господину Джонсону и его жене — Хирата жила у них — и поговорил с ними. Жена пришла в ярость. Помню, она заявила, что немедленно выставит Хирату из дома. Я возражать не стал. Я очень сердился на Хирату. Но разве можно во всем винить несовершеннолетнюю девчонку, что бы она ни натворила? Вина лежит на среде, в которой она жила и воспитывалась. Я понимал это, но ничего не мог поделать — злость не проходила.

Еще я слышал, что старшая сестра Хираты после того, как сестру исключили, не стала более активной, а потухла прямо на глазах. Они между собой не ладили. Не будет преувеличением сказать, что из-за меня. Старшая сестра поступила в школу своим трудом, а младшая — исключительно благодаря моему любопытству. Люди не подходят для биологических экспериментов.

Судьба Кадзуэ Сато тоже лежит тяжелым камнем у меня на сердце. В школе Q. ее выбрали объектом насмешек и издевательств. Невольно приходишь к выводу, что и это как-то связано с появлением в школе Юрико Хираты. Сато была от нее в восторге и в придачу влюбилась в моего сына. Видя это, старшая сестра Хираты жестоко относилась к Сато, издевалась над ней. Разговоры об этом доходили до меня, но я делал вид, что ничего не замечаю. Учеба в школе Q., куда Сато поступила, потратив так много сил, должно быть, превратилась для нее в настоящую пытку. А я предпочитал наблюдать за происходящим со стороны, полагая, что конкуренция между особями является неизбежным элементом существования популяции.

Усилия не имеют никакого отношения к развитию организмов, изменению их формы и физиологии в результате увеличения численности популяции. Это бесполезное расходование энергии. Почему? Потому что изменения происходят под влиянием порыва, по прихоти. Но, несмотря на это, мы, учителя, да и вся система обучения подталкивали Сато к бессмысленной трате сил. Она не жалела себя и в университете, и в компании, куда пришла на работу, и в конце концов разрушила себя. К несчастью, случившаяся с ней трансформация вылилась в тягу к мужскому полу. То есть она пошла в направлении, диаметрально противоположном принципам самостоятельности и чувства собственного достоинства, которые мы исповедовали. И все из-за моего каприза. Я убежден в этом. Если бы я не принял Хирату, Сато, быть может, училась бы себе нормально, без всякой булимии.

Когда численность популяции невелика, организмы приспосабливаются к условиям жизни в изоляции. В противном случае они трансформируются и образуют сообщества. Однако в школе прожить в изоляции невозможно. Слишком сильна конкуренция. В ее основе — результаты учебы, личные качества, материальное положение, но самое главное — внешность, которая дается человеку при рождении и от него не зависит. Здесь все очень запутано. Можно быть красивее других в одном, но уступать в другом. Соперничество очень острое. Но Хирата превосходила всех, она была суперкрасавицей. После того как Хирату и моего сына исключили, я узнал, что среди мальчиков из-за нее тоже начались разборки. Я продолжал смотреть на происходящее сквозь пальцы, думал, что все разрешится само собой, и тем самым вызвал события, которые случились двадцать лет спустя. Понимаешь теперь, почему я говорю о своей ответственности?

Дорогая Мицуру! Не думаю, что даже такая блестящая ученица, как ты, сумела остаться в стороне от этих разборок. Возможно, ты сумела удержаться наверху за счет постоянных усилий, не видимых другим людям. Ты была очень симпатичная, училась превосходно. Но за этим блестящим натиском стояла некая сила, которая позволяла тебе добиваться успеха. Ее источником был твой страх перед неудачей. Стоило тебе забыть об этом, ты тут же теряла цель, которую перед собой ставила. Без этого ты превращалась в чудовище.

Я упустил это из виду. Это был крах моих педагогических методов. Как я жалею, что не научил вас тому, как можно избежать неудач! Хотя какой толк теперь сокрушаться?! Поздно. Скольких людей уже нет, и тебе пришлось провести в тюрьме годы, когда к человеку приходит зрелость. Как я жалею об этом! Мне бы хотелось поделиться своими чувствами хотя бы с сестрой Хираты, но, к стыду своему, не могу вспомнить, как ее зовут. Зато я хорошо помню, как Хирата очаровала своего учителя. Я даже собственному сыну стал завидовать. Позор на мою голову!

С Такаси я порвал. Не имею понятия, где он, как живет, что делает. Даже не знаю, жив он или нет. По слухам, после того как его выгнали из школы, он продолжал заниматься тем же самым. Получает от этого удовольствие, тонет в сладкой отраве (что может быть омерзительнее, чем наживаться на торговле женским телом), и из этого болота ему уже не выбраться. Жена, надо думать, тайком от меня поддерживала с ним связь, но сам он ни разу не объявлялся. Потому что знает, что я о нем думаю.

Я уже писал тебе, что жена три года назад умерла от рака. Мы с младшим сыном проводили ее в последний путь. Знает Такаси о смерти матери или нет? Понятия не имею. Младший тоже не поддерживает с ним отношений. Ведь он учился в той же школе и ничего не знал, а после исключения Такаси и моего увольнения ему пришлось перейти в другую школу.

Жена очень любила Такаси, и такой резкий поворот в нашей жизни стал для нее сильным потрясением. Она меня так и не простила. Но разве не наш сын занимался сводничеством со своей одноклассницей и брал за это деньги? Разве не он работал сутенером, продавая ее всем и всюду, даже в университетском спортклубе, даже преподавателям? Стыд и позор! Это же ни в какие рамки не лезет! Такаси просто меня уничтожил.

Школа провела расследование. Выяснилось, что Такаси «заработал» несколько миллионов иен. На эти деньги он разъезжал на иномарках и наслаждался шикарной жизнью втайне от меня. Хирате отдавал примерно половину. Вел себя как последняя свинья, набивал карманы, надругался над ее телом и душой. А мы с женой, как слепые, не замечали, что творит наш сын. Как так могло получиться?! Ведь мы жили с ним под одной крышей! Дома было как обычно, он все скрывал, вел двойную жизнь.

Сейчас я думаю, что Такаси что — то затаил в душе против меня, хотел мне отомстить. Потому что я был не только его отцом, но еще и учителем в его школе и испытывал к Хирате чувства, которые с трудом поддаются описанию. Если бы Такаси чувствовал то же самое, разве он вел бы себя как сутенер? У меня вызывают дрожь его бессердечие и то, что он называл «бизнесом». Я начал понимать, что с самого начала допустил ошибку, устроив обоих сыновей в школу Q. С этого все и началось. Поэтому на мне лежит большая ответственность за все, что потом произошло.

Интересно, что Такаси получил несколько писем от Сато. Тогда я сказал ему: «Напиши ей что-нибудь хорошее, искреннее». Эта девочка его совершенно не интересовала. Не знаю, ответил он ей или нет, но в старших классах у нее развилась анорексия, и, очень может быть, Такаси был тому виной. И я ничего не мог сделать. Вот еще почему я так жалею, что устроил его в эту школу.

Мне скоро семьдесят, и, оглядываясь назад, я вижу, как жестока бывает молодость. Молодежь чересчур зациклена на себе, и до других ей нет дела. А в системе Q. она еще более бессердечна. Впрочем, школа Q. не виновата. Вся наша система образования такова. Я уже говорил, что учил своих учеников только одному — мыслить по-научному. Но куда хуже другое.

В школе я не только не учил правде. Боюсь, я отяготил детские души еще одним бременем. Я имею в виду чувство собственной исключительности, превосходства над себе подобными. Получается, что я взял на себя управление их сознанием. И мои ученики, которые трудились в школе не покладая рук, но никак не были вознаграждены за это, вынуждены нести этот груз всю жизнь. Разве не постигла такая участь Кадзуэ Сато? Или сестру Хираты? Конечно, они обе незаурядные, но за тобой, дорогая Мицуру, в том, что касается учебы, им было не угнаться.

Бремя, возложенное нами на их плечи, оказалось бессильно перед разрушившими их обстоятельствами. От рождения им недоставало красоты. И они были не способны это изменить, сколько бы ни старались.

Дорогая Мицуру! В письме, которое я получил из тюрьмы, ты призналась, что питала ко мне некие чувства. Твое признание обрадовало и в то же время удивило меня. По правде сказать, в школе мое сердце целиком захватила Юрико Хирата. Таких красавиц я никогда не встречал, даже просто смотреть на нее была большая радость. Это лишало силы тот «якорь», который я имел в виду, когда говорил о необходимости быть лучше других. Точнее, делало его совершенно бессмысленным. Потому-то люди и отрицают так горячо природную красоту и стараются покрепче ухватиться за этот «якорь». Естественно, Юрико Хирату ненавидели за сам факт ее существования и хотели во что бы то ни стало выжить из школы. Унижая красоту, они не могут освободиться от «якоря» и, утопив его глубоко на дне, становятся игрушкой бурных волн. Только и всего.

Наверное, я излишне многословен. Но разве я не прав? Не знаю. Дни тихо идут чередой здесь, в Оивакэ. Я сижу и вспоминаю прошлое: поступи я тогда вот так, этот человек был бы жив; если бы только я сказал то-то и то-то, он действовал бы иначе. И стыд переполняет меня.

Мицуру! Я отличаю плохое от хорошего в том, что вы с мужем совершили. Вашим поступкам нет прощения. Я считаю, что ваша вера здесь ни при чем. Это другой вопрос. Вера сама по себе — это не хорошо и не плохо. Но как вы додумались до того, что можно совершать убийства?! Вот в чем я хочу разобраться. Ты блестяще училась и в своем деле была ничуть не хуже Хираты. Однако с тобой что-то произошло. Куда только здравый смысл подевался? А Хирата? Неужели она считала, что нет другого способа выжить в этом мире, кроме как стать проституткой, продавать себя первому встречному? Что же это такое?! Проще всего сказать — неудача воспитательно-образовательного процесса. Но, как я уже говорил, у меня чувство бессилия и вины за то, что я, учитель, не смог ничего сделать в душной атмосфере, царившей в популяции нашей школы.

Я писал, что хотел бы поклониться родственникам Кадзуэ Сато и попросить у них прощения. И еще встретиться с сестрой Хираты и извиниться за ужасные последствия, к которым привел мой своевольный каприз. Но людей не вернешь. Драгоценные жизни оборвались. Как же это жестоко!

Мне остается только наблюдать за своим жуком и прозябать в этой холодной горной глуши. Ничего другого мне и не надо. Но как жить вам с ощущением утраты — тебе, сестре Хираты, родственникам Сато? Мне никогда не избавиться от этих мыслей.

Вот такое получилось письмо — сбивчивое, длинное. Первое, что я отправил после твоего освобождения. Прости меня. Когда оправишься, придешь в себя, приезжай в Оивакэ. Покажу, как я здесь работаю на природе.

Всего тебе хорошего,

Такакуни Кидзима

Каково? Скажите, интересно? Поздно каяться, а он все свою линию гнет. Вещает и вещает. Не понимаю. Сын у Кидзимы, значит, — Такаси? А я и забыла. Дочитав до этого места, я невольно рассмеялась. У Мицуру муж тоже Такаси. Два Такаси. И оба не в моем вкусе. Потом оказывается, что Кидзима-сэнсэй меня не помнит: «Не помню, как ее зовут. Такая простая девочка, училась с тобой в одном классе». Не очень вежливо, правда? А еще бывший учитель! Маразм! Курам на смех! Я у него везде «сестра Юрико».

Кидзима пишет про рост численности популяции, трансформацию особей. Я с этим не согласна. И Мицуру, и Юрико, и Кадзуэ просто разложились. Разве преподаватель биологии Кидзима не учил нас, что микроорганизмы вызывают процессы брожения и разложения? Для этих процессов требуется вода. Я думаю, для женщин роль воды выполняют мужчины.

В отличие от Юрико я ненавижу мужчин. Никогда не заводила с ними романов. Поэтому живу как живу, без брожения и разложения. Да, я — засохшее дерево. Юрико от рождения любила мужиков и после долгого брожения разложилась. Мицуру, выйдя замуж, пошла не по той дорожке и разложилась. Кадзуэ с возрастом возжелала приключений, которых у нее в жизни не было, разложилась и погибла. Разве не так?

2

Следующее судебное заседание состоялось через месяц. Его назначили на два часа, и я решила отпроситься у шефа. Я и без того работала неполную неделю, поэтому ему не нравилось, когда я опаздывала или уходила раньше. Но, узнав, что я собралась на суд, где разбирается убийство Юрико, шеф сразу отпустил меня: «Конечно-конечно, я все понимаю». Под этим предлогом можно на работу даже не заглядывать, подумала я. В суд, однако, идти не хотелось. Опять глядеть на мрачную рожу этого Чжана, отбиваться от назойливых журналистов. Но идти придется — Мицуру сказала в прошлый раз, чтобы я обязательно вернула ей письмо Кидзимы. Надо — значит надо. Интересно, в каком наряде Мицуру появится в этот раз? Как у нее обстоят дела с приливами? Любопытство потянуло меня в суд.

Я пришла пораньше и увидела в зале заседания женщину с короткой стрижкой. Она махнула мне рукой. На ней был желтый свитер с высоким воротом, коричневая юбка, на плечи наброшена модная шаль. Я недоумевала: кто бы это мог быть?

— Это же я, Мицуру!

Крупные передние зубы. Умный, острый взгляд. В самом деле, Мицуру! Куда делась немолодая женщина в нелепом наряде?

— Ого! Ты изменилась!

Удивленная происшедшей с ней переменой, я бросила свою сумку на стул, смахнув на пол сумку Мицуру. Она подняла ее с недовольной гримасой. Это уже был не грубый матерчатый мешок, а черная сумка через плечо, от Гуччи.

— Откуда сумка?

— Купила.

Кто же в прошлый раз жаловался, что нет денег? Я согласилась заплатить половину по счету, потому что Мицуру ныла, что все отдала в секту. А сама за Гуччи столько выложила, что можно десять моих сумок купить. Меня так и подмывало сказать ей какую-нибудь гадость, но я ограничилась кивком.

— Здорово выглядишь.

— Да, немного освоилась. — Мицуру еле заметно улыбнулась. — В прошлый раз еще не в себе была, а сейчас вроде привыкаю. А то прямо как Урасима Таро.[41] Изменились улицы, цены в магазинах. Я кожей чувствую, как все стало другим за эти шесть лет. Между прочим, на прошлой неделе я ездила к Кидзиме-сэнсэю, в его общежитие. Мы с ним обо всем поговорили, и мне стало после этого лучше. Так что я должна восстановиться.

Я в расстройстве присела на соседний стул.

— Ты с ним встречалась?

Щеки Мицуру вдруг почему-то запунцовели.

— Да. Я вспомнила о письме, которое дала тебе, и почувствовала такую ностальгию… Вот и поехала к нему. Он страшно обрадовался. Мы гуляли в Каруидзаве по застывшему зимнему лесу. С ним я не чувствовала холода — он такой теплый человек!

Я ошеломленно посмотрела на зардевшуюся Мицуру.

— Вот как? Опять водички захотелось? Впрок не пошло?

— Водички? — Мицуру бросила на меня взгляд, явно не понимая, что я имею в виду.

— Ничего. Кстати, вот… — Я сунула ей в руку конверт с письмом Кидзимы.

— Ну что? Прочитала?

— Прочитала. Только мало что поняла. Он из ума еще не выжил?

— С чего ты это взяла? Подумаешь, забыл, как тебя зовут. Из-за этого, что ли?

Она раздражала меня своей прямолинейностью.

— Не в этом дело.

— Я рассказала ему, что дала тебе почитать письмо. Мне показалось, он переживает. Боится, как бы ты плохо о нем не подумала из-за этого письма. Считает, что у тебя депрессия из-за Юрико.

— Нет у меня никакой депрессии! Может не переживать. Ведь я всего лишь ее сестра.

Мицуру глубоко вздохнула:

— Не хотела говорить, но у тебя сдвиг по фазе. Уже давно. Тяжелый случай. Пора наконец освободиться от заклятия, которым для тебя стала Юрико. Кидзима-сэнсэй сказал, что это тоже своего рода управление сознанием.

— Сэнсэй, сэнсэй… Что ты заладила, как попугай? Что там у вас было?

— Ничего не было. Просто его слова меня растрогали.

Что же получается? Мицуру его любит? Как тогда, в школе? Есть люди, которые повторяют одни и те же ошибки, не извлекая выводов. Мицуру мне надоела, я отвернулась и увидела, как два охранника ввели в зал Чжана, в тех же наручниках с цепью. Он бросил робкий взгляд на меня и тут же отвел глаза. Я почувствовала, что все внимание собравшихся в зале обращено ко мне. Все мечтали увидеть решающую схватку между потерпевшей стороной и обвиняемым, понаблюдать за тем, как я буду испепелять Чжана взглядом. Я не хотела разочаровывать публику и злобно уставилась на китайца. Но тут совершенно не к месту встряла Мицуру, вцепившаяся в мою руку.

— Гляди! Вон туда!

Я раздраженно обернулась и увидела в заднем ряду галереи для зрителей двоих мужчин — толстяка и молодого красавчика.

— Мне кажется, это Такаси Кидзима.

У Такаси Кидзимы, которого я знала в школе, был взгляд человека из ненавистной мне породы «бывалых», хотя, к моей досаде, он выглядел очень привлекательно. В его облике было что-то от змеи: длинное сухое тело, маленькая, красиво посаженная голова. Тонкие черты лица, острый нос с высокой переносицей, напомнивший мне лезвие хорошо отточенного ножа. Пухлые губы. Многие девчонки считали их сексуальными и тащились от этого. Как Кадзуэ Сато. Однако этот парень слишком молод для Кидзимы, думала я, и, потом, Кидзима все-таки не такой красавчик. А от парня глаз нельзя отвести. Когда в зал вошел судья, я снова обернулась и посмотрела на сидевшую на галерее пару.

Тот, кого Кадзуэ приняла за Кидзиму, держал аккуратно сложенное шерстяное пальто и при появлении судьи неуклюже поднялся на ноги. Все сели, а он продолжал стоять, тупо глядя в пространство. Толстяк схватил его за руку и заставил опуститься на место. Острые плечи и мышцы на груди, обтянутые простым черным свитером, подчеркивали ладное сложение парня. В нем смешались детские и юношеские черты, он напоминал набиравшее рост молодое деревце. В его лице соединялось и мужское, и женское, это сочетание делало парня необыкновенно привлекательным. Темные брови выгнулись правильной дугой, будто нарисованные рукой художника. Нет, можно было сказать с уверенностью: это не Кидзима.

— Какой же это Кидзима? Это не он.

— Он! Я тебе говорю — он! — шепнула мне в ухо Мицуру, когда в зале воцарилась тишина.

— Не может он так молодо выглядеть. Кроме того, у Кидзимы физиономия неприятная.

— Да я не про этого! Я про толстого!

Я в изумлении приподнялась со стула. Во втором типе было не меньше центнера. Впрочем, если убрать лишний жир с лица, определенное сходство с Такаси уловить можно. Суд начался, но я все присматривалась к странной паре и никак не могла сосредоточиться. К тому же судья зациклился на выяснении обстоятельств жизни Чжана, и зрители умирали со скуки.

— Я очень хорошо учился в школе. Был умный от рождения.

Как у него хватает стыда сидеть на виду у всех и хвастаться своим умом? Ведь эта скотина отправила на тот свет Юрико! Невероятно! С трудом подавляя зевоту, я думала о Кидзиме у меня за спиной. Как он стал таким уродом? Захотелось позвонить Кидзиме-сэнсэю и рассказать, в кого превратился его сынок, с которым он не желает знаться. Ага! Надо его щелкнуть фотиком и послать карточку папаше.

Заседание окончилось, Чжана увели, Мицуру, опустив плечи, тихонько вздохнула:

— Знаешь, как тяжело на все это смотреть. Я сразу вспомнила, как меня судили. Будто меня раздели и выставили напоказ. Такого со мной никогда не было. Я слушала, как допрашивали подсудимого, и словно оказалась на его месте. Историю моей жизни выставили на всеобщее обозрение. Я слушала, и казалось, что говорят совсем не обо мне, а о ком-то другом. Странное чувство. Поняв, что во время обряда посвящения у нас умирают люди, я боялась протянуть им руку в их последние минуты. Я думала, у них такая карма и изменить ее невозможно. Но когда пришел мой час, меня охватила такая дрожь, что я даже встать не могла. Как я, врач, чье призвание — спасать человеческие жизни, оказалась такой жестокой? Я ничего не могла понять, а суд тем временем продолжался. Единственной поддержкой мне была мать, которая привела на суд несколько человек из нашей организации. Мы обменялись с ней быстрыми взглядами, и в ее глазах я прочитала: «Держись! Ты все делала правильно».

— То есть ты не раскаивалась?

— Не в этом дело. Я хочу сказать, все было будто не наяву. Будто разыгрывался какой-то спектакль.

Я подняла руку, чтобы остановить поток эмоций, которые выплескивала на меня Мицуру. Я боялась, что Такаси Кидзима уйдет, хотя мне нужен был не он, а пришедший с ним парень. Я должна с ним поговорить. Кто он? С чего вдруг явился в суд вместе с Такаси? Редко встречаются такие красавчики. Неужели он сын Такаси? А если нет, то кто? Я буквально сгорала от любопытства. Если сын, то акции Такаси Кидзимы в моих глазах резко поднимались, хотя он был мне противен и превратился в такого урода. И хотя Мицуру явно хотела еще что-то сказать, я ее оборвала:

— Ну что, организуем встречу однокашников?

— Это как?

Зал заседаний опустел, и голос Мицуру отозвался в опустевшем помещении громким эхом. Я не могла поверить! Такаси Кидзима поднялся и направился к нам. На нем был яркий свитер и джинсы — видно, хотелось выглядеть помоложе. Под мышкой у него торчала фирменная борсетка, с которой он походил на отставшего от жизни якудзу. Внутри наверняка туго набитый бумажник, мобильник, какие-нибудь пафосные визитные карточки и прочая дребедень. К моему разочарованию, его молодой спутник никакого интереса к нам не проявил. Он так и сидел на своем стуле, глядя прямо перед собой.

— Ба!.. Никак Мицуру?

Голос у Кидзимы был густой и гундосый, под стать разжиревшему телу, и выдавал пристрастие к сигаретам, выпивке и ночным похождениям. О нездоровом образе жизни говорил и сероватый оттенок кожи на лице. Вся в крупных порах, она лоснилась от жира. Я представила, как провожу по ней пальцем, и чуть не вскрикнула. Но Мицуру приветливо улыбнулась Кидзиме:

— Кидзима, это ты? Сколько же лет прошло?

— Я знаю, в какую передрягу ты попала. Сочувствую. Прочитал в газетах и не мог поверить. Хотя теперь все это в прошлом. Так ведь?

И он со знающим видом широким жестом повел рукой туда, где стояло кресло председателя суда. У Кидзимы не только фигура, но и манера разговаривать была обтекаемо-мягкая, женоподобная. Мицуру нахмурилась.

— Я хочу извиниться. Мне очень стыдно перед всеми, кто учился в системе Q., за то, что я сделала. Но теперь все в прошлом.

— Ну что ж, поздравляю.

Кидзима низко наклонил голову. Прослезившаяся Мицуру потупилась. Прямо сцена из фильма про якудзу. Меня это не трогало, я смотрела на парня. Он как раз повернул голову к нам, прислушиваясь к плаксивому голоску Мицуру. У него было идеальное лицо. По-настоящему уникальное. Но почему оно кажется мне таким знакомым?

— Мицуру, а ты меня сразу узнала? Меня ведь никто не узнает. Видишь, как я растолстел. На днях встретил на Гиндзе парня, который учился с нами, так он прошел мимо. А ведь в свое время на коленях передо мной стоял, чтобы я его свел с Юрико. И вот Юрико убивает какой-то никому не известный тип. Хотя, мне кажется, она давно этого ожидала.

— Как это так? — воскликнула Мицуру.

— Она не раз мне говорила, что когда-нибудь ее убьют. Какой-нибудь клиент и убьет. Боялась — и в то же время ждала. Юрико была непростая и умная женщина.

Тук-тук-тук… Мицуру растерянно постукивала пальцем по передним зубам, видимо не соглашаясь принять слова Кидзимы за чистую монету. Благодаря его отцу она вернулась наконец к людям.

Поджав губы, я заявила:

— Может, и так. Вполне. Но не тебе об этом говорить.

Кидзима горько усмехнулся. Я презираю людей, прячущихся за улыбочки. Как мой шеф на работе.

— Ты ведь сестра Юрико, да? Сочувствую. — Кидзима приветствовал меня так же вежливо, как Мицуру. — Понимаю. Тебе, сестричка, тоже казалось: Юрико встала на эту дорожку и ждала, что рано или поздно кто-нибудь ее прикончит. Скажешь, нет? Я думаю, мы с тобой единственные, кто ее по-настоящему понимал.

Что он несет? Что я могла понимать?

— Это ты виноват. Ты ее толкнул на эту дорожку. Втянул в эту гадость. Она была бы жива, если б не встретилась с тобой. И это еще не все. А Кадзуэ? Ты над ней издевался.

Как же он был мне противен! Страшно хотелось задеть его побольнее.

— Я над Кадзуэ не издевался. Просто она начала слать мне письма, и я не знал, что делать. Она была такая жалкая. Правда, Кадзуэ мне не нравилась, но я и не собирался делать ей больно. Что я, бревно бесчувственное?

Кидзима оправдывался на удивление неуверенно. Может, испугался, что две женщины, с которыми он был связан, убиты?

— Зачем ты явился в суд?

Кидзима запнулся, вытер толстой ладонью выступивший на лбу пот. Уловив его замешательство, Мицуру сменила тему:

— Ладно. Скажи лучше, чем ты все это время занимался. Я слышала, от тебя отказался отец.

— Что ж! Как говорится, горбатого могила исправит. У меня бизнес. Эскортные услуги. Девушки для состоятельных мужчин.

Порывшись в бумажнике, Такаси Кидзима вытащил две визитки и вручил мне и Мицуру. Та прочитала вслух:

— «Женский клуб „Мона Лиза“. Элитные девушки к вашим услугам». Ой! В слове «элитные» иероглиф неправильный. И карточка какая-то старомодная.

— У нас есть клиенты, которым нравится такой стиль. А с иероглифом все в порядке. Мы нарочно его вставили. Это старое написание. Да, кстати, — ну и как там мой старик?

— Нормально. Изучает насекомых, работает комендантом в общежитии в Каруидзаве. А мама твоя умерла. Знаешь об этом? — сочувственно поинтересовалась Мицуру.

— Когда?

— Вроде три года назад. У нее был рак.

— Рак? Страшное дело. — Кидзима подавленно сгорбился, хотя мясистая шея скрыла это его движение. — Она из-за меня намучилась. Через год мне сорок стукнет, а что у меня за работа? Гордиться нечем. Разве я мог ей на глаза показаться?

— Кидзима-сэнсэй тоже за тебя переживает.

— В письме он что-то про это молчит. Лишь кается за сына, — отрезала я.

Мицуру нервно посмотрела на меня.

— Что за письмо? Покажите, если там про меня есть.

Мицуру полезла в сумку, но я ее остановила.

— Надо сделать копию. Письмо важное. Ты же не хочешь его лишиться? Когда еще вы с ним встретитесь? У нас на работе со всего копии снимают. Ты чересчур доверчивая.

— Вообще-то да.

Мицуру, которой Кидзима-сэнсэй явно был не безразличен, колебалась, не зная, как поступить. Такаси сложил руки в шутливо-умоляющем жесте:

— Я только посмотрю и тут же отдам назад.

Мицуру неохотно протянула ему письмо, и он, устроившись на стуле, стал читать.

— Кидзима, а кто этот парень? Твой сын? — спросила я.

Такаси оторвался от письма. В его глазах мелькнул дразнящий огонек. Мне сделалось не по себе.

— Что, не узнаешь, сестричка?

— Нет. Кто он?

— Сын Юрико.

Я ошеломленно смотрела на парня. Юрико писала в дневнике, что родила сына от Джонсона. Значит, передо мной — совместный продукт этих двух красавчиков? Парень, наверное, скоро будет школу заканчивать. Мицуру широко улыбнулась, показывая крупные зубы.

— Это же твой племянник!

— Выходит, так.

Я торопливо провела всей пятерней по волосам. Мне страшно захотелось отнять сына Юрико у этого гадкого Кидзимы. Однако парень, ставший объектом всеобщего внимания, даже не смотрел на нас. Сидел тихонько и ждал, пока Кидзима закончит свои дела.

— Как его зовут?

— Юрио. Это вроде Джонсон такое имя придумал.

— А как он с тобой оказался?

— Джонсон был в таком шоке, узнав об убийстве Юрико, что уехал в Штаты. Хотел и Юрио увезти, но тот предпочел остаться. Я решил взять его к себе, пока не закончит школу.

Я посмотрела на Юрио. Надо же, сын Юрико! Внутри поднялась пьянящая радость. Радость оттого, что опять вижу перед собой красивое лицо.

— Здравствуй, Юрио!

Юрио поднял голову и посмотрел на меня.

— Здравствуйте!

Юноша уже вышел из того возраста, когда ломается голос. Он у него был густой, глубокий и в то же время — полный молодой силы. Прекрасные глаза. Чистые и прозрачные. Сдерживая колотившееся в груди сердце, я проговорила:

— Я старшая сестра Юрико. Значит, твоя тетя. Мы с тобой родственники, хотя я про тебя ничего не знаю. После всех этих печальных событий нам надо держаться друг за друга.

— Хм… хорошо. — Юрио встревоженно обвел взглядом зал. — А где дядя Кидзима?

— Вот же он, здесь.

— Да? Дядя, дядя! Ты где?

Тут только я заметила, как странно ведет себя Юрио. Он что, не видит Кидзиму? Но тот же рядом сидит. Кидзима поднял голову. В его глазах были слезы. Видно, отцовское письмо проняло.

— Я здесь, Юрио. Успокойся. — Кидзима обернулся ко мне и сказал: — Юрио слепой от рождения, сестричка.

Каким представляется окружающий мир человеку исключительно красивому, но не способному видеть свою красоту? Может ли он понять, что такое красота, даже слыша, как его превозносят люди? Или ему нужна другая красота, не имеющая никакого отношения к тому, что можно увидеть глазами? Как же все-таки воспринимает мир Юрио?

Мне страшно захотелось, чтобы племянник был со мной рядом. С ним мне жилось бы свободно и счастливо. Вы скажете, я эгоистка? Пусть так. Все равно. Юрио был нужен мне, абсолютно необходим. Казалось, он освободит меня от тяжести чужих взглядов. Мой образ, который отражается в прекрасных глазах Юрио, никак не связан с тем, что отпечатывается в его мозгу. А раз так, значит, меняется и мое существо. Потому что я для Юрио — только голос, не облеченный в конкретную телесную форму. Ему никогда не увидеть моей расплывшейся фигуры и малосимпатичной физиономии.

Я не признаю саму себя? Вы так думаете? Я прекрасно знаю, какая я некрасивая по сравнению с младшей сестрой. У меня на этой почве комплекс неполноценности. Как вам моя теория о том, что мы с Юрико — от разных отцов? Скажете, неправда? Ошибаетесь. В уме я играю в одну игру. Воображаю себя женщиной, прекрасной от рождения. Она умна, учится куда лучше Юрико и в то же время ненавидит мужчин. Дистанция между реальностью и фантазией немного сокращается. А злость, в доспехи которой я облачаюсь, — всего лишь острая приправа в моей игре. Я не права? По-вашему, это глупость — помещать себя в воображаемую оболочку? Но тогда попробуйте сами пожить с младшей сестрой, которая чудовищно красива.

Взрослые, проходя мимо нас, обязательно трепали Юрико по щечке и говорили: «Какая чудесная девочка!» При виде меня, одетой в такой же костюмчик, взгляд у них становился растерянным: «Ой! А это кто? До чего некрасивый ребенок!» В округе, где мы жили, в школе, куда я начала ходить, — везде на меня показывали пальцем. «Вон идет сестра Юрико. Совсем на нее не похожа». Юрико — солнечная сторона Луны, а на моей стороне — вечная ночь. Юрико обзывала меня уродиной. Как она меня доставала! Я убедила себя, что похожа на Юрико, и благодаря этому выжила. Смешно, правда? Хотите знать, почему я вдруг сбросила с себя доспехи? Все очень просто. Потому что появился Юрио.

Мы спустились в кафетерий и расселись за столом. Но я смотрела только на красавца Юрио. Сын Юрико, выпрямившись, сидел на стуле немного в стороне. Я не сводила с него восхищенного взгляда, но мальчика это не смущало — он же ничего не видел. Официантка с черной родинкой между бровями, еще один официант и средних лет дядька — наверное, администратор кафетерия — тоже периодически поглядывали на, Юрио суетились вокруг нас. Маленький невзрачный кафетерий весь засветился. К моему большому удовольствию, Юрио восхищались все. Я чувствовала свое превосходство над этими людьми, и радость переполняла меня. Это была идея Мицуру — посадить Юрио подальше от нас троих. Она собиралась поговорить о Такаси Кидзиме и Юрико и не хотела, чтобы Юрио слышал этот разговор.

— Что случилось с вами после того, как вас исключили из школы?

Кидзима покосился на меня. А я не сводила глаз с Юрио.

— Ты что-нибудь слышала? — спросила Мицуру.

— Нет. Ничего. Юрико ушла от Джонсонов и стала жить одна. С тех пор мы не общались. Я не знала, что делать. Отец переживал за нее, все время звонил из Швейцарии, потом сдвинулся дед — связался с твоей матерью. В общем, мне было не до Юрико.

— Извини.

Лицо Мицуру едва заметно напряглось, ведь речь зашла о ее матери. Она спокойно поднесла к губам чашку, кофе не пролила. И заговорила, припоминая:

— В школе прошел слух, будто Юрико стала сниматься в рекламе для журнала «ап-ап».[42] Я не могла поверить и отправилась в книжный магазин посмотреть. Помню ее фото до сих пор. Последняя мода для серферов. Выставила себя напоказ, хотя — ничего не скажешь — фигура у нее была безупречная. И макияж такой, что дух захватывало. Тогда в рекламе открылся большой спрос на совсем молоденьких девчонок. Настоящий бум. Но Юрико как-то быстро сошла с круга.

Мицуру как бы приглашала меня подключиться к теме, но ее улыбка скоро испарилась. Поняла, что мне все эти дурацкие бумы до лампочки.

— Почему так получилось? Снималась-снималась — и вдруг пропала. Специализации у нее не было, и появлялась она все время в разных изданиях. Снимется — и все, в следующий раз уже в другом журнале.

Так оно и было. Юрико много снималась для женских журналов, а потом все кончилось. Как-то сразу. Модель-призрак. Я могу представить, в чем причина. Зная ее блядский характер, можно предположить, что она стала спать со всеми без разбора — с фотографами, арт-директорами, со всей этой публикой. Кто будет уважать вертихвостку? Ее запрезирали и перестали давать работу.

Гадкое мясистое лицо Кидзимы расплылось в улыбке. Воспоминания накатили, что ли?

— Просто Юрико была чересчур хороша, слишком шикарна для тогдашних журналов. Плюс гиперсексуальность. Школьницей она бы у них шла на ура, но в восемнадцать стала просто роскошной, покруче Фарры Фоссетт. Тогда не знали, что с такими делать. Сейчас — другое дело. Одна Норика Фудзивара[43] чего стоит, — с видом знатока говорил Кидзима, доставая сигарету из портсигара и закуривая. — Рост, правда, метр семьдесят, для модели не совсем то. Для актрисы внешность неподходящая, не японская. Что ей оставалось? Гоняться за мужиками, которые при деньгах. В то время экономика перла как на дрожжах. Такие дела творились! Были клиенты, которые швыряли десятки[44] направо и налево. Так разбухли на недвижимости. Триста тысяч давали за пару часов с Юрико.

— Как тебе не стыдно такие вещи говорить! Совесть надо иметь! — оборвала его Мицуру, подмигивая мне.

— Ну прости, — с готовностью извинился Кидзима. — Я только хотел сказать, что никто перед ней не мог устоять. Вот какая она была! В «Lexington Queen»[45] мужики за ней толпой ходили. А вы говорите!

— Но ты-то тоже своего не упустил, я думаю? — спросила я напрямик.

Кидзима, смаковавший воспоминания о той сказочной жизни, покосился в сторону и провел толстыми пальцами по одрябшему рту.

— Ну… Я, как и все, по молодости наделал ошибок. Но из школы-то меня по твоему доносу выставили, сестричка.

— Никакого доноса не было. Кидзима-сэнсэй пишет в письме, что она просто пришла посоветоваться, — запротестовала Мицуру, однако Кидзима пожал плечами — мол, не делайте из меня дурака.

— Был, был донос. Твоя подружка всю жизнь завидовала Юрико.

— Неправда! Она тогда как раз о ней беспокоилась.

— Неужели? Хотя мне по большому счету наплевать. Что было, то прошло. Но я тоже хочу высказаться, — с издевкой проговорил Кидзима. — Я тогда учился последний год. Восемнадцать лет. Прихожу домой — мамаша слезами заливается, брат в упор меня не видит, как в рот воды набрал. Потом является папаша и ни с того ни с сего — хрясь мне в ухо! С тех пор оно у меня плохо слышит. — Кидзима прижал ладонь к правому уху. — Папаша левша, поэтому стукнул с левой, но припечатал дай бог. Я даже не ожидал. Не заплакал, конечно, но стало очень стыдно и страшно. А он орал: «Я тебя видеть не хочу! Чтобы духу твоего здесь не было!» Мать изо всех сил старалась его утихомирить, но куда там! Упрямый, как козел. Я ему и ответил: «Ты тоже ее хотел! Я у нее спрашивал! Не обломилось, и теперь гонишь нас из школы!» Он мне опять в ухо. По тому же самому месту, да еще со всей силы. Я закричал: «Ты что, дурак?! Я же оглохну!» И что, вы думаете, он ответил? «Ничего, потерпишь! Может, почувствуешь, каково приходится Юрико!» Хотя Юрико получала удовольствие от этого занятия. Но сейчас мне кажется, что он был прав. Я читал письмо моего старика и плакал. Никак не могу забыть, что тогда произошло.

— Давай ближе к делу. Что вы с Юрико стали делать? — спросила я.

— Мы решили жить вместе, раз уж нас обоих отовсюду выставили. Стали искать жилье. Деньги? Надо было миллиона три. У нас много было. Накопили. Сняли классную квартиру на Аояме. Сперва хотели в Азабу, но там наша школа слишком близко. Квартира была что надо. У каждого своя спальня. На следующий день сразу пошли насчет работы. Сначала я пристроил Юрико в модельное агентство. Но это продолжалось недолго. Я уже говорил почему. Потом она стала снимать клиентов где придется и приводить в нашу квартиру. Я не вру. Она же была прирожденная блядь.

Я энергично закивала. Кидзима был прав. Юрико не могла жить без «водички». Это ей требовалось для разложения.

— Потом появился мужик, который захотел взять Юрико под себя. Из тех, кто нажился на земельных спекуляциях. Я собрался было искать для себя другую квартиру, но съезжать не пришлось, потому что Юрико перебралась к «спонсору» в Дайканъяму и стала жить у него на содержании. В менеджере она больше не нуждалась. Я остался в квартире на Аояме, но скоро возникли проблемы с деньгами, пришлось переехать. После этого я покатился под гору. Как вам история?

Молчавшая до сих пор Мицуру поджала губы:

— Я одного не понимаю: если вы с Юрико жили вместе, как ты мог позволить, чтобы она занималась проституцией? Какие у вас были отношения?

— Какие отношения? — Кидзима посмотрел в потолок. — Ну, прямо говоря, деловые. Коммерческое предприятие с целью получения прибыли.

— То есть, хоть Юрико и была такая красавица, любви между вами не было?

— Какая еще любовь?! Я предпочитаю мужиков.

Я чуть не задохнулась от возмущения. Полный беспредел! Как же этот урод влияет на Юрио? Разве Юрио может оставаться в его руках! Я инстинктивно посмотрела на мальчика. Он сидел с закрытыми глазами, в наушниках, и слегка покачивался в такт музыке. Мицуру забарабанила ногтем по зубам: цок, цок, цок.

— Что ж, ты и в школе такой был?

— Нет, тогда я не знал. Все удивлялся, почему это одноклассники волочатся за Юрико. Значит, в ней что-то такое, от чего мужики заводятся, думал я, но сам ничего не чувствовал. А когда мы уже жили вместе, вдруг понял, что меня тянет к одному из ее клиентов. Ходил к ней один такой — якудза средних лет. И я заметил, что ревную его к Юрико. Вот с тех пор… — Кидзима прикрыл глаза. Было видно, что собственные откровения доставляют ему удовольствие. — После того как мы с Юрико разбежались, я стал работать с другими, причем не только с женщинами, но и с мужиками тоже. Я в этом уже здорово разбирался, так что дела шли отлично. С Юрико мы продолжали встречаться, я даже иногда клиентов ей подбрасывал. Но в последние годы мы избегали друг друга.

— Почему, интересно? — спросила Мицуру.

— Мы здорово изменились. Я растолстел, она постарела. А какое раньше было время! Стоило Юрико выйти на улицу, как мужики тут же начинали к ней клеиться. Слетались как мухи на мед. Она ими вертела, как хотела. Однако в последнее время приличные клиенты на нее уже не смотрели. Цена упала. А врать ей я не мог. Мы встречались все реже. Я вздохнул с облегчением, когда она перестала мне звонить. Тогда-то все и случилось… Я узнал, что ее убили. А потом еще и Кадзуэ. После этого я понял, что мой бизнес — вещь опасная. Поэтому когда Джонсон попросил меня приглядеть за Юрио, я сразу согласился. Решил искупить вину.

— Ты не должен был этого делать, — перебила его я.

— Почему это?

Мицуру подняла на меня удивленный взгляд, а я отрезала:

— У Юрио, слава богу, есть я — единственная родственница. Ты для мальчика — неподходящая компания. Я забираю его к себе, будет от меня ходить в школу. Отцу позвоню в Швейцарию. Он будет помогать Юрио, пусть немного.

Сказать по правде, с тех пор, как погибла Юрико, отец ни разу не выходил на связь. Такой человек. Холодный. Но должен же он прислать деньги, когда узнает, что у него есть внук.

— Оно так, конечно… — проговорил Кидзима, оценивающе оглядывая меня.

«Отдать такого красавчика этому чучелу?» — читалось в его глазах. Я встала и, уже вне себя от ярости, предложила:

— Хорошо! Давай спросим самого Юрио.

Я подошла к мальчику. Он весь ушел в музыку, сидел с закрытыми глазами — но вдруг открыл их. Неужели почувствовал мое присутствие? У него прекрасные карие глаза с длинными ресницами и белками цвета перламутра. Красоту глаз оттеняли густые брови.

— Юрио, мальчик мой! А ты не хочешь пожить у тети? Тетя будет за тобой присматривать. Ты так долго жил с отцом. Теперь неплохо будет пожить в японском доме. Что скажешь?

Юрио улыбнулся, показывая блестящие белоснежные зубы.

— Кроме меня, никто не будет о тебе заботиться. У тебя других родных нет. Переезжай ко мне. Будем жить вместе.

Я его уговаривала, и сердце колотилось в груди. Конечно, он не ожидал такого. Вдруг откажется? Тогда всему конец.

— Тетя, ты купишь мне компьютер? — спросил Юрио, глядя в пространство.

Растерявшись от прямодушия племянника, я спросила:

— А ты умеешь пользоваться?

— Конечно. В школе научился. Надо только голосовую программу установить, очень удобно. Я музыку на компьютере сочиняю. Он мне очень нужен.

— Хорошо, куплю.

— Здорово. Тогда я к тебе переезжаю.

Погрузившись в мечты, я только повторяла:

— Куплю, куплю…

3

Итак, я забрала Юрио к себе, в ту самую муниципальную квартиру в районе Р. Я думала, он жил у Джонсона, но, как выяснилось, тот определил его с первого класса в специнтернат для слепых в Осаке. Там Юрио и рос. И теперь время от времени у него проскакивали всякие смешные словечки на осакском диалекте. Несмотря на неземную красоту, Юрио очень прост, наивен и неразговорчив. Музыка — его единственное увлечение. Умница, он совсем не требовал к себе внимания. Я никак не могла поверить, что с этим красивым мальчиком мы близкие родственники. Ведь у него такие родители — Юрико и Джонсон…

Подумать только: судьба преподнесла мне такой подарок! Гнила я потихоньку в своем муниципальном управлении, жаловалась на никчемную жизнь и вдруг пожалуйста — возникает Юрио. Я была на седьмом небе от счастья. Странная штука — судьба. Мне безумно хотелось вернуть тихие, мирные дни, когда мы жили вдвоем с дедом, нуждавшимся в моей заботе. А теперь у меня есть Юрио. Ему тоже нужен уход, и он будет рад жить у меня.

