Татьяна Веденская

Пилюли от бабьей дури

Глава I

Впервые Светлана Дружинина обнаружила, что что-то изменилось, сидя на новеньком кухонном диване у себя дома, ночью, часа в два с четвертью. Была зима. Странным был сам факт, что взрослая замужняя женщина, мать двоих детей, обладательница двух дипломов о высшем образовании, сидит тут, на кухне, в два часа ночи, с ужасом прислушиваясь к самой себе. Что-то было не так. То ли мир изменился, то ли сама Светлана, но кухонное пространство вдруг сократилось почти вдвое и стало давить на Светлану так, что было почти физически больно. И мысль, вдруг появившаяся в ее голове, была такой пугающей, что Светлана немедленно встала и сделала вид, что ничего такого она не думала. «Нет-нет, что вы! Вам показалось. Конечно же, все хорошо. Все счастливы, а я… мне просто надо выспаться, и все пройдет», – решила она, встала с дивана и решительно направилась в коридор. Дом спал, поскрипывая изредка горячими батареями, и звук шагов разносился по всему пространству холла. Возле двери в супружескую спальню Светлана остановилась и в нерешительности помялась, пытаясь справиться с откуда-то взявшимся сопротивлением и иррациональным нежеланием идти дальше. Ей захотелось вернуться обратно на кухню и снова, обхватив двумя ладонями горячую кружку с чаем, сесть на диван.

– Бред какой-то, – пожала плечами она и открыла дверь. В комнате было тепло, даже жарко. Муж шумно спал, раскинув руки. Светлана тихонько разделась и аккуратно пролезла под одеяло, стараясь не потревожить его, но он все-таки открыл мутные со сна глаза и прищурился.

– Светка, ты чего не спишь?

– Сплю-сплю, – прошептала она.

– Ну, иди ко мне, – пробурчал он и притянул ее к себе. Она сразу согрелась, но так и не смогла уснуть. Она лежала, тихо глядя, как за окном идет снег.

Кухонный диван в квартире семьи Дружининых был куплен пару месяцев назад, когда супруги сделали ремонт на кухне. Мысль поставить диван вместо стульев пришла в голову мужу Константину, который вообще предпочитал любой другой мебели ту, на которой можно лежать или хотя бы полулежать. Он так заразительно описывал их диванно-кухонное будущее, что даже сомневающаяся в идее Светлана захотела присесть, раскинуться на диване, включить телевизор и полностью раствориться в предполагаемой атмосфере тишины и спокойствия.

Кухня у них в квартире была небольшая, и найти правильный диван оказалось не так легко. Нужен был экземпляр шириной не больше шестидесяти сантиметров, к тому же желательно, чтобы он мог еще и раскладываться в небольшое спальное место. При тесноте их густонаселенной квартиры было бы нелишним иметь запасное спальное место на всякий случай. Друзья приедут – можно будет оставить на ночь. Правда, хотя друзей у них хватало, Светлана с трудом могла припомнить случай, когда у них в доме кто-то оставался бы ночевать. Это было не такой уж хорошей идеей – остаться ночевать в доме, где, помимо хозяев, обитает парочка капризных детей и их деятельная бабушка, больше всего на свете беспокоящаяся о внуках.

Основная жизненная позиция бабушки, Ольги Ивановны Дружининой, состояла в том, что режим питания нарушать нельзя. Поэтому если бы вы, к примеру, остались ночевать в гостеприимной типовой трехкомнатной квартире семьи Дружининых, то с утра пораньше, эдак в шесть тридцать, к вам безо всякого зазрения совести прошаркала бы полноватая, одетая в байковый халат старушка и принялась бы стучать кастрюлями.

– Детям же нужно что-то покушать с утра перед школой, – пояснила бы она для вас. Она сказала бы это с плохо скрытым раздражением, потому что из-за вас, лежащего тут в трусах под одеялом, бедные деточки должны идти в школу голодными.

– Конечно-конечно! – сконфузитесь вы и в следующий раз крепко подумаете, лишать ли детей Дружининых куска хлеба или все-таки вызвать вечером такси. Или вообще воспользоваться услугой «Трезвый водитель», которая в последнее время становится все популярнее. Так что идея с совмещением кухни и гостевой комнаты в конечном итоге с треском провалилась, однако диван остался. Угловой, с трудом найденный, узкий, идеально вписывающийся в девятиметровую кухню диван. После ремонта он действительно оказался одним из самых успешных нововведений на кухне. Другие новшества, такие, как длинный гибкий кран-лейка с маленьким душем на конце, конвекторная микроволновка с грилем и кухонный комбайн с насадкой для нарезки оливье, остались без должного одобрения.

– Я, знаете ли, еще не дожила до такого маразма, чтобы мыться в кухонной раковине, – скривилась бабушка Дружинина, рассматривая лейку под дружное хихиканье детей.

Микроволновки бабушка Дружинина боялась, а на насадку плевала с высокой колокольни и резала оливье ручным методом, по старинке. А поскольку в доме Дружининых готовила в основном именно бабушка, ее голос имел решающее значение. Мнение Светланы, кстати, вообще нечасто учитывалось при семейном голосовании, так что и о диване муж спросил скорее из природной вежливости, чем реально интересуясь тем, что она думает. Диван встал на свое законное место, и вскоре оказалось, что место это – одно из самых востребованных в доме.

Утром на разных полюсах углового дивана, подальше друг от друга, размещались детки: десятилетняя Олеся и семнадцатилетний оболтус Кирюшка. Бабушка кормила их и отправляла в школу. Сразу после этого она демонстративно покидала кухню, чтобы дать возможность Константину оценить, насколько его жена Светлана не дотягивает до нее как до хозяйки. Светлана кормила Константина завтраком самостоятельно, но бабушка ревниво следила за тем, что и как подается ее любимому сыну Костику, и через несколько минут врывалась обратно в кухню.

– Кося, мальчик мой, но тебе же нельзя жареные яйца! Светочка, ты же знаешь, у него холестерин! – елейным тоном восклицала она, добиваясь очередного приступа глухого раздражения у Светланы и огорчения у Константина. Он любил яичницу, любил омлеты, а овсянку не любил, так что он доедал то, что приготовила Светлана, но с легким чувством вины перед своей мудрой и заботливой матерью.

– Когда-нибудь я просто выброшу твой завтрак из окна, чтобы только она была счастлива, – вздыхала Светлана, провожая мужа на работу. Он трудился в одной вполне устойчивой частной фирме по производству и продаже коробок, возглавлял отделение. Упаковывал народонаселение в четырехслойный картон.

– Когда-нибудь надо уже начинать питаться правильно, – отвечал он, похлопывая себя по округлому животу.

Если бабушке случалось услышать эти слова, настроение ее улучшалось на весь день вперед. Главной жизненной задачей, ради которой вот уже семнадцать лет жила, работала и дышала бабушка Дружинина, – это доказать своему сыну, что никакая Светлана не может заменить ее, мудрую и любящую мать, на семейном посту. И в этом она, кажется, вполне преуспела.

– Ольга Ивановна, если я начну кормить его правильно, он со мной разведется! – бессильно трепыхалась Светлана все эти годы, но в ответ на это бабушка Дружинина только улыбалась, включала телевизор, стоящий на холодильнике, уютно раскладывала на столе старенькое клетчатое детское одеяльце и принималась, сидя на диване, гладить белье под звуки одного из многочисленных сериалов.

– Но вы же устаете! Оставьте, я потом поглажу, – качала головой Светлана, но, конечно же, белье гладилось, дети встречались из школы, кормились обедами и ужинами только бабушкой.

– Да, я устаю. Но я знаю, как ты гладишь, Светочка, – выразительно поднимала глаза к небу Ольга Ивановна.

– Ну и как? Обычно. Беру утюг и…

– Давай не будем, – с терпеливым видом махала рукой бабуля.

Да уж, вырвать у нее из рук бразды правления семейным бытом было просто невозможно. Но, что там кривить душой, от бабули Дружининой было действительно много пользы. Светлана за все эти годы смирилась с язвительными намеками в свой адрес, а то, что бабушка действительно полностью вела хозяйство, буквально развязывая Светлане руки своей помощью, следовало ценить. Если бы не Ольга Ивановна, Светлана не могла бы, к примеру, работать. А это было важно – продолжать работать. Для того чтобы прокормить всю их большую и дружную семью, а также обуть, одеть и отправить на летний отдых, одной только зарплаты Константина было недостаточно. И хоть работа бухгалтером на несколько фирм была хороша тем, что протекала преимущественно на дому, а все же ездить по предприятиям, налоговым инспекциям и фондам Светлане приходилось немало. Практически каждый день. И без бабушки она бы просто разрывалась между потребностями семьи во внимании и потребностями семьи в финансовом обеспечении. Любовь любовью, а кушать деточки хотели всегда. Да и бабушка любила правильно питаться, как уже было сказано.

Еще Ольга Ивановна очень любила лечиться, у нее был целый график приема разных препаратов, который она вырабатывала годами, причем сама, без помощи, так сказать, официальной медицины. Первоначально, конечно, какие-то таблетки от давления ей прописал участковый врач. Однако сколько с тех пор воды утекло! С годами привычка лечиться укрепилась и разрослась настолько, что это стало несколько пугать близких.

– Ты не понимаешь? Это может быть опасно! – возмущался Константин, видя, как его мать занимается самолечением.

– Да? А врачи у нас ничего вообще не смыслят, – язвительно возражала она. – Да и с чего бы им смыслить, ты же сам знаешь, как у нас на врачей-то учат. Так, что они потом в бухгалтера идут.

– Мама, ты просто невыносима, – устало возмутился Константин. За долгие годы семейной жизни он уже утратил всякую надежду заставить мать погасить огонь войны между ней и Светланой. Да, когда-то Света окончила второй МОЛГМИ, вернее, сейчас уже РГМУ им. Пирогова. Но жизнь распорядилась иначе, пришлось переквалифицироваться… нет, не в управдомы, но близко – в бухгалтеры.

– Нет, а что я? – делала круглые глаза бабуля. – Я ничего. Просто…

– Всегда есть какое-то «просто», да? – вздохнул Константин.

– Просто… – осекалась она. – В самом деле, зачем учиться столько лет, чтобы потом чужие балансы сводить на нашей кухне за три копейки? – все-таки договаривала она. Такие разговоры происходили с определенной периодичностью. Не такие уж три копейки зарабатывала Светлана, и бабуля в этом случае явно использовала свою склочность как повод отвлечь внимание сына от ее таблеток.

Каждый день часам к восьми, покончив с ужином и освободив оккупированную в течение дня кухню, Ольга Ивановна отбывала в свою комнату, неся на подносе стакан чая, бутылку воды и горсть разноцветных таблеток. Она уходила с гордо поднятой головой, показывая, что ее личный семейный долг выполнен полностью в отличие от долгов, наделанных другими…

Вечером кухня трансформировалась в кабинет, и кухонный диван принадлежал целиком Светлане. Она раскладывала на столе свои бухгалтерские бумаги, открывала ноутбук и погружалась в четкую, структурированную рутину цифр и счетов. Она любила эти моменты. Одиночество – огромная проблема для человечества. Люди – существа социальные и, оставаясь один на один с собой, начинают метаться и скулить. Но для замужней женщины возможность остаться наедине с собственной персоной в большом дефиците. Что она может себе позволить? Одиночество под душем по утрам не считается, потому что кто-то обязательно будет долбиться в двери и требовать освободить помещение. В отдельных случаях родственники могут перейти к запрещенным приемам вытравливания человека из душа и выключить свет или горячую воду в стояке. Такое иногда делал сынок Кирюшка. Правда, в основном в отношении обожаемой сестры Олеси.

В общем, душ – это одиночество относительное. Что еще? Одиночество в общественном транспорте? Ха, как вы вообще себе это представляете? В нашем, московском транспорте, с нашим обществом! Может быть, дома, пока дети в школе? Да, иногда днем удавалось побыть в одиночестве, хотя чаще все-таки приходилось куда-то ехать, метаться, решать какие-то проблемы. В магазин сбегать, опять же. А кто побежит? Не муж же? И не бабуля, с ее-то гипертонией. Так что вечером, забравшись с ногами на диван и заперев за собой дверь в кухню, Светлана наслаждалась одиночеством на полную катушку. Раньше, когда дивана не было, Светлана не выдерживала долго на стульях: болела спина, затекала шея, и приходилось уходить к мужу, в спальню. Теперь же можно было хоть весь вечер торчать на кухне в свое удовольствие. Или даже всю ночь. Домашние в кухню заходили только если водички налить, в основном каждый занимался своими делами. Все члены большой и дружной семьи Дружининых просто мечтали хоть немного побыть в одиночестве.

Муж вечерами дремал в спальне под шелест программы «Время» и ее аналогов, дочь Олеся, одна или с какой-нибудь подругой, торчала в детской, самой большой комнате в доме, громко смеялась и включала периодически какую-то неразборчивую и странную музыку без мелодий и голосов – только какой-то стук и визги. Кирюшка допоздна болтался где-то, хотя считалось, что он вкалывает на подготовительных курсах в институте. Этим летом он должен был уже поступать, а как ему это удастся, Светлана, хоть убей, не понимала. Почти все вечера он проводил у друзей, особенно у своего лучшего друга Бени, зачастую пропуская занятия на курсах. Учился он сомнительно, но держался на уровне хорошиста (тройка по физкультуре не считается) благодаря светлой голове, как говорил его учитель математики.

– Такую бы голову да в хорошие руки! – шутливо восклицал он, когда Светлана приходила на родительские собрания.

О, родительские собрания, как много в этом звуке для сердца материнского слилось, как много в нем отозвалось – преимущественно непечатными выражениями. Сколько их было, этих собраний, в жизни Светланы, сколько их состоялось за те семнадцать лет, что она выполняла этот свой матерный… то есть материнский долг! Сначала в детском садике, потом в школе, а потом, когда Олеську тоже отдали в садик, собрания накрыли Светлану с головой. Два собрания в месяц, двадцать собраний в год.

Раз за разом одна и та же программа. На ежегодных сентябрьских – выступления заведующей или директора школы о том, как много было сделано и потрачено, и обещание сделать (и потратить) еще больше, на радость роно и Министерству образования. На классных – долгие перечисления оценок, комментарии по поводу успеваемости. Под конец собрания всегда выставлялся счет. За что? Ну, поскольку само образование у нас безвозмездное, то есть дармовое, счет выставлялся, к примеру, за подарки. Самим себе ко всяким праздникам, любимому директору и так далее. Забавно бывало слушать, как учитель просит собрать деньги на подарок учителям на День учителя. Но Светлана не возражала никогда и платила все исправно, в отличие от многих других родителей. И сидела, и внимательно слушала, особенно ту часть, что касалась ее собственных детей. Но если вы думаете, что Светлане это доставляло удовольствие, то вы ошибаетесь.

Когда говорили про Олеську, слушать было приятно или, по крайней мере, комфортно. Максимум проблем – случайный прогул раз в год и замечание, что «бесились» на перемене. Оценки в пределах нормы. По мнению Светы, по крайней мере. Что за проблема в четверках? Конечно, в классах были другие мамаши, не работающие, с горящими глазами, с амбициозными мечтами если уж не в отношении себя, то в отношении собственных детей. У таких детей были белоснежные блузки, причесанные и аккуратно заплетенные волосы, сияющие тетрадки и потухший, затравленный взгляд. Дети Светланы такого счастья не имели, так что про них можно было услышать разное.

Когда от доски неслось: «Дневник не был подписан за три недели!» или «Что же вы не следите за домашними заданиями?», Свете оставалось только вжать голову в плечи и пережить косые взоры образцово-показательных мамаш. «Ну что поделаешь, если родители работают», – тихо шептала иногда Светлана, но ее доводов не принимали. Ее и таких, как она, осуждали, осуждают и осуждать будут. Так что собрания Светлана не любила.

Собрания в классе у сына она просто терпеть не могла и всегда норовила спихнуть эту почетную миссию на мужа. Дело в том, что Кирюша характером пошел в отца, был вспыльчивым, принципиальным и ленивым. И все это одновременно. Однажды, когда Кирюша был классе в четвертом, Светлана обнаружила в дневнике сына забавную запись, сделанную размашистым почерком красной ручкой. «Отказался строиться!» – возмущенно написала учительница. Константин хохотал над этим комментарием в голос.

– Мой сын! Мой! Я тоже ненавижу строиться.

– Да? – пыталась остаться строгой Света. – Тогда ты на его собрания и ходи.

– С удовольствием, – ответил гордый отец.

Но он кривил душой. Был случай, когда Константин и Светлана даже тянули жребий, решая, кому выпадет эта радость. Теперь же, буквально через полгода, пытка школьной программой для старших классов должна была закончиться для всех. Кирюшка, а вместе с ним и все остальные его одноклассники (под вопросом был только двоечник Семенов), заканчивали одиннадцатый класс, шли на ЕГЭ. Это, кстати, был отдельный кошмар. Ввели этот чудесный экзамен совсем недавно, никто толком не знал, как его, собственно, сдавать и к чему готовить детей.

– Думаешь, это справедливо, что я опять должен вспоминать, что такое логарифмы? – вопрошал отец, когда Кирюшка требовал помощи. – Я это уже один раз все проходил, за что мне это опять?

– Но мама вообще не может даже сказать, что это! – возражал сын.

– Это странно, потому что твоя мать вообще-то бухгалтер. Разве они не должны проходить математику?

– Минуточку, – встревала Светлана. – С какого это перепугу это вообще моя проблема? У нас был уговор: на мне все поделки, рисунки, уроки труда и русский язык. Математика – твоя.

– Но логарифмы! – стонал муж и тут же набрасывался на сына: – А как ты в институте собираешься учиться? Я что, и там за тебя буду домашку делать?

– Зачем делать? – обижался тот. – Ты хотя бы просто объясни, как решать.

– Объясни, – недовольно чесал за ухом Константин. – Если бы я помнил.

– А другие родители, между прочим, детям репетиторов нанимают, – встревал сынок, даже не пытаясь скрыть недовольства. О, это в их доме вообще было притчей во языцех – «другие родители». По Кирюшиному мнению, «другие родители» – это такая большая группа невидимых и абстрактных лиц, которые делают для своих детей все так, как надо. В отличие от его собственных, доставшихся за какие-то, видимо, страшные грехи, родителей. Примеров «других родителей» у него было много, и на удивление эти примеры каждый раз трансформировались в соответствии с текущими Кирюшиными потребностями.

«Другие родители» нанимали репетиторов, не заставляли жить в одной комнате с вредной и вечно ябедничающей сестрой, отделиться от которой только поставленным поперек комнаты шкафом невозможно. «Другие родители» покупали новые кроссовки, невзирая на то, что и старые еще не сносились. «Другие родители» давали деньги на кино в любой момент и по первому требованию. «Другие родители» не требовали от ребенка поступления на бюджетное отделение, а спокойно и без претензий оплачивали обучение в престижных вузах.

Последнее замечание, если быть объективным, имело под собой реальные основания. Лучший друг Кирилла, большая для всех головная боль – Беня Орлович – одного с ним возраста, пола и мировоззрения, собирался учиться в МГУ, на платном, соответственно, отделении. О намерениях его родителей в лице матери и ее нового богатого мужа собственноручно намаслить и раскатать дорогу в светлое будущее для своего Бенечки было широко известно. И крыть в ответ на претензии собственного отпрыска было нечем. Было бы здорово просто пресечь эту неприятную и выставляющую родителей в невыгодном свете дружбу. Запретить в зародыше, еще в первом или втором классе, со словами «не водись с ним, он тебя плохому научит». Но – поздно. Теперь Беня уже не учился в одной школе с Кириллом, на два последних школьных года он был переведен в престижную частную школу, в тарифы которой условно входило зачисление в МГУ. Можно было надеяться, что это классовое неравенство вобьет какой-то клин в отношения мальчишек. Но… этому не суждено было сбыться.

Дело в том, что Дружинины и Орловичи вот уже много лет как дружили семьями. Дружба семьями – это вообще-то довольно-таки интересный феномен. Кто сказал, кто обещал, что четыре разных человека обязаны раз и навсегда пропитаться взаимной симпатией? И с чего друзья мужа должны обязательно понравиться жене? Не факт, верно? Так как же в здравом уме и твердой памяти можно предполагать, что жене понравится не только друг мужа, но и его жена? Уж она-то – жена мужнего друга – вообще не пойми кто, совершенно чужой человек. Как и муж подруги жены. Сложно все это.

Муж Константин Светину подругу Леру Орлович не любил никогда, но давно смирился с ней, как смиряются с неприятными соседями по даче, от которых все равно никак не избавиться. Он улыбался, поддерживал разговор и даже делал комплименты, так что Лера Орлович могла бы поклясться, что Светкин муженек (этот тюфячок) просто души в ней не чает.

Однако года два с половиной назад все изменилось, и делать комплименты стало сложнее. Дело в том, что Лера Орлович поменяла одного мужа на другого. Заменила, так сказать, старого на нового. В этом и была проблема. С ее старым мужем Михаилом Константин действительно любил дружить семьями. Да что там, с Мишкой они были знакомы сто лет, дружили еще до того, как оба «обженились», с институтских времен. С новым Орловичем – кажется, Георгием – он вообще и знаться не хотел.

Во-первых, Георгий не любил футбол и все остальные телевизионные виды спорта, благодаря которым большинство наших мужчин могут чувствовать себя в форме, не вставая с дивана и не вынимая из рук телевизионного пульта. Мишка с удовольствием мог проторчать у телевизора хоть три матча подряд, крича: «Давай, ты что, уснул!» и «твою мать, за такой футбол тебе надо ноги переломать». Мишка был свой, родной, простой и нормальный. Георгий же ездил на машине с шофером и считал, что в каждой квартире должна быть гостиная и столовая. Это, кстати, было «во-вторых».

Во-вторых, Георгий был богаче и значительнее успешнее Константина. Дружинины толкались впятером в трехкомнатной квартире в Чертанове. Орловичи втроем (если не считать домработницу, которая приходила три раза в неделю) занимали две квартиры: старую, еще Михаилом купленную двушку рядом с Дружиниными, в Чертанове, в которой сейчас обитал только Беня, и двухуровневую комфортабельную квартиру метров под сто пятьдесят в монолитной новостройке около «Кунцевской». Этот аргумент унижал достоинство Константина и окончательно отвращал его от дружбы с мужем-Орловичем.

– Ну о чем мне с ним говорить, с этим придурком! Тоже мне, сладкая парочка: Гера и Лера! Фу, мерзость! – возмущался Константин каждый раз, когда возникала необходимость ехать к Орловичам дружить. – Может, сказать ему о том, как нехорошо чужих жен уводить?

– Ее никто не уводил, ты знаешь, – каждый раз возмущалась Светлана.

Лерина семейная жизнь была запутанной до предела, но один факт был непреложным и легко доказуемым. Лера Орлович развелась со своим первым мужем чуть-чуть (месяца на три) раньше, чем Георгий был представлен широкой публике. Мало кто знал, что Лера потратила примерно пятилетку, чтобы увести Георгия из семьи. Но об этом – ни слова. Ш-ш-ш!

– Знаешь, баба не захочет, мужик не вскочит, – выдавал чудовищную грубость Константин, обижаясь за Михаила. По его мнению, сам Мишка был мужик хороший, правильный, но слишком мягкий, и эта вобла разодетая (Лера, то есть) этим воспользовалась, выперла Мишку, чтобы только окунуться в атмосферу роскоши и разврата, которую для нее организовал этот новый Орлович.

– Он не новый Орлович! – справедливости ради вставляла Светлана. – У него другая фамилия.

– Ага. Вот именно, – торжествовал Константин. – Какая?

– Откуда я знаю?

– Если бы твоя подруга поменяла фамилию, ты бы ее знала. А она – нет, не поменяла. Опять.

– И что?

– Нормальная женщина, выходя замуж, оставляет девичью фамилию, только если знает, что будет разводиться, – делал вывод Константин.

– Ну, поживем – увидим, – уходила от дальнейших пререканий Светлана, защищая подругу. Она всегда ее защищала. И, кстати, Света знала, что фамилию Лера Орлович не меняла и не поменяла бы никогда вовсе не из-за разводов. По другим причинам, о которых ни она, ни сама Лера старались не вспоминать.

Так уж сложилось, что их с Лерой Орлович связывало многое. Лера Орлович была для Светланы не просто подругой, а лучшей подругой вот уже кучу лет. Куча была такой большой, что если бы она была из снега, то вполне потянула бы на приличную лавину. И могла бы погрести под собой какой-нибудь малогабаритный альпийский горнолыжный отель. И все эти годы ей приходилось оправдываться за эту дружбу перед мужем.

– Если бы ей раньше подвернулся кто-то поинтереснее, она бы сбежала от Мишки еще до того, как Бенька в школу пошел, – фыркал муж. – Я никогда не мог понять, что между вами общего.

– Ну… многое, – пожимала плечами Света.

В действительности же муж был в чем-то прав. Лера и Света были такими разными, что, даже стоя рядом, предположим, на трамвайной остановке, они смотрелись бы очень странно. Собственно, этого бы никак не могло случиться. Лера уже много лет не пользовалась общественным транспортом, в то время как Света только им и пользовалась. Да и в остальном: невысокая, пухленькая (если не сказать грубее), вечно мечтающая похудеть Света с такими обычными карими глазами, шершавыми от таскания сумок ладонями, с обветренными губами и джинсами как минимум шесть дней в неделю. И Лера – высокая, худая даже по сравнению с Кейт Мосс, голубоглазая женщина с идеальной прической, на которую ушло явно не десять минут, одетая не просто красиво, а по последней моде, презирающая джинсы как явление и считающая, что их надо запретить законодательном. Что между ними общего? Ничего, даже тем общих для разговора, если поискать, найдешь две-три. Совершенно ничего, кроме… темного и весьма далекого прошлого. Когда Света и Лера познакомились, политическая карта мира была несколько другой, а кое-где даже все еще принимали в пионеры. Правда, шли туда уже с неохотой.

Светлану с Лерой связывал полный набор совместных студенческих воспоминаний, а также многочисленные пуды соли, слопанные вместе. Еще (забавный факт) они обе родились и провели детство на реке Волге. В любой день лета, с июня по август, они могли за считаные минуты добежать до берега и окунуться в одну и ту же тягучую прохладную воду, и удовольствие от этого было одинаковым, но происходило это в совершенно разных городах: Самаре и Твери. Велика река Волга! Они познакомились только в Москве, в студенческом общежитии второго МОЛГМИ.

Но особенно крепко их связала совместная беременность. Так уж вышло, что восемнадцать лет назад они обе обнаружили, что беременны, в одно и то же время, с разницей всего в два месяца. Так что в первые годы, еще в общаге, они вместе растили Беню и Кирилла. С тех самых пор каждый год семнадцатого января семейство Дружининых ездило на день рождения Бени, чтобы потом, двадцать пятого марта, принять Орловичей у себя в Чертанове.

– Может быть, хоть в этот раз поедешь сама? – взмолился Константин, когда услышал, что в этом году празднования будут проходить торжественно и парадно, в весьма фешенебельном ресторане на Садовом кольце.

– Нет, это невозможно, – помотала головой Света, лихорадочно соображая, что можно было бы надеть на такое пафосное мероприятие, чтобы не выглядеть позорно.

– Но почему? Этот новый Орлович… Я видеть его не могу. А там, наверное, припрутся его набитые купюрами друзья. – Тут Константин сделал пальцами обеих рук жест, ставший очень модным нынче и обозначающий кавычки. Конечно, откуда же у нового Орловича взяться настоящим, нормальным друзьям без кавычек? Если он даже футбол не смотрит.

– Припрутся, – согласилась жена. – Но я машину водить не умею, и что нам потом, домой на метро возвращаться?

– Я тебе оплачу такси! – щедро предложил муж.

– Ага, знаю я, как ты оплатишь. Когда я тебе озвучу сумму, ты скажешь, что за такие деньги ты меня самолично отвезешь на луну да там и оставишь, – хмыкнула Светлана. – Нет, так не пойдет. Все-таки Беньке восемнадцать лет. Совершеннолетие. Это лучший друг нашего сына. Мы их практически вырастили вместе.

– Это самый худший лучший друг, которого только можно представить для нашего сына, – устало продолжил ворчать Константин, но уже более мирно.

– Ты лучше скажи, что мне надеть? – спросила Света. – Все-таки ресторан.

– Подумаешь, – фыркнул муж. – Стоит выделываться-то. Кого могут интересовать эти тряпки?

– Ну… меня хотя бы, – вздохнула Светлана и посмотрела на себя в зеркало. Было понятно, что от визита не отвертеться никак. И что удовольствия от этого визита, скорее всего, не получит никто.

Глава II

В обычные дни Валерия Орлович могла совершенно не волноваться о том, чтобы кто-то посторонний узнал ее настоящий возраст. Вокруг нее было так мало людей, знающих не то что год, но даже день ее рождения, что даже сама тема возраста всплывала крайне редко. Чтобы не дергаться каждый раз, Валерия еще до тридцатого дня рождения праздновать таковые как класс перестала вообще. А что такого? Кто сказал, что женщина обязана каждый год громогласно объявлять, на сколько лет она состарилась теперь? Да еще и праздновать это, как будто это такая радостная новость. Нет, лучше уж отметить на широкую ногу Восьмое марта, чем позориться с тортом и свечками. Однако ко дню рождения сына она относилась трепетно, как и ко всему, что касалось его.

– Все готово, – отрапортовал Валерии организатор вечеринок, нанятый ею для проведения дня рождения. Страшно подумать, восемнадцать лет.

– Допустим. Вы уверены, что ансамбль приедет? – на всякий случай переспросила она, так как этот дурацкий ансамбль, играющий странную, грохочущую музыку, все время норовил отменить выступление. И что в них хорошего, в этих рок-музыкантах? Никакой пунктуальности, один только гонор и высоченный гонорар.

– Они гарантировали, – пожал плечами организатор.

Он не нравился Валерии, этот организатор, вспомнить бы еще, как его зовут. Он был какой-то мутный, вяленький. И никакого ощущения, что он в состоянии хоть за что-то отвечать.

– Но вы уверены в них? Вы с ними раньше работали? – сощурилась Валерия.

– Ну… – пробубнил он и затих, глядя на Валерию испуганным коровьим взглядом.

Она уже успела десять раз пожалеть, что наняла этого организатора, все равно все пришлось делать самой. И выбирать зал, и рассылать приглашения, и продумывать меню. Хотелось сделать все так, чтобы Бенечке понравилось, а это не просто – сделать все так, чтобы понравилось восемнадцатилетнему (почти) парню. Это вообще большой вопрос – как угодить, если единственное, что нравится мальчикам в его возрасте, это доступные девочки. Не могла же его родная мать подарить ему стриптизершу в торте? Она однажды подарила такой тортик своему тогдашнему боссу, после чего, кстати, получила место вице-президента компании. Да, Валерия знала, как обращаться с мужчинами, чтобы они делали все, что она хотела. Однако речь шла о ее единственном сыне, которого она обожала, в котором души не чаяла. И которому надеялась угодить.

– Уйдите, – скривилась Валерия, махнула на организатора рукой и продолжила беготню по ресторану.

Гостей должно было собраться много. И каких! Все они – гости – ожидались настолько разнородными, что черт его знает, как их рассаживать и совмещать. Во-первых, гости сына: шумная толпа подростков, которые гарантированно переберут со спиртным, будут громко хохотать и материться. Во-вторых, гости мужа: высокопоставленные, серьезные, успешные, с которыми муж ведет дела.

– Я не думаю, что это хорошая идея, приглашать их, – пыталась возражать Валерия, когда муж внес в списки несколько нужных только ему фамилий. – Они вообще к Бене не имеют никакого отношения.

– Зато они имеют отношение ко мне, и пока я оплачиваю твои дорогостоящие идеи, буду приглашать, кого захочу, – категорично махнул рукой муж и таким образом создал проблему.

Мужчины вообще постоянно создавали проблемы, за всю жизнь Валерия имела несколько очень существенных поводов в этом убедиться. Но в данной ситуации она сделать ничего не могла. Списки приняла, скрестила пальцы и приступила. Она разделила столы так, чтобы при желании взрослая и молодежная компании могли разделиться на две малопересекающиеся группы. Благо ресторанный зал это позволял. Она отмела первый порыв пригласить контркультурную этно-рок-группу, названия которой не могла даже произнести. Что-то, связанное с эльфами. Сын обожал эту группу, но такой музыкой можно было сразу прикончить карьеру мужа, так что Валерия решила найти золотую середину. И пригласила какую-то вроде более традиционную рок-группу, последователей «Воскресения», которые вообще могли сорвать все и не приехать.

– Насколько все-таки проще иметь дело с джазовыми оркестрами, – жаловалась она мужу.

– Можно вообще нанять этих… которые обслуживают детские праздники. С гармошкой и носами, – хохотал Георгий. – И все будут счастливы. Особенно наша бизнес-часть. Знаешь, как мы любим читать стишки?

– Знаешь, Гера, я вообще не хочу в этом участвовать, – злилась Лера. – Ты натащил этих vip-ов, ты их и развлекать будешь. Беня не должен превращать свой день рождения в твой бизнес.

– А эти твои Смешарики приедут? С ними никаких других развлечений не потребуется, – ехидно спросил Георгий, чтобы перевести разговор на другую тему. Смешариками он называл старых друзей жены, Дружининых, людей настолько далеких от них, или, вернее, людей, по его мнению, настолько недалеких, что дружбы с ними он понять не мог.

– Конечно, приедут, а как же, – с досадой пробормотала Лера.

Честно говоря, она бы предпочла, чтобы из всех Смешариков приехал только Кирилл. Ну, конечно, Светку она любила и была бы рада видеть… где-нибудь в другом месте, частным образом. Посидеть, поболтать, посмеяться, вспомнить прошлое (не все, конечно). Но на вечеринках Светка выглядела, как потерявшаяся учительница младших классов. Опять она приедет в каком-нибудь диком наряде, вообще непонятно, откуда она их берет. И кто сказал, что прилично надевать черную шерстяную юбку и фальшивый жемчуг на водолазку? Кто придумал такую моду? Или эти трикотажные платья темных цветов, какая мерзость. Светка так и не научилась одеваться, как и ее муженек, добрячок Костик. Однако все это можно было, в принципе, пережить. В конце концов, Светка была чудесным человечком, искренне любила Леру, а таких людей, признаться, не так много на свете. Муж Гера, как и вообще мужчины, не считается. Это, знаете ли, совсем другая любовь.

Но самое неприятное в Светке было то, что она относилась к третьей и самой опасной категории людей, приглашенных на день рождения. Людей, которые прекрасно знают, сколько Валерии лет на самом деле. Хотя бы поэтому Лера нервничала каждый раз, когда Светка приезжала на какие-либо официальные мероприятия. А тут уж все совсем было плохо.

Сам факт, что твоему сыну исполняется восемнадцать лет, не может не бросать определенную тень на твою возрастную группу. Допустим, ты выглядишь прекрасно, и на вид тебе и тридцати не дашь, особенно если ты в изящном шелковом платье ручной работы, за четыре тысячи долларов, и к тому же уверена, что ни у кого не может быть такого же платья – оно сделано специально для тебя, на заказ. С мыслями о том, что целая студия в Токио работала, чтобы создать твой образ, ты уверенно стоишь на десятиметровой шпильке и улыбаешься лицом в штукатурке от Dior. Но если тебе «нет и тридцати», то путем несложных вычислений можно предположить, что сына ты родила… м-м-м… в одиннадцать? Нереально, а это значит, что в любом случае все присутствующие на вечеринке гости поймут, что матери именинника как минимум должно быть лет тридцать пять. Даже в этом случае рожать пришлось бы в школе, но это хотя бы возможно с физиологической точки зрения.

– А ты скажи, что ты его усыновила, когда ему было уже лет десять. Что пожалела мальчонку! Тогда все сложится, – хохотнул Георгий, на что Валерия, покраснев от ярости, разразилась потоками гневных возгласов. Да, совершеннолетие сына можно было объявить официальным днем перехода в разряд зрелых женщин. Переход был нерегулируемый, стоя на котором Валерия чувствовала, что ее вот-вот собьет «КамАЗ».

– Да? Я забыла тебе сказать, что приедет Михаил, – сказала Лера мужу уже практически накануне праздника, сделав вид, что просто забыла сказать об этом раньше. Хотя, конечно же, она помнила. Просто никак не могла выбрать удачный момент, чтобы обойтись без катастрофических последствий. Гера потемнел от злости.

– И как ты это себе представляешь? Я что, должен пожимать руку твоему бывшему? Может, мне его еще в щечку поцеловать?

– Это Бенин день, Беня просил, чтобы приехал отец.

– Если судить по количеству денег, вложенных в твоего сына, я давно уже стал ему больше чем отец, – фыркнул Гера.

– Ты должен понять, – помотала головой Лера. – Мне это тоже неприятно, но ребенок хочет видеть родного отца.

– Ничего я никому не должен, – зло бросил Гера, но на этом разговор был закончен. Условно можно было считать, что Михаилу будут рады. Хоть он тоже прекрасно знал, сколько на самом деле Лере лет, ведь они поженились еще в те доисторические времена, когда Лера не заморачивалась скрывать свой возраст. Но имидж имиджем, а раз Бене нужен отец – она ему его устроит во что бы то ни стало.

Таким образом, уже два человека на вечеринке точно знали, сколько ей лет. Это уже много, но в итоге выяснилось, что есть и третий. Человек, который на предложение «третьим будешь?» просто обязан был ответить отказом и, кстати, обычно так и поступал. То есть поступала. Лерина мать. Ее, как оказалось, Беня пригласил сам.

– Но она же не разговаривает со мной?! – возмутилась Лера.

– Она сказала, что давно согласна тебя простить, – виновато пояснил Беня, когда выяснилось, что он проявил такую вот инициативу.

– Да? Что это с ней, через столько-то лет? – вздохнула Лера.

Мысль именно на совершеннолетии сына помириться с собственной матерью окончательно выбила Леру из колеи. Как ни крути, а Полина Эдуардовна точно знала Лерин возраст, потому что сама же ее и рожала.

– Это так глупо, что вы не общаетесь! – пожал плечами сын. – Сколько можно все передавать через меня? Поговорите уже напрямую.

– Последний раз, когда мы пробовали поговорить напрямую, она обозвала меня кокоткой! – напомнила Лера. – Кокоткой, боже мой. Интересно, из какого пыльного сундука она это слово достала?

– Ты же знаешь бабушку, – вступился внук.

– Я-то знаю. А ты знаешь, что она с тобой до трех лет встречаться не хотела только потому, что ты – мой сын?!

– Ма-ам, ну чего вспоминать. У меня день варенья, я бабушку хочу! – ласково забубнил Беня и приклонил вихрастую хитрющую голову на материно плечо.

Та растаяла моментально, Беня мог из нее веревки вить. Даже в вопросах семейных распрей. Ссора матери с бабушкой – это была старая и весьма неприятная для всех сторон история, сериал, тянувшийся много лет. Мать не разговаривала с дочерью, не ездила в гости, а всем старым знакомым говорила, что для нее дочери больше не существует. Это было болезненно, неприятно, но удобно. И со временем стало довольно-таки привычно. Однако с внуком Полина Эдуардовна общалась. Все детство (после трех лет) Беня ездил к ней в Тверь на лето, привозил оттуда вишневое варенье и маринованные огурцы.

– Бенечка, а не можем мы с ней помириться сразу после твоего дня? – вздохнула Лера, уже понимая, что снова уступит. На протяжении долгих лет она пыталась помириться с матерью, но сохранить шаткие отношения дольше полугода не удавалось ни разу. А уж после того как Лера вышла замуж повторно, мать стала особенно резка. По вполне понятным причинам, о которых Лера предпочитала не думать. Достаточно уже было пролито слез. Столько лет прошло, сколько можно испытывать чувство вины?

– Мам! Ну ты-то хоть будь человеком. Бабушке одиноко, она скучает. Знаешь, она постоянно только о тебе и говорит.

– Примерно представляю, что она говорит.

– Ничего плохого, – торопливо заверил ее Беня, из чего она сделала логичный вывод, что сын немного кривит душой.

– Ладно, приглашай, – вздохнула Лера, понимая, что к Светке и Михаилу прибавился третий призрак ее прошлого, родной, но крайне опасный человек, который не только знает о Лере все, но и любит об этом поговорить. Это была катастрофа, и она была неизбежна. Оставалось надеяться, что если проявить должное внимание и бдительность, то хотя бы удастся избежать озвучивания точной цифры. Чтобы все узнали, что Валерии Орлович месяц назад исполнилось сорок лет, допустить было просто нельзя.

Конечно, оставалась надежда, что Полина Эдуардовна, получив официальное приглашение на глянцевой открытке, смилостивится и не приедет. Зачем, действительно, переться в Москву из далекой Твери? Можно же поздравить внука по телефону. Тратить деньги, которые, кстати, Лера же ей и посылала ежемесячно, как акт доброй воли. Но Полина Эдуардовна, расчувствовавшись, лично позвонила Лере недели за три до праздника и спросила, что подарить обожаемому Бенедикту. Таким образом, стало ясно, что бабушка приедет. Они договорились, что бабушку с вокзала заберет водитель нового мужа Леры («тоже мне, какой барин этот твой…») и отвезет к Бене в Чертаново. Как можно было бы совмещать Полину Эдуардовну с Герой, да еще в их новенькой квартире, Лера даже и вообразить не могла. А теперь, стоя в центре празднично оформленного ресторанного зала и уставленного цветами, с полностью сервированными столами, Лера дергалась перед встречей с матерью. Кажется, они не виделись года три? Да и до этого, когда они виделись, ничего хорошего не выходило. И сердце Лерино неровно билось, наполненное нехорошими предчувствиями.

* * *

Первыми на вечеринку прибыли, конечно же, Дружинины. Светлана всегда была помешана на пунктуальности, так что они явились точно по расписанию, то есть в шесть часов десять минут, с приличествующим моменту опозданием. Чтобы, как говорится, не поставить принимающую сторону в неудобное положение. Но неловкость все-таки возникла, потому что к этому часу еще даже сам именинник не подошел.

– О, Светка! Привет, как дела? – растянула рот в «радостной» улыбке Лера, бросаясь к переминающимся на пороге Дружининым.

– Мы рано? Извини, – засуетилась Света (естественно, в каком-то непотребном сером трикотажном балахоне и дешевых костяных бусах).

– Нет-нет, хорошо, что вы приехали. Костик, ты отлично выглядишь, – прощебетала Лера, затаскивая Дружининых в зал.

– Ты тоже… сияешь. С именинником тебя, – расплылся в улыбке упитанный, чуть помятый жизнью Константин.

На секунду ей вспомнилось, как она впервые увидела Константина, еще там, в общежитии медицинского института, где Лера со Светкой жили вместе. Он был килограммов на десять худее, но в остальном уже тогда был милым, уютным, как югославский мягкий диван, и скучным, как книги о природе. Даже пузико, кажется, уже намечалось. Однако надо признать, что за восемнадцать лет он все-таки сильно изменился, это было заметно в целом. И это очень расстроило Валерию, ведь это означало, что меняется и она – ведь они с Константином были практически ровесниками.

– А Беня… его еще нет?

– Он вот-вот будет. В пробке задержался, – банально отмазалась Лера.

Света огорченно вздохнула.

– А мы хотели ему подарок вручить, – замялась Света, теребя в руках коробку с бантом. В этот момент что-то грохнуло за сценой, где настраивали аппаратуру для рок-группы, все-таки соизволившей приехать. И следом раздался чей-то заливистый мат.

– Ого! – хмыкнул Костик. – Еще не наливали, а уже мебель крушат.

– Извините меня, – охнула Лера и побежала на звук катастрофы. – Подарок можно положить на стол.

– На стол? – удивился Костик, но Лере было уже не до него.

В следующий час на Леру валилось все подряд, а учитывая всю бесполезность и неорганизованность имеющегося в ее распоряжении организатора вечеринок, решать проблемы ей приходилось самой. Сначала прибыл Беня с бабушкой, и Лера малодушно пряталась на ресторанной кухне, уходя от настойчивых приглашений пасть на всепрощающую материнскую грудь.

– Мама, поговорим потом, ладно? – быстро бросила она, отцепляя по одному материны длинные пальцы от своего плеча. – Мне тут… надо… бежать.

– Бежать? – свела брови мать. И ледяным голосом добавила: – Это все, что ты умеешь. Бежать.

– Мамочка, ты не могла бы приглядеть за Бениными друзьями, – попросила ее Лера, сознательно избегая брошенного ей вызова и не понимая намека при всей его прозрачности.

Дальше одновременно явились все: с опозданиями и извинениями, которые надо было выслушивать; с цветами, которые надо было расставлять в вазы, которых не хватало; с подарками, которые гости требовали сразу же распаковать и обижались, когда Лера просила пока сложить их на специальный стол.

– Всему свое время, – качала головой она.

Получать подарки – это был отдельный пункт праздничной программы, но до него еще было очень далеко. Вся вечеринка слилась для Леры в один сплошной поток вопросов и ответов, улыбок, от обилия которых болело лицо. Михаил приехал, кажется, уже слегка принявший на грудь (за здоровье сына – святое), долго обнимал этого самого сына, шутливо призывал его не верить женщинам, звал с собой на Белое море – летом, на катамаране, с палатками и гитарами, а на Леру даже не смотрел. Зато долго обнимался с Костиком. Тоже мне, друзья навеки.

– Надо же, как быстро детки-то растут, – начала было Светка, но эту провокацию удалось пресечь в зародыше.

Лера шумно предложила немедленно выпить за здоровье детей, и тема быстрого роста и прошедших лет была похоронена. Потом все сели за стол, начались тосты, по большей части банальные, из серии «чтобы у нас все было, а нам за это ничего не было», но встречались и такие, за которые потом можно и по морде схлопотать. К примеру, Костик, Светкин муж, встал и предложил выпить за священные семейные узы, крепче которых нет на свете. Говорил он это, глядя на Михаила. И, в образовавшейся неловкой тишине опрокинув стопку, довольный сел на место. Гера сидел красный как рак и не ушел только потому, что Лера вцепилась ему в руку. Слава богу, Беня ничего этого особенно не понял, потому что ему было не до того. Он с Кириллом и другими ребятами активно что-то обсуждал, махая руками на другом конце стола. Увидев, что дядя Костя выпил, Беня улыбнулся, поднял бокал и выпил тоже. После чего все немного успокоились.

– Можно, теперь скажу я? – влезла Полина Эдуардовна. – На правах старшего поколения.

– Просим! – поддержали все, и пару минут Лера сидела в холодном поту, ожидая чего угодно. Однако мать, видимо, была настроена мирно.

– Дорогой Бенечка, – начала она, сделав только небольшую паузу и утерев соответствующие моменту слезы. – Дорогой внучек. Сегодня я хочу поднять этот бокал за тебя. Ты совсем уже вырос, тебе восемнадцать.

– Да уж, бабуль. Подрос, – хихикнул Беня.

– И как же нам отрадно видеть, что ты вырос таким богатырем. А ведь ты родился семимесячным. Такая крошка! – Тут бабушка снова принялась немножко рыдать, но, видя, что приглашенные начинают отвлекаться и ковыряться в странных экзотических салатах (ни одного оливье, что за день рождения такой!), бабушка плакать временно перестала. – Бенечка, будь здоров и счастлив.

– Спасибо! – попыталась влезть Лера, но мать еще и не думала заканчивать.

– Твоя старенькая бабушка благословляет тебя на долгий жизненный путь. Будь честным и смелым, будь благородным, как мой муж, а твой покойный дед, которого ты, к сожалению, не знал. – Тут она повернулась и прожгла специально заготовленным огненным взглядом Леру. – Ты знаешь, тебя назвали в его честь.

– Спасибо, бабуль! – ласково крикнул Беня, и все немедленно выпили. А потом еще и еще.

Рок-музыканты, кстати, тоже постоянно прикладывались к бутылке, но Лере было уже все равно. Она видела, что все идет в целом неплохо (мать в расчет не берем, это не лечится). Организатор вечеринок с бесцветным выражением лица попросил отпустить его пораньше, потому что… дальше была приведена какая-то невразумительная отмазка, смысл которой Лера не поняла и которую пропустила мимо ушей. Но она была рада избавиться от этого никчемного представителя человечества. Тем более что помочь он больше уже ничем не мог.

– А что насчет подарков? – спросил кто-то из гостей, когда все, уже изрядно подогретые и сытые, устали от бесконечных поздравлений. Про подарки Лера вообще напрочь забыла, хотя к этой части мероприятия она готовилась особо.

– Да, действительно. Давайте откроем подарки! – с восторгом взвизгнули многочисленные Бенины подружки.

– Но, может быть, сначала торт? – растерялась Лера.

– Подарки, подарки! – скандировала молодая аудитория.

В итоге рок-музыкантам было разрешено сделать небольшой перерыв, и именинник принялся распаковывать подарки. Коробок на столе набралось множество, вечеринка была крупномасштабной, так что там имелось все, что только душе угодно. От Михаила, например, от настоящего своего отца, Бенедикт получил набор инструментов, включая какую-то тяжелую бандуру под названием «Болгарка».

– Настоящий мужик должен уметь делать все своими руками! – пьяно махнул рукой Михаил, поясняя мотивы такого дара.

– Спасибо, бать, – обнял Михаила Беня.

Лера краем глаза отметила, что Беня перерос Михаила на полторы головы и смотрелся, как старший товарищ, утешающий чуть подвыпившего друга. А Мишка, оказывается, после их развода совсем как-то скис.

– Сынок! – прослезился Михаил, но на его место уже стремилась попасть бабушка. Действуя исключительно в традициях прошлого столетия и считая, что лучший подарок – это книга, бабушка преподнесла внуку старинную книгу сказок, напечатанную до революции.

– Но… – возмутилась было Лера, но волевым усилием заставила себя заткнуться.

Книгу эту, с невероятными красочными картинками, с ятями, Лере в детстве читал отец. Она досталась ему еще от его матери, была невероятно редкой. Отец часто говорил, что после его смерти эта книга перейдет к Лере. Не то чтобы сейчас, когда отца уже так давно не было, Лере вдруг понадобилась эта книга. Однако в этом жесте, в этом подарке был еще один намек, еще один укол, еще один дополнительный упрек в числе тех, которыми мать бомбардировала дочь столько лет. Полине Эдуардовне было отлично известно, насколько дорога эта книга Лере. Она много раз отказывалась отдать ее ей, говоря, что Лера не заслужила и крошки от отца. Теперь вот и вовсе она подарила эту книгу Бене. Нет, дело было не в книге. Просто Полина Эдуардовна хотела сделать дочери больно, и ей это вполне удалось.