— От отца что-нибудь слышно? — Я страшно боялась, что Джонсон захочет забрать у меня сына.

— Он звонил несколько раз дяде Кидзиме. Но мы с отцом почти не жили. Я больше люблю дядю Кидзиму.

— Любишь? — Во мне вспыхнула ревность. — Что хорошего ты нашел в этом ничтожестве?!

— Он не ничтожество, — запротестовал Юрио. — Он добрый. Он сказал, что купит мне компьютер, если надо. Он обещал.

Опять этот компьютер! У меня тогда как раз были проблемы с деньгами.

— Но не купил же, — возразила я. — Твой Кидзима еще тот фрукт. Он тебя поймал на крючок этим компьютером. Ничего! Этот черт больше к тебе не притронется.

— Ты о чем, тетя? Я ничего не понимаю.

— Ничего, ничего! Не обращай внимания. У нас с ним старые счеты. Долго рассказывать. Тебе это знать не обязательно, но в том, что случилось с твоей матерью, виноват именно Кидзима. Я тебе расскажу, когда повзрослеешь.

— Мать я совсем не помню. Так что мне все равно. Отец рассказывал, кажется, что она меня не любила. Маленьким я горевал из-за этого, а потом привык. Сейчас почти не вспоминаю.

— Юрико была из тех, кто думает только о себе. Я совсем не такая. Она меня мучила, поэтому я тебя понимаю. Буду заботиться о тебе всю жизнь. Не беспокойся.

Кроме музыки, Юрио ничего не интересовало. Ответив на мой вопрос, мальчик снова надел наушники. Судя по доносившимся звукам, он слушал что-то на английском — наверное, какой-нибудь рэп — и подергивался в такт музыке.

В школе Юрио учился на настройщика пианино. Хотя занятия пришлось прекратить, он особо не переживал и целыми днями — с утра до позднего вечера — не расставался с наушниками.

— Юрио, чем бы ты хотел заниматься?

Услышав новый вопрос, Юрио спокойно, без малейшего раздражения, снял наушники.

— Чем-нибудь связанным с музыкой.

— Хочешь быть настройщиком?

— Нет. Хочу музыку сочинять. А для этого нужен компьютер. Может, и странно так говорить о себе, но, мне кажется, у меня есть талант.

Талант. От этого слова я затрепетала от радости. Сын красавицы-чудовища Юрико, не уступающий матери красотой, еще и талантлив. Такого таланта больше нет ни у кого. Смогу ли я помочь этому таланту развиться?

— Ладно. Что-нибудь придумаем.

А что тут придумаешь? Денег-то все равно нет. Я со вздохом обвела взглядом свою обшарпанную комнату.

— А как насчет Джонсона?

— Конечно, я хотел бы съездить в Америку, послушать настоящий рэп, но у отца вроде семья в Бостоне. Он развелся с японской женой, вернулся к себе и снова женился. Я слышал, там у них сыну десять лет. Так что наследник у него есть. Я отцу только мешаю, — невозмутимо говорил Юрио. — Для меня главное — музыка. Это моя судьба.

Я погладила Юрио по упругой щеке, чувствуя, как во мне просыпается материнский инстинкт, которого была лишена Юрико. Юрио ласково улыбнулся.

— Мне очень хотелось, чтобы мать меня любила. Поэтому я так обрадовался, когда ты нашлась.

Юрио был лишен зрения, зато прекрасно слышал голос сердца. Взяв его руку, я прижала ее к своей щеке.

— Я копия твоей матери. Вот какое у нее было лицо. Потрогай.

Юрио робко протянул ко мне другую руку. Я схватила большую прохладную ладонь, провела ею по носу, глазам…

— Люди говорят, что мы с твоей матерью очень красивые. Чувствуешь? Двойные веки. У меня большие глаза, тонкий нос. Брови похожи на твои — дугой. Губы полные, розовые. Как у тебя. Жаль, ты не можешь в этом убедиться.

— Не могу. — В голосе Юрио послышалась грусть. — Но я не считаю себя убогим из-за того, что не вижу. Я счастливый, потому что у меня талант и я живу в окружении прекрасной музыки. Я хочу только слушать музыку и сочинять такую, какую еще никто не слышал.

Какое простое и прекрасное желание! Чистый, бескорыстный мальчик! Настоящее золото! Меня переполняли материнские чувства. Я должна заработать ему на компьютер. Надо выпросить денег у швейцарского папочки. Я откопала старую телефонную книжку и набрала его номер.

— Алло! Это я.

Ответил женский голос по-немецки. Судя по всему — турчанка, на которой женился отец. Она сразу передала трубку отцу. Я услышала голос старика. Он совсем забыл японский.

— Нет интервью.

— Отец, ты знаешь, что у Юрико есть сын?

— Нет интервью.

Он положил трубку. Я обескураженно посмотрела на Юрио, его лицо будто говорило: «Я так и знал». Он повернул голову, в профиль — копия Юрико, и закрыл глаза. Наверное, его мир построен из прекрасных образов, созданных музыкой. Я верю только в то, что вижу собственными глазами. Вижу красоту, но красота в восприятии Юрио для меня не имеет смысла. Точнее так: я ничего не знаю о ней и никогда не узнаю. Выходит, мне тоже не дано понять его красоту. И хотя бог и послал мне этого чудесного мальчика, у нас нет с ним общего мира. Как это ужасно! И печально. Сердце пронзила боль — как от неразделенной любви. Я скорчилась, как от удара. Со мной впервые было такое.

— Кто-то идет.

Юрио снял наушники и навострил слух, хотя я ничего не слышала. Я удивленно подняла на него взгляд, и в этот момент раздался стук в дверь. Слух у Юрио был поразительный.

— Это я! Мицуру!

В темном коридоре у двери нашей квартиры стояла Мицуру. Она была одета по-весеннему — яркий голубой костюм, через руку перекинуто бежевое пальто. Моя замызганная прихожая будто озарилась светом.

— Надо же! Ты все здесь живешь! Можно?

Мицуру робко заглянула в комнату. Не могла же я ей отказать. Поздоровавшись, она сняла туфли на шпильках, аккуратно пристроила их у двери. Улыбнулась, заметив стоявшие рядом большие кроссовки Юрио. Интересно, зачем она явилась? Она выглядела гораздо элегантнее и спокойнее, чем несколько дней назад, когда мы встретились в зале суда. Постепенно Мицуру возвращалась к себе прежней.

— Извини, я как снег на голову. Хочу кое-что рассказать.

Мицуру присела перед чайным столиком, положив рядом пальто и сумку. С первого взгляда было видно: вещи новенькие и дорогие. Я вскипятила чайник, поглядывая краем глаза на Мицуру — в ней многое изменилось, — налила нам чаю. В доме был все тот же «Липтон» в пакетиках, какой мы пили в старые времена с дедом. В этом отношении я однолюбка. Раз мне что-то понравилось, менять не буду. А Юрио в наушниках тем временем все пританцовывал под музыку в соседней комнате.

— Мои такие же. Старший в одиннадцатом классе. Они с Юрио одного года. Живут у родителей мужа, оттуда ходят в школу. Мне запрещено к ним приближаться, но недавно я все равно ездила посмотреть, как они там.

Мицуру сделала глоток из чашки. В ее глазах блестели слезы.

— Запрещено? С какой стати?

— Потому что мы ушли в секту всей семьей. — Мицуру расплакалась. Я рассеянно наблюдала, как слезы капают в чашку с чаем. — Муж, я, моя мать и двое мальчиков. Целая семья. В секте меня определили по медицинской части, мужа приписали к другому отделу, а детей отправили в школу при секте. После этого мы не видели их пять лет. Сейчас они как-то забыли обо всем и сходят с ума от музыки и компьютерных игр. И меня тоже забыли. Так уж устроено — человек не может жить и все держать в памяти. Для мальчишек и я, и муж все равно что умерли. Родители мужа сказали им, что нас нет. Выйдя из тюрьмы, я первым делом поехала к ним. Но они только подозрительно смотрели на меня: «Что это за тетка прикатила?» Я думала, вернусь и опять стану матерью, буду жить нормально, как все люди. Но из меня ни матери не получилось, ни врача. И мужу наверняка дадут вышку. У меня будто вырвали почву из-под ног, я чуть с ума не сошла. Но с той нашей встречи, после тюрьмы, я сильно изменилась, скажи?

— Да уж точно, — честно ответила я.

Мицуру кивнула:

— Я знала, что ты так скажешь.

— Ну, что ты собралась рассказывать?

Мицуру утерла слезы платком.

— Я развелась и выхожу замуж за Кидзиму.

За Кидзиму? За которого? Не за Такаси же. Она что, явилась забрать Юрио? Я была ошарашена.

Мицуру улыбнулась:

— За Кидзиму-сэнсэя. Мы все это время переписывались и в конце концов решили пожениться. Знаешь, что он сказал? «Пусть это будет мой последний урок».

— Что ж, поздравляю, — грубовато бросила я.

Конечно, зависти у меня не было — ведь рядом со мной Юрио, — однако я не могла избавиться от горечи: мир музыки, в который погружен племянник, оставался для меня недоступным, и потому моя радость была далеко не полной. Скопившаяся во мне злость, которой я прикрывалась как щитом, отступала без сопротивления. А Мицуру так и сияла.

— Значит, Кидзима-сэнсэй решил все-таки вытащить из беды свою лучшую ученицу? — сказала я. — И заодно сделать из тебя приемную мамочку для своего Такаси.

— Пусть так. Такаси как раз просил тебе кое-что передать. Вот. — Она извлекла из сумки большой конверт. — От моего пасынка. Прими.

Я заглянула в конверт — а вдруг там деньги? — но обнаружила лишь две старые тетрадки.

— Это дневники Кадзуэ Сато. Такаси получил их по почте за несколько дней до ее убийства. Узнав о том, что случилось, он думал отнести их в полицию, но ты же знаешь, чем он занимается. Проституция, сводничество… это все незаконно. Поэтому решил, что лучше там не появляться, и вместо этого отправился в суд в надежде кого-нибудь встретить. Сначала он принес эти тетрадки мне, но я сама под наблюдением. Мне лишних проблем не надо. Юрико — твоя сестра, Кадзуэ — подруга. Ты с ними больше всех общалась. Кому еще нужны эти тетрадки? Делай с ними что хочешь.

Выложив все это на одном дыхании, Мицуру подвинула конверт ко мне. Передо мной лежали дневники убитой Кадзуэ. На кой черт мне эта дрянь? Я непроизвольно оттолкнула конверт. Мицуру пододвинула его обратно. Какое-то время мы перепихивали конверт друг к другу по маленькому столику. Мицуру разозлилась. Да и я смотрела на нее, мягко говоря, неприветливо. Мне эти дневники совершенно ни к чему. Кадзуэ убили, а кто — этот Чжан или кто-то другой, — меня это абсолютно не касается. А если там написано, почему она стала проституткой? Вдруг тогда от нее что-то перейдет на меня? Что именно? Ну, к примеру, слабость и безволие, пороки, ее отчаянная борьба с этим миром. Нужны мне дневники Кадзуэ или нет? Я не хочу знать, что там у нее было на душе. Почему? Почему?

— Ну возьми! Почитай! — упрашивала Мицуру.

— Да не нужны они мне! Зачем мне чужое несчастье.

— Несчастье? — повторила Мицуру с выражением оскорбленного достоинства на лице. — Хочешь сказать, несчастье — связываться с такими, как я? С преступницами?

Я почувствовала, как ее наполняет мощная сила, которой прежде в ней не было, — и отпрянула. Неужели это сила любви? Полейте цветок — и он оживет, глубоко пустит корни в черную землю, поднимет головку, не боясь ни ветра, ни дождя. Вот какое впечатление произвела на меня Мицуру. Я не знала, что делать. Женщины, получившие свою порцию влаги, сразу набираются высокомерия. Юрико тоже не была исключением.

— Я не это имею в виду. Мне кажется, в твоем случае дело в вере.

— Легче всего сваливать на веру. Я сама во всем виновата. Это слабость привела меня в секту, которую я стала боготворить. Я и сейчас не знаю, что и думать, как все это объяснить. Страшно остаться наедине с собственной слабостью. И невероятно больно. А вот ты, наверное, никогда не думала о своих слабостях, не пыталась их преодолеть. Ты всегда комплексовала из-за Юрико. Я знаю. И как это ни ужасно, ты не можешь избавиться от этого комплекса. Потому что даже не пытаешься с ним бороться.

— Я в твоих оценках не нуждаюсь! И чего ты лезешь с этими дневниками?

Вот навязалась на мою шею! Ну почему я должна во всем этом копаться?

— Я думаю, их надо прочитать именно тебе. Такаси тоже так считает. Вы с Кадзуэ были в хороших отношениях, и ты просто обязана… Кадзуэ отправила дневники Такаси, потому что хотела, чтобы кто-то их прочитал. Не полиция, не следователь, не судья, а кто-то из нашего мира.

Какие у нее есть основания так говорить? Как вы знаете, никаких хороших отношений у меня с Кадзуэ не было. Мы вместе пришли в школу высшей ступени, она со мной заговорила, я ответила — а что оставалось делать? Только и всего. «Дружба» между нами была такая хрупкая, что развалилась при первом же испытании. После истории с любовными письмами, которые Кадзуэ посылала Такаси Кидзиме, она так возомнила о себе, что стала меня избегать.

— Кроме тебя, домой к Кадзуэ никто не ходил. Она была такая же одиночка, как и ты.

— Нет уж, пусть эти тетрадки остаются у Кидзимы. Кадзуэ влюбилась в него, вот она их ему и послала. А письма какого-нибудь не было?

— Не было. Просто взяла и послала, ни с того ни с сего. Откуда у нее его адрес? Я спрашивала Такаси. Вроде бы он знал владельца гостиницы, где подрабатывала Кадзуэ, и как-то с ней там столкнулся. Ну и, наверное, дал ей визитку.

— Тогда я отошлю тетрадки ее родным. Пошлю с работы, за посылку платить не придется.

Мицуру посмотрела на меня:

— Не советую. Мать Кадзуэ это читать не захочет. Какие там у них были отношения?.. Думаю, она знать ничего не желает — да и не надо ей ничего знать.

— А мне это зачем? Может, объяснишь?

«Может, объяснишь…» В школе это была любимая присказка Кадзуэ. Вспомнив об этом, я горько улыбнулась, а Мицуру, отвернувшись, забарабанила ногтем по зубам. Просвет между передними зубами сделался у нее еще больше.

Юрио был в соседней комнате. Он сидел на полу ко мне спиной, скрестив нош, с наушниками, но не раскачивался, как обычно. Неужели слышал, о чем мы говорим? Ведь у него прекрасный слух. Я не хотела, чтобы он узнал о моих слабостях, и уже начала жалеть, что пригласила Мицуру войти. Она вдруг оборвала свою дробь и пристально посмотрела на меня:

— Разве тебе не интересно, почему Кадзуэ стала заниматься проституцией? Мне, например, интересно. Но я не хочу глубоко влезать в это дело. У меня своих проблем хватает. Мне надо думать не о Кадзуэ, а о себе и о людях, с которыми я связана: о своей семье, о Кидзиме-сэнсэе, о тех, в чьей смерти я виновна. Цель жизни теперь понятна, и, наверное, больше я в суд не приду. Разберутся без меня, кто убил Юрико и Кадзуэ. Я встретилась с тобой после стольких лет, поговорила с Такаси — самое время задуматься над своими проблемами. А ты — другое дело. Ты и дальше будешь туда ходить. Взяла к себе ее сына, потому что она тебе сестра. И от Кадзуэ тебе тоже никак не отвертеться. Так что ты должна прочесть ее тетрадки.

Я вспомнила, что Юрико в своем дневнике писала, как она столкнулась с Кадзуэ у лав-отеля в районе Маруяма-тё. А может, у Кадзуэ сказано, что между ними было дальше. Мне захотелось взяться за ее дневники, но что-то останавливало. Я робко заглянула в конверт, где лежали тетрадки.

— Ну ладно, что там у нее?

— Ага! Тебя уже любопытство разбирает, — торжествующе проговорила Мицуру. — Захотелось узнать, о чем она думала? В школе она зубрила не хуже меня. Потом устроилась на хорошую работу, в крупную фирму. Можно было подумать, что у нее все отлично, а на самом деле — ничего подобного. Уж не знаю, что ее к этому толкнуло, но она стала уличной шлюхой. Стоять на углу и цепляться ко всем подряд… Это сильно! Рискованное занятие. То, чем Юрико в школе занималась, — детская забава по сравнению с этим. Интересно же узнать, что с ней случилось, скажи?

В тот день Мицуру была совсем не такая, как всегда. Под ее натиском я чувствовала себя не в своей тарелке.

— Уж больно ты загорелась. Прямо насильно хочешь меня заставить. Чего тебе надо?

С какой стати она со мной так разговаривает? Разве я в чем-то виновата? Что происходит? Мицуру тем временем допила чай и поставила чашку на блюдце. Посуда звякнула, и Мицуру, как по сигналу, разразилась тирадой:

— Я вот что думаю. Может, и не надо тебе говорить, но я скажу. Вы с Кадзуэ очень похожи. Тебе страшно хотелось выбиться в передовые и пробиться в школу Q. Ну пробилась — и что? Зря старалась. Слабо тебе оказалось тягаться с другими. Поэтому ты быстренько забила на учебу. Оказавшись в такой школе, вы с Кадзуэ никак не могли привыкнуть к роли чужаков. Как вам хотелось перепрыгнуть через этот барьер, сделаться «своими»! Поэтому вы стали обезьянничать: укоротили юбки, натянули гольфы. Что, забыла? Может, невежливо так говорить, но ты в конце концов сдалась, поняла, что без денег за «элитой» не угнаться. Сделала вид, что тебя ничто не волнует — ни мода, ни мальчишки, ни учеба, — и копила злобу, думала за счет этого продержаться в школе. Злоба росла в тебе с каждым годом. Поэтому я и решила держаться от тебя подальше. Что до Кадзуэ, то она старалась не отстать от других любой ценой. У ее родителей водились деньги, плюс она сама была способная. Вот и думала, что сумеет как-нибудь пробиться. К чему привела ее настырность? В школе над ней стали издеваться. Все видели, как она из кожи лезет. Девчонки-подростки — очень жестокий народ, Кадзуэ им казалась неотесанной выскочкой. Ты тоже над ней смеялась, хотя и над тобой издевались. Помню, как ты плакала, когда тебя кто-то обозвал «нищей деревенщиной». Это было на уроке физкультуры. Тогда ты и выбрала стратегию выживания, решила стать волком-одиночкой. Хотя эта стратегия часто тебя подводила. А ты школьное кольцо носишь? Все девчонки перед выпуском заказали себе кольца.

Мицуру покосилась на мою левую кисть. Я торопливо повернула руку, чтобы она не глазела на кольцо.

— Ты о чем?

Мой голос дрожал от обиды. Передо мной была совсем другая Мицуру. Я не знала, как реагировать на ее натиск, как поставить ее на место. В школе я ничего подобного от нее не слышала. Кроме того, в соседней комнате сидел мой любимый Юрио, который мог слышать наш разговор.

— Не помнишь? Трудно говорить об этом, но я все-таки скажу, что думаю. Может, мы больше не встретимся.

— Ты куда-то собралась?

Мицуру, видимо, послышалась тревога в моем голосе. Лицо ее смягчилось, и она рассмеялась.

— Я же говорила, что, поженившись, мы будем жить с Кидзимой-сэнсэем в Каруидзаве. Ты, наверное, не захочешь меня больше видеть после того, как я все тебе выложу. Я больше не дурочка и под чужое настроение подстраиваться не собираюсь. Можешь обижаться, но теперь уж меня не остановишь. Слушай дальше. Из нашего выпуска все, за исключением меня, решили остаться в системе Q. и пойти в университет. И все решили сделать себе колечки на память. Золотые, с эмблемой школы. Я свое давно потеряла, уже не помню, какая была эмблема. Ой! А у тебя не оно?

Накрыв кольцо ладонью, я быстро покачала головой:

— Это другое. Я его в «Парко» купила.

— Да? Ну мне без разницы. Те, кто с самого начала учился в системе Q., их не носили, считали просто пустяком на память. Зато, как я потом узнала, в университете некоторые щеголяли этими кольцами. Почти все они были из «новичков» — тех, кто попал в систему только со школы высшей ступени. Хвастались, что они тоже из «касты». Это все ерунда, но ты не смейся. Когда я об этом услышала, больше всего меня удивило, что именно ты носила это кольцо не снимая. Может, это, конечно, только слухи. Правда это или нет — не знаю. Но для меня это была неожиданность — казалось, я заглянула в твою душу.

— И кто тебе это напел?

— Уже не помню. Какой-то дурацкий был разговор. Хотя, если подумать, не такой уж и дурацкий. В системе Q. нас учили: кто пришел с самого начала — это как бы высшее сословие. По престижности — начальная, средняя школа и только потом школа высшей ступени. А если у тебя брат или сестра, родители или родственники тоже с первого класса, это уже высший уровень. Привилегированные династии! Ерунда полная. Нет, это не смешно. Скорее страшно. Потому что в этом — вся система ценностей, господствующая сейчас в Японии. Почему, ты думаешь, я оказалась в секте с похожим внутренним устройством? Надеялась, что, отказавшись от семьи и пройдя «духовный тренинг», поднимусь на новую ступень, выйду на более высокое положение в иерархии. Но сколько мы с мужем этим ни занимались, в верхушку так и не пробились, к «учителю» ближе не стали. Только он и его окружение были «настоящими жрецами», подлинной элитой. Тебе это ничего не напоминает? Я начала задумываться над этим в тюрьме и поняла, что жизнь пошла наперекосяк из-за того, что, оказавшись в школе Q., я напрягала все силы, чтобы приблизиться к «прирожденной аристократии». И ты тоже. И Кадзуэ. Нам забили голову ерундой. Интересно, как мы выглядели со стороны? Нам промыли мозги. И мне, и тебе, и Кадзуэ. Если так смотреть на вещи, получается, что самой свободной из нас была Юрико. Свободная как птица, она будто прилетела с другой планеты. Вот почему в Японии она была белой вороной. И мужики к ней липли не только из-за красоты. Мне кажется, они на расстоянии чуяли, в чем ее суть. Она даже Кидзиму-сэнсэя очаровала. Ты чувствовала себя неполноценной рядом с ней и ничего не могла сделать с этим комплексом. И дело было не столько в красоте Юрико, сколько в ее раскрепощенности, которую ты никак не могла обрести, как ни старалась. Но еще не поздно. Я совершила преступление и буду каяться всю оставшуюся жизнь, но у тебя еще есть время. Вот почему я прошу тебя прочесть эти тетрадки.

Мицуру поднялась со стула, и по комнате поплыл легкий аромат духов. Оглушенная ее откровенностью, я не могла двинуться с места. Забыла про школьное кольцо. Точнее сказать, забыла саму себя. А кольцо стало как бы частью меня. Оно и сейчас блестит на среднем пальце. Мицуру, словно выбросив из памяти то, что мне наговорила, нежно окликнула сидевшего в другой комнате Юрио:

— Юрио! Я ухожу. Присматривай за тетей.

Юрио повернул голову, обратив на нее глядящие в пустоту прекрасные глаза, и медленно склонил голову. Глаза у него поразительные — невозможно точно сказать, какого они цвета. Карие с оттенком прозрачной голубизны, они очаровывали, и мне уже не было до Мицуру никакого дела. Когда я пришла в себя, ее и след простыл.

На какое-то мгновение во мне вновь проснулась любовь, которая когда-то была у меня к Мицуру. Смышленая и рассудительная белка… Наконец-то она вернется в свое дупло в густом тихом лесу, поселится там с Кидзимой-сэнсэем и больше ее оттуда не выманишь. Что мне делать, если она уйдет из моей жизни? Юрико нет, Кадзуэ умерла… Я озадаченно вздохнула.

Юрио уловил мой вздох, встал и подошел ко мне. Да, у меня есть Юрио! Пробежав пальцами по чайному столику, племянник нащупал конверт и вытащил тетрадки Кадзуэ. Подержал в руках и тихо произнес:

— Здесь ненависть и хаос. Я это чувствую.

Часть 7

Дзидзо — бог желания

(Записки Кадзуэ)

1

[Месяц][день]

Готанда:? КТ, 15 000 иен

С утра зарядил дождь. Рабочий день кончился как обычно, и я двинула к метро, на станцию Симбаси. Мне было нужно на линию Гиндза. Впереди шел мужик и все время оглядывался через плечо. Видно, хотел поймать такси. Капли с его зонтика летели прямо на меня, испещряя плащ на груди мокрыми точками. Вот свинья! Я полезла в сумочку за носовым платком и стала вытирать воду. В Симбаси такая дрянь с неба падает, что в дождь на одежде остаются серые пятна. У меня что, деньги лишние — платить за химчистку? Мужик остановил такси, и я прошипела ему в спину:

— Ну ты, урод, смотреть надо!

Но тут же представила, как барабанят по его зонту, разлетаясь в стороны, дождевые капли, и нутром почуяла мужскую силу, что была в этом типе. Желание вперемешку с отвращением. У меня к мужикам всегда такое двойственное чувство.

Линия Гиндза… Ненавижу оранжевые вагоны. Пыльный ветер, который гуляет по станциям. Колесный скрежет. И конечно, запах. От шума хоть как-то спасают беруши, но что делать с вонью? От нее некуда деваться. Хуже всего, когда идет дождь. Пахнет не только пылью, но и людьми: духами, жидкостью для волос, чужим дыханием, старостью, спортивными газетами, макияжем и менструациями. Люди — хуже всего. Хмурые сарариманы, выжатые на работе офис-леди… Не выношу эту публику. Приличного мужика, на которого можно было бы глаз положить, днем с огнем не сыщешь. Но если даже такой попадется, так и жди от него какой-нибудь подлости. Причем долго ждать не придется. Есть еще одна причина, почему я не выношу метро. Оно связывает меня с моей фирмой. Стоит спуститься под землю на линии Гиндза, как оказываешься в каком-то темном подземелье. Ощущение, что тебя закатали в асфальт.

В этот раз повезло — на Акасака-Мицукэ освободилось место, и я села. Сосед листал какие-то бумаги. В глаза бросилось слово «оборудование». Неужели коллега? Интересно, из какой он компании? Сосед, должно быть, почувствовал мой взгляд и сложил бумаги. В офисе на моем столе громоздятся горы документов, и я тоже никому не позволяю в них заглядывать. Сажусь за стол, вставляю беруши и с головой ухожу в работу. Перед самым носом громоздится выше головы кипа белых листов с документацией, по бокам две такие же бумажные колонны. Документы сложены аккуратно, чтобы не рассыпались. Доросли бы они до потолка. Тогда бумаги закроют лампы дневного света, от которого лицо у меня делается бледным, как у покойника. Из-за них приходится малевать тубы ярко-красной помадой и, чтобы не так бросалось в глаза, накладывать голубые тени. Еще густо подрисовываю брови. Для равновесия. Ох уж это равновесие! Попробуй найди его! Но без этого в нашей стране не проживешь. К мужикам — желание и отвращение. К фирме — верность и соблазн чем-нибудь им навредить. В самой себе — гордость и грязь. Гордость сияет только на фоне грязи. А без гордости утонешь в этой грязи по колено. Одно не бывает без другого. Вот так и живем.

Уважаемая госпожа Сато!

Вы производите слишком много шума. Убедительно просим вас вести себя потише. Вы причиняете неудобство другим сотрудникам.

Это послание я обнаружила сегодня у себя на столе. Напечатано на компьютере. Кто его автор, меня совершенно не интересует. Ясно, что кому-то я — как кость поперек горла. Помахивая листком с посланием, я пошла к начальнику разбираться.

Завотделом окончил экономический факультет Тодая. Ему сорок шесть. Женат на сотруднице нашей фирмы — выпускнице колледжа. У них двое детей. У человека подлая манера — принижать достижения работающих под его началом мужчин и присваивать результаты, которых добиваются женщины. Однажды он распорядился поправить отчет, который я для него подготовила. А потом вставил мои тезисы в свою брошюрку «Как избежать рисков, связанных с себестоимостью строительных работ». Для него это обычное дело. Надо как-то защищаться. Сохранять душевное равновесие, просчитывать вперед, что для меня выгоднее всего. Суть вещей нельзя понять без напряжения, но долго сохранять напряжение без расслабления невозможно.

— Извините, мне тут письмо подложили. Хотелось бы знать, как вы намерены реагировать.

Зав достал очки в металлической оправе, которыми недавно обзавелся (он страдал дальнозоркостью), и внимательно прочитал письмо. На его лице мелькнула насмешка: «Ага! Заметила!»

— А как мне реагировать? Думаю, это личное дело, — заявил он, разглядывая мой костюм — цветную блузку из полиэстера и облегающую темно-синюю юбку, — который дополняла длинная позолоченная цепочка. То же самое на мне было вчера, позавчера и позапозавчера.

— Возможно. Но личные дела влияют на обстановку в офисе.

— Неужели?

— Какие есть доказательства, что я произвожу шум и кому-то мешаю?

— Доказательства?

Зав растерянно посмотрел туда, где стоял мой стол, на котором возвышались горы бумаг. Рядом место Кикуко Камэи. Уставившись в монитор, она самозабвенно стучала по клавиатуре. В прошлом году в компании прошла реорганизация, и в отделе всем старшим менеджерам поставили компьютеры. Мне, как замзаву, разумеется, тоже. Камэи — рядовая сотрудница, ей компьютер не достался, но она притащила из дома ноутбук и сидит за ним, воображая о себе невесть что. Все время приходит в разных нарядах. Как-то один из наших сказал мне:

— Почему бы тебе, как Камэи, не надевать каждый день что-нибудь новенькое? Для всех будет удовольствие.

Я его тут же отшила:

— А зарплату, чтобы я каждый день переодевалась, ты мне будешь платить?

Он тут же отвязался.

— Камэи-сан, извините, что отрываю. Можно вас на минутку?

Камэи обернулась, изменилась в лице и поспешила к нам, стуча шпильками по полу. Сидевшие за столами, как по команде, подняли головы и удивленно посмотрели в нашу сторону. Она специально так громко цокала, чтобы привлечь к себе внимание.

— Я вас слушаю, — пропела Камэи, переводя взгляд с меня на зава.

Мне тридцать семь, ей тридцать два. Разница в пять лет. Камэи повезло — приняли в фирму под новый закон о равных условиях найма для мужчин и женщин. Самонадеянности ей не занимать — как же, окончила Тодай, юридический факультет. Одевается броско; говорят, тратит на одежду больше половины зарплаты. Живет с родителями, папаша — крупный чиновник, здравствует, так что они могут позволить себе жить на широкую ногу. А у меня мать — домохозяйка, мне приходится работать за отца, на мне все хозяйство. Откуда деньги на наряды?

— Я вот что хочу спросить. Сато-сан производит много шума? Мешает вам? Вопрос неожиданный, понимаю, но вы с ней рядом сидите. Поэтому я вас и спрашиваю, — с невинным видом обратился зав к Камэи. Письмо, которое я ему дала, он показывать не стал.

Камэи посмотрела на меня и, набрав в грудь воздуха, сказала:

— Я тоже все время печатаю на компьютере и, наверное, кому-нибудь мешаю. Когда целиком уходишь в работу, ничего не замечаешь.

— Мы сейчас не о вас говорим, а о Сато-сан.

— Ой! — Камэи сделала вид, что смешалась, но под этой маской я разглядела раздражение и злость. — Как сказать… Сато-сан всегда затыкает уши, поэтому иногда может не замечать шума. К примеру, когда ставит чашку с кофе на блюдце, шуршит бумагами или выдвигает-задвигает ящики. Но это так, ничего серьезного. Я имею в виду, вы спросили, а я ответила. — И она тихо добавила, обращаясь уже ко мне: — Извините.

— То есть вы хотите сказать, что Сато-сан следовало бы обратить на это внимание?

— Нет-нет. Я вовсе даже… — Камэи поспешила дать задний ход. — Поэтому я и сказала: я же рядом сижу… вы спросили, значит, я должна ответить. Вот и все. Не стоит делать из этого проблему.

Зав повернулся ко мне:

— Ну как? Вопрос исчерпан?

Он всегда так. Никогда не станет разбираться в проблеме как начальник, а тут же переложит ее на кого-то другого. Камэи, скроив недовольную мину, обратилась к заву:

— А почему вы меня вызвали? Какое я имею к этому отношение? Ничего не понимаю.

— Это же ты написала! — еле сдерживаясь, крикнула я.

Камэи недоуменно поджала губки, словно говоря: «О чем это вы?» Она большая мастерица строить из себя дурочку. Зав обернулся ко мне и поднял руку, призывая успокоиться.

— Здесь вопрос личного восприятия. Будем считать, что это написал чересчур эмоциональный человек. И все. Не будем раздувать из мухи слона.

Зав снял трубку телефона и с деловым видом, будто вспомнил что-то срочное, стал набирать чей-то внутренний номер.

Камэи, притворяясь, что до нее не доходит смысл происходящего, опустив голову вернулась за свой стол. Меня мутило от одной мысли, что снова придется сидеть с ней рядом, и я направилась в отгороженный закуток, где мы готовили чай или кофе.

Там я застала двух девиц — одна числится у нас на полставки со свободным графиком, другая работает ассистенткой на испытательном сроке. Они разливали чай по чашкам. Обе тупые как пробки, но за счет удачной косметики вполне могли сойти за умных. Волосы у обеих короткие, выкрашены в каштановый цвет и схвачены по бокам заколками. Увидев меня, замялись, заерзали. Наверняка косточки мне перемывали. Я взяла на полке чистую чашку и спросила:

— Кипяток есть?

— Есть, — ответила та, что на полставки, указывая на термос. — Мы только что вскипятили.

Я залила пакетик растворимого кофе из своего запаса. Полставочница и ассистентка бросили свое занятие и недовольно уставились на меня. Я пролила кипяток на пол, но вытирать не стала и пошла на свое место. Когда я проходила мимо, Камэи оторвалась от компьютера и сказала:

— Сато-сан, не обижайтесь на то, что я сказала. От меня ведь тоже много шума, наверное.

Не удостоив ее ответом, я укрылась за кипами бумаг. С утра это была уже четвертая чашка кофе. Пустые чашки со следами красной помады стояли на столе. Я составила их одну в другую, освобождая место для новой. Перед уходом я относила на кухню все сразу. Так рациональнее. Камэи тихонько постукивала по клавишам. Я как следует заткнула уши. Пусть она симпатичная, пусть у нее диплом Тодая, но со мной ей не тягаться, думала я. Интересно, что бы она сказала, увидев в моей сумочке большую пачку презервативов? Сама эта мысль доставляла мне удовольствие.

У вокзала Сибуя поезд выполз наружу. Я больше всего люблю этот момент — из подземелья на свет божий. Сразу легче становится: наконец-то на свободе! Ну а теперь — по вечерним улицам в самую грязь. Туда, куда нет входа Камэи. Это мир, перед которым полставочница и ассистентка сразу бы спасовали. Мир, который наш зав и представить себе не может.

Без чего-то семь я была в конторе на Догэндзаке, притулившейся среди беспорядочной застройки. Крошечная кухонька, туалет и маленькая ванная. Комната метров семнадцать, диван и телевизор. В углу за столом у телефона умирает от скуки перекрашенный в блондина парень. Гладит себя по волосам и читает журнал. На вид ему лет тридцать пять, а одет как пацан. С десяток «сотрудниц» дожидаются вызова — смотрят телевизор, развлекаются с «Гейм-боем», листают журнальчики. А на улице дождь. В такие дни конъюнктура ни к черту. Остается только сидеть и ждать. Здесь Кадзуэ Сато превращается в Юри. Я позаимствовала имя у Юрико, очень красивой, но тупой девицы, с которой познакомилась в школе высшей ступени. Усевшись прямо на пол, я разложила на стеклянном столике «Экономическую газету», до которой на работе не дошли руки.

— Эй! Кто сюда мокрый зонтик сунул? Все туфли промокли! — вдруг завопила девица в неопрятном мешковатом сером свитере и тремя вплетенными в волосы ленточками.

У нее было безбровое несимпатичное лицо, без следа косметики, но, подкрасившись, она становилась вполне ничего и пользовалась успехом, из-за чего ее прямо-таки раздувало от гордости.

— Извини, это мой, — призналась я, поднимаясь с пола. Как-то вылетело из головы, что зонтики мы оставляем в коридоре.

Разоблачив преступника, обладательница трех ленточек продолжала распаляться, взывая к сочувствию дежурного на телефоне:

— Ишь! Пристроила зонтик прямо на мои туфли. Вон сколько воды натекло. Как я в них теперь пойду? На что я новые куплю? Плати давай!

Поморщившись от ее крика, я взяла свой складной зонтик и вышла в коридор, где стояло голубое пластмассовое ведро, из которого торчали другие зонтики. Эта подруга меня достала, и я решила: прихвачу из кучи какой-нибудь зонтик подороже, когда буду уходить. Будто ошиблась. Когда я вернулась в комнату, она снова напустилась на меня, продолжая буравить злым взглядом.

— Ты что, самая умная? Расселась тут, газетой шуршишь. Люди смотрят телевизор, повернуться негде, а она газету разложила. О других тоже надо думать. Тут у нас все равны.

Да, это не Камэи. Здесь народ простой — говорят что думают. Я нехотя кивнула, хотя было ясно как божий день, что «коллега» мне завидует. Она догадывалась, что у меня хорошее образование и работаю я в первоклассной компании. Да, подруга, все правильно! Днем у меня нормальная работа, у меня за спиной университет Q., я умею сочинять толковые бумаги. У меня с вами ничего общего. Впрочем, этим можно утешаться сколько угодно, однако ночью, на улице, у любой женщины в цене только одно. И когда ей уже за тридцать пять, она не может не чувствовать, что время уходит. А у мужиков большие запросы. Им подавай образованных, воспитанных, чтобы все при них — смазливое личико, ангельский характер — ну и главное, конечно. Требуют всего и сразу. Полный идиотизм! Как тут можно соответствовать? А куда деваться? Приходится как-то выворачиваться, искать во всем этом какую-то ценность для себя. Для меня самая большая ценность — сохранять баланс и зарабатывать деньги. Я снова погрузилась в газету.

Тут зазвонил телефон. Я с надеждой посмотрела на дежурного. Хоть бы меня! Но он ткнул пальцем в скандалистку с ленточками. Та поставила на стол зеркало, разложила свои пудреницы и стала прихорашиваться. Остальные опять припали к телевизору или уткнулись в комиксы, теша себя надеждой, что их тоже попросят на выход. А я с невинным видом быстро умяла купленный по дороге бэнто. Потом еще почитала газету, вырезала интересную статью. Скандалистка тем временем распустила волосы и переоделась в ярко-красное ультракороткое платье. Толстые ляжки, большая задница. Подсвинок, а не девка. Я отвернулась. Терпеть не могу толстых.

Было уже почти десять часов, больше никто не звонил. Скандалистка уже давно вернулась и, утомленно растянувшись на полу, смотрела телевизор. Настроение у всех было подавленное. «Сегодня уж наверняка ничего не будет», — мрачно подумала я, и тут же раздался звонок. Все навострили уши, а снявший трубку дежурный обескураженно нажал на телефоне кнопку «Hold».

— Выезд на квартиру. Готанда. Без ванной. Кто-нибудь поедет?

Девица с лошадиным лицом, у которой не было других достоинств, кроме молодости, сказала, закуривая сигарету:

— Нет уж, извините. Без ванны. Чего захотел!

Скандалистка, открывая пакетик с чипсами, поддержала ее:

— Обнаглел народ. Ванны нет, а туда же — девушку приглашает.

Поднялся целый хор гневных голосов.

— Ну что, отшиваем его? — спросил дежурный, скользнув по мне взглядом.

— Я поеду, — сказала я, вставая.

— Юри-сан? Отлично. Значит, договариваемся?

Поговорив с клиентом, он с облегчением повесил трубку, но я заметила на его губах усмешку. «Фирма» в его лице должна была поблагодарить инициативную «сотрудницу», но в душе он, конечно, меня презирал. В такие моменты я особенно остро это чувствую. Мыслил дежурный так: пускай заткнет дыру — съездит к никудышному клиенту, а если что выйдет не так, выставим ее за дверь и дело с концом. Прискорбный факт, но такова суровая действительность. За деньги приходится терпеть.

Достав компакт-пудру, я чуть подправила макияж. Девки смотрели на меня с отвращением: вот чучело! Ее только к таким и посылать. У которых ванны нет.

Уж больно вы привередливые, хотелось сказать мне. К мужикам надо иметь подход и обращать их недостатки в свою пользу. Нет ванны? Значит, надо содрать с клиента побольше или смотаться от него побыстрее. Смейтесь пока, а там посмотрим, во что вы превратитесь в тридцать семь. Тогда все и поймете. Нет, меня голыми руками не возьмешь.

Еще три года — и мне будет сорок. Пошлю тогда эту контору куда подальше. Возраст есть возраст. Какая из меня девушка по вызову в такие годы. Перейду в категорию «зрелых дам» или буду сама ловить клиентов. И уж если совсем тошно станет, тогда придется окончательно завязывать с этим делом. Однако стоит только лишиться свободной ночной жизни, как распадется и мой дневной мир. Вот чего я боюсь. Но жить все равно надо. Больше всего мне мешают скачки настроения. Я должна сохранять равновесие, стать сильнее.

В тесной ванной я переоделась в голубой костюм с мини-юбкой. Куплен на распродаже в «Токю» за восемь семьсот. Надела длинный, до самого пояса, парик. В парике совсем другие ощущения — казалось, нет такого, чего бы я не могла сделать. Кадзуэ Сато превращалась в Юри-сан. Взяв клочок бумаги, на котором дежурный накорябал адрес и телефон клиента, я вышла за дверь. Вытащила из ведра шикарный длинный зонтик — кажется, Скандалистки. Поймала такси и поехала к клиенту.

Его дом стоял у железнодорожных путей. Заплатив таксисту, я попросила квитанцию. В некоторых конторах девочек развозят по клиентам водители, а в нашей просто возвращают деньги, которые мы тратим на транспорт. «Вилла Мидзуки», № 202, Хироси Танака. Я поднялась по наружной лестнице и постучала в дверь с табличкой 202.

— Вот, значит, кого прислали.

Открывшему было лет шестьдесят. Обветренное загорелое лицо, неуклюжая, крепко скроенная фигура. По всему видно, человек рабочий. В квартире пахло плесенью и дешевой выпивкой. Я быстро оглядела комнату, нет ли других мужиков. В лав-отеле об этом можно не беспокоиться, но на выезде всегда нужно быть осторожной. Был случай, когда девчонку поимели сразу четверо, а получила она как с одного. Настоящий грабеж!

— Ты не обижайся, я думал, помоложе пошлют, — разочарованно вздохнул Танака, бесцеремонно разглядывая меня с головы до ног. Мебель в квартире была так себе. Дешевка. При его доходах он вряд ли мог позволить себе такую роскошь — вызывать девочку на дом. Не снимая плаща, я ответила:

— Я тоже надеялась увидеть кого-нибудь помоложе.

— Значит, взаимно.

Поняв, что на лучшее рассчитывать не приходится, Танака решил отшутиться, но шутить с ним у меня охоты не было, и я лишь обвела взглядом его нору.

— Ничего не взаимно, старичок. У тебя даже ванной нет. Кто же к тебе поедет? Одна я такая добрая. Так что скажи спасибо.

Выстрел угодил в цель. Танака смущенно почесал глаз. Если с самого начала не поставить человека на место, ничего с него не получишь. Первым делом я направилась к телефону. У нас полагается сообщить в контору, мол, добралась, все в порядке, проблем нет.

— Алло! Это Юри. Я на месте.

Дежурный попросил передать трубку клиенту.

— Все нормально, — сказал Танака. — Чего уж тут… раз нет ванной. Но в следующий раз давай настоящую девчонку. Молодую.

Ну и наглость! У меня даже в глазах помутилось. Впрочем, я уже давно привыкла не обращать внимания на такое обращение. Надо быстро погасить злость и настроиться по-боевому, чтобы вытянуть из клиента деньги.

— Работаешь где-нибудь, старичок?

— Ага! То там, то сям. По строительной части.

Небось, в какой-нибудь стройконторе. А я, между прочим, замзавлаб. В год имею десять миллионов. Хотелось крикнуть это ему в лицо. Злость не утихала. Танака просто пигмей по сравнению со мной. Над такими слабаками даже проститутки смеются.

— Ладно! Разговоры в сторону. Время идет, а я за время плачу, — заявил Танака, поглядев на часы. Быстро расстелил тонюсенький засаленный матрас. Мне сразу захотелось сбежать из этого клоповника.

— Слушай, а ты подмылся?

— Конечно. — Танака махнул рукой в сторону раковины. — Как раз перед твоим приходом. Ну что, отсосешь?

— Нет уж, давай по-простому, как положено, — бросила я, доставая из сумочки презерватив. — Вот, надевай.

— Чего ты так сразу-то? — неуверенно пробормотал Танака.

— Как хочешь. Платить все равно придется.

— Ну и сука ты!

Я сняла плащ, аккуратно сложила. На груди еще не высохли дождевые капли. Послюнив палец, я потерла мокрое пятнышко.

— Может, тогда разденешься здесь, сестренка? Стриптиз мне покажешь?

Танака дернул через голову растянутую футболку и стал стаскивать рабочие брюки. Какие же свиньи! — подумала я, глядя на вялый член в венчике седых лобковых волос. Слава богу, маленький! Не люблю здоровых мужиков. После них внутри все болит.

— Нет, так не пойдет, — ответила я мягко, чтобы дальше не обострять ситуацию. — Трахнемся, и все.

Я быстро разделась и легла на дефективный матрас. При виде голой женщины Танака принялся теребить свое хозяйство, надеясь привести его в возбужденное состояние. Двадцать минут прошло. Я взглянула на часы, которые положила рядом. Еще час десять. Впрочем, я надеялась как-нибудь вывернуться и уложиться в пятьдесят минут.

— А ну раздвинь-ка… Хочу посмотреть.

Я слегка расставила ноги. Все-таки он тихий, можно его чуть-чуть уважить. Не надо перегибать палку, к чему дразнить человека. Так и напроситься можно. И потом, я же его совсем не знаю. Зачем хамить. Как-то в Икэбукуро девушка по вызову убила клиента. Странный случай, но всякое бывает. Клиент ее связал и стал снимать на видео. Потом достал нож и грозился убить. Представляю, как она испугалась. Со мной такого, слава богу, пока не случалось, но кто даст гарантию, что когда-нибудь не попадется такой извращенец? Это страшно, хотя я, может, и хотела бы такой встречи — лишь бы живой остаться. Ночная жизнь учит: страх, пронизывающий до мозга костей, обостряет жизненные ощущения.

Танака все-таки возбудился и стал торопливо натягивать дрожащими пальцами презерватив. Конечно, можно бы и помочь, но раз нет ванной — хрен тебе! Он неожиданно обхватил меня руками и стал грубо и неумело тискать мою грудь.

— Ты что! Больно же!

Бормоча извинения, Танака тыкался в меня членом. Не дай бог, у него запал кончится, что тогда с ним делать? — с раздражением думала я. Пришлось навести его на цель. Возился он минут десять. Терпеть не могу иметь дело со стариками, копаются еле-еле. Танака с заданием все-таки справился, перевернулся на бок и робко погладил меня по волосам.

— Давно у меня этого не было.

— Ну и как? Ничего?

— Потрахаться — это кайф!

А я занимаюсь этим каждый вечер. Желания обмениваться любезностями с Танакой у меня не было, поэтому я быстро встала, оставив на полу разочарованного клиента.

— А поговорить? Так положено. В старину проститутки всегда так делали.

— Ишь чего вспомнил! Это когда было? — рассмеялась я, обтираясь бумажной салфеткой и надевая трусики. — Сколько тогда тебе лет, старичок?

— Шестьдесят два только что стукнуло.

В шестьдесят два — так жить? Я еще раз оглядела его «апартаменты». Жалкая десятиметровая комнатушка. Ванной нет. Общий туалет в коридоре. Не хотела бы я так доживать свой век. Хотя отцу, будь он жив, было бы сейчас примерно столько же. Я вгляделась в лицо Танаки. Тронутые сединой волосы, одрябшее тело. В школе мне казалось, что у меня отцовский комплекс, но это было давным-давно.

Танака вдруг разозлился:

— Нечего надо мной смеяться! — крикнул он.

— Да разве я смеюсь? С чего ты взял?

— Конечно смеешься. Смотришь как на дурака. А я, между прочим, ваш клиент. А ты шлюха. Причем третьесортная. Разделась — смотреть не на что. Кожа да кости. У меня на таких не стоит. Ты меня достала!

— Извини. Я и не думала смеяться над тобой.

Я быстро оделась. Вон как распсиховался! От него чего угодно можно ожидать. Он у себя дома. Сейчас, не дай бог, схватится за нож. Как бы его успокоить? Еще же деньги надо получить.

— Сваливаешь уже? Пошла к черту!

— Может, еще позвонишь? У нас сейчас дела не очень. Уж я бы тебе услужила.

— Это как?

— Ну отсосала бы.

Ворчливо бормоча что-то себе под нос, Танака запихивал ноги в перекрутившиеся штанины. Взглянул на часы. Оставалось еще двадцать минут с лишним, но мне хотелось поскорее вырваться на свободу.

— С тебя двадцать семь тысяч.

— Написано же: двадцать пять. — Уродливо сощурившись — видно, дальнозоркость у старика, — Танака заглянул во флаер нашей конторы.

— Тебе разве не сказали? У нас наценка, когда без ванной.

— Еще чего! Я же подмылся. Ты вроде не жаловалась.

Я только пожала плечами. Не объяснять же ему, что я только и мечтаю побыстрее отмыться от «удовольствия», которое с ним получила. Ну что за твари эти мужики! Только о себе.

— Дорого, — пожаловался Танака.

— Ну хорошо. Давай двадцать шесть.

— Ладно. Ой, погоди! Еще же время осталось.

— Думаешь, за двадцать минут у тебя еще разок получится?

Прищелкнув языком, он полез за кошельком и отсчитал тридцать тысяч. Я дала четыре тысячи сдачи, быстро сунула ноги в туфли, пока не передумал, и выскочила за дверь. Дождь не переставал. Всю дорогу в такси, рассекавшем потоки воды, я думала о том, как все погано. Ко мне относились как к вещи, неодушевленному предмету. И в то же время боль, которую мне это причиняло, могла быть и сладостной. Лучше, если я сама буду воспринимать себя как вещь. Но тогда мое положение в фирме станет помехой. Там я не какая-то вещь, а Кадзуэ Сато.

Я не стала доезжать до самой конторы и прошла оставшееся расстояние пешком, чтобы сэкономить. Получу за такси туда и обратно, как от двери до двери, по квитанциям от водителей, а сэкономленные двести иен — себе в карман.

В Маруяма-тё, у статуи Дзидзо, я увидела Леди Мальборо. Ее так называли из-за тонкого белого джемпера с логотипом «Мальборо», который она носила не снимая. В конторе ее хорошо знали; было ей лет шестьдесят. Похоже, она слегка чокнутая, потому что все время ошивалась у Дзидзо и заговаривала с проходившими мимо мужиками. Сквозь насквозь промокший джемпер просвечивал черный лифчик. Вокруг пусто, никого, но Леди Мальборо упорно маячила у статуи, как призрак. Меня тоже ждет такой финал? Выпрут из конторы — останется только самой ловить клиентов на улице. Гоня от себя эту ужасную мысль, я смотрела на Леди Мальборо.

В контору я вернулась без чего-то двенадцать. Вечер выдался неудачный, поэтому народ в основном уже разошелся по домам. Остались только Скандалистка и парень на телефоне. Я отдала ему десять тысяч, еще тысячу сдала в общак, из которого покупались «снэки» и напитки. Такое правило для всех, кто получил с клиента. С Танаки удалось сорвать лишнюю тысячу, она-то и пошла в общак. Так что с меня не убыло. Я тихонько рассмеялась. Дежурный поднял на меня глаза:

— Юри-сан! Звонил твой клиент. Ты взяла с него лишнюю тысячу? Злой как черт. Кричит, мы так не договаривались. Ты за ванную его так?

— Прошу прощения.

Вот ведь гад! Внутри я закипела от злости, представив его трусливую дряблую рожу. Тут на меня напустилась Скандалистка:

— Это ты мой зонтик увела? Думаешь, мне больше делать нечего, как торчать здесь и ждать, пока вернешься? Хватаешь чужие вещи!

— Ой! Извини. Я только на время…

— Что толку от твоих извинений! Это ты специально, я знаю! Отомстить решила?

Я униженно бормотала извинения, пока взъевшаяся на меня Скандалистка не выскочила на улицу, бросив с порога на прощание:

— Ну ладно, пока.

Я тоже быстро засобиралась, чтобы не опоздать на последнюю электричку.

На Сибуя я села на электричку в 12.28 до станции Фудзимигаока, линия Инокасира. На Мэйдаймаэ пересела на линию Кэйо и сошла на Титосэ-Карасуяма. От станции до дома десять минут пешком. Из-за этого несчастного дождя настроение было хуже некуда. Я вдруг остановилась посреди дороги: зачем все это? Что я делаю? Целый вечер просидела в конторе, а заработала всего пятнадцать тысяч. Я запланировала откладывать по двести тысяч в неделю, но такими темпами ничего не выйдет. В месяц нужно восемьсот — девятьсот тысяч, за год — десять миллионов. К сорока годам должно накопиться сто миллионов. Мне доставляет удовольствие копить, видеть, как прирастают деньги. В каком-то смысле сейчас для меня это значит столько же, сколько раньше значила учеба.

2

[Месяц][день]

Сибуя: YY, 14 000 иен

Сибуя: WA, 15 000 иен

В школе высшей ступени я влюбилась в парня по фамилии Кидзима, сына преподавателя биологии в славном семействе учебных заведений Q. Он был на год младше. Крутой тип с ангельским личиком. Я писала ему письма, караулила на каждом углу. Зачем? Глядя с сегодняшней колокольни, я не могу найти ответа. Тратила столько усилий, лезла из кожи вон, чтобы хоть немного ему понравиться, а он все время проводил со своей одноклассницей, красоткой Юрико. Я училась с ее старшей сестрой, совершенно бесцветной личностью, не имевшей с младшей ни малейшего сходства. Подруги любили позлословить на ее счет:

— Ишь ты, нос задирает — отец у нее, видите ли, иностранец. Лучше бы на себя посмотрела… Да, какая-то ненормальная. Еще бы! Сестра такая красавица, вот она и сдвинулась на этой почве.

В школе высшей ступени парни и девчонки учатся раздельно, и после уроков Кидзима обязательно дожидался Юрико. Они уходили из школы вдвоем. Мне было страшно обидно, и я решила учебой доказать им, что кое-что значу. Цену себе ты можешь повысить только сама, говорил отец. Чем больше положишь сил, тем больше отдача.

Когда я поступила в университет Q. на экономический факультет, как и хотела, Кидзиму и Юрико исключили из школы. Так им и надо! На них настучала сестра Юрико, которая прямо-таки помешалась от ревности. Их обвинили в аморальном поведении. Юрико спала с мужчинами и брала с них деньги. Хороша школьница! И я думала, что мой отец прав. Кто настойчиво идет к своей цели, как я, непременно добьется большего, чем какая-нибудь пижонка, с которой носятся с самого рождения.

Однако, как ни странно, сейчас я иду тем же путем, который выбрала для себя Юрико. Днем в фирме, работаю, занимаюсь важными делами, а вечером делаю то же, что делала она. Днем была прилежной ученицей, ходила в спортивные секции, а по вечерам порхала с цветка на цветок. Интересно, как так получилось? Выходит, отец неправильно учил меня жить? Я посмотрела на его фотографию, стоявшую на крышке видавшего виды пианино. Эту же карточку мы выставили, когда он умер. В костюме с иголочки, он стоит в торжественной позе на фоне здания, где находилась его фирма. Отца я любила. Почему? Да потому что дороже меня у него никого не было. Он меня обожал; он, как никто другой, мог оценить мои способности и очень жалел, что я родилась не мальчиком.

— Ты самая умная в нашей семье.

— А мама?

— Мама, выйдя замуж, перестала учиться. Даже газет не читает, — прошептал мне на ухо отец, будто мы с ним заговорщики.

Было воскресенье, мать возилась в саду с цветами. Тогда я готовилась к экзаменам в школу высшей ступени.

— Ну ты скажешь! Как же не читает, когда читает?

— Только последние страницы про всякую ерунду — да телепрограмму. Экономика и политика ее не интересуют, она в этом совершенно не разбирается. Кадзуэ, ты должна устроиться в хорошую фирму. Там, в окружении умных мужчин, у тебя будет стимул для развития. Замуж выходить не обязательно. Живи здесь. Ты — светлая голова, многим парням можешь дать фору.

Я была уверена, что замужество и домашнее хозяйство делают женщину посмешищем, и не хотела, чтобы меня постигла такая участь. Уж если выходить, то за умного, такого, кто способен оценить мою голову. Но умные мужчины совсем не обязательно выбирают умных женщин. В то время я еще этого не понимала. Отношения у моих родителей были не очень, мне казалось, что вина здесь лежит на матери — она недостаточно умна и ничего не делает, чтобы подтянуться к отцовскому уровню. Мать относилась к отцу с уважением, показывала, что знает свое место, но в душе, на мой взгляд, ни во что его не ставила и считала деревенщиной.

— До того как мы поженились, отец даже сыра никогда не видел. Я поставила на завтрак сыр, а он его понюхал с серьезным видом и спрашивает: «Это что такое?» Я чуть не упала.

Мать смеялась, рассказывая об этом случае, но смех ее мешался с презрением. Она выросла в Токио, в Ёёги, в ее семье все были государственными чиновниками или адвокатами, отец же приехал из какого-то захолустного городишка в Вакаяме. Представьте, каких трудов ему стоило выбиться в люди и поступить в Тодай? После университета он устроился в фирму, стал работать в финансовом отделе. Каждый гордился своим: отец — тем, какой он умный и ученый, мать — своей семьей.

А я? Окончила университет Q., получила работу в аналитическом отделе крупной компании. Стройная, модная, не обделенная мужским вниманием. У меня есть все! Днем работаю в уважаемой фирме, на хорошем счету, вечером — на сексуальном фронте. Другое лицо, никому не известное. Супервумен, да и только! — подумала я, усмехаясь про себя.

— Кадзуэ! Что ты делаешь? — услышала я сердитый окрик матери.

Задумавшись, я не заметила, что пролила на себя кофе. На моей синтетической юбке расплывалось коричневое пятно. Мать бросила мне кухонное полотенце, я принялась тереть пятно, но сделала только хуже. Отложив полотенце, развернула газету.

— Не хочешь переодеться? — не глядя на меня, спросила мать и стала убирала со стола посуду после сестры. Она всегда готовит ей завтрак: тосты, яичницу и кофе. Сестра уже убежала — у нее смена на фабрике. У меня график гибкий, работа в основном с полдесятого до полпятого. Раньше половины девятого можно не выходить.

— Не буду. На синем не видно.

Послышался нарочито громкий вздох. Я подняла голову:

— Что?

— Мне кажется, тебе надо больше обращать на себя внимания. Все время ходишь в одном и том же.

Я вспыхнула:

— Это мое дело. Оставь меня в покое.

Но мать не успокоилась и, помолчав немного, продолжала:

— Я не хотела об этом говорить, но, видно, придется. В последнее время ты поздно приходишь домой. Что это такое? Никогда так не красилась, похудела, не ешь ничего.

— Ем.

Я с хрустом разгрызла таблетку «джимнемы», запила кофе. «Джимнема» — средство для похудения. В последнее время его многие пьют. Говорят, растительные вещества, которые в него входят, расщепляют лишний жир. Я покупаю таблетки в ночном магазине, они у меня вместо завтрака.

— Это же лекарство! Как же без еды? Заболеешь.

— А заболею — денег приносить не стану, да? — уколола ее я.

В ответ мать снова тяжело вздохнула. Она все больше походила на старуху. От нее и пахло старухой. Редкие волосы, лицо с широко расставленными глазами, как у камбалы.

— Ты превратилась в чудовище. Мне жутко.

Я продолжала читать газету, стараясь не обращать внимания на мать. Мне через десять минут на работу. Почему я должна слушать весь этот бред? Какой толк, какая польза? Я вдруг поняла, что мать мне не нужна. Я подняла на нее взгляд:

— Отчего тебе жутко?

Она вынула из газеты рекламный листок, разрезала ножницами пополам и положила рядом с телефоном — вдруг что-нибудь придется записать. Вот до чего доводит скупость. Столько лет экономила, экономила — и вот результат. Не стало отца, приносившего в дом деньги, — и мать, так гордившаяся раньше своим происхождением, сделалась ужасной скрягой.

— Чем это я чудовище?

— Чем ты занимаешься по вечерам? Я с ума схожу. Об этом даже думать не хочется. Откуда это? — Мать показала на синяки у меня на запястьях. — С тобой происходит что-то ужасное.

— Все! Я пошла.

Я посмотрела на часы и поднялась со стула, хлопнув газетой по столу. Мать закрыла руками уши. Я вышла из себя:

— Не нравится?! Ничего, потерпишь! На мои деньги живешь — никуда не денешься.

— Как это — «никуда не денешься»?

— А так! Я буду делать что хочу, а ты будешь молчать.

Выплеснула злость на мать — и сразу полегчало. Когда меня приняли в ту же фирму, где работал отец, я очень гордилась, что могу содержать мать и сестру. Теперь же они для меня — обуза. С отцом случился удар, когда он был в ванной. Оказали бы ему вовремя помощь, может, и спасли бы. Почему мать этого не сделала? Она же была дома. Зачем так рано ушла спать? Это она виновата в смерти отца.

Когда он умер, на меня будто свалился тяжелый камень — надо было кормить семью. Я набрала учеников и целыми днями бегала из одного дома в другой. А что же мать? Она не делала ничего. Только крутилась вокруг своих дурацких цветов. Старая бесполезная квочка! Я с пренебрежением посмотрела на нее.

— Смотри опоздаешь. — Мать произнесла эти слова, не глядя на меня, хотя лицо ее говорило другое: «Шла бы ты отсюда с глаз долой!»

Я накинула плащ, повесила на плечо сумку. Провожать меня мать не стала. Сколько ни работай, сколько ни приноси денег, все равно никто не оценит. Отца-то все время провожала. До самого порога. Сунув ноги в запыленные черные «шпильки», я вышла из дома. Хотелось спать, я вся была вялая и разбитая, ноги слушались плохо и с трудом донесли меня до станции. Я поглядела на запястья в синяках. Вчерашний клиент крепко связал мне запястья — он оказался любителем садо-мазо. Иногда попадаются такие типы. С них я беру больше: «За странные привычки платить надо. Десять тысяч — и пожалуйста».

На работе меня совсем разморило. Я пошла в конференц-зал и прилегла на стол. Все же лучше, чем на полу. Кто-то сунулся в комнату, но, увидев меня на столе, тут же закрыл дверь. Потом обязательно пойдут разговоры, но мне было наплевать.

Поспав часок, я вернулась на место. Увидев меня, Камэи быстро прикрыла рукой какие-то листки. Понятно! Междусобойчик собирается. Я на их мероприятия не хожу, они это знают и меня не зовут. Но мне захотелось поиздеваться над Камэи, и я спросила:

— Это что у тебя?

Ответ у нее был готов — она показала мне листок:

— Сато-сан, какие у вас планы? На следующей неделе у нас мероприятие…

— Когда?

— В пятницу.

Я кожей почувствовала, как застыл воздух в офисе. Все, затаив дыхание, ждали, что я отвечу. Я кинула взгляд на завлаба. Тот уткнулся в компьютер, делая вид, будто печатает.

— Боюсь, не смогу.

Воздух возобновил циркуляцию. Камэи с запинкой ответила:

— Ой как жалко!

Камэи любила пошиковать. Сегодня пришла в брючном костюме из блестящей ткани и белоснежной блузке, открывающей шею, на которой болталась золотая цепочка. В нашей фирме на общем скромном фоне она, конечно, выделялась, да и на улице, наверное, могла кому-то показаться «успешной». Я сравнивала ее с собой, со своей ночной жизнью, и прямо-таки раздувалась от сознания собственного превосходства.

— Э-э, Сато-сан, вы ведь ни на одном нашем мероприятии не были?

Камэи вдруг решилась на контратаку, но ответа не получила. Я спряталась от нее за кипами бумаг, а она, видно, поняла, что сказала лишнего, — затыкая уши берушами, я услышала:

— Извините.

Вообще-то однажды я все-таки была на корпоративном мероприятии. Когда меня приняли в фирму. Собралось, по-моему, человек сорок. Место сбора — кабак по соседству с офисом. Я пошла, потому что думала, что это вроде как продолжение работы. Новичков в компанию пришло с десяток, из них университет окончили только я и еще одна девчонка.

Женщин с университетским образованием в фирме было совсем мало. Из ста семидесяти новых сотрудников — всего семеро. Специальных должностей или отдела для таких личностей в фирме не предусматривалось, и я полагала, что нас посадят на такую же работу, какой занимаются окончившие университеты сотрудники-мужчины. Но получилось так, что меня и еще одну девчонку — она, как и Камэи, имела диплом Тодая — определили в аналитический отдел, и я поняла: нас приняли за ценных кадров. Девчонку, по-моему, звали Ямамото, хотя точно не помню. Она проработала неполных пять лет и уволилась. А я решила для себя, что всю жизнь буду работать в одной компании и заменю в ней отца. Думала, мои знания и воспитание найдут здесь наилучшее применение.

И что я увидела на междусобойчике? Все — и те, кто со стажем, и новички — напились, распоясались. Особенно меня шокировало, как мужики поглядывали на девчонок, только пришедших в компанию. Оценивали, как на рынке. Особой популярностью пользовались ассистенточки, у которых за спиной один колледж. Мы сидели с выпускницей Тодая, оглушенные шумом и пьяными выкриками. Другие девчонки заливались вместе со всей компанией визгливым смехом — видно, уже привыкли к таким сборищам. Скоро начались выборы «мисс», в которых участвовала вся мужская половина.

— Ну, так кто же поедет с нами на море?

Функции организатора взял на себя один тип, работавший в фирме уже пять лет. Все, как по команде, включая присутствовавших завов, стали тянуть руки, голосуя за своих кандидаток. В конце концов выбрали ассистентку из планового отдела. Потом стали выбирать других: кого взять на концерт, кого в парк на прогулку и так далее. Под конец дошло до выборов жены.

— Кого бы вы взяли в жены? — заорал ведущий. Единогласно сошлись на тихой и застенчивой ассистентке.

— Нет, вы только посмотрите! — обернулась ко мне выпускница Тодая, ожидая поддержки.

Я не ответила. Меня словно вдавило в подушку, на которой я сидела как оглушенная. Мечты, иллюзии рассыпались. Люди, которые на работе выглядели хорошими специалистами, тупо напивались и несли полную чепуху.

— Ого! У нас еще резерв есть! — Один парень, которого приняли вместе с нами, ткнул пальцем в нашу сторону. — Как насчет Ямамото-сан?

Члены «избирательной комиссии» нелепо замахали руками в показном испуге:

— Нет, Ямамото-сан очень умная. Куда нам до нее!

И покатились со смеху. Ямамото относилась к типу красивых женщин, к которым не знаешь как подступиться. Обведя компанию холодным взглядом, она лишь пожала плечами.

— А Сато-сан? — предложил один новичок, обращаясь к побагровевшему от выпитого мужику из исследовательского отдела.

— Ты с Сато-сан поосторожней. Она не просто так к нам попала. У нее блат, связи.

Я считала, что меня взяли на работу из-за личных качеств — способностей, усидчивости. Но другие, как выяснилось, думали иначе. Так я впервые в жизни поняла, что рассчитывать на признание не приходится.

3

Я хочу победить. Хочу победить. Хочу победить.

Я хочу быть первой. Хочу, чтобы меня уважали.

Я хочу, чтобы меня все замечали.

Я хочу, чтобы обо мне сказали: «Сато-сан — прекрасный работник. Как хорошо, что мы ее взяли».

Но даже если бы я добилась своего, стала лучшей, — какой толк от производственных показателей? Кто их видит? Мою работу трудно измерить. Я писала отчеты, а по ним разве оценишь мои выдающиеся качества? Я выходила из себя. Как всех заставить обратить внимание на мои способности? На той вечеринке я услышала, что меня взяли в фирму по блату. Значит, надо найти способ, чтобы выделиться.

Первым делом я задвинула Ямамото. Итак, университетских было семеро из ста семидесяти новичков. Нас в шутку называли «великолепной семеркой», и мы все время находились в центре внимания. Почему к нам приклеилась эта кличка? Да потому, что мы проникли в мир, созданный мужчинами. Они господствовали на этом совершенно не изученном «диком поле»,[46] где не было других женщин.

Все в фирме смотрели на нас. Меня чужие взгляды вдохновляли. Однако было ясно, что главный центр притяжения — Ямамото со своим самым престижным университетом. Образец отличницы, красавица, короче — лучше некуда. Какой смысл париться на работе, когда у всех на глазах такой блестящий пример?

Ямамото постоянно находилась под моим прицелом. Стоило ей появиться в новом костюме, как я старалась разузнать, из какого он магазина, чтобы купить такой же. Я стала подражать ее манере в задумчивости подпирать пальцем подбородок. Когда она задавала вопрос на летучке, я, как и она, тут же поднимала руку. Как только начальство вызывало Ямамото на беседу, я теряла покой, и работа валилась у меня из рук. Вдруг ей поручат какое-то дело, а мне ничего не скажут, и все лавры достанутся ей одной?

Надо было каким-то образом утереть Ямамото нос. Однако она всегда шла впереди меня. Хотя бы на шажок. Очень походила на ту самую Мицуру. Тот же невозмутимый вид: мне все дается легко, без усилий. Противная девка! Плюс ко всему — смазливая физиономия, показная готовность всегда пойти навстречу, никогда не откажется чай начальству принести. Разговор поддержать умеет. Все ассистентки относились к ней очень хорошо, но у меня она вызывала досаду и раздражение. Я носить чашки не хотела и смотрела на Ямамото как на изменницу, предавшую нашу «великолепную семерку». Ни гордости у человека, ни воли. Разве так ведут себя в «диком поле»? И все равно она всегда в центре внимания. Разве это справедливо?

Как-то раз я проходила мимо отсека, где мы готовили чай, и увидела там Ямамото. Рядом с ней стоял большой поднос с чашками, их было много — штук тридцать. Она их мыла. Назначила себя дежурной по кухне, взяла на себя роль, которой я пренебрегала. Для чего мне такая «честь»?

— Послушай, зачем тебе этот чай? Нас не для этого сюда взяли, — упрекнула ее я.

— Ой, Сато-сан? — Ямамото обернулась на голос, подтягивая рукав блузки. — Ну что поделаешь? Если не я, другим девчонкам придется. Чего хорошего?

— Вот и замечательно! Им все равно делать нечего. Как ни пройдешь мимо — все сплетничают. Или про парней, или про наряды и косметику.

— Неужели? Вот бы мне такую жизнь!

Ямамото обернулась. По коридору шли несколько девчонок-ассистенток. В то время женский персонал должен был носить униформу — темно-синий костюм и белую блузку с длинными рукавами. Зимой к этому наряду полагался еще кардиган, тоже темно-синий. Летом ходили с короткими рукавами-воланчиками. Только нашей «семерке» разрешили ходить в «штатском». Нас сразу можно было отличить. Девчонки с пластиковыми пакетами в руках, похоже, бегали за бэнто к обеду и теперь весело болтали о чем-то.

Я презрительно улыбнулась:

— Чего в них хорошего? Из школьниц так и не выросли. Получают мало, будут вечно ходить в помощницах — сними копию, принеси чайку… Кроме этого, больше ничего не умеют. Я не такая. У меня жизнь — это работа. Жизнь нелегкая, не то что у тебя. У меня мать и сестра на шее.

— Да уж. — Ямамото оставила чашки и вздохнула. — Ты не такая.

— Тебе не нравится?

— Что ты? — Она нахмурилась, словно я спросила что-то совсем несуразное. — Но я правда так думаю. Ты здесь выкладываешься, а мне эта фирма разонравилась. С какой стати все смотрят только на нас? Сплетничают о нас в кабаках каждый день: они то, они сё… То у них бабы — пустое место, то вдруг превозносить начинают. Тебе не надоело?

Я покачала головой:

— Чтобы не надоело, надо больше работать. Вот я и стараюсь.

Ямамото посмотрела на меня:

— Здорово! Ты молодец! А вот я хотела бы ассистенткой. Чтобы тихо, спокойно… А потом вообще уволюсь.

— С таким трудом устроилась и…

Она кивнула:

— Конечно, когда я говорю, где работаю, подруги такие глаза делают! Повезло, еще как! В строительстве сейчас бум, а фирма — на первом месте, за границей ее знают. И зарплата — дай бог. И работа — если к ней по-серьезному относиться. Но меня это все не трогает. Нас слишком нагружают. Для меня — чересчур. Надоело все время думать о работе, пахать больше мужиков. Все равно мы не можем стать такими, как они. Да я и не желаю. Работать я, конечно, хотела, но в таком режиме мне это просто не по силам.

Ямамото стала быстро разливать чай из большого чайника. Самая большая чашка, расписанная названиями рыб, принадлежала шефу. Он получил ее в подарок в какой-то сусичной. Женщины у нас в основном пили из детских кружек с персонажами вроде Микки-Мауса и Снупи. Мужчины владели разномастными чашками, весьма непрезентабельными. Скорее всего, из семейных сервизов, купленных женами.

— Может, выйти замуж, стать домашней хозяйкой? Просто и необременительно.

— А что, есть за кого? — поинтересовалась я, чувствуя, что этот раунд остался за ней.

Опять она меня опередила! У нее и кавалер имеется. Не скажу, что я смотрела на мужчин как на ненужный материал. Но я не имела понятия, как подступиться к этой теме, как знакомиться. В фирме мужчины относились ко мне с уважением, но держались на расстоянии. Как я могла показать, что кто-то из них меня интересует?

А Ямамото за ее желание стать домашней хозяйкой я презирала. На мой вопрос она не ответила, только загадочно улыбнулась. Как бы свысока. Я не могла этого не почувствовать.

— Ну выйдешь замуж, обрастешь хозяйством… Это конец! Поражение! Ты должна бороться до конца.

— Может, и так. — Ямамото наклонила голову. — Только я больше не хочу бороться. Впрочем, с нами с самого начала играют в одни ворота. Мне кажется, фирма просто испытывает нас. Разве это не унизительно? Победа — это жить и быть счастливой. И жених мой так говорит.

Ямамото лучше меня была приспособлена к действительности, но тогда я так не считала. Вот будет большая удача, если она отступит и уйдет, думала я, но в то же время такая поспешная капитуляция вызывала у меня презрение.

То был единственный случай, когда Ямамото открыла передо мной душу. После этого она неизменно оставалась сдержанной, холодной отличницей, и не знаю, следовало ли принимать всерьез слова, сказанные ею в тот раз. Не исключено, что она говорила совсем не то, что думала, испытывала меня. Между нами шла ожесточенная борьба — за мужскую часть сотрудников, за ассистенток, за остальных членов «великолепной семерки». Мы были в «диком поле».

Узнав, что Ямамото сдала экзамен по английскому языку на первый уровень, я тут же начала готовиться к экзамену. Занималась как сумасшедшая и через год получила такое же свидетельство. Но кого было им удивить в нашей фирме, где многие владели английским? Я понимала: этого недостаточно — и стала вести на английском все записи. Или писала по-японски, но предложения строила по правилам английской грамматики. Это подействовало. Все смотрели на меня круглыми глазами. Я была очень довольна произведенным эффектом.

В другой раз мне пришла мысль написать в газету. Кругозора и знаний и у меня достаточно — и не только по экономике, но и по мировой политике. Язык и стиль — замечательные. Я послала в одну общенациональную газету заметку «Что делать Горбачеву». Ее напечатали в самом центре полосы колонки читателей. Когда вышла газета, я утром летела на работу как на крыльях. Думала, люди придут в восхищение: «Видели твою заметку. Ну ты даешь!» Однако все сидели, уткнувшись в работу и делая вид, что ничего не знают. Неужели и правда не видели газету? Трудно поверить.

В обеденный перерыв шеф взял ту самую газету с моей статьей. Жертвуя обедом, я совершала маневры вокруг его стола в надежде, что он отметит мое творчество и скажет что-нибудь. Наконец он поднял голову и посмотрел на меня.

— Это вы написали, Сато-сан? — Шеф постучал пальцем по газете.

Я выпятила грудь:

— Да, я.

— Хм! Светлая у вас голова.

И все. До сих пор помню свое разочарование. Что-то здесь не так, подумала я. Могла быть только одна причина, которая оправдывала меня в собственных глазах. Зависть. Они мне завидовали, потому что я выделилась из общей массы.

Я проработала в фирме уже два года. Однажды я сидела за столом и сочиняла на английском очередной отчет, как рядом выросла чья-то тень.

— Здорово у вас получается. Учились за границей?

Это был директор общего департамента. Время от времени он заходил в наш отдел посмотреть, как дела. Звали его Кабано. Он заглянул в разложенные передо мной листки. Похоже, его заинтересовало, что я там пишу. Ему было сорок три года. Добродушный дядька, окончил какой-то второсортный университет, за что его слегка презирали. Поэтому я не посчитала нужным отвечать. Кабано взглянул на меня — я ощущала себя в офисе чужой — и сочувственно улыбнулся:

— Я очень хорошо знал вашего отца, Сато-сан. Когда я сюда пришел, он работал в финансовом отделе. Много мне помогал.

Я подняла голову. Почти все, от кого мне доводилось слышать об отце, держались в фирме особняком, как бы на отшибе. Кабано тоже был из их числа. Мне послышалось пренебрежение в его тоне, стало обидно за отца.

— Вот как?

— Жаль, конечно, — ваш отец ушел так рано. Зато как бы он был счастлив и горд, что у него такая замечательная дочь!

Я молчала, опустив голову. Кабано, удивленный тем, что я никак не реагирую, быстро ретировался. Когда вечером я собиралась домой, ко мне подошел тот самый тип, который на междусобойчике рассуждал про мои связи. Он пришел в компанию за пять лет до меня.

— Это, конечно, не мое дело, но я хотел тебе кое-что сказать, — оглядываясь по сторонам, полушепотом проговорил он.

— Что такое? — Мне хотелось его пристукнуть. Я никак не могла простить ему, что он наплел тогда в кабаке.

— Даже не знаю… Хочу посоветовать как старший товарищ. Ты неправильно себя вела. С Кабано, я имею в виду. Грубо.

— Интересно! А вы-то сами как себя ведете? Вещаете перед всеми, что у меня какой-то блат есть. Это, по-вашему, не грубо?

«Старший товарищ» скривился — видно, не ожидал такого отпора.

— Ну извини, если обидел. Я тогда выпил лишнего. Нечаянно вышло. Вообще-то я хотел всех предупредить, чтобы к тебе относились как надо. Как к члену большой семьи — корпорации G. И Кабано-сан к тебе за тем же подошел, а ты ему нахамила. В семье все должны друг друга поддерживать. И нечего дуться на то, чего не было.

— Что бы вы ни говорили, я поступила в компанию сама, без всяких связей. Хотела работать там же, где отец. И меня взяли за мои качества. Конечно, я горжусь отцом, но мне надоело слушать про него разную чепуху.

«Старший товарищ» сложил руки на груди и спросил:

— Неужели только за качества?

От этих слов у меня из глаз брызнули слезы.

— А вы проверьте! «По блату, по блату…» Хватит уже!

— Да я вовсе не имел в виду ничего плохого. — Он жестом призвал меня успокоиться. — Я сам, к примеру, устроился по протекции. Мой дядя здесь работал. Сейчас он уже на пенсии. Мне наплевать, что обо мне говорят — по блату я здесь или не по блату. Чувствую себя спокойно. Спасибо дяде. Конечно, всегда найдутся такие, кто будет шипеть за спиной насчет блата. Еще кто-нибудь к дяде плохо относится. Тоже вредит. Но куда денешься. В жизни кругом враги. И не надо стесняться привлекать на свою сторону союзников. Японское общество так устроено.

— Неправильно все это.

— Ты совсем не знаешь мира мужчин, потому так и говоришь.

С этими словами он повернулся и ушел. Вывел меня из себя. Какой еще «мир мужчин»! Когда им надо, они все всегда друг с другом споются и никого в свой круг не пустят. Если у нас одна большая семья, как он говорит, почему женщины — сбоку припека? Наверняка в фирме есть группа выпускников университета Q., но почему-то мне никто об этом не сказал. Кругом одни враги. В самом деле, как в «диком поле».

Тут до меня донесся шепот Ямамото:

— Хорошо. Встречаемся у кинотеатра.

Ямамото быстро положила трубку и огляделась, не засек ли кто, что она по служебному телефону обсуждает личные дела. Вид у нее был довольный. Даже сияющий. Улыбка во весь рот. Не иначе договорилась о свидании. «Надо привлекать на свою сторону союзников», — в голове прозвучал голос «старшего товарища». Раз так, самый надежный способ — зацепить какого-нибудь самца. Ямамото зацепила, поэтому и держалась здесь. Я подавленно опустилась на место и положила голову на стол.

— Ну я пошла, — объявила Ямамото, направляясь к двери. Она подкрасила губы ярко-алой помадой и прямо-таки светилась от радости.

Я встрепенулась, вскочила со стула и вышла следом.

У кинотеатра в Хибия Ямамото поджидал парень, по виду — студент. Куртка, джинсы, кроссовки. Простое лицо, самый обыкновенный парень, такие на каждом углу попадаются. Ямамото радостно замахала ему рукой, и они пошли в кино. Ну и дела! Я вздохнула с облегчением, узнав, что любовь Ямамото — такая бесцветная личность, и в то же время была разочарована: он не оправдал моих ожиданий.

Прозвенел звонок, сеанс начинался. Я осталась на улице одна — и никак не могла успокоиться. Маленькие черные жучки заползали в мое сердце. Один, другой, третий, четвертый. Сколько я ни старалась их прогнать, этой мерзости становилось все больше. В конце концов мне стало казаться, что черная шуршащая масса заполнила все сердце. Ощущение было ужасное. Захотелось бежать сломя голову, куда угодно, лишь бы подальше от этого места.

Ямамото обладала тем, чего не было и никогда не будет у меня. Причем не только Ямамото. Ни на что не способные девчонки-ассистентки, которых я не могла принимать всерьез; пришедший в фирму вместе со мной парень, наглый до предела; маргинальный старикан Кабано… Все они умели это делать, и получалось у них совершенно естественно. Все умели, а я нет. Это — умение коммуницировать с себе подобными. С друзьями и любовниками. С людьми, перед которыми можно открыть душу. С кем одно удовольствие поговорить, встретиться после работы. То есть за дверями фирмы у них было с кем почувствовать себя абсолютно свободно.

Задувал свежий майский ветер. Солнце ползло к закату, окрашивая в оранжевое густо разросшиеся деревья в парке Хибия. Однако мрак у меня в душе не рассеялся. Гадкие черные жуки кишели с недовольным шуршанием и треском, множились, переполняя сердце. «Ну почему только я? Почему?» — звенел в мозгу вопрос. Борясь с порывами ветра, сгорбившись, я брела по Гиндзе домой, где меня никто не ждал, кроме матери. Мрачная перспектива! А завтра снова на работу. От одной этой мысли становилось тошно. Черные жуки, питавшиеся моим отчаянием и раздражением, зашуршали еще громче.

Я жила, как живут побитые жизнью немолодые мужики. Курсировала между домом и работой. Смысл существования — в получении зарплаты. Все деньга шли в семью. Мать их забирала и клала в банк. На остаток покупала где-то по дешевке рис и мисо, платила за учебу сестры, за содержание и ремонт дома. Даже на мои карманные деньги наложила лапу. Если бы я вдруг куда-то делась, мать, уже потратившая почти все накопления на то, чтобы сестра училась дальше, оказалась бы на улице. Некуда мне было деваться. Мать старела, так что придется содержать ее до самой смерти. Ну и чем я отличаюсь от мужчин? Тяну такой же воз, содержу семью. А ведь мне всего двадцать пять. Такой ребенок, обреченный на то, чтобы вечно работать, работать, работать…

У мужчин есть тайные радости, друзья. Они могут выпивать, таскаться за женщинами, интриговать. У меня же, кроме работы, — ничего. Но и на работе я не первая. Не угнаться мне за Ямамото. Я не умею ладить с людьми. Это тянулось еще со школы, где у меня не было ни друзей, ни подруг. «Не было, не было», — во всю мочь трещали копошившиеся в сердце жуки. Меня охватило такое одиночество и отчаяние, что я остановилась посреди улицы и расплакалась. А жуки надрывались все громче:

Позови меня кто-нибудь. Обрати на меня внимание. Скажи что-нибудь доброе. Пожалуйста, пожалуйста!

Я милая, хорошая, правда? Ну скажи!

Шепни: давай выпьем чаю и…

Скажи, что хочешь побыть со мной наедине.

Бредя по вечерней Гиндзе, я невольно сталкивалась взглядом с шедшими навстречу мужчинами, безмолвно умоляя их обратить на меня внимание. Но они, мельком взглянув на меня, тут же с раздражением отводили глаза. Им не было до меня никакого дела.

Я свернула с главной улицы на боковую. Мимо одна за другой проходил и хостесс из разбросанных по Гиндзе баров и клубов. Толстый слой косметики на лицах, приторный аромат духов. Они тоже не желали удостоить взглядом незнакомку, затерявшуюся в их переулках. Смотрели только на мужчин — потенциальных клиентов. Вечером заведения, куда спешили эти женщины, заполняло мужское племя. Этот мир принадлежал ему. «Все они похожи на мужиков из нашей фирмы», — сообщили хостесс засевшие в моем сердце жуки. Одна женщина, стоявшая у входа в бар, пристально смотрела на меня. Ей было лет тридцать пять. Одета в кимоно из серебристо-серого шелка с карминного цвета поясом. Волосы собраны на затылке. Она не сводила с меня недобрых подозрительных глаз.

«Почему вы так смотрите?» — возмущенно зашуршали жуки.

«Чего торчишь перед глазами?! Ты здесь чужая. Ступай отсюда, — заговорила дама в кимоно. — Ты ничего не понимаешь, принцесса. Здесь развлекаются мужчины. Отдыхают после работы. Поработают, а потом у нас расслабляются. И работа, и наше заведение — одно с другим связано. Все это мир мужчин. Все для них».

Я пожала плечами.

«Вон оно как! Я нигде не нужна. Получается, я — что-то вроде воздуха».

«Много хочешь, — развеяла мои иллюзии дама в кимоно. — Дура! Воздух — вещь совершенно необходимая. Сравнила! Ты — безделушка. Сейчас такие нужны. Вроде как для алиби. Искусственная, совершенно неестественная штучка. А вот без нас мужчинам никак не обойтись. Все равно что без воды, без воздуха».

«Но я хочу работать».

«А может, пусть лучше мужчины работают? Все равно женщинам с ними в этом не тягаться. А что я? Я — женщина и выполняю женскую работу».

«Мне надо деньги зарабатывать».

«Женщина должна следить за собой и покорять мужчин. — Дама в кимоно окинула меня оценивающим взглядом с головы до ног, явно не одобряя мой скучный и серый вид, и презрительно фыркнула. — Но мне кажется, это не для тебя. Ты вообще на себя рукой махнула, что ли?»

«Ничего я не махала. Я хоть и просто выгляжу по сравнению с тобой, зато у меня настоящая работа. Я, к твоему сведению, окончила университет Q., работаю в строительной фирме G.».

«А толку никакого, — вынесла свой приговор дама. — Кто на тебя польстится? Ниже среднего. Второй сорт. На Гиндзе работу никогда не найдешь».

Ниже среднего… По балльной системе — меньше пятидесяти. Никто меня не хочет. Я чуть не помешалась от этой мысли. Ниже среднего… Кошмар!

Я хочу победить. Хочу победить. Хочу победить. Хочу быть первой.

Хочу, чтобы обо мне сказали: «Она — классная. Здорово, что мы познакомились».

Жуки в сердце затрещали снова.

Подкатил длинный узкий лимузин с тонированными стеклами, за которыми ничего не разглядеть. Проходившие мимо люди останавливались посмотреть на это чудо, а лимузин, ворочавшийся в тесном переулке, как бегемот, тем временем свернул за угол и остановился перед шикарным ночным клубом. Водитель почтительно распахнул дверцу, и из машины показался очень представительный мужчина за сорок в двубортном костюме. С ним была молодая женщина. Она такая красивая, что все хостесс заведения, а с ними швейцар и случайные прохожие рты открыли. Блестящее черное вечернее платье подчеркивало белизну ее кожи и алую помаду на губах. Мягкие, каштанового цвета, волосы волнами падали на плечи.

— Юрико! — вырвалось у меня.