– Спасибо, бабуль, – обнял ее Беня. Он скользнул по книге вполне нейтральным взглядом, положил ее к другим подаркам и потянулся к следующей коробке.

– Открой вот эту, – подсунула ему Лера ту, которую запаковала она сама. – Это от нас с Георгием.

– Да? – загорелся Беня. Коробочка была небольшой, но красиво обернутой, с изящным бантом, под который была вставлена открытка. – Что тут, что тут?

– Прочти открытку? – предложила длинноволосая и, если говорить объективно, практически голая девица, опирающаяся на Бенино плечо. Лера, сколько ни старалась, так и не смогла вспомнить ее имени и того, откуда она знает ее сына. Одноклассница? Не может быть. С такой грудью!

– Хорошо, – кивнул Беня. – Итак, «Дорогому сыну от любящей мамы. Желаю тебе самого фантастического будущего, громких побед и больших успехов. А наш подарок поможет тебе достигать своих целей». Как интересно, мам.

– Открывай уже, – покраснела от удовольствия Лера.

Беня развернул блестящую бумажку и открыл коробку. Он замолчал, и только голорукая девица истерично взвизгнула у него из-за спины.

– Что там, что там? – зашелестело со всех сторон. Лера обернулась к матери, та стояла со злым лицом и смотрела на дочь.

– Мам, это… Да? Это то, что я думаю? – взволнованно прокричал Беня, бросаясь к матери с объятиями.

– Ну-ну, ты меня задушишь, – рассмеялась Лера, прижимая к себе и целуя такого большого и неожиданно по-мужски сильного сына.

– Да что там, в конце концов?! – недовольно крикнул с дальнего ряда Константин.

– Это машина! Машина! – прокричал Беня с совершенно счастливым лицом, поднимая высоко в руке ключи на брелке. Тут молодежь зашумела и загоготала так, будто кто-то включил целый Ниагарский водопад в одном отдельно взятом ресторане. Взрослые тоже выходили из-за столов и с интересом заглядывали Бене в руки. Всех интересовало, что именно за машина, какой марки, скольких лошадиных сил, с какой коробкой передач и где вообще, собственно, находится сама машина. Потом все как-то успокоились, разобрались, немного пришли в себя, снова разлили шампанское по бокалам, выпили, крякнули, закусили поданным горячим осетром и принялись распаковывать остальные подарки, хотя, конечно, что может сравниться с подарком сумасшедшей влюбленной матери, имеющей к тому же большие деньги. Как сказал кто-то в толпе гостей, это уж просто ни в какие ворота.

Глава III

Странный этот город – Москва. Огромный, но при этом – не резиновый. Проходной двор, грязь – но все о нем только и мечтают. Пробки – а между тем продажи автомобилей только растут. Сверху – серое небо, снизу – серый асфальт, а посередине – машины. Толпы стоящих в пробке машин – дорогих и дешевых, старых и новых, тонированных и украшенных туфельками и ромашками. Процентов двадцать машин тут по делу, а остальные – так, для поддержания имиджа Москвы, самого сумасшедшего города в мире.

В крайнем левом ряду, сразу за нервно сигналящим в пустоту джипом и перед стремной тонированной «девяткой», вот уже сорок минут стояла салатовая машинка, больше похожая на игрушечную – так она была мала. «Матиз» был результатом компромисса между пустыми карманами и уставшими ногами. Ирма долго и мучительно принимала это решение – купить автомобиль. И, по заверениям мужа одной ее хорошей подруги, решение она приняла в корне неверное.

– Лучше бы ты квадроцикл купила – можно было бы на рыбалку ездить. А это – какая-то крошка-картошка, а не автомобиль. У меня на велосипеде колеса больше! – смеялся тот, глядя, как Ирма с подругой упаковывают свои далеко не малогабаритные тела в салон «Матиза».

– Ты на велосипед в последний раз садился прошлым летом на даче, когда у тебя водка кончилась. Уникальный случай в истории, когда пьянство привело к спорту, – заступалась подруга.

– А все равно, надо было «Опель» брать. Или уж, на худой конец, «Рено». Но не этот кружок «Умелые корейские руки», – упирался подругин муж, лишний раз убеждая Ирму в том, что замужество – это удовольствие сомнительное, и остается только радоваться, что ее саму пока что миновала чаша сия.

Когда Ирма только выбирала машину, она пыталась советоваться с людьми. В том числе и с подругиным мужем, но тот никак не мог понять и поверить, что для Ирмы разница в сто тысяч рублей является существенной. И что при ее доходах, расходах и общей экономической ситуации большего кредита, чем на «Матиз», не потянуть.

– Потом наплачешься, – заверил Ирму он, когда понял, что все-таки его мудрые советы остались неуслышанными. – Больше выложишь за ремонт.

– Главное, что она ездит! – попыталась хоть как-то защитить свою зеленую малышку Ирма, однако уже через пару месяцев она начала догадываться, что подругин муж, мать его, все-таки был в чем-то прав. Из-за того, что колесики действительно были маловаты, меньше, чем у всех других на дороге, машину при достижении скорости восемьдесят километров в час начинало трясти и шатать не по-детски. Появлялось ощущение, что, если добавить газу, автомобиль либо взлетит в небо, либо разлетится на части. Впрочем, в этом не было большой проблемы, потому что Ирма, начавшая водить машину только за месяц до покупки «крошки-картошки», старалась не гонять, то есть вообще никогда не ездить со скоростью больше чем пятьдесят километров в час. За что, кстати, частенько бывала жестоко освистана коллегами по магистралям. Второй минус, собственно, и заключался в том, что маленькие машины на дороге были всеми презираемы и игнорируемы, как будто они – что-то не более значимое, чем чья-то валяющаяся на дороге канистра.

– Куда выперлась! – орали особенно нервные коллеги. – Сиди дома, компот суши!

– Сам козел, – робко пищала Ирма себе под нос, стараясь не расплакаться, когда ее машинку в очередной раз кто-то окатывал ушатом жидкой грязи из-под колеса. Маленький автомобиль – до старости запчасть, и размер имеет значение – да? Зато дэушку было удобно парковать. Это был плюс. А в пробке стоять – никакой разницы, сколько бы у тебя ни было лошадиных сил. Кстати, в результате наблюдений за поведением мужчин на дорогах Ирма пришла к выводу, что зачастую у сильного пола не только силы были лошадиными, но и мозги. А у некоторых вообще – ослиными.

Но самый главный минус состоял в том, что, как выяснилось, Ирма боится водить. Да, это было неприятное открытие. И совершенно неожиданное, если честно. Потому что раньше, когда ей случалось на своих двоих притаскивать домой пакеты с продуктами из «Ашана», когда руки отваливались, ноги мокли, а голова заболевала, она была уверена, что за рулем автомобиля она будет просто счастлива. Эта же уверенность сохранялась, пока она осваивала искусство жать на педали.

– Добро пожаловать в дурдом! – приветствовал своих учеников инструктор, особенно подчеркивая, чтобы они не радовались, потому что все они тут теперь – потенциальные убийцы и жертвы ДТП.

– А мы будем аккуратно, – высказалась как-то Ирма, за что была предана осмеянию и публичной казни. Принцип «не ты, так в тебя» не терпел исключений. Но даже тогда, обливаясь п’отом за рулем тренировочного «Хендая», Ирма верила, что с каждым днем приближается к светлому будущему. И вот теперь ее светлое будущее стояло, облепленное жидкой, промасленной дорожной грязью, сдобренной реагентами, и уже сорок минут ждало, когда откроют наконец МКАД.

– Что ж за суки! – кричал кто-то, выйдя из автомобиля на проезжую часть. – Пусть сгорит в аду ваша Рублевка!

– Согласен. Курить есть? – высунулся еще кто-то.

Люди выходили на дорогу, разминали затекшие конечности. Ирма сидела и нервничала, раздумывая над философской проблемой отсутствия на наших дорогах туалетов. Сорок минут – а впереди вечность. И МКАД закрыт, и вечереет.

– Алло, привет, заяц, – пробормотала Ирма, набрав номер сына, чтобы хоть как-то отвлечься.

– Я какал, а щас деда будет делать галяцию. А ты где? – радостно отрапортовал сын.

– Везет! А я стою по делам, – вздохнула Ирма.

– Стоишь по делам? – удивился сын столь странной формулировке. Однако, то, что делалось на дорогах, по-другому и назвать-то было нельзя. Все тут куда-то стояли. Кто на работу, кто домой. Кто по делам. Ирма стояла и по делам, и по дружбе. Она должна была заехать к подруге, отвезти ей документы, полученные в налоговой инспекции. А после, если, конечно, не придет с работы подругин муж, можно будет и поболтать.

– А как твое горло, Пашка? – спросила она, втайне надеясь, что вскоре снова сможет отправить ребенка в сад.

– Хрипю, – гордо поделился он.

Пятилетний сын Ирмы, Паулас, ненавидел садик и боролся с ним собственными методами. Он постоянно болел. Ирма просто ненавидела, когда ей приходилось оставлять Пашку дома, с бабушкой и дедушкой. Особенно ненавидела потому, что ей приходилось это делать чуть ли не постоянно. Дед с бабушкой были слишком старыми, слишком хрупкими и, что уж греха таить, слишком ворчливыми и неуправляемыми, чтобы это позитивно отражалось на воспитании Пауласа. Дед разговаривал с внуком только по-литовски, хотя знал, что бабушка ненавидит, когда он так делает.

– Он – москвич. Сидел бы ты в своей Литве, там бы и говорил.

– Я бы и сидел, если бы не ты, – отмахивался дед. – И вообще, Паулас должен знать свои корни.

– Павел, – тут бабушка делала акцент, подчеркивая русскость имени, – должен знать таблицу умножения. Мы, русские, не так зациклены на…

– Да что ты? И с каких это пор хохлы стали русскими, – смеялся дед.

Когда-то, еще в Советском Союзе, когда была только одна нация – советский человек, дед приехал в Москву из Клайпеды, чтобы поступить в МГУ на мехмат. С тех пор так уж получилось, что дед ни разу не был на исторической родине, хотя частенько вспоминал морской берег, струящийся между пальцами белый песок и шумящие над головой высокие сосны. Однако к старости он стал чересчур сентиментальным и совершенно невыносимым, с бабушкиной точки зрения.

– По-крайней мере, мы – славяне, – обижалась бабуля.

– Да уж, спасибо хоть, что не евреи, – хохотал дедуля. И все эти разговоры, при всей их бессмысленности, постоянно происходили прямо при маленьком Пауласе, который воспринимал их, как нечто само собой разумеющееся. Снег идет, вода льется, дедушка ругается с бабушкой. Все идет своим чередом.

– Паш, давай уже выздоравливай, – вздохнула Ирма, думая о том, как все-таки было бы хорошо жить отдельно. Ее родители – еще один пример, почему НЕ нужно стремиться замуж. Зачем, в самом деле? Чтобы вот так ругаться всю жизнь? Нет, почему ее папа, Юргис Пятрулис, в свое время женился на ее маме, Оксане Горенко, она прекрасно понимала. Папе тогда уже было сильно за сорок лет, он не был ни разу женат, детей не нажил, работал начальником отдела на заводе, где не было возможности ни за какие коврижки раздобыть приличную литовскую девушку. А зачем это было нужно бабушке, Ирма не понимала. Всю жизнь мама только и делала, что жаловалась на отца и кляла свою горькую судьбу.

– Мам, а купи еще пастилы, а? Я тогда сразу выздоровею, – внес предложение Павлик.

– Может, я тебе лучше горчичник куплю? – усмехнулась Ирма. – Или ремня всыплю, за то, что ты лед из холодильника жрал.

– Я только один! – возмутился Пашка. Ирма усмехнулась. Хитрец. Шести лет нет – а хитрит и запутывает следы.

– Ладно, давай иди и лечись. И не нервируй дедушку.

– Да-да, у него подавление, – покорно вздохнул сын.

– Не подавление, а давление, – хихикнула Ирма и повесила трубку.

Да уж, растить сына – не самое простое занятие на свете, но сколько прикольного в этом. Особенно если учесть, что нет никакого дурацкого мужа, который бы портил все удовольствие, нудел, командовал, изменял бы и деньги прятал. То еще развлечение. Ну что, когда уже кто-то хоть куда-то поедет? А то впору выйти, выкинуть к черту эту машину и пойти через весь город домой пешком.

– На московских изогнутых улицах помереть, знать, судил мне Бог, – промурлыкала она себе под нос, как вдруг (о, чудо!) джип впереди нее дернулся и тихо покатился вперед.

– Открыли, что ли? Козлы! Все рыла рублевские проехали? – прорычал мужик из старенькой «Волги», заводя движок. Ирма выдохнула, закрыла окошко машины, завела движок и включила первую передачу. Да уж, если когда-нибудь Россию ждет новая революция, она начнется в пробке на МКАД, в районе Крылатского. Впрочем, Ирма революцией не интересовалась, у нее было свое, особое мнение на этот счет. Она хотела жить по-своему.

Ирме было двадцать два года, когда родился Паулас. Его появление стало для всех настоящим сюрпризом. Возможно, что это стало сюрпризом даже для самой Ирмы. Никто и никогда не слышал об отце Пауласа, а когда кто-то из более-менее близких друзей и подруг Ирмы осмеливался поинтересоваться этой незначительной деталью ее биографии, она смеялась и говорила, что это было непорочное зачатие. А что – один раз было, второй раз не может?

– Ирма, как ты можешь? Это же богохульство! – возмущались некоторые.

– А вы в Бога верите? Ну, а я – нет, – поясняла она. – А не хотите слушать ересь, не задавайте глупых вопросов. Или вы думаете, что, если бы я хотела вам рассказать все грязные подробности, я бы не сделала это по личной инициативе?

– Ну, Ирма! – восклицали все. Включая ее стареньких родителей. Для них проблемы начались сразу после рождения Ирмы, и их поток не иссякал с течением лет.

Ее ждали, ее хотели, она родилась, как героиня русской сказки, на закате жизни обоих родителей. Юргису было уже за пятьдесят, а матери около сорока, когда им на руки положили кричащую и негодующую грудную Ирму. В отличие от сказочной Машеньки, Ирма покорно сидеть на печи не хотела и утехой родителей на старости лет становиться не спешила. Еще не научившись ходить, Ирма уже имела свое мнение по любому вопросу. И мнение это порой просто поражало своей нестандартностью. К примеру, ее отец, как уже было сказано, имел прекрасное образование. Окончил МГУ с отличными результатами, а школу в Клайпеде в свое время вообще с золотой медалью. Мать тоже – инженер, с высшим образованием, уважаемый человек, со стажем и персональной пенсией. И что? Заставить Ирму учиться было просто невозможно, хотя, как говорили учителя, у нее нет и не было никаких проблем с мозгами.

– Она просто не хочет. Не желает, понимаете! – из года в год возмущалась ее учительница. – Она считает, что это все – пустое!

– Пустое? – негодовал Юргис. – Пустое?

– А что, нет? – спокойно отвечала Ирма. – Сколько сил и нервов, а что на выходе? А чем, собственно, плохи тройки и четверки? Ты хоть знаешь, папа, что для того, чтобы быть отличницей, надо быть подлизой? Нет уж, мне и так хорошо.

– Тебе хорошо? А я тебя телевизора лишу, в комнате посажу – будет тебе хорошо, – злилась мать. В годы Ирминого детства они с мужем были поразительно едины во всем, кроме разве что вопроса, в кого это Ирма пошла такая упертая. Откуда у нее это свое мнение, черт бы его побрал.

Потом, уже в юности, когда Россия вдруг в одночасье стала православной страной, и даже мама Ирмы покрестилась и надела на шею маленький серебряный крест на цепочке, Ирма вдруг вздумала быть атеисткой.

– Пока что я не решила этот вопрос. Спешить не буду, – сказала она, как отрезала. И категорически запретила матери брызгать комнату святой водой и крестить Пауласа.

– И правильно, дочь, – одобрил ее старый коммунист Юргис, который крах коммунистического учения воспринял весьма болезненно.

– Я, может, вообще, в католики пойду. Или в буддисты. Я должна решить сама, если сочту нужным, – ответила она, заодно огорчив и отца. Ирма выросла совсем уж самостоятельной и непослушной. Иногда ее просто было сложно понять. Она выполнила основной категорический наказ отца и матери: поступила все-таки в институт, хотя и в этом сделала все по-своему, не пошла туда, куда ей говорили, – на экономиста или врача, а по собственной доброй воле выбрала агрономический факультет Тимирязевской академии.

– Почему ты хочешь быть агрономом, дочь? – бесновался отец.

– Буду растить хлеб. Разве плохо? Может, меня литовские предки зовут, фермеры, – смеялась Ирма.

– Но у нас сельское хозяйство практически умерло, – разводила руками мать.

– Будем реанимировать, – заверила их Ирма и действительно отучилась до самого конца, к вящей радости родителей.

Они прослезились на вручении диплома и почувствовали, что выполнили свой долг уже почти полностью, за одной малостью, которая сильно беспокоила их обоих. Для полного счастья оставалось только выдать Ирму замуж. Вот уж после этого они смогли бы, как говорится, с чистой совестью и… нет, не умереть. Умирать они оба даже и не собирались. Наоборот, после того, как Ирма вышла бы замуж, жизнь для старичков Пятрулисов только бы началась. Они бы смогли развестись.

– Я так устала стирать твои рубашки!

– Я больше не могу слушать твою болтовню.

– А мне надоели твои вечные песни про Литву. Вот бы ты туда уехал.

– Без тебя – хоть в Сибирь!

Да, совместная жизнь родителей Ирмы зашла в тупик. Они явно не были одной из тех пар, которые, отмечая годовщину свадьбы, садятся вместе обнявшись и умиляются, вспоминая, как встретились в первый раз. Юргис и Оксана устали друг от друга, однако выдать Ирму замуж было совсем не так просто, как могло показаться на первый взгляд. Во-первых, они все-таки жили в России, где мужчины женятся совсем не так охотно, как, скажем, в Таджикистане. Да и капризов у русских мужчин много. Это если не брать в расчет то, что отец Ирмы мечтал выдать ее замуж за литовца, которого вообще было непонятно где брать. Во-вторых, Ирма с ее характером представляла собой отдельную проблему. Она вообще не хотела замуж. И не хотела тихого семейного счастья, которым ее так соблазняли родители.

– То-то я на вас гляжу с вашим счастьем. Знаете, дорогие родители, все это больше похоже на каторгу. Семейные узы, знаете ли, те же цепи, – смеялась она, отказываясь знакомиться с сыном Марины Федоровны из третьего подъезда.

– Но что тебе стоит просто посмотреть! – возмущалась мать.

– А чего я там не видела? Очередного придурка?

– Ну почему придурка?

– Потому что все они – придурки. Мне и одной хорошо, – говорила Ирма.

За все годы ее студенческой юности ее можно было только пару раз заподозрить в проявлении романтических чувств, но и те закончились ничем. Потому что, в-третьих, и в-главнейших, Ирма была некрасива. Не то чтобы она была уродлива, нет. Она могла бы быть даже мила, если бы прилагала к этому какие-то усилия, однако, как вы понимаете, она этого не делала. Большинству девушек этого и не требуется, потому что юность красит лучше любого визажиста, однако смешение столь чуждых друг другу кровей дало свои результаты. Ирма унаследовала от отца светлые тонкие волосы, ломкие и такие непослушные. Скандинавские голубые глаза, будь они чуть дальше друг от друга, а лучше, чего уж там, вообще размещены на другом лице, могли бы стать безусловным достоинством, но с русским носом-картошкой, тяжелыми, какими-то даже татарскими (откуда что берется) скулами и низкой линией бровей даже сияющие голубые глаза не могли изменить положения. Лицо было грубоватым, как будто его вылепили не из глины, а из цемента, да работал к тому же подмастерье. Лицо вышло круглым, чересчур румяным, а подбородок был слишком массивным для женщины. Короче, несмотря на белизну волос и голубизну глаз, Ирма никогда не привлекала к себе взглядов противоположного пола. Разве что по пьяни, но этого она терпеть не могла, получив вместе с генами отца его же гордость и уважение к себе. Она вполне могла бы занять место той самой некрасивой подружки, которую вечно таскают с собой, но предпочитала оставаться в одиночестве.

Все это, вместе с не слишком высоким ростом и тяжелой костью, понижало ее шансы на победу в конкурсе на лучшую подпись в книге регистрации браков. И она, по-видимому, решила не участвовать в нем вовсе.

– Что я, сама не справлюсь? – пожала плечами она и в один прекрасный день сообщила родителям, что они вскоре, вместо того, чтобы развестись и наконец поплыть на постаревшем паруснике в бесконечно одинокую даль, станут бабушкой и дедушкой.

– Что? Как! – вытаращились они, силясь понять, каким это ветром, понимаешь, надуло проблему.

– А почему бы вам не обрадоваться. Будет внук. Или внучка.

– Опять? Еще чего не хватало, только внук! – возмутился старик Юргис, в очередной раз не заметив, как загорелось застарелой обидой лицо его жены.

– Спасибо на добром слове, отец, – хмыкнула Ирма.

Через некоторое время она действительно родила внука, причем тоже отчебучила (куда уж без этого) – заявила, что не желает рожать, как все нормальные люди, в роддоме, а планирует этот делать самостоятельно, в компании какой-то сомнительной народной акушерки, в воду.

– Только не в моем доме! – категорически уперся отец, однако чтобы справиться с Ирмой, которая что-то твердо решила, – столько у него не было ни сил, ни здоровья. Так и появился на свет внучок, как-то незаметно и тихо, в эмалированной ванне их раздельного санузла двухкомнатной квартиры в Чертанове, похоронив, таким образом, стариковские мечты о скором разводе. И снова инстинкт продолжения рода слепил этих столь разных и по форме, и по содержанию людей в одно целое. Снова из этих кирпичей была возведена стенка в ячейке общества.

Семейство Пятрулис продолжило ругаться, ворчать, обвиняя друг друга в погубленной жизни, в бессмысленно растраченных годах, в мозолях на руках и прочих проблемах со здоровьем. То, что годы прошли бы в любом случае, все как-то случайно забыли. Короче, они просто снова стали жить вместе, удобно полагая, что этим самым приносят себя в жертву. Но если бы им случилось быть объективными, то обнаружилось бы, что вот уже много лет и даже десятилетий они являются и смыслом, и содержанием жизни друг друга. И что бы они делали, куда бы дели собственную не растраченную еще до конца жизнь без сумасбродной дочери и особенно без непонятно откуда взявшегося внука, Пауласа, Павлушки, или как кому будет угодно его называть, в котором, хоть никто и не признавался в этом, души не чаяли все.

Когда маленькая салатовая, похожая на букашку машинка выезжала с МКАД, Ирма скрестила на всякий случай пальцы – сотрудник ГИБДД все еще стоял около узкого выезда и в любую минуту мог снова властной рукой взять да и перекрыть дорогу, разрушив хрупкое автомобильное счастье. Чтобы неповадно было.

– Ух, ну наконец-то, – выдохнула она, проехав наконец опасный участок. Она подняла с соседнего сиденья телефон и набрала телефон подруги.

– Ну что, я, кажется, сдвинулась с места. Но мне еще ехать и ехать. Ты как, свободна?

– Слушай, а давай в кафе посидим, а? – попросила ее подруга. В ее голосе Ирма услышала знакомые нотки беспокойства.

– Что-то опять случилось? Рассказывай.

– Да ничего особенного, – вздохнула подруга.

– Ты что, плакала? – предположила Ирма. – У тебя такой голос странный.

– Да мы тут… с мужем…

– А, ну все понятно. Господи, ну почему ты заставляешь женщин так мучиться! Это все из-за яблока, да? Ты жадный, Господи, да? – придуривалась Ирма, но знала, что муж ее подруги – совсем даже не самый плохой вариант. Просто нудный, как и все мужчины. Семья – тяжкий крест.

– Просто мы вчера на день рождения ходили к Беньке, ну, ты помнишь, к Лериному сыну… – всхлипнула подруга.

– Да, я помню. И что? Костик нажрался? Плюнул в нового Орловича? – хмыкнула Ирма, но тут же заткнулась. – Светк, ну что ты?

– Знаешь, Лерка подарила Беньке машину, а Костик пилит меня. А вот ты скажи – я-то тут при чем? Я-то никому машин не дарила. И мне, заметь, тоже никто ничего такого не дарил. А он все утро мне мозг рушит! – захлюпала в трубку Светка Дружинина, хорошая-прехорошая Ирмина подруга. А на заднем плане, как из трубы или из железной бочки, раздался голос Константина. Тот возмущенно ворчал, что, мол, давай, Светлана, позорь меня перед чужими людьми. Мало я позора вчера от собственного сына накушался, так теперь еще пусть все люди знают.

– Давай в кафе! – быстро согласилась Ирма и повесила трубку. Посмотрела в зеркало заднего вида, подумала – как же все, в сущности, сложно и трудно в семейной жизни. Улыбнулась самой себе и тихонько порулила в Чертаново.

Глава IV

Константин громко кричал, требуя одновременно и немедленного ответа на свой вопрос, и оставить его в покое, потому что он, видите ли, больше не желает об этом говорить. Вставить хоть одно слово в этот бурный поток было просто невозможно. Половодье сносило все плотины, оставалось только обхватить себя двумя руками вокруг плеч, закрыть глаза и надеяться, что стихия пройдет рядом и, чудом не задев, оставит сидеть на берегу.

– Она что, с ума сошла?! – бушевал он. – Ты знала? Ты знала?

– Я…

– Я так и думал, что не стоило туда ходить. Она просто ненормальная, помешанная на собственной крутизне идиотка. Ты должна была меня предупредить. Я вообще всегда знал, что ваша дружба до добра не доведет. Как можно дарить парню машину? Да еще вот так, при всех!

– Но…

– Она не понимает, что она его этим портит? Не понимает? Нет, ты скажи?

– Кось…

– Я не хочу больше ничего слышать. Как я, по-твоему, должен это объяснять нашему сыну? Вот сама теперь и разбирайся. Я вообще слова не скажу.

– Ты почему на меня кричишь? – вдруг смогла выдавить из себя Светлана, поймав маленькую, случайно образовавшуюся паузу.

– Я не кричу на тебя, – как ни в чем не бывало отрекся Константин.

В этом была великая мудрость, его отточенная до мелочей тактика. Отрицай все, чего бы ни случилось. Отрицай крики, отрицай обвинения, отрицай каждое сказанное тобой слово так, словно бы ты его и не говорил. Что скажешь на это? Нечего? То-то же! Света сидела на краешке двуспальной кровати в своей квартире и чувствовала полное бессилие и даже какое-то извращенное равнодушие к происходящему. Какие тут могут быть разум-ные доводы? Ее подруга подарила сыну машину. Казалось бы – ну и что? Да, конечно, надо признать, не самый обычный подарок. С другой стороны, у Лерки сын один, отношения у них сложные, денег полно, а чувства вины – еще больше. Вот и старается мамаша, компенсирует. Ее же дело, и деньги ее. А если не ее, то ее мужа, нового Орловича. При чем тут Светлана?

– Ты кричишь. И не даешь мне слова сказать.

– А тебе просто нечего сказать! – фыркнул Константин.

– Нет. Я могла бы…

– Не стоит. Не тревожься. Я не хочу слушать всякие глупости, – бросил он быстро и еще быстрее оставил комнату.

Глупости, которые он так не хотел слушать, заключались в их пятилетнем «Форде», припаркованном на привычном месте во дворе дома, под фонарем. «Фордик» устарел, в нем не было климат-контроля, АБС, каких-то еще мелочей, типа датчика дождя.

Константин давно уже хотел машину поменять, для чего в последние полгода регулярно покупал разные автомобильные журналы, которые зачитывал до дыр, как домохозяйки зачитывают «Лизу». Выяснял соотношение цены и качества между «Рено» и «Опелем». Или «Мицубиси» и «Тойотой», хотя их брать он не собирался в принципе. Дорого. Сейчас этот процесс шел к своему логическому завершению, и в настоящий момент Константин уже полностью остановился на «Опеле», выбрал модель, нашел самое дешевое место, где можно было бы не только купить машину в кредит, но и получить в подарок комплект зимней резины. В общем, дело было на мази, Константин потирал ручки, мечтая о круиз-контроле, хорошей CD-магнитоле и прочих благах цивилизации, а их сын Кирюшка вовсю раскатал губу на папин «Форд». В этом-то, собственно, и была проблема. Старый «Форд» папа собирался продать и таким образом погасить первый взнос за «Опель». Намерений осчастливить сына пятилетней иномаркой в отличном состоянии у Константина не было. В этой связи у них дома часто возникали разные мелкие и средние очаги возгорания.

– Ты мог бы и обо мне подумать! – возмущался Кирюшка. – Другие-то думают о своих детях! Заботятся.

– Плевать мне на других, – пожимал плечами Константин. – Другие могут хоть Луну детям с неба достать, а мой сын на свою первую машину должен заработать сам. И это будет какой-нибудь «жигуль», как у всех нормальных людей.

– Я ненавижу «Жигули».

– Тоже мне, цаца, – хмыкал папаша. – Какая разница, все равно ведь покорежишь. Первая машина должна быть попроще, чтобы не жалко было бить. И вообще, с чего бы тебе сразу иномарку? А впрочем – заработай и покупай что хочешь!

– А я и заработаю. Вот увидишь. Обойдусь без тебя!

– Ага, посмотрим, – глубокомысленно заявлял Константин.

– Зачем вообще было нужно рожать детей, если ничего для них делать не хочешь? – в бессилии и обиде бросал Кирюшка, а дальше либо он хлопал дверью и уходил, либо отец. Либо приходила бабушка, принималась жалеть внука и подливать масла в огонь. Но такого громкого и огнедышащего скандала, как вчера ночью, после знаменательной вечеринки у Леры и ее прекрасного сына Бени, Светлана и припомнить не могла. Всю дорогу домой, сидя в «Форде», Кирюшка молчал, насупившись, и смотрел в окно, думая о чем-то своем. Светлана могла бы поклясться теперь, что ее сын всю дорогу домой думал и анализировал, какие ужасные родители ему достались. На свет божий были извлечены и очищены от пыли и невыносимые уроки музыки, и отказ водить его на плавание из-за удаленности бассейна. И порка ремнем за двойку по математике в четверти (восьмой класс). И все некупленные джинсы и игровые приставки.

– Я бы хотел родиться у кого-то другого, – сказал Кирюшка, когда безмолвный «Форд» почти доехал до дома. И дальше началось. Не стоит передавать все сказанные друг другу слова, чтобы понять смысл. Кирюша хотел всего лишь «Форд», такую малость. Он не просил о чем-то большем, таком, как «Лексус» у Бени. Он не просил отдать его в МГУ на платное отделение. Он даже не жаловался на плохие гены, которые гарантируют ему раннее ожирение и пристрастие к алкоголю. Он только надеялся, что он, единственный сын (дочь не в счет), тоже имеет право рассчитывать на что-то стоящее в день своего восемнадцатилетия.

– Ах ты засранец! Да после таких слов ты получишь у меня в подарок сапоги кирзовые и лопату. В армию тебя надо, мерзавца, – немедленно отреагировал отец.

Переходный возраст, гормоны, подростковый максимализм – все это для Константина было не больше чем пустые слова. Он воспринимал все, что происходит, за чистую монету. Так же, как и Кирилл. Ядерный взрыв не заставил себя ждать. Кирилл с криками «Я не хочу тебя больше знать» заперся в комнате, отказавшись пускать туда даже сестру, которая вообще-то жила в ней на равных с братом правах, и весь вечер (вернее, получается, ночь) грохотал какой-то стремной музыкой, периодически проходил по коридору до кухни или туалета с каменным лицом, делая вид, что никого и ничего нет вокруг. А Константин демонстративно лег спать и даже действительно уснул – с ним это вообще происходило достаточно легко. Наутро, проснувшись со свежей головой (утро вечера, как известно, мудренее), отец выдал ответ на все вопросы. Придумал во сне, прямо как Менделеев свою таблицу. Константин проснулся, открыл глаза, повернулся к любимой жене и сказал вместо доброго утра:

– Это все твое воспитание!

– Что? – с трудом продрала глаза Светлана.

И понеслось. Светлана оказалась виновата во всем. И в том, что сын Кирилл вырос эгоистом, и в том, что подруги у Светы плохие, и что из-за нее теперь Костя должен чувствовать себя совершенно ужасно. И что делать – не отдавать же действительно мальчишке «Форд» только потому, что богатые тоже плачут и сходят с ума. А если завтра Лерке этой дурацкой в голову придет подарить своему оболтусу загородный дом? А если она купит ему собственный бизнес? Или бриллиантов кучи? И что это за глупости вообще – такое воспитание. Мужчину нужно испытывать трудностями…

И дальше по списку, пока все не вымотались, не устали, не успокоились. Если состояние, в котором они все оказались, можно назвать спокойствием. День пошел наперекосяк. Никто не разговаривал ни с кем, все старались передвигаться по квартире тихо, незаметно, не сталкиваясь друг с другом. Все замерли, не зная, как жить дальше после ядерного взрыва и удастся ли пережить ядерную зиму.

Светлана сидела на краешке кровати и не могла пошевелиться. Ощущение было такое, словно она и есть те самые лебедь, рак и щука, все в одном флаконе, и ее тянет в разные стороны одновременно. Хочется встать и уйти, хотя идти определенно некуда. Тут созданный ею дом, тут ее мир.

Ей хотелось сказать, что Константин несправедлив к ней. Что он слишком резок, слишком груб. Хотелось, чтобы он, как когда-то, прижал ее к себе, обнял, заглянул в глаза. Чтобы они потом сидели на кухне, в пижамах и халатах, смеялись, лопали печенье посреди ночи, занялись бы потом любовью…

Однако от всего этого ее накрепко удерживало странное, безнадежное понимание того, что он все равно ее не услышит. Все равно не поймет. О чем с ним говорить? Они, кажется, уже утратили способность говорить, разучились слушать друг друга, утратили интерес к мыслям и чувствам друг друга. Поэтому и кричали – от страха и безысходности. Можно было часами кричать, но не найти ни единого ответа. Потому что ответ был вообще странный и пугающий. Три слова: «мы – чужие люди». Кошмар.

Светлана сидела на краешке и с ужасом закрывала лицо ладонями, потому что вдруг очень ясно осознала, что, кажется, они с Константином на самом деле больше не вместе. Что в какой-то непонятный момент они разорвали эту связь, делавшую их одним целым, и теперь, что ни говори, все попусту. Они не вместе. Они не слышат друг друга. Не любят. А ведь когда-то любили. Очень любили. Так, что и поверить было нельзя, что может быть по-другому.

* * *

Сидя с Ирмой в кафе, Светлана понемногу оттаяла и почувствовала, что снова может шевелиться и дышать. Что оцепенение, охватившее ее там, дома, понемногу проходит, и этот бесконечно длинный день, проведенный, как на автопилоте, заканчивается. За окном темнело. Впрочем, большой разницы не было, потому что дни были серыми, черно-белыми, с легкими вкраплениями цветных пятен грязных машин. Грязно-красный, грязно-синий, грязно-зеленый. Кому придет в голову мыть машину, когда на дороге традиционная московская жидкая грязь?

– Значит, бесится? – засмеялась Ирма, откусив большой кусок сливочного пирожного. – Ничего, ему полезно. А что, может, действительно отдать машину Кирюшке, и все?

– Не в этом дело, – с досадой помотала головой Светлана. – Константин изменился. Я изменилась. Мы не можем договориться, каждый из нас – как глухая стена.

– Это, мать, кризис среднего возраста, – успокоила ее Ирма. – Если не разведетесь – пройдет. До ста лет проживете.

– Да? – вздохнула Светлана. – Думаешь, кризис?

– У мужиков вечно какой-то кризис. Младшего возраста, среднего, старшего. Седина в бороду, бес в ребро. Как только с ними живут – не понимаю.

– Я прожила семнадцать лет, а тоже уже ничего не понимаю, – вздохнула Светлана. Сидя в теплом, тускло подсвеченном кафе, она почувствовала легкое, из ничего взявшееся блаженство. Хотелось, как кошке, свернуться в кресле калачиком и замурлыкать. Принесли блинчики с шоколадом, отчего жизнь стала еще лучше.

– Ты можешь, конечно, накупить всякой литературы, продумать план борьбы, симптомы выписать. Знаю я таких, которые с кризисами борются во всеоружии, но меня гложет один вопрос – а почему это мы должны бороться с их кризисами?!

– Да, Ирма, с твоим феминизмом ты замуж никогда не выйдешь, – рассмеялась Светлана, размазывая шоколад по блинчику.

Ирма фыркнула и откусила еще пирожного.

– Я понимаю, когда замуж выходят зачем-то. Как твоя Лерка, из-за денег. Одного мужа на квартиру обула, второго – вообще на целое состояние. Или вот на даче, там муж – штука весьма полезная. Мне вот надо на даче прокопать траншею для осушения. Тут бы муж не помешал.

– Только имей в виду, когда муж на даче что-то делает, потом будет столько вони – месяц придется отбиваться. За каждый забитый гвоздь.

– Вот-вот. Я и говорю, не понимаю я вас. Ну, любовь. Ну, допустим. А что дальше?

– А ты сама-то любила? – спросила ее Светлана, но Ирма промолчала. Как всегда. Что произошло с Ирмой, почему она так счастливо одинока, каким был ее внутренний мир – всего этого Светлана не знала. Они с Ирмой были не настолько давно и близко знакомы, чтобы она могла знать такие вот подробности. Они познакомились с Ирмой года четыре назад, по работе. Ирма работала кем-то вроде курьера, развозила документы по официальным инстанциям, что-то регистрировала, что-то, наоборот, снимала с регистрации. Подавала отчеты, собирала справки. Ирма была умна, интересна и уверена в себе, но при этом довольствовалась этой весьма скромной и малооплачиваемой работой. Моталась по городу с бумагами, получая сдельно, и не соглашалась даже думать о постоянном месте.

– Но у тебя же сын? – удивлялась Света. – Хочешь, я тебя пристрою на одну фирму немецкую, я у них бухгалтерией занимаюсь на полставки.

– Нет уж. Чтоб я на работу к восьми ходила? Я люблю поспать, иногда даже днем, – отмахивалась Ирма, хотя представить ее спящей было сложно, настолько живой и подвижной она была. Кажется, никогда не шла и даже не бежала – летела. Всегда смеялась, и всегда отмачивала всякие шуточки, колкие замечания. Смешные. Общаться с ней было приятно и интересно, рядом с ней казалось, что воздуха больше и дышать легче.

– Ты просто не хочешь иметь обязательств, – делала вывод Светлана, а Ирма только загадочно молчала. Она не любила совсем уж открываться кому-либо, не любила рассказывать ни о себе, ни о своих обязательствах. К примеру, Светлана понятия не имела, как и при каких обстоятельствах у Ирмы появился сын Павлик. Любила ли она тогда? Возможно ли это в принципе? Зная Ирму, можно было бы легко поверить, что она вообще сделала себе искусственное оплодотворение как последний, самый сильный акт ненависти к мужскому полу.

– Я не хочу иметь проблем. Видишь вот, сколько у тебя проблем. А ведь у тебя и муж, и работа.

– Да. У меня муж, – вздохнула Светлана.

Время катастрофически быстро исчезало, как и шоколад на блинчиках. Пора было домой. Телефон она отключила, чтобы хоть на пару часов отвлечься, и теперь с неохотой думала о том, что его придется включать. И придется снова идти туда, домой, сидеть, слушать ругань. Разве в этом счастье? Разве об этом она мечтала, когда мечтала о любви?

И ведь вроде все было сделано правильно и не хуже, чем у других. Была большая любовь, она могла еще, если постараться, вспомнить, как ждала свиданий и звонков. Как боялась, что он не придет, что не решится на серьезные отношения. Что не станет связываться с девчонкой из общаги.

Когда они познакомились, она училась на лечебном факультете второго МОЛГМИ на «Юго-Западной», в новеньком, но уже почему-то обшарпанном здании. Она краснела при словосочетании «мочеполовая система», боялась отчисления и ждала на вокзале маминых банок с вареньем, которые та передавала с проводниками. Константин стал для нее принцем, ее мечтой, ее надеждой на светлое будущее. Он был серьезным, взрослым и красивым, и он любил ее. А когда на втором курсе она залетела (а чего еще можно было ожидать от девушки, краснеющей при словосочетании «мочеполовая система), он не бросил ее, не заставил сделать аборт, не потребовал оставить его в покое. А ведь мог! Сколько было таких случаев, особенно с ними, с теми, кто оказался в Москве на птичьих правах.

Светлана хорошо помнила, как целую ночь не спала, боясь, что эта задержка не просто так. Тест на беременность ей помогла достать Лера, у нее была знакомая с третьего курса, у которой был тест. Тогда с тестами в аптеках было очень плохо, купить их просто так, за деньги, было почти невозможно. А если учесть, что денег у Светланы было разве что на пачку лапши быстрого приготовления…

Лериной знакомой с третьего курса, по ее же собственным словам, этот тест уже ничем не мог помочь. Лежал в ящике комода, а рядом уже стояла колыбелька. А у Светы еще был вопрос. Еще могла случиться одна полоска. Она думала, что же это будет, если она увидит эти самые две полоски, как станет тяжело дышать, а жизнь моментально усложнится во сто крат. Ей только восемнадцать лет, второй курс, общага. Что скажет мама? Как признаться Косте? Неужели рожать? Вдруг Костик ее пошлет подальше, как послали многих других? Если так, она родит сама. Вырастит сама, как в «Москва слезам не верит». Уже и так живет в общаге…

Полосок оказалось две, сбылся самый страшный кошмар. Кого-то же ведь проносило, но не ее. Как много было в общаге девчонок бесстрашных, смешливых и видавших всякое, сменивших множество «друзей», имевших дорогие украшения, носивших шубы. Их проносило, они знали все о контрацепции, и не из медицинского курса, а из практики. А вот Светлану не пронесло. Надо же, не пронесло. Один-единственный мужчина за всю ее молодую жизнь, и все, на́ тебе. Если ты беременна, это очень временно. Пришлось идти и, обливаясь холодным потом, признаваться. Светлана чувствовала себя маленькой и глупой, чувствовала себя полной дурой, а он, Костик, только вздохнул, ласково провел по ее волосам и тихо прошептал:

– Эх ты, моя кулема. Угораздило нас, да?

– Да уж, – тихо кивнула она, и тогда все стало на свои места. Они будут вместе, будут жить долго и счастливо. Очень счастливо, да? И всегда вместе… М-да, как же это все давно было. Сколько воды утекло. А сколько слез? Сейчас слез вообще не осталось, а когда-то Светлана плакала много и по любому поводу. Даже если просто Кирюшка плохо кушает кашу или Олеська в садике разбила коленку.

– Слушай, ты не переживай так. Они того не стоят, – сказала вдруг Ирма.

Светлана вздрогнула и вернулась в реальность, в кафе, к остаткам блинчика и шоколаду.

– Я сама не знаю, что происходит. Просто иногда хочется убежать на край света и остаться там навсегда, а иногда хочется разбить что-нибудь вдребезги.

– То ли выпить, то ли зарезать кого-то, – ухмыльнулась Ирма. – У меня такое тоже бывает.

– Правда? Я думала, ты всегда в порядке.

– Кушай блинчик, – пожала плечами Ирма. – Хорошо все время не бывает. Это тогда уже диагноз.

– Так все-таки что делать-то? Ведь Костик в ярости. Я завтра хочу к Лерке поехать, мы с ней давно договаривались. Она меня в баню звала. А если Костик узнает, он меня в порошок сотрет.

– Может, не ходить? – предложила Ирма. Она с Лерой знакома не была, знала только понаслышке, или от Костика, или от самой Светланы, но все равно почему-то не любила. Леру вообще никто не любил, кроме мужчин, которые готовы были идти за ней в огонь и в воду. Все остальные (особенно женщины, что вполне объяснимо) либо Леру ненавидели, либо терпеть не могли. Она удивительно умела настраивать людей против себя. Что ж, это не повод отказаться от старой дружбы. Связи юности – как узы крови, их не так-то легко разорвать, и уж точно не из-за того, что у кого-то плохой характер.

– Пойду домой. Спасибо, что завезла бумаги.

– Не за что. Любой каприз за ваши деньги, – хмыкнула Ирма. – Кстати, ты помнишь, что у вас в бухгалтерии через две субботы будет корпоративчик? Даже меня пригласили. А ты пойдешь?

– Что-то мне неохота. Опять сидеть и делать лицо.

– Ничего, лицо не отвалится. Если хочешь, я тебя подхвачу, вместе поедем. А то я там вообще никого не знаю, мне без тебя будет совсем тоска.

– Заезжай, – обреченно кивнула Света, отметив про себя, что когда-то, причем не так уж давно, она любила вечеринки и корпоративчики. Что с ней такое? Если бы она осмелилась честно признаться, то сказала бы, что хочет только одного – проспать полгода подряд, не просыпаясь. И очнуться только летом. Или вообще… А ладно, чего уж там.

Они оплатили счет, а пока ждали сдачу, поболтали о детях, о воспитании, о капризах. Ирмин сын, хоть и был еще маленький, а тоже считал, что «другие родители» лучше любят своих сыночков. И дарят им радиоуправляемые машины.

– Наверное, это просто что-то такое типа заразной болезни. Вирус эгоизма, мутировавший штамм.

– Надо найти этих «других» и дать им в морду. Чтобы нам детей не путали, – предложила Света.

– Тогда можешь начать прямо со своей Леры.

– Слушай, а может, тебя выдать замуж? – почему-то вдруг предложила Светлана, чтобы перевести тему.

– Зачем? – удивилась она. – Чтобы тебе одной страдать не так обидно было? И потом, за кого? Ко мне тут на улице гастарбайтер пристал, предлагал большой и не очень чистой любви на стройплощадке. Нет, знаешь, не хочу замуж. Потому что те, за кого я бы пошла, на меня почему-то не клюют. Или, может, их вообще не существует, и они – плод моей больной фантазии. А те, кто может на меня запасть, даже в страшном сне не могут мне понравиться.

– Ладно, все. Глупость сморозила, прости дуру. Просто, знаешь, как-то не верится, что ты всерьез и никогда не хочешь любви. Это так для меня странно. И непонятно.

– Сейчас пойдешь домой, поругаешься с Костиком, и все станет понятнее, – ухмыльнулась Ирма.

В чем в чем, а в этом она оказалась права. Придя домой, Светлана тихонько разделась, стараясь просочиться в квартиру никем не замеченной. Из-под трех межкомнатных дверей пробивались свет и звуки. Из детской – музыка, из спальни – приглушенные обрывки футбола, из комнаты бабушки – тоже телевизор, но что-то публицистическое, кажется, чья-то биография.

Светлана прошла в кухню, налила себе чаю, разложила на столе бумаги, которые ей привезла Ирма. Села на диван, принялась вчитываться в документы, хотя, положа руку на сердце, эти бумаги могли бы подождать. Даже пару недель могли бы подождать, это было вообще не к спеху. Но Светлана вооружилась ими, как поводом. Она встала и прикрыла за собой коричневую кухонную дверь с тонкой изогнутой вставкой из мутного стекла. Стало лучше. Появилось ощущение покоя и гармонии с самой собой. А когда она включила маленький кухонный телевизор на каком-то предположительно многосерийном фильме, которого не знала, не смотрела и не собиралась смотреть в будущем, стало совсем хорошо. Четыре телевизора, четыре совершенно изолированные комнаты и совершенно изолированные люди, сидящие в них. Семья Дружининых в полном составе, прошу любить и жаловать.

А Светлана впервые в жизни воспользовалась бумажным поводом, закопалась в цифрах и отчетах, да так и осталась спать на кухонном диване. Нет, не потому, что она не хотела идти к мужу в спальню или боялась очередного скандала. И не от обиды или желания отомстить и сделать больно. Она просто случайно уснула, от усталости, или, может быть, просто погода такая была, сонная, зимняя, черно-белая. А только Светлана замоталась поуютнее в большой лоскутный плед из «ИКЕА» и сладко уснула под бурчание телеканала. На правильно подобранном кухонном диване, представляющем собой дополнительное спальное место для их семьи. И наутро Светлана вдруг почувствовала, что впервые за долгое время она прекрасно выспалась.

Глава V

Неделями двумя позже Лера ходила из конца в конец своей просторной гостиной и читала лекцию Светлане. Так уж у них было заведено с незапамятных времен (тех самых, когда в пионеры шли с неохотой), что Лера в их паре всегда лучше Светланы знала, как устроен этот мир и что, собственно, нужно делать. Конечно, и на солнце бывают пятна, и однажды именно Света решила за Леру, что той делать. Однако это было очень давно и неправда. Или, скорее, это было недоразумением. Случайной погрешностью на десятом знаке после запятой. И посему это можно в расчет не брать. В остальных же случаях было понятно, на чьей стороне опыт и здравый смысл.

– Деточка моя, я знаю о кризисе среднего возраста все, – сказала Лера, махнув в воздухе наполовину пустым бокалом. – Мужчины могут становиться совершенно невыносимыми в этот момент, так что тут надо сразу составить план и четко следовать ему, иначе можно реально доиграться. Поверь мне, даже если он потом десять раз пожалеет, в момент, когда перед ним засверкает во всей своей красе молоденькая секретарша, он не остановится ни на секунду.

– Так что же, закрыть на все глаза?

– Если ты не готова с ним разводиться – да, – кивнула Лера, подливая в их бокалы дорогого красного вина.

– Но… подожди, я вообще не уверена, что он мне изменяет. Он просто грубит, стал каким-то другим. И потом, все не совсем так, как…

– Вот именно. Все совсем не так. Это – начало конца.

– Да? – Светлана удивилась и пожала плечами. Лера же уверенно кивнула.

– Слушай, ты же знаешь, я тебе желаю только добра. Поверь мне, это у него пройдет. И довольно быстро. А потом он будет испытывать болезненное чувство вины, бегать вокруг тебя, виляя хвостом, и дарить подарки. Давно тебе муж дарил подарки?

– На Восьмое марта, – растерянно припомнила Света.

– Поскольку сейчас февраль, получается, что практически год назад, да? А что же с Новым годом-то случилось?

– Так как-то руки не дошли. Я сама все подарки покупаю. Слушай, Лер, вино-то какое вкусное! – аккуратно перевела тему Светлана. – А помнишь, какую мы бурду в общаге пили?

– Подожди-подожди. – Лера подняла вверх указательный палец и улыбнулась. – Арбатское полусладкое?

– Жуть! – поморщилась Светлана. – А это прямо какое-то такое мягкое, терпкое. Вкус этот… богатый.

– Это мне Герка из Франции привез.