Да, это была она. Моя соперница в женской школе Q., совершенно непристойная особа. Прилежание, учеба… это все не для нее. Она появилась на свет исключительно для секса. Услышав окрик, Юрико обернулась, скользнула по мне взглядом и, ничего не сказав, взяла своего спутника за руку. «Я — Кадзуэ Сато! Ты же меня узнала! Чего притворяешься?» — кусала я губы от злости.

— Ты что, знаешь ее? — вдруг обратилась ко мне дама в кимоно.

Все это время я вела с ней тяжелый мысленный спор, и, услышав ее реальный голос, неожиданно молодой и теплый, удивленно отступила на шаг назад.

— Вместе учились. В старших классах. Я дружила с ее старшей сестрой.

— Да ну! Сестра, небось, тоже красавица? — вздохнула она, но я поспешила ее разочаровать:

— А вот и нет. Ничего общего. Смотреть не на что, — ответила я, предоставив изумленной даме в кимоно самой решать вопрос, как такое может быть.

Как-то сразу стало легче: я представила, какое унижение испытала бы сестра Юрико, если бы вдруг узнала, чем занимается ее младшенькая. Словно камень с души свалился. Бывают люди и понесчастнее меня! Конечно, сестре Юрико до моего уровня далеко; от нее пахло бедностью, и уж, конечно, в первоклассную фирму она бы никогда не устроилась. «Так что в любом случае я лучше ее», — успокаивала я себя. Этой маленькой радости оказалось достаточно, чтобы черные жуки растворились без следа. В тот вечер я избавилась от тревоги, от которой, как мне казалось, никуда не денешься. Однако предчувствие, что жуки когда-нибудь вернутся и снова будут мучить меня, осталось.

О детстве ничего хорошего я не могу вспомнить. Стараюсь вообще забыть его. Глядя в ванной на себя в зеркало, я волей-неволей возвращаюсь к тому, не самому лучшему времени. Сейчас мне тридцать семь. Выгляжу я еще молодо, не ем все подряд, поэтому все такая же худенькая. Ношу все тот же размер. Но одно меня ужасно пугает: через три года мне будет сорок. Женщина в этом возрасте — уже старая вешалка. Кому она нужна? Да никому. Хотя, помню, как я боялась тридцати! Но сорок — это уже более чем серьезно. В тридцать у меня были надежды на будущее. О чем я мечтала? Ну, к примеру, о работе в хорошей компании, о карьере. Или что встречу принца. И все в таком роде. Смешно. Сейчас я о таком не мечтаю.

Возрастные рубежи ставят все в моей жизни с ног на голову. Я занялась проституцией в тридцать лет. Никакого опыта в этом деле не имела, и это меня раздражало. Самый первый клиент, услышав, что я девственница, страшно удивился. Не хочу об этом вспоминать. До полтинника я, пожалуй, не доживу. Да и насчет сорока есть сомнения. В любом случае, лучше умереть, чем дожидаться, когда превратишься в кочерыжку. Какой смысл небо коптить?

— Хочешь пива? — послышался из комнаты голос клиента, возвращая меня к реальности.

Я стояла под душем, смывая прилипшие, как блестящий клей к телу, пот, слюну и сперму человека, которого видела впервые в жизни. Впрочем, на этот раз все не так плохо. Клиенту было лет пятьдесят пять или даже больше. По одежде, поведению видно — из приличной фирмы. Добрый. Сделал дело, теперь вот пива предложил. Первый случай в моей практике.

Человеку под шестьдесят. Наверное, в его глазах я выглядела еще молодо. Были бы все такие клиенты — тогда можно и после сорока не бросать это дело. Обмотавшись полотенцем, я вышла из ванной. Клиент дожидался меня уже в трусах и курил сигарету.

— Выпей пива. Время есть еще.

Расслабился человек, подумала я с облегчением. Молодой бы на его месте все требовал: давай еще! давай еще!

— Спасибо! — Я взяла стакан обеими руками.

Глаза клиента сощурились в улыбке.

— А ты девушка воспитанная. Надо же… Такие манеры… Зачем тебе все это надо?

— Ну как сказать… — Приятно слышать, что у тебя хорошие манеры. Я ласково улыбнулась. — Наверное, в один прекрасный момент просто надоело курсировать между домом и работой. Приключений каких-то захотелось. С женщинами так бывает. А когда такая работа… Видишь людей, каких иначе никогда не встретишь. Жизнь лучше узнаешь.

Приключения? Банальное словечко… Клиент получил удовольствие, но хотел еще услышать какую-нибудь историю. Собственно, именно за историю он и платил.

— Приключение? — Клиента явно зацепило это словечко. — Действительно приключение — собой торговать. Да еще какое! На такое мужчина не способен.

Улыбнувшись, я поправила парик. Я его не снимала даже под душем.

— Ты где работаешь? В фирме? — заинтересовался клиент.

— Да. Но это секрет.

— В какой? Я никому не скажу. Что за фирма?

— А вы в какой? Сначала вы скажите, а потом я.

Я специально напускала тумана, чтобы возбудить его интерес. Может, он еще меня вызовет. По крайней мере, я рассчитывала на это.

— Договорились. Знаешь, я профессор. Преподаю в университете.

Я почувствовала в его словах гордость. Как говорится, а вот с этого места подробнее, пожалуйста.

— Не может быть! В каком же?

— Я дам тебе визитку. А у тебя есть карточка?

Полуголые, мы обменялись визитными карточками. Клиента звали Ясуюки Ёсидзаки. Профессор права в третьеразрядном частном университете в Тибе. Нацепив очки, он с уважением рассматривал мою визитку.

— Вот это да! Заместитель заведующего отделом, департамент комплексных исследований. Строительно-инжиниринговый холдинг G. Это же очень ответственная должность!

— Да ничего особенного. Готовлю статьи и отчеты о влиянии экономических факторов на рынок.

— Выходит, мы почти коллеги! Вы в аспирантуре учились?

В глазах Ёсидзаки мелькнули робость — видно, он меня побаивался — и любопытство. Два чувства, смешавшись, привели его в возбуждение.

— Нет. Дальше экономфака университета Q. я не продвинулась.

— Окончили такой университет и… девушкой по вызову?.. Уму непостижимо! — Оживившийся профессор подлил пива в мой стакан. — Надеюсь, мы еще увидимся. Давайте выпьем за нашу встречу.

— Давайте! — манерно согласилась я.

Мы чокнулись.

Разглядывая карточку Ёсидзаки, я поинтересовалась:

— А можно звонить вам в университет? Я хотела бы обойтись без нашей конторы. Они берут свою долю, мне это не выгодно. Или могу позвонить по мобильнику.

— У меня нет мобильника. Лучше на кафедру. Скажите: Сато, из университета Q. Я сразу пойму. Или — Сато из компании G. Как хотите. Моему ассистенту в голову никогда не придет, что кто-то из университета Q. может работать по вызову!

Ёсидзаки тихо засмеялся. Я заметила, что самые последние мещане и обыватели — врачи и профессора. И вообще, насколько я знаю мужиков, эта публика дрожит перед авторитетами, а те, кто авторитет имеет, — обязательно идиоты. Когда я вспоминаю, как тянула из себя жилы, чтобы стать первой, меня разбирает такой смех, что зубы сводит. А сейчас я стою у истоков капитализма, и мне весело от этого.

Как только мы вышли из гостиницы, Ёсидзаки тут же отошел в сторону, делая вид, что меня не знает. Ну и ладно! Это все мелочи. Сердце мое громко стучало. Этот самый Ёсидзаки на меня запал, значит, он будет моим почетным клиентом. Я смогу встречаться с ним, ничего не отдавая конторе. И это правильно. Мы продаем свое тело, чтобы заработать, и с какой, собственно, стати меня лишают права стоять на улице и самой выбирать себе клиентов? Хотя это слишком опасное занятие. Неизвестно, кто тебе попадется и получишь ли с него деньги. Поэтому приходилось работать через контору. Но Ёсидзаки — совсем другое дело. Разговорчивый профессор и ко мне вроде неровно дышит. Клиент что надо.

Мурлыча что-то себе под нос, я шла по ночным улицам в хорошем настроении, забыв о холодном приеме, который ждал меня в конторе, о вредной Скандалистке, об отчужденности на работе, о ворчливой матери, о том, что старею и теряю привлекательность. Я чувствовала себя победительницей, а все плохое, что меня окружало, ушло из памяти. Будущее казалось светлым, полным надежд на лучшее. Давно я не испытывала такого прилива оптимизма. С тех пор, когда в тридцать лет впервые появилась в конторе. Тогда меня оценили — где еще найдешь хостесс из элитных бизнесвумен! — и обхаживали со всех сторон.

Не спрашивая разрешения, я взяла Ёсидзаки под руку. Он посмотрел на меня и рассмеялся:

— Ну вот, прямо влюбленная пара!

— А почему бы и нет, профессор?

Мы поднимались по улице, попадавшиеся навстречу молодые парочки, перешептываясь, насмешливо поглядывали на нас, будто хотели сказать: «Староваты вы для таких дел!» Мне было наплевать на чужие взгляды, однако Ёсидзаки торопливо выдернул руку.

— Это неприлично. Еще подумают, что вы моя студентка. У нас с этим серьезно. Так я могу работы лишиться. Не будем афишировать наши отношения.

— Я поняла. Простите, — скромно извинилась я.

Ёсидзаки робко махнул рукой:

— Нет-нет! Вы меня не так поняли. Я не хотел вас обидеть.

— Понимаю.

Ёсидзаки нервно огляделся по сторонам. Из-за угла показалось пустое такси.

— Ну что ж, до свидания. Дальше я на такси.

— Когда мы теперь увидимся, сэнсэй? — спросила я, с интересом заглядывая ему в глаза.

— На следующей неделе. Звоните. Скажите: Сато из университета Q. Вас сразу соединят.

В голосе Ёсидзаки звучали высокомерные нотки, но меня это нисколько не смутило. Человек заметил, какая я замечательная, одаренная. Это настоящее счастье. Как мне повезло с этой встречей!

По пути в контору я шла вверх по Догэндзака — и вдруг оглянулась назад. Улица плавным изгибом спускалась к вокзалу Сибуя. Перевалило за полночь, задувал осенний октябрьский ветер, развевая полы моего плаща. Этот плащ служит мне защитой, превращаясь ночью в плащ Супермена. Работающая в первоклассной фирме бизнесвумен по вечерам становится шлюхой. Под плащом скрыто манящее женское тело. Я делаю деньги и головой, и телом. Ха-ха!

Между деревьями, высаженными вдоль улицы, мелькнули стоп-сигналы медленно удалявшегося такси. В ту ночь я сама себе казалась красивой и воодушевленной. Я свернула в кривой переулок, по обеим сторонам которого стояли многочисленные лавки и магазинчики. Очень хотелось встретить кого-нибудь знакомого, например с работы, — чтобы показать себя во всей красе. Чтобы увидели: я — не хмурая бесцветная чудачка, которая только и корпит над отчетами. И не одинокий, брошенный всеми синий чулок, считающий каждую иену. Хотелось громко закричать: «Посмотрите, какая я ночью! Блеск!» Как бы они удивились! «Вот это да! Замзав-то у нас не только работать может. За это ее мужики и любят. Не одной головой зарабатывает». И Ёсидзаки меня за это оценил.

— Приятный вечерок, правда?

Возникший передо мной дядька лет пятидесяти — пятидесяти пяти, по виду сарариман, глядел на меня сияющими глазами. На нем был серый костюм и стоптанные пыльные туфли. Мятый пиджак расстегнут, на плече болталась черная сумка, из которой торчал «взрослый» журнал. Дядька был весь седой, с бледно-серым лицом, выдающим, что его мучает какая-то болезнь. Может, печень. Короче, тип, ассоциирующийся у меня с переполненными электричками и спортивными газетами. У таких вечно проблемы с деньгами. Для моей фирмы — экземпляр редкий. Я приветливо улыбнулась. Не так часто мужчины первыми заговаривают со мной на улице.

— Домой идете? — неуверенно поинтересовался дядька. Говорок у него был явно не столичный.

Я кивнула:

— Домой.

— А может, чайку где-нибудь выпьем?

Ни еда, ни выпивка его не интересовали. Что тогда? Он что, ко мне клеится? — недоумевала я. Неужели раскусил, что я проститутка? Я посмотрела на часы. Надо было еще дойти до конторы, отдать деньги за клиента.

— Я не против, если подождете минут пятнадцать. У меня дело.

— Дело? — удивленно повторил за мной дядька.

— Ну да. Я быстренько и сразу обратно.

Еще один клиент! Сердце громко забилось. Второй Ёсидзаки! Только бы не убежал. Какой удачный вечер!

— Ну ладно. Подожду где-нибудь.

Он в замешательстве скользнул взглядом вдоль переулка. Бары, молодежные пивные… Кругом люди. Стоявший у дверей кабаре зазывала с интересом поглядывал в нашу сторону.

— Здесь. — Я указала на асфальтированную площадку, где мы с ним стояли.

Дядька удивился:

— Прямо здесь? Посреди дороги? Я лучше посижу где-нибудь.

— Не надо. Зачем деньги тратить?

Дядька разинул рот, но я, не обращая внимания на его сомнения, поправила ему сумку и припустилась бегом. Контора совсем близко, пятнадцати минут должно хватить. Я бежала по этому «питейному» переулку, люди смотрели на меня, не понимая, куда можно так нестись. А я думала: «Если у него есть деньги, чтобы где-нибудь посидеть, пусть лучше мне заплатит».

В конторе я застала несколько девчонок, тупо уставившихся в телевизор, остальные были «на задании». Без клиентов, как всегда, сидели новенькие и самые бестолковые и тупые. Когда я, запыхавшись, влетела в комнату, все, кто в ней был, с недоумением уставились на меня.

— Вот и я! Дело сделано!

Я вручила дежурному на телефоне десятку из двадцати пяти тысяч, полученных от Ёсидзаки, внесла взнос в «чайный общак».

— Что это ты так запыхалась? Случилось что?

Ничего не отвечая, я снова сунула ноги в свои лодочки на шпильках.

— Юри! Ты что, и переодеваться не будешь?

— Не буду.

Как на крыльях, я полетела обратно. Дядька стоял на том же месте и курил. Увидев меня, сразу успокоился.

— Ни к чему так бегать. Я бы все равно дождался.

— Ну зачем же вам ждать! Так куда мы пойдем?

Мой новый кавалер опустил голову. Видно, не привык иметь дело с женщинами. Боится, что будет дальше. Прямо как я в свое время, когда только начинала. Я не знала толком, что мужикам требуется, и очень переживала. Зато теперь знаю. Нет! Ни черта я не знаю! Совсем запутавшись, я взяла дядьку под руку. В отличие от Ёсидзаки он не обрадовался и как-то весь напрягся. Зазывала из кабаре посмотрел на меня и рассмеялся, мол: «Ну что, поймала птичку?» «Да уж зацепила! Разве передо мной кто устоит! Повеселимся ночью», — мысленно отвечала я, наполняясь уверенностью. Не то что мой спутник.

— Куда? Не знаю даже.

— Может, в гостиницу?

От моей прямоты он совсем растерялся:

— Не знаю. У меня денег мало. Захотелось просто посидеть, поговорить с кем-нибудь. И тут как раз ты появилась. Я и не думал, что ты из этих…

— Ладно. А сколько дашь? — Я решила дальше не церемониться.

— Если еще за гостиницу… Пятнадцать, — промямлил он.

— Гостиница — это пустяки. За три тысячи найдем. И мне пятнадцать.

— Тогда ладно.

Он кивнул, и я, не теряя времени, зашагала к гостинице. Клиент последовал за мной. Из-за сумки на плече он весь перекосился на правую сторону и вообще был какой-то замшелый, неопрятный. Жалкий тип, конечно, но клиентов надо ценить. Тем более сам ко мне подъехал.

— Сколько вам лет? — спросила я, оборачиваясь.

— Пятьдесят семь.

— Нипочем не скажешь. Я подумала, от силы лет пятьдесят.

Скажи я такое Ёсидзаки, он бы наверняка обрадовался, а этот лишь сморщился от моего комплимента. До нужного места мы дошли быстро. Лав-отель у станции Синсэн, недалеко от Маруяма-тё.

— Пришли, — сказала я.

Мой спутник помрачнел. Похоже, он уже жалел, что пошел со мной. Я мельком взглянула на него: как бы не убежал. Надо срочно что-то придумать, думала я, удивляясь собственной хватке. До сих пор в этих делах я полагалась на контору. Клиент звонит — едешь. Приехала — командует, конечно, клиент. Твое дело подчиняться и ждать, как тебя оценят. Какое это унижение, когда тебе говорят: «И кого только не присылают!» — и тут же начинают звонить в контору и просить замену! В последнее время меня все чаще посылают как бы на разведку. Если клиент требует замену, ему говорят: «Хотите хорошую девочку — доплатите». Цену набивают. Вот для чего я нужна. Вспоминая об этом, я кусала губы от жалости к себе.

У входа клиент вытащил из кармана бумажник. Быстрого взгляда оказалось достаточно — там в самом деле было всего две бумажки по десять тысяч.

— Сейчас не надо. Потом отдадите.

— Да? Я не знал.

Он запихал хилый бумажник обратно. Похоже, ему не доводилось бывать в таких местах. Надо зацепить его как следует, чтобы он теперь постоянно ко мне обращался. Конечно, мужичок так себе, но если набрать несколько таких, как он и Ёсидзаки, можно будет послать контору подальше. Это даст защиту от позора и унижения, от неумолимо прибывающих лет. Я выбрала самый маленький номер на третьем этаже; мы вдвоем еле втиснулись в тесный лифт.

— Давайте поболтаем немного. Я, между прочим, в фирме работаю. Не верите?

Он изумленно посмотрел на меня. Лицо покрылось красными пятнами. Еще бы! Он-то думал, что на обыкновенную проститутку нарвался, а тут такое дело.

— Правда. Я вам свою карточку дам.

— Хорошо. Спасибо.

Номер был совсем крошечный и грязный. Во всю ширину стояла двуспальная кровать. Бумага на раздвижной оконной раме порвана, ковер на полу весь в пятнах. Дядька опустил сумку на пол и вздохнул. Скинул туфли, и сразу завоняло носками.

— За это, значит, три тысячи?

— Больше деваться некуда. Самый дешевый вариант в Маруяма-тё.

— И на том спасибо.

— Может, пива выпьем?

Дядька улыбнулся, я протянула руку к холодильнику и достала бутылку. Разлила по стаканам, мы чокнулись. Он стал прихлебывать пиво мелкими глоточками.

— А чем вы занимаетесь? Визитку не дадите?

Поколебавшись, он извлек из грудного кармана потертую визитницу. На карточке значилось: «Компания „Тисэн голд кемиклз“, заместитель начальника операционного отдела Вакао Араи». И адрес в Мэгуро. Я ничего про эту фирму не слышала. Араи ткнул в визитку узловатым пальцем:

— Оптовая торговля химикатами. Вообще-то мы ведем дела в Тояме.[47] Ты, наверное, не знаешь.

Я с гордым видом вручила ему свою карточку. Взглянув на нее, Араи открыл рот от удивления:

— Уж извините, что спрашиваю, но раз вы работаете в такой замечательной компании, зачем вам все это надо?

— Зачем? — Я залпом допила свое пиво. — На работе меня не ценят.

Непроизвольно у меня вырвалось самое сокровенное. Я чуть не охнула. Из всей «великолепной семерки» никто в жизни особо не преуспел. Я до тридцати лет пахала на работе как вол. В двадцать девять меня перевели в исследовательский центр. Моя соперница Ямамото проработала пять лет, вышла замуж и уволилась. Из девчонок, что пришли в фирму вместе со мной, осталось всего четверо. Одна в рекламном отделе, другая в управлении делами и еще две, выпускницы технологического факультета, в строительно-архитектурном департаменте готовили чертежи и планы. В тридцать три меня вернули в аналитический отдел, но интересных людей там уже не осталось. Пришедшие в фирму вместе со мной мужики здорово продвинулись по служебной лестнице и в свой круг никого не пускали; молодые ассистенточки тоже меня сторонились. Девчонки с университетским образованием, которые пришли после меня, работой себя особо не утруждали. Короче, из передовиков я попала в неудачники. Почему? Потому что я была уже не так молода и потому что женщина. Мы не умеем стареть красиво. И карьеру уже не сделать.

— Стало как-то противно. Отомстить, что ли, захотелось.

— Отомстить? Кому? — Араи посмотрел в потолок. — Я думаю, у каждого бывает такое чувство. Мы все хотим кому-то отомстить, но только себе больнее делаем. Лучше не обращать внимания, и все.

Ну уж нет! Я буду мстить. Я унижаю свою фирму, смеюсь над матерью со всеми ее показными предрассудками, пятнаю честь сестры. И уничтожаю саму себя. Я родилась женщиной, но не могу реализоваться как женщина. Моя вершина — поступление в женскую школу Q. И с тех пор — все вниз и вниз. Вот оно в чем дело! Вот почему я торгую собой. При этой мысли я громко рассмеялась.

— Араи-сан! Давайте продолжим наш разговор. Встретимся еще? Пятнадцать тысяч в самый раз будет. Выпьем здесь пива, поговорим… Я в экономике здорово разбираюсь. В следующий раз заранее куплю пива, закусить чего-нибудь.

Я уговаривала его изо всех сил. В глазах Араи впервые за все время мелькнуло желание. Ну что за типы эти мужики! Все должно быть по-ихнему! И ничего не поделаешь.

4

[Месяц][день]

Сибуя:? Е, 15 000 иен

Сегодня днем заснула на работе. В пустом конференц-зале на столе. Чертовски болела спина, но мне было все равно. Накануне я до половины двенадцатого просидела в конторе, но меня — единственную из всех — так и не вызвали. Всю прошлую неделю клиенты, к которым меня посылали, требовали замены, и теперь дежурный не давал мне работы. Ему было наплевать на меня. Какой толк теперь возмущаться, переживать? Трудно было проявить внимание, подарить ему что-нибудь? Вот и результат.

«Юри! Тебе сколько лет?» — звучал в голове безразличный голос дежурного. «Не спрашивай лучше, а то упадешь», — с презрительным смешком вторила ему Скандалистка. После того бесполезного вечера я чувствовала себя такой разбитой, что бороться со сном было не под силу. Возраст, возраст… Из меня ушли все силы — и физические, и душевные. Из коридора доносились голоса, шум шагов, я слышала все это, но лежала, как распластанная, и не могла до конца проснуться.

— Вот это да! Прекрасная идея — здесь поспать! — услышала вдруг я мужской голос. — Сато-сан из аналитического отдела?

Я вскочила. Передо мной стоял Кабано — тот самый, который рассказывал, как мой отец ему помогал. Вопреки моим ожиданиям, Кабано пошел в гору — стал начальником управления делами, а потом его произвели в исполнительные директора. Это настоящие небожители, мы их почти не видим. Они расселись на самом верхнем этаже, пользовались отдельным лифтом, ездили на служебных машинах.

Кабано особыми талантами не отличается, зато он вежливый, у него нет врагов. Этого оказалось достаточно для такого служебного взлета. Как такое может быть? Мне не понять.

— Вот, послышалось, кто-то храпит… решил заглянуть. А вы здесь спите… Уж никак не ожидал!

— Извините, у меня голова разболелась.

Я вяло спустила ноги со стола, сунула ноги в валявшиеся на ковре туфли. Зевнула. Кабано встревоженно посмотрел на меня. Я вспыхнула: «Какое тебе дело? Думаешь, раз директор, значит, все можно? Старый стручок! Ну спит человек — и спит».

— Если болит голова, идите в амбулаторию. Сато-сан! С вами все в порядке?

— Что вы имеете в виду?

Я провела пальцами по длинным спутавшимся волосам, безуспешно пытаясь привести в порядок прическу. Чего он на меня так смотрит? Кабано отвел глаза.

— Как же так! Разве сами не видите? Похудели, просто кожа и кости. Раньше вы такой не были. Даже не сразу вас узнал.

Ну похудела, и что? Мужики любят худых, длинноволосых. Это факт. И чтобы рост — сто шестьдесят пять, и вес — сорок пять. Лучший вес. На завтрак — таблетка «джимнемы», днем иду в подвал, в кафетерий для сотрудников фирмы, беру бэнто с салатом из морских водорослей, но рис всегда оставляю. Иногда вообще обхожусь без обеда. Ну еще тэмпуру могу съесть. Терпеть не могу толстых. Это же идиотизм — так себя раскармливать.

— Поправляться нельзя. На меня тогда ничего не налезет.

— Вы про одежду? Конечно, для молоденьких это имеет значение…

«Ага! А я, значит, дама средних лет, да?» Мне хотелось послать этого Кабано куда подальше. Ему не нравится, как я одеваюсь? Прямо как мамаше, которая пилит меня каждое утро. Я пришла на работу в желто-зеленой блузке — не натуральной, конечно, — и синей юбке. Мне нравится всякая дребедень — позолоченные цепочки и так далее, — но сегодня я ничего не надела. Забыла. Это, конечно, минус. Зато на мне новые чулки, макияж что надо. Не хуже других.

— Сато-сан, все-таки надо показаться врачу. Вдруг что-то со здоровьем. Может, слишком много работаете?

Ха-ха! Разве что вечерами. Я еле заметно улыбнулась.

— Да не так чтобы очень. Только вчерашний вечер был неурожайный.

— Это вы о чем? — удивленно спросил Кабано.

Ох ты! В голове все перепуталось! Он же исполнительный директор! Никак не переключусь на дневной образ жизни. Неужели у меня крыша поехала?

— Это я так. Хотела сказать, сверхурочной работы не было.

Хотя, конечно, была. Просто об этом никто не знает. Фу-фу-фу… Я еле сдерживала смех.

— В аналитическом отделе, наверное, работы хватает? Я помню, вы отличную статью написали. Ее тогда хвалили.

— Ну это давно было! Говорили, правда, что позитива мало.

Когда мне было двадцать восемь, я написала статью «Финансовые инвестиции в строительство и недвижимость: создание новых мифов». Мне за нее присудили премию «Экономической газеты». Это был самый счастливый период в моей жизни. Золотые времена. Япония росла как на дрожжах, в строительстве — бум. Но какой-то тип разнес мою статью за отсутствие стратегической перспективы. До сих пор помню.

— Я не согласен. Вы замечательный работник. — На лице Кабано вдруг мелькнула печаль. — Мама, наверное, переживает из-за вас.

— Мама? Почему?

Я приложила указательный палец к подбородку и склонила вбок голову. Я часто так делала, с тех пор как познакомилась с профессором Ёсидзаки. Он считал эту позу очень милой и женственной. Ёсидзаки, похоже, любил женщин с манерами. Я для него в самый раз.

— Представьте, что с ней будет, если с вами что-то случится.

Это он в самую точку попал. Я для матери — источник средств к существованию. Она от меня ни за что не отвяжется. Хотя если я перестану приносить деньги… Не знаю. Мне вдруг сделалось страшно: я старею, что будет дальше? Уволят с работы, наступит конец вечерним заработкам. На что жить? Вот тогда я стану матери не нужна.

— Понимаю. Я учту.

Заметив, как я посерьезнела, Кабано одобрительно кивнул:

— Я никому не скажу про сегодняшнее, не волнуйтесь. Хорошо, что это я мимо проходил. И все-таки я вам скажу… Вы производите странное впечатление.

— Чем же именно?

Я опять приняла любимую позу.

— Вы слишком сильно краситесь. Вам никто об этом не говорил? Вообще-то это нормально, женщины… но вы уж как-то чересчур… За порогом здравого смысла. Наверное, я лезу не в свое дело, но, может, вам к психиатру обратиться?

— К психиатру?! — От испуга я чуть не закричала. — Зачем? С какой стати?

В школе высшей ступени, в конце второго года обучения, у меня обнаружили анорексию и отправили к психиатру. Там сказали, что дело очень серьезное, жизнь в опасности. Мать расплакалась, отец распсиховался. Короче, получился скандал в благородном семействе. Думаете, меня вылечили? И в двадцать девять опять то же самое?

Дверь конференц-зала приотворилась, и в щель просунулась физиономия секретарши. Не иначе услышала, как я вскрикнула. Секретарша изумленно уставилась на меня.

— Ой! Господин директор! Вы здесь? Уже время.

— Что ж, мне надо идти.

Кабано быстро вышел из конференц-зала. Секретарша буравила меня глазками, будто в чем-то подозревала. «Ну чего тебе надо?» Я вспомнила, как посмотрела на меня добропорядочная дама, с которой я столкнулась на улице. «Не дай бог превратиться в такую», — прочитала я в ее глазах. «Зато ты понятия не имеешь, что такое ночная свобода. И мужики тебя не хотят». Ого! Я уже рассуждаю как самая настоящая проститутка.

В офисе я поймала на себе пристальный взгляд зава.

— Можно вас на минутку?

Что? Опять поучать начнет? Я нехотя подошла к его столу. Оторвавшись от компьютера, он повернулся ко мне на вращающемся стуле.

— Я не против, когда вы покидаете рабочее место, но в этот раз вас не было слишком долго. Вам не кажется?

— Извините. У меня страшно разболелась голова.

Я покосилась на Камэи. Опять вырядилась в яркое. Красная майка, черные брюки. Волосы собраны сзади. Камэи сидела, уткнувшись в какие-то бумаги. Вот уж к кому не придерешься в плане трудовой дисциплины. Зараза! Изображает из себя, а сама — пустое место!

— Сато-сан! Вы меня слушаете? — В голосе зава зазвучало раздражение. Все, кто был в офисе, уставились на меня. Камэи тоже глянула в мою сторону, но тут же отвела глаза. — Я говорю, чтобы в таких случаях вы меня предупреждали об отсутствии.

— Да, конечно. Извините.

— Вы же не ребенок. Надо быть серьезнее. Это уже перебор. Скажу откровенно: я не знаю, сколько вы еще проработаете в отделе. Времена наступают нелегкие, и если пойдут сокращения, то уж, конечно, не в производственном секторе. Начнут с тех, без кого можно обойтись. Мы вместе с плановым отделом — первые кандидаты. Так что я бы на вашем месте сделал выводы.

Испугать хочет! Я обиженно опустила голову. Очень мило! Заместитель заведующего — первый кандидат на увольнение. Уму непостижимо! Потому что я женщина? Потому что по вечерам я торгую своим телом? От этой мысли я почувствовала себя героиней, стоящей выше всех. У меня есть еще один мир, которого нет ни у кого из обитателей этого клоповника. Я самая яркая звезда на здешнем небосклоне. Я пишу классные статьи. Я, заместитель заведующего аналитическим отделом, торгую своим телом. Меня так и распирало от гордости.

— Я поняла и сделаю выводы.

После такого разноса надо было прийти в себя. Я решила выпить кофе. В коридоре я заметила, что все стараются держаться от меня подальше. Хотелось крикнуть им: «Хватит! Что я вам сделала?» Кровь бросилась в голову, но я успокоилась, вспомнив о своей тайной ночной жизни. Надо еще как-то расквитаться со Скандалисткой. Спустившись в вестибюль на первый этаж, я позвонила в контору из телефона-автомата.

— «Сочная клубника». Слушаем вас.

Это был голос нашего дежурного. Я сразу подумала о девчонках, толкавшихся в конторе еще с обеда, представила, как они волнуются и ждут. Приложив к трубке носовой платок, проговорила чужим голосом:

— Я хочу поговорить о вашей девушке. Ее зовут Кана. Это вчерашний вызов. Меня просили передать, что к ней есть претензии. — Кана — рабочая кличка Скандалистки.

— А в чем дело?

— Эта ваша Кана вытащила у клиента деньги. Из бумажника. Она воровка.

Я повесила трубку. Отлично! Скорее бы наступил вечер! Мне не терпелось попасть в контору, чтобы посмотреть, какой переполох вызвал там мой звонок.

Я досидела до конца рабочего дня, притворяясь, что занята серьезным делом. Выйдя на улицу и купив по дороге одэн, о-нигири[48] и сигарет дежурному, помчалась в контору, горя нетерпением и желанием во что бы то ни стало отхватить какого-нибудь клиента. Моя цель — скопить к сорока годам сто миллионов — отодвигалась все дальше, однако если не будет клиентов, о ней вообще можно забыть. Скандалистка наверняка опять начнет беситься, но, может, и на мою долю кто-нибудь достанется. Я со стуком распахнула дверь конторы.

— Доброе утро!

Дежурный взглянул на меня и сразу отвернулся. В комнате уже скучали пять-шесть человек. Болтались без дела — перелистывали журналы, смотрели телевизор, слушали музыку в наушниках. Скандалистка меня игнорировала — даже головы не повернула.

— Вот, это вам. — Я протянула дежурному блок «Кастер майлд». Нужно как-то умаслить парня, чтобы получить клиента. Вот и пришлось раскошелиться.

— Мне? — Дежурный то ли удивился, то ли растерялся.

— Да, вам.

Должно подействовать. Успокоившись, я присела за стол, достала еду. Похлебала бульона, закусила о-нигири. И тут зазвонил телефон. Все напряженно смотрели на дежурного. «Меня! Меня!» — молила я его глазами. Но он указал на Скандалистку.

— Кана! Отправляйся.

— Я готова.

Скандалистка неохотно оторвалась от телевизора. «Почему только ее не выгоняют?» — недоумевала я, быстро заканчивая ужин. Когда Скандалистка удалилась, дежурный подозвал меня к столу. «Чего ему понадобилось? Никто не звонит». Я подошла, приветливо улыбаясь.

— Да?

— Юри, знаешь…

Сейчас начнет учить. Я наклонилась к нему, ожидая, что будет дальше.

— Юри… Ты это… сюда больше не ходи. Это же ты звонила, так? С нами такие шутки не проходят. А Кана у нас нарасхват.

Меня выгнали. Я растерянно уронила голову. Все сидели с невинными лицами, делая вид, что ничего не знают и знать не хотят, но было ясно, что они слышали наш разговор.

— Тогда отдавайте сигареты, — потребовала я.

На станцию Синсэн надо идти по Догэндзаке вверх. Только что — и часа не прошло — я победно вышагивала здесь. А теперь кажется, что это был дурной сон. Ломая голову, кому бы продать сигареты, я шла к станции по улице, повторявшей изгибы пересеченного рельефа, и увидела стоявшую у Дзидзо Леди Мальборо. Она поджидала клиентов, хотя ловить было некого. Под тем же белым джемпером, как всегда, просвечивал черный лифчик. Пунцовые губы на мертвенно-белом лице. Да ей все семьдесят, если приглядеться. Ну что она может заработать? Вот оно, мое будущее. Я не могла отвести взгляд от Леди Мальборо.

— Вали отсюда! Ты мне всех клиентов распугаешь! — закричала она.

Врезать ей, что ли? Стоя в темном переулке, я представила, как свалится Леди Мальборо, если толкнуть ее в спину.

Меня вдруг осенило. Я пустилась вниз по Догэндзаке. Надо отодвинуть Леди Мальборо, занять ее место. Стоять я могу сколько угодно, все клиенты будут мои. Зайду в какой-нибудь универмаг, поправлю в туалете макияж. Из конторы меня выгнали, значит, начинать стоит прямо сейчас. Самый подходящий момент, чтобы справиться с постигшей меня бедой.

Впереди показался «Сто девятый». Этот центр моды стоял на развилке, возвышаясь, как маяк на выдающейся вперед отмели, рассекавшей людской поток надвое — на Догэндзаку и улицу, ведущую к универмагу «Токю». Миновав группу парней, которые оценивающе разглядывали проходивших мимо женщин, я вошла в здание и, проталкиваясь через толпу увлеченных шоппингом офис-леди, прямиком направилась на этаж В1 в туалет. Там оказалось полно девчонок, но мне все-таки удалось протиснуться к зеркалу и заняться лицом. Наложила голубые тени ярче обычного, накрасила губы. Натянула парик, который носила в сумке. Преобразилась. Теперь перед зеркалом стояла Юри, девушка по вызову, готовая к вечерней охоте. Я стояла, смотрела на себя и наполнялась уверенностью. «Не нуждаюсь я в вашей вонючей конторе. Обойдусь как-нибудь. Найду себе применение».

Я чувствовала себя победительницей. Как в тот день, когда Ёсидзаки признал, что я немало стою. Пришло время мне самой это признать, поднять себе цену и зарабатывать одной, самостоятельно. Никаких агентств, никаких контор. Я должна крепко стоять на ногах, и опорой мне будет та самая площадка, где стоит Дзидзо. Там я буду еще свободнее. Почему раньше я думала, что Леди Мальборо несчастна? Эту женщину уважать надо.

Я снова шла вверх по Догэндзаке, мимо лав-отелей, к статуе Дзидзо, перекинув через плечо длинные волосы парика. В полутемном переулке мерцал слабый огонек. Леди Мальборо курила, не теряя надежды, что на нее кто-то все-таки позарится. Дзидзо с добродушным выражением на каменном лице стоял на треугольном «пятачке», примыкающем к старому ресторанчику. На площадке поблескивали лужицы — видно, ее недавно поливали. Вот тут и буду стоять.

— Как дела?

Перекатив сигарету в угол рта, Леди Мальборо подозрительно посмотрела на меня и вдруг заговорила напыщенным тоном, который никак не вязался с ее внешностью:

— Что вам угодно? Я дам не обслуживаю.

Куда только подевался напор, с которым она совсем недавно накинулась на меня.

— Как бизнес?

Леди Мальборо обернулась к Дзидзо, будто собиралась посоветоваться с приятелем.

— Бизнес? Да как обычно.

Кожа на ее жилистой шее, покрытая сеткой мелких морщин, напоминала кусок мятого крепдешина. Морщины были видны даже в сгустившейся темноте. На голову Леди Мальборо нахлобучила шелковистый каштановый парик. Глядя на ее приземистую одряхлевшую фигуру, я все выше поднимала нос: какая я молодая, стройная и худая! Заметив, как я смотрю на нее, Леди Мальборо тоже окинула меня взглядом с головы до ног.

— Это ты тут на меня глазела? В парике и не узнаешь. Тоже одиночница?

— Да вот, хочу попробовать.

Хмыкнув, Леди Мальборо рассмеялась и опять обратилась к Дзидзо:

— Только он знает, как у тебя это получится.

Я решила сразу внести полную ясность. С сегодняшнего дня я буду здесь стоять, а она пусть отправляется на все четыре стороны.

— Тебе придется уступить мне это место.

Леди Мальборо со злостью бросила сигарету себе под ноги. Теперь она говорила совсем другим тоном:

— Уступить? Тебе?

— А куда деваться? Все равно придется, рано или поздно. Жизнь такая. У тебя все равно пустой номер. — Я пожала плечами. — На пенсию пора.

— Рано хоронишь. У меня, между прочим, полно клиентов. Записываться сюда приходят.

Старушка блефовала в открытую. Сквозь тонкий синтетический джемпер было видно не только черный лифчик, но и дряблое тело, и было ясно как божий день, что его обладательнице уже под семьдесят.

— Что-то я никого не вижу, — заметила я, обводя жестом пустой переулок.

Было уже почти восемь, но вокруг ни души. Из ресторанчика на другой стороне переулка показался парень в белом поварском костюме и со скукой посмотрел на нас. Собрался было что-то сказать, но, едва Леди Мальборо махнула ему рукой, тут же прикусил язык. Вытянув шланг, он принялся поливать тротуар и высаженные возле ресторанчика деревья и кусты.

— Ты ничего не понимаешь. Сейчас клиенты косяком пойдут, — с невозмутимым видом бросила Леди Мальборо.

Я вытянула из сумки блок «Кастер майлд».

— Вот тебе сигареты — и место мое.

Леди Мальборо подняла жирно обведенные черной тушью глаза и посмотрела на сигареты. Видно было, что она разозлилась.

— Ты за кого меня принимаешь?! Дешево купить хочешь! Я здесь, между прочим, в цене. Что мужикам надо — все при мне. Не то что у тебя. Хочешь посмотреть? Не хочешь? Все равно покажу.

Леди Мальборо резко дернула молнию на джемпере, выставляя напоказ вместе с черным лифчиком раскисшее тело, быстро схватила мою руку и с силой прижала к груди. Я хотела вырваться, но старуха оказалась сильнее, чем можно было ожидать.

— Отпусти!

— Ишь чего захотела! Сказала, покажу — значит, покажу. Валяй, потрогай.

Леди Мальборо перетащила мою руку на правую чашку лифчика. Я обалдело посмотрела на нее. Под чашку была подложена скатанная в шар тряпка, груди не было. Слева — как положено: рыхлая, дряблая, расползающаяся под пальцами плоть, а справа — матерчатый комок.

— Поняла теперь? У меня правую грудь отняли. Десять лет назад. Рак. С тех пор я здесь и стою. Сначала боялась. Все считала себя неполноценной. Но оказалось, есть мужики, которым и так нравится. Понимаешь? Неплохо, да? Ничего ты не понимаешь. Вот такие у меня здесь дела. Поэтому этого места ты не получишь. Сюда ходят те, кому без одной груди в самый раз. Еще как ходят! А ты? Худая как щепка. Какая же ты баба? Молодая еще. Не созрела еще здесь, у Дзидзо, стоять. И потом, у тебя слишком всего много. Чего у тебя нет?

Леди Мальборо рассуждала с видом победительницы. Я достала служебное удостоверение.

— На! Смотри!

— Это еще что?

— Удостоверение.

— Без очков не вижу. — Леди Мальборо, сощурившись, рассматривала удостоверение. — Чего тут написано?

— Кадзуэ Сато. Заместитель заведующего отделом комплексных исследований, строительный холдинг G. Это я.

— Ничего себе! Я слышала про вашу фирму. Первый класс! С чего же ты собралась меня выкуривать, раз такая крутая? Я тебя что, просила показать что-нибудь такое, чего у тебя нет? А ты расхвасталась.

— Я не расхвасталась. Просто не знаю, что тебе еще показать.

Я в самом деле не знала. Как получилось, что цели, которые я ставила перед собой, когда училась в университете, гордость за себя, фирма, с которой я связана, оказались в одном ряду с отрезанной грудью Леди Мальборо? Впрочем, то, чем мы гордимся, и то, чего надо стыдиться, — две стороны одной медали. Одновременно и страдание, и радость. И вот эта раздвоенность постоянно усложняет мне жизнь. Или моя жизнь сама по себе такая запутанная? Может, поэтому я ей удостоверение и показала?

Днем я офис-леди, сотрудница уважаемой фирмы, вечером — проститутка. В этом моя жизнь, одно невозможно без другого. На работе я скрываю свою ночную жизнь, мне должно быть стыдно за нее; а здесь, перед Дзидзо, я не могу никому рассказать, чем занимаюсь днем. Однако у меня такое чувство, что скоро все откроется. То есть на работе я разболтаю о своей ночной жизни, а у Дзидзо открою, чем занимаюсь днем. Моя запутанная двойная жизнь сейчас сливается в единое целое. Простой свободный мир. Но об этой свободе никто не знает. Я опустилась на корточки — показалось, что мне приходит конец.

— Эй! Ты что? Стой! Не падай! — накинулась на меня Леди Мальборо. — Что с тобой? Ну вставай же!

— Прости.

Я встала, пошатываясь, оперлась рукой о выкрашенную в черное стену ресторанчика.

— Вот и славно. И чтоб я тебя больше не видела.

Леди Мальборо закурила. В конце переулка показался человек в сером костюме, белой рубашке и черных туфлях. Типичный пожухлый сарариман. У него даже брови обвисли.

— Давай пари, — предложила я. — Кого этот мужик выберет, тому место и достанется.

— Отлично! Только хочу предупредить: это мой старый кадр. — Леди Мальборо довольно рассмеялась: «Здорово я тебя провела!»

— Эй! — приветствовал ее мужик.

Мало кто ходил этим темным переулком, поэтому женская любовь здесь стоила недорого. Полная чепуха, конечно, но, похоже, у Леди Мальборо действительно было немало постоянных клиентов. Нет, я должна отобрать у нее это место.

— Эгути-сан! — откликнулась Леди Мальборо. — Как насчет сегодня?

Тот, кого она назвала Эгути, без улыбки посмотрел на меня. Я решила не уступать и предложила:

— Не хотите повеселиться?

— Это кто?

— Новенькая. Ну как ее прогонишь? Я добрая, — отвечала Леди Мальборо, поправляя парик.

— Ну как, Эгути-сан? — не отставала я.

Нахмурив нависшие брови, Эгути погрузился в раздумье. Ему было под шестьдесят. Леди Мальборо, уверенная в своей победе, ухмыльнулась:

— Довольно наглая девица.

— Я скидку дам, — не задумываясь, продолжала наступление я.

— Ладно, уговорила, — небрежно бросил Эгути.

Леди Мальборо, скривившись, повесила на плечо сумку.

— Эх, Эгути-сан! От вас я этого никак не ожидала! Ну что она вам даст?

— Попробуем для разнообразия.

Торжествуя, я вручила Леди Мальборо сигареты. Она покорно взяла блок, но по ее лицу тут же расплылась улыбка.

— Чего смешного? — напустилась на нее я.

— Да так. Скоро узнаешь, — пробормотала она, не желая признавать поражения.

«Все, старуха! Пора на пенсию», — язвила я про себя, а душа так и пела: «Я победила, победила!»

— Можешь здесь еще постоять, пока я не вернусь, — небрежно бросила я Леди Мальборо, беря Эгути под руку, крепкую и мускулистую для его возраста.

— Пойдем туда. Там подешевле.

Эгути указал на тот самый лав-отель, куда я привела Араи. Самый дешевый в округе. Эгути, похоже, хорошо знал это место.

— И давно ты на улице дежуришь?

— С сегодняшнего дня. Теперь я вместо Леди Мальборо.

— Шустрая ты. Как зовут?

— Юри.

Мы продолжали болтать в тесном лифте. Эгути рассматривал меня с нескрываемым любопытством. Надо, чтобы он стал моим постоянным клиентом. Как Ёсидзаки и Араи. Настроение пошло в гору — дела вроде налаживались.

Нам достался тот же номер, где я была с Араи. Прошло всего несколько дней, но я делала вид, что здесь впервые. Пустила воду в ванной, поставила два стакана, открыла бутылку пива, которую достала из холодильника. Эгути уселся на кровать, недовольно следя за моими телодвижениями.

— Хватит! Раздень-ка меня лучше.

— Сейчас, сейчас…

Я удивленно посмотрела на Эгути. От злости тот покрылся красными пятнами. Только этого не хватало! А вдруг он какой-нибудь буйный? Я лихорадочно вспоминала фамилии клиентов из черного списка, который был в конторе.

— Давай быстрей! — заорал Эгути.

Замирая от страха, я сняла с него пиджак. Без привычки получалось не очень ловко. От него воняло дешевой помадой. Вешая на плечики его пиджак и брюки, я заметила, какие они замызганные.

Оставшись в растянутой майке и зажелченных трусах, Эгути ткнул пальцем себе под ноги:

— А носки!

— Ой, извините!

Эгути стоял в нижнем белье, скрестив руки на груди, как статуя у входа в буддийский храм.

— Ну-ка, давай!

Я подняла голову: что ему надо? — и тут же получила пощечину. Пошатнувшись, я запротестовала:

— Что вы себе позволяете?

— Заткнись, сука! Раздевайся и становись на кровать.

Садист! Что он задумал? Я начала разоблачаться, дрожа от мысли, что нарвалась на ненормального. Сняв с себя все, со страхом забралась на кровать.

Эгути гаркнул:

— Ну-ка, сри давай. Прямо здесь.

Я не поверила своим ушам.

5

[Месяц][день]

Сибуя: Y, 40 000 иен

Сибуя:? бомж, 8000 иен

Это было счастье — каждый день стоять у Дзидзо. Бывает, конечно, повар из соседнего ресторанчика окатит водой, кто-нибудь из прохожих обругает или посмотрит как на последнюю дрянь, зато у меня ощущение, что я своей головой, своим телом прокладываю себе дорогу в жизни. Ничего подобного, работая в фирме, я не испытывала. И еще я была безумно рада, что все заработанное достается мне, никому ничего не приходится отдавать. Именно так я и понимаю бизнес. Леди Мальборо наверняка тоже получала от этого удовольствие, потому и держалась до последнего.

Я не рассчитывала, что она так легко уступит мне свое место. После того как Эгути отпустил меня, я никак не могла успокоиться и вернулась к Дзидзо. Этот Эгути — отвратительный садист, и Леди Мальборо нарочно меня подставила.

— Ну и тип! Извращенец какой-то! — воскликнула я, завидев Леди Мальборо, которая сидела на корточках, как ребенок, и что-то рисовала на асфальте обломком кирпича, издававшим душераздирающий скрип.

Она со смехом подняла голову.

— Ну как? Сделала?

— Сделала. Теперь меня в этот отель на порог не пустят.

— А ты крутая, — невыразительно проговорила Леди Мальборо, поднимаясь. — Нужно мое место? Забирай. Пользуйся.

— Правда?

— Хватит! Устала я от этого Эгути. Мне такое уже не по силам. Ухожу в отставку.

На следующий вечер, когда я пришла к Дзидзо, Леди Мальборо там не оказалось. Ушла со сцены, тихо, мирно. И я заступила на ее место. Классный дебют получился. Хоть стой, хоть падай.

Эти ночные дежурства нелегко даются, что ни говори. Утром сидишь за столом никакая, спать хочется. Какая уж тут работа. Максимум, на что я способна, — вырезать интересные статьи из экономических газет. Можно отдать их Ёсидзаки. Ксерокс бесплатный, у меня этих вырезок три тетради собралось. Я делала вид, что занимаюсь отчетом, а на самом деле строчила страстные послания клиентам или открытки с днем рождения. Приспособилась незаметно пробираться в конференц-зал, чтобы вздремнуть, съедать бэнто в женском туалете, потому что мой стол доверху завален бумагами. Народ в офисе стал все больше избегать меня. Как-то раз я услышала в лифте у себя за спиной:

— Ее у нас пугалом зовут, — шептались какие-то девчонки.

Но мне плевать, что обо мне говорят. Я с нетерпением ждала вечера. Вот когда я настоящая, а не днем. Только вечером появляется ощущение реальной жизни.

Как-то в декабре, после свидания в гостинице с Ёсидзаки, я направлялась к своему месту у Дзидзо, ощупывая переброшенную через плечо сумку, где лежал кошелек. Я была довольна. Ёсидзаки платил за свидание тридцатку, но в тот вечер накинул еще десять тысяч за вырезки. Я решила, что буду и дальше резать для него газеты. У Дзидзо уже стоял какой-то парень.

— Эй, сестричка!

На парне были отглаженные черные брюки со стрелкой и белая куртка. Короткая стрижка. На груди болтался золотой лев на цепочке. Приняв его за клиента, я приветливо улыбнулась:

— Меня ждете? Может, развлечемся?

— Развлечемся? С тобой, что ли? — Парень криво усмехнулся и провел рукой по ежику на голове.

— Я недорого беру.

— А ты хоть знаешь, кто я?

— Кто?

Парень сунул руки в карманы, штанины раздулись как паруса.

— Мы за порядком следим в этом районе. Ребята из «Сёто», слыхала? Ты ведь новенькая, так? Нам доложили, у Дзидзо новая девчонка появилась. Вот, решил посмотреть. Давно ты тут?

Поняв, что попала на якудза и сейчас с меня будут требовать деньги, я напряглась и сделала шаг назад. Но парень вел себя на удивление деликатно.

— Месяца два. Я вместо Леди Мальборо.

— А-а, бабулька?.. Она умерла недавно.

— Ой, а что с ней случилось?

— Да вроде болела. Ей уже стоять-то тяжело было, — безразлично проговорил парень. — Ну это дело прошлое. Давай про тебя. Тебе крыша нужна? Опасно здесь без друзей стоять. Тут на днях одной девчонке крепко досталось. Пошла в номера с каким-то типом, а он ее избил. Проломил голову. Сейчас она в тяжелом состоянии. Молодежь… башню срывает. Клиенты опасные, без защиты нельзя.

— Ничего, я обхожусь. — Я схватила покрепче сумку, опасаясь за деньги, и покачала головой.

— Это ты так говоришь, пока ничего не случилось. Нарвешься на такого — поздно будет. Мы люди не жадные, у нас совесть есть. Всего пятьдесят в месяц. Дешево же.

Пятьдесят тысяч? Ничего себе! Ни за что!

— Извини, но я не могу столько. С моим-то заработком…

Якудза посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд был оценивающий, но я его выдержала. Парень ухмыльнулся:

— Ладно. Мы подумаем. Поживем — увидим. Я еще загляну.

— Хорошо.

Парень направился вниз по улице, в сторону станции Синсэн. Он обязательно вернется. «Должен же быть какой-то выход», — думала я, облизывая губы. Рано или поздно кто-то из братвы все равно бы здесь появился. Этого следовало ожидать. Наверное, они меня проверяют. Я достала тетрадку и попробовала сосчитать в темноте, сколько заработала за последние два месяца. В месяц получилось примерно пятьсот тысяч. Отдавать десять процентов якудза? Нет уж! У меня задача — накопить сто миллионов, а я еще и половины не собрала.

— Эй, подруга! Ты как?

Я так увлеклась подсчетами, что не заметила стоявшего прямо передо мной мужика. Я испугалась. Мелькнула мысль, что якудза вернулся и привел с собой еще кого-то, но мужик явно относился к другой категории. Бомж лет пятидесяти, в темном пальто и серых рабочих штанах. При нем были два грязных бумажных пакета и разболтанная коляска из супермаркета с оторванной задней стенкой.

— Как скажешь. — Я быстро сунула тетрадку в сумку.

— А бабуля куда делась?

— Умерла. Она болела, — повторила я то, что услышала от якудза.

Бомж вздохнул и проговорил с какой-то странной интонацией:

— Ничего себе! Стоило не прийти разок, и вот пожалуйста — умерла. Хрень какая! Хорошая была бабуля. Жалко, пожила мало.

— А ты, выходит, ее клиент? Могу ее заменить.

— Правда?

— Ты бездомный?

Я обвела его взглядом. Одежда на нем была еще приличная, не такая грязная, как пожитки, которые он таскал с собой. Он попятился и опустил голову.

— В общем-то, да.

— Ну и ладно.

Какая разница: бомж, не бомж… Я кивнула в знак согласия. Осталось только договориться по деньгам.

Мужик вздохнул с облегчением и огляделся по сторонам.

— Тут такое дело… У меня бабок в обрез. Мы со старухой занимались на пустыре у станции.

На пустыре? Это, конечно, перебор, но если по-быстрому, может, обойдется, подумала я. Какая разница — где, платили бы деньги.

— Сколько дашь?

— Восемь.

— А старухе сколько платил?

— Когда три, когда пять. Но ты молодая. Я жмотничать не буду.

Что и говорить, приятно услышать такое. Я показала ему восемь пальцев:

— Пойдет.

И мы двинулись к станции Синсэн. На склоне возвышавшегося над ней холма есть большой пустырь, заросший сухой травой. Судя по всему, на нем затевают стройку — на земле сложены леса и стройматериалы. Место самое подходящее. Спрятавшись за лесами, я сняла плащ. Бомж пристроил рядом свои пожитки и шепнул:

— Давай-ка я сзади…

— Действуй! — Я сунула ему презерватив и, упершись руками в леса, выставила задницу. — Только быстрей! Холодно.

Бомжара тут же приступил к делу. Что он за тип? Откуда? Какая разница! Он платит — вот главное. Все так непробиваемо просто, что до меня даже не сразу дошло, но, поняв это, я обрадовалась. Бомж наяривал вовсю, пока не выполнил задачу. Я достала пачку салфеток, которые раздавали на станции Сибуя (спасибо компании «Такэфудзи»), обтерлась.

— Спасибо, — проговорил мужик, натягивая штаны. — Ты классная баба. Давай как-нибудь еще разок перепихнемся. Вот только накоплю деньжат.

Он сунул мне в ладонь замызганные бумажки. Разглаживая их, я пересчитала: все правильно — восемь тысяч. Глядя в спину удалявшемуся с пустыря бомжу, я положила деньги в кошелек. На истоптанной, высохшей траве валялся использованный презерватив. Я нашла его у кровати в гостинице, где мы были с Ёсидзаки. Вот и отлично! Буду делать, что хочу. Мусорить, бузить на улице. Я подняла взгляд на ночное небо. Ночь была прохладная, дул холодный осенний ветер, но сердце в груди билось часто-часто. Я никогда не чувствовала себя такой свободной и счастливой. Я способна выполнить любое желание мужчины. Я — классная баба.

Именно тогда, вернувшись опять к своему Дзидзо, я и встретила Юрико. На пятачке, который я отбила у Леди Мальборо, стояла какая-то особа, к тому же — иностранка. Кровь бросилась мне в голову, но, подойдя ближе, я поняла, что это Юрико. Она безучастно смотрела на меня, будто не узнавая. Такая же заторможенная, как в школе. Я оглядела ее. Грудь расплылась, грубая плоть выпирала во все стороны. Глубокие морщинки у глаз забиты комочками пудры. И в придачу у бывшей красавицы образовался двойной подбородок. Но, несмотря ни на что, она вырядилась в красную кожаную куртку, из-под которой торчала серебристая ультра-мини-юбка. Я еле сдержалась, чтоб не расхохотаться.

— Юрико!

Юрико испуганно посмотрела на меня, все еще не понимая, кто перед ней.

— Ты кто?

— А ты не знаешь?

Я стала такой шикарной, что Юрико меня не узнала. А сама превратилась в обезьяну. Класс! Меня разбирал смех. Подул холодный северный ветер. Юрико зябко поежилась и запахнула на груди свою красную куртку. А мне наплевать на ветер. Я только что заработала несколько тысяч прямо на улице. Так что куда тебе до меня, бывшая красотка! Как родилась шлюхой, так и не бросаешь это дело. Но какая же ты уродина! Я громко рассмеялась.

— Мы встречались? В каком-нибудь клубе? — чопорно поинтересовалась Юрико.

— Нет, не в клубе. А ты постарела. Морщины… одрябла… Сначала я даже тебя не узнала.

Юрико в замешательстве наклонила голову, чтобы лучше меня рассмотреть. Манера двигаться, жесты остались прежними. Она привыкла к всеобщему вниманию и была так красива, что людей, само собой, так и тянуло к этой королеве.

— В молодости мы с тобой были небо и земля. Прошло двадцать лет — и что? Сравни — какая теперь между нами разница? Ты даже хуже. Вот бы посмотрели сейчас на тебя твои тогдашние обожатели!

Юрико с изумлением уставилась на меня. Ох уж эти ее глаза! Да, я их ненавидела. В учебе Юрико была полный ноль, но глаза… Они все видели, все понимали. Мне вспомнилась ее старшая сестра. Интересно, знает она, во что превратилась Юрико? Вот бы ей позвонить. Прямо сейчас. Наверняка она так и не избавилась от комплекса Юрико и живет-мучается.

— Ты Кадзуэ Сато, правильно?

Наконец-то поняла, кто перед ней. Говорила со мной будто свысока. Не скрывая раздражения, я толкнула ее в круглую мясистую спину.

— Дошло! Я Кадзуэ. А теперь можешь быть свободной. Ступай отсюда! Это моя территория. Я не дам тебе клиентов отбивать.

— Территория?

Идиотка! Никак до нее не дойдет, что мы с ней — одного поля ягоды. Ну до чего тупая! Неужели не может поверить, что я стала проституткой?

— Я здесь мужиков снимаю.

— Зачем? С какой стати? — Это открытие, похоже, ввергло Юрико в шок, она даже оступилась.

— А ты зачем? — немедленно парировала я.

Впрочем, можно было и не спрашивать. Юрико еще в школе дурила головы парням. Она из той бабской породы, что без мужиков жить не могут. Я — другое дело. Я умная и запросто могла бы прожить без мужиков. А вышло так, что мы обе — проститутки и случайно столкнулись нос к носу у Дзидзо. Два ручья слились в один. «Судьба», — подумала я, и на душе сделалось радостно.

— А нельзя мне здесь постоять, когда тебя не бывает? — умоляюще попросила Юрико.

Понятно, что триста шестьдесят пять дней в году мне у Дзидзо не простоять. Сколь эфемерной ни становилась бы моя жизнь в фирме, уволиться оттуда я не могу. Зарплата, которую там платят, нужна мне, чтобы поддерживать мать. Пусть лучше вечерами, когда меня здесь не бывает, на пятачке стоит Юрико, чем станут отираться какие-то незнакомые шлюхи. Еще я боялась, что якудза не отвяжутся и будут тянуть из меня деньги. Я смотрела на оплывшую, мешковатую фигуру Юрико, и в моей голове рождался план.

— Хочешь, чтобы я разрешила?

— Да-да. Прошу тебя.

— Хорошо, но при одном условии. — Я схватила Юрико за руку. — Будем с тобой чередоваться. Только ты должна одеваться точно как я. Поняла?

Юрико будет заменять меня у Дзидзо в мое отсутствие. Отличная идея.

6

[Месяц][день]

Сибуя: иностранцы (?), 10 000 иен

На следующий день после встречи с Юрико выдалась потрясающая погода — настоящая золотая осень. Теплым вечером куда приятнее дожидаться клиента, у людей настроение приподнятое, и шансов, что кого-нибудь дождешься, больше, чем когда дует пронизывающий декабрьский ветер и в голове так же зябко, как на улице. В такую погоду и улов должен быть хороший. Почему еще интересно стоять на улице? От погоды и настроения многое зависит. Все дни разные. В конторе я была лишена такого удовольствия.

Я стояла у Дзидзо в прекрасном расположении духа и, мурлыча песенку, ждала, когда появится Юрико. Шансы, что она придет, я оценивала пятьдесят на пятьдесят. Я понятия не имела, что у нее в голове. В школе она выделялась на фоне общей массы. Мы не знали, как к ней подойти, до того она была красива. А от того, что ее взгляд все время блуждал где-то в пространстве, Юрико казалась еще более недоступной, поэтому мало кто решался с ней заговаривать. Нет, она не витала в облаках, она мастерски умела оценивать дистанцию между собой и другими людьми. Если ее о чем-то спрашивали — отвечала, не спрашивали — предпочитала помалкивать. Я ненавидела ее спокойный уверенный взгляд. Однако с возрастом наша крутая Юрико здорово подурнела, упустила свой шанс и осталась ни с чем. Время всех уравнивает. У меня, наоборот, с годами развилось чувство превосходства. Ведь по сравнению с одинокой несчастной Юрико у меня есть работа в первоклассной компании, да и росла я в порядочной, благополучной семье.

Но, подумав об этом, я чуть не рассмеялась. Вся моя жизненная конструкция того и гляди рухнет. Ездить в метро, отмечаться карточкой, придя на работу, потом сидеть за столом в отделе — все это прежняя Кадзуэ Сато. Та, что пришла в фирму избалованной отличницей, одна из «великолепной семерки». Той Кадзуэ, что, заботясь о семье, пошла зарабатывать вместо отца больше нет. Мать все больше от меня отдаляется, уже в глаза не глядит. Сестра старается выскочить из дома пораньше, чтобы только меня не видеть, а когда я возвращаюсь поздно вечером, она уже спит. Новая Кадзуэ Сато — симпатичная уличная шлюха, ее можно купить в Маруяма-тё. Новая Леди Мальборо, которая сама по себе. Мне страшно захотелось пожелать себе счастья на новом поприще, на которое я только что вступила, и я обратилась к Дзидзо, как до меня это делала Леди Мальборо:

— Дорогой Дзидзо! Я стала другим человеком. Если б ты знал, как я рада!

Мне казалось, Дзидзо ласково улыбается в ответ на мой душевный порыв. Я выбрала в кошельке самую блестящую десятииеновую монету и, положив ее перед статуей, умоляюще сложила ладони.

— Дорогой Дзидзо! Пошли мне сегодня четырех клиентов. Это моя норма. У меня задача — достичь ее. Пожалуйста, помоги.

В самый разгар моей молитвы со стороны станции Синсэн показались два парня, с виду студенты. Они тихо переговаривались. Я снова обратилась к Дзидзо:

— Дзидзо! Так быстро? Спасибо тебе, мой дорогой!

Заметив маячившую в темноте фигуру, студенты смотрели на меня как на привидение. Я окликнула их:

— Эй парни! Может, кто из вас хочет поразвлечься?

Они растерянно подталкивали друг друга в бок.

— Ну что же вы? Смелей!

Студенты, совсем молоденькие, явно подумали обо мне нехорошо и пустились наутек. Я вспомнила, как на работе люди, завидев меня, тут же отводят взгляд, будто столкнулись с какой-то гадиной. Да и в туалете в «Сто девятом», куда я зашла попудриться, девчонки сторонились, оставляя вокруг свободное пространство. Даже мать и сестра кривились, глядя на меня. Неужели я вызываю у всех физическое отвращение?

Что же получается? Я совсем сбилась с курса? Как я выгляжу в чужих глазах? Непонятно. Не желая ломать больше голову, я припустилась вслед за удиравшими студентами.

— Эй! Куда вы? Я вас двоих обслужу! Идем в гостиницу, пятнадцать тысяч с обоих. Ну как?

Студенты не отвечали и прибавили ходу, увидев, что я их преследую. Добыча уходила! В этот момент я вдруг услышала чей-то голос:

— А может, со мной? По очереди, а?

На улице впереди нас возникла женщина, одетая точно как я. Широко раскинув руки, она загородила студентам дорогу. Застигнутые врасплох парни остановились.

— Я меньше прошу. Всего по пять тысяч с носа.

Черный парик до пояса. Плащ от «Берберри», черные лодочки на шпильке, коричневая сумка через плечо. Густо-голубые тени на верхних веках, кроваво-алые губы. Все как у меня, только крупнее и упитаннее, — и глупый смех. Это была Юрико. Студенты в панике бросились бежать. Проводив их взглядом, Юрико обернулась ко мне и развела руками:

— Убежали…

— Понятное дело. Тебя испугались, — зло бросила я, но Юрико ничуть не смутилась.

— А-а, ничего. Ночь длинная. Ну как я, Кадзуэ? Похожа?

Юрико распахнула плащ, под которым оказался дешевый голубой костюм, почти такой же, что был на мне. Я смотрела в лицо Юрико — одутловатое, покрытое толстым слоем белой пудры, как у клоуна. Грим делал ее еще безобразнее. Неужели это я? Я просто кипела от злости.

— Значит, по-твоему, я такая?

— Именно. Настоящее чучело.

С этими словами Юрико сунула в рот сигарету.

— Ты на себя посмотри! Во что ты превратилась, полукровка несчастная? Бегемот с двойным подбородком! — выходя из себя, набросилась я на нее.

Юрико усмехнулась, скривив губы, как делают иностранцы.

— Смейся-смейся! Сама-то не лучше.

— Сравнила! Я в такой фирме работаю, что тебе и не снилось. Скажешь, не похоже?

Юрико фыркнула, скользнув по мне взглядом:

— Не похоже. Ты вообще ни на что не похожа. Черт знает что! Урод на ножках! Чудовище!

Я пристально посмотрела на нее. Мое зеркальное отражение. Два страшилища.

— Если я чудовище, то ты и подавно.

Мы обе горько усмехнулись. Парочка средних лет, вышедшая из лав-отеля на углу, увидев нас, на мгновение застыла на месте и метнулась в сторону.

— Эй вы, развратники! Натрахались, а теперь людям в глаза смотреть не хотите? — заорала я им вслед. — Как не стыдно!

Не меняясь в лице, Юрико выдохнула табачный дым:

— Все правильно. Пара шлюх в одинаковом прикиде. Зрелище не для слабонервных. Хотя есть в этом мире мужики, которым нравятся такие чудовища. Как ни странно. Хотя, может, как раз мужики и делают из нас чудовищ.

Я вспомнила Ёсидзаки и Араи — моих постоянных клиентов. У меня с ними как по расписанию — раз в две недели, при любом раскладе. Почему, интересно, они молча наблюдают за тем, что со мной происходит? Не говорят ни слова. На прошлой неделе я встречалась с обоими и не заметила никакой реакции. Все было как обычно: встретились у Дзидзо, пошли в гостиницу, потом пиво, унылое нытье Араи, хвастливые разглагольствования Ёсидзаки… Ну а напоследок… как полагается. А о чем говорили? Помню только распоровшийся шов на дешевом костюме Араи да заусеницы на пальцах Ёсидзаки, шаривших по моему телу.

Юрико оборвала мои размышления:

— Кадзуэ! Можно мне все-таки здесь подежурить? Нет — так я на станцию.

— Не пойдет, — отрезала я. — Станция Синсэн тоже моя территория. Я ее от Леди Мальборо получила, так что без моего разрешения ты здесь ничего не можешь.

— А кто это — Леди Мальборо? — спросила Юрико, глядя на статую Дзидзо. Видно было, что на самом деле это ее совершенно не интересует.

— Бабка, которая стояла здесь до меня. Вышла в отставку и вскоре отдала концы.

Юрико рассмеялась, демонстрируя зубы, пожелтевшие от табака:

— Собачья смерть. Интересно, а что с нами будет? Мне, к примеру, кажется, что меня укокошит какой-нибудь клиент. И с тобой такая же история может случиться. Такая уж у нашей сестры судьба. Вот появится эдакий любитель чудовищ и прирежет нас с тобой. Или удавит.

— Ну вот, завела на ночь глядя! Нельзя о чем-нибудь повеселее? Позитива хочется.

— А разве это негатив? — Юрико покачала головой. — Просто я уже больше двадцати лет занимаюсь этим делом. Разобралась, что представляют собой мужики. Или, может, что мы собой представляем. В глубине души они терпеть не могут баб, торгующих собой. А бабы ненавидят мужиков, которые их покупают. То есть ненависть взаимная, и дело доходит до убийства, когда она переливается через край. Вот я и жду этого дня. Трепыхаться не буду, захочет — пусть убивает.

Ненавидят ли меня Ёсидзаки и Араи? А садист Эгути? Я не понимала Юрико. Неужели она в самом деле видела впереди ад? Но что касается меня, то временами я получаю удовольствие от торговли своим телом, хотя подчас это всего лишь примитивное средство заработать денег.

Юрико показала на Дзидзо:

— Терпеть его не могу. У него такой вид… будто он все знает. Наверняка мужик изобразил. Баба такого никогда не слепит.

На лав-отеле горела неоновая вывеска. В ее свете лицо Юрико на секунду предстало почти в божественном ореоле, напомнив о том, какой потрясающей красавицей она была в школе. Мне показалось, что время повернуло вспять.

— Юрико! Ты действительно не любишь мужчин? Я думала, ты без них жить не можешь.

Она обернулась и посмотрела мне прямо в глаза. Передо мной снова было лицо уже немолодой, располневшей женщины.

— Мужиков терпеть не могу. Но люблю трахаться. А ты, верно, наоборот?

Значит, я люблю мужиков, а не секс? И на панель пошла, только чтобы к ним поближе? Выходит, это неправильно? Слова Юрико крепко меня задели.

— Нам с тобой надо объединиться, стать одним человеком. Тогда все пойдет как надо. Классная будет жизнь. Хотя какой смысл быть бабой при такой жизни? — Юрико щелчком отбросила окурок. — Ну так что, Кадзуэ? Когда можно пристроиться здесь, на уголке?

— Вот уйду — тогда пожалуйста. У меня последняя электричка на Фудзимигаоку в двенадцать двадцать восемь. После этого можешь хоть всю ночь дежурить.

— Вот спасибо, подруга. Добрая душа, — саркастически проговорила Юрико. — С чего это ты так раздобрилась? А-а! Школьную дружбу вспомнила! Или потому что я с твоей сестрой вместе училась?

— Ни то ни другое. Просто мне нужна дублерша. Не хочу, чтобы в мое отсутствие кто-то захватил это место.

Юрико рассмеялась:

— Дублерша? Ой, боюсь! Небось, якудза к тебе подъезжали?

Надо же! В самую точку! Я решила увести разговор в сторону.

— Ничего подобного.

— Ладно. Хрен с ними. Чему быть, того не миновать. И потом, для якудза мы не особо привлекательный объект. Так что вряд ли нас будут доставать.

— Может, и так.

— Ого! Обиделась? Что, гордость твою задела? — сочувственно поинтересовалась Юрико.

Настроение она мне испортила. Еще сочувствовать мне будет! Подумаешь, фигура!

— Ладно, ступай отсюда. Время свое ты знаешь. А я пока делом займусь.

— Все, все. Удаляюсь.

С этими словами она зашагала к станции Синсэн. Полы ее плаща разлетались на ветру. Я раздраженно посмотрела на Дзидзо. Было ощущение, будто Юрико заразила своим присутствием и меня, и землю, на которой я стояла.

— Дзидзо, дорогой! Неужели я чудовище? Как получилось, что я стала чудовищем? Скажи. Объясни, пожалуйста!

Конечно, Дзидзо промолчат. Я подняла глаза на вечернее небо, подкрашенное розовым цветом неоновых огней Догэндзаки. Где-то высоко шумел ветер. С каждой минутой становилось все холоднее. Легкая безмятежность, что обычно охватывает меня в сумерках, сменилась тягостью зимней ночи. «Вот появится эдакий любитель чудовищ и прирежет нас с тобой. Или удавит», — звенело в голове пророчество Юрико. Мне стало страшно. Я не боялась мужчин, я боялась себя. Того чудовища, в которое превратилась. И обратно, похоже, хода уже нет.

— Это кто такой? Бог? — раздался за спиной мужской голос.

Растерявшись, что меня застали врасплох, я быстро поправила парик и обернулась. Передо мной стоял человек в джинсах и черной кожаной куртке. Невысокий, но крепкий, мускулистый. Лет тридцати пяти. Сердце забилось. А то в последнее время одни пенсионеры и бомжи попадаются.

— Я вас уже здесь видел. Мне показалось, вы молились, и я подумал, что это бог.

Иностранец? Я вышла из тени, чтобы разглядеть говорившего. Облезлый немного, но совсем не урод. Хорошо бы подцепить такого.

— Правильно, бог. Мой бог.

— Правда? Симпатичный. Я здесь часто прохожу и все думал спросить у кого-нибудь про него.

Голос его звучал вежливо, негромко, но я никак не могла понять, к чему он клонит.

— Где-то здесь живете?

— Да, недалеко. На станции Синсэн.

Удачно. Можно поехать к нему и не тратиться на гостиницу. Я стала прикидывать в голове, что из этого может получиться. Похоже, он не принимал меня за проститутку и продолжал расспрашивать:

— И чему же вы молились?

— Спрашивала у него, похожа ли я на чудовище.

— Чудовище? — изумился человек. — О чем вы говорите? Вы очень симпатичная.

— Спасибо за комплимент. Может, тогда в любовь поиграем?

От неожиданности он сделал несколько шагов назад.

— Ничего не выйдет. У меня денег мало.

Он вытащил из кармана аккуратно сложенную десятку. Я всматривалась в его честное лицо, размышляя, к какому типу его отнести. Я разделяю клиентов на два типа. Большинство — хвастуны, говорят одно, а думают другое, врут напропалую. Ведут себя, словно денег полны карманы, но с ними всегда надо быть начеку — считают каждую иену и так и норовят не заплатить. Сами себе мозги пудрят и ждут, что мы тоже будем прикидываться, изображать, что влюбились в них без памяти. Но попадаются и честные. Эти с самого начала говорят, сколько у них денег, упорно торгуются. Им нужен просто секс, без всяких фантазий; ни любви, ни страсти, ничего такого не требуется. Мне с такими нелегко. Сказать по правде, я не очень верю в свое обаяние. Возраст, внешность, приемчики… С какой стороны ни посмотри, я самая обыкновенная проститутка, без вывертов.

— Десятка? Больше нет? — спросила я.

— Да, десять тысяч. Но я должен что-то себе оставить. Завтра до Синдзюку надо как-то добраться.

— От Сибуя до Синдзюку сто пятьдесят иен. Туда-обратно — триста.

Человек покачал головой:

— Еще надо пообедать, сигарет купить. А если я приятеля встречу? Надо что-то иметь, чтобы хоть пиво ему поставить.

— Тысячи хватит.

— Не-ет. Две нужно.

— Хорошо. Согласна за восемь.

Я быстро взяла его под руку — лишь бы не передумал. Сделав изумленное лицо, он стряхнул мою руку.

— Всего восемь тысяч? Не может быть!

Он несколько раз повторил последние слова. Что ж, я и сама не могла поверить. После бомжа, с которого я получила восемь тысяч, во мне словно произошел перелом. Теперь я готова обслуживать кого угодно и где угодно. А деньги? Сначала я считала для себя минимумом тридцатку, но незаметно дошла до того, что любым деньгам рада. Удивление, прозвучавшее в голосе клиента, навело меня на мысль, что я опустилась ниже некуда.

— Что так дешево? Я в первый раз за такие деньги. Все чисто?

— Чисто? Это как понимать?

— Я хочу сказать, ты еще не старая и не какая-нибудь уродина, хотя намазалась, конечно, чересчур. Чего ж ты так мало берешь? Никак в толк не возьму.

Заметив мелькнувшее в его глазах презрение, я покопалась в сумочке и показала ему служебное удостоверение.

— Я ничего не скрываю. Вот гляди: работаю в крупной компании. Плюс окончила университет Q., значит, голова соображает.

Он отошел к уличному фонарю, чтобы хорошенько рассмотреть документ. Потом удовлетворенно качнул головой и вернул мне.

— Вот это да! Я бы на твоем месте всем эту карточку показывал. Наверняка многие клюнут. Такая знаменитая фирма.

— Теперь буду.

Клиент улыбнулся, показывая белые зубы. Сердце мое заколотилось. У него была такая улыбка… Мне уже давно не доводилось видеть подобного. Люблю нравиться мужчинам, которые выше меня. Люблю момент, когда становится ясно, что я ему уступаю. И жду, что он меня похвалит. Так было с отцом и когда я пришла на работу — все начальники хвалили, и мне это страшно нравилось. Приятно вспомнить!

— Чего ты улыбаешься? Я что-нибудь не так сказала? — пролепетала я, кося под девочку.

— Эге! Ты девчонка что надо. Я думал, цену себе набиваешь, вот и улыбнулся. Но дело-то, оказывается, совсем в другом.

Я не понимала, что он хочет сказать. Должен же кто-нибудь, вроде Ёсидзаки, клюнуть на выпускницу университета Q., сотрудницу первоклассной фирмы. Поэтому я и показала этому парню удостоверение. Куда все-таки он клонит?

— А в чем же? — манерно поинтересовалась я, разглядывая его крепкие мускулистые руки работяги.

— Ладно, проехали, — отмахнулся от меня он, явно собираясь уходить.

— Эй, погоди! Ну где ты хочешь? Можно никуда не ходить. Прямо на улице.

Он махнул мне рукой, и я поспешила за ним. Пусть за восемь тысяч, пусть где ему захочется. Все равно. Я не могла его упустить. Почему? Сама не знаю. Может, пожелала еще раз увидеть его улыбку. Или понять, что означали его слова: «Но дело-то совсем в другом». Дойдя до темного перекрестка, он повернул налево и стал спускаться к станции Синсэн. Ведет меня к себе? — подумала я, шагая за ним в нервном возбуждении. Щеки ласкал мягкий ночной ветерок. Перед станцией мы свернули в тесный переулок и, пройдя метров сто, остановились перед четырехэтажным домом. Дом был старый, в подъезде давно не убирали — на полу валялись старые газеты, пустые банки. Зато станция рядом, да и квартиры, судя по всему, не такие уж и маленькие.

— Неплохое местечко. Ты в какой квартире живешь?

Он приложил палец к губам, чтобы я замолчала, и начал подниматься по лестнице. Лифта не было, на лестнице полно мусора.

— Какой этаж?

— Ко мне нельзя, у меня приятели ночуют, — сказал он шепотом. — Пошли на крышу?

— Пошли. Сегодня тепло.

Ну что ж, опять на свежем воздухе. С одной стороны, приятно, конечно, хотя бывают места не дай бог, как в загаженной уборной. Я поднималась по лестнице, борясь с сомнением. Пролет с четвертого этажа до двери на крышу был завален барахлом, будто кто-то вывалил здесь содержимое ящиков от гардероба. Винные бутылки, аудиокассеты, письма, бумаги разные, фотографии, старые простыни, рваные майки, покетбуки на английском. Мой новый знакомый прокладывал дорогу, распихивая этот хлам ногами. Глаз остановился на отлетевшей в сторону фотографии — на ней был молодой европеец в окружении японских парней и девчонок. У всех улыбки до ушей. Тут же валялись другие фото с этим парнем.

— Это канадец, преподаватель на курсах иностранных языков. Несколько месяцев не платил за квартиру и жил на крыше. Сказал, что ему ничего не нужно, и все выбросил на лестницу.

— И письма, и фотографии? Наш ни за что не выбросит ни письмо от другого человека, ни свою фотографию.

Я услышала как он засмеялся в полумраке:

— Но если тебе не нужно, что с этим добром делать? Только выбросить.

Как так же избавиться от прошлого? — подумала я и, следуя примеру своего спутника, наступила на валявшуюся на полу открытку. На ней было что-то написано по-английски кривым почерком и изображен пейзаж, похожий на гавайский. Выброшенные, растоптанные, забытые эмоции — дружба, любовь… Никому не нужный хлам.

— Что? Не нравится? — Обернувшись, он заглянул мне в глаза. — Японцам на это смотреть противно. А нам, иностранцам, которые приехали подзаработать, хотелось бы забыть про Японию, про все, что здесь было. Я бы оставил в жизни на этом месте чистую страницу и не переживал. Все самое важное — на родине.

— Хорошо, когда у человека есть родина.

— Да уж.

— Ты из Китая? Как тебя зовут?

— Чжан. Мой отец занимал высокий пост в Пекине, но во время культурной революции лишился всего. А меня отправили в маленькую народную коммуну в провинцию Хэйлунцзян на перевоспитание. Ох и доводили меня там! Чуть что — сразу про отца вспоминали.

— Значит, ты вроде как интеллигент? — спросила я с показным восхищением, хотя не верила ни единому слову.

— Да нет. Задатки, конечно, были, но мне все время мешали. Ты представить не можешь, что я пережил, — проговорил Чжан, протягивая мне руку.

Я ухватилась за нее и выбралась на замусоренную крышу, обнесенную бетонной стенкой сантиметров восемьдесят высотой. В углу — холодильник и матрас. Прямо комната, стен и потолка только не хватает. Матрас грязный, обшивка кое-где порвалась, из нутра торчали пружины. Обстановку дополняли заржавевший тостер и чемодан со сломанной крышкой. Видимо, здесь проживал тот самый молодец с курсов иностранных языков. Я посмотрела вниз. На улице ни души, только быстро проносились машины. Из квартиры на втором этаже в соседнем доме доносились голоса. Мужской и женский. К станции подлетела электричка до Сибуя.

— Давай здесь. Никто не увидит, — сказал Чжан. — Раздевайся.

— Все снимать?

— Само собой. Хочу на тебя посмотреть.

Сложив руки на груди, Чжан присел на краешек грязного матраса. Нечего делать, пришлось раздеться догола. Я встала перед Чжаном, дрожа от холода, но он покачал головой:

— Извини, конечно, но ты слишком худая. Обаяния не чувствую. Нет, восемь тысяч не дам.

Я накинула плащ, закипая от ярости.

— А сколько дашь?

— Пять.

— Согласна.

Поняв, что я на все согласна, Чжан изумленно уставился на меня.

— Ты согласна? Не может быть.

— Ты же сам сказал!

— Просто я торгуюсь. Зачем ты сразу согласилась? Я понимаю, это твое дело, ты так живешь. Но в Китае ты бы долго не протянула. Повезло тебе, что родилась в Японии. А вот сестричка у меня была что надо. Кремень!

Я совсем растерялась — к чему он все это говорит? Сильный порыв северного ветра развеял ночное тепло. Я смотрела, как трепещет на ветру рваная обивка матраса, и молчала.

Чжан раздраженно спросил:

— Ну и что будем делать?

— Тебе решать. Мое дело — чтобы клиент остался доволен.

— Ты же этим зарабатываешь и ничего не требуешь! Как такое может быть? В тебе нет обаяния. Не тянет к тебе. Наверняка у себя в фирме тоже сидишь как мышка. Личности не видно. Японцы все такие. Была бы личность — дела бы пошли куда лучше. Точно говорю.

Вот зануда! С Эгути и то легче угадать, чего он хочет. Я начала вяло собирать одежду.

— Ты что это? Разве я тебе говорил одеваться? — удивился Чжан и подошел ко мне ближе.

— Ты меня достал своими лекциями. Надоело!

— Ты же любишь лекции! — Чжан крепко сжал меня, и я прильнула к нему, кожей почувствовав холод его куртки.

— Раздевайся скорее!

— Не собираюсь. Отсосешь прямо так.

Опустившись на колени, я расстегнула молнию на его джинсах. Чжан извлек из трусов свое сокровище и пристроил мне в рот. Я сосала, а он продолжал разглагольствовать:

— Ты послушная девочка. Делаешь все, что говорят. Но почему? Я про университет Q. мало знаю, но, наверное, это один из лучших ваших университетов. В Китае девушки, окончившие университет, такими делами не занимаются. Они думают только о карьере, как пробиться наверх. А ты на карьеру наплевала. Надоело быть послушной на работе? Скажешь, нет? Лучше подчиняться мужикам, которых раньше в глаза не видела? Но мужики не любят послушных. У меня была очаровательная сестренка. Настоящая красавица. Мэйкунь. Она уже умерла, но как я ее почитал, как любил! Она всегда стремилась вперед, вверх, как бы тяжко ни приходилось. Терпеть не могу женщин, которые смотрят назад. Я бы никогда тебя не полюбил. Поэтому и отношение к тебе такое…

Чжан распалялся все сильнее. Оторвавшись от дела, я быстро достала из сумки презерватив и натянула на него. Чжан, не вставая с матраса, привлек меня к себе и впился в мои губы. Я была поражена. Так клиенты никогда меня не обнимали. Чжан задвигал бедрами, и я почувствовала, что во мне что-то меняется. Ничего подобного раньше со мной не бывало. Что происходит? Я вся горела внутри. До сих пор, когда я делала это с другими, я только притворялась, но сейчас все было по-настоящему. Это невозможно! Нет! Я крепко вцепилась Чжану в куртку.

— О-о, боже! Спасите!

Чжан удивленно посмотрел на меня и… кончил. Задохнувшись, я прижалась к нему, но он тут же отодвинулся.

— Почему ты сейчас крикнула «спасите»? — серьезно спросил он. — Я обнимал тебя, как сестренку, поэтому тебе было хорошо. Ты должна мне сказать спасибо.

Он что, опять цену сбивает? Я не могла отдышаться и толком сообразить, что к чему. Тут только я заметила, что Чжан играет париком, который свалился с моей головы.

— У сестренки тоже были длинные волосы. Такие же примерно. Она упала в море, я видел, как она утонула.

Лицо Чжана потемнело.

— Я с удовольствием послушаю твой рассказ, а ты мне дашь восемь тысяч. Хорошо?

Чжан поднял голову — недовольный, что я прервала его мысли.

— Что ж, этого следовало ожидать. Тебе дела нет до моих рассказов. Главное — заработать побольше. Думаешь только о себе, — раздраженно бросил через плечо Чжан.

Внезапно налетевший с севера ветер закружил разбросанный по крыше мусор. Чжан энергичным движением поддернул к подбородку расстегнутую до пупка молнию на куртке. Мне страшно захотелось осадить его, поставить на место, но портить настроение и устраивать на крыше базар из-за денег было совсем ни к чему. Он иностранец и ничего не соображает. Куда ему понять, как я страдаю! Я ненавидела Чжана все сильнее — правда, только про себя. Но больше всего меня раздражало другое. С ним я впервые получила удовольствие от секса, а он оттолкнул меня с полным безразличием. Хотя, может, как раз все дело в безразличии? А если говорить о страданиях, то страдать, собственно, и не из-за чего.

— Я дура. Извини.

— Правильно. При этом ты работаешь в первоклассной фирме, да еще выучилась в хорошем университете.

Его слова задели меня всерьез.

— Между прочим, так оно и есть. Да будет тебе известно, среди моих клиентов есть профессор университета. Так он не просто спит со мной, ему еще нравится со мной беседовать. Мы разговариваем на специальные темы, он рассказывает о результатах своих исследований. Нас связывают научные интересы. Есть и другие. Заместитель начальника операционного отдела в фармацевтической компании. Рассказывает, какие у него проблемы на работе, я ему советую что-нибудь, и он очень рад. А все почему? Потому что я умею слушать. Ну конечно, гостиница и все такое… Платят они хорошо. С ними есть о чем поговорить. Интеллигентные люди.

Слушал ли меня Чжан? Не знаю. Он рассеянно почесал губу. Ему было скучно. Ветер растрепал его волосы, обнажив большие залысины. Вот это да! Вроде симпатичный парень, но скоро совсем облысеет. Угораздило же меня оказаться с этим типом здесь, на ветру, на этой чертовой крыше! С бомжом и то лучше было — раздеваться не пришлось, раз-два и готово. И не капал на мозги насчет того, что я, видите ли, для него худая и слишком покорная. Вел себя как человек — поблагодарил, поклонился… Я швырнула на пол использованный презерватив. Сперма Чжана вытекла на неровный бетон.

— Мусор выбрасываешь? — наблюдая за мной, дал выход чувствам Чжан.

Я рассмеялась:

— Ты же сам только что сказал, что хочешь забыть о Японии. И я для тебя тот же мусор, что валяется на лестнице.