– Все-таки он у тебя молодец. Хороший мужик.

– Знаешь, сколько я этого хорошего мужика подсекала? Жена его, дай бог ей здоровья, ушла от него подумать к маме, только благодаря этому… – засмеялась Лера. От резких движений французское вино пролилось на пол.

– Он был женат? – удивилась Света. Она этого не знала.

– А… – махнула рукой Лера. – Надо было думать раньше.

– А дети есть?

– Дети есть, – Лера кивнула и погрустнела. Она, кажется, уже немного перебрала, хотя они вроде только по бокалу-то и выпили. Возможно, что она начала еще до прихода Светланы. Или так упало на голодный желудок. Лера практически никогда ничего не ела, только курила и пила. Кофе – чашек по шесть в день, сигарет – дорогих, тонких, привезенных специально для нее откуда-то чуть ли не из Китая, – по пачке. А есть она не любила и боялась. Так что конфеты из швейцарского шоколада и настоящий хамон – все эти чудеса высокой кулинарии достались Светке.

– Слушай, а это из чего? – заинтересовалась она, откусив кусочек невероятно упругого мяса со своеобразным вкусом.

– О, это из особых испанских свиней, которые питаются исключительно желудями пробкового дуба.

– А сколько же это стоит? – не удержалась Лера.

– Пять с половиной тысяч за кило, – с готовностью поделилась Лера.

Хоть она и выросла в приличной семье (папа – известный на всю Тверь хирург, мама, соответственно, его жена), а как-то по ходу жизни утратила частично свое прекрасное воспитание. Она была как раз из тех, кто с удовольствием оставит ценник на подарке, чтобы все знали, как и на чем она не экономит. И на любые такие вопросы была готова ответить в любой момент.

– Пять тысяч? – ахнула Света.

– Пять с половиной, – уточнила Лера, довольно улыбаясь.

– Даже я не стою пять с половиной штук за кило! – вымолвила Света и посмотрела на хамон другими, если можно так выразиться, глазами. С уважением, что ли. – Все, теперь я не смогу съесть больше ни кусочка.

– Кушай-кушай, что ты. А впрочем, сейчас пойдем париться, а перед этим делом наедаться все равно нельзя. Потом дотрескаешь.

– Я вот не понимаю, как вам разрешили сделать парную в жилом доме?

– Еще бы кто кого спрашивал, – фыркнула Лера возмущенно.

Когда она звала Свету в баню, та сначала подумала, что они поедут куда-нибудь. В какие-нибудь Сандуны или еще какой банный комплекс. Она даже подумывала отказаться, потому что раздеваться в публичном месте… фу, неудобно. Света с некоторых пор стеснялась своего тела, не любила смотреть на него в зеркало, а от мысли, что его увидят совершенно посторонние люди, вообще приходила в негодование. Отметки возраста, к которым она оставалась глуха в течение долгого времени, вдруг в какой-то момент так резко и необратимо проявили себя, что не замечать их теперь было очень сложно.

Однажды, стоя дома перед зеркалом, примеряя новое, только что купленное по случаю платье, Светлана вдруг обнаружила, что не узнает себя. В зеркале напротив нее стояла невысокая грузная женщина, втиснутая в бежевое трикотажное платье, которое, надо признать, совершенно ей не шло, требовало фигуры более летящей, прямой, стройной, высокой. Она смотрела на эту женщину или даже, скорее, гражданку, как ее называли в очередях, и не понимала, кто это перед ней. С проседью в волосах (откуда она-то взялась у нее), с несколько обвисшей, выкормившей двоих детей грудью, с толстыми коленями, в полуботинках на низком удобном каблуке, с сильными мышцами рук и широкими шершавыми ладонями – незнакомке можно было дать лет сто, наверное, или, по крайней мере, пятьдесят.

Светлане еще не исполнилось и сорока, а если быть точной, было ей тридцать восемь лет, и она была совсем еще не старой. К примеру, всякие голливудские звезды, Николь Кидман или Деми Мур, были куда старше ее, однако считались самыми что ни на есть секс-символами. И при одном взгляде на них можно было понять – почему.

Светлана же смотрела на себя с таким ужасом, как будто увидела в зеркале не свое усталое, до последней морщинки знакомое лицо, на которое привыкла натыкаться в любых отражающих поверхностях, а ядовитую змею. Вдруг впервые она с ледяной ясностью поняла, что и она – смертна и что жизнь утекает между пальцев. И что-то уже утекло безвозвратно, потому что той девочки, которая с легкостью бегала по этажам, всем улыбалась и нравилась себе в зеркале, – ее больше нет. И не будет. Она еще чувствовала себя этой девочкой, но уже не видела ее. А ту поношенную даму, которая теперь смотрела на нее испуганным взглядом, – она не знала и, что еще более важно, не хотела знать. И весь последний год Светлана старалась обходить стороной все места с зеркалами, как вампир, стремясь выходить из своей берлоги только туда, где зеркал не было вовсе. И уж точно Светлана не хотела бы раздеваться на публике. Единственная баня, в которой она могла чувствовать себя более-менее неплохо, – ее собственная баня на даче, но зимой она туда почти никогда не выбиралась. Так что идея идти куда-то, да еще с Лерой, совсем не радовала. Однако выяснилось, что не все так страшно, как кажется. Лера сделала баню прямо у себя в квартире.

– Это, знаешь, не так и дорого, – Лера щебетала, доставая из огромного шкафа-купе большие пушистые махровые полотенца. Конечно, в ее понимании «не так и дорого» означало суммы, которые Света не смогла бы даже и вообразить.

– Но ведь это… вообще запрещено. Баня в многоквартирном доме…

– О, глупости. Сейчас за любое согласование можно заплатить. Наша коррупция – страшно удобная штука, не дай бог ее кто-то действительно победит. Можно все, что хочешь, делать. И даже задним числом оформить, что парная вообще изначально планировалась тут. Дом-то новый. Вопрос цены.

– Как красиво! – восхитилась Светлана, когда они зашли в облицованное кафелем помещение, предназначенное, по-видимому, для отдыха. В левом углу за стеклянными раздвижными шторами спряталась душевая кабина, сверху которой располагалось деревянное ведерко с цепочкой – окатываться холодной водой после парной.

– Тут три дизайнера работали, – пояснила Лера. – Хотя в конечном итоге все пришлось придумывать самой. Ну хоть они чертежи сделали. Такие деньги, а толку – ноль.

– Так надо было их уволить!

– Надо было, – задумчиво протянула Лера. – Да уж поздно. Мне так хотелось, чтобы все закончилось. Нет, ругаться с рабочими – это не мое. Не представляешь, какие они тупые. Вот тут, к примеру, видишь орнамент?

– Классный, очень красивый, – кивнула Света, глядя на тонкие замысловатые узоры, идущие по плитке.

– Привезли два типа орнамента. По двадцать сантиметров и по двадцать пять. Чтобы везде было «идеаль». У меня – два типа плитки и два типа орнамента соответственно.

– Слушай, ты только от меня многого не требуй. Я в этом не разбираюсь. У меня даже кухней всей муж занимался, – вздохнула Света.

– Да? – удивилась Лера. – Вы сделали ремонт?

– Типа того.

– Надо будет заехать посмотреть. Так вот, ты дослушай. Прихожу я как-то и вижу, как этот так называемый мастер пилит мой орнамент. Я его спрашиваю – зачем, мол, добрый человек, ты это делаешь. И что вообще творишь, свинья. А он мне – так у вас же плитка на двадцать, а эта – двадцать пять. Я ему показываю орнамент из другой пачки. Он только в лысине почесал и что-то пробубнил. Как с такими работать? Половину орнамента пришлось заказывать заново.

– Зато получилось очень здорово. У тебя всегда был вкус, – подтвердила Света, получив в руки пушистую стопку полотенец. – А где переодеться?

– Так прямо тут.

– Но…

– Ты чего, стесняешься, что ли? Меня? Да я тебя вдоль и поперек знаю. Помнишь, как мы жили, когда горячей воды все лето не было? – рассмеялась Лерка. – И мы друг друга из чайников поливали?

– Да уж, это не самое приятное воспоминание, – поежилась Света, стаскивая с себя водолазку.

– А мне в последнее время все почему-то видится в розовом свете. Какие мы с тобой были молоденькие, глупые. Боялись зачет не сдать!

– Это только я боялась. А ты никогда и ничего не боялась, – усмехнулась Светлана, заматываясь в бесконечное полотенце. В комнате было очень тепло, жар от сауны пробивался из-под стеклянной двери парной, наполняя теплом и ароматом пряного дерева предбанник.

– Это не так, – нахмурилась Лера. – Я просто была дурная, ты знаешь. Мне стоило бы больше бояться. Причем самой же себя. Да уж. Вина налить?

– А я себя просто ненавижу, – зачем-то высказалась Света вскользь, между делом, и отправилась в парную. Пока они с Лерой трепались, температура в кристально чистой, новенькой сауне дошла до сотни градусов, лавки стали обжигающе горячими, не помогали даже специальные сидушки. Света села на нижнюю полку, поджала под себя ноги и вдохнула обжигающе горячий ароматный воздух.

– Хорошо? – улыбнулась Лера, глядя на краснеющее лицо подруги.

– Очень. Счастливая ты, Лер.

– Что за глупости. Что вообще за глупости ты стала говорить. Что это ты себя ненавидишь? Ты же просто чудо, Свет. Тебя надо на руках носить, а ты – ненавижу.

– Лер, я не знаю, что со мной, – вздохнула Света. – Вот ты говоришь – кризис. Изменяет – не изменяет. И что надо перетерпеть. А я ведь тебя даже не слышу. Я вообще не понимаю, о чем ты. Потому что если у кого и есть этот самый кризис, то он не у него – у меня! Только я не уверена, что это кризис. Может, я чем-то больна. Что-то со щитовидкой или с поджелудочной. Мне ничего не хочется, Лер. Только вот лечь тут, на полке, и уснуть. Я все время чувствую себя усталой. И старой, и страшной, и толстой. И плевать мне, если честно, изменяет мне Костик или нет. Даже ни на секунду не интересно. И, кстати, все-таки сомневаюсь, что он изменяет.

– Почему ты так уверена? – хмыкнула Лера, растирая тонкие плечи медом.

– Да я ни в чем не уверена. Просто… никак он не изменился. То есть внешне, конечно, он уже не такой красивый. Потолстел немного…

– Ну, это только ты с твоими заниженными требованиями могла считать, что Костик – красивый. Я всегда удивлялась, как ты могла на него запасть. Ну, прописка – это я понимаю. Хотя были варианты и получше. Хоть бы даже и Мишка. И то красивее. А твой Костик и тогда, в молодости, был, как бы сказать, чтобы не обидеть…

– Уютным. Ты уже сто раз говорила. Не знаю, Лер. Может, я просто его себе придумала. Но мне он всегда нравился. Я смотрела на него и думала – какой же он… Именно такой, как я и хотела. Красивый, да. Не перечит мне, я имею же право думать, как хочу. Да, он не Брэд Питт. Кстати, Брэд Питт мне никогда и не нравился. Уф, все. Не могу – жарко.

– Ага, пробрало. Слабая ты стала, Светка, – рассмеялась Лера, глядя, как Света, шатаясь, выкатывается в предбанник. Она прошла следом, протянула ей термос с горячим мятным чаем, который уже стоял тут, когда они заходили.

– Вкуснота! Рецептик дашь? Что-то ты тут смешивала.

– Это не я. Это Люська делала, – пожала плечами Лера.

Да, конечно, подумала, Светлана. Лера ничего такого своими руками делать не станет, раз уж есть прислуга.

– Так вот, Лер. Он за последние десять лет никак не менялся. Нету у него никакого кризиса. Может, еще будет. Ему сейчас сорок два. В каком возрасте у них этот кризис?

– У всех по-разному.

– Или он у него уже прошел? Не знаю. По мне – он прекрасно себя чувствует. Бурчит как обычно. Ходит на работу. С Мишкой твоим… в смысле, ну… – тут Света растерялась.

– Ладно-ладно. Я уже поняла, что для вас Мишка всегда будет моим. За кого бы я замуж ни вышла.

– Они летом хотят в поход идти в Карелию. На катамаране, на пару недель. Меня зовут, а я только и жду, чтобы поехать на дачу – одна. Хочу попробовать посадить цветную капусту. У соседей такая в прошлом году выросла – загляденье. Так что все у Костика нормально. Он бодр и весел. Кушает хорошо. На Кирюшку только стал орать, но тот, знаешь, и сам виноват. Постоянно отца провоцирует. То ему не так, это не эдак. Вот и ругаются, как два петуха.

– А с сексом у вас как? – вдруг приперла Свету к стенке подруга.

– С чем с чем? – попыталась отшутиться та. – Этого у нас в стране нет.

– С самой перестройки появился опять. Так что?

– Да вроде все в порядке. У него.

– А у тебя? – пристально посмотрела Лера.

Света пожала плечами и вздохнула.

– Я же тебе сказала, я ничего не хочу. В этом-то и проблема. Я ложусь спать и хочу только спать. Он храпит – меня это бесит. Я от любого шороха просыпаюсь. Какой, на фиг, секс. Работы много. ЕГЭ скоро у Кирилла. Да-да! Не смотри на меня так. Я и сама понимаю, что стала на бабку старую похожа. Вот и скажи мне, что делать.

– Худеть тебе надо, подруга, – неожиданно ответила Лера. – И собой заниматься. Распустилась ты. У тебя, наверное, холестерин зашкаливает.

– Ой, только вот не надо. У меня силы воли нет никакой. Мне лень даже чаю себе порой заварить, а ты говоришь – худеть. Может, пойти в поликлинику, пройти диспансеризацию?

– Чтобы у тебя сразу десять диагнозов нашли? Нет уж, это надо прекращать. Поверь мне, лучше оздоровляться, чем лечиться. Тебе просто надо привести себя в порядок.

– Как? – замотала головой Света. Но, как и всегда, если уж Лера решила что-то, сопротивляться ей было бессмысленно. Лера моментально приступила к разработке Большого плана. Тактика и стратегия, мотивация и прочие новомодные штучки – все это пошло в ход. Был расписан весь следующий месяц. Что есть, от чего отказаться. Массажи (на какие шиши только – неясно), маски для лица, эпиляция для тела, увлажняющие крема. Пенные ванны.

– Будешь делать? – строго вопрошала подруга.

– Хорошо-хорошо, – не стала перечить Светлана. Буйный поток энтузиазма – это именно то, что всегда отличало Леру от всех остальных. По ее собственным словам, у нее вечно было «в жопе шило», и Свете это всегда импонировало. Как две совершенные противоположности, они моментально притянулись друг к другу и уже никогда не смогли избавиться от этой необъяснимой связи, которую не разрушали ни годы, ни расстояния, ни разные социальные статусы, ни хамон и прочие атрибуты Лериной красивой жизни.

– А еще – у тебя должно быть мотивировочное платье.

– Что? – удивилась Света. – Какое платье?

– Мотивировочное. Которое бы висело и одним своим видом стимулировало тебя к победам над собой.

– Может, лучше повесить мотивировочный кнут?

– А ты предпочла бы мотивировочный пряник, да? Тебе нельзя пряники. И вообще никакую выпечку.

– Ты хочешь сказать, что мне придется отказаться от всего, что мне близко в этой жизни? – с преувеличенно шутливым ужасом вытаращилась Светлана. – И ты думаешь, в этом случае платье может мне хоть чем-то помочь? Тогда уж лучше веревка с мылом.

– Так, без суицидальных мыслей, пожалуйста. Нужно же что-то делать с твоим кризисом. Почему бы не начать с платья?

– Хорошо. У меня есть одно, бежевое. Я его почти не носила, оно меня так полнит в талии…

– Что ж ты за глупая такая? Разве твои платья с вьетнамского рынка могут хоть на что-то мотивировать? Разве что на то, чтобы съесть с горя еще печенюшку.

– Тогда что ж…

– Я дам тебе свое.

– Твое? Нет, это невозможно! – расхохоталась Света. – Могу представить, как твое платье рвется прямо на мне и разлетается на мелкие кусочки. Я в него просто никогда не влезу.

– Ну, раньше же влезала, – хмыкнула Лера. – Помнишь, зеленое? Ты в нем Костику сообщила душераздирающую новость, что он станет отцом. Еще неизвестно, женился бы он на тебе, сообщи ты ему об этом в другом платье.

– Так это когда было! И потом, это платье было тебе велико.

– Ты лучше посмотри, что я тебе предлагаю! – всплеснула руками Лера. – Пошли.

– Зверюга! Дай хоть одеться! – жалобно пищала Света, но пришлось прямо так, в полотенцах и босиком, спускаться на первый этаж Лериного двухуровневого рая – в ее спальню.

– Так, где же оно, где же… Я как раз думала, что с ним делать.

– А что, если сейчас Гера придет? А мы тут, в спальне. Голые. Что он скажет?

– Что сбылась его самая большая сексуальная фантазия на лесбийскую тему.

– Ну нет, это без меня. Пока я не похудела, мне нельзя в сексуальную фантазию. Я ее только испорчу.

– Вот! – подняла указательный палец Лера. – В этом все и дело, ты сама себя не любишь. А как же ты хочешь, чтобы кто-то еще тебя любил?

– А я и не хочу. Я же тебе говорю, я вообще ничего не хочу, кроме того, чтобы меня оставили в покое.

– Покой нам только снится. Вот. Вот оно. Что скажешь? – спросила Лера, с удовлетворением глядя, как перекашивается от изумления лицо Светланы.

Платье, которое с таким трудом достала откуда-то из недр своего гардероба Лера, было по-настоящему уникальным. По сути своей это было то самое маленькое черное платье, которое должно быть в гардеробе каждой женщины. Но оно не было совсем черным, в нем смешивались все оттенки черного, серебряного, серого, дымчатого… Платье загадочно поблескивало ручной вышивкой и стразами. Пуританская форма рукава, длинного и расклешенного к запястью, компенсировалась прозрачностью самого материала, сложностью и изысканностью формы.

– Это просто произведение искусства! – ахнула Света. – Это даже страшно носить.

– Поверь мне, в этом тебе снова захочется жить, – заверила ее Лера, натягивая на грудь сползшее полотенце. – Только сначала тебе придется ради него сбросить килограммов десять. Хоть оно и свободное, но не настолько.

– Говори уж двадцать. Или даже двадцать пять, – покачала головой Света. Она начинала замерзать, стоя в одном полотенце напротив платья.

– Не думай об этом сейчас, ладно? Пошли, выпьем еще, а то ты дрожишь, как заяц. Светка, ты же такая молодая, такая красивая. Такая же, как и в семнадцать. Эх, где мои семнадцать лет!

– А тебе не жалко такое платье мне отдавать? Я же за него тебе никогда не смогу заплатить. Это же явно какая-то авторская вещь.

– Честно говоря, я столько его носила на всякие party, что уже неудобно в моем кругу в нем куда-то появиться. Оно из коллекции трехлетней давности, так что все равно бы у меня валялось. Ты меня даже, можно сказать, выручишь. Освободишь от старого хлама.

– Старого? Не говори так! Оно может тебя услышать, – строго шикнула Света, держа в руках платье, с которым, честно говоря, даже не представляла, что делать. Все-таки такие вещи надо уметь носить. Оно требует обуви и сумочки, нежной линии шеи и плеч, требует гордо поднятой головы…

Попробуй одень в такое какую-нибудь лохушку с рынка! Курам на смех. Света не могла дождаться вечера, чтобы приложить это великолепное творение рук человеческих к своему телу, посмотреть на себя в зеркало, включить воображение и представить, что она – женщина. Кто знает, вдруг этому платью удастся хоть немного повернуть время вспять? Может, если она действительно его наденет, она сможет почувствовать себя снова молодой и полной сил? Кто знает.

– Это просто платье, – рассмеялась Лера. – Или ты теперь будешь с ним разговаривать?

– Исповедоваться во всех погрешностях в питании, – подтвердила Света.

– Главное – помни, что это твое решение. Ты же хочешь быть счастливой, красивой и успешной?

– Ну, наверное, – процедила Света, с сомнением разглядывая пальцы на ногах. Пальцы были скрюченные, педикюра не было, наверное, лет сто. Красивой и успешной?

– Уверенность так и прет, – скривилась Лера. – У тебя телефон звонит.

– Да? – Света огорчилась.

– Ответь, – подтолкнула ее Лера.

– Да, сейчас.

– Господи, ты расстраиваешься, что надо ответить по телефону? Нет, тебе надо в самом деле браться за себя. – Лера возмутилась и сунула сумку с телефоном прямо Свете в руки. Та вздохнула и достала аппарат. Звонила Ирма. Хоть это хорошо.

– Алло? – ответила Света сонным голосом. Ирму Света любила, с Ирмой она была, честно говоря, гораздо ближе сейчас, чем даже с Лерой. Не в глобальном смысле, а в таком, мелкобытовом. Лера была Подруга с большой буквы, The Best, лучшая. На все времена. Но посидеть и пожаловаться на жизнь было проще и приятнее Ирме. Ирма была из своих. Из тех, кто носит не ультрамодные платья из новой коллекции, а сумки из супермаркета.

– Опять эта твоя курьерша. И охота тебе на нее разбрасываться, – поджала губы Лера. О том, что Света сдружилась с девушкой на дурацком зеленом «Матизе», она знала давно. И все это время ревновала.

– У нас там… дело одно. По работе, – ответила Света и ушла поговорить в кухню, решив не дразнить спящего тигра. Как ни крути, а отношениями с Лерой Орлович она очень дорожила.

Глава VI

Месяцем позже, поздним вечером двадцатого марта, невзирая на все предостережения диетологов, Светлана сидела на кухонном диване, тупо пялилась в телевизор, где прыгали какие-то голоногие орущие девицы, и ела засахаренные фрукты в шоколаде, даже на пытаясь задуматься о том, сколько именно сладкой вредной заразы попадает в ее организм. Вредоносный продукт был закуплен для Кирюшкиного дня рождения в гипермаркете «Ашан» в количестве пяти упаковок, ибо гостей на дне рождения ожидалось много. Светлана уже справилась с одним пакетом засахаренной вишни и атаковала второй – с курагой. Голоногие девицы помогали не замечать, как очередной сладкий кусок перекочевывал из фантика в Светланин перемазанный шоколадом рот.

Иногда ее взгляд останавливался на платье, которое было практически насильно сунуто ей в руки месяц назад. Оно висело на боковой стенке высокого холодильника, прицепленное дужкой вешалки к верхней крышке, и прекрасно контрастировало с пластиковой белизной. Куда бы ни повернулась, как бы ни села, что бы ни делала в кухне Светлана, она так или иначе неминуемо упиралась взглядом в платье. Поначалу, когда платье только прибыло в дом, Светлана пыталась его примерить, но… потерпела ожидаемый крах и хотела было запрятать его в дальний ящик шкафа и забыть. Но Лера Орлович, конечно, предвидела такой ход событий и лично приехала проверить, как ее лучшая подруга распорядится подарком. Лера была уверена, что ее план борьбы со Светкиным кризисом обязательно сработает. Ведь если Лера в чем и разбиралась, так это в кризисах, как в мужских, так и в женских. А уж помочь лучшей подруге – это святое.

Лера влетела в Светину квартиру, предупредив о своем визите только минут за десять до самого визита, пронеслась, как вихрь и ураган, по стандартной типовой трешке, хмыкнула, глядя на Светин домашний халатик, пожала плечами при виде размораживающейся курицы и спросила, оглядывая кухонный диван:

– Кажется, ты говорила, что собираешься тут ремонт делать?

– Я… мы его уже сделали, – развела руками Светлана.

Лера еще раз обвела взглядом кухню Дружининых, немного смутилась и забормотала что-то насчет миленького кафеля.

– А дивана тут раньше не было?

– Не было, – подтвердила Светлана, с удивлением отметив, что ей ничуть не стыдно и не неудобно перед Лерой ни за банальность кухни, ни вообще за что другое. Даже это безразлично, а ведь раньше Света старалась избегать Лериных визитов к себе домой, потому что такие вот фразы, такие вот взгляды ранили ее и расстраивали.

– Диван на кухне? – удивилась Лера, а впрочем, у нее не было времени рассматривать вплотную сомнительный дизайн Светкиной хаты. Она приехала не за этим. – А где же платье?

– Оно…

– В комнате повесишь?

– Не знаю. Лер, может, ты его заберешь? Ну ведь глупость это все какая-то.

– Я так и знала, что ты будешь цепляться за собственное болото. Но мы с тобой не дадим тебе пропасть. Где платье?

– Сейчас принесу, – вздохнула Света и отправилась в спальню.

– Мы повесим его прямо тут! – заявила Лера, ткнув пальцем в высокий белый холодильник. – Сбоку. Будет прекрасно видно и с дивана, и от плиты.

– На кухне? – удивилась Света.

– А что? Меньше будешь жрать.

– Я и так стараюсь… – пробормотала Света.

– Оно и видно, – фыркнула Лера, водружая платье на холодильник. Все это было смешно и глупо, и Светлана, конечно же, сняла бы платье уже к вечеру, если бы не свекровь. Бабушке Дружининой платье, подаренное невестке, не понравилось категорически.

– Не понимаю, чего это тебе в голову пришло. Что тут за тряпки развесила?

– Это такая психотерапия, – ответила Света.

– Убери-ка ты отсюда свою психотерапию, пока она жареным карпом не провоняла, – хмыкнула бабуля. – Откуда ты вообще ее притащила? Судя по разрезам на грудях, от Лерки твоей.

– Возможно, – уклончиво ответила Света.

– В таком платье только на панель, – с уверенностью заявила свекровь.

– Интересно, что это за панель, чтобы в платье за несколько тысяч долларов ходить?

– Та, по которой твоя Лерка всю жизнь ходит и крутит задом. Убери эту тряпку, я сказала.

– Нет, пусть останется. Она мне нужна, – уперлась тогда Светлана. Почему и зачем ей это было нужно? Трудно сказать. Вернее, с какой-то стороны, очень даже легко. Всю жизнь, все эти восемнадцать лет, Света делала все так, чтобы никому не создавать никаких проблем. Свекровь ее не любила, и Света старалась выстроить свой день, да и всю свою жизнь так, чтобы свекровь ее не замечала. А теперь вдруг захотелось, чтобы заметила. Хоть не ее, так платье. И вообще, прошли те времена, когда Света сидела в уголочке на птичьих правах и «была благодарна, что ее вообще в дом пустили, лимитчицу зубастую». В конце концов, это уже давно и ее, Светланин, дом тоже. Что же она, платье на холодильник повесить не может?

Когда Кирюшка только родился, свекровь отказалась принимать их в своем доме. Это была целая история, которую по сей день помнил даже Константин. И иногда, в пылу какой-нибудь очередной семейной сцены, припоминал матери, как по ее милости он прожил в вонючей общаге больше трех лет.

– Не такая уж она была и вонючая, – робко вставляла Светлана, но выросшему в Москве, в хорошо обеспеченной, полноценной семье со всеми удобствами Константину так не казалось. Свекровь, Ольга Ивановна, давно уже раскаялась в содеянном, однако признаваться в том, что в свое время отреклась и от сына, и от новоявленного внука только потому, что он был рожден какой-то малолетней девахой из общаги, она не любила. То, что она называла Светлану лимитой (что было в каком-то смысле правдой) и интриганкой (в чем Света замечена не была), когда-то сильно обижало Свету. Особенно сразу после родов – ей до жути хотелось завоевать доверие непримиримой и строгой Ольги Ивановны. Все это доставило Свете немало огорчений и вызвало немало слез. Впрочем, после родов женщины все поголовно льют слезы почем зря. Гормоны.

Света и Лера лили слезы вместе, застряв с двумя грудными детьми в общежитии медицинского института на Академика Волгина. Свету не приняла свекровь, а Лерин Михаил жил с мамой и папой в Мытищах, так что она и сама не стремилась воссоединиться с новыми родственниками, предпочитая остаться в общаге. Тогда Лера вообще считала, что их брак с Михаилом не продлится больше года, и всерьез его не рассматривала. Пользуясь оставшимися от покойного отца связями, Лера выбила им две «семейки», отдельные «семейные» комнаты с душевой, врата рая и предел мечтаний всех обитателей улицы Академика Волгина. В «семейках» они могли долго и счастливо жить-поживать и добра наживать вплоть до окончания института. Правда, даже несмотря на Лерины связи, полгода пришлось справляться самим, без мужей. Родили они одна зимой, другая весной, а «семейки» дали только к середине лета.

Костя и Миша приезжали только по выходным, оставаться на ночь им не разрешали. Первые полгода Света и Лера справлялись как-то сами, а потом – долгие и, кстати, очень счастливые три года с Костей в общаге. Милейшая Ольга Ивановна тогда гоняла чаи с подругами, наслаждаясь простором пустой трехкомнатной квартиры. А теперь – теперь пусть потерпит висящее на холодильнике платье. Так решила Света, с трудом понимая, почему именно теперь, после стольких лет совместной жизни, ей захотелось показать характер, которого, в общем-то, у нее никогда не было. Платье осталось, хоть Света от этого не стала ни счастливее, ни стройнее.

* * *

Целых два месяца после памятного празднования Бениного дня рождения в их доме стояла какая-то странная, подозрительная тишина. Дети жили своей жизнью и даже, можно сказать, хорошо себя вели. Кирилл ходил в школу и возвращался без замечаний и единиц через весь дневник. Он теперь больше молчал и не распространялся, брызгая слюной, о «других родителях». Тихо ел, пил, спал, здоровался. Про папин «Форд» больше не вспомнил ни разу. Все это пугало Свету больше даже, чем предыдущие разборки, однако Константин видел в этом здоровую тенденцию.

– Приходит парень в себя, – уверял он жену, когда та пыталась поделиться беспокойством.

– Я думаю, он обижен.

– На что? На то, что мы его кормим и поим? Пусть лучше математику учит, экзамены скоро. Или он думает, я его от армии отмажу? Пусть даже не надеется.

– Костя, ты меня вообще слышишь?

– Не мели чушь.

– Какую именно чушь не молоть? – редкие разговоры супругов заканчивались полным Светланиным поражением. Очень трудно обсуждать серьезные вещи с человеком, предпочитающим говорить самостоятельно и не слушать вовсе.

Светлана жила в ощущении надвигающейся опасности, но поделиться ей было не с кем. Разве что с платьем, висящим на холодильнике. Оно проявляло больше понимания, чем муж. С ним можно было просто помолчать или выговориться, зная, что оно не перебьет, не отмахнется, не станет отрицать собственных слов. Света частенько проводила вечера (да что там, и ночи тоже) с платьем. И когда катастрофа все-таки разразилась, именно ему, а не мужу, она сказала тихонько, про себя:

– Я же предупреждала.

Нет, Света не сошла с ума, не свихнулась на почве своего странного кризиса и не думала, что платье живое и способно отвечать. Она разговаривала с ним, как некоторые очень одинокие люди разговаривают с собакой. Им просто нужно высказаться, а ответа они все равно не ждут. Что же делать со всеми мыслями, которые переполняют, но которые некому высказать? Только платью, временно исполняющему роль собаки, и Ирме. Лере о том, что происходит с Кирюшкой, сказать было нельзя никак, потому что именно с Лериной легкой руки все и началось. Именно после того скандала, после дня рождения Бенечки, муж и сын стали такими вежливыми и тихими, что становилось страшно, а когда они находились рядом, казалось, что сейчас рванет. Стоит только пролететь одной искре.

– Я же говорила, что с ним не все в порядке. Он никогда таким не был. Просто идеальный ребенок. Здравствуйте, доброе утро. Даже по воскресеньям! – тихо жаловалась Света Ирме по телефону.

– А раньше что? Они сразу лаялись?

– В выходные Кирюшку не добудишься, а Костик считает, что вся семья должна сидеть за одним столом. Особенно после ремонта, когда этот стол у нас есть. Вот они и ругались. А теперь нет, Кирилл выходит молча из комнаты, умытый и не в трусах, а одетый во что-то…

– Кошмар!

– Да уж. И о машине больше – ни слова. Костик уже договорился с покупателем, так что вопрос решенный. Никакой надежды. А Кирюша как будто даже не переживает. Я попыталась его спросить, а он знаешь что мне ответил?

– Что?

– Что это не его дело! Представляешь? Что отец может поступать так, как считает нужным.

– И тебя это расстраивает? – удивилась Ирма. – Ведь ты пойми, это звучит разумно.

– Да? Что ты говоришь, а мне кажется, что он что-то готовит. Что-то ужасное.

– Брось, Светка, не накручивай себя. Тебя послушать, так если в семье никто ни на кого не орет, то это признак конца света.

– Что-то близкое к тому, – согласилась та.

Ирма хмыкнула и снова пошутила на тему того, как странно выглядит это самое пресловутое семейное счастье.

– Все обойдется, – заверила она Свету. И прибавила пустую, бессмысленную фразу: – Ты там держись давай.

– Я держусь, – в тон ей вздохнула Светлана.

И вот через несколько дней после этого разговора она сидела напротив платья, лопала купленные на день рождения сына конфеты и беседовала с платьем, ибо в этот момент даже с Ирмой общаться не хотелось. В этот день выяснилось, что они с мужем Константином не приглашены на восемнадцатилетие собственного сына Кирилла. Как выяснилось? Да очень просто, он сам им об этом и сказал.

Дело было так. Было воскресенье. Обычно Дружинины ездили в магазины по субботам под ворчание Кости, чтобы закупить весь необходимый провиант для большой, с аппетитом кушающей семьи. Суббота – не самый лучший вариант, народу много, давка, пробки на дороге, парковки не найдешь или найдешь только где-то на отшибе, а потом толкай тележку по снегу черт знает куда. Хоть март и весенний месяц, а снегу навалило так, словно мы не в Москве живем, а в Антарктиде. Однако в воскресенье хочется отдыхать, а в будни Костя работал, делал для людей картонные коробки. Так что обычно это была суббота, а в этот раз, черт его опять же знает почему, они поехали в воскресенье. Пробок решили избежать, что ли? Уехали рано, дети еще спали.

– Раньше сядешь – раньше выйдешь, – поторапливал Свету муж. В результате они действительно очень удачно управились, учитывая то, как много продуктов надо было купить. В следующую субботу собирались отмечать Кирюшкин день рождения, так что закупались по полной. Должна была приехать родня из Самары, тесть и теща. Кому теща, а кому родная мать. Света не виделась с мамой уже почти год, в прошлое лето съездить не удалось. Костя же много шутил на тему того, как долго теща у них задержится.

– Даже чайку не попьет? – ехидствовал он.

– Лера не сможет приехать, – обрадовала его в ответ Света.

– Туда ей и дорога, вобле разодетой, – просиял Костя.

Так, в атмосфере взаимного непонимания и отчуждения, они чудесно провели пару часов, набрав две полные тележки провианта. Праздник, хоть и без Леры, ожидался масштабный. Михаил обещал выбраться, так что водки купили ящик. На всякий случай. Тесть опять же. Собиралась приехать и разнообразная двоюродная родня Константина. Всего с друзьями самого именинника человек двадцать или чуть больше.

– Как я их всех размещу? – беспокоилась Светлана. После шикарного, образцово-показательного Бенькиного дня рождения хотелось тоже в грязь лицом не ударить. А как не ударишь, если квартира типовая?

– Выдвинем стол в коридор.

– Торт купим или самим испечь?

– Испечем, конечно. Маму попросим, чего там этой химией гостей травить.

– Конфет хоть купим? – вздохнула Света.

Да, есть большая разница между фешенебельным рестораном и самодельным «Наполеоном». Может, муж прав, и не стоило разрешать Кирюше с Беней дружить… Но они же росли вместе!

– Конфеты вредны. Купи фрукты в шоколаде вот эти, – ткнул в пакеты Константин. – Они и дешевле.

– Ладно, – согласилась она, не желая спорить. Их семейный бюджет всегда жестко контролировался, во многом благодаря этой самой жесткости у них уже имелась дача, почти имелась новая машина (теперь уже ждать оставалось совсем недолго) и, кстати, кухонный диван. Итак, они купили все, что хотели, плюс канистру с жидким мылом по случаю (на нее была объявлена распродажа) и уже стояли на кассе, когда Света вдруг напряглась, вспомнив, что Кирилл вроде не очень любит фрукты в шоколаде.

– Черт, и что? Другие съедят.

– Но можно же купить ему то, что он любит, – возразила она.

– И что он любит?

– Коровку или грильяж, – неуверенно вспомнила Света. – Дай я ему позвоню.

– Носишься с ним, как с писаной торбой. Мы уже на кассе, – разозлился Костя. – Дадим ему денег, пусть сам купит.

– Я лучше спрошу и зайду в булочную у дома, – заволновалась Света и набрала номер. – Кирюш, мы тут на субботу продукты покупаем, на день рождения, ты какие конфетки хочешь?

– Конфетки! – фыркал Костя, расплачиваясь с кассиром.

А Света стояла с трубкой у уха не в силах передать мужу то, что услышала от собственного сына. Спокойным тоном, даже каким-то бесцветным, сын уточнил, о чьем дне рождении идет речь, потому что если о его, то они с папой к этому не имеют никакого отношения.

– То есть как? – с трудом переспросила Света тихо, чтобы не привлекать внимания мужа.

– А так. Я вырос и не собираюсь приглашать вас на свой день рождения. Я буду праздновать его сам и не дома. Можете даже не суетиться и денег не тратить, у вас теперь ведь денег нет. Все на новую машину потратили, – не сдержался и едко добавил он.

– Кирилл, как ты можешь?

– Не понимаю, о чем речь. Вы – сами по себе, а я – сам. Папа столько раз жаловался, что я вам создаю кучу проблем, так я одну с вас снимаю. Будет вам полегче.

– Что? – ахнула она, но сын в этот момент уже бросил трубку и вообще отключил телефон. Она же стояла за кассой с белым лицом и онемевшим языком, с двумя тележками жратвы и с мужем, напевающим себе под нос песню «Money» группы «АББА».

– Что он сказал? Что наш крошка пожелал? – переспросил он. – Чего молчишь? Свет, ты чего, а? Что-то случилось?

Она не смогла выдавить из себя ни слова. Так и стояла, держа в руке пакет с мандаринами.

Когда они приехали домой, Кирилла дома уже не было, так что Константин бегал и орал преимущественно на Светлану. «Это все твое воспитание» – было самым слабым выражением. Потом, когда она плакала, он обнимал ее и клялся отлупить этого малолетнего подонка так, чтобы тот до следующего дня рождения встать не мог.

– Ты что?! – испугалась Света и от страха плакать перестала вовсе. Потом они звонили Бене и Лере, другим друзьями сына, к которым он мог отправиться.

– Он ушел, я знаю, он не вернется, – в ужасе бормотала Светлана, чувствуя, что у нее может разорваться сердце. Где-то часам к десяти вечера Кирилл вернулся. Он вошел так, словно бы ничего не случилось.

– И ты еще смеешь сюда заходить вот так! – набросился на него Константин.

– А что случилось? – делано спокойным тоном переспросил Кира, однако даже у него голос дрожал. Разборка была долгой и громкой. С криками и обвинениями, с хлопаньем дверьми. Кирилл заявил, что это его день рождения, и он собирается праздновать его с теми, с кем ему приятно находиться вместе. А не с родителями, которые его и в грош не ставят.

– А ты думал, я тебе машину подгоню? И вообще, всю жизнь тебе оплачу, как эти дебилы Орловичи?

– Не трогай их! – кричал Кирилл. – Ты не смеешь. Ты их вообще недостоин!

– Что-о?! – окончательно взбесился Костик.

«Да уж, в этот момент, – подумала Света, – он, верно, лучше понимает Тараса Бульбу». Дети не всегда радуют своих отцов.

– А ты что молчишь? – навис над ней супруг, явно стремясь втянуть ее в этот, в общем-то, бессмысленный разговор. И, конечно, втянул.

Где-то через час все было свалено на нее. Костя хлопнул дверью и с криком: «Делай, что хочешь, только ко мне не смей больше подходить» – отбыл в законную спальню. Кирилл проигнорировал все Светланины попытки объясниться, надел дорогие непромокаемые зимние сапоги, застегнул дубленку и с независимым видом ушел «к другу» ночевать. Другом, понятно, был Беня. Он и жил неподалеку, что очень удобно. И жил один, чем кардинально отличался от всех сверстников.

Квартира в Чертанове когда-то была куплена Михаилом для Леры. Михаил никогда ничего не хотел для себя, он пытался сделать Леру счастливой. С самого начала, когда они только поженились, он бегал вокруг беременной жены, выполняя любое ее желание и удивляясь, как же это так случилось, что сумасшедше красивая и умная Лера, дочь хирурга Орловича, украшение факультета и просто умопомрачительная женщина, сначала снизошла до него, неуклюжего Мишки, Костиного приятеля, а потом вообще вышла за него замуж. Он был склонен приписывать эту слабость моменту. Тогда еще года не прошло, как Лерин отец умер, Лера неизвестно почему насмерть поругалась с матерью и, видимо, была одинока и несчастна. А тут он, Мишка.

– Я сделаю все, что ты пожелаешь, – сказал он ей в тот день, когда они все вместе, Костя, Света и он с Лерой, сидели в ресторане и вместе поднимались по команде: «Горько». Тогда было хорошее время, счастливое. Они всегда были вместе, даже поженились в один день.

– Обещаешь? – хитро улыбнулась Лера, и Мишка счастливо кивнул.

Конечно, он в тот момент не мог и подумать, что ради ее счастья ему придется с ней развестись. Жизнь с ней была, как езда на американских горках. В том числе она настояла на том, чтобы он занялся авторемонтным бизнесом, из-за которого он получил огромные неприятности, долги и чуть было не попал в тюрьму. В конечном счете от всего бизнеса осталась только двушка в Чертанове. А когда Лера решила завершить их совместное существование, Миша просто собрал свои вещи и уехал обратно в Мытищи. После, когда новый Орлович внес на руках молодую жену в двухуровневый рай, как-то так само собой получилось, что практически уже взрослый Беня Орлович остался единственным, кто обитает в двушке в Чертанове. Этот вариант вполне устраивал Михаила. К тому же он не питал никаких обид в отношении Леры. Он давно понял, что если она и способна кого-то по-настоящему любить, то только одного человека – своего сына Беню. И больше никого.

Теперь в этой квартире ночевал переполненный негодованием Кирилл, а в его собственном доме стояла необыкновенная тишина, особенно яркая после всех этих криков. Константин читал газету, сидя в кресле перед телевизором в спальне, и делал вид, что ему абсолютно плевать на тот факт, что его сын ушел из дому на ночь глядя. Бабушка закрылась у себя и не выходила весь вечер, хотя до этого она своими репликами из зала умело подливала масла в огонь. Чего стоило ее: «Думаешь, ты вырос? Да ты мизинца не стоишь своего отца! Иди, иди к своему еврейскому дружку!» А как она посмотрела на Светлану – мол, это все ты, ты во всем виновата со своей Леркой!

Света же сидела на кухонном диване, перед телевизором, посматривала на платье и старательно потребляла купленные ко дню рождения конфеты. Платье смотрело на нее с укоризной и как будто даже покачивалось.

– Я не могу брать себя в руки в таких условиях, – оправдывалась Светлана, разворачивая очередную пересахаренную курагу.

Современная наука уже выяснила и довела до сведения общественности, что сухофрукты в шоколаде ничуть не полезны для здоровья, даже наоборот, способствуют развитию сахарного диабета. Однако Светлане сейчас на это было совершенно наплевать. Завтра ей предстояло обзвонить всю родню, включая маму с папой из Самары, и сказать, что праздника не будет. И объяснить, почему. А что тут можно объяснить? Что их семья трещит по швам? Что Светлана, кажется, больше ничего не хочет? Что сын ночует у друзей, а дочь смотрит на все вокруг с разочарованием и считает всех их неудачниками? От всех этих мыслей только болела голова, так что Светлана предпочла ни о чем не думать, только лопать конфеты, сколько бы после них ни осталось лишних килограммов, и смотреть на голоногих девиц. Чем не прекрасный вечер. Часам к двенадцати она практически доела второй пакет, почувствовала ненависть и к фруктам, и к шоколаду, и особенно к самой себе. На этой веселой ноте она заснула, замотавшись в клетчатый полиэстеровый плед. На кухонном диване, конечно. С ней это в последнее время случалось все чаще.

Глава VII

Когда именно стало ясно, что что-то не так, Константин не помнил. Кажется, смутные ощущения и вопросы появлялись довольно давно, однако в его жизни всегда было так много работы, усталости, каких-то других мыслей, что проблемы, связанные с домом, если и возникали в его голове, то, в лучшем случае, откладывались на потом. В худшем же выбрасывались оттуда за ненадобностью. Константин привык считать свою семейную жизнь успешной, сложившейся и во всех смыслах замечательной. Кому еще так повезло с женой? У кого такие чудесные дети? Конечно, Кирюшка в последнее время все чаще приводил отца в бешенство, но, по большому счету, и эти приступы омерзительного поведения можно было отнести на счет переходного возраста и нашего «ужасного времени» с обилием жестоких, развратных фильмов, заполонивших экран, где прыгают голые тетки с силиконовыми сиськами. Вся эта порнуха, желтуха и безнравственность – куда тут деваться молодому парню? Поневоле сбрендишь. В армию ему надо, там из него сделают человека.

– И ты отправишь его в армию? – в ужасе переспрашивала его мать, Ольга Ивановна.

– А что тут такого? – пожимал плечами Константин. Он сам когда-то прошел военные сборы. Три месяца в ракетных войсках в офицерском звании – у них в институте была военная кафедра. И что? Он же не уклонялся от своего долга. И потом, кто мешает Кирюшке перестать таскаться с этим мерзким Бенькой, распущенным и избалованным до невозможности своей взбалмошной стервой-мамочкой, и поступить в институт. Да, сейчас это не дает освобождения, только отсрочку. Но ведь есть разница: уйти в армию в восемнадцать или в двадцать пять? Кто тебя обидит, если тебе уже под тридцать?

– А слышал, как в армии сейчас убивают солдат? – мастерски поддевала его бабуля.

В ее арсенале всегда имелось неограниченное количество страшилок на любую тему. Она выписывала несколько газет и журналов, от содержания которых можно было на месяц потерять сон. Бабуля штудировала все со старанием первокурсника, запоминала и потом пересказывала, внося смуту и разрушая душевный покой. Конечно, Константин Кирюшку любил. Когда тот был еще маленьким, сидел в беленьких ползунках на полу в общаге и сосал погремушку, сердце Константина заходилось, как при аритмии. Хотелось прижать его к себе и никогда-никогда не отпускать.

Теперь ситуация стала несколько иной, Кирюшка вырос и даже перерос отца примерно на полголовы. Отрастил волосы до плеч и отказывался их стричь, игнорируя все насмешки. Наспех ел и запирался в своей комнате, в своем углу, с наушниками и отсутствующим взглядом. Спросить про уроки было вообще невозможно.

– Что ты лезешь в мою жизнь?! – моментально начинал кричать сынок.

– Имею право. Пока ты живешь на мои деньги…

– Разве это деньги?! – ехидствовал Кирилл, приводя отца в ярость.

Вот это нелепое подростковое презрение ко всей жизни, прожитой Константином, было самым невыносимым. Что может знать о жизни этот щенок, этот глупый мальчишка, который и копейки еще не заработал? Откуда этот гонор, такая уверенность, что все вокруг что-то ему должны? Впрочем, на этот вопрос ответ находился быстро. Все из-за Орловичей. Если бы с его лучшим другом не носились с такой одержимостью, если бы Лерка не портила парня так вызывающе! Самое интересное, что Бенька-то неплохой парень, если вдуматься. И сколько Константину приходилось встречаться с ним, было ясно, что вопреки, именно вопреки усилиям бешеной мамаши Бенька вырос куда более адекватным, чем Кирилл. Бенька принимал с одинаковой ласковой улыбкой и машины, и удочки для рыбалки, и забавные копеечные открытки. Он не измерял жизнь деньгами, хотя никогда ни в чем не знал отказа ни от Леры, ни даже от собственного отца, покладистого подкаблучника Мишки. Константин до сих пор переживал и не мог понять, как же это так, почему Мишка дал своей бывшей так легко и выгодно соскочить. Их развод – что-то вопиющее. Все, что было нажито, осталось Лере, включая и Беньку, а Михаилу отдали все долги и проблемы.

– Ты добренький простачок. Мной бы твоя Лера так крутить не смогла, – возмущался Константин, когда они с Мишкой встречались.

– Ты просто не знаешь ее. Она несчастная женщина, – вступался Мишка. – А Беня – все, что у нее есть.

– А у тебя? Что есть у тебя? Одинокий, без квартиры. Беньку видишь раз в год. Кто знает, как его там растит этот новый придурок? – язвил Костик. Нет, Мишкин развод он решительно отказывался понимать. И говорил, что это было не расторжение брака в классическом понимании этого слова, а именно развод – на деньги, причем на большие.

– Ты за Беньку не волнуйся. Он отличный парень, – качал головой Михаил.

И, надо признать, это действительно было так. Он прекрасно учился, не курил (в отличие от Кирилла, как подозревал Константин), не грубил никому, уважал отца. Даже в походы с ним ходил, не отмазывался. И любил долгие философские разговоры у костра. Все это, надо признать, удручало Константина. Как он когда-то мечтал, что в один прекрасный день они с Кирюшкой вот так посидят у костра, поговорят по душам, да и просто помолчат. А он, паразит, отца за человека не считает. Что такое? Никому бы в этом не признался, но все эти тонкие и толстые намеки на его несостоятельность, неуспешность, насмешки со стороны сына были обидны до слез. И что тут скажешь?

Да, миллионов не нажил. Да, квартира маловата, да еще и с бабушкой. А что поделаешь, когда квартиры в Москве стоят, как небольшой остров в Тихом океане. Ипотека? Посмотрел бы он, как Кирюшка справится с этой самой ипотекой. Это ж не кредит, а смертная казнь. Тридцать лет и три года! Нет, в эту каторгу впрягаться Константину не хотелось. Зато он построил отличную дачу. С водопроводом, септиком, с банькой, которую, на минуточку, Костя сделал буквально своими руками. С елочкой, которую можно было наряжать во дворе. И он, и Светлана эту дачу просто обожали. И дети там летом отдыхали просто отлично. Так разве мало, к сорока-то с небольшим?

Но сыну-то на это все наплевать. У него-то свои представления о мире. И в его представлениях все ему должны. Откуда только он такой взялся! И что он думает, что выйдет в мир и тут же поймает удачу на крючок? Да, кажется, Кирюшка думал именно так, не отягощая себя вопросами о том, как именно и в какой, собственно, области должен прийти успех. Он просто излучал уверенность, настолько же непрошибаемую, насколько и не основанную ни на чем. И уж где он этому выучился, вообще было непонятно. Даже его обожаемый Беня был другой.