Чжан обернулся ко мне, но ничего не ответил. Из распахнутой двери на превращенную в мусорную свалку лестницу струился тусклый желто-оранжевый свет. Дверной проем казался входом в темную пещеру, уходящую в глубь земли.

А я продолжала наступление:

— Мы тут… самый разгар… а ты все про сестренку. Прямо извращенец какой-то, ей-богу. Надо же и меру знать.

— А что тут такого? — удивился Чжан.

— Как — что такого? Ты с сестрой трахался! Инцест натуральный! Может, конечно, у тебя с ней и не было, но впечатление такое, будто ты всю жизнь об этом мечтал. Скотство!

— Скотство? — Он наклонил голову. — Наоборот, у нас все было отлично. Мы и брат с сестрой, и муж с женой. Уж ближе не бывает. Мы ни разу не расставались. Но в Японии она меня предала. Захотела попасть сюда первой, обманула, убежала от меня. Я сделал все, что мог, чтобы догнать ее. Она утонула в море. Думаю, это судьба. Я протянул ей руку, но не достал. А может, не захотел? Оглядываясь, я, конечно, ее жалею, но тогда мне казалось, что она заслужила такую участь. Ну что? Скажешь, я дьявол? А сама-то ты кто? Проститутка.

Все, что он говорил, меня совершенно не касалось. У него на глазах погибла сестра. Бросил он ее умирать или нет, ко мне это не имело никакого отношения. Я запахнула плащ, промокнула бумажной салфеткой, которую мне дали на станции, помаду на губах.

— Она свалилась в море, — повторил Чжан, втягивая голову в плечи. — Тяжело, конечно, но ее уже не вернешь. Никогда не забуду, как она тянула ко мне руку. Ее последний взгляд…

Малопонятные рассуждения Чжана мне порядком надоели, и слушать их дальше не было никакого желания. От них плавились мозги. Я перевела взгляд на холмы Маруяма-тё, окружавшие небольшую котловину, где располагается станция Синсэн. На этой станции на меня всегда нападает тоска. Захотелось поскорее вернуться на залитую огнями любимую Догэндзаку. Я переживала, как бы Юрико не развила слишком бурную деятельность на моей территории у Дзидзо. Надо заканчивать разговоры, поскорее получить деньги и убираться отсюда.

Я украдкой покосилась на Чжана, но он, похоже, и не собирался закругляться. Достал сигарету, чиркнул стоиеновой зажигалкой.

— А у тебя есть брат или сестра?

Я кивнула. Перед глазами встала кислая физиономия сестрицы.

— Есть. Младшая.

— Ну и как она?

Работает в производственной компании, выслуживается как только может. Каждое утро уходит полвосьмого, в шесть, как часы, возвращается домой, зайдя по дороге в супермаркет. Прижимистая — берет на работу бэнто и каждый месяц откладывает из зарплаты по сто тысяч. Я ее терпеть не могу с самого детства. Всю жизнь держится в тени, тайком наблюдая за моими успехами и неудачами, изо всех сил норовит не попасть в мою колею. Очень рассудительная личность. Поступила в университет на мои деньги, а теперь вместе с мамашей нос задирает. Вслух, конечно, я ничего этого не сказала.

Я вдруг вспомнила сестру Юрико. Тоже, должно быть, как и я, натерпелась от своей младшенькой. Младшая объехала старшую! Что может быть хуже? Но это не мой случай — моей сестрице до меня не достать. Я могу такое, что ей и не снилось. Я проститутка. Уличная шлюха. Я выше ее. Я невольно улыбнулась от удовольствия. А Чжан все не отставал:

— Тебе когда-нибудь хотелось, чтобы сестра умерла?

— Да я только об этом и думаю. Если бы еще кое-кто отправился на тот свет, тоже было бы неплохо.

— И кто же? — с нескрываемым интересом полюбопытствовал Чжан.

Я опустила голову. Кого я больше не хотела видеть на этом свете? Мать, сестру, начальника… Их так много, что я не всех помнила в лицо или по имени. Мне вдруг стало понятно, что я никого не люблю. Впрочем, и меня никто не любит. Я плыву по ночному морю огромного города в одиночку. В воображении мелькнула картина: сестра Чжана, которую того и гляди поглотит темная вода, тянет, тянет руку, надеясь на чудо… Но я не она и не нуждаюсь ни в чьей помощи. Буду барахтаться в ледяном людском океане, пока не онемеют руки и ноги, пока вода не разорвет легкие, пока волны не унесут меня. Что может быть приятнее? Я потянулась всласть.

Чжан бросил на пол докуренную сигарету.

— А можешь вспомнить самого противного клиента?

Мне тут же представился Эгути.

— Был один тип. Он потребовал, чтобы я при нем справила большую нужду.

Глаза Чжана заблестели.

— И что?

— Справила. Я поняла, что он полный отморозок, запаниковала…

Я вспомнила, как Эгути смеялся и крыл меня последними словами.

— Получается, ты что угодно можешь сделать?

— Может быть.

— Выходит, ты круче меня. Я тоже через многое прошел. Даже был в любовниках у одной дамочки. Но ты все равно круче.

Чжан достал из кармана аккуратно сложенную десятку, а я из сумки две тысячи — хотела дать сдачу, но он оттолкнул мою руку.

— Сдача не нужна? Даешь десятку?

— Нет. Мы же договорились. Но ты можешь заработать эту пару тысяч? — прошептал мне на ухо Чжан.

Я быстро спрятала деньги:

— А как?

— Моя квартирка как раз под нами. Там сейчас мой приятель. Он все время жалуется, что у него нет девушки. Совсем извелся парень. Тяжелый случай. Поможешь ему? Получишь две тысячи. Ну как? Хочу сделать ему подарок. Друг все-таки.

— Так дешево? — Я с презрением посмотрела на Чжана, хотя хотелось поскорее перебраться под крышу и немного расслабиться — я очень замерзла на ветру. И еще мне было нужно в туалет.

— Ну что ты отказываешься? — с хитрой улыбочкой уговаривал Чжан. — Раз — и готово. И потом, он же резинку наденет. Все будет тихо, спокойно. — Он кивнул на брошенный мной презерватив.

— А в туалет пустишь?

— Да сколько угодно!

Мы снова оказались на заваленной мусором лестнице. Спустились на четвертый этаж, и Чжан остановился перед угловой дверью. Зеленая краска на ней облезла, рядом выстроились в ряд пустые бутылки из-под сётю[49] и пива. С первого взгляда было понятно, что здесь живут опустившиеся мужики. Открыв дверь ключом, Чжан вошел первым. На меня пахнуло жареными гамбургерами и мужским потом. В крошечной прихожей были разбросаны матерчатые туфли со стоптанными задниками и пыльные кроссовки.

— Молодежь! Новое поколение! — рассмеялся Чжан, объясняя причину беспорядка. — Мы, например, сами себе готовим, а молодым «Макдоналдс» подавай.

— Твой приятель молодой?

У молодых богатая фантазия — давай того, другого… Большинство моих клиентов — люди постарше. Охватившее меня радостное возбуждение мешалось со страхом, я сделала шаг назад. Чжан подтолкнул меня в спину, и я оказалась в прихожей.

— Один молодой, а другой — примерно как я.

Так их двое?! За раздвижной дверью залопотали по-китайски, и появился мужик в черной рубашке и со злыми глазками. На вид — ровесник Чжана. Давно не стриженные черные волосы, расстегнутая рубашка обнажала грудь.

— Его зовут Дракон.

Это его Чжан мне сосватал? Я слащаво улыбнулась:

— Добрый вечер.

— Ты кто? Подружка Чжана?

— Да. Очень приятно познакомиться.

Дракон и Чжан обменялись взглядами, я насторожилась и заглянула в глубь помещения. Две комнатки — метров десять и метров пять, крошечная кухня и санузел. Интересно, сколько людей здесь ночует? Чжан говорил о приятеле. Этот Дракон он и есть?

— Разувайся, проходи.

Чжан наклонился, будто желая мне помочь, но я справилась и аккуратно втиснула свои лодочки на шпильках между запачканными кроссовками. Сколько месяцев они здесь не убирались? В швы между соломенными матами, покрывавшими пол, глубоко въелась грязь. Чужестранная грязь.

Тут я заметила еще одного человека, сидевшего в углу за раздвижной дверью. Увидев, что я на него смотрю, он лишь пошевелил тонкими бровями — лицо оставалось бесстрастным. На нем был трикотажный спортивный костюм и очки.

— Это Чэнь И. Он работает в патинко в Синкоива.

— А вы чем занимаетесь? — обратилась я к Дракону.

— Да всем понемножку. Одним словом не скажешь, — обозначил сферу своих занятий Дракон.

По его туманному ответу нетрудно было догадаться, что его занятие — разные темные делишки. Он пристально посмотрел на меня, потом на Чэня И.

— Ну так кого я должна обслужить? За две-то тысячи? — с вызовом обратилась я к Чжану.

В квартире было тепло, но мне хотелось поскорее понять, где и, главное, с кем. Разговор, однако, повернул в другую сторону.

— Выбирай! Кто первый: Чэнь И или Дракон?

— Оба? За две тысячи? Ну уж нет!

— Ты же сказала «да»! — Чжан схватил меня за руки. — И не спрашивала, сколько будет человек. Я подумал, ты согласилась. Куда же теперь собралась? Это против правил.

Выхода не было, и я показала на Чэня И. С виду сдержанный и молодой, он в любом случае был лучше, чем этот подозрительный Дракон.

— Не пойдет! — вмешался Дракон. — В Китае так не принято. Сначала старший, Чжан.

— Но я уже его обслужила! — воскликнула я.

Чжан криво усмехнулся и что-то приказал по-китайски Дракону. Тот, в свою очередь, бросил пару слов Чэню И. Я разозлилась:

— О чем вы говорите?

— Советуемся, как лучше: по очереди или всем вместе.

— Вы что, с ума сошли?! — закричала я во весь голос. — Конечно по очереди.

— Но ты же сама сказала: буду делать, что захочешь. Для тебя же это обычное дело. Тебе понравится.

Чэнь И вышел из своей комнаты и сделал жест Дракону: давай, действуй. Дракон сказал что-то, обращаясь ко мне.

— Он говорит, ты слишком худосочная. Так себе… Но у него полгода с лишним не было женщины, так что сойдешь.

— Ну это уже слишком!

— Слишком? — рассмеялся Чжан. — Нас все время оценивают в этой стране как на рынке. С самого первого дня. Он умный? Сильный? Хитрый? Работящий? Как породистых собак. И с тобой то же самое. Ты выставляешь себя на продажу, тебя оценивают и назначают цену. Это нормально, само собой разумеется. Если ты этим занимаешься, значит, нравится. Скажешь, нет?

Я хотела возразить, но не успела — Дракон сорвал с меня плащ и повалил на пол. Грубо задрал на груди мой голубой костюм, стянул юбку. Навалился на меня на глазах у Чжана и Чэня И. Такое со мной было в первый раз. Меня имели как самую дешевую шлюху. Я крепко зажмурилась.

— Во-о дает! Сейчас она заведется! — услышала я жизнерадостный возглас Чжана. Открыла глаза и увидела совсем рядом его белые носки и босые ноги Чэня И.

Тип, которого звали Драконом, похоже, не мылся несколько недель. От него страшно воняло. Я раздвинула ноги и непроизвольно зажала нос, но он не обратил внимания — был слишком занят делом, резкими толчками вжимая меня в пол. Крепко зажмурившись и заткнув ноздри, я лежала холодная, как статуя Дзидзо. Все как обычно, я ничего не чувствовала. Надо немного потерпеть. Временами я сама разыгрывала маленькие спектакли, но в тот раз в этом не было необходимости.

Чжан и Чэнь И стояли рядом и смотрели, но мне было все равно. Если я не «заведусь», как сказал Чжан, чего мне стыдиться или переживать? Даже если приходится этим заниматься на глазах у еще двух мужиков. Но чтобы двоих за пару тысяч! — прикидывала я в голове. Выгоды — ноль. Одни убытки. Тогда зачем я согласилась? Да ведь я вошла в квартиру Чжана, потому что захотела в туалет. Совсем забыла. Что со мной творится? Неужели чувства настолько притупились? А может, наоборот — обострились до предела? С Чжаном на крыше мне понравилось. Так хорошо мне никогда не было. Почему бы не продолжить? Думала, всякий раз одно и то же. Оказывается, нет. Странная штука — секс. После встречи с Юрико сердце у меня было не на месте, я жила как во сне. И ловила от этого кайф.

Дракон стиснул мои плечи, издал громкий рык и выпустил свой заряд. Меня охватило полное безразличие, я лишь тупо смотрела в потолок, весь в бурых пятнах. Как раз над нами была крыша, где мы только что трахались с Чжаном. Я вспомнила, как из брошенного презерватива стала вытекать сперма. Может, это от нее такие пятна? Просочилась сквозь крышу и… Нет, этого не может быть. Бред!

Удивительно, как мало этой белой жидкости выделяется после всех стонов и мычания, которыми сопровождается процесс. Стоит ли тратить деньги на проститутку ради такого жалкого результата? «Ночная» Кадзуэ все-таки окончательно пересилила «дневную». Ради чего? Получается, ради семенной жидкости. В тот вечер в первый раз в жизни я порадовалась в душе, что не родилась мужчиной. Почему? Мне стало ясно, какие у мужиков низменные и ничтожные желания. Ничего не поделаешь — придется с этим жить.

Наконец-то я поняла причину странного спокойствия Юрико. Пользуясь своим телом, еще девчонкой она получила в свое распоряжение целый мир. Удовлетворяя разнообразные мужские желания, Юрико погружалась — пусть на мгновения — в мир, состоящий из одних мужчин. Я тяжело вздохнула. Ей не надо учиться, не надо работать; у нее был один-единственный прием, которым она повергала мир к своим ногам, — она заставляла мужиков извергать семя. Теперь то же самое делаю я. На секунду я опьянела от охватившего меня торжества — я тоже на это способна!

Услышав китайскую речь, я открыла глаза. Чжан и Чэнь И сидели рядом со мной и Драконом и внимательно разглядывали меня. Чэню И никак не больше двадцати пяти. Красный как рак, он прижимал обе руки к промежности. Ну что, разобрало тебя? Я смотрела на него, не вставая с татами. Он отвел глаза, словно обиделся на меня за что-то, и отвернулся.

— Чэнь И — следующий! — подтолкнул его Чжан.

Чэнь И, похоже, не был любителем секса на публике и с окаменевшим лицом попробовал возражать. Но Чжан стоял на своем. Всего за две тысячи он подчинил своей воле и меня, и Дракона, и Чэня И. Я еще не нашла общего языка с миром, в котором жил Чжан, не понимала до конца, что он собой представляет. Необходимо покорить его. Протянув руки, я обхватила колени Чжана.

— Я хочу с тобой.

Но Чжан только отмахнулся и с силой толкнул Чэня И ко мне.

— Действуй, тебе говорят!

Чэнь И стал нехотя стягивать спортивный костюм. Увидев его уже готовый к делу инструмент, Дракон что-то сказал. Я достала из лежавшей рядом сумки презерватив и протянула Чэню И. По тому, как он его прилаживал, было видно, что этим достижением цивилизации ему приходится пользоваться нечасто. Справившись с задачей, Чэнь И снял очки и положил на пол. Идиот! Дракон поднял очки и с дурацким видом водрузил себе на переносицу. Наглость, высокомерие и злоба в его глазах исчезли, взгляд показался мне мягким и отвлеченным. Наверное, у меня было такое же выражение.

Чэнь И обнял меня и, к моему изумлению, начал неумело целовать. То есть прямо как Чжан. Открыв глаза, я посмотрела на Чжана. Всех моих клиентов интересовал только секс. И Ёсидзаки, и Араи в том числе. Какие поцелуи? Им и в голову такое не приходило. Наши с Чжаном взгляды встретились. Какое чудо произошло там, на крыше! Первый раз в жизни. Экстаз! Пережив это снова, можно завоевать для себя целый мир. Я обвила Чэня И руками — захотелось слиться с ним в одно целое. Мое левое бедро ласкала теплая рука Чжана. Дракон по примеру приятеля оглаживал правое. Сразу трое!.. О таком и мечтать не приходится. Я — королева! Как же хорошо! В этот самый миг взорвались мы оба — и я, и Чэнь И. Это был второй оргазм в моей жизни. Чжан положил руку мне на голову и прошептал:

— Ну как? Понравилось? — Его голос был хриплым от возбуждения.

Я встала, подобрала парик, отлетевший в другой угол. Чэнь И стыдливо повернулся ко мне спиной и стал торопливо натягивать костюм. Дракон курил, не сводя с меня глаз. Я снова надела парик, закрепила его шпильками и тоже начала одеваться.

— Можно в туалет?

Чжан указал на фанерную дверь возле прихожей. Я встала на ноги, все поплыло перед глазами. Неудивительно. Ведь я в первый раз обслужила одного за другим трех мужиков. В этот день столько всего было в первый раз, что я, еле волоча ноги от усталости, с трудом добрела до туалета. Отворив дверь, увидела залитый мочой пол. Меня чуть не вырвало. Какие же свиньи эти мужики! Загаженный туалет, мусор на лестнице, забитые грязью швы между соломенными матами на полу — везде одно и то же. Почему все так? Теперь я воспринимала окружающее иначе. Убожество! И никуда не денешься. Сдерживая слезы, я справила нужду и вышла из туалета.

— Ну что? Может, теперь со мной еще разок? — спросил Чжан, ловя мой взгляд.

Я тряхнула головой:

— Что же у вас такая грязь? Я чуть в обморок не упала.

— Да ладно тебе. Спустись на землю.

А какую землю? Что тогда такое мой оргазм? И мимолетный триумф победительницы? Мне снова стало противно, как только что в туалете. Почему? Ну почему?! Это и есть земля. Хотелось навеки остаться в пережитой мечте, в том сне, где я владела миром.

— Я ухожу.

Собравшись, я сунула ноги в туфли и обернулась. Никто из мужиков не посмотрел в мою сторону.

К Дзидзо я вернулась полдвенадцатого. По идее, вот-вот должна была подойти и Юрико. Взглянув на часы, я обвела взглядом улицу. Никого. От холода и усталости во мне закипало раздражение. Я вырвала листок из записной книжки и написала Юрико записку:

Я ушла. Боюсь опоздать на электричку. Сегодня обслужила трех иностранцев. Всех вместе. Конечно, я шлюха последняя, но только в этот момент я чувствовала, будто мир принадлежит мне. Почему? Объясни, если знаешь.

Я положила записку на постамент Дзидзо, но, передумав, порвала ее. Глупость все это! Какая разница почему? Я вспомнила, что говорила Юрико: «Мужиков терпеть не могу. Но люблю трахаться. А ты любишь мужиков и не любишь секс. Нам с тобой надо объединиться, стать одним человеком. Тогда все пойдет как надо. Хотя какой смысл быть бабой при такой жизни?» Все правильно. Сегодня вечером я еле ноги волочу. Из-за того, что женщина. Пора домой. Я сделала несколько шагов и услышала за спиной голос Юрико:

— Эй, Кадзуэ! Ну как дела?

Юрико не торопясь шла вниз по улице. Точная моя копия: длинные черные волосы, белое от пудры лицо, синие тени на веках и кроваво-красная помада. Я будто увидела свой призрак, по спине пробежал холодок. Низкопробная шлюха, живущая ради нескольких капель спермы. Чудовище. Я ответила вопросом на вопрос:

— А ты как управилась?

Юрико подняла палец.

— Есть один. Шестьдесят восемь лет. Сходил в «Бункамура»,[50] посмотрел эротический фильм — ну и загорелся. Решил поразвлечься после десятилетнего перерыва. Бедненький!

— И сколько ты с него сняла?

На этот раз она показала четыре пальца. Сорок тысяч?! Я чуть не задохнулась от зависти:

— Вот подфартило!

— Четыре! — Юрико рассмеялась, словно речь шла о ком-то другом. — Мой абсолютный минимум. Рекорд! Но он сказал, что у него больше нет, и я согласилась. В молодости, бывало, я три миллиона снимала. За вечер! Чем больше лет, тем меньше получаешь. Почему так устроено? Ну молодая, красивая… Мужику ведь все равно только одного надо. Почему все только о молодости и говорят? Непонятно. Какая разница в этом деле, молодая ты или старая?

— Главное — не стать уродиной, а так без разницы.

— Я не это имела в виду, — помрачнев, покачала головой Юрико. — Внешность тут ни при чем. Просто мужики западают на молоденьких.

— Может, и так. А вот как ты превратилась в такую уродину?

Мое ядовитое замечание Юрико проигнорировала. Даже не изменилась в лице.

— Хмм. Жизнь такая. Мне вообще-то до лампочки, что обо мне говорят, как я выгляжу. Меня моя внешность вполне устраивает. Ну вот я такая! Дело к закату, ничего не поделаешь. Мужиков я раскусила и теперь понимаю, зачем живу на этом свете. Почему эти мужики любят молоденьких? Трахать приятнее? Ничего подобного. У молоденьких есть будущее, и мужикам, когда они их снимают, мнится, что они покупают время. Мы — другое дело. Обыкновенные мужики сразу впадают в меланхолию. Вот мой дед, которого я сегодня обработала. Сразу погрустнел. Они слабаки, точно тебе говорю. А мы их слабость вроде как напоказ выставляем. Мужики, которым нравятся такие чудовища, как мы с тобой, любят уродство. Вот они нас и угробят — доведут до края и в конце концов на тот свет отправят.

Я молча слушала рассуждения Юрико. От них становилось скучно и тоскливо. Не нужна мне ее блядская философия!

— А мне все равно. Будь что будет.

— Вот-вот. Думай, не думай — все равно никуда от этого не денешься. — Юрико вынула из сумочки пачку сигарет. — А ты кого подцепила, Юрико?

— Трех иностранцев. Китайцы. С каждого по тридцатке. Итого — девяносто, — соврала я.

Юрико выпустила струйку дыма, смешанную со вздохом сожаления:

— Везет! Познакомила бы меня с хорошим клиентом.

— Ну уж нет.

— Пойми, я не зарюсь на твои деньги. Тут другое. Раз эти ребята столько тебе заплатили — значит, им нравятся чудовища. Ведь ты тоже уродина, Кадзуэ. Только детей пугать. И у тебя нет будущего. Дальше только вниз. Уйдешь из своей фирмы, никто о тебе не вспомнит…

Глаза Юрико сверкнули. Может, я и последняя шлюха, но мне стало страшновато от ее слов. Куда еще вниз? И так уже ниже некуда.

Юрико напророчила, что когда-нибудь явится любитель чудовищ и убьет меня. А вдруг это Чжан? Вспомнилось, как он оттолкнул меня там, на крыше. Какое унижение! Чжан меня ненавидел. И секс тоже ненавидел. Зато он любил чудовищ.

Ни с того ни с сего налетел ветер, разметав клочки записки, которую я писала Юрико. Они взвились в воздух, как снежинки. Юрико проводила их странным взглядом. Запахнув плащ, я подумала: вот бы заглянуть в душу этому Чжану. Говорил он мягко, спокойно, а за словами — ложь и грязь. Но я была рада, что мне дали выкупаться в этой грязи. Я не понимала Чжана, он был непредсказуем для меня, и я боялась его куда сильнее, чем Эгути.

— Юрико, а как у тебя со старшей сестрой?

Юрико молчала, с усмешкой глядя на Дзидзо.

— Ну расскажи!

Я схватила ее за жирное плечо. Юрико, выше меня на целую голову, медленно обернулась и посмотрела отсутствующим взглядом. Глаза ее мрачно блеснули.

— Зачем тебе?

— Этот китаец, Чжан, всю дорогу болтал о своей младшей сестре. Он ее очень любил… Она погибла.

— Сестра всю жизнь мне завидует. У нее ревность прямо как у любовницы. Она меня отрицает.

Юрико снова ударилась в философию. Ее рассуждения сбивали меня с толку. Я разучилась абстрактно мыслить. Хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать этой чепухи.

Однако Юрико не унималась:

— Сестра? Ха! Мы раньше не ладили и теперь не ладим. Мы разные — она и я, как две стороны медали, но в то же время мы одно целое. Она старая дева, мужиков боится как огня. А я — наоборот. Я без них жить не могу. Я родилась шлюхой. Мы с ней — два разных полюса. Забавно, скажи?

— Ничего забавного, — огрызнулась я. — Скажи лучше, почему в этом мире только женщинам приходится бороться за выживание?

— Все очень просто. Потому что они лишены фантазий, иллюзий. — Юрико расхохоталась.

— Значит, мы сможем выжить, если у нас будут иллюзии?

— Нет, Кадзуэ. Уже поздно.

— А может, не поздно?

Мои иллюзии разбились о ту реальность, что была у меня на работе. Вдалеке послышался шум поезда на линии Инокасира. Скоро последняя электричка. Надо забежать в магазин, выпить банку пива по дороге на станцию. Холодало. Юрико переминалась с ноги на ногу, пытаясь согреться.

— Счастливо оставаться, — бросила я.

— Скоро нам крышка, — был ответ.

На электричку я успела, но дома меня ждал сюрприз — дверь оказалась на цепочке. Погасили везде свет и заперлись: иди куда хочешь. Взбешенная, я впилась пальцем в звонок. Наконец кто-то зазвенел цепочкой. На пороге возникла недовольная сестрица в пижаме, поверх которой была накинута какая-то кофта.

— Вы чего это придумали?!

Сестра смотрела в пол. Я подняла ее с постели. Она глянула на меня — будто ножом полоснула.

— Ты что так смотришь? Чем-то недовольна?

Ответа я не услышала; дрожь пробежала по телу сестры — она как бы ощутила прохладу ночи, оставшуюся у меня за спиной, а заодно злобу и порок, которые я принесла с собой. Я стала разуваться, а она быстро вернулась к себе в комнату. Наша семья трещала по швам. Я стояла в коридоре, нога застыли на холодном полу, а я все не могла сдвинуться с места.

7

[Месяц][день]

Сибуя: выпивоха (?), 3000 иен

После встречи с Чжаном удача от меня отвернулась. Две недели назад угораздило подцепить садомазохиста. В номерах он серьезно попортил мне вывеску, так что пришлось взять недельный тайм-аут. В конце концов синяки на физиономии рассосались, а с ними вместе пропали и клиенты. Я несколько раз звонила Ёсидзаки, но он отговаривался вступительными экзаменами в университете — мол, страшно занят, не могу. Араи отправили в командировку в Тояму, где главный офис их компании. Я покорно ждала у Дзидзо хоть кого-нибудь, но все без толку. Хотелось завыть от безысходности. В холодные месяцы клиенты предпочитают не высовывать нос наружу. Тогда я решила совершить рейд по Догэндзаке, где по вечерам особенно многолюдно.

Ровно в половине шестого я выскочила из отдела и поспешила к лифту. Раньше, как только кончался рабочий день, на меня накатывало чувство полной свободы, близкое к восторгу. Душа восставала против того, что приходится целый день просиживать в фирме. Сейчас ничего это нет, в голове только одна мысль: сколько удастся сегодня заработать.

Принцип простой — получаешь с клиента на месте, прячешь в кошелек. Это совсем не такие деньги, что переводят на счет в день зарплаты. Мне жутко нравится держать в руках бумажки. Когда выпускаешь их из рук, запихивая в банкомат, так и хочется сказать «до свидания». Знаю, что они попадут на мой счет, но чувство все равно такое, будто расстаешься с ними навсегда. Бумажки — реальная вещь; когда держишь их в руках, чувствуешь, что живешь. Поэтому, оставшись без клиентов, я заволновалась: что дальше будет с заработком? Без него наступит конец моей ночной уличной жизни, а это значит, что я больше никому не нужна. Не это ли имела в виду Юрико, сказав, что нам крышка? Я с ужасом ждала дня, когда ее пророчество сбудется.

Какое унижение я пережила тогда у Чжана, когда со мной обращались как с мусором! За жалкие две тысячи я отдалась сразу двоим! И с того самого дня как отрезало — клиентов точно ветром сдуло. Я была готова на все, чтобы заработать. Почему они стали меня избегать? Может, увидели какой-то зловещий знак? Нет! Это все выдумки. Это совершенно невозможно. Глянув на себя в метро на линии Гиндза в мутное зеркало, я улыбнулась. Все как обычно — худенькая, симпатичная, с длинными волосами. Успокоившись, я поспешила на платформу. Надо быть в Сибуя пораньше, пока «коллеги» всех клиентов не разобрали.

— Ни фига себе! Не может быть! Никогда бы не поверила! — услышала я сквозь грохот проходившего поезда.

Передо мной стояли две девицы, судя по виду — секретарши в приличной фирме. Обе в модных пальто: одна в черном, другая в красном, — с брендовыми сумочками, хорошо накрашенные.

— Парень из административного засек ее в Маруяма-тё. Стояла на углу, пыталась кого-то подцепить.

— Ну ты скажешь! Это она-то?! Да кто на нее позарится?

— Понятное дело. Я сама не поверила, но, похоже, так оно и было. Она в последнее время вообще докатилась. Знаешь на одиннадцатом этаже туалет? Народ туда ходить перестал. Она там, видите ли, обедает. И водой запивает. Прямо из-под крана.

— И чего ее не выгонят?

Они говорили обо мне. В голове поплыл туман. Итак, я в центре внимания. Впрочем, разъезжавшимся по домам после работы людям, выстроившимся стройными рядами вдоль платформы, не было до меня никакого дела. Их взгляды были прикованы к темному тоннелю, откуда должен был показаться поезд на Сибую. Я успокоилась, но в то же время была разочарована — надо же, никому я не интересна! Но почему обо мне такой треп на работе? Я же не делаю ничего плохого.

Я хлопнула по спине девицу в черном пальто:

— Эй!

Девица обернулась и изумленно уставилась на меня.

— Да будет тебе известно, я замзав отдела комплексных исследований и работаю так, что дай бог каждому. Обо мне в газетах пишут. Премию присудили за статью. Это кто же будет меня увольнять?

— Ой, извините!

Девицы выскочили из своего ряда и чесанули от меня по платформе. Вот суки! Увольнять меня не за что. Я целыми днями режу газеты, собираю вырезки. По поводу фиолетового синяка на скуле, с которым я появилась на службу, шеф ничего не сказал. В отделе я на голову выше всех, они это понимают и уважают меня за работу. Мурлыча под нос какой-то мотивчик, я ждала, когда к платформе подкатит мой поезд.

Почистить перышки я зашла в «Сто девятый», в туалет на цокольном этаже. Синяк, которым меня наградил тот извращенец, еще не сошел. Я замазала его толстым слоем тонального крема и румян. Накладные веки делали глаза больше. Приладив в завершение парик, я осталась довольна собой и улыбнулась сама себе в зеркале. Дама хоть куда! Первый сорт! Тут только я заметила, что за моими манипуляциями не отрываясь следят какие-то девчонки. Не отрываясь от зеркала, я рявкнула на их отражения:

— Кончай глазеть? Вы чего, в цирке?

Девчонки быстро отвели глаза, притворившись, что это их не касается. Одна, правда, еле заметно усмехнулась, но я решила не обращать внимания. Оттолкнув стоявшую в очереди в кабинку школьницу, я вышла из туалета.

Задувал холодный осенний ветер. Я не торопясь двигалась вверх по Догэндзаке. Впереди шел сарариман средних лет с атташе-кейсом. Приблизившись на несколько шагов, я подала голос:

— Эй, дядя! Поразвлечься не хочешь?

Сарариман скользнул по мне взглядом и с безразличным видом зашагал дальше.

— Погоди! Мы быстренько. Я немного беру.

Он резко остановился и тихо взвизгнул:

— Отвали!

Я растерялась от неожиданности.

— Отъебись! — крикнул он и прибавил ходу. Что это он? Я обозлилась, но сразу взяла себя в руки. Показался следующий — пожухшего вида клерк за пятьдесят.

— Папаша! Может, повеселимся вместе?

Клерк молча проскочил мимо. Я стала цепляться за всех подряд, кому за тридцать. Большинство меня просто не замечали. Набравшись наглости, я окликнула парня помоложе, но тот взглянул на меня с отвращением и презрительно отмахнулся, нахмурив брови. В этот миг что-то скользнуло по моей щеке. Глянув под ноги, я увидела на мостовой скомканную бумажную салфетку. Подняла голову — передо мной на перилах тротуара устроился парень в джинсах и с удовольствием прочищал нос. Он засмеялся и метнул в меня новый салфеточный снаряд. Я бросилась в сторону. Некоторым мужикам доставляет удовольствие издеваться над проститутками. С такими лучше не связываться. Нырнув в переулок, где по обе стороны теснились магазинчики, закусочные и питейные заведения, я схватила за рукав еще одного клерка, выходящего из пивной. Судя по вытертым рукавам пальто — не богач.

— Ну что, папаша? Погуляем?

«Папаша» дохнул перегаром и заорал:

— Вали отсюда! Выпить спокойно человеку не дают!

Наблюдавшие за этой сценой зазывалы из кабаре покатывались со смеху, хлопая друг друга по плечам.

— Ну и ведьма! — сказал один другому.

Почему ведьма? Я пробиралась через многолюдье, не находя ответа на этот вопрос. Именно здесь, на этой улице, меня подцепил Араи. И мужиков вокруг полно, приняли хорошо и маются — не знают, куда себя деть. И я теперь гораздо симпатичнее. Почему тогда все так нещадно шпыняют меня или вообще не замечают?

Я подошла к хорошо знакомому зданию. Здесь помещалась моя прежняя контора — «Сочная клубника». Сколько можно шататься по улицам в такой холод? Да… Похоже, звезда моя закатилась. Посидеть бы месячишко в конторе. Тепло, светло… сидишь и ждешь, когда тебя вызовут. Может, так лучше? Примут меня обратно? Но, вспомнив, как дежурный выставил меня за дверь, я поняла, что даже в нынешнем незавидном положении мне будет непросто решиться снова войти туда.

Постояв в раздумье, глядя на лестницу, ведущую в контору, я уже было поставила ногу на ступеньку, но тут на пороге «Сочной клубники» появился какой-то тип — не хозяин заведения и не дежурный — и начал спускаться. Безобразно толстый и с таким двойным подбородком, что снизу нельзя было разобрать, какое у него лицо. Несмотря на мою худобу, шансов разойтись на узкой лестнице у нас не было, поэтому я отступила и с нетерпением стала ждать, когда толстяк пройдет. Он поднял руку: «Извините!» — и окинул меня оценивающим взглядом с головы до ног.

— Может, хочешь поразвлечься? — в который уже раз за вечер предложила я.

— С кем? С тобой?

Толстяк криво усмехнулся. Голос его, хоть и звучал как забитая жиром треснувшая труба, показался мне знакомым. Кого он мне напоминает? Я наклонила голову, не забыв при этом, конечно, приложить палец к подбородку — это добавляло мне привлекательности. Толстяк тоже попробовал нагнуть голову, но получилось неважно, уж больно шея заплыла жиром.

— Мы где-то встречались?

— Мне тоже кажется, я тебя где-то видела.

Когда он спустился с лестницы, я обратила внимание, что он всего на несколько сантиметров выше меня. Изучающий злой взгляд. Глаза — как у змеи.

— Где же? Ты в моей фирме не работала?

И тут я вспомнила. Конечно, это Такаси Кидзима! Тот самый, в кого я влюбилась в школе, кому писала письма. Во что он превратился! Гора мяса, а ведь был тоненький, как лезвие.

— Постой, постой! Это ты все время с сестрой Юрико ходила? — Кидзима раздраженно постучал себя по затылку, пытаясь вспомнить, как меня зовут. — Ты на год старше была…

— Кадзуэ Сато, — подсказала я, иначе он бы еще час вспоминал.

Кидзима вздохнул с огромным облегчением и на удивление дружелюбно проговорил:

— Сколько же мы не виделись? Как меня из школы выперли. Двадцать лет.

Я раздраженно кивнула, оглядывая наряд Кидзимы. На нем было дорогое пальто песочного цвета — не иначе кашемировое; на правой руке золотой перстень с бриллиантом, на запястье толстый браслет. Волосы уложены, хоть и не по последней моде. Похоже, у него все в порядке. Неужели он все еще занимается сводничеством? Зачем ему это? Какого черта я по нему в школе умирала? Мне стало смешно от этой мысли.

— Что смешного?

— Как я умудрилась в тебя втюриться?

— Я помню твои письма. Забавные…

— Забудь, — буркнула я. Та история — единственное, за что мне было стыдно в жизни. Я разозлилась на Кидзиму и двинулась вперед, но тут же передумала: — Слушай, Кидзима! Может, хочешь поразвлечься?

Кидзима торопливо замахал руками:

— Ничего не получится. Я гей. Это не по моей части.

Вот оно что! Ну и дура же я! Ишь размечталась! Я пожала плечами:

— Ну, тогда пока.

Тяжело дыша, Кидзима пустился за мной и, догнав, схватил меня за плечо.

— Сато, погоди! Что с тобой произошло?

— В каком смысле?

— Ты страшно изменилась. На улице дежуришь? Слышал, тебя взяли в компанию G.? Что случилось?

— Ничего. Как работала, так и работаю. — Я стряхнула его руку. — Замначальника отдела.

— Круто! А вечерами, значит, подрабатываешь? Счастливые вы, бабы. С двух сторон деньги можете качать.

Я обернулась к нему:

— Ты тоже совсем другой. Вон какой толстый стал. Я тебя даже не узнала.

— Выходит, мы оба изменились, — фыркнул Кидзима.

«Ничего подобного!» — сказала я про себя. Я всегда была худая и красивая. А сейчас стала еще лучше.

— Я тут на днях встретила Юрико. Она тоже изменилась.

— Юрико? Не может быть! — Кидзима несколько раз повторил ее имя. Моя новость взволновала его. — Ну как она? В последнее время мы совсем не общались. Я беспокоился за нее.

— Тяжелый случай! Толстая, страшная… Куда вся красота подевалась? Я поверить не могла. Знаешь, что я подумала? Двадцать лет назад мы с ней были как небо и земля. А сейчас сравнялись, почти одинаковые. И чего тогда я ей так завидовала, чего ревновала?

— Угу, — буркнул Кидзима уклончиво.

— Она, как и я, на улице углы обтирает. Говорит, скорее бы конец. Ей на все забить. Это же ты ее втянул в это дело. Скажешь, нет?

Кидзима скривился — видно, мои слова были ему неприятны. Застегнув державшуюся на честном слове пуговицу на пальто, он поднял глаза к небу и издал трагический вздох.

— Ты здесь работаешь?

— Нет. Мой приятель держит эту точку. Вот, решил заглянуть… А ты?

— Раньше работала. Холодно на улице, я подумала: может, возьмут меня опять на какое-то время. Не замолвишь за меня словечко?

Лицо Кидзимы вдруг застыло, он категорически покачал головой:

— И не думай. На месте хозяина я бы тебя не взял. В девочки по вызову уже не годишься, да и вообще ты перезрела. Кто на тебя клюнет? Так что не мечтай.

— Это почему же? — возмутилась я.

— Ты уже перешла черту. Если к таким, как я, цепляешься, значит, плохо твое дело. Остается только улица. Девушки по вызову — легкоранимые, нервные, им такая работа не годится.

— Я тоже легкоранимая и нервная.

Кидзима посмотрел на меня с большим сомнением, уголки его рта опустились.

— Скажешь тоже! Да тебя ни на каком ветру не продует. Сплошной адреналин. Даже страшно делается. Тебе это все в удовольствие. А в фирме ты всем просто голову дуришь. Плевать ты на них хотела.

— А ты как думал? Нужно же как-то жить. В фирме меня с самого начала ни во что не ставили. Я туда пришла, как на крыльях прилетела. Думала: вот сейчас покажу, на что способна. Но эти охламоны ценят за другое — им смазливую физиономию подавай и все такое. Рожей, как им кажется, не вышла — можешь отдыхать. А я не люблю, когда меня задвигают в угол.

Я говорила, чувствуя, как закипаю, как краска заливает щеки. Кидзима выслушал меня, не прерывая, потом вынул из кармана мобильник и вопросительно взглянул на меня: «Ну что? Все?»

Я быстро сменила пластинку:

— Дай мне визитку. Может, пригодится. Поможешь когда-нибудь.

Кидзима скорчил кислую мину. Ему явно не хотелось со мной связываться.

— Вдруг Юрико умрет, к примеру…

Он тут же посерьезнел и протянул мне визитную карточку.

— Увидишь Юрико — скажи, чтобы позвонила.

— Зачем?

— Ну… — протянул Кидзима, сжимая в пухлой руке мобильник, — просто интересно. Любопытно.

Любопытно… Ответ вполне удовлетворительный. Когда я говорю клиентам, что работаю в большой компании и окончила университет Q., все они делают изумленное лицо и задают один и тот же вопрос: почему ты этим занимаешься? Я им отвечаю: именно потому, что я офис-леди. И это правильный ответ — он их радует, удовлетворяет любопытство. Днем я — добродетельная дама, ночью — развратная шлюха. Мужики почему-то верят в такие сказки. Поэтому я горжусь, что стала такой классной проституткой. А на работе веду себя так, как другие не могут себе позволить, и довольна этим. Любопытство — ключевое слово, и получи оно нужную функцию, все были бы счастливы — и я, и клиенты. Но клиенты почему-то испарились. Странно, однако ничего не поделаешь. И дело не во мне, я какая была — такая и осталась. Выходит, не стало клиентов, у которых я вызываю любопытство?

— Кидзима! Мужики, наверное, клюют на меня из любопытства. Но почему в последнее время у меня такая засуха? Все как-то разом изменилось.

Кидзима потер толстым пальцем мясистый подбородок:

— Думаю, мужики, которые тебя снимают, хотят понять, как ты докатилась до такой жизни. Это не любопытство, а что-то более основательное, глубокое. Нормальным мужикам правда ни к чему. Они побоятся. Ты не обижайся, но кто захочет деньги выбрасывать, чтобы с тобой переспать? А найдется любитель — значит, отчаянный какой-то, раз потянуло на такое…

— Докатилась?! Я?! — изумленно воскликнула я. — Никуда я не катилась! Что ты несешь?! Это моя месть. И на какое «такое»? Ты говори, да не заговаривайся.

— И за что же ты мстишь?

Как мне показалось, в Кидзиме вдруг проснулся интерес. Он посмотрел на меня и быстро отвел взгляд.

— Не знаю!.. — Меня била крупная дрожь. — За все! За то, что все так по-идиотски устроено!

— Ну что ты как маленькая? — фыркнул обескураженный Кидзима. — Ладно, я пойду. А ты давай поосторожней, Кадзуэ. Уж больно далеко зашла.

Бездушно махнув рукой, он быстро зашагал по переулку, выходившему на главную улицу.

Я крикнула ему в спину:

— Слишком много на себя берешь! Хочешь сказать, я ненормальная? Чушь какая! До тебя никто мне такого не говорил! Слышишь, ты?

Мимо пролетела стайка парней и девчонок — похоже, студенты возвращались домой после вечеринки. Смотрели на меня как на диковину, во все глаза. Молодые женщины при виде меня шарахались в сторону, готовые в любой момент пуститься наутек. Я видела в их глазах страх и бросала на них злые взгляды. Чего они все боятся? В молодости я была такая же. Думала как они. Сочувствовала слонявшимся по улицам проституткам: вот несчастные.

Несчастная… Теперь это мое ключевое слово? Я ахнула и прижала руку ко рту. Почему несчастная? В чем? Я все делаю в свое удовольствие. Телом зарабатываю. На днях встретила на улице якудзу, который предлагал мне заплатить за «крышу». Парень решил на меня не наезжать. Больше того, поглядел с болью и покачал головой. С какой стати? Неужели даже у таких типов я вызываю жалость?

От этих мыслей на меня напала хандра. Я поняла, что на «Сочную клубнику» можно не рассчитывать и ловить клиентов на Догэндзаке бесполезно. Плотнее запахнула плащ: надо скорее возвращаться к Дзидзо. Лучше стоять тихонько в темном переулке и дожидаться, пока кто-нибудь не появится.

Проходя по Маруяма-тё, я заметила у одного лав-отеля мужика средних лет, который, по всем признакам, вышел на охоту. Засунув руки в карманы плаща, он топтался на месте, пытаясь согреться. Мужиков, которым захотелось потрахаться, сразу видно — смотрят нагло, особо не церемонятся. Это как раз то, что надо.

Указав на отель, я предложила:

— Хорошее гнездышко, старичок. Может, позабавиться хочешь?

— Ты чего это? Тебе самой-то сколько? Чего это я вдруг старичок? А, старушка? — негромко отозвался он.

У него была лисья морда — прямо как у моего шефа. Я окончательно вышла из себя:

— Старый хрен! Вот расскажу про тебя браткам, которые меня крышуют! Они с тобой быстро разберутся!

— А чего такого я сделал?