К примеру, когда вышла вся эта история с чертовым Кирюшкиным днем рождения, именно Бенька и спас ситуацию. Когда Константин бушевал и метался по квартире, как разъяренный тигр, именно Беня взял на себя функции переговорщика. Договорились, что вся родня приедет и будет гулять дома, с «Наполеоном», салатом оливье и разговорами о детстве, пеленках и погремушках, а молодняк (отдав дань уважения старшим в виде пары часов за столом) отправится на дачу, с пакетами еды, по сугробам.

– Не спалите мне там дом, – в конце концов сдался Константин, мечтая только о том, чтобы прекратился этот дикий спор, эта ругань. Хочет праздновать один – черт с ним, пусть празднует. Лишь бы не позорил перед семьей. Понаедут ведь все.

– Мы сначала посидим у вас, а потом уедем на дачу, на все выходные, – говорил Беня, убирая в процессе передачи информации всю ненормативную лексику с обеих сторон.

Константин же вел переговоры через жену. В общем, договорились кое-как, пережили совершеннолетие. И когда пришло время забирать новую папину машину из салона, вроде как сынок успокоился. Ходил, конечно, смурной, но не ругался, в открытые перепалки не вступал. Константин к нему тоже не лез, честно говоря, не слишком понимая, что и как говорить этому практически незнакомому, патлатому хмурому подростку, о котором он, по большому счету, ничего не знал. Как будто кто подменил ребенка, и из любимой, родной и знакомой гусеницы вылупилась неизвестная и какая-то ядовитая бабочка. Лети, моя милая, лети. Крылышки не опали.

– Нравится? – только и спросил сын, когда новенький «Опель» занял свое место под окнами квартиры.

– Не то слово, – кивнул Константин, счастливо поглаживая кожаный руль.

– Наслаждайся, – пожал плечами Кирюшка, закутался в свою дурацкую кожаную куртку и исчез за углом.

Конечно же, удовольствие было испорчено. Не совсем, но так, немножко подгадил, паршивец. Подпортил. Когда-то Костя мечтал, что будет вместе с сыном сидеть внутри новой машины, вдыхать кожаный запах, крутить ручки, кататься по району, зависать в гараже. Почему, черт возьми, они не могут быть друзьями? Почему у него такой сын? Может, он неправильно его растил? Но в чем ошибка? Нет, если бы сейчас ему предложили все повторить, он сделал бы то же самое.

– Не буду я переживать. Он только этого и ждет, – фыркнул Костя. И погрузился в инструкцию. Жизнь была если не прекрасна, то вполне сносна. Отвечала поставленным задачам. Дом построил, дерево посадил. Сына – ну, как ни крути, а вырастил. Можно и отдохнуть немножко.

Где-то через неделю после того, как новенький «Опель» был привезен из салона, стало ясно, что что-то все-таки не так. И раньше иногда Константин просыпался посреди ночи и чувствовал, что чего-то не хватает, но спал он крепко, засыпал быстро, а просыпался редко и на пару минут. И в течение этих двух минут он так ни разу и не сформулировал в голове четкого вопроса: а где, собственно, Светлана? Тем более что голова его была занята сначала разборками с сыном, а потом новым автомобилем. Он взял его без сигнализации, ее было дешевле установить у знакомых ребят на сервисе. И масло хотелось заменить, чтоб на нормальном обкатать машинку. И шины надо было поменять, все-таки апрель. Снег скоро стает, шипы надо убирать.

Неделю Костя торчал на сервисе, которым когда-то владел Михаил. Потом Мишка связался с нехорошими парнями, из дела вылетел, причем не по-хорошему, а с жуткими неприятностями. Где там была правда – неизвестно, а только было заведено уголовное дело по факту угона автомашин и их последующего разбора на запчасти. Сейчас все это казалось не более чем воспоминанием, а когда-то Мишка сидел у Костика на кухне, уронив лицо в ладони, и молчал. Пришлось искать деньги, перезанимать, всех знакомых поднимать на ноги. Долг уплатили, Мишку отмазали, и он прошел по делу как свидетель. Правда, бизнес на этом закончился, но не в этом же счастье. Все были живы, здоровы и, что немаловажно, на свободе. Жизнь потекла дальше, а в Мишкином сервисе до сих пор чинятся все его знакомые. Хотя сам Мишка к нему уже ни с какого боку.

Однажды, после всей этой сумасшедшей недели, Константин по обыкновению завалился спать часиков в девять, прямо к программе «Время». Под убаюкивающие рассказы о победах и достижениях он заснул, когда Света еще крутилась со своими счетами и бумажками в кухне. Однако часа в два ночи он проснулся – затекла рука – и прислушался к тишине. Но вместо того, чтобы перевернуться на другой бок и продолжить начатое, Костя сел на кровати и огляделся, со сна немного жмурясь. Светы не было.

– Светка, ты чего? – обеспокоенно спросил Костя, расталкивая жену. Он нашел ее мирно спящую на кухне. Телевизор был выключен, бумаги убраны, и только холодильник немного гудел, отрабатывая свой цикл.

– А, что? Кость, ты, что ли?

– Я, я. Ты чего тут спишь? – повторил он, отодвигая ее ногу, чтобы присесть на край дивана.

– Да… я тут… как-то… – запуталась она. Потом сосредоточилась, сбросила остатки сонного оцепенения и добавила: – Устала, отключилась, наверное. Работы много.

– А-а… – протянул Костя, чуть успокоившись. Объяснение вполне подходило, хотя какое-то смутное ощущение неправильности осталось. Почему, если она «отключилась», то в пижаме? Она в ней что, работала, что ли? А если нет, то почему она надела пижаму, пришла в кухню вместо собственной спальни и тут отключилась?

– Пойдем? – зевнула Света, сделав вид, что хочет спать. То есть, конечно, она хотела спать. В два-то часа ночи! Только вот все эти вопросы заставили ее сердце сжаться от страха, заставили мобилизоваться и моментально разыграть спектакль на тему «Ничего не случилось», потому что не отвечать же на его вопрос всерьез. «Чего ты тут спишь?» – «Я не могу спать рядом с тобой, я хочу быть одна». Отличный ответ, и, главное, проблем после этого сразу прибавится. И вопросы посыплются, как из рога изобилия.

– Ага, – кивнул Костя. Он выпил воды из-под крана, обнял Свету и пошел за ней. Он почувствовал, что от прикосновения его руки она вздрогнула и напряглась. – Все в порядке?

– Абсолютно, – фальшиво улыбнулась Света, и они вошли в спальню, которую делили друг с другом вот уже четырнадцать лет. До этого они жили в общаге, где были тонкие стены, грязная общая кухня, электроплитка на подоконнике, холодильник на две семьи и счастье. Впрочем, счастья хватало и тут, в Чертанове. Светлана помнила, как они с Костей однажды целую ночь лежали без сна, тихо целуясь и занимаясь любовью так, чтобы не перебудить сына и бабушку, а в особенности новорожденную Олесю. Как они разговаривали о жизни, об их жизни, о будущем, которое теперь, получается, уже наступило. Будущее обернулось настоящим, в котором все было так сложно, так запутанно для Светланы. Главным образом, за всей этой неразберихой она не могла понять саму себя.

– Иди ко мне, – сказал вдруг Костя, притягивая Свету и жарко дыша.

– Ты что, что это вдруг? – пробормотала она, не зная, что еще сказать.

Меньше всего сейчас она хотела заниматься сексом, но Костя желал этого немедленно и без вопросов. И хотя Светлана не могла сказать, что ей не нравилась их сексуальная жизнь, сейчас она бы много отдала, чтобы только остановить его. Но, в принципе, можно было и перетерпеть. Намного проще перетерпеть, тем более что ее участия в процессе, в общем-то, практически не требовалось. Главное, чтобы он ни о чем не догадался. Не дай бог, он заподозрит, что она больше его не любит. Да и так ли это? Когда она думала о муже, она все еще испытывала сильную, почти невыносимую нежность. Она боялась его потерять. Ей нравилось с ним разговаривать, когда он находил на нее время. Время было врагом для них обоих, вся их жизнь, все их время было расписано по минутам. Работа, дом, дети, продукты, отчеты, звонки клиентов. Беличье колесо, в котором почти невозможно найти время друг для друга. Но когда они его все-таки находили, например, на даче летом, у костра, в бане, завернутые в старенькие, ветхие простынки, они могли говорить часами. И Света больше всего боялась все это потерять. Что-то другое происходило с ней. Она просто больше не хотела его, их близость стала ей в тягость.

– Тебе хорошо? – спросил Костя, целуя ее в шею. – Ты как?

– Отлично. Все просто отлично, – сказала Света, закопавшись в подушку. Так он бы не увидел ни выражения ее лица, ни взгляда ее усталых, больных глаз.

– Я люблю тебя, – прошептал он, нежно проведя рукой по ее спине.

– Я тоже тебя люблю, – ответила она, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза.

Через несколько минут она почувствовала, что он уснул. Света еще полежала, покрутилась с боку на бок, пытаясь уговорить себя, что все в порядке, но через некоторое время встала и пошла в кухню, налила себе воды, выпила ее, присела на краешек дивана и застыла, глядя в окно. Утром она проснулась от звона будильника. На кухне. Она вставала раньше Кости, так что был некоторый шанс, что он не поймет, что она опять ушла.

«Что за дурацкие игры?» – подумала она, отправляясь чистить зубы. Примерно о том же самом подумал и Константин, который заметил и оценил все эти нелепые маневры своей жены. Нет, когда он обнаружил, что она снова покинула поле их супружеского боя и переместилась на диван, он не стал ее будить, устраивать разборку. Почувствовал, что нужно немного подумать, сосредоточиться и найти ответ на вопрос. Все вопросы имеют свои ответы. И вопрос, почему жена, с которой ты счастливо прожил столько лет, которую любил, лелеял, которой не изменял, не бил, не обижал, предпочитает спать одна, в кухне, на узеньком гостевом диване, а не в объятиях любимого мужа – этот вопрос тоже имеет свой ответ.

– Думаешь, у нее кто-то появился? – удивился Мишка, когда через некоторое время Костя решился все-таки поделиться с ним своими сомнениями.

Носить это в себе было выше его сил. Всю сознательную жизнь, всегда, что бы ни случилось, Костя мог поговорить со Светкой, зная, что она и выслушает, и посочувствует, и покивает в нужных местах. И вот, пожалуйста – как с ней обсудишь, если проблема-то как раз в ней! Оставался Мишка. Они встретились в городе, в кафешке на проспекте Мира, так как жили теперь слишком далеко друг от друга, чтобы ходить в гости. И к тому же тема, на которую хотел поговорить Константин, была не для внимательных ушей его домашних. Своими подозрениями он ни с кем, кроме Мишки, делиться не хотел.

– А что же еще?

– Но зачем ей это? Она же тебя так любит. Всегда любила.

– Значит, разлюбила, – пожал плечами Костя и зло сплюнул.

Он ненавидел разводы, ненавидел женщин, способных по собственной прихоти, ради глупого сиюминутного удовольствия и какой-то нелепой женской рефлексии разрушить мир, старательно создаваемый годами, по крупицам, в который вложили всю душу. Но даже и в страшном сне нельзя было представить, чтобы этой самой женской особью оказалась Светлана. Она была из других, из тех, с которыми можно было жить. Ей можно было доверять.

– Может, твоя Лерка ее портит? – предположил Костя, хоть и понимал, что это объяснение было слабым. Принесли еду. Мишка пил пиво, Костик – только чай. Он был за рулем, Мишка приехал на метро, объясняя все пробками. После развода Костик начал замечать, что Мишка как-то стал сдавать, что ли. Ничего больше не хотел, работал на зарплате у какого-то хмыря в сервисе в Мытищах, рихтовал и красил иномарки – опыт-то огромный. А ведь какой хороший был мужик! Это все его бывшая виновата. Впрочем, сейчас ему было не до этого. Он не знал, как со своими проблемами разобраться.

– Не думаю. И вообще, надо все проверить.

– Чего проверять? Она за это время раз пять спала на этом чертовом диване. Платье это нелепое повесила, в которое она не влезет, даже если похудеет вдвое. Чего она хочет? Говорю тебе, у нее появился кто-то.

– Ну а что она сама говорит? – поинтересовался Михаил, покачивая головой.

Костин брак всегда считался очень удачным, и теперь Мишка по-настоящему расстроился бы, если бы и он, этот самый удачный брак, развалился. Зачем? Почему люди не могут просто жить вместе?

– Говорит, что у нее голова болела. Что я храпел. Что не хотела меня будить, читала до утра. Что она плохо спит, вертится, не хочет меня беспокоить. Каждый день какая-нибудь новая чушь, нелепая чушь. Я даже не знаю, что на это сказать. Так и тянет спросить: любовника завела, разлюбила? Но ведь, Миш, как же это глупо звучит. Совершенно по-бабски. Дурацкие слюни. Любишь, не любишь, плюнешь, поцелуешь.

– Может, она правда… не хочет беспокоить?

– Слушай, не надо, а, – возмутился Константин. – Мы вместе столько лет. Я был ее первым мужчиной, я женился на ней, когда ей только исполнилось восемнадцать. Я знаю ее вдоль и поперек. Она никогда такой не была. Может, она захотела еще кого-то. Ведь это же анахронизм какой-то в наше время – один мужчина за всю жизнь! Сегодня это считается даже неприличным.

– Светка не такая, – Михаил вздохнул и снова покачал головой. Сколько лет прошло с тех пор, когда одним летним вечером они с Костиком пришли в гости к двум молоденьким девчонкам в общагу – отметить сдачу сессии. Светка была совсем дитем, худенькая, с острыми плечами, с восторженным взглядом. По уши влюбленная в Костика, она не сводила с него глаз. Лера была другой. Старше Светы почти на три года и опытнее в сто раз, она смотрела на Михаила, как удав на покорного глупого кролика. Она улыбалась и обольстительно покачивала бедрами, и он счастливо прыгнул вниз, в пропасть, ни на секунду не подумав, зачем это нужно. Ему и, в особенности, ей – самой красивой, самой сильной, яркой и властной женщине, которую он когда-либо знал. Она могла получить любого, кого бы только пожелала, а получила его. Жар-птица, жаворонок с неба, в то время как он бы предпочел синичку. Такую, как Светлана. Он помнил, как Светка краснела на свадьбе, когда кричали «горько», целовала Костика, поднимаясь на цыпочки, и не могла стереть улыбку со своего юного, совершенно счастливого лица. Они справляли свадьбу в один день, вместе. Два лучших друга, две подруги, один ресторан. Так что Лера тоже стояла рядом, держала за руку Михаила и смотрела на него задумчиво, непонятно, и глаза ее горели странным, немного сумасшедшим огнем. На крики «горько» она пожимала плечами, вставала и безо всякой улыбки подставляла губы. Михаил вообще не мог понять, почему она вышла за него, но факт оставался фактом – она стала его женой, родила ему сына, выкрутила его, как мокрую тряпку, а потом оставила его одного. И он по сей день считал, что дешево отделался.

– Не такая, как Лера? Да, не такая. Но, знаешь, если у нее кто-то есть, я просто не знаю, что делать. Развод? Какой-то бред. Или сделать вид, что ничего не происходит? Пусть себе спит на диване, мне что – жалко?

– Вам надо как следует поговорить, – предположил Михаил, отхлебнув остатки пива из бокала. – Такую женщину, как Светлана, потерять нельзя. А хочешь, я с ней поговорю?

– Ты? И как ты себе это представляешь? – усмехнулся Костя. – Как подружки?

– Ну, не знаю. Тогда надо поговорить с Лерой. Она, правда, вряд ли что-то мне скажет. Но может, что-то посоветует.

– Упаси нас боже от советов твоей Леры, – Костя фыркнул и расплатился по счету.

– Сколько там? – спросил Миша, доставая кошелек.

– Ты это брось. Я тебя притащил, могу я тебя угостить? – возмутился Константин.

– Да зачем, давай пополам, – заупрямился Мишка, но Костя настоял на своем.

– Ладно, увидимся, – попрощались они и скупо похлопали друг дружку по плечу. Мишка пошел к метро, Костя смотрел ему вслед и думал: как же он постарел. Это что же, и я тоже? А ведь даже не заметили как. И что же теперь, все? Считай, жизнь прошла? По-крайней мере, половина. Да уж, идут годы. А тут еще и Светка с этим дурацким диваном. Что ж за ерунда-то такая, неужели и вправду разлюбила? Не может быть!

Глава VIII

И приснился Светлане сон, будто сидит она в своей собственной спальне, одетая на выход, в обуви, в какой-то старой шляпке дурацкой, а на кровати, сложенные стопкой, лежат какие-то чемоданы. Причем по каким-то непонятным причинам ясно, что чемоданы ее, Светы. Но куда она уезжает и зачем – черт его знает. Как и то, с кем она едет. Светлана смотрит на гору чемоданов, пытаясь прикинуть, как же это она их потащит, такие большие и тяжелые. Думает, что не стоило, наверное, столько собирать, можно было обойтись и одной сумкой, но жалко же бросать. Вот эта мысль – жалко же бросать – многократно отозвалась в ее голове, там, во сне. И звучала, повторяясь, пока что-то ее не разбудило.

Света вскочила в кровати, огляделась, с трудом разделяя реальность и вымысел. Комната, в которой она спала, была маленькой и темной, потому что, во-первых, выходила на север, а во-вторых, из-за большого куста сирени перед окном на их даче. Когда они с Костиком только купили этот старенький домишко на Симферопольском шоссе, десять лет назад, Света просто грезила сиренью, мечтала, как та вырастет, станет живой изгородью между домом и улицей, будет цвести, заполнять весь участок своим пряным ароматом. Костик перестраивал дом, а Света сажала сирень.

Теперь сирень выросла, раскустилась, закрывая солнце, а весной, когда вся она покрывалась цветами, в доме просто нечем бывало дышать – такой тугой, густой запах висел в воздухе. Старый дом переделали, провели газ, Костик прокопал коммуникации. Жить там теперь было – одно удовольствие, так что Светлана, как только потеплело, сослалась на усталость и авитаминоз, головную боль и бессонницу (старость не радость), стала уезжать на выходные на дачу. А к началу июня и вовсе перебралась туда, забрав с собой дочь, ноутбук, бумаги и прочую бухгалтерскую атрибутику. Ну и что, что до города добираться далеко – на электричке. Подумаешь, лишний час. Зато свежий воздух для Олеськи, тишина, покой и отдельная комната. Константин, будто почувствовал что, Светланиному бегству не мешал, вопросов не задавал и вообще как-то весь затаился. Смотрел задумчиво, ел свою овсянку и даже не ругался, если приходил с работы усталый, после пробок. Изо всего этого можно было сделать вывод, что он обо всем догадывается и даже знает со всей определенностью. Знает что? Этого-то как раз Светлана и не поняла.

– Слушай, к чему снятся чемоданы? – спросила она, набрав Ирму. Та моментально, не задавая никаких лишних вопросов, выдала ответ:

– К переменам. Возможно, к путешествию.

– Не-а, это было бы слишком просто, – покачала Светлана головой.

– А в каком контексте чемоданы-то?

– На кровати лежали, а я думала, как же я их попру. И зачем мне вообще столько.

– Костик был?

– Кажется, нет. Хотя, не помню. Только помню, стою напротив и думаю: «Жалко же бросать». Знаешь, чуть ли не до слез.

– Ладно, разберемся. Хочешь, я приеду на выходные? – спросила Ирма, у которой как раз нечем было заполнить ближайший уик-энд. – Олеська там? Я Пашку возьму.

– О, приезжай, – обрадовалась Светлана.

Хотя сказать, что ей скучно или одиноко на даче, было бы погрешить против истины. Если бы можно было еще и Олеську оставить на бабушкино попечение и сидеть, сидеть, сидеть в тишине сиреневых кустов, ни о чем не думая, подставляя мордашку солнцу… И все же Ирма – это просто отлично, хоть и будет много суеты, детских проблем, игрушек по всему дому. Пашка был еще маленьким, так что внимания требовал в три раза больше. Однако все эти проблемы были ерунда. Наоборот, занять чем-то голову, в которую мысли лезут неправильные, ненужные.

Как бы хотелось, подумала вдруг Светлана, иметь какой-нибудь пульт управления собственной головой. Выключить все эти ненужные думки, переживания. Вчера вечером доплелась из города до дачи, упала, включила телик, показывали «Забытую мелодию для флейты». Светлана рыдала практически весь фильм. Да, вот так и сидела, с тазиком клубники, и хлюпала. Всех было жалко до слез, до замирания сердца, и слезы текли в три ручья. Нормально это?

– Все-таки кризис, – подвела итог умная Ирма.

– Видеть никого не могу, мысли путаются. Спать хочу все время. Может, я чем-то больна? Иногда просыпаюсь ночью – страшно. А чего боюсь, понять не могу.

– Отсыпайся. И кушай побольше. Костик-то как?

– Молчит тоже. Может, уже любовницу завел. Мы с ним сексом не занимались уже месяца три. И знаешь, что самое страшное?

– Что? – делано вытаращила глаза подруга.

– Мне все равно! Хоть десять любовниц – ради бога, только меня чтоб не трогал. Как подумаю о сексе, прямо плохо становится.

– С Костиком? Может, тебе тоже надо просто кого-то завести? – хмыкнула Ирма, доставая из букашки «Матиза» трехлитровую упаковку красного вина. Для здоровья, между прочим.

– Да нет, не в этом дело. Вообще не хочу ничего, никакого секса. Никакой любви.

– А что хочешь?

– Смотреть старые советские фильмы и лопать клубнику.

– Дело хорошее, – усмехнулась Ирма. – А мои старики, кстати, именно так и живут. Смотрят сериалы в разных комнатах, ругаются и лопают картошку. Мать освоила тыквенные печенюшки, скармливает их нам тоннами. Мы уже устали их есть, а она все печет и печет.

– Может, я состарилась уже? – задумчиво протянула Светлана.

– Да что ты говоришь?! – возмутилась Ирма. – Тебе вообще сколько? Сорока же даже нет.

– Нет. Но чувство такое, что уже восемьдесят, – прошептала Света, чтобы не услышала пробегающая мимо Олеська. Той, конечно, материны переживания были до лампочки, да и не слушала она ничего. Но береженого Бог бережет.

– Чувство есть, а пенсию не платят. Парадокс, – подвела Ирма итоги. Они рассмеялись и чокнулись дешевыми, старенькими керамическими кружками с вином.

– С ужасом думаю, что буду делать, когда лето кончится. Здесь хоть как-то можно жить, и вопросов никто не задает, – поделилась своими мыслями Светлана.

– Ну, еще два месяца, – успокоила ее Ирма. – А там можно и до октября откосить, тепло же еще в сентябре.

– Кирюшка экзамены сдал, в институт поступает, а я тут, представляешь?! Только звоню, спрашиваю – как ты? А как он может быть, если последние полгода дурью маялся да с нами ругался. Костик говорит – пусть в армию идет.

– Может, пусть и вправду пойдет? – пожала плечами Ирма.

Для нее вопросы весенне-осеннего призыва еще были неактуальны. Ее будущий защитник родины пока что возился в Светкиной песочнице, сидя голой попой на картонке, произведенной Костиным предприятием. Было тепло, вкусно, тихо и красиво. Чего можно было еще желать от жизни? Разве что любви.

Да, в такой день, на таком солнышке Ирме в голову иногда забирались такие мысли. В конце концов, ничто человеческое… Сколько уже прошло времени, с тех пор как… даже и не вспомнишь. Ирма никогда не искала проблем, как она сама говорила. А мужчины – это всегда проблемы. И это не просто слова, это совершенно конкретные дела. Так, кстати, она осталась в свое время одна с ребенком на руках, но об этом – ни слова. Появился Паулас и появился. И слава богу. Ирма не искала проблем, и проблемы обходили ее стороной. Однако, сидя на лавочке, на солнышке, с чашкой, полной вина… невольно закрадывались мысли.

– О чем думаешь? – спросила Света, увидев, как по Ирминому лицу пробежала легкая тень.

– Скажи, а если бы тебе сейчас предложили снова стать молодой, снова все решать, но уже не вслепую, а точно зная, чем все это кончится. Ты бы все равно вышла замуж?

– Странный вопрос. Откуда же я знаю. – Светлана пожала плечами.

– Просто интересно, если бы женщины заранее знали, во что ввязываются, полезли бы они в это болото? Если бы не гормоны, не влюбленность, не очумелость вся вот эта – выходили бы замуж или нет? Ты знаешь, что в других странах женщины часто вообще не хотят замуж выходить? А зачем? Живут богато, получают большие деньги. Имеют бойфренда, а если станет одиноко – заводят собаку. Или даже ребенка. Но для себя.

– Ой, Ирмочка, – вздохнула Светлана. – Думается мне, это хорошо, что у нас нет такого выбора.

– Так ты бы тоже не вышла? Если бы заново?

– Даже не знаю. Нет, наверное, все-таки вышла бы.

– Да? – удивилась Ирма. – Но зачем? Из каких резонов? Чтобы он дачу построил? Помогал огород вскапывать? Это я хоть как-то могу понять.

– Ну, нет, не только…

– Или ради детей?

– Наверное. Нет, все-таки я же его любила, – неуверенно пробормотала она и замолчала.

Ирма тоже молчала, думая, что, если бы можно было хоть немного мужчинам верить, она бы тоже попробовала. Когда-то же хотела, думала. Но вы только посмотрите, с кем приходится жить. Все ругаются, грубят. Помощи никакой, а еще многие же и пьют. Взять хотя бы дорогу. Ирма уже много раз пожалела, что купила такую женскую машинку, такую зелененькую, маленькую, беззащитную. Дня не проходило, чтобы на нее не наорали на дороге. Не далее как вчера, когда она распихивала пакеты с провиантом по малюсенькому багажнику, откуда-то подъехал джип, и из его тонированного окна высунулась морда – три года наедал, наверное.

– Чего раскорячилась? Двигай давай, – лениво бросил он, перегородив другим машинам проезд. Ирма оглянулась вокруг и поняла, что он хочет припарковаться рядом, но места для его огромного грузовика там не хватает.

– Я пока уезжать не собираюсь, – вежливо, хоть и сквозь зубы ответила она.

Что тут началось! Как он орал, угрожал чуть ли не в гроб вогнать. И только когда Ирма сфотографировала его номера на мобильный телефон, отстал, уехал дальше, козлик. А ведь мог бы и ключом по машинке провести, просто так, из вредности. Чтобы насолить. Ничего же ведь не боятся: ни Бога, ни черта. Только разве что личной ответственности. И теперь вопрос на засыпку: вы хотите сказать, что этот буйвол из джипа способен любить? А ведь у него просто наверняка есть жена и дети. Может, даже пара жен. Нет уж, увольте. Это не она, Ирма, не хочет нормальных отношений. Это мужиков нормальных просто нет. Она, во всяком случае, не встречала.

– Еще вина?

– Пожалуй, – кивнула Света. – Давай, что ли, разжигать мангал?

– Хорошо сидим! – улыбнулась Ирма, как вдруг из-за ее спины раздался звук клаксона.

– Девчонки, привет! – прокричал кто-то из-за сирени. – Машинку не подвинете?

– Костик? Ты тут откуда? – вскочила Светлана, увидев, как новенький «Опель» пытается втиснуться в оставшееся парковочное место рядом с «Матизом».

– Эй, сейчас, – возмущенно заверещала Ирма. – Погодь, я ключи принесу.

– Ого! Как тут у вас все здорово! – ахнул Костик, выбегая из машины. – Шашлычки? Хорошо устроились, девчонки!

– Ты как сюда попал? – таращилась Светлана, судорожно пытаясь припомнить, договаривались они с мужем об этом визите или нет. Костик, не отвечая на ее вопрос, посмотрел на нее колючим взглядом и быстро пробежался по даче, подмечая все, что могло бы пролить свет на ситуацию с женой. Ничего противозаконного, если не считать чужого ребенка, написавшего в их семейную песочницу, не нашел, отчего даже загрустил. Если бы на их собственной, выстраданной и выстроенной своими руками даче нашелся хоть какой-нибудь любовник, все было бы, по крайней мере, ясно-понятно.

– Решил вот навестить вас. Как Олеська? Где она? – фальшиво улыбнулся он.

– Гуляет. Кажется, на великах пошли кататься, – ответила жена, пытаясь унять сердцебиение.

Появление мужа в такой момент, после таких взрывоопасных разговоров, смутило ее и даже немного напугало. Чего он приехал, чего он хочет? Она не была готова ни к объяснениям, ни к объятиям. Она вообще пьяна.

– А ты не захватил с собой подсолнечного масла? – решила перевести разговор в более-менее безопасное русло Светлана.

– Нет. Я там… чего-то привез. Мать передавала. Кажется, тефтели и крем от загара для Олеськи. Компот еще. Масла нет, – пояснил он, доставая сумки из машины.

Подозрения, которыми он кормился весь месяц, не подтвердились, и сейчас, когда он стоял на залитой солнцем лужайке, глядя на румяную, с блестящими (видимо, от вина) глазами Светку, эти подозрения показались ему дикими и беспочвенными. Подсолнечное масло! Да все в порядке, она просто с дочерью на даче. Сейчас они будут делать шашлыки. Все просто отлично.

– Ладно, завтра схожу в магазин, – кивнула Света, забрала у мужа сумки и ушла в дом, где долго стояла у стола, смотрела через окно на то, как Костик разговаривает с Ирмой, как раздувает угли, машет картонкой, как смеется. И снова слезы навернулись на глаза. Светлана села на табуретку и подумала – как все-таки жалко, что она больше его не любит. Или даже вернее будет сказать так: жаль, что она просто больше не может любить. Почему отключилась эта кнопка, которая работала всю жизнь? Кто ее отключил, где этот пульт? Вот он, приехал, потому что, наверное, беспокоится. Переживает за нее, за них. А ей ничего не надо, разве что еще вина.

– Светка, ты чего там застряла? – крикнул он, улыбаясь. – Иди к нам!

– Иду! – крикнула она в ответ, еле справившись с желанием бежать без оглядки куда глаза глядят. Но бежать-то некуда, позади, как говорится, Москва.

Глядя на то, как ее муж Константин переворачивает шашлыки, поливает их водой, раздувает угли, Светлана силилась вспомнить, почему она когда-то, восемнадцать лет назад, вышла за него замуж. Она вдруг с ужасом поняла, что большинство деталей почему-то испарились из ее памяти. Она помнила, как познакомилась с ним на дне рождения своего однокурсника, на который попала совершенно случайно. Потом, кажется, Костик проводил ее до общежития, где она жила. А может, и нет. Почему-то Света гораздо лучше помнила ту историю с Леркиным побегом, чем знакомство с собственным мужем. По времени эти два события – знакомство и побег – проходили в примерно одно и то же время, но только все, что касалось Леры, всегда было ярче любых других событий. Как комета в темном небе всегда ярче звезд, так и Лерина жизнь горела в памяти, заслоняя все остальное.

Они с Лерой познакомились в общежитии, их поселили вместе. Им очень повезло, что дали комнату в так называемой двушке, блоке из двух комнат, по два человека в каждой, с общим санузлом и прихожей. В других корпусах жили по шестеро, а тут – красота. Лера и Света, вдвоем. Шестнадцатилетняя, боящаяся собственной тени, робкая отличница Света и Лера, которая уже тогда знала, что она – особенная. Даже если это было не так, никто не сумел бы ее переубедить. Уверенность в себе, помноженная на прекрасные внешние данные… Как результат, она умела крутить всеми, как ручными котятами. Родителями, друзьями, преподавателями… Лучше всего, конечно, она крутила мужчинами. Две вещи сопровождали ее всю жизнь – поклонники и проблемы. И если что-то одно исчезало, Лера прилагала все усилия, чтобы восстановить баланс.

В медицинский институт Лера попала после второго провала в театральное училище. Конечно, она должна была стать артисткой, с ее-то талантом. Как и почему она не прошла конкурс, как могли ее не взять и не увидеть, какая она звезда, – Света не понимала, но факт оставался фактом. После долгих уговоров Лерин папа задействовал все связи и протащил упирающуюся дочку в медицинский вуз. Там, где Света пробивалась долгими бессонными ночами, с репетиторами, с мамиными кровными деньгами, с красным самарским дипломом, Лера прошла, недовольно поведя плечом. По большому одолжению и потому что не хотела возвращаться в Тверь.

– Достали предки. Надо побыстрее замуж выйти, только вот за кого? Не за врача же? Этой братии мне на всю жизнь хватит после собственной семейки. Нет уж. Надо найти какого-нибудь режиссера, – заявила Лера, раскладывая вещи.

Жизнь в одной комнате в Лерой Орлович стала для Светы своего рода боевым крещением. Мужчины с подарками и записками, странные взгляды других девушек с курса… Интересная жизнь продлилась примерно с полгода, потому что сессия, особенно первая сессия в медицинском институте, – она безжалостна и беспощадна. За красивые глазки анатомию не сдашь. Лера Орлович сессию завалила, и если бы не папа, вылетела бы пулей. Или, что более уместно в ее случае, пробкой из шампанского. Но папа подключился, уповая на то, что время все-таки приведет в чувство неразумную доченьку. Тогда та нанесла ответный удар. Бросив все: и зачетку, наполненную удовлетворительными оценками, и Свету, и обещания, – убежала в неизвестном направлении, сказав только, что не желает чахнуть в этом болоте.

– Но что ты будешь делать? – спросила Света, когда Лера с вещами стояла у зеркала, наносила последние штрихи на свое красивое лицо.

– Что делать? – удивилась та. – Блистать. Лопать ананасы в шампанском!

– А как же учеба?

– О, нет. Это не для меня, – снова капризно передернула плечиками она. И скрылась, не оставив никаких следов, кроме разве что каких-то общих знакомых, с которыми Света не очень-то и общалась. Она знала только, что Лера вроде получила роль в каком-то фильме, то ли главную (что вряд ли), то ли второстепенную (что вполне возможно), и что перед ней теперь открывается светлое актерское будущее, о котором она всегда и мечтала. Для ее родителей эта история стала последней каплей, последним ударом. За все, как говорится, добро отплатила дочка…

Единственный раз, когда Светлана видела Лериного отца, он приезжал к ним в институт, чтобы поговорить, выяснить, что творилось в башке его непредсказуемой доченьки, а также чтобы оформить задним числом академический отпуск на тот случай, если дочь все-таки придет в себя. Высокий и тоже, как Лера, худой, благородный старик с седой головой и усталыми медленными движениями, он делал, что мог, не представляя, как еще можно поступить в его положении. Академка была сделана, но о дочери не было никаких вестей, кроме слухов, которые становились все неправдоподобнее и нелепее. Фильмов с участием восходящей звезды Орлович также никто не видел.

К Свете тогда подселили на время другую соседку, вьетнамку. Она жарила селедку, плохо говорила по-русски, замачивала белье чуть ли не на месяц и зубрила без остановки. Для нее учеба в МОЛГМИ была большой честью, на родине ее ждала успешная карьера, почет и уважение, а также деньги. Поэтому ей было наплевать и на тараканов, и на запахи, и на соседку. Света платила ей взаимностью. Именно тогда она и познакомилась с Костей, на дне рождения однокурсника, случайно. Он проводил ее до общежития, поцеловал, и на этом, кажется, все закончилось. Она уехала на лето к себе, в Самару. К маме, на Волгу, к теплу и солнцу. Света закрыла глаза и вспомнила, как она все думала тогда, тем летом, о темноглазом парне, который так внимательно и серьезно посмотрел ей в глаза, а потом склонился и поцеловал ее в губы. Она думала, он никогда больше о ней не вспомнит. Взрослый парень, москвич. Красивые глаза, высокий, умный. Зачем она ему? Даже имени не вспомнит.

Нет, вспомнил. В сентябре специально приехал в мед, нашел ее, пригласил в театр. Красивый жест. Если вспомнить, он вообще красиво за ней ухаживал тогда. Полгода они ходили за ручку, целовались. Пальцем до нее не дотрагивался, говорил: «За совращение несовершеннолетних – это не тост, а статья». Свете тогда еще не исполнилось восемнадцати, а у него до нее явно были и другие женщины. Господи, она-то какая была дурочка! Думала, что это добавляет ему мужественности. Впрочем, так оно и было. И любила она его так, что дух захватывало, сейчас Света вспомнила это со всей отчетливостью. Боялась, что не придет, не позвонит. Что найдет себе кого-то получше. И страшно стеснялась своей угловатости, неопытности, вспоминала Леру, жалела, что ее нет рядом, с ней бы можно было посоветоваться.

– Светка, ты шашлык-то есть будешь или только гипнотизировать? – с наигранной веселостью спросил Костик и толкнул Свету в плечо.

– Да. Что? А, конечно буду.

– Ты так нас не пугай, – хмыкнула Ирма, откусывая сочный кусок свинины.

Дети, дрожа от нетерпения снова бежать по своим делам, наспех заглатывали мясо под строгим Ирминым взглядом.

– Я больше не хочу, – хмурилась Олеська.

– Худая-то какая, посмотри, – Ирма ущипнула ее за кожицу на спине. – Кушай, а то вырастешь, как Кейт Мосс.

– Это угроза или комплимент? – хмыкнула Света.

– И то, и другое.

– Пусть бегут, – махнул рукой Костик и благодушно улыбнулся. – Сейчас проблема не в том, что кто-то не ест, а в обратном.

– Да уж, – усмехнулась Ирма, показав глазами на округлый Костин животик.

Костик усмехнулся и похлопал себя по животу рукой.

– Груз ответственности.

– Куда деваться, – рассмеялись все.

– Ну, будем? – произнес он тост, подлив вина из пачки в кружки.

Сам он предпочитал что-то покрепче, руководствуясь принципом «чего мокроту разводить». Они чокнулись, отхлебнули, доели шашлык. Костик пошел осмотреться, заметил, что кто-то выломал столбик забора, наверное, разворачивался и не заметил.

– Вот ведь, – подосадовал он, но принес инструменты и подбил столбик обратно.

Света сидела не шевелясь в шезлонге и думала, что все же Костик – отличный муж, хоть и не всегда у нее есть возможность об этом помнить. Слишком уж много в их жизни быта, ругани всякой, замечаний и упреков. Иногда кажется, что они вообще ничего не могут друг другу сказать, кроме каких-то дурацких «это все твое воспитание» или «ты посмотри, во что квартира превратилась». Давно ли все так? Еще пару лет назад, помнится, они сидели где-то у друзей и заливисто хохотали. У Мишки, кажется, на дне рождения. Они были подшофе, обнимались, и все было хорошо.

– Свет, ты как? – спросила Ирма, тряхнув ту за плечо.

– Нормально.

– Я думала, ты уснула.

– Практически, – улыбнулась Света. – Ладно, надо посуду помыть.

– О чем думала?

– Знаешь, о разном. О прошлом.

– Это хорошо, – кивнула та. – Знаешь, а Костик твой – ничего.

– Это да.

– Ты кончай дурить побыстрее, – попросила Ирма, помогая собрать посуду со стола.

Света ничего не ответила, но про себя подумала, что и сама была бы страшно рада перестать дурить. А что, может, вот так взять и решить, что с сегодняшнего дня все, в завязке? Не дурю больше. Бегаю и улыбаюсь. Получится? Смешно. Нет, конечно. Кто из нас управляет собой? Кто может взять и перестать дурить? Ни у кого нет такой силы, даже если бы все мы знали, к чему это может привести.

Вот и Лера тогда ведь не хотела того, что вышло из ее «дури». Она просто хотела себе звездной судьбы, она шла напролом, оставляя в стороне слабости и привязанности, и думала, что никогда ни за что не придется отвечать. А если что, всегда можно прийти и поправить все одной только улыбкой. Но это не так, и иногда ничего уже не исправишь. Не изменишь, как ни рыдай.

Света помнила, как умер Лерин отец. Шестого декабря, за четыре дня до дня рождения единственной дочери, от сердечного приступа. Лерина мама позвонила из Твери в общежитие, потому что просто не знала, куда еще позвонить.

– Светочка, я подумала… может, ты знаешь, как ее найти. Похороны девятого. Я не хотела бы хоронить его десятого, потому что… Лерочкино рождение. – Глухие рыдания сдавили горло Лериной мамы. После смерти мужа она осталась совсем одна, и это было совсем не то, чего Лера на самом деле хотела. Но ведь и избежать не смогла бы никак. Вот тебе и «не дури». Знала бы прикуп, жила бы в Сочи. Там, кстати, и Олимпиада.

Глава IX

Конечно же, все закончилось традиционно. Костина водка, самодельно настоянная на брусничке, – это вам не ерунда какая-нибудь, чистая слеза, бронебойная вещь. К вечеру все взрослые у костра перестали отвечать за свои поступки и впали в состояние какого-то перманентного аффекта. Костик все порывался что-то выяснить у своей жены, однако с трудом был в состоянии сформулировать вопрос. Все время выходило что-то вроде «ты меня уважаешь?», да и то, если вслушиваться. Свету же, хоть она и не пила водки и сохраняла некую трезвость и ясность мысли, тоже захлестнули эмоции, и она даже, кажется, рыдала на диване, в доме, сама не зная почему. Неожиданный приезд мужа внес полнейшую дисгармонию в ее чувства, создав впечатление, что ее поймали на месте преступления. Преступница, незаконно наслаждающаяся украденным красным солнышком и спокойной июльской погодой.

– Как ты можешь чувствовать себя счастливой без меня, ведь ты обещала любить меня всю жизнь, – как будто спрашивал ее строгий следователь, светя в лицо яркой лампой.

Света щурилась, обхватив себя руками, и бормотала что-то неуверенное и нелепое:

– Я не знаю. Я же не могу отвечать за свои чувства.

– Ты что, хочешь остаться одна?

– Ни за что! Ни в коем разе!

– Не верю. Ты врешь. Ты знаешь, что с тобой сделают? С тобой разведутся! Знаешь, сколько тут, в России, одиноких женщин, которые только и мечтают о твоем муже? Думаешь, он останется один?

– Нет, это я. Я во всем виновата, я останусь одна.

– И что, ты не боишься?

– Боюсь, очень боюсь.

– Так что будем делать? Будем признаваться?

– Будем, – обреченно соглашалась она. – Мне кажется, я состарилась. Мне кажется, что я – это больше не я. Все кончено, да. Кончена жизнь. Все утекло сквозь пальцы.

– С этого места поподробнее, – потребовал следователь, но тут в дом пришел муж, завалился спать рядом со Светланой. Он раскинул руки на весь диван, накрыв одной ладонью ее плечо, и уснул, беспокойно и громко дыша. Он спал, вцепившись в нее и повернув лицо в ее сторону, словно боялся, как бы она не убежала. Света тоже провалилась в какое-то нехорошее, нездоровое забытье, прямо в одежде, забыв о том, что в доме, вообще-то, еще есть и дети, которых надо накормить ужином, уложить, вымыть им ноги перед сном, почитать сказку. Ей снились какие-то мужики, с одним она даже целовалась – страстно, жадно, удивляя саму себя. Мужик был незнакомый совершенно, лет сорока, худой, с острым носом и темными глазами. И он страстно любил ее и почему-то ждал этого момента много лет, хотя она могла бы поклясться, что видит его впервые.

Утром, когда она открыла глаза, ощущение этого поцелуя еще оставалось на ее губах. Света воровато огляделась вокруг, боясь (как бы глупо это ни прозвучало), что кто-то поймет, что именно ей снилось. Конечно, за собственные сны человек не в ответе, но Светлане совсем не улыбалось, чтобы кто-то поймал ее с поличным. Поцелуй из сна был чем-то из ряда вон, восхитительным, страстным, таким, какого никогда не было в ее реальной жизни. Разве что тот, самый первый, сто лет назад.

Она вообще с трудом могла припомнить, когда в последний раз они с мужем целовались. Как-то этот вопрос был уже проработан и закрыт за ненадобностью. Что это за глупость двум взрослым, много лет женатым людям тыкаться друг в друга губами? Сколько Света могла припомнить, они с мужем занимались сексом, могли сидеть, обнявшись, за столом, а еще Света могла прижаться к мужней груди в минуты слабости или трудности, но поцелуев не было. Разве что в щечку, с утра, перед работой. Формальность, к которой все привыкли и выполняли фальшиво, слегка скользя губами по коже или даже вовсе только приближаясь, но не касаясь на самом деле. Какие уж тут страстные поцелуи – без тени улыбки, так серьезно, будто это последний шанс на счастье! Поцелуй с горящими глазами, со сцепленными пальцами рук… Ужас, что это с ней такое! Света вздрогнула и поежилась.

Все это не имело бы никакого значения, не будь эффект от этого приснившегося поцелуя таким… м-м-м… сногсшибательным. И, главное, что больше всего потрясло Светлану, мужчина-то, мужчина был другой. Не Константин! Вот что самое удивительное, ведь в жизни Светланы никогда никого другого не было. Для кого-то это может показаться старомодным и глупым, но так уж сложилась ее жизнь, так уж ее воспитала мама, что, если уж ты выходишь замуж за мужчину, других в твоей жизни нет, не будет и не должно быть. Даже во сне.

– Светка, ты тут? – окликнула стоящую посреди террасы Светлану вошедшая с улицы Ирма. Судя по помятости ее лица, эта ночь тоже не была самой освежающей в ее жизни.

– Привет, Ирмочка, – улыбнулась Света, – а я вчера отключилась, но даже не помню как. Хоть вроде бы и выпили немного…

– Да уж, весь трехлитровый пакет, – хмыкнула Ирма. – Как там твой герой?

– А где дети? – вдруг дернулась Света, и вместе с этой мыслью на нее свалились все повседневности, которыми была до отказа заполнена ее жизнь. Оказалось, детей уложила спать Ирма, причем справилась с этим идеально. Нашла постельное белье, разложила диван, открыла окно, оставив только марлевую перетяжку от комаров.

– Думала, они никогда не уснут. Бесились чуть ли не до полуночи.

– Это все воздух. Они тут такие энергичные, прямо хоть привязывай.

– А мы что-то никак не зарядимся, – усмехнулась Ирма. – Нет, дело не в этом. Они же встают тут к обеду.

– Ну, пусть поспят, – пожала плечами Света.

Дети сладко дрыхли на втором этаже, с открытым окном, в которое пробивались нежные солнечные лучи. Идея поднимать детей, кормить, одевать, отправлять на речку купаться – все это не вызывало у обеих дам никакого энтузиазма. Лучше в самом деле кофейку попить.

– Мы должны вернуться в Москву, – вздохнула Ирма. – Мне надо еще по одному делу вечером смотаться, так что все равно будить придется.

– Хочешь булочку? – предложил Света.

– Вот они у меня где, эти булочки! – фыркнула Ирма, оттянув жирок на талии. Но булочку взяла.

– У тебя-то лишнего веса практически нет. А вот у меня просто беда, – пожаловалась Света, показывая на свои бока. Это была их любимая игра – выяснять, у кого из них дела обстоят плохо, а у кого – хуже некуда. Ирма была значительно моложе, и фигура у нее была – вполне ничего. Все на месте, в приемлемых пропорциях, с допустимыми отклонениями. Если бы еще одеваться как-то, более по-Лериному, что ли? Ну что это, все эти штаны и футболки! Не вьетнамками едиными жив человек.

– Если меня кто-то и полюбит, – помотала головой Ирма, – то за мою прекрасную душу. А в чем еще летом ходить, если не во вьетнамках?

– Девочки! – раздался вдруг полный боли и страдания голос. – Воды-то принесете?

– О, мертвые восстали, – рассмеялась Ирма, а Света, наоборот, покраснела и замолчала. Как прикажете смотреть в глаза родному мужу после такого сна?

Впрочем, все оказалось не так страшно. Смотреть ему в глаза не пришлось, потому что он эти самые глаза не открывал, а только стонал, держался за голову и просил то чая, то водички, то пивка.

– На старые-то дрожжи? – вытаращилась Ирма.

– Только в лечебных целях, – пояснил Костик, с трудом принимая условно вертикальное, полусидячее положение.

– Что ж ты так-то?

– Перебор, – согласился он, озираясь.

Как он попал сюда, на кровать, как уснул, как раздевался и укрывался одеялом, он не помнил совершенно. И неудивительно, потому что большую часть всего этого за него проделала Светлана, проявляя супружескую верность и уважение к бездыханному телу своего пьяного супруга. Хорошая же жена, да?

– На уж, держи, алкоголик, – сунула ему пиво Ирма.

– Токмо спасения для, – хмыкнул Костик и через несколько минут заметно повеселел, порозовел и пришел в себя. Через час, сидя за столом и употребляя жареную картошечку с котлетой, он уже шутил, интересовался политической обстановкой в мире и Ирминым мнением относительно «Матиза».

– Ну, ведь это не машина же, а табуретка, да?

– Ничего себе! Вот в этом все мужчины. Почему у вас все должно быть большое? Что за комплексы? Ведь в городе же и так места кот наплакал. Я в любую дырку влезаю, могу припарковаться в щели в заборе. А вы все, крутые мужики, на своих джипах не можете и во двор въехать. Не пролазите.

– Все равно «Матиз» – дерьмо, – упирался муж, получая удовольствие от общения. – Купи лучше «Опель».

– Куплю, не беспокойся. В следующей жизни. Хотя в чем-то ты прав. В принципе, качество меня, конечно, не радует. Я уже столько раз чинилась. То патрубок вылетит, то глушитель прогорит. И все, кстати, норовят отказать в гарантии.

– Корейцы, чего ты хочешь, – удовлетворенно кивнул Константин. Потом Ирма уехала, сев в свой зеленый кузовок, как Костя напоследок его обозвал. Зашли соседи, забрали Олеську на речку купаться, Света упорно занималась огородом, стараясь не давать мужу поводов для общения, а муж, как назло, оставшись с женой вдвоем, всячески намекал на интимную близость.

– Что с тобой такое в самом деле? – разозлился в конце концов он. – Сколько можно эти долбаные помидоры подвязывать! Хочешь, я тебе куплю ящик помидоров?

– Не хочу, – замотала головой Света. – Слушай, я устала.

– Так пойдем отдохнем.

– Давай в другой раз.

– Я серьезно, – нахмурился Костя. – Я из-за тебя и приехал. Что с тобой происходит? Ты что, завела роман?

– Что? – ахнула Света.

– А что я еще должен думать?! Ты же меня избегаешь. Уже, наверное, несколько месяцев. Ты хотела поговорить? Давай же поговорим.

– Я не хотела поговорить, – замотала головой Света.

– Нет, конечно, не сейчас. Раньше. Сколько раз ты хотела что-то там обсудить, поговорить. Ну, вот я, тут. Давай поговорим и все выясним. Ты больше меня не любишь?

– Я не знаю, – пробормотала Света.

– Что? – моментально пришел в ярость он. – Что ты не знаешь? Давай, может, у прохожих спросим? Позвоним другу? Кто у тебя друг?

– Дело вообще не в тебе, – попыталась встрять Света, но Костик, видимо, узнал все, что требовалось, и получил все ответы, которые хотел получить. Он вырвал садовую лопатку из Светиных рук и отбросил куда-то так, что она звякнула и, возможно, сломалась.

– Ты что, думаешь, я не проживу без тебя?

– Я уверена, что проживешь.

– Конечно. Уж поверь, рыдать не буду. Хочешь остаться одна – оставайся.

– Не хочу!

– Я тебя умолять не стану. Только скажи – и все.

– О чем сказать-то? – пыталась включиться в его монолог она.

– Ты хочешь развода? – вдруг повернулся к ней он. – Ты этого хочешь?

– Нет!

– А чего, чего тогда ты хочешь? – зло скривился он.

Света пыталась подобрать слова, это было не так просто. Она хотела, чтобы он дал ей немного времени, чтобы разобраться. Но это тоже звучало как-то не так, плохо звучало, банально. Зачем нужно это время? Как объяснить, что она вообще ничего не хочет? Что она напугана до чертиков, но чем – сама до конца не понимает. Что сегодня утром, когда она стояла в ванной комнате, сделанной, кстати, тоже Костиными руками, и смотрела на себя в зеркало, в ее голове вдруг возникла мысль, что ее тело, такое еще, в общем-то, красивое, упругое, нежное, такое женское, – это тело никогда больше не родит ребенка. Не потому, что не сможет. Нет, оно бы смогло, оно бы выносило, выкормило, все бы сделало – но этого же больше не нужно.

Да, все уже в прошлом, ее дети уже рождены, уже в институты идут, ругаются с отцом, ходят на речку купаться. Что дальше? И как объяснить Косте, что от этого ощущения конца света хочется бежать куда-то, куда угодно, только чтобы жизнь снова потекла широкой рекой Волгой.

– Я хочу, чтобы все наладилось, – сказала она, не зная совершенно, как еще подобрать слова.

Костик стоял рядом, но такой далекий и злой, обиженный и задетый за живое, что ни одно из ее объяснений не могло достигнуть его сердца. Они смотрели друг на друга и молчали, и в этот самый момент у Светы в кармане халата зазвонил телефон.

– К психиатру тебе надо. Ответь! – коротко бросил Костя и пошел к дому.

Света достала аппарат и нажала на кнопку. Звонила Ирма, наверное, что-то забыла. Света поднесла телефон к уху, думая о том, что теперь вообще все стало еще хуже и что надо было сделать над собой одно усилие и пойти с мужем в дом, успокоить его тем способом, от которого успокаиваются все мужчины. Как вдруг услышала, что там, в телефоне, кто-то рыдает.

– Ирма, ты? Что случилось? – спросила она. В ответ раздались только нечленораздельные всхлипы.

* * *

Так уж получилось, что звонить больше оказалось некому. Ирма привыкла во всех сложных ситуациях полагаться только на себя. Самостоятельность была ее главным кредо, она отвоевывала ее у своих стариков-родителей, которые, по их словам, жили только для нее. Она доказывала ее, обеспечивая себя и ребенка деньгами, решая все свои проблемы, умело распоряжаясь возможностями, пусть и скудными, и извлекая максимум из всего, что предоставляла ей жизнь. Она не хотела жить, как все, делать все так, как все. Именно поэтому она не работала в каком-нибудь офисе от звонка до звонка, предпочитая собственное плавание стабильной зарплате, отпускным, выплатам по больничному и прочим социальным благам, гарантированным трудовым законодательством. Она работала курьером, регистратором, она выполняла разные мелкие поручения за наличный расчет, самостоятельно решая, что и когда делать. В итоге выходило, что зарабатывала она примерно так же, как если бы сидела в этом самом офисе от звонка до звонка. Иногда меньше, в другие месяцы – больше. Требовалось иметь выдержку и здравый смысл, чтобы распределить деньги, не потратить их на ерунду, рассчитать выплаты по кредиту за машину, страховки, квартплату, питание. Ирма успевала все. Ее здравого смысла хватало на все, она действительно прекрасно стояла на своих двоих. Но что может сделать здравый смысл, смекалка и самостоятельность перед тремя злыми мужиками в дорогих костюмах, которые орут на тебя и требуют денег, причем немедленно. А когда ты пытаешься хоть что-то сказать, хватают тебя за плечи и трясут так, что голова может отвалиться.

– Светка, я в аварию попала, тут, не доезжая Москвы. Может Костик приехать мне помочь? На меня тут наезжают! – выговорила Ирма сквозь слезы. На заднем плане Свете были слышны какие-то крики и матерщина.

– Ты в порядке? Павлик?

– Он… он напуган. Мы были на парковке, а тут эти.

– Ты кого тут называешь «эти»?! – послышался чей-то грубый голос.

– Ты где? – прошептала Света. – Какой адрес?

– Я не знаю, – всхлипнула Ирма. – Магазин какой-то. Мы хотели домой картошки купить.

– Как называется? – сосредоточилась Света.

– «Продукты»! – пискнула Ирма.

– Это, знаешь ли, никак не может быть достаточным.

– Погоди, тут еще кафе. «Придорожное».

– Понятно, что придорожное, – разволновалась Света. – Как далеко от Москвы?

– Километров десять. А это кафе так называется «Придорожное»!

– Эх, я-то на электричке езжу, – вздохнула Света. – Ничего там не знаю.

– Что делать-то? – всхлипнула Ирма. – Они денег требуют. Ключи от машины отобрали.

– Бред какой-то, – вздохнула Света, а с той стороны раздались какие-то возмущенные крики. Что-то вроде «не отобрали, а изъяли». Света пообещала немедленно что-то придумать, хотя, что именно можно придумать в такой ситуации, было непонятно.

– Я говорил, этот «Матиз» – говно. И что теперь? Я не могу поехать, я же до сих пор пьяный. Я завтра собирался возвращаться! – бегал по дому Костик, почесывая затылок.

Света молча кивала, думая, что, по крайней мере, хоть на какое-то время они соскочили с темы их трещащих по швам отношений. Не было бы счастья…

– Я вообще не знаю точно, что там произошло.

– Ну, а что она сказала? Дословно?

– Дословно она рыдала. Там какие-то бандюги… – Света сосредочилась и передала еще раз весь разговор, слово в слово.

– Может, позвонить Лере? – предложил Костя. – Уж у ее-то нового Орловича должно бы хватить связей, чтобы разрулить такую ситуацию.

– Но Лера в Италии. – Света покачала головой.

Этим летом Лера решила изучать искусство и дизайн, так что на три месяца умотала в Рим. Что теперь делать – было непонятно. Ехать самой на электричке, искать это придорожное кафе? Вернее, кафе «Придорожное». Сколько вообще этих кафе по трассе? Придорожных?

– Надо Мишке звонить! – вдруг осенило Константина.

И действительно, больше звонить было некому. А у Мишки имелся какой-никакой опыт общения с криминальными личностями, правда, уже давний. Сколько воды уже утекло с тех пор, когда Михаил бегал по следователям и решал вопросы! Но такой опыт, полученный однажды, остается уже навсегда.

– Звони скорее, – согласилась Света. – Только бы он был дома.

– Только бы он был трезвым, – поправил ее Константин.

Нет, сказать, что оба приятеля пили, было бы неправильно. Выпивали, да, бывало, но редко и по поводу. Однако суббота – это же как раз таки самый настоящий, всеми уважаемый повод. А воскресенье – день вообще святой, когда мужчина имеет право отлеживаться дома, пить кефир и не садиться за руль ни при каких обстоятельствах.

– Мишка! Ты как?

– Порядок. Ружье готовлю, – последовал ответ, который кому-то мог бы показаться странным, но только не Константину. Охота, рыбалка, байдарка – все это было самым большим Мишкиным увлечением в жизни. Он разбирался в калибрах, сезонах охоты, лесных маршрутах, умел зажигать огонь с одной спички и разделывать тушу какого-нибудь лося. Однажды даже на медведя ходил с ножом, спьяну. Еле выжил, как говорят. Впрочем, это как раз могло оказаться байкой. Никаких шрамов, которые украшают мужчину, на Мишке оставлено не было. Единственная царапина над губой, тонкая белая линия, возникла еще в юности, на катке, в процессе любительского хоккейного матча. Неуклюжий, как и все Мишки, он упал, умудрившись лезвием конька товарища повредить губу.

– Ты трезвый? – сразу перешел к делу Костя.

– Вполне, – бодро отреагировал Михаил, – предлагаешь исправить это недоразумение?

– Слушай, тут проблема есть, – Константин проигнорировал призыв. – Одна девчонка в проблемы вляпалась.

– Какие?

– Черт его знает. Ты, конечно, никаким боком, но ей там угрожают, кажется, бандиты. Авария, – вздохнул Костя.

Да уж, с этими подружками Светки вечно какие-то проблемы. Напокупали машин, водить не умеют. Ай, чего там…

– Телефон давай, – моментально посерьезнел Михаил.

Что такое угрозы, он помнил прекрасно. Именно с угроз и началось в свое время его грехопадение, закончившееся уголовным делом, потерей огромных, по его меркам, денег и полнейшей апатией в отношении любого бизнеса, как малого, так и среднего. Любого. Он помнил, как было страшно, когда звонили какие-то молодые люди и бесцветными голосами представлялись следователями городской прокуратуры. И спрашивали, как давно гаражик Михаила входит в состав сети сервисов чертановской ОПГ[1]. Какие ОПГ, с ума сошли? Было страшно, потому что, кажется, никакого интереса к правде или к так называемому закону никто не испытывал. Ни следователи, ни бандиты, которые, собственно, и подставили Михаила, поставив угнанные машины в его сервис. Он-то откуда знал?

Да, документы ему показали. Да, он не стал вчитываться. Его ли это было дело? Да, кассовый аппарат в его сервисе был покрыт толстым слоем пыли, а очистительная установка на мойке машин стояла, как новогодняя елка – в качестве декорации. Даже к воде не была подключена, а фильтры – кто ж знал, что они там должны быть. Так работали все сервисы Москвы. И никакие следователи прокуратуры не вызывали их на разговоры, не тыкали в лицо обвинительными заключениями, не подбирали статьи, по которым до восьми лет строгого режима. Может быть, именно потому, что они, те, остальные сервисы, как раз действительно входили в какие-нибудь ОПГ.

Через много лет, отбелившись с помощью оффшорных счетов и хлорки, эти сервисы стали официальными дистрибьюторами, дилерами, уполномоченными сервис-центрами со стеклянными витринами, компьютерными базами, кофейными аппаратами и девочками в синих юбках, отвечающими на телефонные звонки. Михаил же спокойно работал, красил машины, привык не особенно стремиться к чему-то, научился довольствоваться тем, что есть. Главное, чтобы без проблем. Такого страха натерпелся, не дай бог никому.

– Пиши номер, – затараторил в трубку Константин. – Только она может трубку-то не взять, может, уже ее отобрали. Кафе «Придорожное», в сторону города, километрах в десяти от МКАД. Самая подстава, что с ней ребенок. А я сильно выпил вчера. Прямо никак нельзя за руль. Может, на такси к тебе подъехать, помочь?

– Ребенок? Ничего себе. Все, я тебе позвоню, – коротко бросил Михаил, отключаясь.

Почему он не отказался? Какое вообще он имел отношение к проблемам какой-то подружки с каким-то ребенком? Конечно, можно было сказаться больным, пьяным, уставшим, занятым – мало ли причин оставить незнакомую женщину на произвол судьбы. Но что, если бы и его тогда бросили на произвол? Сколько бы ему тогда дали лет? Пять? Восемь? Каким бы он вернулся оттуда: с туберкулезом, без зубов и с навсегда сорванной крышей? Поэтому даже вопросов никаких не возникло. Михаил накинул ветровку, бросил в багажник свой охотничий дробовик и прыгнул в свой старенький «Фольксваген». Уже на ходу он набрал номер, который ему продиктовал Константин:

– Ирма?

– Да! – всхлипнула незнакомая женщина, явно перепуганная до слез.

– Меня зовут Михаил. Я еду к вам. Скажите вашим этим, что сейчас приедет тот, кто будет решать все вопросы.

Глава X

Наконец-то свобода! Мало того, что восемнадцать лет, лето, экзамены позади, так и в доме никого, кроме старой бабули. Кириллу было даже трудно решить, как именно распорядиться этими правами и свободами, обрушившимися на него внезапно, без предупреждения. Воздуха вокруг стало так много, все куда-то разбрелись, родители, кажется, никак не могли разобраться в собственных проблемах. Мать стала вообще какая-то чумная, тихая, погруженная в себя. Не проверяла, когда выключается компьютер, не интересовалась, курил или не курил любимый сын. Как-то странно, на самом деле, что она ничем не интересовалась. Уехала на дачу, месяц или больше дома не появляется, а когда звонит, голос какой-то чужой, равнодушный. Иногда Кириллу казалось, что она не слушает его, совсем не слушает. Задает вопросы, а ответов не слышит. Ну что ж, тем лучше. Одной проблемой меньше. Отец приходит с работы угрюмый, чуть что, начинает кричать про армию и совсем не желает мириться.

– Плевать, – бросил Кирилл, выходя из дома солнечным утром.

Правда, утро у него теперь все чаще начиналось часика в два дня, но что вы хотите, если ложиться спать под утро. Столько Интернета, свободная комната, Олеська дышит воздухом уже второй месяц. Счастье. Именно так Кирилл его и видел. Он устал жить в одной комнате с сестрой, которая вредничала и стучала на него родителям. Однажды она невесть как обнаружила запрятанный за перегородкой письменного стола, с торцевой стороны, блок сигарет – и надо было видеть ее счастливые глаза, когда папаша орал на Киру благим матом, а потом еще и лишил карманных денег. Нет, он определенно устал от этой вечной тесноты, этой зависимости, необходимости учитывать чье-то мнение.

– Что они для меня сделали? Ничего! – возмущался он, размахивая руками.

Они с Бенькой договорились заехать за парой знакомых девчонок и поехать в Серебряный Бор купаться.

– Ну а что они должны-то? – удивился Беня, поворачивая под зеленую стрелку. Кира с завистью смотрел, как уверенно и даже лениво крутит усиленный гидравликой руль Бенька. Машинка была – что надо. Кто бы сомневался. Какой еще может быть машина, если это «Лексус». Фантастическая тачка. Но Кире хватило бы и «Форда». Да что там, и «Жигулей» хватило бы. Невозможно уже ходить пешком, торчать в этих троллейбусах с пенсионерами и алкашами. Метро – вообще что-то невозможное.

– Все они должны. Зачем было заводить детей, если трех копеек на них жалко?

– По-моему, твои предки – нормальные, – Беня пожал плечами. – Живут вместе, кормят тебя, поят. Тетя Света вообще мировая. Не то что мои.

– Да ты что? – Кирилл вытаращился на него. – У тебя же лучшие родители на свете. Ты в своем уме-то?

– Ох, не знаю, не знаю. Мать я уже полгода не видел, – вздохнул он. – После дня рождения – ни разу. Передает продукты с шофером, и все. Теперь вот эта ее Италия.

– Да твоя мать – чистое сокровище. Квартиру оставила, деньги.

– Ты что, думаешь, это такая большая радость – жить одному? Я один лет практически с четырнадцати, как мать батю выперла. Иногда домой приходишь, а там тихо-тихо. В холодильнике одни какие-то коробки с готовой едой, пельмени какие-то японские, из «Глобус Гурмэ». И голоса мерещатся.

– Особенно если десять часов подряд в «Варкрафте» сидеть, – усмехнулся Кира, но Беня даже не улыбнулся.

– Это удовольствие, когда ты живешь как все, с живыми, натуральными родителями, и хата случайно остается свободной на выходные. Можно устроить тусу, натащить девчонок, пива купить, а потом в поте лица все убирать к приходу родителей. И жевать мятные конфетки, чтобы не унюхали запаха сигарет.

– Романтика, – хмыкнул Кира, делая погромче музыку.

Стереосистема была – выше только звезды, круче только кипяток.

– А что, нет? А когда ты год за годом мать видишь максимум раз в месяц, и даже деньги на карманные расходы переводят на карточку – это ж дикость. А батьку вообще вижу раз в год, только по телефону и общаемся. Потому что где я, а где эти Мытищи? Я, может, уже спился, а никому и дела нет. Думаешь, приятно? Или вот стану я наркоманом. Кто узнает? Никто!

– Ты – наркоманом? – Кирюшка расхохотался.

Бенькины заморочки – какая-то глупость. Всем известно, что тот не то что не наркоман, а даже не курит. Помешан на здоровом образе жизни, иностранные языки учит. Не сын – мечта.

– Ты уж лучше радуйся, что твои предки не развелись, – помотал Беня головой. – А машина – херня. Купи свою и не мучайся.

– Да? Так просто? На какие шиши? – фыркнул Кирюшка.

Да, с Бенькой иногда было просто невозможно договориться. Тоже мне, хранитель семейных ценностей. Домостроевец-ортодокс. Чья бы корова мычала.

– Заработай, – пожал плечами Беня.

– Заработаю, не беспокойся, – Кирилл ворчливо бормотал что-то и крутил в руке сигарету. Бенька в машине курить запрещал, а в своей бы он мог открыть окно, положить локоть в оконный проем, включить музыку и ехать. И никто ему не указ. Но жизнь повернулась к Кире не тем местом, на которое он рассчитывал. Все как-то сложилось неправильно. Он сдал ЕГЭ, но с полученными баллами смог поступить только в какой-то непонятный институт экономики и права, к тому же только на платное отделение. Он оббегал множество приемных комиссий, но везде вперед него пролезли какие-то победители олимпиад, какие-то уроды с блатом. Бюджетные отделения были уже заняты. Бежать к родителям, кричать «караул»? Нет, только не это.

– Как, был в военкомате? – спросил Бенька, словно бы подслушал Кирюшкины мысли.

– Ага, – вздохнул тот.

– Значит, свободен?

– Как ветер. – Он улыбнулся, думая, что все же этот трюк с экономически-правовой учебой – это была не такая плохая идея. Конечно, считать этот якобы вуз местом учебы не стоило. Чтобы поступить туда, было достаточно, кажется, сдать… анализы. В смысле, они даже не заглядывали в его аттестат, плевать на него они хотели, лишь бы была внесена плата. Не такая, конечно, как у Бени в МГУ, значительно ниже. В МГУ вообще беспредел. Бенька и отличник, и олимпиады выигрывал чуть ли не на уровне страны. И все равно пошел на платный факультет – как он сказал, чтобы не дергаться.

– Ну и хорошо. А на кого там, в твоем вузе, учат?

– На юристов и экономистов, надо полагать, – усмехнулся Кира. – Практически как и у вас.

– Что ж, коллега, кажется, приехали. Звони девчонкам, пусть спускаются. – Беня остановил машину и открыл окно. В салон вплыл густой, наполненный парами бензина горячий воздух. Лето в самом разгаре.

Кирилл вышел из машины, набрал номер на мобильнике и наконец-то прикурил уже почти развалившуюся сигарету. Институт его беспокоил. Чтобы расплатиться за первый семестр, пришлось взять всю сумму взаймы у того же Беньки. Тот дал деньги без звука. Кира, смеясь, предложил написать расписку, как и подобает будущим юристам, но на то Беня и был лучший друг. Отказался, сказал, что если Кира деньги не отдаст, в чем лично он, Беня, искренне сомневается, то это будет хороший урок для него, Бени, на будущее.

– Я обязательно отдам, – пообещал Кира, но как именно он выполнит это обещание, было неясно. В контексте имеющихся отношений с отцом было сомнительно, что тот станет вникать в Кирины проблемы. И особенно выкладывать деньги. Как узнает, что Кирилл подал документы в платный вуз, тут же его пошлет подальше. И через три месяца… к концу ноября – что тогда? Как платить за учебу? Кирилл представил себе, как отец рассмеется и предложит начистить кирзачи.

Впервые в жизни, стоя около Бенькиного «Лексуса», Кирилл вдруг задумался о том, что туда, в эту армию, возможно, действительно придется идти. Не сейчас, не сегодня, конечно. Пока что он отнес в военкомат бумажку, справочку, за которую он, собственно, и заплатил, делая вид, что платит за будущие знания. Согласно этой бумажке ему, студенту непонятного вуза, полагалась отсрочка от службы в войсках. Кира вспомнил, как хмурый, лысый и худой военком посмотрел на него усталыми, все видавшими глазами и усмехнулся.

– Учиться будете, значит, господин призывник. На кого хоть?

– На… юриста.

– У нас в стране юристов полно. У нас в стране солдат не хватает, – военрук повысил тон, но справку принял. Не было у него права не принять ее, но ему бы дай волю, он бы всех этих отказников в стройбат, в канавы. Молокососы, ни совести, ни чести.

– О, девчонки! Ну что, искупнемся? – потер ручки Беня, глядя на двух еле одетых, перетянутых какими-то бечевками вместо платьев девочек. Лето – прекрасное время, можно не думать ни о чем, затаскивать девочек на пляжи, обниматься в кустах. И жизнь такая прекрасная, ничем не омраченная, и все еще впереди.

– Может, потом в кино? – протянула капризным тоном одна из дам.

– На последний ряд? – усмехнулся Беня и обхватил ее за талию.

Кирилл тоже не отставал. Выбросил из головы все эти ненужные, нелепые мысли. В конце концов, о чем разговор. Он уже взрослый человек, мужчина. И сможет сам решить все свои вопросы. Зачем дергаться раньше времени, если рядом такая красивая, загорелая девушка. И есть уверенность, что вечером можно будет зайти куда дальше дозволенного, заплыть, так сказать, за буйки. Мы молоды, нам все можно.

– Едем?

– Конечно, – согласились все.

И весь день, вечер, а в особенности ночь, были потрачены не напрасно. Сидя уже под утро в кухне Бениной квартиры, в трусах, усталый, счастливый, пьяный больше от жизни, чем от выпитых пары банок пива, Кира подумал, что, в принципе, если постараться, можно найти какую-нибудь работу. Ну, будет совмещать. Будет работать по вечерам. Мысль эта нравилась ему все больше и больше.

Разыгравшееся воображение уже рисовало его начальником какой-нибудь фирмы или отдела. Или, ладно, пусть не начальником. Пусть помощником. Заместителем какой-нибудь красивой, молодой, но старше его, очень опытной и сексуальной руководительницы. Далее фантазии Кирилла приняли не совсем деловой характер. Мало ли что может происходить за закрытыми дверями кабинета начальницы. Однако даже больше сексуальных фантазий Кирилла вдруг поразили другие мечты.

Как будет он жить сам по себе и, возможно, даже снимет квартиру. Где-нибудь так, чтобы было удобно ездить и в институт, и на работу (где сексуальная начальница). Будет сам себе покупать продукты, хватит уже бабушкиных макарошек. Олеськи не будет, можно в квартиру водить девчонок. С другой стороны, как на это посмотрит сексуальная начальница? Мечта немного путалась, но в конечном итоге было решено, что начальница не будет ревнивой. И, в конце концов, ну ее, эту начальницу. На работе надо работать. Нет, пусть у него будет начальник, умный, взрослый, богатый, который будет испытывать к нему отеческую нежность.

– Я был когда-то совсем таким, как ты, – будет приговаривать он, когда Кирилл будет засиживаться на работе допоздна, лишь бы успеть все сделать в срок. – Такой же упорный, трудолюбивый.

– Я просто… не хотел оставлять это на завтра. Завтра же важные переговоры, времени совсем не будет, – просто и скромно ответил бы Кирилл. Кирилл Константинович.

– Иди. Всех денег не заработаешь. Хочешь, поедешь с нашей группой в Лондон? Ты же говоришь по-английски?

– Ну, немного, – без всякого выпендрежа кивнул бы Кирилл, хотя, конечно же, всем известно, что он (там, в мечтах) прекрасно говорил на английском, немецком и… наверное, французском языках. Учил дополнительно, сам, по самоучителям. По ночам.

– Отлично, подавай паспорт на визу, – кивал босс, похлопывая Кирилла по плечу. Далее, правда, мечта приняла совсем уж хаотический характер. Там были какие-то медали конгресса (какого конгресса?), спасение маленькой девочки из огня и, главное, гордость в глазах отца.

– Я был не прав, сынок. Я был не прав, – говорил отец, почему-то весь седой и усталый. В глазах у него стояли слезы.

– Да, ты был не прав. Видишь, я выжил. И обошелся без тебя, – язвительно подтвердил Кирилл, в мечте глядя на отца умудренным взглядом, с не по возрасту глубоким знанием жизни. И, пожалуй, с небольшим шрамом на щеке. Чеченский след.

– Ты чего тут сидишь? – вдруг кто-то окликнул Кирилла. Тут, в реальной кухне, в темноте.

– Попить вышел, – смущенно пробурчал он.

– Ты уже час назад вышел. – Девчонка была недовольна. Кирилл вдруг с удивлением обнаружил, что так за весь день и не запомнил, как ее зовут. А, неважно.

– Малыш, я сейчас приду, – сказал он, добавив в голос немного хрипотцы. Обаяние созданного им образа еще не совсем развеялось, хотелось быть хоть немного умудренным жизнью. Хотя бы хрипеть немного.

– Налей, что ли, чаю, – сказала Малыш, присаживаясь на табуретку. Оказывается, она пришла, одетая только в Кирину футболку на голое тело. Плюхнулась голой попой на табуретку, достала из лежащей на столе пачки сигарету и принялась шарить в поисках зажигалки.

– Хочешь чаю – налей сама, – разозлился Кира. – А курить тут нельзя.

– Ты тут хозяин, что ли?

– Считай, да.

– Ну тебя на фиг, – возмутилась Малыш и ушла обратно, куда-то в коридор. Кажется, потом хлопнула дверь. Наверное, пошла курить на балкон. Настроение почему-то испортилось. За окном мутно серело небо, солнца еще не было, но темень тоже рассеялась. Осталось светлеющее марево, осветившее кухню, стол, покрытый клеенкой, немытую посуду, сваленную в раковине огромной горой.

– Да уж, герои! – хмыкнул Кира. Потом встал, включил воду и принялся одну за другой намыливать и споласкивать чашки и тарелки. – Если бы только меня сейчас увидела мама. Она бы упала от удивления.

* * *

Вернувшись домой, несмотря на усталость и бессонную ночь, совершенно, впрочем, естественную в его возрасте и обстоятельствах и перенесенную им легко, без последствий, Кирилл бросился к компьютеру. Фантазии рассеялись с первыми утренними лучами солнца, но сухой остаток остался. Он должен жить один. Он должен избавиться от тотального контроля со стороны родителей, он должен отдать долг. Таким образом, дело было за малым – найти работу. Искать ее Кирилл Дружинин стал весьма странным способом. Для начала он основательно покопался в материалах сайтов, предлагающих квартиры внаем. Выяснилось, что разнообразие выбора такое, что сориентироваться практически невозможно. В аренду сдавалось все, что можно и нельзя, от шикарных апартаментов для тех, кто «привык брать от жизни только лучше», до комнат в каких-то диких коммуналках.

«Мне сейчас не стоит претендовать на многое», – подумал Кирилл и решил остановиться на какой-нибудь однушке в Чертанове. Первоначальный порыв уехать куда-нибудь на другой край света, типа Щелковской, и не видеться с родней больше никогда, он отбросил. Все-таки мама, бабушка. А вдруг чего случится? И вообще, хоть иногда забежать, котлетку скушать. При свете дня, на трезвую голову и без мечтательных отступлений идея переехать даже немного пугала своей масштабностью. Кирилл представил, что скажет отец, когда узнает. И как отреагируют все. Решат, что ему просто слишком много потакали. Что его избаловали.

– Ну и пусть, – фыркнул он и приступил к поискам работы. И хоть никогда до этого дня Кирилл не искал работы, почему-то где-то в глубине его хрупкого юношеского сердца жила невероятная, ни на чем не основанная уверенность, что там, на просторах Сети, его ждут с распростертыми объятиями. Ведь он умный? Да. Куда умнее отца, который всю жизнь продает какие-то дурацкие коробки, следит за какими-то глупыми процессами производства, начисляет пенсию, говорит о социальных гарантиях. Кому это интересно? Мир – огромен, возможностей – миллион. Главное, правильно подобрать ключик к этой реальности. Как в Буратино, помните? Правильно сунуть нос – и дело в шляпе.

– Так. Желаемый оклад? Ну, скажем… – Кира задумался. Вопрос был непростой, потому что про оклады он вообще ничего не знал. Сколько надо хотеть? Двадцать тысяч, тридцать? Сто пятьдесят? Для того, у кого в кармане лежало рублей двести мелочью, все эти цифры казались ненаучной фантастикой.

– Кирюшка, ты кушать будешь? – спросила бабуля, заглянув к нему в комнату.

Примерный внук сидел за компьютером, в солнечный день, занимался. Правда, чем он там занимался – неизвестно. Не бабушкиного ума дело все эти компьютеры. Но ведь занимается, не таскается неизвестно где – и ладно. То, что внучек пришел только под утро, бабуля не прокумекала. Рано она спать ложится, и вообще. Даже если бы и заметила – сделала бы вид, что не заметила. Подумаешь. Дело молодое. А теперь вот сидит, работает. Не ел ничего.

– Не, бабуль. Чаю выпью, – буркнул он, продолжая грызть колпачок шариковой ручки. – А компоту нет холодного?

– Может, омлетик? – внесла предложение бабуля.

Кира подумал да и согласился. С омлетом работу искать будет легче. Протеины.

– И компот тоже, – повторился на всякий случай он. И, махнув рукой, вбил в таблицу сайта вакансий сумму в пятьдесят тысяч рублей. Скромно, без перебора. Чтобы и за институт платить, и за квартиру, и чуть-чуть оставалось на жизнь.

– Одну сосиску или две? – прокричала бабушка с кухни.

– Парочку, – пробасил Кирилл, задумчиво перебирая список возможных направлений.

Перед ним ведь лежал весь мир. Никакие из перечисленных ниже отраслей не успели пока отвратить от себя его внутреннего взора. Торговля? Хотя нет, это, пожалуй, все-таки не то. Что подумает Бенька? Торгаши? Не стоит. Реклама? Очень может быть. Производство? Скучно, но… поглядим. Главное, чтобы не производство картона. Создавать семейную династию придурков он не собирался. Поехали дальше. Маркетинг? А что, звучит красиво. И пиар тоже отмечаем. Электрик, штукатур-маляр – они что, смеются? И умел бы, не пошел. Пусть таджики стены красят. Водителем не могу, прав нет. Кстати, почему нет? Действительно, почему бы не получить права? Лучше даже купить. Это, кажется, не очень дорого. Надо будет у Беньки узнать, ему мать купила права, как только ему восемнадцать стукнуло. А моя мать только и делает, что рыдает над глупыми фильмами. Что с ней такое делается?

– Лучок порезать? – снова раздалось с кухни.

– Нет, не надо, только сосиску, – отверг витамины Кирилл. Вскоре он закончил с выбором будущего жизненного пути (не на всю жизнь, конечно, а так, пока что, для старта), а с кухни понеслись замечательные, жареные, пряные, с оттенком укропчика запахи. Омлет поколебал решимость Кирилла найти себе работу прямо сейчас, в эту минуту, не отходя от стола, чтобы уже к вечеру объявить всему недоумевающему семейству о собственной независимости.

– Иди кушать! – крикнула бабушка. Кирилл поморщился, недовольный, что все-таки придется прерваться, а потом решил пойти на компромисс. В обычный день такой компромисс был бы невозможен, так как мама строго-настрого запрещала есть в комнатах, но сегодня было можно все. Во-первых, потому что Кира чувствовал себя невероятно взрослым, а во-вторых, потому что мама-то была на даче. И папа тоже, как славно.

– Я поем у себя, – сказал он Ольге Ивановне тоном, не терпящим возражений. А потом, сидя снова у экрана с тарелкой дымящегося, горячего, вкусного и нежнейшего омлета, добавил к уже выбранным направлениям работу с персоналом, HR. У него явно может получиться работать с людьми. Пункт об образовании он, немного поморщившись, обошел стороной, отметив, на всякий случай, неоконченное высшее.

– А что я могу поделать, если тут нет пункта «только начатое высшее», – развел он руками, расправляясь с остаткими омлета.

Тарелку он, конечно же, бросил прямо тут, на столе, засунув на стопку школьных учебников (слава богу, хоть эта мука позади). Он знал, что тарелка исчезнет сама собой через какое-то время. К вечеру уж точно.

– Так, работа мне нужна на неполный день, то есть – частичная занятость, – радостно отметил он нужный пункт. Все-таки он действительно молодец. И вообще, смелость города берет. Уж чего-чего, а смелости ему не занимать.

– Где территориально? – задумался он, но оставил строку пустой. Все-таки при поиске работы надо быть гибким. Где будет место, туда и будет ездить. И снимет квартиру, если уж придется. Квартир полно, стоят – примерно тысяч по двадцать, в любом районе. Итак, поиск.

– Что такое? – удивился он, когда через считаные доли секунды перед ним возник пустой экран и надпись: «По вашему запросу не было найдено ни одной вакансии».

– Ты что-то спросил? – снова сунулась к нему бабуля.

Кирилл досадливо крикнул:

– Ничего я не спрашивал! Иди, ба! Иди уж.

– Ты бы не перезанимался. Пошел бы погулял. Может, в футбол бы погонял. Погода-то хорошая, на воздушек тебе надо, а?

– Что ты, в самом деле, – скривился он. – Как с маленьким!

– Ну, прости, – хмыкнула бабушка и закрыла дверь.

Кирилл с досадой пересмотрел свой запрос. Все было в порядке, все правильно. Но, как говорится, ни одной рыбки.

«Плохой сайт», – подумал он и пошел бродить по Сети в поисках хорошего. Через пару часов, с чугунной головой, с кучей какой-то странной, местами нелепой информации, Кирилл встал из-за компьютера, чувствуя, что не хочет больше ничего. Ни работы, ни зарплаты, ни независимости. По какой-то глупой случайности этим летом московские работодатели готовы были предложить Кириллу только места курьера, грузчика, рекламного или страхового агента (с бесплатным обучением), кассира (с платным обучением), вахтера и прочие варианты низкоквалифицированного труда, от которого Кирилла просто тошнило.

Разве можно что-то доказать отцу, устроившись вахтером? И возьмет ли кто-то вахтером восемнадцатилетнего парня? Там вообще, наверное, берут только пенсионеров. В охрану же предпочитают брать ребят после армии. В армию Кириллу не хотелось.

Но самое обидное было даже не это. Зарплаты предлагались такие смешные, что никак не могли помочь Кириллу решить его жизненные проблемы. При самом лучшем раскладе, работая, к примеру, грузчиком (а об этом на самом деле речи все-таки не было) или курьером, Кира мог бы заколачивать (б-р-р, слово-то какое пролетарское всплыло в голове) до двадцати, ну, максимум двадцати пяти тысяч в месяц. И что с ними делать? Обучение в его вузе «Рога и копыта» на дневном отделении стоило примерно сто тысяч за семестр. Семестров два, то есть двести тысяч в год только на учебу. А двадцать тысяч на двенадцать месяцев – это двести сорок тысяч. Отличный расклад, а квартиру на что снимать?

Кирилл уже почти примирился с тем, чтобы снимать не квартиру, а комнату. А что? Если в какой-нибудь двухкомнатной квартирке, с тихим каким-нибудь старичком – почему бы и нет? Сколько стоят комнаты? Тысяч по десять? Это ж… сто двадцать штук за год.

– Какая-то фигня, – расстроился Кирилл. Получалось, что только чтобы просто учиться в «Рогах и копытах», надо будет пахать грузчиком или курьером практически на полную ставку, при этом живых денег в кармане не останется. Жить придется с родителями, а машина? О машине-то он вообще позабыл? На какие шиши он ее-то купит?

– Ты как? Все сидишь? – посетовала бабуля, когда день за окном действительно уже катился к закату. А Кирилл, вместо того, чтобы найти ответ на вопрос, обзавелся кучей новых, неприятных, не поддающихся решению задач. Как из пункта А попасть в пункт Б, чтобы не упасть лицом в грязь, не пришлось идти в армию и особенно признаваться, что отец был в чем-то прав насчет него. Это было хуже всего. После всего того, что Кирилл наговорил, идти за помощью к отцу? Нет, на это Кирилл пока что готов не был.

Глава XI

Картина, в принципе, была ясной с первого же взгляда. Машина была дорогая. Внедорожник BMW с номером, содержащим три исчерпывающие буквы АМР, и с мигалкой на крыше стоял посреди выезда с парковки стандартного придорожного магазинчика. Машины объезжали «бэху» по бордюру, благо он тут был совсем невысок. С другой стороны светилось дешевой новогодней иллюминацией, используемой в качестве неоновой рекламы, кафе «Придорожное». Сначала Михаил даже не понял, кто именно разбил «бэхе» левый бок, потому что малюсенький, совсем незаметный «Матиз» замер метрах в трех.

– Она уехала, что ли? – удивился Михаил, осторожно разглядывая место действия и не подавая пока знака, что он – это он. Тихо списал номер разбитой машины, сфотографировал на мобильник все, что можно было сфотографировать из машины, не высовываясь, и только потом вышел и вступил на сцену, усмехнувшись тому, что именно «Матиз» оказался виновником этой автомобильной драмы. «Бэха» и «Матиз» вместе смотрелись нелепо.

Спектакль, кажется, уже отыграли, все немного устали. С момента аварии прошло уже часа два, и даже в «бэхе» все явно хотели разделаться со всем этим побыстрее.

– Ну, в чем все-таки дело? – спросил он, быстро ныряя в салон салатового «Матиза». – Ну и тесно тут у вас.

– Вы Михаил? – спросила усталая, бледная, заплаканная девушка, перемазанная грязью.

– Вы где-то… – Он показал на ее лицо, потом достал из кармана салфетку и протянул ей.

– Спасибо, – всхлипнула она.

– Так что случилось-то?

– Тише, – шикнула она, – ребенок спит.

– А, простите, – перешел на шепот Михаил. На заднем сиденье действительно спал, свернувшись в клубочек, мальчонка. Он был накрыт пледом тигровой окраски и сладко сопел, уткнув нос в маленькую автомобильную подушечку.

– Они идут! – толкнула в бок Михаила Ирма.

Действительно, вторая часть марлезонского балета грозила начаться в любую минуту, из «бэхи» к «Матизу» подошли трое молодых, лет по двадцать пять, парней в спортивных шортах и с барсетками в руках.

– Здорово, народ, – бросил Михаил, вылезая из машины и быстро закрывая за собой дверь. Пусть пацан спит, пока можно. Неизвестно, сколько еще времени тут торчать.

– Здоров, коли не шутишь, – цыкнул зубом один, в малиновой майке.

– Что делать будем, ГИБДД кто-то вызвал уже? – продолжил исключительно мирно и доверительно говорить Михаил.

Но Малиновый вдруг вышел вперед, на него.

– Какая ГИБДД, ты деньги давай! Жить надоело?

– Жить я, в принципе, пока еще не устал, – еще ровнее продолжил Михаил. – Однако у девушки имеется ОСАГО, если она виновата, вы получите компенсацию.

– Не, я че, зря тут торчал? – повысил тон Малиновый, подходя к Михаилу вплотную и хватая его за грудки. – Ты наши номера читал? Ну? Вопросы? Деньги гони, если не хочешь до конца своих дней почки лечить, отбитые.

– И сколько же, по-вашему, денег надо? – поинтересовался Михаил.

– Сам суди, – кивнул Малиновый в сторону «бэхи», – крыло, фара задняя, багажник.

– Неплохо, – присвистнул Михаил.

– Возможны скрытые повреждения, – усмехнулся тот.

– Это понятно. А чего случилось-то? Как же так, тут же парковка.

– Это ты у своей овцы спрашивай, – сплюнул Малиновый. Видимо, он тут и был главный. И, по некоторым весьма явственным приметам, был он, как бы сказать, не то чтобы пьяным. Что-то другое. Героин или какой-нибудь кокс. Или просто обкурился. Остальные двое были не лучше. Интересно, кто из них за рулем был? Или они на месте стояли? Что-то в этом всем не нравилось Михаилу.

– Да, это я, кстати, и собирался делать. Мы с ней поговорим минутку?

– Время – деньги, – предупредил Малиновый. – Мы, пожалуй, тоже послушаем.

– Не, так дело не пойдет, – помотал головой Михаил. – Она и так вас испугалась до обморока. Вы что ж, девчонку-то хотите до инфаркта довести?

– Две минуты! Приехал решать вопросы – не телись. А то счетчик включим.

– Две минуты, – кивнул Михаил, нырнул обратно в «Матиз» и быстро, чтобы не терять времени, спросил:

– Как ты так в них влетела? Не смотрела совсем по сторонам, новичок, что ли?

– Ты о чем? – вытаращилась Ирма. – Я вообще стояла. Даже машину еще не завела.

– Что? – обалдел Михаил. – То есть, по-твоему, они в тебя въехали.

– Конечно. Они ж задом ехали, на полной скорости. У меня машина аж подпрыгнула и на три метра отлетела. До сих пор шея болит.

– Они что, не увидели тебя?

– Их спроси! – фыркнула Ирма.

– Значит, так, вызывай ГИБДД, только по–тихому. Я с ними буду базарить, а ты вызывай.

– Точно? Я их боюсь. У них мигалка.

– Это беспредельщики. Надо ГИБДД, – коротко бросил Михаил, как вдруг дверца машины открылась, и голая накачанная рука потащила Михаила на дорогу. Он только и успел, что оставить свой мобильник Ирме, а сам, как в фильмах про войну, поднял обе руки.

– Сдаюсь, сдаюсь. Вы чего творите?

– Имей в виду, чувачок. Тебя тут не было. Никого не было, только мы. Чего тебе там овца твоя поет – нам неинтересно. С тебя десятка, и свободен, как ветер. А нет – поговорим в другом месте.

– Десять тысяч рублей? – играл в дурака Михаил.

– Ты что, больной? С головой плохо дружишь? У нас не чайник, у нас «бэха». Мы за рубли твои только кофе на сервисе попить сможем.

– Слушайте, ребята, – продолжил играть Миша. Странно, но никакого, совершенно никакого страха он не испытывал. Только легкую дрожь в груди, больше похожую на азарт. – Есть предложение.

– Предложение будешь перед загсом делать. Что, думаешь, с нами можно в бирюльки играть? Лохов нашел? – снова озверел Малиновый.

Приятели ухватили его за руки, бормоча, что надо все же полегче. Тот сделал вид, что успокоился. Сомнений в том, что он чем-то обдолбан, уже не было.

– У меня сервис есть свой. Хороший. И лакокрасочный цех, и рихтовка. Я вам все сам сделаю, как новенькие будете.

– Нет, ты меня достал! – вскрикнул Малиновый и бросился к Михаилу.

Тот бросил короткий взгляд на Ирму, та в испуге таращилась на него. Михаил подмигнул ей, она тихонько кивнула в ответ. Он понял, что милиция уже вызвана. Вопрос в том только, додержатся ли они до нее. А держаться было уже не на чем, все стало ухудшаться на глазах.

Малиновый нанес хук слева, в челюсть. Хук был так себе, жиденький. Силы большой в руках у Малинового то ли не было, то ли не осталось после того, чем он закидывался, но удар все же состоялся. Михаил отлетел на асфальт, даже дальше, чем надо, и упал, художественно раскинув в разные стороны руки. Уже лежа на земле, он обратил внимание на кое-что интересное в небе. Ну, не совсем в небе… На столбе.

– Ну что, отдыхаешь? Ты понял, что я серьезно говорю? Или добавить?

– Понял я, понял, – прошепелявил Миша, утирая кровь с разбившейся при падении губы.

– Давай поднимай кости и тащи деньги. Уже двенадцать штук. Умаял ты меня, весь вечер на тебя потрачен. Козел, мать твою.

– Где ж я такие деньжищи достану? – развел руками Михаил, приподнимаясь и садясь на бордюр. – С собой у меня нет столько.

– А чего ж ты поперся решать вопросы без денег? Ты говоришь, сервис у тебя?

– Ну, не у меня, конечно. Работаю я там, – попытался объясниться Михаил. – Машины я крашу. Серьезно, таких денег у меня нет.

– Да? А какие есть? Возиться с тобой дороже.

– Ну… – Михаил вздохнул. – Тысяч пять долларов дома найду. Только надо съездить.

– Мы девчонку пока заберем, с мальцом. А ты давай крутись, – зло бросил Малиновый. – Тащи свои пять штук, а то мальцу будет плохо.

– Да вы что?

– Слушай, хватит маму за сиську тянуть. Ты меня понял, паря? – Малиновый склонился близко–близко к лицу. – Хочешь проблем – я тебе их сделаю. – И, встав с корточек, крикнул: – Давай, братва, берем этих.

– Хорошо, хорошо, – поднял руки Михаил. Дело принимало совсем плохой оборот. Он отступил к своей машине, жалко улыбаясь.

– Э, ты куда? – дернулся один в шортах.

– Есть у меня деньги. Есть! – жалобно крикнул Михаил. – Я взял. Пять тысяч долларов. Можете еще и машину забрать, только не надо… Только без глупостей!

– Это ты не дури, папаша. Давай башли, – осклабился довольный Малиновый. Так он и думал, что терпила все привез и ломался просто. Все они сначала ломаются, пока их не убедишь.

Михаил подошел к своему «Фольксвагену» размеренными шагами, не ускоряясь, хотя отчаянно хотелось побежать бегом, со всех ног, но он сдержал себя, открыл багажник, аккуратно засунул руки в черную матерчатую сумку с длинной ручкой.

– Э, чего там у тебя? – ахнул Малиновый, но было поздно. Михаил с разворота упер тому в живот свое охотничье, с утра еще начищенное ружье. Двустволка сверкнула хромированным металлом.

– Сдурел, батя? – ахнул кто-то из тех, в шортах, но Михаил чувствовал себя как никогда нормальным. Куда нормальнее, чем когда-либо.

– Стоять! Убью! – проорал он. И хоть кричал он страшно и громко, оставался при этом достаточно спокойным. Только руки немного дрожали. Ну так это нормально.

– Ты труп! – пискнул Малиновый, но не шевелился. Михаил отошел на пару шагов назад, не сводя с того глаз, потом кивнул:

– На землю.

– Что?

– Что слышал. И вы – сюда! На землю. Ирма, иди сюда! – крикнул он, и Ирма, с ужасом следящая за происходящим, выскочила из «Матиза», где от страха отчаянно рыдал Паулас.

– Ты труп, слышишь? – бормотал с земли Малиновый.

– На слух не жалуюсь, – сквозь зубы бросил Миша. – Ирма, у меня в машине. Веревки. Их надо связать. Что милиция?

– Едет. Сказали, что вот-вот.

– Как только, так сразу, – фыркнул Михаил, следя, чтобы все трое были связаны должным образом. Между прочим, это не так просто – связать человека, который вырывается, напрягает мышцы, старается сохранить пространство для рывка. А если ты этого никогда не делал, то это сложно втройне. Ирма, по всем приметам, не делала этого никогда. Трясущимися руками она скорее обматывала, чем связывала их веревкой. Как сматывала бы нитку в клубок.

– Туже, надо туже, – беспокоился Михаил. Лучше бы он сам, но он не мог снять их с мушки. Сейчас, когда они подошли к развязке, любое движение – и дело может действительно кончиться совсем плохо. Они все уже совсем заигрались, так что теперь все было крайне опасно.

– Я не могу туже.

– Ирма, у тебя сын. Ты должна. Свяжешь их – и уезжай.

– А ты? – испугалась она.

– А я тут побуду еще. Не думай обо мне, я тебе кто? Сына вывези. И милицию бы скорее.

– Ладно.

– Перебрось между запястьями.

– Ну ты и пожалеешь, – продолжал с бессильной яростью изрыгать проклятия Малиновый. Он даже несколько раз ударил сам себя лбом об асфальт, так было обидно лежать тут, как лошок. Удивительно, что это обычно отнюдь не безлюдное место буквально вымерло. Ни в кафе, ни в магазине, ни у дороги – ни единой живой души. Как будто кто включил вывеску «Опасно, не подходить». Начинало темнеть. Машины заворачивали и тут же уезжали, даже не пытаясь разобраться, в чем дело и почему кто-то стоит с охотничьим двухствольным ружьем посреди бела дня (пусть вечера).

– Своя шкура ближе, – пробормотал Михаил, пытаясь понять, что же теперь делать дальше. Ирма, закончив связывать, сдула со лба налипшие волосы.

– Все.

– Езжай. Скорее.

– Ладно, – кивнула она и направилась к «Матизу». Только сейчас Михаил разглядел, как сильно пострадала Ирмина букашка. «Матиз» стоял практически со снесенным капотом, без бампера, с трещинами по лобовому стеклу. Не факт, что он сейчас вообще сможет сдвинуться с места.

Картина действительно складывалась вполне ясная. Михаил, пока было время, мог прикинуть, что же случилось на самом деле. Этот, Малиновый, обдолбавшись, перепутал, как говорится, педали и понесся задом с парковки, выезд с которой был вперед. Удар был сильным, машина, по которой он пришелся, – легкой. Ее вынесло на соседнее парковочное место. «Бэха» развернулась и осталась стоять на месте удара. Джипу-то этот «Матиз» – как перышко. Так что, если бы все было наоборот, машины бы не разлетелись в стороны, а стояли, плотно вжатые одна в другую. Если бы «Матиз» действительно был виновником столкновения, его бы практически намотало, вбило бы в джип, а тот бы вряд ли с места сдвинулся. Тяжелый, гад… А168МР. Только бы не оказалось, что этот Малиновый придурок действительно какой-то депутат. Это будет плохо, плохо, очень плохо…

На этой не самой веселой мысли Михаил вдруг осел на землю, потеряв всякую связь с реальностью. Как будто колени подломились, а голова погрузилась в какой-то вязкий неприятный мрак. Двустволка выпала из рук, и от соприкосновения с асфальтом издала жалобный, бряцающий звук. Не успев охнуть, Михаил потерял сознания. Ни боли, ни удивления он испытать не успел.