— Дурачить меня вздумал?! Ты где работаешь? В какой фирме? Я вот в архитектурно-строительной. Компания G. Слыхал про такую?

Мужик нахмурился и был таков.

— Козлина! Стоит с деревянной рожей. Бабу ему, видишь ли, захотелось! — орала я ему вслед и никак не могла остановиться.

Вдруг как из-под земли передо мной возникла тетка лет сорока, видимо наблюдавшая из тени за нашей разборкой, и робко тронула меня за руку:

— Можно вас на несколько слов?

Тетка была в белой вязаной шляпе и перчатках. Поверх серого ворсистого пальто повязана цветная синтетическая шаль, лежавшая на плечах как матросский воротник. Увидев этот нелепый наряд, я невольно хмыкнула. Тетка, скроив сочувственную мину, крепко сжала мои руки в своих, затянутых в перчатки, и зашептала высоким голосом:

— Вам не следует заниматься этим низменным промыслом. Нельзя опускаться до такого. Божья милость, конечно, безгранична, но вам не следует забывать, что вы сами должны приложить усилия, чтобы подняться. Тогда вы непременно сможете начать все сначала. Ваша боль — это моя боль. Ваша покорность — моя покорность. Я буду молиться за вас.

Озябшим рукам было приятно под перчатками, но я все-таки освободилась от ее рукопожатия.

— Ты о чем? Я из кожи вон лезла, чтобы подняться. Между прочим, была отличницей в университете.

— Понимаю. Понимаю. Если бы вы знали, как я вас понимаю. До боли в сердце.

Она дохнула на меня мятой.

— Что ты понимаешь? — Я холодно усмехнулась. — Я прекрасно обхожусь без твоей помощи. Днем работаю в фирме.

Я быстро показала ей удостоверение. Однако она даже не взглянула на него. Вместо это достала из сумки книжку в черном переплете и прижала к груди.

— Вам доставляет удовольствие так жить — торгуя собой?

— Конечно. Меня вполне устраивает.

Тетка тряхнула головой, выражая категорическое несогласие:

— Этого не может быть. Ваша ложь глубоко ранит меня. Разве можно позволять мужчинам так грубо обращаться с собой? Когда я смотрю на вас, у меня сердце кровью обливается. Какая же вы глупышка! Я так переживаю за несчастных женщин, как вы. Мало того что вас в фирме обманывают, так еще вечерами приходится терпеть обман от мужчин. Это же настоящее мучение! Вы жертва своих собственных страстей. — Она погладила меня по голове рукой в перчатке. — Бедная вы, несчастная. Ну откройте же глаза скорее!

От ее ласки у меня съехал парик. Я сердито отпрянула в сторону:

— С чего это я несчастная? Какое тебе дело?

Не ожидавшая такой реакции, тетка сделала шаг назад. Я вырвала из ее рук Библию и с размаху швырнула в белые крашеные блоки стены, что отгораживала лав-отель от улицы. Библия смачно шмякнулась о стену и упала на асфальт. Резко вскрикнув, тетка бросилась поднимать свое сокровище, но я оттолкнула ее и наступила на Библию, распоров острым каблуком тонкую, как луковая шелуха, бумагу. Я знала, что этого делать нельзя, но остановиться уже не могла — мне доставляло удовольствие топтать Библию.

Я бросилась бегом в темноту переулка. Щеки холодил прохладный северный ветерок, стук каблуков громким эхом отражался от стен. Здорово я приложила эту святошу! Проходя мимо круглосуточного магазина, купила банку пива и пакетик сушеного кальмара. Открыла пиво, пошла дальше. Ледяная жидкость освежила горло, и сразу полегчало. Я подняла голову к темному ночному небу. Плевать! Пусть будет, как будет! Теперь я стройнее и красивее, чем прежде, и могу наслаждаться свободой.

Ежиться от холода у Дзидзо больше не было сил, и я сбежала по каменной лестнице к станции Синсэн и оказалась на том самом пустыре, где обслуживала бомжа. Стояла, пила пиво, жевала кальмар и тряслась от холода. Вдруг так приспичило, что я тут же присела в сухую траву и, вспомнив загаженную уборную Чжана, рассмеялась. Здесь, на пустыре, куда приятнее.

— Эй, сестричка! Чем ты там занимаешься?

Наверху, на лестнице, стоял мужик и смотрел на меня. Он был как следует под градусом — ветерок доносил до меня запах перегара.

— Делом.

— Ого! Может, давай вместе?

Мужик нетвердыми шагами спустился ко мне.

— Знаешь, старичок, я тут замерзла как собака. Зайдем куда-нибудь? — предложила я.

Он кивнул как-то неопределенно, но я немедленно подхватила его под руку и потащила обратно в Маруяма-тё до ближайшего лав-отеля. Мужик — с виду типичный сарариман, под пятьдесят, а может, и больше. Физиономия опухшая. Сразу видно, выпить не дурак. Смуглый. Ноги у него заплетались, и я еле втолкнула его в номер.

— Будет стоить тридцатку.

— У меня столько нет.

Мужик неуверенно пошарил по карманам и извлек на свет божий какую-то квитанцию и сезонку на электричку. Чтобы не оставить ему шансов на отступление, я толкнула его на кровать и впилась губами в рот. От него несло как от винной бочки. Он поспешно отстранился и, внимательно посмотрев на меня, сказал:

— Извини. Давай не будем, а?

— Постой-постой, как же так? Сам меня сюда затащил… Нет уж, гони тридцатку!

Я ни за что не хотела упустить клиента, первого после такого долгого перерыва. С обреченным видом тот выудил из бумажника несколько тысячных и опустил голову:

— Вот три тысячи. Больше нет. А я пойду. Мне ничего не надо. Хорошо?

— Послушай! Я работаю в большой компании. Хочешь знать, почему я по вечерам этим занимаюсь? — спросила я, присаживаясь на кровать и стараясь держаться с достоинством.

Он спрятал бумажник и быстро накинул плащ. Стараясь не отставать, я тоже стала собираться. Сейчас потребуют деньги за номер, а за что платить-то?

Протрезвевший клиент начал торговаться у стойки:

— Номером мы совсем не пользовались, ничего не трогали. Давайте за полцены. Мы и были-то минут десять, не больше.

Черноволосый человек за стойкой мельком взглянул на меня сквозь очки от дальнозоркости. Несмотря на солидный возраст, он был абсолютный брюнет, из чего я сделала вывод, что он тоже в парике.

— Ладно! С вас полторы тысячи.

У клиента будто камень с души свалился. Он отдал две тысячи, получил на сдачу пятисотиеновую монету, но подвинул ее человеку за стойкой:

— Извините. Это вам за беспокойство.

Я тут же протянула руку:

— Это мое. В конце концов, я тебя целовала. Всего за какие-то три тысячи.

Клиент и человек за стойкой ошеломленно уставились на меня, но я хранила олимпийское спокойствие. Все-таки монета досталась мне.

До последней электрички оставалось совсем немного. Я выпила еще банку пива, снова спустилась по каменным ступеням и зашагала к станции Синсэн. Сегодняшняя выручка — три тысячи. Точнее, три с половиной, если прибавить чаевые администратору в лав-отеле, которые я у него отобрала. При этом потратилась на пиво и кальмаров. Так что почти в дефиците. По пути к станции мне попался дом, где жил Чжан. Я поглядела на его окно на четвертом этаже. В квартире горел свет.

— Ну вот и снова встретились. Как дела? — услышала я за спиной.

Чжан! Я швырнула в сторону пустую пивную банку, она со звоном покатилась по мостовой. Чжан был в той же кожаной куртке и джинсах; вид у него был очень серьезный. Я посмотрела на часы.

— У меня еще есть чуть-чуть времени. Твои сожители не захотят сейчас позабавиться? Как думаешь?

— Ты, конечно, прости, — протянул Чжан, словно извиняясь, — но ты им не очень показалась. Говорят, больно тощая. И Дракон, и Чэнь И. Всем дамы в теле нравятся.

— Ну а тебе?

Чжан закатил большие глаза. У него были густые брови, пухлые губы. Мне все в нем нравилось, если б не наметившаяся лысина. Мой тип. Как раз то, что нужно.

— Мне любая подойдет, — засмеялся Чжан. — Я со всеми могу. Кроме сестры.

— Тогда обними меня.

Я прильнула к Чжану. Как раз в этот момент к платформе подошел поезд на Сибуя, из вагонов стали выходить люди. Шли мимо и глазели на нас, но мне было на них наплевать. Чжан растерянно обхватил меня руками, а я невольно прижималась к нему все сильнее. На меня вдруг напала тоска.

— Ты пожалеешь меня? — спросила я ласково, чтобы угодить ему.

— Ты чего хочешь: трахаться или чтоб тебя жалели?

— И то и другое.

— Ну уж нет. Придется выбирать. Или так, или эдак, — холодно проговорил он, грубо отцепляя мои руки и глядя мне в лицо.

— Чтобы жалели, — пробормотала я и тут же спохватилась: «Ой, что-то я не то сказала». Ведь мне хочется заработать. Иначе какого черта я торчу на улице? Что мне нужно от клиента? Доброе отношение? Нет, конечно. У меня голова пошла кругом, как после хорошей выпивки.

Я прижала руку ко лбу.

— Хочешь, чтобы я пожалел тебя? Тогда плати.

Я в изумлении подняла глаза на Чжана. В темноте его ухмыляющаяся физиономия показалась зловещей.

— Я должна платить?! А не наоборот?

— Нет, подумай, чего ты просишь. Ты же никого не любишь. Ни себя, ни других. Вот тебя и гнобят.

— Гнобят?

Я наклонила голову набок, не понимая, что он имеет в виду. Разыгрывать с ним паиньку больше не хотелось.

— Вот именно: гнобят, — весело продолжал Чжан. — Я это словечко недавно узнал. Ну это когда дурят, вертят как хотят. Тебя гнобят в твоей фирме, гнобят мужики. А раньше отец гнобил, и в школе тоже.

Я прикинула, что моя последняя электричка уже вышла с конечной в Сибуя. Чжан говорил и говорил, а я смотрела на рельсы. Ничего не оставалось, только ехать домой. А завтра — на работу. От этого тоже никуда не денешься. Выходит, меня все гнобят? Я вспомнила, что сказала та тетка, с Библией: «Когда я смотрю на вас, у меня сердце кровью обливается. Какая же вы глупышка!»

8

[Месяц][день]

С наступлением сезона дождей мой бизнес замирает. Мокнуть на улице нет желания. К тому же из-за низкого давления глаза сами закрываются, все время клонит в сон. Вставать по утрам не хочется — катилась бы эта фирма куда подальше. Борьба с искушением прогулять работу изматывает. Почему так: есть дух, воля, а тело подводит, не подчиняется? Сегодня я проснулась позже обычного, села за стол, прислушиваясь к шуму дождя. Мать, накормив сестру завтраком и проводив на работу, удалилась в спальню, и в доме воцарилась полная тишина. Я вскипятила в чайнике воду, всыпала в чашку растворимый кофе. Вместо завтрака разгрызла таблетку «джимнемы». Темно-синяя юбка болталась на мне, как на вешалке. Я похудела еще больше. Чем легче я становилась, тем сильнее охватывала меня радость. Если так дело пойдет, я просто растаю в воздухе. Несмотря на мерзкую погоду, я чувствовала себя на седьмом небе.

Дождь за окном лил как из ведра, пластая в саду мамашину гордость — гортензии, рододендроны, розы, понатыканные тут и там мелкие цветочки… Обернувшись, я заглянула в сад: «Чтоб вы сдохли, проклятые!» Но дождь кончится, и вся эта поросль, напитавшись влагой, еще выше поднимет голову. Вот ведь какое гадство! Мать носилась со своим садом, как курица с яйцом, а я его ненавидела.

При взгляде на небо стало ясно, что сегодня тоже рассчитывать не на что. В июне я была при деле всего неделю и собрала всего сорок восемь тысяч. С четырех клиентов. Тридцать тысяч содрала с Ёсидзаки, десятку — с какого-то пьянчуги. Еще было два бомжа. Один — знакомый, который засек меня на пустыре, а с другим — в первый раз. С обоими на том же пустыре, под небом, грозившим в любую минуту пролиться дождем. Я дошла до такого состояния, когда на мелочи — помочиться на улице, пристроиться с клиентом на пустыре — внимания уже не обращала. При этом я страшно устаю на работе. Сижу за столом и ни на чем не могу сосредоточиться. Сижу и целый день режу газеты. А в последнее время даже перестала различать, что важно, а что нет. Развлекаюсь тем, что вырезаю телепрограммы. Шеф, конечно, на меня косится, но ничего не говорит. В офисе я постоянно ловлю на себе чужие взгляды, слышу, как народ шушукается у меня за спиной. Мне все равно. Я сильная.

Открыв утреннюю газету, я посмотрела, какая будет погода, и переключилась на хронику событий. Глаз остановился на прилипшей к бумаге хлебной крошке. Ее оставила сестра, перед уходом просматривавшая газету. Тут же я увидела заголовок: «В доме обнаружен труп женщины». Погибшая — Юрико Хирата. Юрико! В последнее время она что-то пропала из виду. А оказывается, ее убили! «Что ж, как ты сама предсказывала, так и вышло. Поздравляю!» — воскликнула я про себя и в то же мгновение услышала у самого уха чей-то смешок. Я огляделась.

Под закопченным потолком над самым обеденным столом, заваленным всяким барахлом, парил дух Юрико и смотрел на меня. В мертвенно-белом свете люминесцентного светильника была различима только верхняя часть тела. Уродливое лицо Юрико — расплывшееся и постаревшее — куда-то делось, к ней вернулась прежняя ослепительная красота.

— Ну что? Получила, что хотела? — заговорила я.

Юрико улыбнулась в ответ, обнажив белоснежные зубы:

— Твоими молитвами. Вот, обогнала тебя, раньше на тот свет отправилась. А что ты теперь будешь делать?

— Что делала, то и буду. Мне надо денег заработать.

— Завязывай с этим, — рассмеялась Юрико. — Тебе всегда будет мало. Ты же прорва. И потом, рано или поздно он тебя тоже убьет. Тот человек, что меня укокошил.

— Кто?!

— Чжан.

Ответ — яснее не бывает. Но как Юрико познакомилась с Чжаном? Я быстро сообразила, как у них получилось. Она притягивала его. Юрико — чудовище, Чжан — любитель чудовищ. Пусть так, но с какой стати Чжану убивать меня? Ведь он обнял меня, когда я к нему прильнула. Мне хотелось, чтобы он жалел меня, обнимал. Юрико резко покачала передо мной тонким пальнем.

— Нет, Кадзуэ! Нет! Не надо тешить себя надеждами. Никто тебя жалеть не будет. И денег никто платить не хочет. Таких старых шлюх вроде нас с тобой мужики могут только ненавидеть, потому что мы вскрываем их настоящую суть.

— А в чем она? — Я сама не заметила, как приложила руку к подбородку и наклонила голову набок.

— Хватит девочку из себя строить! — настаивала Юрико. — Бесполезное дело. Ты совершенно не понимаешь, что с тобой происходит.

— Понимаю. Я стала худая и красивая.

— Это кто же тебе такое сказал?

Я совсем запуталась. Действительно, кто? Худая — значит красивая… Когда же это было? В школе? Сестра Юрико?

— Твоя сестра мне сказала.

— И ты в это веришь? Сказали сто лет назад, а ты до сих пор веришь? — Юрико вздохнула. — Святая простота! Какая же ты доверчивая!

— Ладно, Юрико. Скажи: что такого я вскрываю в мужиках?

— Пустоту. У них за душой ничего нет.

— А у меня?

Задав вопрос, я обняла себя руками. У меня за душой ничего. Все! От меня ничего не осталось. Одна оболочка — университет Q., строительная компания G. Вот и все. А внутри — пустое место. Хотя кто бы мне сказал, что есть внутреннее содержание. Тут только я заметила, что залила газету кофе. Быстро вытерла стол, но коричневое пятно на газете осталось.

— Кадзуэ! Что происходит?

Обернувшись, я увидела на пороге гостиной мать. Ее лицо без всяких следов косметики перекосилось от страха.

— С кем ты сейчас разговаривала? Я услышала голос, подумала, здесь кто-то есть.

— Разговаривала! Вот с кем! — Я ткнула пальцем в газету, однако из-за кофе, залившего маленькую заметку, разобрать, что в ней написано, было нелегко.

Ничего не говоря, мать зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Не обращая на нее внимания, я резко дернула застежку своей сумки, лежавшей на стуле.

— Мне надо позвонить!

Я вытащила записную книжку; на пол вывалились скомканная бумажная салфетка, которой я вытирала нос, и грязный носовой платок. Мать впилась в меня взглядом, и я махнула на нее рукой:

— Что ты уставилась?! Иди отсюда!

— На работу опоздаешь.

— Не сгорит моя работа. Шеф вчера на целый час позже пришел, и ничего. Позавчера одна секретарша опоздала. Все делают, как им удобно. А я чем хуже? Почему я должна за всех отдуваться? Сколько я уже тебя кормлю?! Сил моих больше нет!

— Значит, это я во всем виновата? — запинаясь, проговорила мать, с беспокойством глядя на меня.

— Ни в чем ты не виновата. Просто я хорошая дочь.

— Да, — еле слышно промямлила мать. Она не хотела уходить, но моя мрачная физиономия все-таки заставила ее удалиться.

Я покопалась в записной книжке, нашла телефон сестры Юрико. Мы с ней не общались много лет, но я вдруг почувствовала, что обязательно должна позвонить ей, услышать ее голос. Медленно набирая номер, я пыталась сообразить, зачем она мне понадобилась. Я была как будто не в себе.

— Алло? Кто это? — послышалось из трубки. Голос был неприятный — мрачный и настороженный.

Без церемоний я сразу перешла к делу:

— Это я. Кадзуэ Сато. Я слышала, Юрико убили?

— Угу. — Голос ее звучал подавленно, но в то же время я уловила в нем и что-то вроде облегчения.

— Как же так?

Из трубки донеслись странные звуки. Низкое гудение на одной ноте, будто на холостом ходу работал мотоцикл. Сестра Юрико смеялась. Я слышала смех успокоения, смех радости от того, что она в конце концов освободилась от Юрико. У меня было такое же ощущение. Первая красавица в школе, во всем была выше меня — и превратилась в шлюху, покушавшуюся на мою территорию. Теперь мы были свободны от нее, и в то же время что-то нас к ней привязывало.

— Ну и что смешного? — с упреком проговорила сестра Юрико.

— Да ничего.

Что за странный вопрос? Я и не собиралась смеяться. У нее явно не все дома.

Я задала свой вопрос:

— Ты, конечно, переживаешь?

— Вовсе нет.

— Хотя верно. Ведь вы не ладили, как я помню. Мало кому приходило в голову, что вы сестры. Но я сразу поняла.

— Хватит об этом, — оборвала меня сестра Юрико. — Ты чем сейчас занимаешься?

— А ты угадай, — предложила я с вызовом, пожимая плечами.

— Слышала, тебя взяли в строительную компанию…

— Удивишься, небось, если скажу, что мы с твоей сестрой — по одной части?

На том конце повисло молчание. Там анализировали поступившую информацию. Я знала: она мне завидует. В душе она восхищалась сестрой, хотела быть такой же, но у нее ничего не получалось. Но я-то — совсем другое дело.

— Что же, теперь и мне надо быть осторожней.

Съела? Нечем крыть? Я быстро положила трубку и задумалась: от чего все-таки мы с ней освободились? После освобождения ждет другое испытание. Жизнь. Надо, чтобы меня тоже убили. Как Юрико. Может, так лучше. Потому что я тоже чудовище. И устала жить.

К вечеру дождь не кончился. Взяв зонтик, я вышла под прохудившееся небо и стала бродить по окрестностям в надежде встретить Чжана. Остановилась перед домом, где он живет: свет в его окне не горел. Наверное, еще никто не пришел. Я уже собралась было домой, как вдруг увидела Чэня И, который направлялся как раз ко мне. Несмотря на прохладу, принесенную дождем, он вышагивал в белой майке, шортах и пляжных сандалиях. Я пошла ему навстречу.

— Добрый вечер!

Заметив меня, Чэнь И остановился. Глазки за стеклами очков забегали, словно перед ними возникло нечто такое, чего им совсем не хотелось видеть.

— Мне нужен Чжан. Он дома?

— Скорее всего, нет. Он сменил работу, теперь его ни днем, ни вечером не бывает. Не знаю, когда вернется.

— Можно, я его дома подожду?

— Нет! — Чэнь И затряс головой. — Там сейчас другие… Нельзя!

Похоже, ему было стыдно, что пришлось трахаться со мной на виду у всех.

— Я хочу посмотреть.

Я сделала шаг к лестнице, но Чэнь И быстро остановил меня:

— Я сам посмотрю, а ты жди здесь.

— Если он дома, скажи, что я на крыше.

Не обращая внимания на подозрительно косившегося на меня Чэня И, я начала подниматься но ступенькам. Вся лестница между четвертым этажом и крышей была засыпана мусором — обрывки бумаги и газет на английском языке, пластиковые бутылки, бутылки из-под вина и сакэ, коробки от компакт-дисков, рваные простыни, презервативы размножались, как живые. Я перешагивала со ступеньки на ступеньку, распихивая все это богатство носком мокрой туфли, и, миновав квартиру Чжана, через открытую дверь вышла на крышу. Под дождем мок матрас, напомнивший мне мертвеца. Он не помещался на лестничной площадке, и часть торчала наружу. Тот самый, что бросил парень с языковых курсов. На нем, опустив голову, сидел Чжан в нестираной майке и джинсах. Давно нестриженный — волосы на ушах, зарос щетиной. Полная гармония с наваленным вокруг мусором. Я вдруг вспомнила побитые дождем цветы в мамашином саду. Дождь кончится — и они опять поднимут голову.

— Что ты здесь делаешь?

— Ого! Это ты? — Чжан удивленно уставился на меня. Я заметила, как на его шее блеснула золотая цепочка.

— Это Юрико цепочка?

— А-а… эта? — Он коснулся цепочки, будто вспомнив о ее существовании. — Значит, ее звали Юрико?

— Да. Моя знакомая. Она всегда одевалась как я. Один в один.

— Ну одевалась и одевалась, — отвечал Чжан, поигрывая цепочкой. На краю матраса расплылось мокрое пятно — натекла вода с моего зонтика, но Чжану было все равно.

— Ведь это ты убил Юрико, да?

— Да. Она меня попросила, вот я и убил. Получилось, как с моей сестрой. Я тебе сказал, что она упала в море и утонула. Это неправда. Я ее убил. В контейнере по пути в Японию мы каждую ночь занимались сексом. Такая скотская жизнь была ей противна, и она стала просить, чтобы я ее убил. Плакала. Я много раз говорил ей: «Ничего страшного. Будем как муж и жена», — но убедить так и не сумел. И столкнул ее в море. Волны уносили ее все дальше, она махала рукой, прощаясь со мной. И улыбалась. Сестра была рада, что расстается с такой жизнью. Чтобы приехать в Японию, мы залезли в долги. Идиоты! И теперь, если женщина просит убить ее, я убиваю. Если человек не может разобраться со своей жизнью, я делаю это за него. Ну а ты что думаешь?

На лице Чжана, едва различимом во мраке, мелькнула улыбка. Ветер крепчал, заливая наши лица дождем. Я отвернулась, пытаясь укрыться, а Чжан только поморщился. На лбу у него блестели дождевые капли.

— Я пока не хочу умирать. Может, потом, когда-нибудь…

Чжан схватил меня за ногу обеими руками.

— Какая же ты тощая! Как скелет. Почему? Может, ты больная? Вот моя сестра и Юрико, они нормальные, а с тобой что происходит?

— Я — больная? Но мне не хочется умирать.

— Есть люди, которые уже одной ногой в могиле, хотя сами этого не знают, а бывают и такие, кто здоров как бык, но все равно выбирают смерть. Согласна?

На меня вдруг навалилась тоска. Почему с Чжаном мне так одиноко и невесело? Я присела на грязный, насквозь промокший матрас. Чжан обхватил меня за плечи и прижал к себе. От него пахло потом и нестираной одеждой, но мне было все равно.

— Пожалей меня. Пожалуйста.

Я опустила голову на грудь Чжана, перебирая пальцами поблескивавшую у него на шее цепочку.

— Ладно. А ты пожалей меня.

Так мы держались друг за друга, нашептывая:

— Пожалей меня, пожалей меня.

9

[Месяц][день]

Сибуя:? Араи, 10 000 иен

Сибуя: иностранец, 3000 иен

Чжан — лгун, на котором клейма негде ставить. Редкая сволочь. Да еще и убийца в придачу. Я стояла в магазине у стойки кассы, чтобы заплатить за банку пива, пачку сушеного кальмара и пузырек таблеток «джимнемы», и думала о Чжане.

— Эй! — Кто-то постучал мне по спине.

Тут только я заметила, что протиснулась к стойке без очереди. Это меня не смутило, и я сказала кассирше:

— Дайте мне еще одэн. С рыбой, дайконом и конняку.[51] И побольше бульона.

Человек у меня за спиной недовольно хмыкнул, но девчонка на кассе — я часто заглядывала в этот магазин, и она знала меня в лицо, — ни на кого не обращая внимания, подошла к баку из нержавейки, в котором подогревался одэн, и принесла, что я просила. Две молодухи, стоявшие за мной, что-то пропищали насчет «некоторых, что норовят без очереди пролезть», но я так на них зыркнула, что они сразу сбледнули с лица. В последнее время я чуть что — прямо в глаза смотрю. И на работе, и дома. Я — чудовище. Совершенно особое существо. И если кому-то это не нравится, пусть попробует стать такой, как я.

Выйдя из магазина, я отхлебнула бульона. Теплая жидкость полилась в горло — я знала, что от нее сжимается желудок. Пусть будет еще меньше. Показалась электричка из Сибуя. Вытянув шею, я наблюдала, как она подходит к станции Синсэн. Может, Чжан на ней приехал?

Прошло больше полугода с дождливого вечера, когда мы обнимались на крыше. Сейчас январь. Зима в этом году, слава богу, мягкая, жить можно. На станции я всегда осматриваюсь, не появится ли Чжан. Только раз, с улицы сквозь ограду, я заметила на платформе человека, похожего на него, но только похожего. Мы не виделись с того самого вечера. Ну и замечательно! Он для меня ничего не значит. Я буду заниматься, чем занимаюсь, а он — сам по себе, пусть забудет про то, что убил Юрико, и живет как хочет.

В тот вечер на нас с Чжаном напала сентиментальность. И тем не менее, услышав его речи, я не удержалась и прыснула.

— Мне понравилась та проститутка… Ну… которая Юрико.

— Ой, уморил, честное слово! Как так может быть? Вы только-только встретились. И потом, она же шлюха. Клейма негде ставить. Да она тебе и не поверила. Юрико мужиков терпеть не могла.

Я рассмеялась, а Чжан схватил меня за горло, будто хотел задушить.

— Что смешного? Хочешь, и тебя придушу, сука?

В его зрачках оранжево блеснул отсвет лампочки, висевшей над лестничной площадкой. Мне показалось, в них живет какое-то жуткое существо, от которого мороз по коже дерет. Испугавшись, я оторвала от себя руки Чжана и вскочила. На лицо упали капли дождя. Я подняла руку, чтобы вытереться, и поняла, что это не вода, а слюна. Слюна Чжана. Сперма, слюна… От мужиков женщина получает только отходы жизнедеятельности. Чжан махнул рукой: вали, мол, отсюда! Уговаривать меня было не надо.

Скользя по мокрым ступенькам и пиная ногами напитавшийся влагой мусор, я быстро слетела вниз. Что такое было в Чжане, от чего мне хотелось убежать? Я сама не знала. Внизу в дверях я столкнулась с влетевшим в подъезд человеком, мокрым от дождя и пота. Дух от него шел специфический. Мокрая майка прилипла к тонкому и гибкому телу. Это был Дракон. Я поправила парик и поздоровалась:

— Привет!

Дракон лишь остро сверкнул глазками и ничего не ответил.

— Чжан на крыше. Знаешь, почему он там сидит? Прячется.

Я хотела сказать ему, что Чжан убил Юрико, но ответ Дракона был совершенно неожиданным:

— От нас прячется, сволочь. Кинул нас на деньга. Мы ему сказали, чтобы не показывался, пока не вернет.

Дракон был готов целовать Чжана в задницу, когда с Чэнем И трахал меня. Но в тот вечер его было не узнать — злой, заносчивый…

Я поджала губы:

— Ты знаешь, он убил проститутку? В Синдзюку.

— Проститутку? Пусть убивает, кого хочет. Подумаешь, сокровище! Здесь этого добра навалом. А вот деньги — совсем другое дело. — Дракон затряс клеенчатым зонтиком, разбрасывая брызги во все стороны. — Ты как считаешь?

Я кивнула. Конечно, деньги дороже жизни. Но если я умру, деньги потеряют всякий смысл. Все достанется матери и сестре. Черт! Что делать? До чего же я докатилась — в гаком простом деле разобраться не могу.

Дракон презрительно хихикнул:

— И ты веришь этому козлу? Да он трепло последнее. Ему ни один человек не верит.

— А кому можно верить? Все врут.

— Не-е… он рекордсмен по этой части. Прикидывается, что поехал подзаработать — мол, я такой работник… прямо лучше не бывает, а на самом деле замочил своего деда, старшего брата и парня, который собирался жениться на его сестре, и пришлось ему из родной деревни сматываться. Говорят, когда они приехали в Гуанчжоу, он сделал из сестры проститутку, сам связался с местными бандитами, с наркотой. А для маскировки всем врал, что был на содержании у дочки какого-то чина из правительства. Трюкач! Разводила! В Китае его полиция засекла, вот он и сбежал в Японию.

— Он мне сказал, что сестру свою убил.

У Дракона от удивления округлились глаза, в них мелькнули искорки веселья.

— Что ж, выходит, этот козел тоже иногда правду говорит. Запросто могло такое быть. То же самое рассказывал один парень, который плыл вместе с ними в Японию. Когда сестра упала в воду, Чжан притворился, что хочет ее вытащить, а на самом деле оттолкнул подальше. Парень сам видел. Он в любом случае преступник, твой Чжан. Уже край, как он нас достал.

Дракон стал подниматься но лестнице. На спине, обтянутой мокрой майкой, бугрились мышцы.

— Эй, Дракон!

Он обернулся.

— Может, поиграем, а?

Дракон чуть ли не с отвращением оглядел меня с ног до головы.

— Не получится. Подкоплю деньжат, найду себе девчонку получше.

— Ну и скотина же ты! Раньше ведь нравилось.

Я схватила зонтик, оставленный Драконом в проходе, и метнула в него, но снаряд не долетел до цели и упал на лестницу. Дракон визгливо хохотнул и поскакал вверх по ступенькам.

Скотина! Сволочь! Я бросала ему вслед самые грязные слова, которые до сих пор никогда не срывались у меня с языка. Чтоб они все сдохли! Гады! Я вспомнила их запакощенное логово. Я же сказала себе, что больше там моей ноги не будет. Чего тогда приставала к Дракону? Дала слабину, потому что Чжан обнял меня на крыше? Или права Юрико: мы, проститутки, открываем в мужиках что-то такое?.. В Чжане, например, я открыла слабость, в Драконе — злобу. Я так разозлилась на себя, что оторвала крышку почтового ящика на двери квартиры 404.

Как там Чжан, интересно? Я думала о нем, направляясь к своему Дзидзо с пластиковым пакетом из магазина в руке. Я должна была встретиться там с Араи, с которым виделась в последний раз очень давно — целых четыре месяца назад. И Ёсидзаки, и Араи несколько раз приглашали меня поужинать, но в последнее время мое общение с ними ограничивалось номером в гостинице. Сначала два раза в месяц, потом один раз, а сейчас в лучшем случае раз в несколько месяцев. Значит, нужно сдирать с них побольше.

В переулке, где стоял Дзидзо, я увидела круглую спину Араи. На нем был все тот же поношенный серый плащ — он его носил и в прошлом, и в позапрошлом году, через плечо перекинута черная сумка из кожзама, из которой, как обычно, торчал какой-то журнал. Все — как два года назад. Только правое плечо опустилось еще больше, да волосы побелели и поредели.

— Араи-сан, вы уже здесь? Пораньше пришли?

Услышав мой громкий голос, Араи нахмурился и поднес палец к губам. Вокруг никого не было. Чего он так переживает? Стыдно ему, что ли, со мной? Араи ничего не сказал, только повернулся и зашагал к лав-отелю, где мы с ним встречались. Это самое дешевое место в Маруяма-тё, всего три тысячи. Мурлыча что-то себе под нос, я последовала за ним, соблюдая дистанцию. Настроение было хорошее — Араи наконец объявился снова, и теперь все будет как прежде, когда вечерами в Сибуя мне казалось, что все принадлежит мне. Да, я последняя уличная шлюха, но умирать пока не собираюсь. Не хочу такого конца, как у Юрико.

В номере отеля я открыла горячую воду в ванной и огляделась — что можно отсюда прихватить? Запасной рулон туалетной бумаги. Еще может пригодиться поясок от юката.[52] Презерватив на тумбочке у изголовья оказался почему-то всего один, хотя полагается пара. Я пожаловалась администратору по телефону, тут же принесли недостающий. Один я оставила Араи, другой запихала в сумочку.

— Араи-сан! Пива хотите?

Я открыла пакет с провизией и выставила на ободранный столик банку пива и закуску. Одэн ему я предлагать не стала. Это мой ужин.

— Господи! Неужели ты любишь одэн с бульоном?! — проговорил Араи. Он явно был не в духе.

Бог знает сколько не виделись, и вот пожалуйста! Ему что, больше сказать нечего? Я промолчала. Бульон из одэна — диетический продукт. Каждому известно. Заполняет желудок, и больше есть не хочется. Как мужики таких простых вещей не понимают? Я допила бульон. Араи с досадой посмотрел на меня и оглянулся на ванную. Поначалу он очень стеснялся, понятное дело — провинциал, префектура Тояма, фармацевтическая фирма… Потом все изменилось. Когда он перестал стесняться? Погрузившись в мысли, я рассеянно смотрела перед собой.

— Сегодня мы с тобой — последний раз.

Эти слова застали меня врасплох. Я изумленно уставилась на него, и он тут же отвел глаза.

— Почему?

— Потому что в этом году мне на пенсию.

— Меня, значит, тоже в отставку?

Я не выдержала и расхохоталась.

Что же получается? Фирма и проститутка проходят у него по одной категории. Значит, и днем, и вечером я на службе? Или наоборот — проститутка с утра до ночи?

— Нет, я не это имею в виду. Просто теперь придется дома сидеть, трудно будет выбраться. И потом, тебе больше не надо будет слушать мое нытье.

— Картина ясная, — оборвала его я, протягивая руку. — Тогда, Араи-сан, выдайте мне что положено.

В расстроенных чувствах Араи подошел к вешалке и достал из поношенного пиджака тонюсенький бумажник. Я знала, что у него там только две десятки. Пятнадцать тысяч полагалось мне, три — за гостиницу. Оставалось две тысячи, вся его наличность. Больше, чем нужно, он с собой не носил. И Ёсидзаки тоже.

Араи протянул мне две десятки:

— Вот, пятнадцать тысяч. Пятерка сдачи.

— Мало.

— То есть как? — изумился он. — Всегда столько было.

— Это моя зарплата. А полагается еще за работу в вечернее время.

Ничего не говоря, Араи смотрел на мою протянутую ладонь. Наконец поднял на меня глаза, полные злости:

— Ты же шлюха! Прав таких не имеешь!

— Я не простая шлюха. Я еще и сотрудница фирмы.

— Знаю, знаю. Ты меня достала этой своей фирмой. Удивляюсь, как там тебя терпят. В нашей фирме такую, как ты, и дня бы не продержали. Сразу раз! — и до свидания. Отцвел цветочек. Что было — то прошло. Да ты еще и с закидонами. И чем дальше, тем больше. Ложусь с тобой и спрашиваю себя: «Зачем?» Ведь противно же. Но стоит тебе позвонить, сразу какая-то жалость появляется. И я иду.

— Вот оно, значит, как? Тогда это я забираю, и еще сто тысяч можешь перевести на мой счет.

— Ну-ка отдай! Ты, сука!

Араи попытался вырвать у меня деньги. Я зажимала бумажки в кулаке. Если он их отнимет, я не я буду. Он вдруг ударил меня по голове, сбил парик.

— Ты что делаешь?!

— Это ты что делаешь?! — Тяжело дыша, он швырнул мне одну десятитысячную бумажку — Подавись! Я ухожу.

Араи торопливо натянул пиджак, схватил плащ, перебросил через плечо сумку.

— А за номер кто платить будет? — крикнула я ему в спину. — И еще семьсот иен за пиво и закуску.

— Уговорила! — Араи вытащил из кармана мелочь и швырнул на стол несколько монет по сто и пятьдесят иен. — И не звони мне больше. На тебя смотреть противно.

Нет, вы только послушайте! Кто бы говорил! А кто все время норовил меня пальцем завести? Кто заставлял позировать и скакал вокруг с поляроидом? Кто приставал со своим садо-мазо, кто связывал? Кто заставлял сосать до посинения и никак не мог кончить? Кого приходилось вылизывать, чтобы у него хоть что-то получилось? Расслаблялся со мной по полной программе — и где благодарность?

Араи открыл дверь и зло бросил:

— Я бы на твоем месте поостерегся.

— Это что значит?

— За тобой смерть ходит.

Он захлопнул дверь, и я осталась одна. Хорошо еще, пиво не открыла!

Меня больше оскорбило, что он поставил меня на одну доску с фирмой, чем его скотское отношение. Если мужика отправляют на пенсию — значит, пора и с проститутками завязывать? Я вспомнила, как тетка на Гиндзе пыталась прочитать мне нотацию на эту тему. Ну и хрен с ними со всеми! Я сунула пиво и кальмар в пакет и завернула кран в ванной.

У Дзидзо маячила какая-то фигура. Я подумала, не вернулся ли Араи, но этот человек был выше ростом и носил джинсы. Чжан! Он удивленно посмотрел на меня, и его лицо расплылось в улыбке.

— Как дела? Вид у тебя ничего.

— Правда? — Я широко распахнула полы плаща. Как бы его зацепить? — Как хорошо, что я тебя встретила.

— Чего это?

Чжан мягко провел рукой по моей щеке. Я задрожала всем телом. «Пожалей меня!» Словно вернулся тот дождливый вечер. Нет! Я больше не повторю этих слов. Я ненавижу мужиков, ненавижу! Но люблю секс.

— Хочу сделать маленький бизнес. Что скажешь? Много не прошу.

— Три тысячи?

И мы пошли. Я записываю в дневник всех клиентов, обычно отмечая знаком вопроса тех, с кем, скорее всего, больше ничего не будет. Всякую гниль. В этот раз вопросительный знак заслужил Араи.

Мы шли по переулкам, взявшись за руки. Мимо парня из ресторанчика, который плеснул на меня водой. Мимо хозяина винной лавки, куда я принесла пивные бутылки, а он меня послал: «Сейчас никто бутылки не сдает». Мимо мерзкой продавщицы из магазина; я у нее каждый день что-нибудь покупаю, а она никогда слова не скажет, как немая. Мимо бродяг, которые светят фонариками и ржут как лошади, когда я занимаюсь с кем-нибудь на пустыре. Хочется всем им крикнуть: «Эй вы! Смотрите! Я не дешевая давалка. Вот, человек, дожидался меня у Дзидзо. Порядочный, добрый. И я ему нужна, он меня хочет. Я — королева секса».

— Мы с тобой прямо как влюбленные, — радостно сказала я Чжану.

Мы — вместе. Я работаю в строительной корпорации G., мою статью напечатали в газете и присудили премию. Я — заместитель заведующего отделом. Разве я могу молчать о таких вещах? Клиенты должны об этом знать. А если не говорить, они будут смотреть на меня как на дуру. У меня комплекс — будто мне чего-то не хватает как женщине. Поэтому хотелось выделиться, добиться внимания мужиков, чтобы они оценили меня, признали. Вот где собака зарыта. И я заслуживаю это, ведь я на самом деле такая милая, славная…

— Что ты все время бормочешь? — Чжан пристально посмотрел на меня с каким-то загадочным прищуром.

— Это я про себя. А что, вслух получилось? — обескураженно спросила я, но Чжан только качнул лысеющей головой.

— У тебя все в порядке? С головой, я имею в виду?

Что за вопрос? Разумеется, в порядке. Всем бы такую голову! Утром я просыпаюсь, как положено, сажусь в электричку, потом пересаживаюсь на метро, доезжаю до нашей могучей фирмы, отрабатываю положенное, а вечером я уже проститутка и нарасхват у мужиков.

Я вдруг вспомнила, как поссорилась с Араи, и застыла на месте. И днем, и вечером я служащая фирмы. Или все-таки проститутка? Так кто же на самом деле? Может, у статуи Дзидзо и есть мой офис? А Леди Мальборо, выходит, была там до меня управляющей? Я расхохоталась.

— Чего это ты?

Чжан обернулся и растерянно посмотрел на меня. Тут только я заметила, что мы стоим перед его домом. Положив руки на бедра, я встала в позу и объявила:

— В этот раз групповухи не будет.

— Не беспокойся. Никто больше тебя не хочет, — сообщил Чжан. — Кроме меня.

— Значит, я тебе нравлюсь?

Я чуть не подскочила от последних слов Чжана. Ну скажи! Скажи! Скажи, что нравлюсь! Скажи: милая, хорошая! Но Чжан только копался в карманах и молчал.

— Куда пойдем? На крышу?

На крыше холод, наверное. Я подняла голову. Надо мной было ночное небо, огороженное со всех сторон домами. Ничего! Если Чжан пожалеет меня, плевать на холод. И вдруг я засомневалась. А что такое «пожалеет»? Что это, собственно говоря, значит? Что мне дадут много денег? Однако у Чжана их нет. Он и за три тысячи торгуется как на рынке. Чувства? Но я их боюсь. Проститутка — это работа, а профессионал должен относиться к своей работе как к любимому занятию. Иначе толку не будет. То есть получается, что проститутка — что-то вроде служащего…

— Ты меня слышишь?

Чжан прошел мимо дома, где его квартира, и остановился у соседнего мрачного здания, очень странного. В цокольном этаже располагалась пивнушка; из окошек, уткнувшихся в заасфальтированную улочку, струился оранжевый свет. В пивнушке прямо у наших ног сидели люди, выпивали. Всего в доме три этажа, но по высоте он от силы тянул на два. Окна пивнушки в цоколе были чуть ли не на уровне земли, и сразу над ними начинался первый этаж. Доносившиеся из заведения шум и возня совершенно не вязались с запущенными, нежилыми верхними этажами. Жутковатая картина, скажу я вам. Я не раз бывала у Чжана, но никогда не замечала этого убогого здания, торчавшего тут же, под самым носом.

— Этот дом… он давно здесь?

Чжан озадаченно взглянул на меня и ткнул пальцем вверх:

— Все время здесь стоял. Вон моя квартира. Окна как раз на этот дом смотрят.

Я подняла голову — на четвертом этаже, как два глаза, выделялись два окна. Одно — темное, во втором мертвенно-бледным светом сияла люминесцентная лампа.

— Как раз напротив.

— Точно. Все прекрасно видно — есть там кто или нет. Ихний домоуправ иногда дает мне ключ от одной квартиры.

— То есть живи я в этом доме, ты бы все обо мне знал?

— Если бы захотел — конечно.

«А что? Хорошая мысль!» — с воодушевлением подумала я.

Чжан растерянно опустил голову. Остановившись перед дверью с табличкой 103, он порылся в карманах и достал ключ. В соседней квартире было темно, похоже, она стояла без жильцов. На втором этаже, судя по всему, свободных квартир тоже хватало. На замызганной оштукатуренной стене рядом с тремя сломанными почтовыми ящиками был приколот лист бумаги с надписью «Грин-Вилла». На бетонном полу валялись использованные презервативы и бумажные салфетки. Я содрогнулась. Но не от холода. От этого свинства, напомнившего мне грязь на лестничной клетке в доме, где жил Чжан, и загаженный туалет в его логове. Мне не надо на это смотреть. Не надо туда идти. Не надо, не надо…

— Я не должна… Зачем я это делаю? — непроизвольно вырвалось у меня.

— Разве есть на свете такое, чего ты не должна делать? Сомневаюсь, — отозвался Чжан, отворяя дверь.

Я заглянула внутрь. Из квартиры несло вонью, как из стариковского рта. Смердело откуда-то из темноты и необъятной пустоты. Лучше на улице, чем в такой вонище. Тем временем Чжан, оставив меня в дверях, первым вошел в квартиру. Мне показалось — по-хозяйски. Наверное, не раз приводил сюда женщин. «Ну ничего! Уж как-нибудь не хуже будем», — подумала я, быстро сбрасывая туфли, которые разлетелись в разные стороны.