* * *

Славно, что доблестная милиция иногда все-таки приезжает. Однако в данном случае, приехав, она все поняла неверно. И это неудивительно, ведь что узрели сотрудники правоохранительных органов? Трех милых молодых людей, лежащих на земле, связанных, беспомощных, и одного бандита, вооруженного до зубов чем-то забавным, но все-таки вполне огнестрельным. Моментально был принят и приведен в действие план «Перехват». Не «Буря в пустыне», конечно, но сработано все было чисто и четко, как по нотам. Подкатили с выключенными фарами, передали по рации тревогу, остановились за каким-то кафе.

– Аккуратно вырубаем. Не думаю, что он профи, – подметил майор, немного нервничая, ибо не планировал на сегодня такой активности. Весь день писал протоколы ДТП, уже устал, собирался на перерыв законный, сорок пять минут. А тут такое. Не авария, а гангстерский боевик. Просто кошмар, а не вызов.

– Стрелять? – уточнил лейтенант.

– Ты что, сдурел? – вытаращился майор. И дальше, как в каком-то реалити-шоу американском, милиционеры побежали, тихо и по возможности бесшумно (насколько это вообще возможно для людей с одышкой и лишними двадцатью кило), переглядываясь, знаки всякие пальцами показывая. Они, черт возьми, не группа захвата. Но кончилось все хорошо. Буян был вырублен с одного удара и осел на землю, вернее, на асфальт, как пыль. Ружье изъяли. Девушка с ребенком, которая звонила, тоже, к общей радости, нашлась, визгу было – море. Утверждала, что вырубили не того, что виноваты те, что валялись на дороге.

– Ты их номера видел? – аккуратно (и тихо) уточнил майор у лейтенанта.

АМР – номера нехорошие, они совсем расстроили майора, окончательно. Но делать уже было нечего, все зашло далеко, дальше некуда. Были вызваны еще две бригады, дознаватель из следственного отдела. Забрали всех. А дальше – не его ума дело. Слава богу, все живы и условно здоровы. И пусть их, мать их, всех вообще пересажают. Вместе с визжащей дамочкой.

* * *

В себя Михаил пришел только в машине. Он был пристегнут наручниками к решетке, голова болела, запястья ныли, и еще губа отекла. Он застонал было, но тут же обрадовался, что трясется в жестком салоне милицейского «козлика», а не в комфортном кожаном салоне «бэхи». Вот уж это было бы куда хуже.

– Командир, – прохрипел он, но даже сам себя не услышал. Там, за перегородкой, мирно шипела рация, передавая какие-то коды и обрывки слов, понять которые было невозможно без перевода. Двое тихо разговаривали.

– Командиры! – снова попытался он, на этот раз куда успешнее. Дырчатая перегородка открылась, с той стороны появилась чья-то незнакомая улыбающаяся физиономия.

– Очухался? Вот и славно. Что ж ты, приятель, свихнулся? Ружьем размахивать!

– Они… они угрожали.

– Тебе, пожалуй, поугрожаешь, – хохотнула физиономия.

– Не мне.

– Ладно, – примирительно отмахнулся тот. – Разберутся.

– Надеюсь, – пробурчал Миша, почувствовав, что, кажется, вывихнул руку. Сустав заныл. Эх, старость не радость. Такой кордебалет да в сорок три года. Дурак, дурак.

– А где Ирма? – спросил он в окошко перегородки.

– Ирма? Кто это?

– Ну, из «Матиза».

– Не знаю, – покачал головой тот.

Михаил нервничал в неизвестности, но в отделении выяснилось, что Ирма приехала тоже, в другой машине. Сколько было в итоге собрано патрулей, и ГИБДД, и милиции – было непонятно. Ясно только, что к этому цирку было проявлено большое внимание. Даже, кажется, на месте задержания делали что-то типа оперативной съемки.

– Ирма! – Миша окрикнул сидящую в углу на стульчике девушку.

– Как ты? – бросилась к нему она.

– А где… эти? – спросил он, лихорадочно соображая, чего им нужно делать теперь. Ведь, по большому счету, вот сейчас-то все и начнется. Ох, как хорошо он помнил всю эту так называемую процедуру. Следователей-дознавателей, которым вообще ничего не докажешь, свидетелей, которые испаряются, как дым. Какие-то липовые бумаги. Хотелось кричать – за каким хреном я в это все впрягся! Опять жить разонравилось на свободе? Мне что, больше всех надо? И все же был какой-то смысл… Нет, по-другому-то было нельзя. Почему? Михаил вдруг задергался и огляделся вокруг.

– А где ребенок? – вдруг вспомнил он.

– Дома. Дома. За ним мой папа приезжал.

– Слава богу, – выдохнул Михаил. И упал на соседний стул, закрыл глаза, замолчал. А дальше действительно началось. Эти, из BMW, оказались тоже тут, в обезьяннике. Буянили и плевались. Видимо, действие «вещества» было в самом разгаре. Это хорошо.

– А тебя я уговорила не сажать, тут оставить. Ты же ведь приличный человек и не убежишь? – улыбнулась Ирма.

– Нет уж. Я уж лучше тут, – усмехнулся Михаил. И добавил: – Мы же ведь с тобой даже и незнакомы.

– Да уж, смешно, – улыбнулась Ирма и опустила глаза.

– Михаил, – представился еще раз он, галантно протянув руку в наручнике.

– Ирма, – кивнула она и пожала руку.

– Послушай, Ирма, они, возможно, большие ребята. Судя по номерам. И все равно тут лучше, чем на дороге. Нам бы только свидетелей каких найти. Хоть бы из кафе. Но вряд ли кто… Ладно, есть у меня одна мыслишка.

– Ты только не волнуйся. Дай я тебя йодом помажу. – Ирма отошла к оперативнику в комнате, отгороженной решетками и стеклом. Через пару минут вернулась с какими-то медицинскими банками-склянками, наколдовала что-то и потом притронулась ваткой к кровоточащей ссадине на голове. Михаил вздрогнул, зашипел, а Ирма подула на ранку, как будто он был маленьким ребенком, а не взрослым мужчиной.

– У кошки боли, а у Миши не боли. – Она улыбнулась и убрала руку.

– Да не стоит. Зачем кошек мучить, – делано возмутился он. И стало на душе так легко, спокойно. Будто бы и не было этого чокнутого дня, сумасшедшего вечера. Они сидели и болтали, пока к ним не подскочил какой-то шустрый, невысокий, плотного телосложения молодчик в форме.

– У вас есть разрешение на ружье?

– А как же! – кивнул Михаил, и дальше уж они стали разбираться. Разбирались до утра. Малиновый много кричал, грозил связями, но, к вящему удовольствию Михаила, оказалось, что этот самый Малиновый, в реальности Бобков Алексей Иванович, не владелец «бэхи», не обладатель блатных номеров и связей, а только лишь шофер некоего депутата, к коему, как настоящему слуге народа, и прилагались все эти блага жизни в виде синей мигалки, тонировки, правильных номеров, почета и уважения. Остальные же двое вообще были мутные, к депутату не относились ни с какого боку.

– Он уволен, – сухо и коротко отреагировали на вопросы следователя по телефону по месту официальной регистрации депутата. Впрягаться за Малинового не стали, тем более что он, как было выяснено путем проведения медико-биологической экспертизы, действительно всю дорогу находился под воздействием запрещенных препаратов какой-то там группы. Подробностей, конечно, никаких не было сообщено в интересах следствия, но то, что наркотики были, скрывать не стали.

– Я так и подумал, – поделился соображениями Михаил.

– Правильно подумали. Вот только… действия ваши. Уж очень они экстремальны, – вздохнул следователь. – Дело-то я все-таки заведу.

– Но они же меня били! – Михаил возмутился. – Они ребенка хотели увезти. Я с ними час пререкался, пытался отбазариться. И я же не стрелять хотел. Только чтобы вас дождаться!

– А вот этому всему подтверждения нет. Эти трое утверждают, что сначала твоя Ирма им машину разбила, а потом ты выскочил на них с ружьем и положил всех на землю. А они мирно хотели вызвать ГИБДД.

– Конечно! – фыркнул Михаил.

– Да. Чтобы КАСКО оформить.

– У них КАСКО? Вот суки, а с девчонки десять штук требовали. Сами в нее въехали спьяну, и сами денег хотели. Шантрапа.

– Не спорю, – согласился следователь. – Но как доказать-то?

– А знаете, – улыбнулся Миша, – если вы мне поможете… Есть одна мысль. Может, и пустышка, а может, и нет.

– Что вы имеете в виду? – сосредоточился следователь. Его тоже можно понять, ему раскрываемость нужна. В ту сторону, в другую – как пойдет. Но раскрываемость.

– Я имею в виду доказательства. Толстые, жирные, для любого суда.

– Да что вы? – ухмыльнулся следователь. – Говорите.

* * *

В конечном итоге Ирме и Михаилу очень повезло. Обстановка на дорогах нынче из рук вон плохая. Малому бизнесу очень-очень тяжело. То пьянота какая-то платить откажется, водку будет из-за прилавка таскать, то подростки придут за пивом, тоже без денег. То к продавщицам пристанут. В кафе и того хлеще. Конечно, уже не девяностые, кривая преступности пошла вниз, кто спорит. И все же на дорогах бывает всякое. И наезды, и просто всякая мерзость. Типа поджогов, наездов всяких скинхедских. Кафе-то с магазинчиками кто держит? Да и неважно, кто там на самом деле. Считается, что приезжие. Кто они там именно: армяне, азербайджанцы или вообще, по чистой случайности, русские – какая разница. Черные. Так что приходят всякие чистить Русь-матушку, как будто той есть до этого дело. И будто от одного-другого избитого армянина или таджика России станет легче.

Однажды зимой около кафе «Придорожное» убили продавца жидкости для стеклоомывателей автомобилей. Кому мешал? Стоял на обочине, около стойки с синими баллонами, перепрыгивал от холода с ноги на ногу. Звали Ахмедом. По-русски говорил плохо, работал за копейки, приехал к брату. Улыбчивый был, всем помогал, заливал жидкость прямо в бачки омывателей, причем безо всякой дополнительной платы, чисто из любви к искусству. Такой сервис. Так нет, зарезали, расисты. Пьяные, конечно. За догоном приехали, а когда обратно из магазина шли, он им и улыбнулся. Люди были, конечно, и видели, все видели. И драку, и крики, и разлитую жидкость для стеклоомывателей вперемешку с кровью Ахмеда. Но найти кого-либо и что-то доказать не вышло. Как в воду канули, никто их не видел, не слышал, тем более ни номеров, ни марки машины. Куда там. Глухарь.

С тех пор на столбах около кафе «Придорожное» и магазина «Продукты», а также и внутри оных имелись камеры слежения. Дорого, конечно, но зато можно хоть что-то доказать. Именно одну из них и заметил Михаил, нежась на асфальте после устрашительного удара в челюсть. Конечно, камера могла оказаться нерабочей, выключенной. Или пленка могла в ней закончиться, или что там сейчас – диск. Но повезло. Все было запечатлено, все зафиксировано и предоставлено интересующейся общественности в лице следователя, причем в разных ракурсах. И как Ирмину машину ударило, подбросило, оттащило назад. Хорошо еще, никто не проходил мимо в этот момент. И как ей Малиновый по щеке залепил (этого она, кстати, Мише не говорила). И как документы отбирали – в общем, все.

– Из города все-таки пока не выезжайте, – попросил следователь к утру, закончив собирать показания. – И ружье ваше пока, до суда, у нас будет.

– А если я живу в Мытищах? Мне из какого города не выезжать? – уточнил Миша.

– По месту прописки, – пожал плечами следователь.

– А если к вам надо? Вы же – другой город.

– Так! – хмыкнул следователь. – Не путайте меня. Живите спокойно и будьте на связи.

– А в поход? Мы хотели в поход в Карелию пойти. Год готовились, неужели же теперь отменять?

– Ну что такое, – расстроился следователь. – Сколько от вас проблем, товарищ свидетель. Ладно, когда едете?

– На той неделе.

– Конечно, ничего хорошего. А когда вернетесь?

– На две недели всего.

– Ладно, езжайте. Только чтоб без фокусов. На суд чтобы – как штык!

– Есть, товарищ следователь, – кивнул Миша и вышел из кабинета.

Ирма сидела на скамейке в коридоре и грызла ногти.

Глава XII

Когда умер Бенедикт Михайлович, Лерин отец, ее рядом не оказалось. Не то чтобы в городе или в стране. Ничего такого, что могло бы являться уважительной причиной для отсутствия. Она была в Москве, она была молода, глупа и любила деньги. Она считала, что отец с его представлениями о социалистическом долге устарел, а оказалось, что он просто постарел. Состарился, хоть это и не бросалось в глаза. Он не смог пережить затянувшийся Лерин переходный возраст, ее нежелание учиться, стремление кривляться и дергать где-то ногами (пусть зовет это как угодно, артистка). Когда она впервые отказалась идти по намазанной маслом дорожке, во второй МОЛГМИ, где у Бенедикта Михайловича в ректорах старый дружок, он думал – справится. Ну, дурит девка. Молода, избалована. Хочется всего и сразу, хочется славы. Но ведь из театрального ее бортанули? Это же что-то да значит! Ну, нет таланта, не Марлен Дитрих, зачем же опять на те же грабли? Лера кричала:

– Ты ничего не понимаешь! Им на талант наплевать! Они своих тащат.

– Ты, конечно, красавица. Ну и что плохого, если доктор – красивая женщина. Станешь хирургом…

– Ни за что. Я резать никого не буду и в чужих кишках ковыряться не буду! – возмущалась Лера. Знала бы она, в чем приходится копаться тем, кто хочет быстрой, дешевой славы, заработанной, как говорят в народе, красивыми глазками. Предпочла бы взять в руки скальпель и кое-что прооперировать. Начисто.

– Ну, пусть хоть терапевтом, – поморщился отец. – Но высшее образование получить надо.

– Ага! Ты тоже ведь тащишь меня по своим связям. Кумовство разводишь, – ехидствовала доченька, но после года работы в театральном институте в качестве девочки на побегушках, душераздирающей драмы второго экзамена, нервов, слез, нового, уже второго, провала (снова исключительно по произволу комиссии), Бенедикту Михайловичу все же удалось убедить капризулю идти в правильный вуз. Конечно, он переживал, а мать пекла пироги, котлеты и передавала с оказией в Москву, дочке. Хотя, если посмотреть на Леру повнимательнее, нужды в передачах у нее не было.

– Откуда это все, дочь? – поражалась мать, опытным взглядом оценив дубленку, в которой приехала кровинушка после еле-еле, на соплях и папиных личных просьбах сданной сессии.

– Дед Мороз подарил, – отмахнулась Лера.

– Смотри уж, – вздохнула мать. – Девушка может себе позволить принять в подарок коробку конфет, букет цветов и украшение недорогое, на день рождения.

– А как же «кто девушку ужинает, тот ее и танцует»? – Лера усмехнулась, шокируя мать. У Леры уже были свои планы, она видела, как вокруг разворачивается настоящая, взрослая жизнь. Коробку конфет? Не смешите, да за ее улыбку некоторые готовы осыпать ее бриллиантами. Уж она, Лера, всегда умела крутить мужиками. Стоит ли сидеть с глупенькой молоденькой соседкой в общаге, зубрить патофизиологию? То, что медицина, – это не ее, а бриллианты – ее, она знала всегда.

Лера ушла, только Светке и сказав, что ее пригласили сниматься в кино. Лера помнила, сколько надежд тогда она возлагала на это неожиданно возникшее знакомство. Если хочешь попасть в кино – переспи с режиссером, верно? Что Лера и сделала, тем более что режиссер, которого она нашла, был, в общем-то, ничего. Молодой, с горящими глазами, страстный. Потом, правда, оказалось, что и кино липовое, и режиссер ненастоящий, без студии, без оператора, без всего. Только с гонором, как и Лера. Полгода валандалась она с ним, но все без толку. Однако возвращаться в МОЛГМИ она не стала. Решила во что бы то ни стало доказать папочке, что она в состоянии справиться сама. А может, стыдно было второй раз идти на поклон. Представила, как на нее посмотрит мать. Как будет молча вздыхать отец. Столько надежд, единственная дочь. И что, снова на первый курс? Третий раз в первый класс? Сколько можно! Лера вела довольно странное существование, но старалась пока что не думать об этом. Какие ее годы? У нее было море времени, чтобы подумать, чтобы все решить. А потом, в один далеко не прекрасный день, а вернее, в не прекрасную зимнюю ночь позвонила Света.

– Ты как меня нашла? – поразилась сонная, а главное (чего уж там), сильно пьяная Лера.

– Ой, не спрашивай. Витька с пятого курса сказал, что ты иногда бываешь у какого-то Сида. Сид – это имя? – растерянно бормотала что-то в трубку Светка. Глупая, невинная, ничего не знающая о жизни Светка.

– Неважно. И чего надо? – зло рявкнула Лера. Ее дела в ту пору шли не самым лучшим образом. И она совсем не хотела пересекать свою новую жизнь, наполненную кайфом и отчаянием одновременно, со своей нелепой, кажущейся нереальной, старой жизнью. Иногда в табачном дыму вечеринок Лере казалось, что той, старой жизни вообще не было. Ну не должны призраки из прошлого звонить по номерам ее съемных квартир.

– В общем, этот Сид и дал мне номер. Такой он странный, этот Сид. А… не надо мне об этом, что ж это я. Ой, Лерка, прости. Твоя мама звонила. Похороны завтра. Она тебя найти не могла, – запричитала Светка.

Похороны? Странное, незнакомое слово ни о чем не сказало Лере. Она сидела, немного оцепенев, и думала, о ком бы это могла идти речь? Кого хоронят? Горбачева?

– Кто умер? – сухим, бесцветным голосом переспросила Лера. В тот момент она вообще предположила, что это мать придумала новый, на сей раз совершенно дикий повод все-таки достать из небытия дочку. Все ж таки свое, родное. Мать на все способна. Она в последний раз все общежитие на уши поставила, а Светку, ту чуть вообще не изнасиловала, как будто Светка была сторож и в ее смену из стойла увели самую дорогую кобылу в стаде.

– Бенедикт Михайлович. Твой отец. Твой папа, – всхлипнула Света, и тут до Леры дошло, что это не шутки, не прикол, не попытки матери снова играть в свои игры и уж тем более не папины уловки, чтобы привлечь ее внимание. Ради этого можно притвориться больным, но умереть…

– Что ты несешь? – через очень длинную паузу переспросила Лера, почувствовав, что все опьянение ушло и сердце забилось с трудом, как замороженное. Лера никогда никого не теряла, даже котенка, даже попугайчика. Она не могла понять, что происходит. Потом стало тяжело дышать. Перед глазами появился отец, почему-то молодой, на Волге, заворачивающий Леру в полотенце после купания. Жаркий день, солнце и его улыбающееся лицо. Почему именно эта сцена, а не какая-то другая – кто его знает.

Потом Лера выронила трубку из рук, встала, дошла до кухни и просидела там до утра. Мыслей, в общем-то, не было, кроме одной. Как это может быть, чтобы человек был, а потом его сразу не было? И не так, чтобы он уехал на время или взял отгул. Нет, от жизни отгулов не бывает. И вот это странно – его больше нет, она не могла этого понять. Это был какой-то нонсенс, абсурд. Он же был! Куда же он делся? Да, она не интересовалась его жизнью, она смеялась над его планами, считала все это ничего не стоящими пережитками коммунистического прошлого. Она даже однажды снялась ню, в одном только пионерском галстуке, только чтобы доказать самой себе, что она далека, страшно далека от всего этого мира ее стариков-родителей. Она живет будущим, а он – а он теперь, оказалось, больше вообще не живет. Его просто нет. Как только рассвело, Лера встала, оделась и вышла из дому. С первой электричкой Лера была в Твери.

– Приехала? – хмуро спросила соседка по подъезду, которой отец в свое время оперировал опухоль в мочевом пузыре.

– Да, приехала, – с вызовом ответила Лера, пытаясь держать лицо. Это было непросто. Бессонная ночь, слезы, которые так и не вышли наружу, остались плавать внутри, раздирая ее голову, ее внутренности на части. Сухие красные глаза, похмелье, долгая дорога в Тверь, где ее никто не встречал. Все сразу. Поэтому оставалось только сжать зубы и стоять с гордо поднятой головой в норковой шапке. Было холодно. Девятое декабря. Завтра день рождения. Именно в тот момент Лера поняла, что праздновать их больше не будет никогда.

– К матери не подходи. Она тебя знать не хочет, – бросила соседка и отошла от Леры, как от чумной. Лера пожала плечами и подумала: ну и пусть. Не хочет – не надо. Уж она-то, Лера, свое общество навязывать не станет. Мать еще сама придет, умолять будет.

– Как же ты могла? – спросил кто-то еще из толпы папиных коллег, знакомых, друзей. Кого-то Лера знала, о ком-то не имела ни малейшего представления. И все они, знакомые и нет, как выяснилось, в безвременной трагической смерти от инфаркта дорогого Бенедикта Михайловича винили именно ее, Леру. Отчего, почему? А кто их поймет? Впрочем, они имели весь набор аргументов. Пока шли на кладбище, сидели в автобусе (в длинный черный лимузин, перетянутый крепом, мать ее не пустила, велела сказать, что больше мест нет), многие из них были высказаны.

– Разоделась-то!

– Ишь, нос воротит. Отца угробила, и как будто бы все нормально, – как бы между собой, но с достаточной степенью громкости вещала тощая женщина в старушечьем и притом сильно поношенном коричневом пальто с каракулевым воротником. Лера молчала.

– Искал ее, искал. Не мог найти. Весь побелел. А она – вот сидит, жива-здорова, – прибавила толстая, замотанная в платок бабка.

Кто она? Лера попыталась сосредоточиться, но мысли ускользали, распадались на бессвязный поток разрозненных слов, вспыхивающих в голове, главные из которых – «папа умер».

– Наверное, радуется! – закивала, качая каракулевым воротником, первая.

– Да что вы такое говорите! – возмутилась Лера, не выдержала.

– А ты молчи, не начинай, – фыркнула толстая. – Ты вообще бы постеснялась приходить.

– Проститутка, – брякнул кто-то с другой стороны. После этого Лера только поглубже засунула нос в свою нежную, пушистую норку, дивиденд от отношений с одним приятелем несостоявшегося режиссера. Лера старалась отгородиться от мыслей, которые ей внушали со всех сторон, но это было не так просто. Она убила отца? Но она же вообще ничего не делала. Она желала ему долгих лет жизни, обеспеченной старости, беззаботности. Она только хотела, чтобы он не трогал ее, не лез в ее жизнь. Не судил ее за те решения, что она принимала вопреки его воспитанию и морали.

А потом было кладбище, и это было просто ужасно. Открытый гроб, в котором лежал ее папа, произвел на Леру неизгладимое впечатление. Она буквально застыла, как парализованная, и не смогла заставить себя подойти к нему. Она вообще не могла поверить, что этот мертвенно-бледный человек с высоким лбом, заостренными чертами, со сложенными на груди руками – ее отец. Тот, что качал ее на качелях во дворе, читал сказки, учил удить рыбу и снимать ее живой с крючка. У него были умелые руки хирурга, и рыба, как он шутил, переносила операцию удовлетворительно и без единого грамма наркоза. Это бы ее отец, а там, в длинном темном ящике, – кто-то страшный, ужасный. Он не может быть там, он жив, это какая-то ошибка.

– Хоть подойди, – сказал кто-то и толкнул Леру в спину.

Она покачнулась, вышла вперед и, чувствуя множество взглядов на своей спине, склонилась над телом отца.

– И не стыдно, – неслось откуда-то из толпы.

Мать стояла чуть поодаль, наискось, рядом с двоюродной теткой и прочей родней. Мать была строга, закрыта, черна не только одеждой, но и взглядом. Да и не смотрела она вовсе на дочку. Скользила взглядом, как по пустому месту. А ведь Лере так хотелось прижаться к ее груди, узнать все те в общем-то бесполезные, но такие важные вещи… Что он сказал перед смертью, вспоминал ли ее, Леру? Впрочем, о чем это она? Конечно, он ее вспоминал. И говорил наверняка только о ней – но что именно? И как он умер? Не страдал ли? Понятно, что он страдал. И понятно, что из-за нее. Сейчас, стоя напротив такого спокойного и уже не существующего отца, Лера очень остро поняла, какая же это была глупость – вот так убежать. Надо было оставить номер, надо было звонить. Поздравлять с праздниками, с Новым годом, объясняться, уговаривать больше не совать ее в треклятый медицинский вуз. Надо было во что бы то ни стало делать вид, что у нее все хорошо. Но кто ж знал. Кто ж знал, что не пройдет и года, как его не станет!

– Папа! – всхлипнула она, и все те слезы, скопленные за ночь и холодный пасмурный день, вдруг хлынули из глаз. Она опустилась к лицу покойного, прикоснулась губами к его заледеневшему телу и отпрянула в ужасе. Испуг, невольный, но вполне понятный в ее состоянии, перекосил ее лицо. Она не была готова к такому. Хотя к смерти близких подготовиться невозможно, но все же – она совсем не ожидала, что все будет вот так, ужасно, натуралистично. Замерзшее тело. Покрытые инеем решетки на соседних могилах, яма. И ее отец… Это было выше ее сил. Она отпрянула и вернулась было в толпу, но только не этого, видать, от нее ждала мать.

– И это все? – вскрикнула она. – Он за тебя жизнь отдал, а ты вот так морщишься, дрянь неблагодарная!

– Тише, тише, – успокаивали мать родственники, косо поглядывая на блудную, прекрасно одетую дочь.

Но мать «тише» даже не собиралась. И особенно после того, как Лера совершила стратегическую ошибку, сделав шаг в материну сторону.

– Мам, не надо, – прошептала Лера, стараясь сдержать рыдания, которые практически блокировали гортань.

– Не надо, мам? – взвизгнула та. – Да ты мне не дочь после этого! Ты убила моего мужа!

– Что? – вылупилась изумленная Лера.

А дальше – больше. Мать сделала шаг навстречу, размахнулась хорошенько и прямо так, не снимая вязаных серых перчаток, влепила дочери затрещину. Это была именно затрещина, а не пощечина или какая-то там оплеуха. Эти все-таки полегче будут. Затрещина была почти как удар кулаком, почти попытка нанесения телесных повреждений. Перчатка чуть-чуть смягчила силу удара, но мать, видимо, готовила эту атаку давно, копила злость и негодование, и теперь вся ее ярость, вложенная в один конкретный удар, обрушилась на Лерино лицо. Профессионал бы сказал, что удар был исполнен технично, с отдачей, брошенный вперед со всей массой пусть и хрупкого старушечьего тела, зато нацеленный и посланный в правильную точку.

– А-а! – вскрикнула Лера больше от ужаса, чем от боли, и упала, не удержавшись на ногах. Шпильки никак не придают устойчивости в бою.

– Получила? Убирайся! Знать тебя не желаю! – отчеканила давно отрепетированную речь мать. – Проклинаю!

– Успокойся, прекрати, – бросились родственники к матери. Кто-то, конечно, и к Лере подошел. Подал руку, помог встать, отряхнуться. Но сцена, конечно, была омерзительной. И, мерзко начавшись, она не менее жутко окончилась. Лера, не оглядываясь назад и не ожидая, пока мертвое тело ее отца предадут земле, убежала с кладбища, захлебываясь слезами. Ее никто не остановил, о чем многие потом сожалели.

Долгие годы после этого мать и дочь не разговаривали совершенно. За первые пять лет они не обменялись ни единым словом. Мать жила в Твери, не желая и слышать ничего о своей непутевой доченьке. А между тем доченька сделала именно то, чего так хотел ее покойный отец. В конце апреля, месяца через четыре после смерти отца, ближе к вечеру, в красивом красном плаще, с поясом, в шляпке с бантом и в дорогих туфлях, Лера появилась в общежитии второго МОЛГМИ, уже, кажется, переименованного в РГМУ. Она вошла в комнату Светланы, высокая, изменившаяся, повзрослевшая. В руках она держала сумки с какой-то едой. Большие сумки.

– Лерка? – ахнула Светка, которая (кто бы сомневался), сидела за учебниками. – Ты откуда? Это что такое ты тащишь?

– Вечно голодное студенчество, – во всю ширь улыбнулась Лера. – Это колбаса. И хлеб. И апельсины. И куча всякой всячины.

– Ты серьезно? – ахнула действительно проголодавшаяся Света.

Дальше был местечковый банкет, мылись жестяные миски, резался какой-то салатик из помидоров и огурцов, появившихся тоже, естественно, из Лериных пакетов. Света была очень, очень рада. Она улыбалась и смотрела на Леру влюбленными глазами. Лера подумала, что, пожалуй, остался только один человек на всем свете, кто не судит ее и не пытается проклясть. Из тех, по крайней мере, кто имеет для Леры какое-то значение.

– Так каким ветром? В гости? Мы тебе всегда рады, – пробубнила Света с набитым ртом. – Нам такие люди сотнями нужны.

– А знаешь, я решила вернуться, – пояснила Лера и потом некоторое время ждала, пока Света откашляется – она подавилась от неожиданности.

– Вернуться? К нам, сюда?

– Ну да. И в институт, и сюда. А что, раз уж не вышло из меня артистки, буду людей резать, как думаешь?

– Я-то хорошо думаю, – закивала Света. – У меня только теперь новая соседка. Из Вьетнама, прикинь. Тухлую селедку любит, жареную. Фу! Она сейчас на практике в клинике до завтра. Оставайся, ладно?

– А ты думала меня выставить? – притворно нахмурила брови Лера.

– Нет-нет, что ты. В крайнем случае, мы вообще раскладушку одолжим. С комендантом я договорюсь, оставайся вообще насколько захочешь.

– То-то, – хмыкнула Лера. Уж она знала, что с кем с кем, а со Светкой она всегда договорится. – Тогда я останусь насовсем. А соседку твою… переселим.

– Как? – снова чуть не поперхнулась Света.

– К своим, в другой корпус. Пусть жарят селедку вместе, – ухмыльнулась Лера.

Да, воистину, все всегда недооценивали то, как ловко умеет Лера крутить мужиками. А комендант – он тоже мужчина. И к тому же легко подкупаемый. Пара бутылок беленькой и один легкий шаловливый поцелуй в небритую щеку. Всего и делов-то. Сложнее было с ректором. Но тут… хоть папа ее и умер (светлая ему память), а связи остались. О дурацкой разборке на кладбище тут, в Москве, мало кто знал. Из Твери это не просочилось. Видимо, и там никто не захотел выносить сор из избы. Да еще из такой грязной избы.

– Вот так. Восстановили меня на первый курс. У меня же академка была, помнишь? Надо будет только за второе полугодие все досдать. Первая сессия у меня есть.

– Да. Папа твой постарался… Ой, прости. Извини, я не хотела тебя расстроить, – испугалась Света.

– Да нет, ничего, – пожала плечами Лера.

Сейчас она уже совсем успокоилась и даже вполне ловко использовала при восстановлении его доброе имя. Спасибо ему еще раз большое. Ректор подписал все сразу, и теперь дело было за малым – сдать эту, такую близкую, сессию. Снова погрузиться в мир анатомии, физиологии, микробиологии и прочих естественно-ненавистных наук. Да, Лера приняла решение вернуться. Но это совсем не значит, что она полюбила медицину. Что же заставило ее принять такое, мягко говоря, непростое решение? Во-первых, она хотела, как бы это ни глупо прозвучало теперь, сделать что-то в память об отце. Пусть он хоть оттуда, с небес, увидит, что его дочь образумилась и вернулась в этот выстраданный институт. Во-вторых, ей просто некуда было больше идти. Домой, в Тверь, путь был заказан. В Москве в ее нынешних обстоятельствах никто не готов был ее принять, обеспечить, полюбить и приютить. Еще неделю назад у нее был мужчина, согласный оплачивать всю ее жизнь, да еще парочка дополнительных мужчин для дополнительных расходов. И вдруг все это для нее закончилось, она без всяких обиняков получила от ворот поворот и осталась в буквальном смысле на улице. Да-да, и такое бывает. Бомж с норковой шубой, с пакетами еды и деньгами в кармане. Так что оставалась общага, где, в-третьих, жила Светлана. И все вместе сыграло решающую роль.

– Значит, все, как раньше? – поразилась подруга, когда выяснилось, что они действительно будут снова жить в одной комнате.

– Только ты теперь на курс старше, – усмехнулась Лера. – Поможешь младшему товарищу?

– Да о чем ты говоришь, – покачала головой Света. Ей было… сколько же? Дай бог памяти… Только-только исполнилось восемнадцать лет. Она встречалась с каким-то Костиком (которому Лера сразу как-то не слишком понравилась), боялась двоек, смотрела на Леру снизу вверх и готова была простить ей все, что угодно, и принять все как есть, не задавая никаких вопросов. Согласитесь, это очень немало.

Лера училась хорошо. Теперь, когда вся так называемая дурь из ее головы вылетела сама собой, она взялась за дело с ожесточением маньяка. Сессию она сдала на «отлично», сидя со Светкой за учебниками, как прилежная школьница. Ни на секунду она не переменила своего мнения о медицине и заниматься ею не планировала ни в каком виде. Но у нее все же были планы, она оказалась в сложном положении, и хорошая учеба могла львиную долю ее проблем решить. Не все, конечно. Некоторые проблемы требовали отдельного решения. Например, Лера была беременна.

Собственно, именно из-за этого ее и турнули из отдельного однокомнатного, арендованного специально для нее рая. Ее главный, так сказать, любовник сделал это первым. А двое других, услышав новость, отвалились вообще за пару секунд, без разговоров. Каждый из них троих оставил на тумбочке некоторую сумму денег – на аборт, и каждый предоставил Валерии самой выплывать из этой болотной жижи житейских проблем. Вот она и выплывала.

* * *

И выплыла. Сейчас, лежа на шезлонге около красиво изогнутой кромки бассейна, это можно было утверждать достаточно уверенно. Прекрасный, богатый, потакающий ее капризам муж, именно такой, какой и задумывался. Курсы живописи и дизайна в Риме просто потому, что она этого захотела от скуки. Зимой – Альпы, летом – Мальдивы. В межсезонье – московская тягомотина, апартаменты в два этажа, зависть подруг. Вожделеющие взоры мужей подруг. Все, все, что делает женщину успешной. А как иначе?

Не так же, как Светка?! Выйти замуж за первого мужчину, того самого, кто лишил ее невинности. Прожить с ним всю жизнь, не знать никаких радостей. Да она, кажется, даже в Египте не была. И живет со свекровью, бр-р-р! Постарела. А как Костя изменился! Лера же – ничего, в порядке. Выглядит прекрасно, следит за собой, держит все под контролем. Не то, что эти Дружинины, ей-богу, прав был Георгий. Смешарики, одно слово.

И все-таки Лера очень любила Свету. И ради того времени, когда они были так близки, когда многое, что выпало на Лерины плечи, было подхвачено и покорно переложено на Светкины, теперь Лера чувствовала, что должна что-то сделать, как-то помочь в той ситуации, что сложилась сейчас в Светкиной семье. Она с трудом поднялась с шезлонга, надела шлепки, панаму, обмотала стройное, загорелое тело кружевным шелковым платком и прошла к стойке ресепшена.

– Мне нужно позвонить в Россию, – сказала она на ломаном итальянском молоденькому менеджеру за стойкой.

Тот кивнул и слегка смутился при виде полуобнаженной красотки в солнцезащитных очках, но не сильно. Красоток тут, в общем, хватало, а дама была, если присмотреться, лет под сорок. Он достал трубку радиотелефона, спросил номер ее комнаты и объяснил, как звонить. Разговор по межгороду стоил тут, из бара, баснословных денег, но в этом и было преимущество Лериного положения. Она могла об этом не думать.

– Алло, Света?

– О, Лерка? Привет. Как ты там, в Риме? – ответила ей подруга.

Слова были приветливыми, но голос ее показался Лере каким-то серым, безрадостным, бесцветным. Тут, в Риме, в облаках, синеве неба и море солнца, Лера и представить не могла, как можно быть несчастной, но Света была. И это отчетливо сквозило в ее голосе.

– Слушай, я вот по какому поводу. Бенька мне звонил. Он сказал, что Кирюшка пока попросил у него пожить.

– Что? А мы его обыскались, думали, загулял или опять… решил выкинуть фортель, – Светлана тараторила без передыху.

– Получается, что да, решил выкинуть фортель, – подтвердила Лера.

– А у Бени тоже телефон почему-то не отвечает, – пожаловалась Света. – Не понимаю, чего Кирюшке не хватает? Все же вроде помирились! Зачем ему убегать?

Лера напряглась. Боже мой, как же летит время. Неужели же уже настал тот миг, когда наши дети сбегают от нас? Но только не ее Беня. Слава богу, сын ее любит, несмотря ни на что. Да и чего бы ему ее не любить, при такой-то заботе.

– Беня уехал в Карелию, на пару недель. Они же с Мишкой давно собирались, – напомнила ей Лера. Свету явно била нервная дрожь.

– Да. Точно. Я забыла.

– А Кира просто, наверное, выпендривается. Трубку не берет. Или вообще дрыхнет. В общем, они договорились, что он поживет до сентября. А там, может, типа… квартиру снимет.

– Что? Зачем?

– Беня, кстати, сказал, что Кира куда-то на работу устроился. Чуть ли не в «Макдоналдс».

– Господи, какой бред! – всплеснула руками Света. – Ладно, спасибо, что позвонила. А то я тут думала, у меня инфаркт будет.

– Ты с этим не шути, никаких инфарктов, – нахмурилась Лера. Уж кто-кто, а она знала, что такие вещи действительно могут случаться. – Ты давай не переживай, все образуется. Он – пацан, ему надо выбраться из-под материнской юбки.

– А из-под отцовского ремня ему не надо выбраться? – раздался чей-то голос.

Значит, Костя все тоже слушал. Господи, как могла Светка выйти за него замуж? Как могла прожить с ним столько лет? И как может она его любить? Как она вообще может любить мужчин? Они же самцы и предатели по большей части. Лера могла только пользоваться мужчинами, умела делать это виртуозно. Но любить? Нет, любила она только сына.

– Костя, успокойся. Кира тоже очень переживает. В общем, я вам сказала, а вы там как хотите. Не наделайте глупостей. Немного самостоятельности парню не помешает. Вы только имейте в виду – с ним все в порядке. Он у Бени.

– Мы поняли, – хором ответили бесцветными голосами Смешарики.

Лера повесила трубку и с чувством выполненного долга вернулась обратно к бассейну. И, раз уж все так сложно в мире, она заказала себе коктейль.

Глава XIII

Кабинет психолога располагался на первом этаже обычного шестнадцатиэтажного дома. Чтобы попасть в него, нужно было позвонить этому так называемому психологу на мобильный телефон. Домофон в этот якобы кабинет проведен не был. Психолог – маленького роста пухлая женщина с каким-то нереально тихим и слабеньким голоском – сказала, что никак руки у нее не дойдут провести домофон. Надо кому-то позвонить, а кому – она не знает. Все это было как-то… непрофессионально, что ли. Чем она может помочь его жене, если не может провести домофон? И вообще, психолог выглядела так, словно только на минуточку заскочила сюда между детским садом, школой и продуктовым магазином. Никакая.

Константин, хоть и был инициатором всего этого, уже и сам был не рад, что затеял эдакое дело. Просто… он вообще не знал, что еще делать. Все начало разваливаться на части: его дом, его семья… А его сын сбежал, побросав в спортивную сумку «Адидас» какие-то шорты, книжки и все свои диски. Как будто диски чем-то ему в жизни могут помочь. Надо было начинать с чего-то, хотя бы привести в чувство жену. Диван, что ли, выкинуть? Дачу запереть? Устроить скандал, потребовать ясности? Константин по-прежнему пребывал в уверенности, что у его жены просто появился другой мужчина, но как бы он ни пытался подтвердить этот факт, факт не подтверждался. Эсэмэсок неприличного содержания в телефоне не было, в сумке не было никаких презервативов, электронка была чиста – только деловые письма. Платье, которое висело на холодильнике, тоже ничего не значило. Она ни разу его никуда не надела, да оно бы на нее и не налезло, а если бы и налезло, смотрелось бы глупо. Значит, все было в порядке, и на его мужскую честь никто не посягал. Уже легче, но в таком случае почему он никак не мог решить эту проблему с женой? Жена была на даче, платье – на холодильнике в Москве, в пыли. Заставить жену с этой самой дачи вернуться было невозможно. Когда заканчивались реальные, имеющие хоть какой-то смысл объяснения и отсрочки, жена говорила:

– Просто оставь меня пока в покое. Я потом приеду. В сентябре.

– Ты – в сентябре, Кирилл – в сентябре. Что происходит?

– Ничего, – в очередной раз ответила она.

После сотого «ничего» Константин предложил пойти на семейную психотерапию. Правда, сначала он всерьез обдумал вариант, который предлагала мать, Ольга Ивановна.

– Чистить ее надо. К бабкам. Порча на ней.

– Что это? – опешил Константин. – Порча? Что, жучок завелся, что ли?

– Дуралей ты, сына. Ешь картошку. Надо дом святить. А потом вести ее к народной целительнице. Чакры чистить. Я знаю одну, она в пятом поколении ведьма, любую порчу снимет. Заодно увидит, если у нее кто есть.

– Мать, ты в своем уме? Светку – к ведьме? Это же Светка моя! – грохнул по столу Константин.

Мать фыркнула и пожала плечами. Ей Светка-то никогда не нравилась, у нее для любимого сыночка была такая невеста! Племянница ее старой приятельницы из тридцать седьмой квартиры. Ну, чего уж теперь. Теперь только пожинать плоды.

– Как хочешь. Только вот смотри, как бы она окончательно не сбрендила. Порча, знаешь, дело такое…

– Не сбрендит, – неуверенно отмахнулся Константин. Мысль о том, во что неожиданно превратилась его прекрасная, стабильная, налаженная столькими трудами, годами жизнь, ранила сильнее, чем ножом. Вариант с ведьмами и гадалками Константин отверг. Ждать у моря погоды он больше тоже не хотел. Тучи-то сгущались. И тут ему попался на глаза этот сайт. Черт его знает, почему именно этот.

Он начал вообще с того, что, сидя на работе, в душной и пыльной Москве, безо всяких признаков дела – в такую жару кто же будет картонные коробки покупать, – вбил в строку поиска «Яндекса» фразу: «Что делать, если жена свихнулась». Дальше – больше, оказалось, что многие конторы предлагают помощь в такого рода острых ситуациях. Правда, пришлось поменять слово «свихнулась» на «стала как-то странно себя вести», а потом на «замкнулась в себе». Конечно, сразу же экран запестрел словом «депрессия», заставив Константина поморщиться. Уж слишком все это было как-то… глупо, что ли. Ну какие депрессии? Муж, семья, дом – полная чаша. Но делать-то, опять же, что-то надо. А тут этот сайт, простой, даже примитивный. С точки зрения программирования – вообще полная чушь. Простейший редактор, пара фотографий, даже непонятно, как он повелся. Может, потому, что там какие-то рекламные призывы были менее рекламными, более человеческими, что ли. Там предлагали консультирование онлайн и, в отличие от остальных подобных сайтов, на его сумбурное, странное, практически бессмысленное письмо ответили почти сразу.

«Судя по тому, что вы написали, ситуация серьезная. Как давно это происходит?» – ответил невидимый консультант Эвелина. Наверное, выдуманное имечко. Эвелина, хм.

«Думаю, что около… – Костя задумался. Оказалось, что жена сходит с ума действительно уже довольно давно. – Наверное, полгода точно».

«Это плохо. Она жалуется? Скандалит?»

«Нет, она уехала. Сидит на даче. Скажите… м-м-м… Эвелина, а может, это действительно порча? Черт его знает».

«Порча? – расхохоталась собеседница. То есть, расхохоталась она, конечно, вот таким способом –   ».

«Нет?»

«Порча бывает только имущества. Остальное – ересь гадалок, чистая разводка. Изначально эта теория наложения порчи пошла от цыган. Их методы вымогательства предполагали запугивание жертвы. Боясь кар небесных и невидимой порчи, жертвы легче расставались с деньгами. Нет, вашей жене нужен психолог».

«Да? – нахмурился Константин. Для него, честно говоря, и психолог, и психиатр – одна фигня. – А ей не навредят? Я слышал, как людей закалывали до бессознательного состояния».

«О боже. Вы из какого века? – «восхитилась» Эвелина. И подробно разъяснила разницу между этими двумя, принципиально разными науками. Может быть, после этого разговора Константин и решился попробовать. Попытка ж не пытка? А Эвелина отвечала так уверенно, так профессионально… по Интернету».

– Семейная терапия? – удивилась Светлана, когда Константин предложил ей это как бы между делом, без нажима и всяческого пресса. Голос у нее был ровный, спокойный. Такой, будто бы в любой день, в любое время суток она только что проснулась и еще не совсем пришла в себя. Константин испугался, что она ответит категорическим отказом на этот, прямо скажем, прозрачный намек. Однако и тут она его удивила. Неприятно удивила.

– Ну, если ты хочешь, – моментально согласилась она и предоставила ему самому все решать, организовывать, договариваться о времени и месте. Пообещала только прибыть в назначенный день и час, что и сделала без опозданий и капризов. Такое ощущение, что между ней и внешним миром была воздвигнута стена. Прозрачная, но крепкая, ударопрочная, не пропускающая ни звуков, ни эмоций. Внешне Светка выглядела лучше, чем когда-либо за последние годы. Она чуть-чуть похудела, расправилась, лицо ее было спокойно, как озеро в безветренный день. Загорела, опять же.

– Ну, ты готова?

– К чему? – спросила она, но ответа не стала ждать, склонилась и принялась что-то выискивать в сумке.

– Ты какая-то совсем чужая, – сам не зная почему, сказал Костя, с недоумением глядя на нее.

Тут открылась дверь, и их встретила эта самая Эвелина. После первых же нескольких слов стало ясно, почему она так активно работает через Интернет. С ее-то внешностью уютного домашнего кролика, с ее-то тихим голоском и мягкими движениями рук в реальном мире она бы вообще осталась без клиентов. Кого такой психолог может в чем убедить? Костя сидел на обычной коричневой кушетке из «IKEA» и сожалел. Светлана, напротив, чувствовала себя вполне комфортно.

– Так в чем же, собственно, проблема? – спросила Эвелина, уютно сложив пухлые ручки на коленках.

Светлана пожала плечами:

– Трудно сказать. Если бы я знала, в чем проблема, я могла бы ее решить. В двух словах – я ничего не хочу.

– Вы так спокойно об этом говорите, – улыбнулась Эвелина.

Константин подался вперед и спросил:

– А вы действительно квалифицированный психолог? Можете что-то показать? Какие-то там лицензии или что у вас бывает?

– О, бдительность никогда не помешает? – снова улыбнулась Эвелина и достала из шкафа, приставленного к стене кабинета, какие-то папки.

Константину сразу стало неудобно, но он все же пересмотрел ни о чем ему не говорящие бумажки. Возникла пауза. Эвелина вздохнула и предложила:

– Почему бы нам не начать сначала? Когда это началось? – потом она подумала и добавила: – Я предварительно называю проблему «это», но пока что мы с вами еще не выяснили, в чем, собственно, проблема.

– Все началось с дивана! – вставил Константин, повергнув в изумление психолога.

– С дивана?

– Нет, не с дивана, – возразила Света. – С тебя.

– С меня? – поразился теперь уже Костя. – Это у тебя кто-то есть. – Он повернулся к Эвелине. – У нее кто-то есть. Я уверен.

– Почему?

– Она больше со мной не спит.

– Это так? – спросила Эвелина.

Света помолчала, глядя в окно, а потом вдруг решилась. В конце концов, что, если эта странная Эвелина действительно что-то смыслит. Может, это ничего, попробовать хоть здесь объясниться?

– Так что? Не хотите говорить об этом – имеете право. Это семейная терапия, а не суд присяжных. Просто скажите, что вы думаете.

– Что я думаю? Да, я с ним не сплю. Но только не потому, что, как он выражается, у меня кто-то есть.

– А почему же тогда? – подтолкнула ее Эвелина.

Светлана вздохнула и задумалась.

– Знаете, а я на даче иногда сутками могу вообще ни о чем не думать. Странно: ведь говорят, что человек просто не умеет не думать. Что хоть какие-то мелочи должны же быть в его голове. А я – не думаю. Сижу и смотрю на деревья. Варю варенье. А ведь мне есть о чем подумать. Вот сын у нас дурит, уже третью неделю торчит в квартире друга, делает вид, что самостоятельный. Дочь нужно покормить обедом, на пляж отвести. Я делаю это, но как-то…

– Механически? – помогла Эвелина.

– Да, механически, – кивнула Светлана. – И я не могу сказать, что мне плохо. А с мужем… поймите, дело не в том, что у меня никого нет. С некоторых пор меня и самой нет. Я не могу, просто не могу больше делать вид, что все хорошо. Да, не могу. Мне плохо дома, мне плохо с тобой. – Она повернулась к Косте, который сидел, вжавшись в диван, и наблюдал за своей женой, которую почему-то вообще перестал узнавать. Как будто какая-то другая женщина в теле его любимой, знакомой и родной жены.

– Вы чувствуете, что не любите своего мужа? – вдруг задала вопрос Эвелина. Вопрос вопросов, ответ на который Светлана мучительно искала и не могла найти.

– Нет? – сощурился Константин. – После всех этих лет.

– Подождите, не надо на нее давить, – нахмурилась Эвелина.

– Я не люблю себя, – покачала головой Светлана. – Мне пусто и одиноко с самой собой. Нет, я не могу сказать, что я не люблю Костю. Скорее, я забыла, как это делается. Понимаете? Я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Кто это – какая-то взрослая, усталая тетка, считающая какие-то цифры на калькуляторе. Что есть моя жизнь? Я стою в очередях в налоговых инспекциях, боюсь ошибиться в расчетах. Не могу скопить денег на сапоги. Он говорит – я не сплю с ним? А разве мы спим, то есть, простите, разве мы занимаемся любовью? Я как-то целый вечер вспоминала, когда мы с ним последний раз целовались. Не формально, в щечку, а так, как когда-то. Вот в губы, страстно. Чтобы хохотать в кровати, обниматься, смотреть друг другу в глаза.

– Ну что ты несешь! – возмутился Костя.

Света отвернулась и замолчала.

– Я понимаю, все это не очень удобно. Такие разговоры… – кивнула Эвелина. – Трудно сказать мужу, которого любишь, что он не устраивает тебя в постели.

– Что-о? – Костя ахнул и захлопал глазами. Он негодовал, хотя в глубине души вынужден был признать (не вслух, конечно), что их сексуальная жизнь стала только его сексуальной жизнью. Но он думал, ее все устраивает. Он хотел знать только одно – появился ли у нее кто-то другой? Получается, никого другого нет. И что это значит? У них проблемы? С ним проблемы?

– Не думаю, что все так просто. Он… когда-то я чувствовала, что даже просто если он лежит рядом, я счастлива. Даже когда было трудно, когда дети были маленькими, денег не хватало – мы были вместе. И обнимались. И целовались. Я понимаю, как глупо это все звучит, – смутилась Светлана. – Но мне кажется, что я не успела заметить, как мое время прошло. И все кончилось. Я никому не нужна. Такие вот мысли. Все прошло, а я ничего же и не видела. Все мимо меня.

– Да что, что мимо тебя? А, чушь какая, – совсем возмутился Константин. – Дом, дача, все есть! Машина!

– Хотела стать врачом – стала бухгалтером. Я ненавижу бухгалтерию, но зато можно работать на дому. Но я же хотела ходить в белом халате, спасать людей. Нигде не бываю, не хожу в театры, не езжу за границу. Вроде бы нестарая, а как в зеркало посмотрю, плакать хочется. Я сплю плохо, устала очень. А отчего – не понимаю. Иногда, знаете, так страшно становится – а вдруг я чем-то больна? Чем-то смертельным.

– Я вас понимаю, – вставила Эвелина.

От этих простых слов вежливости Света вдруг взяла да и действительно расплакалась, чем поставила в тупик мужа. Только что сидела такая спокойная, как скала, как… что там еще? И вдруг этот вой. Она рыдала, рыдала, уронив лицо в ладони, а Костя сидел и не знал, что теперь делать. Вот тебе и психолог, вот тебе и помог. Только хуже стало.

– Светочка, ну ты что, – подошел он к ней и неловко положил руку ей на плечо. Она даже не пошевелилась, не вылезла из своего кокона, не отняла ладоней от лица.

– Просто дайте ей выплакаться, – тихонько сказала Эвелина. – Ей надо выплакаться.

– Думаете? – пожал плечами Костя. Никогда не понимал, что это такое – выплакаться. Только в этот момент он вдруг впервые за много лет, наверное, лет за десять, почувствовал, что рядом с ним сидит та самая Света, та чудесная, запуганная учебой, большеглазая и юная, беззащитная Светлана, о которой он думал день и ночь. Рядом с которой хотел провести жизнь. Так вот она, жизнь. Светка сидит и ревет, а он не знает, что делать, и чувствует себя последним дураком.

А еще большим дураком он почувствовал себя, когда за полтора часа не пойми чего он отдал кровные три тысячи рублей.

– Что ж, надо работать. Конечно, надо было обратиться уже давно, у вас, Света, тяжелая депрессия, – прокомментировала Эвелина, быстро пересчитав купюры.

– Да? – искренне удивилась Света. – А я в последнее время как-то почувствовала, что мне уже не так плохо.

– Не-а, – покачала головой Эвелина. – Я вам советую обратиться еще и к психиатру, вам нужны антидепрессанты. И ко мне еще раз приходите, вместе.

– Вместе? – вылупился Костя. – Зачем? У нее депрессия, ее и лечите.

– О, нет. Боюсь, лечить вас можно только вместе, – хмыкнула Эвелина. Что именно она имела в виду, Костя не понял. Когда они вышли на запруженную машинами улицу, он скривился. Пробка уже наросла, и до дома пришлось добираться долго. В машине они некоторое время молчали, потом Света сказала:

– Я Олеську с соседкой оставила. Мне надо туда вернуться. Ты меня куда везешь?

– Ты отдаешь себе отчет, что максимум через неделю с дачи придется возвращаться? – Костя посмотрел на жену долгим внимательным взглядом.

Света кивнула и принялась нервно теребить ремешок сумки.

– Свет, что с тобой? – спросил он. – Я люблю тебя. Я хочу тебе помочь, правда.

– Да? Ну и славно. Значит, все будет хорошо, – добавила Света.

– Не похоже.

– Дай мне время.

– Боже мой, я эту фразу больше и слышать не могу! – Он вскрикнул и ударил кулаком по рулю.

– Мне больше нечего сказать! – чувствуя себя просто негодяйкой, крикнула в ответ Света. – Хочешь, еще пойдем к этой Эвелине? Можем даже в дурдом съездить, пусть мне справку напишут.

– Ну что ты, – Костя сразу сдал назад. Потом помолчал и спросил: – Ты думаешь, не стоит ходить еще? Какая-то эта психологиня…

– Да нет, она ничего, – поддержала его начинание Света. – Можно сходить.

– Ну, вообще, да, – Константин кивнул.

– Ладно, давай сходим, – согласилась Света.

Тон их разговора был вежливым и холодным. Как будто они боялись лишним словом разбить хрупкий мост между ними. Костя заметил это и усмехнулся.

– Когда ты такая спокойная, мне хочется тебя побить, – он добавил как бы в шутку, но Света серьезно посмотрела на него и ответила:

– Лучше бы уж ты меня побил, что ли. Или я тебя.

– В каком смысле?

– Мы с тобой – два вежливых незнакомца, которые по какой-то случайности должны делать вид, что они – вместе. Мы же давно не вместе, что нас объединяет, что? Дети? Один сбежал и уже почти месяц носа не кажет, другая едва со мной разговаривает. К тебе вообще не подойдет, потому что ты ей все равно скажешь: «Спроси у мамы». Что, не так?

– Ну, не все так плохо. Нормальная семья.

– Вот именно, что нет. Просто никто этого не замечает, потому что никто не знает, что это вообще такое – нормальная семья. У всех нас оно перекосилось, это самое понятие – нормальная. Что это – нормальная? Кто его знает, кто формулу вывел? Мы все меряем косой линейкой.

– У тебя просто депрессия, – он невозмутимо покачал головой.

– Да. А почему? Потому что моя жизнь пуста! Мой муж за неделю мне и двух слов не скажет, мой дом – не мой дом, а дом моей свекрови. Отчеты эти, черт. Я нигде не чувствую себя нужной, будто бы я вещь, которую положили в угол из жалости, чтобы не выбрасывать. Пусть лежит, раз не мешает. Кому я нужна? Тебе? Да ты обо мне месяцами не вспоминаешь, только пилишь, пилишь. Какие-то претензии. Рубашку не постирала, новости мешаешь смотреть.

– Ну уж…

– Да уж. Я когда в комнату вхожу, ты морщишься. Если бы у нас была четвертая комната, ты бы меня туда сплавил. И знаешь что?

– Что?

– Я поэтому именно на диван ушла. Потому что так всем лучше. И мне, и тебе. Уверена, что в каких-то аспектах тебя это устраивало, раз ты столько времени этого даже не замечал. Меня не было – а ты спал и в ус не дул.

– Неправда. Я беспокоился.

– Да, беспокоился, – согласилась Светлана, распаляясь. – Психолога вот нашел! Только весь этот сыр-бор не из-за нашей любви или личной жизни, а из-за того, что ты боишься, что я пойду дальше. Что вообще уйду. Что разрушу привычную жизнь.

– Ну что за глупости. – Он попытался, не бросая руль, обнять ее за плечо и притянуть к себе. – Ты же знаешь, как мы любим друг друга.

– Да откуда? Ты любил меня восемнадцать лет назад. Почему ты так уверен, что что-то осталось? Может быть, на любовь тоже бывает срок годности, как на черную икру? Может, мы уже вздулись, как испорченная банка, и сидим вместе только для того, чтобы не вскрывать все это? И не тревожить вот этот весь устоявшийся быт. Мы срослись так, что разорвать больно. Может, даже опасно для жизни. Но только при чем тут любовь?

– Так ты хочешь уйти? – холодно спросил он, вцепившись в руль. На сей раз ей удалось добиться того, что он все-таки вышел из себя.

– В смысле?

– В смысле развода?

– Как ты не поймешь, что я вот уже полгода лихорадочно ищу повод и возможность остаться! – закричала она. – Но не нахожу.

– Хочешь уходить – уходи. Хочешь оставаться – перестань трепать мне нервы. Я больше так не могу. И психолог этот – дерьмо. Депрессия у тебя? Пей лекарства. Водки выпей. Поговори с подругой. Со мной поговори. Не надо так, душу из меня тянуть.

– Ты хочешь, чтобы я ушла? – спросила она, почувствовав, что голос у нее дрожит.

Константин молчал дольше, чем она была способна выдержать. Потом тряхнул головой и посмотрел на Свету. Глаза у него вдруг тоже стали больные, нехорошие, усталые.

– Нет. Конечно, не хочу. Я просто не знаю, что делать.

– Тогда нас двое, – слабо улыбнулась она.

И тут у нее зазвонил телефон.

– Ирма? – удивленно ответила Света.

Ее подруга не звонила с тех самых пор, как попала в ту переделку с какими-то отморозками на машине с дипломатическими номерами. Света тоже никому не звонила, и теперь голос старой знакомой звучал, как голос призрака из прошлой жизни. Надо же, насколько глубоко ушла от всего прошлого она, Света, если так воспринимает собственных друзей. Но звонку Ирмы она была рада. Даже очень.

– Привет! – радостно откликнулась та. – Ты где лазишь? Я тебе уже час пытаюсь дозвониться. Я машину из ремонта забрала. Представляешь, по КАСКО как быстро все делают! Вообще класс. А я еще рыдала, что из-за кредита надо все страховки оплачивать.

– Поздравляю, – Света порадовалась за нее. Хоть у кого-то все налаживается. Может, и у самой Светы тоже все пройдет?

– Мне надо с тобой встретиться. Ты когда дома будешь?

– Дома? – напряглась Светлана. – Может, через неделю.

– Все дуришь? – хмыкнула Ирма. – Не перестала?

– Пока нет, – вздохнула Света. – А что случилось?

– Ты скажи лучше, ты того Михаила, которого ко мне прислала, как Чипа и Дейла, на помощь, ты его хорошо знаешь?

– Ну да, – кивнула Света, пребывая в полнейшем непонимании. Неужели Мишка что-то там натворил с Ирмой?

– Тогда ты нужна мне срочно! – потребовала Ирма.

– Да в чем дело?

– Да в том, что он меня вроде как на свидание пригласил. А что с этим делать – я вообще не представляю. Ты меня в эту кашу втравила, ты должна мне помогать. Верно? Мы ж в ответе за тех, кого приручили?! – рассмеялась Ирма. И, договорившись встретиться через неделю у Светы дома, она нажала отбой.

Глава XIV

Хоть окружающие граждане, друзья и родственники, придерживались мнения, что личной жизни у Ирмы Пятрулите не было никогда, на самом деле это было не совсем так. Личная жизнь была, и даже два раза. Правда, оба раза не слишком удачно. Как уже было сказано, судьба уготовала Ирме участь «страшненькой подружки», которая, если уж хочет устроиться как-то в этой жизни, должна не выпендриваться и быть сговорчивой и покорной. Чего греха таить, быть сговорчивой и покорной – это не совсем отвечало природе и нервному устройству Ирмы. Напротив, больше всего ей в жизни удавалось грести против течения, бесить всех вокруг и влипать во всякого рода неприятности. Последний инцидент около кафе «Придорожное» был лучшим тому подтверждением.

Но когда-то, давным-давно, когда деревья, как говорится, были большими, а Ирма, соответственно, маленькой, она тоже мечтала о любви. И верила тому, что написано в книжках. А в книжках было сказано, что немало на свете происходит чудес. И на всякую страшненькую Джейн Эйр найдется свой сэр Рочестер. Найдется, влюбится без памяти, при необходимости спалит безжалостно собственную законную супругу и женится, чтобы остаток дней любоваться красотами души своей избранницы. Ну и, какими-никакими, внешними достоинствами тоже. Разные же бывают у мужчин вкусы. А вдруг есть и такой, кто просто тащится от невысоких ширококостных блондинок с большими ладонями? Голубоглазых к тому же.

Впервые Ирма влюбилась лет в девятнадцать. В милого, хоть и маловыразительного парнишку с другого факультета. Познакомились они на вечеринке. Ее туда пригласили в качестве недостающей подружки, естественно. Дело, как говорится, молодое, с портвейном да новыми дисками «Суперденс». Все располагало к любви, тем более что в непонятно чьей трехкомнатной квартире места хватило для всех.

– А ты ничего! – сказал однокурсник после «этого самого», произошедшего на раскладном диване в маленькой комнатке окнами на заросли берез. В этот момент Ирма решила, что он – ее судьба. По крайней мере, никаких других все равно же не было.

– Ты самый лучший! – ответила она и, как по писаному, была и сговорчивой, и покорной. И не навязывалась, не жаловалась, если «ее любимый» не звонил неделями. В конце концов, он тоже был студентом, был занят, зубрил, писал курсовую. Они встречались месяца три. То есть, скорее всего, сам виновник Ирминой страсти не отдавал себе отчета в том, что они встречались. Ну, перепихнулись разок-другой (восемь раз, если быть уж совсем точной), ну целовались в коридорах института. С кем не бывает. О том, что в Ирминых мечтах он давно уже занял не только место ее мужа, но и отца их троих детей, что они купили домик на Селигере и жгут костер, сидя на берегу на фоне заката, он, естественно, ничего не знал. И не чуял никакой беды, обнимаясь в институте с другой девушкой, с которой действительно хотел обниматься.

– Ты что, меня бросаешь? – распахнула голубые, полные слез глаза Ирма, когда застала избранника в объятиях этой будущей агрономши с длинными ногами, в замусоленном халате поверх мини-юбки. Избранник даже не сразу понял, о чем она говорит.

– Я… ну… – бормотал он, а Девица в Халате хохотала и спрашивала, кто этот милый хоббит.

Ирма ушла, в себя приходила долго. Скандинавский темперамент давал себя знать. Она прикипала к людям сразу и надолго, отдирала себя с кровью. За тех, кого она любила, кого считала своими, могла и в огонь, и в воду. А вот забыть кого-то и жить дальше – это была проблема. Так что она решила вообще завязать с любовью. Ну, или хотя бы отложить на неопределенный срок романтические страсти, замужество и трех детей. Замужество – это для экстренных случаев, когда без него уж совсем никак.

В ее сознании образ будущего мужа как-то сам собой видоизменился, трансформировавшись из сэра Рочестера в небольшой дизельный комбайн для мелких фермерских хозяйств. Она хотела такой для своих огородных нужд, он был бы весьма полезен, хоть и возни с ним много. Но денег и возможностей приобрести такой комбайн как-то не подворачивалось, да и проще было на самом деле копать по старинке, лопатой и своими собственными руками. Так что Ирма прекрасно обходилась без мужа и без любви.

Второй раз Ирма решилась на такой эксперимент, как личная жизнь, когда ей было около двадцати двух лет, то есть примерно через три года после того, как первый эксперимент потерпел крах. Что ни говори, а трудно уж совсем не мечтать о сказке. И вот мечта сбылась, причем буквально посреди белого дня. Сказка пришла в Ирмину жизнь, правда, ненадолго.

Принца звали Тима, что, видимо, расширялось до Тимофея, лет ему было за тридцать. Да что там, сильно за тридцать. Красивым особенно он не был, к тому же за тридцать с сильно лишним пообтрепался. Одет был тоже так себе, но зато был веселым, бесшабашным, обаятельным и умел говорить слова. Они познакомились на улице. Да, конечно, все знают, что на улице знакомиться нехорошо. И в метро нехорошо, но знакомятся же. То и дело слышишь о счастливых парах, познакомившихся в метро. И на улице, и в подземном переходе, и в троллейбусе.

Тима спросил у Ирмы, как пройти к гостинице «Украина», но этим не ограничился. Остановил ее, бегущую по своим делам, разговорился. Жаловался, что в Москве чувствует себя совсем потерявшимся. Все шумят, бегут, грубые какие-то. Милиция набрасывается на каждом углу. Подозревает его в принадлежности к национальным меньшинствам, видимо, из-за щетины. А он приехал в Москву по делам из Владимира. Что-то связанное со строительством. Дела все сделал и решил погулять, а теперь заблудился. Хотя все к лучшему. Как знал, что встретит такое чудо.

– У таких, как ты, Ирма, все скрыто вот здесь, внутри. Эти дураки просто не умеют замечать истинной красоты.

– Шутишь? А ты, значит, умеешь? – передернула плечами Ирма, но сладкий яд лился в уши без сопротивления и преград, заполняя собой все пустоты, обволакивая нежной, но непроницаемой пленкой. Они гуляли с Тимой по городу, держались за руки. Он слушал ее рассказы о жизни, смеялся над ее резкими, такими бескомпромиссными суждениями по любым вопросам.

– Ты – человек цельный, – говорил он. – Как же я жил без тебя все это время?

– Наверное, не без удовольствия, – шутила она.

С ним она моментально почувствовала себя умной, опытной, знающей. Он уважал ее, интересовался ее мнением. И вообще, он был проще других, ее, что называется, поля ягода, к тому же из другого города.

– А когда же обратно? – полюбопытствовала Ирма, чувствуя, что за прошедшие часы они стали по-настоящему близки. Да-да, как это ни смешно, а чувствовала она именно это. Снова перед ней стояла ее судьба.

– Поезд завтра вечером. Но… я даже не представляю, как уеду без тебя. Я влюбился! – улыбнулся он широкой, добродушной, безобидной улыбкой.

Так личная жизнь случилась с Ирмой прямо в первый (он же последний) день знакомства с Тимой, который для нее остался просто Тимой навсегда – без фамилии и отчества, в номере гостиницы «Украина», где не работал душ, зато из окна была видна практически вся Москва.

О том, что произошло дальше, после неуклюже-жарких объятий на неудобной одноместной кровати, Ирма предпочитала не вспоминать никогда. Как они с Тимой, счастливые, как два подростка, оставшиеся вдвоем в родительской квартире на все выходные, вышли из гостиницы обратно, на теплые вечерние улицы города. Как целовались на Арбате, ели хот-доги на Бульварном кольце, а потом… Тима сказал, что ему надо зайти на минуточку в какой-то дом, забрать сверток и попросил Ирму подождать его. Устроил ее поудобнее на лавочке напротив памятника Гоголю и отошел буквально на пять минуток. Боже мой, какая буря чувств заливала Ирму с головой даже сейчас, по прошествии почти семи лет. А тогда она просто потерялась на этой самой лавочке.

– Простите, который час? – спрашивала она прохожих, не вставая с лавочки.

Сомнения и страхи снедали ее. Не мог же он просто так вот… взять и уйти, оставив ее сидеть вот тут одну. После всего того, что было. Но через час с небольшим Ирма с горечью подумала, что, собственно, ничего такого, видимо, не было. А было маленькое веселое приключение командированного мужичка, нашедшего для себя легкую добычу. Это было логично, но все же Ирма пыталась хвататься за соломинку.

«А вдруг что-то случилось?» – искрилась хоть какая-то надежда в сердце Ирмы. Тима, такой уже близкий, такой практически родной человек пропал в спутанных, заковыристых московских переулках. А что, если он заблудился и не нашел этого Гоголя второй раз? Все-таки человек впервые в Москве, мог ведь и потеряться. Он ведь, в конце концов, и познакомился с Ирмой, потому что не мог найти дорогу.

– Извините, вы здесь не видели молодого человека? Такого… среднего роста и телосложения… тоже среднего? – спросила она у милиционера-охранника, сидевшего в пластиковой будке в непосредственной близости к месту исчезновения потенциального избранника.

Милиционер хмуро осмотрел Ирму, не нашел в ней ничего противозаконного, помотал головой и погрузился обратно в созерцание маленького переносного телевизора. Ирма облазила весь квартал, искала признаки происшествия, преступления, допускала вероятность того, что Тима лежит где-то тут, бездыханный, павший от рук грабителей и бандитов. Было темно, становилось страшно, и повышался риск самой оказаться в руках грабителей и бандитов. Но уйти с места, где ее оставил человек, который сказал «я влюбился», она не могла.

Это было глупо? О, да, еще как. Вся ее личная жизнь была одно сплошное недоразумение. Ирма поклялась никогда больше не допускать подобного. Поскольку после того, как Тима исчез, через положенное в таких случаях количество времени Ирма обнаружила, что слегка, так сказать, беременна. И что веселая, но жестокая шуточка, которую сыграл с ней Тима, имеет серьезные последствия.

– И что теперь? – рыдала Ирма в душе собственной квартиры, отказываясь выходить на переговоры с папой – на литовском, с мамой – на русском языках. Рыдала тихо, чтобы не было слышно, кусала кулаки. Обзывала себя безмозглой дурой и была себе решительно противна. Как можно залететь настолько от первого встречного? Чего она вообще ждала от мужчины, приглашающего девушку в гостиничный номер после нескольких часов знакомства?

– И как я отвечу, когда он (имелся в виду ребенок) спросит меня, кто его отец? – вопросила саму себя Ирма, глядя в свои красные глаза, рассматривая страшное, перекошенное гримасой унижения и страха лицо. И сама же себе ответила: – Скажу, как и все, что он геройски погиб, спасая котенка из-под колес трамвая. Скажу, что он был капитаном дальнего плавания. Плавал-плавал и утонул. Скажу, что пал смертью храбрых при выполнении особенно ответственного задания партии. Только какой партии? «Единой России», что ли?

– Ирмочка, ты в порядке? – стучалась в дверь мама, беспокоилась, чувствовала, что что-то не так. Но Ирма вышла из душа свежая, с полотенцем на голове, закутанная в байковый халат и… улыбающаяся. То, что она будет рожать, не подлежало никакому обсуждению. Так или иначе, а заезжий придурок, условно называемый «Тима», действительно стал принцем ее жизни, отцом ее ребенка. Любимого ребенка, оказавшегося лучшим лекарством от любых мыслей о личной жизни.

Паулас сам стал ее жизнью – личной, общественной, а также дружбой по интересам и всевозможными упованиями. Со временем мысли о позорном эпизоде с Тимой прошли, а Паулас остался. И на все остальное Ирма научилась смотреть с глухотой закоренелого оптимиста. Она ничего больше не хотела знать. До этих пор, до сегодняшнего дня. Вернее, до дня, когда к ней, перепуганной и затравленной, в разбитой машине, с ревущим ребенком, не прискакал принц на белом коне и не спас ее, как в самой натуральной сказке. И что делать с этим, она и представить не могла.

Конечно, конь был всего лишь стареньким синим «Фольксвагеном», а принцу было сорок с небольшим, он был небрит, запущен, как и все мужчины немного за сорок, живущие без жены, но у него, у принца, были добрые, мудрые глаза, сильные руки, уверенный голос и спокойствие, так выручившее ее в тот день. И кстати, этого нельзя было сбрасывать со счетов, на этот раз принц действительно практически чуть не пожертвовал собой ради ее спасения. Просто Белоснежка и гном какой-то.

Если бы не эти мысли, не острое чувство благодарности за спасение, не некоторая неловкость, возникшая из-за всех этих обстоятельств, конечно же, Ирма его бы отшила. Сразу же, не дожидаясь перитонита. Еще ни разу у нее не дрогнула рука. История с Тимой стала для нее своего рода прививкой. Но тут она растерялась.

* * *

Через три недели после того случая на дороге в ее телефоне раздался мужской низкий, немного растерянный и неловкий голос. Смутно знакомый к тому же.

– Это Ирма? Здравствуйте. Я вас не отвлекаю? – спросил голос и откашлялся.

Ирма подумала, что это, видимо, потенциальный клиент звонит. Она давала постоянное объявление об услугах курьера-регистратора в нескольких газетах, так что такое было не исключено.

– Не отвлекаете. У вас какой вопрос?

– Вопрос у меня… – замялся клиент. – Вопрос личный.

– Что? – опешила Ирма. – В каком смысле?

– В прямом, – более уверенно пробасил голос. – Я хочу пригласить вас, Ирма, на свидание.

– Да? – рассмеялась Ирма. – Забавно. А вы уверены, что именно меня?

– Конечно, – без тени сомнения подтвердил незнакомец. – Именно вас. Если можно.

– А может, вы сначала хоть как-то идентифицируете себя? – продолжила глумиться Ирма, планируя следующим предложением убить очередного дебила, пытающегося снять девушку по незнакомому телефону. Таких сейчас много. Правда, непонятно, откуда дебил знает, как ее зовут, но и этот вопрос Ирму не смутил. Уровень коррумпированности наших чиновничьих структур таков, что информацию любого рода можно задешево купить на любом углу или перекрестке. Наверное, дебил нашел ее телефон в какой-нибудь базе ГИБДД.

– Я Михаил, – пояснил дебил. Потом добавил через паузу: – Мы с вами… там, на дороге.

– А-а! – протянула Ирма и тут же попала в невероятно сложную ситуацию. Отказать человеку, который сделал для нее столько хорошего? Согласиться и снова нажить себе проблем? Разве ей плохо живется? А Михаил – он кто? Что она о нем знает? Может, он вообще женат. Так, старый знакомый хорошей приятельницы.

«По крайней мере, он не сможет уйти и бросить тебя на лавочке. Ты сможешь его потом достать через друзей и оторвать ему его мужское достоинство!» – вдруг шепнуло хитрое подсознание. Ирма вздрогнула, тряхнула головой и пробормотала:

– О, Михаил, спасибо вам большое за приглашение, но… не думаю, что это такая уж хорошая идея.

– Подождите говорить «нет», – Михаил явно расстроился. – Сначала выслушайте всю предлагаемую культурную программу.

– Ну… валяйте, – Ирма развела руками.

Миша помолчал и продолжил, откашлявшись:

– Честно говоря, я уже лет двадцать как никого не приглашал на свидания, так что ваше «нет» меня морально уничтожит. Я понимаю, что это все не совсем… и вообще глупо. Но может быть… ужин? Театр? Я не мастак разбираться в театрах, но…

– Театр? Нет уж, – отказалась Ирма.

– Может, мюзикл. «Кошки», хотите? Или «Красавицу с чудовищем», – легко сменил ориентиры он.

Ирма закрыла глаза, ей вспомнилось, как он стоял, держа на мушке старого дробовика трех бандитов. Ради нее, совершенно незнакомой женщины.

– Давайте сходим, – согласилась она, сама не веря в то, что произносит ее рот. И вот теперь, когда все необдуманные слова были сказаны, а поступки – совершены, Ирма просто ничего не могла с собой поделать. Она начала паниковать.

* * *

Сидя на Светкином кухонном диване (удобная, кстати, вещь), Ирма просто не знала, с чего начать. Она настолько не знала, с чего начать, что сидела и молчала, хлюпая имбирным чаем и закусывая плюшками, которые напекла бабуля Дружинина в невообразимых количествах. Она, конечно, их не для Ирмы пекла. Для деточек, для Олеси. Но что поделаешь, если у Светланы такие прожорливые подружки.

– Я не поняла, он что, тебя пригласил на свидание или это визит вежливости? – прервала молчание Светка. Она сама была какой-то напряженной, как натянутая струна. Когда к ним на кухню буквально на минуточку зашел ее муж Костя, в воздухе словно бы заметались искры, как от электрического разряда. Но Ирме было не до этого, она жевала плюшку и переживала.

– Я бы сказала, свидание, – пояснила она, – но, честно говоря, кто его знает. Может, и визит вежливости.

– Вряд ли. Скорее, свидание. – Света покачала головой. – Визит вежливости в данном случае должна была бы предлагать ты.

– Ну, да. Слушай, а он вообще кто?

– Мишка? – переспросила Светлана, глупо вдвойне, потому что и ежу было понятно, о ком речь.

– Ну, да. Михаил.

– Отличный мужик. Друг юности моего Костика.

– Он женат? – сразу перешла к голым фактам Ирма. Весь опыт ее жизни подсказывал, что отличный мужик может принести ничуть не меньше проблем, чем плохой. Может, даже больше. В конце концов, ее плохой Тима в свое время сделал ей самое настоящее одолжение тем, что исчез. Отличный мужик бы так не поступил, он бы обязательно создал кучу сложностей. Навещал бы сына, требовал бы чего-то. Значит, Миша – отличный мужик…

– Был женат. На Лере.

– На той самой? – ахнула Ирма.

О Светиной старинной подруге Лере Орлович ходили легенды. В кругах, приближенных к бухгалтерии одной из компаний, где Света и Ирма периодически трудились, поговаривали, что Лера – красотка, за которой бегал чуть ли не сам Абрамович. И что она в свое время отказала в интимной близости одному из известных партийных лидеров. Какому именно, то ли от КПРФ, то ли от ЛДПР – неизвестно. ЛДПР – вероятнее всего.

– Да. У нас с ней даже свадьбы были в один день.

– Он ее любил? – спросила Ирма и тем самым поставила Свету в очень сложное положение. В свое время именно она, Света, познакомила Леру и Михаила. И с ее легкой руки начался этот мучительный семейный союз, который развалился, ко всеобщей радости и облегчению. Почти пятнадцать лет Лера мучила Михаила, игнорировала, требовала от него невозможного, выкидывала номера, а он все терпел и делал, что от него просили. По вполне понятным причинам, о которых Света предпочитала не вспоминать, она испытывала перед Михаилом определенное чувство вины.

– Да, наверное, любил. Но они же давно развелись.

– Общие дети?

– Есть. Беня же, – совсем уж тихо добавила Света. Боже мой, если б она знала, сколько раз в жизни будет ей аукаться та история, – десять раз бы подумала, влезать в нее или нет. Впрочем, влезла бы все равно. Так было надо. Речь шла о жизни или смерти, точнее – о жизни. Лера была беременна, Лере нужен был муж. Бене нужен был отец. Михаилу нужно было быть осторожнее и не поддаваться на Лерины провокации. Целее был бы. Хотя о чем это она. Перед Лерой невозможно устоять, особенно если она чего-то хочет.

– Сколько ему?

– Кому, Мишке? Наверное, сорок два, как и Костику. А, нет. Он на год младше, сорок один.

– Нет, не ему. Бене.

– А, восемнадцать. Но они не живут вместе. Беня живет один, вернее, сейчас он живет там вместе с моим Кирюшкой, а Миша – он с родителями, в Мытищах.

– Понятно, – Ирма вздохнула.

– Что тебе понятно? – насупилась Света. – Он действительно очень хороший, ему просто в жизни не повезло. И с женой не повезло.

– Да? – покачала Ирма головой. Все это звучало слишком опасно. Хороший мужик, которому в жизни не повезло, – это было совсем ни к чему. Нет, только не это. Не хватало еще влюбиться на старости лет.

– Он пьет немного, – зачем-то добавила Света. – Не то чтобы… Но стал, знаешь, попивать после развода. А, вот – увлекается спортом.

– А кем работает?

– Ну… у него когда-то автосервис был собственный. Отобрали. Сейчас бы сказали – рейдерский захват, а тогда просто – пришли и отобрали. Дело уголовное завели. Он с тех пор только смеется и говорит, что у нас на Руси бизнес – это то же самое, что и поле чудес в стране дураков. Только с капканами еще.

– И что теперь?

– Он на сервисе работает. Нет, не на том, на другом. Где-то в Мытищах или по Ярославке. Я, честно говоря, не знаю точно, что-то с покраской связанное. Колеровка, все такое. Ты так спрашиваешь, будто уж и впрямь что-то серьезное, – смутилась Света. Она убрала со лба сбившуюся прядь волос. Ирма отметила, что на руках у Светы сверкнул прекрасный маникюр.

– Какие когтики! – восхитилась она. – Где такие дают?

– На базаре, две пары в одни конечности, – ухмыльнулась Света. Но порозовела от удовольствия. Впервые за долгое время она решила сделать что-то такое. Пусть, если все остальное плохо, хоть на руки можно будет смотреть с удовольствием. А акриловые ногти держатся, даже если работать за компьютером. И посуду можно мыть. Неделя удовольствия гарантирована.

– Вот, и тут мы, дорогие граждане, подошли к самому интересному! – взмахнула рукой с печеньицем Ирма. – Он меня знаешь куда пригласил?

– Куда?

– На этот, на мюзикл. «Красавица и чудовище». Символично, да? Только кто из нас красавица, а кто – чудовище? – хохотнула Ирма. – Ладно, в общем, выходим в свет.

– Вау! Здорово, – позавидовала Света. И подумала, а почему бы и ей самой, в конце концов, тоже не пойти куда-нибудь… но додумать ей не дали. Ирма тряхнула ее за плечо.

– Не пропадай, алло! Ты тут?

– Я здесь, я на месте! – встрепенулась Света.

– Слушай, мне ж надеть-то нечего. Только штаны и фуфайки – вот и все мои вечерние наряды. И не умею я этого – одеваться. И не люблю. Что делать?

– А когда идете?

– В воскресенье, в это, между прочим.

– То есть послезавтра? – Света прикрыла рот рукой и принялась лихорадочно соображать. Фигуры у них, конечно, были разные, но различались не кардинально. Ирма была стройней (эх!), чуть шире в плечах, но с меньшим размером груди. Рост примерно одинаков, и размер ноги совпадал.

– Давай, давай, придумывай. У меня денег на «Дольче и Габбана» нет. Придется что-то взять у тебя, – хмыкнула Ирма.

– Да уж, у меня самой гардероб – выносите покойничка, – горько усмехнулась Светка. – Ну и ладно, устроим тебе «Модный приговор». Будешь потом умолять остановиться.

– Что, так много вариантов? – Ирма вытаращилась в притворном испуге.

– Ну, пара платьев, четыре юбки. Говоришь, фуфайки тебя не интересуют? А то у меня их тоже много.

– Слушай, а вот это что? – вдруг спросила Ирма, кивнув на холодильник.

– Это? Мотивировочное платье. – Света задумчиво провела взглядом по дизайнерскому изыску. Она давно уже забыла о нем, привыкла к нему, как к части интерьера, как к занавеске, которую по глупости и недосмотру повесили не на окно, а на холодильник.

– Да? И что это за фрукт?

– Я тебе не рассказывала? – задумалась Света.

– Не помню. А знаешь, нет. Это я зря, это прямо какое-то умопомрачительное платье. Это все–таки слишком.

– А что? – вдруг осенило Светлану. Это будет не просто забавно, это будет даже символично, если Ирма очарует Михаила в платье его бывшей жены. И потом, если честно, Светлана давно уже хотела от этого чуда дизайнерской мысли избавиться. – Это идея. Меряй.

– Ни за что! – категорически отказалась Ирма. Но, как это всегда случается у нас, у девчонок, в конечном итоге, перемерив весь остальной, мягко говоря, сомнительный Светкин гардероб, включая знаменитое бежевое платье, они обе вернулись к тому, с чего начинали. Они сняли с холодильника мотивировочное платье.

– Оно на меня не налезет, – сопротивлялась Ирма, но ее руки уже так и тянулись к роскошной вещи. Изящные дымчатые переливы уже окутывали ее плечи, ее торс так и просился в дорогое кружево.

– Налезло! – констатировала факт Светлана.

– И как?

– Боже мой, шикарно! – Светлана ахнула и в немом восторге смотрела, как на ее глазах совершается чудо.

Трудно было даже поверить, что одно маленькое и в общем-то простое платье может так преобразить женщину, привыкшую к джинсам и кроссовкам. Ирма, еще не успев увидеть себя в зеркале, уже улыбалась как-то мягче, а смотрела нежнее, женственнее. Светка побежала, притащила из комнаты янтарь, подаренный когда-то самарскими родственниками на свадьбу. Не брильянты, конечно, но они чудесно оттенили чуть грубоватое, широкоскулое Ирмино лицо. Картину дополняли блестящие пепельно-белые волосы, а светлые босоножки на высоком, но удобном каблуке, как бы Ирма ни фыркала, вдруг сделали из нее женщину. И пусть эта восхитительная и совершенно неожиданная красота была едва уловима, хрупка, видна лучше всего в полумраке затененной квартиры – все равно. Светка была поражена. Не было сомнений, что на встречу с Михаилом Ирма должна прийти именно так. Сомнения были только в том, выйдет ли из этого что-то хорошее или опять все обернется кошмаром, терзающим Светланину и без того весьма нечистую совесть.

Глава XV

– Свободная касса! Свободная касса! – прокричал Кирюшка, так и не отведя глаз от каких-то кнопок на кассовом аппарате.

Вот уже минут десять Света и Константин стояли чуть поодаль, в гудящей голодной очереди, такой шумной и суетливой, что заметить их было практически невозможно. Люди расступались перед счастливцами, выносящими на подносах яркие пахучие коробки и свертки, и тут же снова смыкали свои ряды.

Света стояла и пристально рассматривала долговязого неловкого молодого мужчину, которого она когда-то родила. Этот измученный, усталый, тоненький мальчик с пробивающейся щетиной имел так мало общего с ее любимым первенцем, ее сыночком, отрадой ее глаз, причиной ее бессонных ночей, портившим школьные тетради, что оставалось только открывать рот и поражаться, как причудливо тасуется колода. Кирюшка был чем-то неуловимо похож и на нее, и на Константина в молодости. Глядя на него, Светлана смогла вдруг снова почувствовать, не вспомнить, а именно ощутить, насколько дорог и близок ей Константин… был когда-то. И как молоды и беззаботны они были, как счастливо жили, особенно те годы, что провели в семейной общаге МОЛГМИ. Все вместе: они с Костей, Мишка, Лерка, их дети, ползавшие по грязным коридорам общаги. Денег не было (хотя что, сейчас они, что ли, есть?), но было счастье. И были эти тихие, жаркие ночи, когда Константин не отпускал ее ни на сантиметр, прижимал к себе, шептал на ухо, как прекрасна она, как сладко и желанно ее тело, как повезло ему встретить ее…

А сейчас что же? Глядя на строгого, нахмурившегося, такого уже солидного и уверенного в себе мужчину, каким Костик стал, она понимала, что до сих пор хочет прижаться к его груди, прикоснуться к его лицу, быть его женщиной. Только не знает, что для этого сделать.

– Ну что, идем? – Костик выдохнул и слабо улыбнулся.

Ситуация была совершенно дурацкая. Его сын в идиотской форменной бейсболке машет флажком и раскладывает на подносе гамбургеры.

– Постой, – дернула его за рукав Света. – Посмотри на него. Какой у нас милый, усталый, деловой сын. Совсем взрослый.

– Слишком деловой, – фыркнул Костя, но прищурился, потом немного растерянно кивнул. – Но все же он пошел работать, да? Это же хорошо, да?

– Я думаю, да. Ты тоже был такой, ершистый. Помнишь?

– Что? – удивился Костя. – Я никакой не ершистый.

– А помнишь, когда твоя мама отказалась меня признавать как твою жену, ты ушел из дома и жил в общаге, со мной. И с ним, кстати, тоже.

– Но ведь она же… Ты была моей женой, я не мог иначе.

– Наверное, и он не мог, – вздохнула Света, кивнул в сторону «свободной кассы». – Конечно, плохо, что он так вот сделал все резко и некрасиво, но… Ты посмотри, он ведь еще птенец. И он пытается встать на свои тонкие ножки и полететь.

– Щегол, короче, – хмыкнул Костя и вдруг притянул Свету к себе, приблизился к ней, обнял ее, наплевав на косые взгляды окружающей голодной общественности. – Как же я люблю тебя, Свет. Всегда любил.

– И я тебя тоже… всегда. – Света кивнула, осторожно высвободилась из его рук и сказала: – Пойдем. Пора.

– Свободная касса… – начал было Кирилл, но осекся, встретившись взглядом с отцом. Он побледнел и весь как-то напрягся. В кулаке он сжимал флажок с улыбающимся клоуном. Константин и хотел бы соблюсти родительскую строгость, но не смог. Ухмыльнулся и рассмеялся:

– Ну, что ж. Мне, пожалуйста, бигмак, картошку по-деревенски… У тебя есть кисло-сладкий соус?

– Да, – Кирюшка смотрел растерянно, не понимая, что это за новая извращенная родительская пытка. – Есть, – и, осклабившись, добавил язвительно: – Вам один? Пирожок возьмете?

– Один. И один разговор с сыном, если ты можешь взять небольшой перерыв, – тихо добавил Константин.

Да уж, это было непросто, заставить себя приехать в этот набитый самым разным людом ресторан, чтобы просто поговорить. Константин испробовал все. Он звонил Бене, звонил Кирюшке на мобильник, пытался пробиться через других его друзей. Бенька, как самый лояльный и вечно ищущий компромисса человек (наверняка в Мишку пошел), пытался уговорить Кирилла, но тот только бубнил: «Обойдусь без них» – и просил передать, что у него «все в шоколаде». Из Бенькиных рассказов Костя знал, что Кира начал учиться, так что работает только в вечерние смены. И учеба не дается легко, потому что скучно, и зачем вообще все эти «основы государственности» и прочая юридическая ересь. Но Кира не сдавался, и это сильно импонировало его отцу.

– У меня перерыв через двадцать минут, – с деланым равнодушием бросил Кирилл, хотя в душе был ужасно рад увидеть отца… не орущим, а таким вот серьезным, вежливым. А по маме он вообще-то сильно соскучился. И по бабушкиным омлетам. Вот уже две недели он питался гамбургерами и пирожками, успел их возненавидеть всей душой, даже запах.

– Мы подождем, – кивнул отец.

Кирилл отдал ему заказ (вот это для них обоих было по-настоящему странно), принял деньги и сосредоточился на кассе. Дело для него было новое, до этого он то полы протирал, то заворачивал бутерброды в бумажки. Вся эта корпорация, все эти «улыбки бесплатно» – это было не его, и он уже это понимал. Но это была работа. Это была зарплата, а без нее не обойтись никак. Без нее – армия.

– Ну, как ты, сынок? Чего не звонишь? – не справившись с собой, немного язвительно спросил Костя, когда их ребенок с потерянным видом вышел к ним из дверей для персонала.

– У меня только полчаса. Мы будем ругаться? – спросил он устало.

– Зависит от тебя, – сбавил обороты Константин. – Мы хотим, чтобы ты вернулся домой.

– Я… не знаю, – неуверенно пробормотал Кира, не отводя глаз от столика.

– Чего не знаешь? Сколько ты у Беньки будешь торчать? Давай вместе сядем и поговорим, решим все.

– Что? Что решать-то? Ты же только по-своему все хочешь делать. Тебе же плевать, чего я хочу! – Сын выдал уже ставший традиционным текст.

Света подумала, что он просто не знает, чего вообще сказать, и решила вмешаться.

– Сынок, все не так. Мы тоже были не правы, – начала она, игнорируя возмущенные взгляды Константина. Ох уж это мужское самолюбие.

– Да, были. Только и слышишь от вас одни попреки.

– Мы не должны были, – согласилась с ним Света, хотя, о чем они говорят, поняла не до конца.

Ребенок вздохнул и поднял голову. Костя вдруг неожиданно подумал, что ведь в чем-то сын прав. А что, он действительно слышал от них, кроме попреков? Взять хоть бы это: «Ты живешь на мои деньги». А на чьи еще деньги может жить мальчишка, только что окончивший школу? Только на родительские. Или вот так решать проблему, с помощью «свободной кассы». Если уж кто и виноват в том, что мальчик тут стоит, улыбается бесплатно, так это он сам, Константин, собственной персоной. Но вслух он этого всего, конечно, не сказал. Не стал ронять собственный авторитет. Для того у него и есть жена, чтобы говорить всякие малоприятные вещи.

– Ты имеешь полное право решать, как тебе жить. Но ведь мы – родители. Мы любим тебя, волнуемся, – вещала она.

Костя молчал и кивал.

– Со мной все в порядке, – моментально взъерошился Кирюшка.

– Я рада. Но давай, может, я тебя устрою на какую-нибудь более подходящую работу? А отец поможет за учебу платить? Мы все хотим тебе помочь, правда. Нужно просто сейчас этот момент пережить. У всех бывают непростые моменты.

– И что, вы не будете на меня давить? И орать? И требовать, чтобы отчитывался на каждом шагу? – сузил глаза Кира.

– Да не будем мы тебя трогать, – встрял Костя. – Хватит дурить.

– Дурить? – насупился тут же сын.

– Ну хорошо. Слушай, ты хотел доказать, что уже взрослый. О’кей, ты доказал. Ты что, действительно хочешь тут работать? – нахмурился Костя.

– А почему бы и нет. Работа как работа, – поджал губы сын.

Костя фыркнул и яростно набросился на купленный бигмак. Света, глядя на это, не смогла сдержаться и рассмеялась.

– Вы оба – как дети. Кирюш, у меня одна фирма есть, типа юридической, я им баланс сдаю. Регистрация, представительство в суде – они чем-то таким занимаются. Ты же на юридический поступил?

– Ну, да, – кивнул тот, с трудом скрывая интерес к предложению.

– Хочешь, я их попрошу, они тебя возьмут помощником на полставки. Будешь после института набираться практического опыта. Заодно и деньги карманные будут.

– Ну… вообще-то интересно, – кивнул Кира и покосился на отца.

– Я думаю, половину зарплаты будешь отдавать за учебу. Это нормально? А половину оставишь себе. Остальное я добавлю. А на будущий год попробуем перевести тебя на бюджет, – предложил Костя и тут же испугался, что такое вмешательство в планы может быть снова истолковано как диктат. Черт их разберет, этих подростков. Костя с опаской оглядел сына, но тот лишь слегка порозовел и кивнул:

– Бюджет – это было бы здорово. А есть шанс?

– Посмотрим. Смотря как ты сессию сдашь. В крайнем случае, можно же пойти с потерей курса.

– Можно, – согласился Кирилл, и все как-то вдруг одновременно замолчали, испытывая одновременно и облегчение, и неловкость. Кира улыбался и теребил упаковку от картошки. Костя постукивал пальцами по столу. Света смотрела на них обоих и вдруг, впервые за долгое время, почувствовала себя непривычно живой. И то, что до жути, до судорог пугало ее все эти полгода, то, как безжалостна и быстротечна жизнь, как пуста она, коротка и как бессмысленна – все это вдруг рассеялось, исчезло, как утренний туман испаряется под первыми теплыми лучами.

Вот она – ее жизнь, перед ней, как на ладони. Ее сын, ее муж, ее семья. Картошка с кисло-сладким соусом. Простые вещи, в которых, оказывается, ничуть не меньше смысла, чем в сложных, дорогих, умопомрачительных. Подумаешь, не была на Бали. А чем плох этот кусочек планеты, в конце концов? Тут она живет, тут течет ее время. Ее настоящее и будущее. Впервые за эти полгода ей не хотелось забиться в дальний угол, обмотаться пледом и закрыться в самой себе. Она чувствовала, что ей вполне хорошо там, где она есть, здесь и сейчас. Именно тут, в дешевом ресторанчике, среди толпы, она вдруг поняла, что для нее самое страшное позади.

– Так мы тебя ждем? – спросил отец сына, и в его словах было столько надежды, столько любви, что даже сам Кирилл захотел вдруг встать и броситься к отцу на шею. Как в детстве, когда отец возвращался с работы, а Кира бежал к нему, радостный, в ожидании конфет и объятий. Забирался на ручки, прижимался носом к шее, и было так хорошо… но сейчас он, конечно же, этого не сделал. Только коротко кивнул и ответил:

– Я позвоню Бене.

* * *

На следующий день в их типовой квартире все вели себя так, словно все вдруг стали сделаны из хрусталя. Встретившись в коридоре, в испуге отшатывались, как будто столкновение могло разбить хрустальных людей на мелкие кусочки. Была суббота, все были дома, включая Олеську, искренне горевавшую из-за возвращения старшего брата. За время его отсутствия она успела войти во вкус раздельного проживания, и перспектива снова делить комнату с братом совершенно ее не радовала. Однако брат вернулся какой-то другой, не такой, каким уезжал около месяца назад. Он не обращал внимания на Олеськины капризы, привез две сумки барахла, а вместо громкой музыки достал учебники по каким-то непонятным, диким предметам и принялся, чертыхаясь, их все учить.

– Совсем ты плохой стал, – она попыталась подколоть его, но Кира только усмехнулся, щелкнул ее по носу (это было больно) и сказал:

– Какая ж ты еще мелюзга, Олеська.

– Сам мелюзга, – обиделась она, но на самом деле с братцем за этот месяц произошло что-то. Он стал далеким-далеким. Целыми днями где-то пропадал, что, конечно, очень устраивало Олеську. Он учился и к тому же продолжал работать, приходил уставшим, пропахшим вкусными запахами и тут же падал спать. Уволиться сразу, в один день, он не мог, хотел доработать до первой зарплаты.

С отцом договорился, что тот отдаст Беньке (хоть тот об этом совсем и не просил) весь долг сразу, полностью, а уж Кира с отцом потом рассчитается. Он не хотел оставаться совсем без денег после целого месяца бесплатных улыбок. Иногда они с отцом по вечерам встречались на кухне и долго сидели вместе, смотрели что-нибудь по телику. Какой-нибудь старый или, если повезет, новый футбольный матч, к примеру. Обменивались комментариями, отец даже пару раз забылся и выматерился в особенно трепетные моменты, потом взволнованно, даже с паникой посмотрел на сына.

– Матери не говори, – попросил он.

– Тоже мне, большое дело, – хмыкнул Кира. И ляпнул нечто подобное в ответ.

– Ну ты уж это… – усмехнулся отец, и они принялись смотреть матч дальше.

Это было здорово. Если бы кто-то сейчас спросил у Кирилла – а как же конфликт? И что он думает о отце, о его работе, о том случае с «Фордом» – Кирилл был бы поражен, насколько иначе он смотрел на это теперь.

Он знал, что отец возглавляет целое отделение фирмы, что у него под началом несколько десятков человек, что он зарабатывает, в общем-то, хорошие деньги. Ну, пусть не огромные, но реальные деньги. Для Кирилла все-таки, пожалуй, огромные. Он знал это и раньше, но теперь вдруг почувствовал, что может отца за это уважать. Какая разница, в конце концов, кто чем занимается. Ну коробки, ну картон. Зато отец поднял семью, а ему, Кире, это все еще только предстоит. Он пока только гамбургеры заворачивает, ждет места в юридической фирме.

– А машина? – спросил бы кто-нибудь особенно настойчивый.

И Кира бы поразился еще больше, поняв, что о «Форде» папином он теперь не вспоминает вообще. Подумаешь, ерунда какая. Что он, Кира, машины себе не купит? Сейчас есть дела поважнее. А отец действительно не обязан был ее дарить. С чего такая щедрость? Только потому, что Беньке подарили «Лексус»? Мало ли кому чего подарили. Он, Кира, заработает сам. Еще отцу подарит что-нибудь хорошее. Да. Так он думал теперь. Вернее, не то чтобы он об этом думал, просто все те претензии и обиды, что терзали его когда-то, теперь не мешали, и они с отцом могли сидеть на кухне и смотреть телевизор, как два нормальных, взрослых человека. Да, Кира просто повзрослел, что еще раз убедительно доказало, что жизнь идет. Кто-то взрослеет, кто-то стареет. Так бывает всегда. А кто-то, между прочим, влюбляется по уши.