— Света нет. Осторожно, — послышался из глубины голос Чжана.

Я человек воспитанный — перебарывая себя, с трудом нашарила разбросанные лодочки и ровно поставила их на бетонный пол. Пыль под ногами ощущалась даже сквозь чулки. Чжан уже устраивался на татами в глубине комнаты.

— Я ничего не вижу. Мне страшно, — слащаво пропищала я в надежде, что Чжан протянет мне руку. Но он и не подумал.

Я на ощупь стала продвигаться дальше. Квартира была пустая, без мебели, так что удариться я не боялась. Не обо что. Глаза привыкли быстро, тем более что из окна в кухне снаружи проникал какой-то свет. Комната оказалась крошечная — метров десять, не больше. В ней маячила фигура Чжана, сидевшего скрестив ноги.

Он протянул мне руку:

— Давай сюда! Раздевайся!

Дрожа от холода, я сняла плащ, потом голубой костюм, трусы и лифчик. А Чжан так и сидел, не снимая куртки. Я легла навзничь на холодный пол. Чжан, склонившись, посмотрел на меня.

— Ты ничего не забыла?

— Что? — Я так замерзла, что зубы стучали.

— Чего ты раздеваешься, если тебе еще деньги не дали? Ты же проститутка! Я тебя купил, и ты должна сначала получить деньги.

— Ну давай!

Он разложил на мне три тысячные бумажки. Одну — на грудь, вторую — на живот, третью — между ног. Жалкие три тысячи. Меня так и подмывало крикнуть: «Мало! Еще, еще!» Хотя Чжану я дала бы и бесплатно. Просто хотелось нормального секса. Чтобы обнял, приласкал. Ну, как у влюбленных или любовников.

Чжан словно прочитал мои мысли:

— Тебе три тысячи — красная цена. Ну и что ты думаешь? Нужны они тебе? Нет? Тогда ты не проститутка, а обыкновенная баба. Но я с обыкновенными не сплю, мне так неинтересно. Поэтому решай, кто ты. Проститутка за три тысячи или нормальная баба. Но такая мне не нужна.

Я собрала с себя деньги, зажала в руке. «Тебе красная цена — три тысячи». И все равно мне хотелось, чтобы Чжан занялся мною.

Тррр! — молния на его джинсах разъехалась; в полумраке было видно, что он уже готов приступить к делу. Его член оказался у меня во рту, Чжан наяривал вовсю, пришпоривая себя резкими толчками, и громко пыхтел.

— Я иначе не могу. Мне обязательно надо заплатить. Хоть три тысячи.

Чжан вставил. Он так и не снял куртку, и я ощущала странное тепло только там внизу, между ног. Непередаваемое ощущение! Кожа его куртки холодила тело, шов на джинсах натирал мне бедро.

— Почему тебе нравится с проститутками? Потому что твоя любимая сестра тоже была шлюхой?

— Не угадала. — Запыхавшийся Чжан тряхнул головой. — Наоборот. Я люблю проституток, вот и сестричку сделал проституткой. Я хотел спать не просто с сестрой, а с сестрой-проституткой. В мире нет ничего запретного. Но людям обманутым этого не понять.

Чжан резко хохотнул и задвигался на мне. Я потянулась к нему за поцелуем, но он отвернулся, нарочно избегая моих губ. Мы соединились только нижними частями, которые двигались равномерно, методично, как механизмы. Это и есть настоящий секс? Внутри расплывалась пустота, от которой того и гляди сойдешь с ума. Ведь прежде он был добрый, нежный. Я испытала с ним такое!.. Что же произошло сегодня? Чжан смеялся, задыхался от возбуждения. Сейчас он совершенно один. И это секс.

— Старая шлюха открывает в мужике что-то такое… Пустоту.

Голос Юрико. Вот она! Сидит рядом, слева. Длинный, до пояса, шиньон, голубые тени на веках, кроваво-красные губы. Тот же блядский прикид, что и на мне.

Юрико нежно провела тонкими пальцами по моему левому бедру:

— Давай, давай! Я помогу. Тебе надо кончить.

Мягкие гладкие пальцы забегали по бедру.

— Спасибо тебе. Какая ты добрая! Прости, что издевалась над тобой в школе.

— Да что ты! Уж над кем больше всех издевались — это над тобой. Как ты этого не понимала? Своих слабых мест не замечаешь, — сочувственно проговорила Юрико.

— А если бы замечала, жила бы в свое удовольствие?

— Скорее всего.

Чжан долбил меня все сильнее. Навалился всей тяжестью, стиснул так, что я еле дышала. На человека, которого он придавил своей тушей, ему наплевать. Почти все мои клиенты такие. Чем я занималась все это время? Как я не видела, что никто со мной не считается? Оказывается, мне красная цена — три тысячи. Да не может быть! В фирме мне платят десять миллионов в год.

— Есть мужики, которым я и без груди хороша. Вот и пойми их.

Знакомый голос. Удивленная, я повернулась вправо и увидела Леди Мальборо. Черный лифчик с подложенной в одну чашечку тряпкой вместо груди просвечивал сквозь тонкий нейлоновый джемпер. Леди Мальборо провела мне рукой по правому бедру. Рука у нее была сухая, грубая и сильная. Вспомнилось, как я лежала под Чэнем И, а Дракон и Чжан гладили мои ляжки, один — справа, другой — слева.

— Ни о чем не думай. Ты слишком много думаешь. Прислушайся к себе, расслабься, получи удовольствие, — смеялась Леди Мальборо. — Я тебе свое место у Дзидзо уступила, думала, ты лучше справишься.

— Нечего врать! — упрекнула ее Юрико. — Ты прекрасно знала, что будет с Кадзуэ.

— Ну-у…

Они заспорили, не обращая на нас с Чжаном никакого внимания, но их руки, не останавливаясь, продолжали ласкать мои бедра. На Чжана накатило — он громко зарычал, готовый извергнуться в любую секунду. Вот бы мне вместе с ним!

— Ваше недомыслие ранит мое сердце.

Это была та сумасшедшая, с Библией. Во что теперь верить?

В смятении я крикнула в окружавшую нас со всех сторон темноту:

— Помогите!

В тот же миг Чжан кончил и, тяжело дыша, слез с меня. Юрико и Леди Мальборо тут же исчезли, я осталась лежать на татами, голая.

— Ты опять сама с собой разговариваешь.

Чжан, не спрашивая разрешения, достал из моей сумки пачку бумажных салфеток и обтерся, даже не предложив мне. Повертел головой, пока его взгляд не остановился на смятой десятитысячной купюре, которую я получила от Араи.

— Нечего пялиться. Это мое.

— Твое, твое, — рассмеялся Чжан, закрывая сумку. — Я у проституток никогда не краду.

Вот трепло! Ведь только что говорил, что в мире не существует ничего запретного. Вдруг стало холодно, я быстро начала одеваться. По комнате скользнул пучок света от фар проехавшей за окнами машины, на миг обнажив покрытые пятнами стены и порванные фусума.[53] Как я, человек с хорошим воспитанием и образованием, очутилась в этой дыре? Я склонила голову набок.

Отворив окно на кухне, Чжан выбросил на улицу использованный презерватив и обернулся:

— Встретимся здесь еще.

Сейчас я сижу дома и пишу про все в тетрадке. Думаю, скоро мой дневник закончится. Это дневник проститутки, но какая проститутка без клиентов? А их с каждым днем все меньше. Все это для тебя, Кидзима. И пожалуйста, не отсылай мне эти тетрадки обратно, как ты поступил в школе с моими письмами. Потому что я — и в этих тетрадках тоже.

Часть последняя

Шум водопада вдалеке

Ну что ж, эта длинная и скучная история приближается к концу. Потерпите еще немного, пока я не подведу под ней черту.

Перед вами прошла трагическая жизнь Юрико, моей младшей сестры, чья красота поражала всех, кто с ней сталкивался. Женская школа Q. — рассадник элиты, символизирующий классовое общество, прочно укоренившееся в Японии. Сенсационные события, происшедшие с Кадзуэ Сато, с которой мы учились в одном классе. Взлет и падение Мицуру и Такаси Кидзимы, чьи судьбы переплелись в этой школе. Эта чужеродная скотина Чжан, приехавший в Японию, чтобы странным образом сойтись и с Юрико, и с Кадзуэ. Я рассказала все, что знаю, открыла всем оказавшиеся у меня записи, дневники и письма. Весь этот долгий рассказ — для того, чтобы вы хоть немного поняли, что к чему. Но при этом с самого начала меня мучила одна мысль — почему я хочу, чтобы вы поняли? И что именно? На эти вопросы у меня нет ответа.

Думаете, после смерти Юрико и Кадзуэ я пыталась противостоять пересудам и оскорблениям, которые распространяла пресса? Ничего подобного. Во мне никогда не было доброты и тяги к справедливости, без которых в таком деле ничего не добьешься. Тогда почему я все это рассказываю? Сама не знаю.

Могу лишь предположить, что и Юрико, и Кадзуэ, и Мицуру, и Такаси с Чжаном — это как бы часть меня самой. Быть может, я существую, сохраняюсь в этом мире как дух, воплощающий в себе всех этих людей, как некая сущность, что носится в воздухе и рассказывает их истории. Если так, найдутся люди, которые скажут: «Черный дух». И они будут правы. Дух, да будет вам известно, имеет темное обличье. Его лик искажен сквернословием и яростью, раскрашен в цвет ненависти, испятнан злобой. Вот за счет чего он выживает. Как укрывшийся в тени потемневший снег, который никогда не тает. Вдруг я и есть этот никому не видимый черный слежавшийся снег, покоящийся на самом дне в душах Юрико, Кадзуэ, Мицуру, Чжана? Наверное, это слишком сложно, метафор многовато, но я не знаю, как сказать иначе. Я живой человек, из плоти и крови, самый заурядный, каких много, — предвзятый, нетерпимый, завистливый.

Я жила в тени Юрико — постоянно сравнивала себя с ней, завидовала и злилась. Я не успела как следует насладиться своей победой — ведь я пробилась в школу Q., как пришлось хлебнуть прелестей школьной жизни полной чашей. Девчонки из моего класса были красивее меня, с богатыми родителями. Я психовала, видя себя в нескладехе Кадзуэ, и завидовала Мицуру — вот бы мне так учиться, как она. Окончив университет, я выбрала для себя совсем другую жизнь, не такую, как у Юрико, которая начала с модели, а кончила проституткой.

Стала жить незаметно, не привлекая чужого внимания. В моем случае это означает, что я так и не познаю мужчин и до самого конца останусь девственницей.

Вечная девственница. Вы понимаете, что это такое? Звучит красиво, вопросов нет, но на самом деле все совсем не так. Кадзуэ очень метко написала об этом в своем дневнике: упустить момент, когда можно властвовать над мужчиной. Для женщины единственный способ прибрать мир к рукам — секс. Именно к такой мысли склонялась Кадзуэ, и мне все больше кажется, что, может, так оно и есть. Меня посещает неожиданная мысль. Предположим, некий мужчина входит в меня (хотя само такое предположение вызывает душевный трепет) и извергается внутри моей плоти. Наверное, это приносит удовлетворение, будто соединяешься с целым миром. Но это минутное ощущение обманчиво. Оно возникает из веры в то, что единственная возможность для женщины овладеть миром — сделаться проституткой, как Кадзуэ. Уверовавшие в это совершают большую ошибку.

Я сказала, что предпочла жить незаметно. Если честно, это не совсем так. Просто мне хотелось, чтобы меня не сравнивали с Юрико. Я уступала ей при любом раскладе, поэтому и решила выйти из игры. На меня давила мысль, что я — это как бы Юрико, вывернутая наизнанку, я живу ее изнаночной жизнью. «Изнаночники» очень чувствительно реагируют на тень, отбрасываемую теми, кто живет, купаясь в солнечном свете. Эти «светлые личности» скрывают от других свои черные мысли. Они не вызывают у меня сочувствия, я воспринимаю обостренно эти мысли именно потому, что нахожусь на «изнаночной» стороне. Скорее даже можно сказать, что я жила, питаясь мрачными тенями от живущих под солнцем.

История проститутки, которую поведала Кадзуэ в своем дневнике, настолько печальна, что дает мне новые силы, чтобы жить. Я серьезно. Чем печальнее звучит ее рассказ, тем больше злости и возмущения она во мне вызывает. Ее неудачи и поражения придают мне силы. Понимаете? В этом смысле дневник Юрико не дал мне ничего. Все-таки в Юрико чувствовалась настоящая сила, твердость воли. Она не вызывала у меня одну только ненависть. И я никак не могла ей противостоять.

Я стала рабыней Юрико. Всю жизнь следовала за ней, как тень. Показания Чжана не стали для меня неожиданностью и ничего для меня не стоят. Потому что он совершеннейшая скотина, и у него нет ни сантиметра тени. Оказывается, скоты тоже имеют место под солнцем.

С дневником Кадзуэ другая история. Это дикое одиночество. Прочитав его до конца, я почувствовала, что во мне что-то изменилось. Такого раньше со мной не бывало. Я сама не заметила, как из глаз полились слезы. Мне стало ее жалко. Даже мне! Я не могла сдержаться, думая, как одиноко и тяжко было бедняжке, тем более с ее-то внешностью — уродина почище Невероятного Халка! Стук ее пустого одинокого сердца отдавался у меня в груди, парализовал, лишая дара речи. Не знаю, что такое экстаз, но, мне кажется, именно его я и испытывала.

Две большие тетради в кожаных обложках — коричневая и черная, исписанные аккуратным почерком Кадзуэ, который я помню со школы. С дурацкой педантичностью она записывала, сколько получено с каждого клиента. Кадзуэ была настолько пунктуальна и честна, что не допускала мысли о том, что какую-то встречу можно пропустить. Отличница, мечтавшая, чтобы ее хвалили за успехи; девчонка, хотевшая, чтобы все знали, что она из хорошей семьи; стремившаяся достичь верхов офис-леди. До верхов ей не хватило всего ничего, и теперь, сама того не желая, Кадзуэ на страницах дневника открывала передо мной душу.

«Мы одинаковые — и ты, и я. И Кадзуэ тоже. Нам всем промыли мозги. Интересно, как мы выглядим со стороны».

Неожиданно в памяти всплыли эти слова Мицуру. Захотелось закричать: «Нет, не так! Неправда!» Неужели ты не понимаешь?! «Здесь ненависть и хаос». Вот что сказал Юрио, коснувшись этих тетрадей. Сейчас я думаю так же, и иного не может быть. Я питаюсь тем, что есть только в других людях, ненавистью и хаосом, которые их окружают. И я не похожа на Кадзуэ. Я другая! Я не гротескное чудовище!

Я сбросила со стола ее тетрадки и, пытаясь успокоиться, тронула кольцо, которое носила на левой руке. Да, то самое, над которым смеялась Мицуру. В нем источник всех моих чувств. Что? Да, я сама себе противоречу. Издеваюсь над сложившимся в женской школе Q. классовым мирком, и в то же время он мне нравится. Считаете, я непоследовательная? Но ведь противоречия, в той или иной мере, сопровождают жизнь каждого человека.

— Что-то случилось, тетя?

Сидевший рядом Юрио почувствовал, что я вся дрожу, и обнял меня. Какой чуткий мальчик! Его молодые сильные руки лежали на моих плечах. Я кожей ощущала их тепло. Интересно, секс тоже дает такие ощущения? Я с трепетом прижалась мокрой щекой к руке Юрио.

— Тетя, ты плачешь? — тревожно спросил он. — В этих тетрадках что-то нехорошее?

Я торопливо отстранилась от рук племянника.

— Они грустные. Там есть немного и о твоей матери. Но я не хочу говорить об этом.

— Потому что там ненависть и хаос, да? Но что именно? Расскажи. Я хочу знать. Хочу знать все, что там написано.

Зачем ему это? Я заглянула в его прекрасные глаза. Они у него редкие — карие с зелеными искорками. Как чистые прозрачные роднички, не отражающие ничего. И все же Юрио — такой же, как я. Ведь и он очень чувствителен к мрачным теням, которые отбрасывают другие люди. Разве нет? Если бы он мог различать темные стороны человеческой натуры и оборачивать это качество себе в радость, я непременно рассказала бы ему обо всем. Сердце бешено колотилось в груди — так я перенасытилась всей этой историей. Хотелось отравить Юрико и Кадзуэ словесным ядом, влить эту отраву в уши Юрио, чтобы он рос дальше, зная правду. Я хочу, чтобы мои гены остались при мне. Желание такое же, как родить ребенка. Если бы напоить этим ядом моего замечательного мальчика, может, он станет таким же, как я?

— В дневнике Кадзуэ — отчаянная борьба. Борьба отдельной личности с остальным миром. Кадзуэ ее проиграла, осталась одна и погибла, с неутоленной жаждой человеческой доброты. Печальная история, согласись.

Лицо Юрио исказилось:

— И с матерью случилось то же самое?

— Да, ты прав. Вот какая женщина тебя родила.

Я солгала. Юрико была совсем не то, что Кадзуэ. С самого начала она не верила остальному миру, вернее, другим людям.

Опустив глаза, Юрио снял руки с моих плеч, сложил перед собой ладони, будто в молитве.

— Твоя мать была слабым, никчемным человеком.

— Это ужасно! Я мог бы ей помочь, будь я рядом.

— Каким образом?

Этого не смог бы сделать никто, думала я. Ты еще ребенок и не понимаешь. Мне хотелось развеять иллюзии Юрио, но он стоял на своем:

— Не знаю, что бы я сделал, но вдруг мне все-таки удалось бы как-то помочь ей. Жил бы с ней, чтоб ей не было так одиноко. Заводил бы музыку, сочинил что-нибудь красивое. Может, со мной она была бы счастливее. Хоть немного.

Лицо Юрио светилось от мысли, что он все так здорово рассудил. Чудесный мальчик! Добрый, нежный. Конечно, у него еще детские представления, но все равно он прелесть. Может быть, таков и есть настоящий мужчина? Раньше я никогда не чувствовала ничего подобного. Любовь! Это невозможно! «Юрио — твой племянник!» Ну и что? Демоны и ангелы бились за мою душу.

— Ты прав, Юрио. Твоя тетя проявила слабость. Но почему Юрико не взяла тебя к себе? Не могу понять.

— А я был так силен, что не нуждался в матери.

— Так слабая я или нет?

Юрио провел руками по моим плечам и спине, словно хотел понять, как я сложена. Я затрепетала от его прикосновений. Со мной никогда не было ничего подобного. Меня оценивал другой человек. Нет, не оценивал. Испытывал.

— Тетя, я думаю, ты не слабая. Ты бедная.

— Бедная, говоришь? Убогая. Точно, убогая.

— Нет. У тебя сердце высохло. Очень жалко. Другая тетя тоже так говорила, помнишь? Еще не поздно. Я тоже так считаю.

А я думала, он во время нашего разговора с Мицуру слушал в наушниках рэп. Но у Юрио замечательный слух, он ловил тогда каждое ее слово. Меня разобрала досада — я поняла, что Мицуру и Юрио заодно.

— А ты сильный, Юрио?

— Сильный. Я всегда был один.

— Но ведь и я тоже.

— Да? — Юрио наклонил голову набок. — А мне кажется, ты зависишь от матери.

Неужели это зависимость — жить в тени Юрико? Конечно же, это слабость и убогость. Потрясенная, я смотрела на пухлые губы Юрио. Ну скажи еще что-нибудь! Объясни, научи! Направляй меня!

— Между прочим, тетя, а когда будет компьютер? С компьютером я тебе повеселее жизнь устрою.

— Но у меня нет денег.

Юрио сделал непонимающее лицо и глубоко задумался, глядя в пространство невидящими глазами. Милый мальчик!

— Ты ничего не накопила?

— Есть тысяч триста, но это на черный день.

— Телефон!

Юрио вдруг повернулся к аппарату. И в тот же миг раздался звонок. Я знала, что у племянника замечательная интуиция. С тревожным предчувствием я сняла трубку.

— Алло! Это говорят из «Мидзосадзаи». Только что скончался ваш дедушка. Мы можем рассказать о его последних минутах…

— Нет, не надо.

Муниципальный дом престарелых. Деду был девяносто один год. Какой смысл знать о его последних минутах? Старик совсем выжил из ума, из его памяти как бы стерлись лет пятьдесят — шестьдесят, и он вернулся во времена, когда был помоложе. Помешанный на бонсае аферист забыл о самоубийстве дочери, не знал, что убили его внучку. Впал в детство. Выбрал же время умереть! Мы как раз говорили о деньгах. Теперь триста тысяч, что я накопила, уйдут на похороны. И еще того хуже, скоро, наверное, придется съезжать с муниципальной квартиры. Договор-то на деда! Все уйдет на похороны. На сто восемьдесят тысяч в месяц, что я получаю в управлении, надо подыскивать другое жилье, переехать и еще компьютер купить.

— Юрио, умер дедушка. Мы не можем купить компьютер. Плюс мы должны будем освободить квартиру. Может, Джонсон тебе купит?

— Почему ты не пойдешь и не заработаешь?

— Как? Где я заработаю?

— На улице. Как мать.

Что он говорит?! Я шлепнула Юрио по щеке. Легонько, конечно. Ладонь лишь скользнула по тонкой коже щеки, под которой был ряд ровных красивых зубов. Я трепетала от его молодости. Ничего не сказав, Юрио прижал руку к щеке и опустил глаза. Какая холодная красота! Копия Юрико. Любовь переполняла мое сердце, в глубине которого билась мысль: «Хочу денег!» Нет, не денег, а компьютер. Компьютер хочет Юрио, а я хочу его. Хочу жить с ним. Потому что в этом счастье.

В своем дневнике Юрико писала о проституции. Наверное, вы уже забыли, так что я процитирую.

«Я думаю, многие женщины хотели бы сделаться проститутками. Одни считают себя дорогим товаром и не прочь продать его, пока он в цене. Другие физически желают удостовериться, что такое занятие, как секс, не имеет никакого смысла. Некоторые слишком принижают себя, считают жалкими и никчемными и стремятся самоутвердиться, обслуживая мужчин. Встречаются и буйные личности, одержимые пухом саморазрушения. И наконец, просто добренькие. Но я не отношусь ни к одному из этих типов».

И дальше она рассказывает, что сделалась проституткой, потому что развратна и похотлива от природы.

Если бы меня угораздило стать проституткой, причина была бы совсем другая. Я не то, что Юрико, — секс не люблю. И мужчин тоже. Они подлые, у них все грубое — и лица, и тела, и мысли. Эгоисты до мозга костей, добивающиеся своего любыми средствами, даже если это причиняет боль другим. Такие «мелочи» их не волнуют. Главное для них — фасад, а что скрывается за ним — не важно. Скажете, я преувеличиваю? Не думаю. Практически все мужчины, с кем мне приходилось встречаться за сорок лет жизни, такие. Дед был довольно занятный человек, однако совсем не красавец. Такаси Кидзима красив, но с кривой душой, весь какой-то перекрученный.

Однако нашлось и исключение. Юрио. Красота и чистое сердце. Не думаю, что где-нибудь отыщется парень, который сравнится с ним. Мысль о том, что он вырастет и станет таким же, как все эти уроды, вызывала у меня зубовный скрежет. А став проституткой, я смогу защитить Юрио, не дав ему превратиться в безобразного, грубого мужлана. И мы будем и дальше счастливо жить вдвоем. Как вам такой вариант? Единственный и неповторимый. Правда, оригинально? Хотя, конечно, имеется серьезный аргумент против того, чтобы в сорок лет начать торговать собой. Велика опасность налететь на выродка типа Чжана, любителя проституток, которому человека убить — что высморкаться. Мне вдруг стало страшно.

— Юрио! — (Скорее почувствовав, чем услышав мой голос, племянник снял наушники и повернулся ко мне.) — Вот ты сказал, чтобы тетя пошла на улицу и зарабатывала там деньги. Ты и вправду так думаешь? Получается, ты согласен, что Юрико… нет, твоя мать была проституткой, раз такое советуешь? Значит, пусть твоя тетя встречается с такими, как Чжан? Пусть ее убивают? Ты же знаешь, как это опасно. Неужели тебе безразлично?

Глаза Юрио покраснели, тут же налились слезами.

— Я вовсе так не думаю. Мне очень жалко таких женщин. Я, конечно, с ними дела не имел, но могу представить, какая это гадость — продавать себя мужчинам. Я им так сочувствую!

— Но если так, зачем же ты тетю хочешь в проститутки определить?

Юрио закрыл лицо красивыми руками.

— Прости меня, пожалуйста. Я… я обиделся, как ты говорила… равнодушно. Сама ничего не делаешь, а мать осуждаешь… как будто она последняя… И к Кадзуэ полное равнодушие. А она ведь была твоя подруга. Ты вроде как презираешь проституток, а я наоборот. Я считаю, они великие люди. Но это я так просто… ты не принимай близко к сердцу.

— Чем же это они великие?

— Они глубоко связаны с жизнью.

— А я не связана?! Послушай! Хожу на работу в муниципальное управление. Знал бы ты, какие там вредные, противные начальники. И вообще, всяких полно. Это тебе мелко?

— Мелко. Еще глубже должно быть. — Юрио резко вздернул голову. — Нет у тебя денег — сам на улицу пойду. Я должен. Я хоть и слепой, но за себя постоять умею, и, потом, я молодой, на меня цена выше, чем на тебя. А ты будешь приводить клиентов, смотреть, чтобы заплатили, не обманули.

От этих слов у меня внутри все перевернулось:

— Нет! На улицу пойду я! А ты будешь договариваться, защищать меня.

Так возник этот симбиоз — немолодая проститутка и семнадцатилетний незрячий сводник. К моему удовольствию, у нас с Юрио не было никакого опыта в таких делах. Почему, к удовольствию? Потому что тогда во мне проснулась авантюристическая жилка — ради Юрио я была готова броситься в неизведанную жизнь вниз головой.

Через неделю после смерти деда мы с Юрио отправились в Маруяма-тё. Взявшись за руки, подошли к Дзидзо. Перед статуей, мирно стоявшей в темном углу, лежали ядовито-яркие цветы — алый георгин и желтая хризантема. Я вся напряглась и бросила злой взгляд на цветы, приняв их за души Кадзуэ и Юрико. Конкурентки все-таки.

Не выпускавший мою руку Юрио повел носом и прошептал:

— Тетя, здесь стояла мать? Странная у нас судьба. Она хоть и умерла, но как бы определила нашу дорогу.

Я кивнула, но как-то неопределенно, уклончиво. Признаться в этом было нелегко, но Юрио сказал правду — именно так и случилось. Юрико все время опережала меня. Незаметно вышла вперед и Кадзуэ. Обе они переплыли море, кишевшее опасными типами. Да, и достигли того берега. Но я не поплыву туда. Уверена. Потому что у меня есть Юрио.

— Тетя! Клиент!

Озаренный своим удивительным чутьем, Юрио стукнул меня по плечу. Со стороны Сибуя к нам приближался человек лет тридцати. В костюме, судя по виду — служащий. Он посмотрел на нас будто бы с интересом и перевел взгляд с меня на Юрио, сраженный его красотой.

Набравшись смелости, я проговорила сдавленным голосом:

— Не хотите развлечься?

Человек изумленно попятился — я бы даже сказала, отпрянул.

Юрио тут же добавил:

— Мы недорого берем. Ну как?

Ни слова не говоря, человек со всех ног бросился наутек. Вздохнув, я посмотрела на Юрио. Он тоже выглядел разочарованным и вертел в руках наушники, как оберег. Оказывается, не так-то это просто. Теперь мне было понятно, почему так нервничала Кадзуэ. Прошло какое-то время, и в переулке появился еще один кандидат — тип средних лет. Кругленький, с короткой стрижкой. Похож на повара. В белой рубашке и куртке.

— Извините, — нерешительно окликнула его я. — Развлечься не хотите?

— Я такими делами не интересуюсь, — отмахнулся «повар».

Но я не отставала:

— Вы не так поняли. Мальчик… он просто со мной. Я себя предлагаю.

«Повар» внимательно посмотрел на меня:

— Ты же старуха! Я же сказал: не интересуюсь. Вот молоденькие, красивые — это по моей части. И потом, ты же худосочная. Ну что у тебя за коленки!

Он обвел пальцем в воздухе маленький кружочек. У них еще, видите ли, вкусы разные! Конечно, я это знала, но как же можно так обращаться с человеком? Как с вещью! Я обиженно отвернулась.

— Да погодите вы! Она же еще девственница. Как вам? — вдруг включился в разговор Юрио.

Но «повар» снова махнул рукой:

— Тоже не надо. Мне нужно, чтобы у нее не меньше трех мужиков было. Другие не годятся.

Второй кандидат удалился вслед за первым. Мы простояли у Дзидзо несколько часов, пока улицы окончательно не обезлюдели. Пришлось идти домой. На следующий день все повторилось. Через день — то же самое.

Прошла неделя. Вечером мы с Юрио снова дежурили у Дзидзо. Перед нами остановились две девчонки. Обе в темных костюмах, с папками в руках. Похожи на студенток, которые устраиваются на работу. На вид ничего особенного, простушки, каких много. Заметив Юрио, они страшно обрадовались — принялись подталкивать друг друга локтями и подскакивать на месте.

— Ого! Точно! Класс! Класс!

— Я же тебе говорила.

Что говорила? В чем дело? Я встревожилась и схватила Юрио за руку. Тот снял наушники и стал водить невидящими глазами в сгущавшемся мраке.

— Тетенька, а сколько стоит этот мальчик? — вдруг спросила одна студентка. Я потеряла дар речи. — Пятьдесят тысяч с двоих. Как? Мало?

— Нормально. — Юрио еле заметно кивнул.

Вот те на! Девчонки победно шлепнули друг друга по ладоням. Без церемоний схватили Юрио за руку и потянули за собой.

— Юрио! Куда ты?! — закричала я.

Студентка сунула мне в руку деньги. Пять аккуратно сложенных десяток. Совсем новеньких.

— Пятьдесят тысяч! Получите! Вперед платим. Берем вашего мальчика на пару часов.

Подхватив Юрио под руки, похитительницы увлекли его вверх по переулку, противно вереща:

— Как тебя зовут, пупсик? Юрио? Красавчик ты наш! Угу-гу!

Ровно через два часа они привели Юрио обратно. Волосы всклокочены, лицо раскраснелось. Видеть племянника таким было неприятно; не помня себя, я сердито посмотрела на него. Однако никто на меня не обращал внимания.

Девчонки, в чьих глазах еще светилась похоть, кричали:

— Мы еще придем. Вот только денег накопим. Жди нас, Юрио!

— Спасибо, Юрио! Ты прелесть!

Юрио попрощался, помахав рукой не в ту сторону, куда удалились студентки, и тяжело вздохнул у меня над ухом. Медленно прижал длинные руки к телу. На шее мальчика болтались забытые наушники.

— Юрио! Что они с тобой делали?

На вопрос я получила вопрос:

— Тетя, а я в самом деле красивый?

— Мм… ну, в общем, вполне. Красивый.

Я нарочно ответила холодно. Потому что мне было больно. Что-то очень важное оказалось запачкано грязью, проникшей извне.

Возбужденный Юрио продолжал:

— Очень добрые девчонки. И ласковые. Они говорили, что никогда раньше не видели таких красавцев. Знаешь, они меня всего облизали. Было так приятно… Значит, мать тоже доставляла такое удовольствие? В таком случае пусть я буду проституткой.

Спрятав влажные купюры (все это время я сжимала их в руке) в кошелек, я подтолкнула Юрио в спину:

— Пойдем домой.

Следующий вечер преподнес новый сюрприз. Появилась еще одна клиентка. Простоватая малосимпатичная офис-леди лет тридцати. Наряд еще тот — очки, белая блузка, юбка-клеш. Она с ходу сунула мне тридцатку и взяла Юрио за руку.

— Ты Юрио? Тогда пошли.

Юрио торопливо стянул с головы наушники и с тревогой в невидящих глазах обернулся ко мне. Офис-леди с каменным лицом — похоже, она очень нервничала — с силой потянула его за собой.

— Извините, я слепой. Не могли бы вы помедленнее?

Мягкий голос племянника подействовал на женщину успокаивающе, лицо ее разгладилось. Через несколько минут они исчезли за дверью лав-отеля выше по переулку. Я была вне себя. Все-таки я не автомат для продажи билетов. В этот момент как из-под земли возникла еще одна дама. Хорошо за тридцать, косметики на себя не пожалела.

— Ой! А где же мальчик? Как его?.. Юрио. Мне сказали, он все время здесь.

Уперев руки в бока, она в недоумении огляделась по сторонам.

— Кто сказал?

— Не важно. По радио объявляли. Сказали: в Маруяма-тё, у Дзидзо, стоит красивенький мальчик. Редкий экземпляр. Зовут Юрио. Слепой. И характер, и размер… ну, ты понимаешь?.. Высший сорт.

— Скоро вернется. А о цене у вас тоже объявляли? Полтинник. Деньги вперед.

Недовольно ворча, она достала из «вуитоновского» кошелька деньги. Я заломила побольше — уж больно мне эта клиентка не понравилась. Но ничего — заплатила, не рассыпалась. Неужели так охота потрахаться? А может, дело не в сексе, и все они хотят чего-то другого? Тогда чего? В чем «товарная ценность» Юрио? Непонятно. В тот вечер у Дзидзо появлялись не только женщины. Было и несколько мужиков, из тех, кого интересует однополая любовь. Благодаря Юрио за один вечер я легко собрала больше ста тысяч. Зачем мне дурацкое муниципальное управление с такими деньгами?

Так прошла неделя, и я заметила в Юрио невидимую перемену. Он начал в открытую меня игнорировать.

— Тетя! Надо скорее покупать компьютер. У нас уже столько набралось, что можно пять компьютеров купить. И надо пиццу на дом заказать.

— Юрио! Тебе не кажется, что тебя заносит?

— Женщины требуют. Надо учитывать их желания. Теперь все должно быть иначе. А ты застряла на одном месте. Нужно, тетя, смотреть в глаза реальности.

И вот я иду по Маруяма-тё. В длинном, до пояса, черном парике, на веках густые голубые тени, на губах алая помада. На Юрио небывалый спрос, он буквально нарасхват. Я привожу его в отель, куда укажут, сдаю с рук на руки — и свободна. Гуляю по улицам. Прохожу мимо гостиницы и вижу у входа мужчину средних лет. Он словно чего-то хочет. Волос на голове почти не осталось, зато на теле на первый взгляд их больше чем достаточно. Набравшись смелости, я окликнула его:

— Я девственница. На самом деле. Сорок лет и ни одного мужчины. Не хочешь попробовать?

Он посмотрел на меня мрачно и в то же время с откровенным любопытством. Потом вдруг посерьезнел — понял, что ли, по моим глазам, что я не шучу? Так я в первый раз в жизни переступила порог лав-отеля. Стоит ли говорить, как заколотилось мое сердце, когда я представила, что будет дальше. Но я справилась с собой. Я должна во что бы то ни стало изменить себя и преодолеть ненависть к Юрио, который стал посматривать на меня свысока. Я еле дышу под тяжестью навалившегося на меня клиента, принимаю его ласки, лишенные даже намека на нежность, и вот о чем думаю. Кадзуэ становилась все отвратительнее, выставляла себя на продажу и тем самым мстила самой себе и всему остальному миру. А сейчас я торгую собой по той же самой причине. Юрико не права. Женщина становится проституткой лишь по одной причине. Из ненависти к миру. Печально, конечно, но бывают моменты, когда мужчина невольно противопоставляет себя этому чувству, переживаемому женщиной. Неужели это случается только во время секса? Какие же тогда мы жалкие существа — и мужчины, и женщины. Я вывожу свою лодку в море ненависти, устремляя взгляд к тому берегу. Когда я доберусь до него? Впереди я слышу грохот. Что это? Большой водопад? Неужели путь в море ненависти лежит только через этот водопад? Ниагара? Игуасу? Виктория? Я дрожала от охватившего меня ужаса. Но если удастся спуститься, дальше дорога будет неожиданно легкой и приятной. Собственно, об этом и рассказывала Кадзуэ в своем дневнике. Итак, я отплываю, взвалив на плечи груз ненависти и хаоса. И я ничего не боюсь.

Кто это машет мне на том берегу? Это Юрико и Кадзуэ. Они восхищены моим мужеством. Скорее! Сюда! Я вспоминаю, что писала Кадзуэ, и мне хочется, чтобы он обнял меня.

— Прошу, пожалей меня!

— Хорошо. А ты — меня.

Я вглядываюсь в него. Чжан?

Примечания

1

«Сланцы Бёрджес» — одно из наиболее известных отложений останков ископаемых животных, относящееся к среднекембрийскому периоду (505–515 млн. лет назад). Открыто в 1909 г. палеонтологом Чарльзом Уолкоттом. Расположено на юго-западе Канады. (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

Тиба — одна из префектур Японии, граничит с Токио.

3

Токайдо — главный тракт, связывавший две столицы средневековой Японии — Токио и Киото.

4

«Золотая неделя» — период с 29 апреля по 5 мая, когда в Японии отмечается подряд несколько национальных праздников.

5

Ханаэ Мори (р. 1926) — одна из первых японских модельеров «высокой моды».

6

Натто — японский продукт, представляющий собой ферментированную массу из соевых бобов весьма специфического вкуса.

7

Тираси-дзуси — блюдо из вареного риса, посыпанного мелко нарезанными овощами, яйцами и кусочками рыбы.

8

110 — номер японской службы спасения.

9

Система школьного образования в Японии построена по схеме 6–3–3. Шестилетняя начальная школа и трехлетняя средняя школа первой ступени обязательны для посещения всеми детьми школьного возраста. Те, кто по окончании средней школы захочет продолжить образование в высших учебных заведениях, обязаны пройти дополнительно трехлетний курс обучения в школе высшей ступени.

10

Букв. «человек, живущий на зарплату» (от несущ. англ. salaryman) — социальная группа в Японии, представляющая «средний класс» и состоящая главным образом из работников промышленных, финансовых и торговых компаний.

11

Минато — один из центральных районов Токио.

12

Тодай — Токийский государственный университет, наиболее престижное высшее учебное заведение в Японии.

13

Бэнто — упакованный в коробку обед, который японцы обычно берут на работу или в школу.

14

NHK — ведущая теле- и радиовещательная компания Японии. Для пополнения своего бюджета собирает с владельцев телевизоров плату за просмотр своих каналов.

15

Соба — разновидность японской лапши. Обычно готовится из гречневой муки.

16

Одакю — железнодорожная ветка, связывающая Токио с городом Одавара.

17

Этим словом японцы со времен Средневековья, когда страна была изолирована от внешнего мира, обозначают пришельцев извне, иностранцев.

18

Район в центре Токио, где сосредоточены ночные клубы, бары и другие увеселительные заведения.

19

Нарита — токийский международный аэропорт.

20

В состав имени Юрико входит иероглиф «юри», что означает «лилия».

21

Дзидзо — в буддистской традиции покровитель детей и путников.

22

Учебный год в Японии начинается 1 апреля.

23

Японки нередко прибегают к различным ухищрениям, чтобы визуально увеличить глаза. Один из способов — создание еще одной складки над верхним веком, что достигается путем операции в косметической клинике. Примерно того же эффекта можно добиться с меньшими затратами, прибегнув к помощи специального клея и кусочка пластика.

24

Коракуэн — парк развлечений в Токио.

25

Рэйко Охара (1946–2009) — японская киноактриса.

26

Хирофуми Бамба (р. 1950) — популярный японский актер и певец.

27

Тосидзо Хидзиката (1835–1869) — воин и поэт, один из командиров самурайского ополчения, которое в период т. н. «реставрации Мэйдзи» (1868), восстановившей власть императора и открывшей дорогу к модернизации Японии, сражалось на стороне сёгуната (военного правительства). Погиб в бою.

28

Детективный телесериал (яп. Taiyo-ni hoero!), демонстрировавшийся по японскому телевидению на протяжении почти 14 лет — с июля 1972-го по ноябрь 1986 г. Всего вышло 718 серий.

29

Памятник на площади перед станцией Сибуя в Токио. Установлен в апреле 1934 г. в честь собаки Хатико (1923–1935), десять лет каждый день приходившей на вокзал встречать своего умершего хозяина. У японцев Хатико считается символом любви, беззаветной преданности.

30

«Желтая земля» (Huang tudi, 1984) — фильм китайского режиссера Чэня Кайгэ о жизни небольшой крестьянской общины. Относится к классике «новой волны» китайского кино.

31

Хакка — проживающая преимущественно на юго-востоке Китая многочисленная субэтническая группа. В КНР хакка считаются частью китайской (ханьской) народности, составляющей ок. 92 % населения страны. Тем не менее хакка имеют культурные, языковые и иные отличия от крупнейшей этнической группы Китая — ханьцев.

32

Дарума — традиционная японская кукла без рук и ног, олицетворяющая Бодхидхарму, индийского монаха, принесшего дзен-буддизм в Китай. По легенде, Бодхидхарма провел девять лет в неподвижной медитации в пещере. В результате столь продолжительного сидения у него атрофировались конечности.

33

Такаси Касивабара (р. 1977) — популярный японский киноактер и рок-музыкант.

34

Чжуцзян (Жемчужная) — река на юго-востоке Китая, третья по протяженности после Янцзы и Хуанхэ.

35

Вуйер Кайси (р. 1968) — уйгурский диссидент, один из инициаторов студенческих выступлений на площади Тяньаньмэнь в Пекине в 1989 г. После их подавления был вынужден покинуть Китай.

36

«Песенный конкурс красных и белых» («Кохаку ута гассэн») — популярная новогодняя передача, транслируемая телерадиовещательной корпорацией Эн-эйч-кей уже более 60 лет подряд. Впервые вышла в радиоэфир 31 декабря 1945 г.

37

Палата советников — верхняя палата парламента Японии.

38

На самом деле Хироси Отиай (р. 1946) — футболист, член национальной сборной Японии, выступал за нее в 1974–1979 гг.

39

«Липовитан-Д» — популярный в Японии тонизирующий энергетический напиток.

40

Синано-Оивакэ — железнодорожная станция в районе знаменитого японского курорта Каруидзава, префектура Нагано.

41

Урасима Таро — герой японской мифологии, который после совершенных подвигов вернулся в родную деревню и ничего не смог узнать. Встретившие его люди сказали, что он жил здесь семьсот лет назад.

42

«ап-ап» — популярный еженедельный женский журнал.

43

Норика Фудзивара (р. 1971) — японская фотомодель и киноактриса, обладательница титула «Мисс Япония».

44

Банкнота в десять тысяч иен (около ста долларов).

45

«Lexington Queen» — популярное увеселительное заведение в токийском районе Роппонги.

46

В японском прокате классический вестерн Джона Стёрджеса «Великолепная семерка» (1960), созданный по мотивам фильма Акиры Куросавы «Семь самураев» (1954), называется «Семеро в диком поле».

47

Тояма — префектура в центральной части главного японского острова Хонсю.

48

Наиболее демократичные блюда японской кухни, пользующиеся особой популярностью у простого народа. Одэн — сытное горячее блюдо, приготавливаемое на основе бульона, в котором с соевым соусом варятся яйца, дайкон, соевый творог, батат и др. ингредиенты. О-нигири — слепленные из вареного риса колобки, иногда с рыбной и другой начинкой.

49

Сётю — крепкий алкогольный напиток, получаемый путем дистилляции — в отличие от сакэ, в производстве которого используется метод сбраживания риса. Сырьем для сётю может быть не только рис, но и другие зерновые культуры, а также сахар, батат и т. д. Крепость сётю может достигать 45°.

50

«Бункамура» — развлекательный центр в токийском районе Сибуя.

51

Дайкон — большой и продолговатый белый зимний редис, используемый в азиатской кухне. Конняку — используемая в японской кулинарии паста или желе, получаемые из растения аморфофаллюс.

52

Юката — легкий хлопчатобумажный халат покроя кимоно. Его надевают летом во время отдыха, дома и на улице. Входит в комплект постельного белья, предоставляемого гостиницами.

53

Фусума — раздвижные перегородки в японском доме, обтянутые по реечному каркасу специальной бумагой.

Content

Нацуо Кирино
Гротеск

Часть 1 Схема воображаемых детей

1

2

3

4

Часть 2 Класс голосеменных

1

2

3

4

5

6

Часть 3 Шлюха от рождения (Дневник Юрико)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть 4 Мир без любви

1

2

3

Тропа, где цветут фиалки

4

Часть 5 Мои плохие дела (Показания Чжана)

1

2

3

Часть 6 Ферментация и разложение

1

2

3

Часть 7 Дзидзо — бог желания (Записки Кадзуэ)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть последняя Шум водопада вдалеке

Примечания