* * *

Ирма позвонила Свете через две недели после того, как мотивировочное платье было передано ей на поруки. Честно говоря, Света была рада избавиться от него. За это время она очень хорошо поняла, что даже если бы она похудела вдвое и натянула на себя Лерины бриллианты, это бы никак не помогло ей решить ее проблему. Если жизнь пуста, ее нельзя заполнить шмотками. Зато, оказывается, жизнь можно наполнить приготовлением шарлотки. Или утки по-пекински, если есть на то желание, возможности и подходящая курица. Света увлеклась кулинарией и в последнее время все время экспериментировала, радуя (а порой и огорчая) близких различными изысками.

За неимением дорогих ингредиентов Света использовала природную смекалку. И заменяла утку – курицей, авокадо – огурцом, инжир – черносливом. Иногда выходило очень даже удачно. Правда, не для фигуры, но фигура Свету вдруг волновать перестала. Ничего такого уж совсем наказуемого не было в ее фигуре. Ну, чуть больше, чем надо, спереди, чуть меньше – сзади. И что? Убиться? Платья мотивировочные везде навесить? Все равно на двадцать лет уже выглядеть не будешь, хоть в лепешку расшибись. Лера, кстати, и расшибается. И что? Все знают, что ей сорок. И кому, спрашивается, до этого есть дело? Может, только если ее новому Орловичу? Так тот вечно по делам, в командировках. В общем, остаться без платья для Светы было в радость. А Ирме, как выяснилось, оно сослужило поистине прекрасную службу.

– Ну, как? – с трубкой, прижатой к уху, Света присела на край кухонного дивана. Было часов одиннадцать, начало двенадцатого, а она все еще возилась на кухне, что-то мыла, убирала. – Встречались? Ты чего не звонила-то давно?

– Встречались, – задумчиво сказала Ирма. – Все две недели только и делали, что встречались. А я и не знала, что от секса можно устать.

– Спросила бы у меня, – усмехнулась Света, наливая себе компота из банки. – Значит, вы с Мишей – да?

– Ну, как сказать. Смотря что считать «да». Если ты о белой фате, то в моем случае это уже неприменимо. Фату надевают, кажется, девственницам только. Если о том, чтобы жить вместе, то мы подумываем об этом.

– Что? – чуть не подавилась компотом Света. – Что вы там надумали? Так быстро?

– Ой, мамочка, прости. Ты меня накажешь? – ерничала Ирма.

– Ну, серьезно. Я не поняла.

– Тут, понимаешь, такое дело. Встретились мы в твоем платье. В смысле, в театре мы встретились, я была в твоем платье и янтарях, которые, кстати, я тебе пока не отдам.

– Ладно, – пожала плечами Света. – Пусть.

– Прохладно. Мне еще надо в них пойти на какую-то презентацию в какой-то автомобильный салон. В общем, это Мишкины дела, не знаю. Но надо быть при параде. Из-за твоего платья он решил, что я красивая женщина, и мне теперь от этого масса проблем.

– Ты и есть – очень даже ничего, – фыркнула Света.

– Очень даже ничего – это еще куда ни шло. Но если ты просто очень даже ничего, то можешь и в джинсах на презентацию прийти. А если красивая, – в этом месте Ирма хмыкнула, – нужны янтаря.

– Ладно, это все пустое. Что ты там сказала про жить вместе? В каком смысле?

– Ты уверена, что хочешь это услышать? – скривилась Ирма. Для нее самой все происходящее было странным, подозрительным, нереальным. Но оно происходило, и она ничего не могла с этим поделать.

– Хочу, конечно.

– Ну, держись. В общем, там, на опере… вернее, на «Красавице и чудовище» этом – я пришла в платье, а он в костюме. И мы – ты представляешь – оба друг друга не узнали. Такой симпатичный мужик, оказывается, если не в толстовке и бритый. В общем, хожу я, злюсь. Как в песне поется: «Мы оба были: я – у аптеки, а я в кино искала вас». Нет, нашлись, конечно, в итоге. Когда народ подразбрелся. Его аж заклинило, когда он понял, что я – это я.

– Что он конкретно сказал? – удовлетворенно спросила Света. – И что сделал?

– Сказал, что, если бы знал, что я такая, не посмел бы мне звонить. Представляешь?

– Представляю. Кстати, думаю, что действительно так и было бы. Он, знаешь ли, после Леры красивых баб десятой дорогой обходит, – пояснила Света, перекладывая тарелки в шкафу.

– Значит, ты хочешь сказать, что мне повезло познакомиться с ним, когда я была не в себе, растрепанная, в грязи и с зареванным лицом.

– Все точно! – прищелкнула языком Света.

– В общем, послушали мы эти песенки. Хорошие песенки. Потом он спросил, а не отужинать ли нам. Отчего ж, отужинали. Потом предложил пройтись, осмотреть, так сказать, московские пейзажи. Осмотрели. Я уже думала, что все этим кончится, но где-то после Кропоткинской, на набережной, мы принялись целоваться.

– Только без интимных подробностей, – взмолилась Света. При ее все еще нерешенных проблемах с мужем слушать страстные описания было последнее дело. Но Ирма рассмеялась и сказала:

– Тогда мне рассказывать больше нечего. Потому что весь вечер мы только этим и занимались.

– Поздравляю, – скривилась Света.

– Ты права, отличный мужик. Не понимаю, почему он вообще один.

– Лера! – развела руками Света и помрачнела.

– На следующее утро он позвонил и предложил встретиться снова. Мы встретились, и на этот раз, хоть я была уже в джинсах, это ни на что не повлияло. Я осталась у него.

– Где? У него – где?

– Где-где, в Мытищах.

– Кошмар. Там были родители?

– Неудобно, ужас, – подтвердила Ирма. – Поэтому наутро мы разбежались, а к вечеру он подгреб ко мне. Сказал, что весь день не мог ни на секунду сосредоточиться. Думал обо мне. А я, представь, весь день проезжала мимо своих станций. В общем, он остался у меня и, знаешь, держался мужественно. Дедуля с ним по-литовски говорил, пытал о намерениях. Но он устоял. Почти неделю простоял, вернее, пролежал у меня, но потом сказал, что ему нужно все-таки сменить брюки, и поехал домой. Меня прихватил с собой. И еще дня три мы торчали у него.

– Как интересно! – поразилась Света. – А как же работа?

– Какая, к черту, работа! Мы из постелей не вылезали. Даже ели в них. Ты представляешь?

– Я же просила, без подробностей! – взмолилась Света, но Ирма ее даже не услышала. И голос ее звенел от счастья, отчего Свете стало даже немного страшно.

– Впервые в жизни со мной такое. Я думала, пройдет, но он предложил жить вместе. Говорит, что не готов больше болтаться между нашими квартирами. Решили снять что-то посередине. В районе Ярославки.

– Так ты что это, серьезно? – снова опустилась на диван Света. – И он тебя без платья видел? Хотя чего я спрашиваю.

– Он меня только без платья и видит. Какое-то безумие! – счастливо расхохоталась Ирма. – Светка, это что, правда? Что, неужели бывают на свете хорошие мужики?

– Бывают, – Света вздохнула. – Только на каждого из них, как правило, приходится по паре стерв. Слушай, а хочешь, приезжайте к нам в гости завтра, на все выходные? Посидим вместе. Можно, кстати, сделать шашлыки. Я тут один рецептик скачала, закачаешься! Прямо в духовке, получается как бы гриль.

– Ты наша кормилица, – Ирма усмехнулась. – Почему бы и нет?

– Славно. Приезжайте часикам к двум, ладно? – обрадовалась она. Света нажала кнопку отбоя и задумчиво прижала трубку к груди. Она всегда знала, что Мишка – отличный мужик, и в том, что он так тяжело и безрадостно прожил свои лучшие годы, была виновата она и только она. Может быть, хоть теперь жизнь у него наладится?

– Светка, ты когда закончишь тут? – вошел в кухню сонный Костя.

– Я… не знаю. Ты иди спи, ладно?

– Опять? – нахмурился он.

– А ты знаешь, Миша с Ирмой… они решили жить вместе, – перевела она тему.

– Да ты что? – отвлекся Костя. – Впервые слышу.

– Они приедут к нам в гости завтра, ты не против?

– Я, против? – Костя фыркнул и помотал головой. – Я – за. А ты давай-ка иди спать. Я тебя жду.

– Я… попозже, – фальшиво пообещала Света.

Костя посмотрел ей в глаза, посерьезнел, сжал уголки губ, но ничего больше не сказал. Вышел из кухни и скрылся в темном коридоре. Через секунду Света услышала, как громко хлопнула дверь в спальне. Да, понимала она, терпение – оно не безгранично. И ситуация должна была разрешиться, это несомненно, но только вот знать бы – как.

Глава XVI

Кризис среднего возраста, если только это действительно был он, закончился у Светланы так же неожиданно, как и начался. И невозможно было объяснить, что за причины были у кризиса, что за механизмы сначала запустили в ход, а теперь отключили вдруг эту странную депрессию, это состояние духа, при котором функциональные способности вроде все на месте, а чувства подверглись будто местной заморозке лидокаином. А закончилось все так: уже совсем поздно ночью, перемыв и переставив все, что только можно, Светлана стояла у кухонного окна, смотрела на горящий на улице фонарь, на пожелтевшие березы с пролысинами на ветках и подумала неожиданно: ведь и я такая же, как эти березы. Я просто желтею и опадаю, а когда-то, наверное, цвела. Но эта мысль вдруг не напугала ее, не заставила скукожиться от страха, не напомнила о суровой бренности существования – наоборот, Светлана улыбнулась и пожала плечами.

Да, мы не молодеем, да, время стремительно ускоряется, обгоняет нас на длинной дистанции, и все, что мы планировали, чего хотели, о чем мечтали, – растворяется в тумане, оставляя только пустоту. Жизнь оказалась совсем не такой, какой задумывалась в далекой сопливой юности, все сложилось как-то так, не достигло высот. Дом построен, но он прост и дешев. Сын вырос, но так же, как и ты, напуган, выходя в этот мир. И за его бравадой уже отчетливо просматривается растерянность перед неумолимой жесткостью бытия. Сада нет, есть только огородик и кусты смородины. В огороде выросла цветная капуста, тыква желтая и сладкая, есть морковь. Это засчитается за сад?

Почему-то сейчас, именно в эту ночь, Светлана поняла вдруг, что все засчитается, каждый сделанный вдох, каждый выращенный куст, каждая сорванная клубника. Как раз это-то и считается, только это и имеет смысл – поцелуй любимого, жаркие объятия двух людей, продолжение рода, детские улыбки. И неважно на самом деле, были ли при этом дети одеты от кутюр или вообще сидели на печке в березовых лаптях. Жизнь – она сама по себе, а «от кутюр» – сбоку припека. Ей, жизни, до всех этих «от кутюр» нет никакого дела. Как и до того, что Светлана не влезает в какое-то там платье.

Мир будет вертеться и после того, как на Земле исчезнет даже легкое облако воспоминаний о том, что когда-то тут, на этой же планете, на одной шестой части суши жила невысокая, чуть полноватая женщина Светлана. Жила в Чертанове, с березами под окном. Ну и что? Так было до нее, так будет после. Так что ж теперь, пирогов не печь? Не заниматься любовью? В мире так много всего, к чему можно прикоснуться, что можно полюбить. Вот это, пожалуй, и было самым главным, что случилось со Светланой в эту ночь. Она вдруг почувствовала, что хочет снова любить. Всех: мужа, сына, дочь, конечно, и даже свекровь и ее таблетки. Березу за окном, ворчание и ссоры, без которых куда ж. Какая разница, что любить, весь мир – один огромный повод для любви, просто любви к жизни. К себе, в конце концов.

Светлана поймала свое смазанное отражение в оконном стекле. Оттуда, из зазеркалья, на нее смотрела улыбающаяся, живая, полная сил женщина средних лет, время которой еще только струилось полноводной рекой по вечности. Она ощутила вдруг каждую клеточку своего тела, обняла себя за плечи, почувствовала приятную мягкость и теплоту своей кожи. Она вздохнула полной грудью, склонила голову сначала вправо, потом влево и поймала себя на том, как же она счастлива, совершенно безумно, дико, непередаваемо счастлива быть живой.

Ее глаза вдруг наполнились слезами, и все ее существо оказалось пронизанным непонятным упоением, умилением и судорожной жаждой бытия. Жаждой, которой она не испытывала уже долгие годы. Ну, может, не годы, может, месяцы, но тянулись-то они дольше, чем иные годы.

«А если внуки? – вдруг задумалась она. – Это ж какая радость! А сколько всего я еще смогу увидеть? Вот этими самым глазами, с легкой близорукостью». – И Света рассмеялась, ей стало легко и радостно оттого, что столько еще всего у нее впереди.

– Ты что тут, смеешься? – вдруг раздался голос из-за ее спины.

– Костик! – воскликнула она, а слезы так и лились, хотя на лице сияла странная, немного неуместная улыбка. Хотелось плакать и смеяться одновременно, так было хорошо, что у нее есть муж, такой смешной, небритый, сонный, в растянутой майке. Еще красивый, хоть и с животиком, хоть и с сединой. И… с топором?

– Что ж, давай посмеемся! – с какой-то неожиданной злостью отреагировал на ее умильные улыбки муж.

Светланины глаза расширились. Все умиление при виде топора сразу исчезло, и она напряглась, приподнялась и, как смогла, вжалась в подоконник. Только теперь, при внимательном рассмотрении, выяснилось, что Константин, ее супруг, серьезный человек, ни разу в жизни не поднявший руки ни на жену, ни на детей, стоит и смотрит на нее бешеными, ненормальными глазами и держит в руках старый большой топор, которым они обычно рубили кости для холодца.

– Ты что, сбрендил? – неестественно высоким голосом взвизгнула Света. – Ты спятил? Ты чего задумал?

– Не ори, детей перебудишь! – Константин рявкнул на нее и диковато огляделся вокруг. Забота о спящих детях в этой ситуации выглядела более чем странно. Константин сделал шаг вперед, по направлению к жене. Та взвизгнула и отпрыгнула в сторону.

– Ты… ты что? – Света просто перестала находить подходящие слова для происходящего. Разве может человек вот так сойти с ума, за один вечер? Ну, подумаешь, она вела себя странно, ну, пожила летом на даче. Ну что ж теперь, сразу вот так? Как старуху-процентщицу? А как же дети? Может, в окно попробовать выпрыгнуть? Нет, даже открыть не успеешь, да и нет шансов выжить – высоко.

– Я тебя породил, я тебя и прикончу! – проревел Костик, загоняя жену в угол. – Сколько можно уже? Нет, хватит. Все! Сегодня – все! Отойди туда.

– Куда? – Света пискнула, с ужасом глядя на то, как сверкают в темноте белки Костиных глаз. Кажется, это признак психоза. Неужели же все-таки сбрендил?

– Сюда! – Костя проговорил это едким голосом, кивая на уголок раковины. Он оттащил ее, упирающуюся, туда за руку и добавил: – Все! Можешь прощаться.

– Ты серьезно?! – на сей раз еле слышно прошептала Света. Дыхание сбилось. Мир, только что обретенный ею, ускользал. На сей раз только потому, что ее муж… что, сошел с ума?

– Куда уж, – фыркнул он, деловито отодвигая стол и практически запирая этим самым столом Светлану в самом углу кухни. Выхода не было.

– Я не понимаю, ты что, спишь на ходу? – Света вдруг дернулась, вспомнив, как в одном сериале убийца находил своих жертв, не выходя из сна, как лунатик. Боже, только этого не хватало.

– Я – сплю? – расхохотался он. – Да с кем? С кем же мне спать-то? Ты-то не хочешь больше со мной спать!

– Костя, давай лучше поговорим, – осторожно предложила она, но, судя по его гримасе, к разговорам он расположен не был.

– Поболтаем потом. Посмотрим тогда, как ты запоешь, моя дорогая! – ехидствовал Костя.

Тем временем на шумы и грохот перетаскиваемой мебели подскочила бабуля, Ольга Ивановна.

– Ой, Костенька, сыночек. Ты что же творишь! – перепугалась та, когда, включив в темной грохочущей кухне свет, как говорится, узрела сыночку в образе Раскольникова.

– Уйди, мать! Что надо – то и творю. Не могу я сейчас, не до тебя. Потом меня пилить будешь! – устало ответил он, выдвигая мать из кухни и закрывая дверь. Света осела на пол, закрыла глаза и попыталась представить, что ничего этого нет. Или если уж есть, то сейчас в их кухню влетит на электрических крыльях какой-нибудь Бэтмен в синих трико и спасет ее. Разобьет окно и остановит это полное безу…

– Так тебе! Чтоб тебя на дрова! – услышала она вдруг, и после этого раздался глухой удар. Затем еще один и еще. Удары сыпались, и, кажется, протяжно визжала свекровь. Однако Светлана не отмечала у себя никаких телесных повреждений. Ни тяжелых, ни средней степени. Все ее достаточно молодое, теплое, такое вновь любимое тело оставалось в целости и сохранности, ни царапинки. При этом в кухне что-то все-таки происходило. Кто-то все-таки подвергался расчленению.

Света приоткрыла глаза, высунула нос из-под стола и узрела картину, в сути своей близкую к сцене из фильма «Двенадцать стульев». Помните ту, где отец Федор с диким выражением лица, на берегу бушующего океана препарировал стулья один за другим? Ну, так считайте, что на ночной кухне в семействе Дружининых происходила любительская постановка этой самой сцены, только не со стульями, а с диваном в главной роли. Светлана не могла поверить своим глазам. Никогда еще она не видела своего, в общем-то, спокойного, флегматичного мужа в таком состоянии. Он замахивался топором и с грохотом опускал его… на ни в чем не повинный диван. Да-да, он расколачивал диван с яростью, как будто участвовал в военных действиях, в операции «Буря в пустыне» против диванов-террористов.

– Кось… – пискнула и заткнулась Света. Она только переглянулась со стоящей в немом изумлении свекровью. Из-за ее спины на кухню заглядывали дети. Все, не сговариваясь, молчали, не желая попасть под горячую папочкину руку с топором.

– А это ты видела? Видела? – бормотал себе под нос Костя, изничтожая диван.

Это, надо сказать, заняло достаточно времени. Диван был хороший, качественный. Каждый элемент обивки был прибит к остову маленькими мебельными гвоздиками, надежно натянут поверх плотного поролона, в котором топор вяз и застревал. Но Костя был упорен. Видимо, он решил расчленить диван на части, не допускающие никакой реанимации.

Он раскраснелся, его лоб покрылся каплями пота, а руки, было видно, уже немного дрожали. Как менеджер, руководитель фирмы по производству картона, Костя не имел достаточной физической нагрузки, и его спортивная форма оставляла желать лучшего. Он не практиковал пробежек, не любил ходить на лыжах, а полежать у телевизора любил. И теперь с удивлением отметил, что схватка с диваном дается ему не так уж легко.

– Ну, что это такое! – всплеснула руками бабушка Дружинина, пытаясь все-таки вмешаться, хотя вмешиваться, по сути, было уже поздно – диван уже был разрублен на два неравных куска с неровными краями. С одной стороны осталось больше спинки, с другой – больше сиденья. Кругом валялись щепки и мелкие куски дерева. Оба «полдивана» были все еще соединены между собой металлическим креплением, которое при жизни помогало дивану раскладываться, но было ясно, что Константин на этом не остановится.

– Мать, иди спать! – рявкнул, чуть обернувшись, Костя. – Кирюшка, уведи ее.

– Да? – удивился Кирюшка. – И пропустить все интересное? Ну, нет.

– Ладно, достали, – фыркнул Костя и продолжил.

Ольге Ивановне оставалось только убиваться. Кончина дивана огорчала до невозможности. Она привыкла к нему, на нем не болела спина. На нем любил кушать Кирюша, он заваливался на него с ногами, брал тарелочку на коленки и кушал. Олеся тоже сидела тут с подружками. Ольгу Ивановну злило, что в последнее время, после летнего перерыва, невестка снова оккупировала диван по ночам. Было неприятно по утрам приходить на кухню и снова заставать там уснувшую якобы ненароком невестку, так сильно загруженную работой. Но как же теперь-то быть? На чем кушать? А если он потом и стол разнесет?

– Стол хоть оставь! – взмолилась она, когда стало ясно, что диван восстановлению не подлежит. Костя вывернул металлический механизм и перегнул его пополам, сам покраснев от напряжения так, что все испугались, что он получит удар. Но обошлось. Не для дивана, конечно. Диван погиб. Костя отодрал ножки и порубил их на куски, полностью отделил сиденье, подлокотники и спинку и разорвал обивку. Даже не верилось, что он способен на такие активные действия в течение такого длительного времени. Всего на крушение диванной мечты ушло около часа. Ломать, конечно, не строить, однако тоже дело нелегкое.

– Ну что, закончил? – поджав губы, спросила горюющая мать. – Доволен?

– Очень! – кивнул Костя и только тут посмотрел на Светлану. О ней все как-то позабыли, она стояла в углу, за столом, и ее не было особенно видно за всем этим грохотом.

– Я не удивлюсь, если соседи вызвали милицию – труп искать, – фыркнула Олеська. – Совсем вы тут рехнулись, да? Хорошо, что завтра в школу не надо идти.

– Иди и спи! – рявкнул отец, не сводя глаз со своей жены. Олеська передернула плечами и вышла. Ольга Ивановна, видя, что сынок топор-то положил, осторожно зашла, убрала орудие преступления с глаз долой и теперь стояла, охала, глядя на обломки диванокрушения.

– Ну ты и даешь! – восхищенно прокомментировал происходящее сын Кирилл. И в его глазах, впервые, наверное, за все эти годы, промелькнула искорка восторженного, даже немного ошалелого соучастия. Ну и батя, ну и сбрендил! Кто бы мог подумать, что он на такое способен. Да он вообще, видимо, способен на многое! А батя стоял и смотрел на свою жену.

– Ну, ты идешь спать со мной? – наконец вымолвил он, сощурившись. – Или пойдешь на коврик у двери?

– Пойдем, – просто сказала Света и улыбнулась.

Костя с удивлением всмотрелся в ее лицо и вдруг понял, что такой счастливой не видел ее почитай что лет пять. Может, больше. В юности она сияла и улыбалась все время, а потом… что же с ними случилось потом? Он как-то перестал это замечать, просто не обращал внимания. При этом в его сердце всегда было место, укромное, теплое, надежно от всех запрятанное, где он держал свою любовь, свою Светку с ее улыбками и звонким смехом. Иногда он доставал ее оттуда, любовался, вытирал пыль, думал, вот, какая у меня жена-то. Хороша! И убирал обратно. А в последние годы все как-то руки не доходили достать, увидеть. То одно, то другое. Работы много, ремонт этот, опять же. Дети все время требуют чего-то. Футбол, чемпионат мира. Мелочи, мелочи, а Светкина любовь – она так и лежала, не забытая, но как-то отложенная на время и не востребованная. Пока не возник диван.

– Все… хорошо? – спросил он и замер, не в силах оторвать глаз от ее сияющего лица.

– Я люблю тебя. Но если ты отодвинешь стол, будет еще лучше, – рассмеялась она.

Ольга Ивановна, горестно перебирающая обломки, посмотрела на них двоих неодобрительно. Она вздохнула, очень громко и выразительно, но все же не решилась (помня о топоре) высказаться вслух, что если у кого проблемы, то чего ж мебеля калечить. За них денежки уплочены!

– И я тоже…

– Что? – переспросила Света, хитро улыбаясь.

– Я тоже тебя люблю! – громко сказал он. – Очень. Вот настолько! – И развел руки в стороны, охватывая весь созданный им беспорядок. А позже, уже лежа в их старой супружеской постели, они шептались и целовались до самого утра. После такого светопреставления уснуть было совершенно невозможно, но и, кроме этого, им было чем заняться. Они никуда не спешили, были очень внимательны и нежны. Они оба ждали этого момента больше полугода, а если быть честными, больше, много больше, никто уже не знал, как долго они этого ждали. Времени, когда они снова будут вместе, вдвоем. Абсолютно голые и переплетенные в одно целое, без мыслей о том, что завтра рано вставать, что денег не хватает, что дети могут услышать, что надо бы посмотреть в окно, проверить машину, и миллиона прочих ненужных мыслей, которые так прочно разделяли их, мешая иногда касаться друг друга. И душами, и телами.

– Я боялась, что жизнь кончена, – рассказала она ему потом. – Что ты больше не любишь меня, что дети вырастут и уйдут, а мы будем сидеть в разных комнатах и смотреть телевизоры. Два больших отдельных телевизора.

– Хочешь, поедем куда-нибудь? Только ты и я?

– Куда?

– Куда захочешь, – улыбнулся он, нежно прикасаясь губами к кончику ее носа. Он провел ладонью по ее волосам, всмотрелся в ее лицо.

– Даже на Мальдивы? – хихикнула она.

– Даже на Мальдивы, – кивнул он. – Правда, для этого нам придется продать машину или дачу, но чего не сделаешь ради любви!

– Нет уж, – ласково улыбнулась она, чувствуя себя невероятно уютно в его руках, в объятиях его знакомого, родного тела, под легким пушистым пледом. – Пусть уж на Мальдивы Лерка ездит. А ты… знаешь, ты просто будь вот так рядом.

– Нет, я серьезно. Давай устроим что-то для нас с тобой! – настаивал Константин. После сумасшедшей, наполненной страстью ночи, после такой нежной, бархатной любви он был готов на все, готов достать луну с неба. Чего уж там говорить о Мальдивах? Но Света знала, что одна ночь не переменит их целиком и полностью.

Костя не перестанет быть собой, не разлюбит газеты и футбол, рыбалку с Мишкой, не перестанет ворчать. Это не изменится, но этого и не нужно. Он любит ее, а она его. Таким, какой он есть. Зачем ей Мальдивы? Она и так знает, что будет там, в этом дорогущем отеле, на этом острове, куда Костик устанет лететь и начнет ворчать еще в самолете. Потом, в отеле, он будет жаловаться на неудобную кровать, даже если она будет на самом деле удобная. Но она будет не такая, как дома. И люди вокруг, незнакомые, а потом обязательно расстройство желудка у него или у нее.

Зачем все это, когда можно вот так обняться, уткнуться носом в его грудь и тихо дремать, зная, что любовь, которой их осенила эта жизнь, не умерла, не распалась на части, не рассыпалась, как прах, от времени. Любовь жива, а Мальдивы и ананасы в шампанском – дело вторичное. Но, пожалуй, из чистой женской хитрости не стоит ему говорить о том, как изменилась Светина позиция в отношении дорогостоящих удовольствий. Зачем лишать человека возможности сделать что-то приятное любимой жене?

– Конечно, давай устроим. Я согласна на все! С тобой – куда скажешь, хоть на Мальдивы, хоть в Магадан.

– А почему же еще вчера ты в мою сторону и смотреть не хотела? – на секундочку смутился Константин.

Света помолчала, с загадочной улыбкой рассматривая его лицо, а потом ответила:

– Вчера диван был еще цел.

* * *

Утро в доме Дружининых наступило только в два часа дня. Бабушка, конечно, встала несколько раньше и со слезами на глазах приготовила детям кашу, которую никто не стал есть, потому что никто не проснулся. Тогда бабуля стала готовить обед. Следы ночного беспредела все еще валялись горой на полу, она старалась не смотреть на них, успокаивая себя тем, что, по крайней мере, когда они снова поставят стулья, станет больше места. А то с этим диваном просто не протолкнуться, хоть он и был выбран с точностью до сантиметра. Но эти уговоры мало помогали.

Бабуля переживала и уже начинала потихонечку придумывать собственную историю этого кошмара, этого позорища, виновницей которого была Светлана. Целиком и полностью, и только она. Если бы не эти их размолвки, не ее тихая война, все эти ночевки, был бы диванчик цел! Ее мысли удивительно совпали с правдой, но последствия происходящего, а именно два сонных, счастливых и обнаженных тела в спальне, прижавшихся друг к другу, – эти последствия прошли мимо ее. И она накручивала себя, собираясь с кем-то поговорить, призвать кого-то к ответу, когда раздался звонок в дверь.

– Господи, а это кого еще принесло, – заволновалась она, ибо, как ей казалось, никто, кроме милиции, после вчерашнего прийти не мог. Но если милиция – то почему так поздно? Было бы преступление, давно бы все следы скрыли, трупы распилили и вывезли в пакетах на свалку. Но направление (несколько кровожадное, не правда ли?) бабушкиных мыслей изменилось, как только открылась дверь. За нею, вернее, за ними обеими, старой, обитой коричневым дерматином, и новой, металлической, с глазком, стояли Ирма, Светкина то ли подружка, то ли коллега по работе, и Михаил.

– Ольга Ивановна! Привет, а вот и мы, – радостно сообщила Ирма, словно была уверена, что ей, Ольге Ивановне, этот визит доставляет большую человеческую радость и удовольствие. Больше того, из выражения Ирминого лица следовало – она считает, ее тут ждали. С пирогами и хлебом-солью просто!

– Ирма, какими судьбами? – Ольга Ивановна улыбнулась настолько холодно, насколько могла.

– А где Света? – поинтересовалась та, проигнорировав негостеприимный вопрос. Ирма вошла в прихожую, несмотря на то, что бабуля, в принципе, не демонстрировала готовности ее принять.

– Светка – спит, хмыкнула бабка. – Наделала делов и дрыхнет, – добавила она, хотя, если говорить объективно, делов наделал ее, бабулин, сын, а не невестка. На топоре еще, наверное, отпечатки пальцев остались.

– Спит? – Ирма всплеснула руками. – То-то я ей дозвониться не могу. Ну, хоть бы отменила!

– Ладно, Ольга Ивановна, мы поедем тогда, раз такое дело, – смущенно пробубнил Михаил, но Ирма, не обладающая такой тактичностью и до крайности возмущенная происходящим, в три больших шага достигла Светкиной спальни, распахнула двери и громогласно пророкотала:

– И что это значит? А? Где мои шашлыки?

– Ой, Ирма! – Света вытаращилась на подругу сонными, слипающимися глазами.

– Ты что, забыла?

– О чем? – потянулась Света и тут же вспомнила всю прошлую ночь. Воспоминания о целой ночи страстной, изматывающей, неутомимой, как у подростков, любви обожгли ее, на лице зажглась улыбка, а тело отозвалось немного болезненной усталостью и истомой. Второй мыслью был вопрос: а сколько время вообще? Который час?

– Третий, моя дорогая, – развела руками все еще недовольная Ирма, хотя одного взгляда на подругу хватило, чтобы понять – непростая была ночь.

– О господи! – всплеснула руками Светка и вскочила было, но вовремя вспомнила, что на ней абсолютно ничего нет. Стянуть одеяло и замотаться в него – тоже не совсем вариант, потому что проснувшийся и тоже совершенно голый Константин недовольно таращился на Ирму и тянул одеяло на себя, в прямом смысле этого слова. Ирма хмыкнула, оглянулась и бросила Свете плед, который висел на спинке стула рядом с компьютерным столиком в углу комнаты.

– Спасибочки, – пропищала Света и выскочила из кровати. Ирма прошла за ней, но Света завернула в ванную, а подруга разулась, сняла ветровку и прошла… на кухню.

– Что это еще за хренотень? – крикнула Ирма сквозь щель в двери ванной.

Миша же молча стоял и осматривал поле битвы.

– Это… это… – с трудом пыталась сформулировать выглянувшая из ванной Света, но тут ей на помощь пришел Костя. Он уже натянул на себя какие-то шорты и майку, пожал руку Михаилу и ответил на вполне резонный вопрос с гениальностью опытного политика. Он сказал:

– Давайте лучше поговорим о вас. Так вы съезжаетесь?

– Есть такой момент, – Михаил моментально покраснел и переключился.

Света вышла из ванной и предложила всем переместиться в близлежащий ресторанчик, раз уж на их кухне произошло маленькое ЧП (они теперь называли это так). Идея была принята и тут же воплощена в жизнь. Предварительно Михаил помог Косте вынести на ближайшую помойку остатки павшего жертвой мужской ревности дивана. Ни одного вопроса (во всяком случае, со стороны Михаила) задано не было. На этом и закончили, и только дворники потом долго гадали, что же это такое случилось с хорошим, дорогим и, видимо, довольно новым предметом интерьера. Что за ядерная атака?!

Глава XVII

Светлана знала Михаила, дай бог памяти, уже чуть ли не двадцать лет. Их познакомил Константин, с которым Света тогда только начала встречаться. Это были фактически смотрины. Кто-то водит подружек домой, знакомит их с родителями, с бабушкой, чье мнение очень ценит. Или с дедушкой. У всех по-разному. Костя привел Свету знакомиться с Михаилом. Вернее, если быть точной, Михаил приехал в общагу МОЛГМИ, чтобы быть представленным официальной девушке Константина. Видимо, мнение Михаила в этом вопросе что-то значило для Константина, потому что Света помнила, как она дергалась в тот день, пытаясь произвести хорошее впечатление. Михаил для Константина был кем-то вроде Леры для Светланы. Лера, правда, тогда была в своих затяжных бегах, жила в съемной квартире и принимала любовников за деньги. Света ничего этого не знала, она скучала по Лере, переживала из-за ее отца. Хотела понравиться Михаилу. Почему мнение этого молчаливого, стеснительного, в общем-то, теряющегося на фоне Кости паренька с добрым лицом так важно, Света не понимала, да и не хотела понимать. Ей просто нужно было произвести это чертово впечатление, и ей, кстати, это вполне удалось. Они стали много времени проводить втроем. Ходить в кино, на вечеринки. Иногда даже Миша встречал Свету, если Костя не мог подъехать, а надо было куда-то вместе ехать на ночь глядя.

Со временем стало намного яснее, за что Костя так ценит Михаила, и Света тоже, признаться, прониклась теплотой к этому простому парню. Он всегда мог выслушать, всегда был готов помочь, никогда не мог предать. Это вот качество – безоглядная верность – отличало и Ирму, поэтому Света не была сильно удивлена, когда увидела их двоих вместе. Наверное, это было неизбежно. Стоило им появиться на секундочку друг у друга на горизонте (не имеет значения, что стало причиной этого появления), они уже больше не были готовы расстаться. Света слушала, как Ирма, хохоча, рассказывает, как они чуть ли не каждый день мотались между Мытищами и Чертановом, пытаясь соединить графики, потому что, как дураки, не хотели расставаться.

– Он заявил, что не имеет права оставить меня одну. Вдруг кто-то еще подобьет мою «букашку».

– Нет, ну, серьезно! – встрял Михаил, тихонько улыбнувшись. – Эту машину пальцем ткни – она на Луну улетит. Кто так строит, кто?

– Корейцы. И, между прочим, это все равно лучше, чем поддерживать отечественного производителя.

– Подожди, она еще у тебя сыпаться начнет, – пообещал Михаил. – Лучше мы тебе купим что-то другое, типа «Хендая».

– Купи жене сапоги! – усмехнулась Ирма, припомнив старую рекламную зазывалочку МММ. Они оба были так откровенно счастливы, так широко улыбались, а рука Михаила – Света не могла не заметить – лежала на Ирмином плече как влитая. И иногда Михаил покрепче прижимал Ирму к себе.

– А вы, ребята, не слишком торопитесь? – шутливо, но в то же время с намеком спросил Костя. – А то поспешишь, знаете, людей насмешишь. Ты у нас же вообще парень такой, быстрый.

– Не надо, – Света вдруг побледнела и принялась заглаживать острый момент. – Если людям хорошо вместе, почему они должны чего-то ждать?

– Ну, знаешь, по-всякому бывает. Помнишь, как с Леркой было? Надо, чтобы все было по-человечески.

– Костян, остынь, – посерьезнел Михаил. – Все нормально. Мы уже взрослые люди, ты можешь за меня не волноваться.

– Ладно, как скажешь. Конечно, – пожал плечами Костя. Он искренне заботился о своем друге. Он-то прекрасно помнил, чем такая вот внезапная вспышка страсти привела в прошлый раз. Мишка – он всегда был, как бы это выразиться, уязвимым. Как он умудрился вырасти таким – черт его знает. Когда они учились в институте, Михаилом мог вертеть кто угодно. Надо списать – пожалуйста. Надо заменить на дежурстве – не вопрос, Миша подстрахует. Денег одолжить? Хоть все. Мишку постоянно кидали, по мелочи, конечно, но тем не менее. Однажды у него попросили ключи от родительской квартиры, чтобы отпраздновать день варенья, и он дал. Родители были на даче, Миша тоже должен был куда-то уезжать, в теории, квартира пустовала. И что теперь, всякому сброду ключи давать? В итоге вместо дня рождения, которого, возможно, вообще не было, в квартире состоялась вечеринка с алкогольно-наркотическим оттенком. Когда Миша вернулся, дверь была открыта, в квартире царило что-то невообразимое. Воняло какой-то химией, валялись шприцы. В комнате, на родительской кровати, дрыхла какая-то голая девка.

Костя тогда приезжал и помогал Мише ликвидировать (в пределах человеческих возможностей) последствия. Сломанный унитаз быстро починить не удалось, так же, как и понять, что именно с ним случилось. Девку стряхнули с родительских простыней, все перестирали. Шприцы, морщась, выкинули.

– Прости, что я тебя втянул, – бубнил Миша, выдраивая заблеванный кем-то пол.

– Почему тебя в это втянули, ты можешь мне объяснить? И кто?

– Да так, один знакомый попросил, – уклончиво ответил Миша, так и не позволив полному ярости Константину «навалять как следует» имениннику. Таков уж был Михаил. Верил людям, а когда случалось обмануться, просто пожимал плечами и продолжал жить дальше. Подумаешь, унитаз, подумаешь, деньги. Так что Костя, как мог, держал шефство над неразумным, доверчивым Мишкой, но через какое-то количество лет вдруг неожиданно для себя понял, что дело не в том, что Михаил «не видит» людей, не понимает их природы, не умеет защищать себя.

Нет, он просто очень добрый. Да, вот случается такое в мире – иногда рождаются добрые люди. Как какие-нибудь редкие, уязвимые в условиях дикой природы плюшевые коалы, занесенные в Красную книгу. Не в том дело, что он не умел сражаться, а в том, что он не хотел.

В силу редкости своей и особенности Миша не слишком-то пользовался популярностью у женщин. Как-то так складывалось, что с ним предпочитали дружить, хотели иметь его «на созвончике», поплакаться, если что. Ему рассказывали о тех, кто разбивает сердца. Он давно понял, что женщины со всей свойственной им непоследовательностью ищут любви и ласки, но выбирают жестоких, сильных и циничных мужчин, способных на любую подлость. Миша никогда не жаловался и не имел никаких комплексов из-за своей второстепенной роли.

Сколько раз та же Светлана, поругавшись с Костей, прибегала в Леркину «семейку» в общаге и долго, вкусно плакала, уткнувшись Мишке в плечо, а он утешал ее и обещал, что все наладится, все будет хорошо. И действительно, бури кончались, сияло солнце, погода менялась, а Мишка всегда был рядом, все эти годы. И Света всегда могла видеть, что она натворила.

Все это время Михаил был несчастлив, совершенно несчастлив, и в этом была виновата только она – Светлана. Она, и больше никто. А кого еще винить? Леру? Но она всегда была хищницей, всегда была полна любви только к самой себе. От нее ли надо было ждать благоразумия и сострадания? О, чего угодно, но только не этого. Света должна была задуматься о том, что она творит, но для нее в тот момент ситуация выглядела предельно просто. Речь шла о жизни и смерти, так что она сделала то, что, как она думала, будет лучше для всех.

Лера тогда только-только вернулась из своего зазеркалья, худая, усталая, злая. Восстановилась в институте, каким-то неведомым чудом сдала летнюю сессию. Света улыбнулась, вспомнив, как они вместе с ней сидели над учебниками первого курса (Света-то была уже на втором) и проходили заново все анатомии, химии и физиологии – все то, что так отравляет жизнь на первом курсе медицинского вуза.

– Ненавижу, ненавижу! – кричала Лера на учебники и черкала в тетради, в отчаянии оттого, что это место в меде – единственное, что ей осталось в жизни. Мать ее больше не хотела знать, любовники при новости о беременности испарились, и жизнь повернулась к Лере, как говорится, своим задним местом. Заднее не бывает. Однако Лера была упорной и умной, а Света – хорошо начитанной. Сессию они сдали, Лера так вообще на «отлично». Правда, возможно, тут снова помогли папины связи, ведь за месяц с небольшим невозможно выучить все на «пять». Для обеих это был настоящий праздник. Лера, выйдя из последней экзаменационной аудитории, подбросила вверх сумку с учебниками, ловить не стала, а закричала:

– Светка, пошли-ка отпразднуем это. Купим «шампуня» и как следует налижемся!

– Не могу, – покачала головой Света и отвела глаза.

– Что такое? – нахмурилась Лера. И минуты не прошло, как задала вопрос, да не в бровь, а в глаз: – Что, залетела?

– Ну… – потупилась Света. – Я не уверена. У меня задержка – уже неделя. Может, гормональный сбой.

– А ты тест-то чего, не делала? – хмыкнула явно опытная в этом вопросе Лера.

Теста Света не делала, потому что, во-первых, не представляла, как это делается. Хоть и будущий медик, она еще никогда не залетала. Ей же тогда не было и девятнадцати, какой, на фиг, опыт. И, во-вторых, где она взяла бы денег на тест?

– А у этого твоего лохматого попросить? – пожала плечами Лера, но Света только бросила на нее панический взгляд. Какой тест, она Косте вообще боялась об этом сказать. Тем более она не уверена.

– Все, пошли, – коротко скомандовала Лера и потащила Свету за собой. Как уже говорилось ранее, была найдена правильная соседка, тест был передан с рук на руки и через некоторое время все прояснилось. Да, Света оказалась беременной.

– Что же делать? Надо Косте говорить! – в ужасе кусала кулаки Света.

Лера же смотрела на нее с непонятным интересом.

– Забавно! – сказала наконец она. – Просто судьба.

– Ты о чем? – смутилась Света.

– Да о том, что мы с тобой и беременными будем ходить вместе, – легко и как бы невзначай бросила Лера. Света вытаращилась и в изумлении хлопала ресницами. – Да, я тоже в этом самом интересном положении.

– Вот это да! – только и смогла вымолвить Света. Вопрос «от кого?» зашевелился и тут же угас в ее голове. От кого ребенок? Ясно, что, от кого бы он ни был, он с Лерой никак больше не связан.

– Да уж. Ну что, будем тошнить вместе?

– Ага! – робко улыбнулась Света. – А ты тоже решила рожать?

– Ну да, – пожала плечами Лера.

Света восхищенно кивнула. Надо же, а она-то думала, Лера побежит делать аборт. В ее-то положении, с ее-то ситуацией.

– И правильно. – Светка убедительно тряхнула головой и кулачками. Она была абсолютно солидарна с Лерой. Они пройдут через все вместе.

– У меня отрицательный резус. Если аборт сделаю – могу потом больше вообще не родить.

– Тем более. – Света закивала еще серьезнее.

– Что – тем более? Что ты бормочешь? – взвилась вдруг на ровном месте Лера. – Я не собираюсь его оставлять. Рожу и сдам.

– Кого? Как это – сдам? – Светлана действительно вообще не поняла, о чем речь.

– А так, родному государству. Пусть возится. Раз папаше на этого эмбриона плевать – я тоже не стану дергаться. Подвиги – это не мое, ты знаешь, – лениво пояснила Лера,

– Но как же так? – растерялась Света.

То, что говорила Лера, не могло уложиться в Светиной голове.

– Слушай, давай без этой твоей деревенской морали. Мать меня на порог не пустит, денег нет, жить негде. Впереди лет восемь жуткой, кошмарной учебы. Ты пойми, это только в кино с ребенком на руках становятся директорами заводов. А в жизни все кончается какими-нибудь дикими дырами в коммуналках и бесконечными постирушками на общей кухне.

– Лер…

– Что? – заорала она. – Плохая я? Посмотрю я, что ты скажешь, если твой Костик тебя пошлет подальше с пузом твоим!

– Но ведь ты представь, каково ребенку будет в детдоме! – проигнорировала наезд Света. – Это же и твой ребенок тоже.

– Мой ребенок? Глупости. Мой ребенок родится в нормальной семье, у него будет любящий отец, будут деньги. И у меня будут деньги. Все, закрыли тему.

– А что, если… – Света сказала это неожиданно даже для самой себя: – Что, если мы найдем тебе мужа?

– Откуда? Выпишем по почте, как журнал?

– Ты давно беременна? – деловито прикинула Света.

– Девять недель, – Лера сощурилась и пристально посмотрела на Свету.

– Да? Значит, если мы найдем кого-то прямо сейчас…

– Ну… теоретически, – Лера сощурилась. – Если я пересплю с ним прямо сегодня, можно будет родить семимесячного ребенка.

– Ты знаешь Костиного друга, Михаила? – спросила Света, и в этот момент процесс был запущен окончательно.

А дальше – на вечер был назначен ужин в честь окончания сессии у них в общаге, Светина прогулка под луной с Константином, пара свободных вечеров для Леры и Михаила и, наконец, в сроки, хоть как-то подходящие к сложившейся ситуации, объявление о беременности. Тянуть дольше они не могли, ребенок мог родиться семимесячным, но не пятимесячным. Весь план висел на волоске, но, Светиными молитвами, в сентябре были сыграны две свадьбы в один день. Света любила Мишу, но Леру любила больше. У ребенка будет отец, имя, его не отдадут в детдом, а Миша – на то он и Миша, чтобы с ним такое происходило. Такой уж он человек.

– Все как по нотам? – улыбнулась Лера, когда отгремели звуки их общего свадебного марша.

А дальше долгих пятнадцать лет Света смотрела на то, как Лера крутит Мишкой, как высасывает его до дна, заставляя положить жизнь на алтарь ее благополучия. Мишка прыгал через голову, пытался сделать все, что в его силах, и ни разу не пожаловался на то, что он совершенно, совершенно несчастлив. Однако это было видно и так. Единственное утешение, которое находила для себя Света, – это был Беня, сын, который родился и оказался вскоре самым главным мужчиной для Леры, самой большой Лериной страстью. Значит, так или иначе все было не совсем зря.

А потом они развелись, Лера нашла себе нового Орловича, стала жаловаться на то, что в Москве невозможно купить нормальных бриллиантов, приходится ездить в Израиль, уехала рисовать в Рим. А Миша красил машины, пил пиво с Костиком и ходил на охоту. И вдруг, впервые за долгие годы, Света увидела, как снова засияли ясным светом Мишкины глаза. И почувствовала, что должна сделать что-то… нет, сделать все, что сможет, чтобы возвратить то, что отняла у него, хотя возвратить пятнадцать лет жизни вообще-то невозможно. Ну, хотя бы что-то.

– А почему вы хотите снимать квартиру? – спросила она. – Ведь тут, где Беня живет, это же твоя квартира, да?

– Ну что я, у собственного сына буду квартиру отнимать? – улыбнулся своей невероятно доброй, марсианской улыбкой Миша. – Мы с Ирмой проживем, денег хватит. Может, потом ипотеку возьму. Меня пригласили в одну крупную фирму по продаже лаков и красок. Буду мастером в учебном цехе, очень здорово. И денег больше в три раза. Правда, надо английский подтянуть, но зато у меня такой опыт и образование соответствующее, так что меня все равно приняли.

– Да ты что? – Костя развел руками и возмутился. – И ты молчал? Надо это отметить.

– Ну давай отметим, – кивнул Михаил.

Они заказали коньячку на всех, а Света поняла, что просто не может оставить все, как есть. Этим же вечером она позвонила Лере.

* * *

– Мой Мишка и твоя курьерша? – спросила Лера, расхохотавшись. Слышно было просто ужасно, только этот смех в трубке и какие-то обрывки слов. – Это что, шутка такая?

– Нет, я серьезно! – прокричала в трубку Света, пытаясь справиться с наплывающим раздражением.

– Ну что ж, совет да любовь. В принципе, – Лера помедлила, – два сапога пара. Слесарь и курьерша – что может быть логичнее.

– Лера, нам надо поговорить! – крикнула Света, кляня про себя эту дурацкую связь – теперь слышно все было как из колодца. Что там, в этом Риме, нет нормальных сотовых операторов?

– Ну так говори! Кто тебе не дает? – прошипела Лера в ответ.

– Ты когда будешь в Москве? – гаркнула Света.

– Да я уже в Москве. Хочешь – приезжай, – неразборчиво прошелестела трубка металлическим голосом, и связь окончательно оборвалась. Однако разговор, о котором думала Света, оказался вполне возможным прямо здесь и сейчас, так что Света, использовав для мужа какой-то маловыразительный книжный повод, тут же сорвалась с места и поехала.

– Ты что, серьезно так хочешь забрать у нее книжку? – Костя смотрел на нее с изумлением. – Прямо в восемь часов вечера? Может, тебя отвезти?

– Я сама, – моментально отреагировала она. – Ты не беспокойся, я, если что, на такси от метро доберусь.

– Слушай, да за стоимость такси можно две книжки купить, – попытался припереть ее к стенке он.

– Не такую, как мне нужна, – уперлась Света. Потом подошла к мужу, прижалась к нему и попросила: – Не спрашивай меня сейчас ни о чем, ладно? Я просто должна к ней съездить, это очень срочно. И я не могу пока тебе все рассказать.

– Звучит пугающе! – Костя нахмурился, но Света только чмокнула его в щеку, потом подумала и поцеловала в губы. И убежала. Через час с небольшим она уже сидела на роскошной Лериной кухне и пила какой-то коктейль «Негрони», а Лера с умным видом рассказывала ей, как этот самый «Негрони» готовить.

– Треть белого сухого вермута, треть джина и еще биттер. Это такое аперитивное вино с пряностями, его надо готовить самой. Но это, я тебе скажу, напиток богов. Особенно хорошо в плохую погоду, хотя это не глинтвейн. Я бы все равно готовила это на лыжных курортах, – щебетала она.

– Я не езжу на лыжные курорты. Лера, помоги Мише с квартирой. – Света сначала долго решалась, но потом просто взяла и выпалила это. Судя по всему, для такого разговора нельзя было подобрать подходящий момент. Его не существовало.

– Что? Я? А при чем тут я? – выражение Лериного лица исчерпывающе давало понять, что ни малейших причин помогать в чем-то чужому человеку Михаилу она не собирается. – Пусть зарабатывает больше.

– Он зарабатывал, ты знаешь. И делал все, что мог. И все оставил тебе, – пыталась сдержаться Света. – А ты ничего не оставила ему. Но он… он очень хороший человек и имеет право на счастье.

– На счастье – да. На квартиру – нет, – усмехнулась Валерия Орлович.

– Ты же знаешь, что квартира в Чертанове – его, – пристально вгляделась в Лерино лицо Света. Она пыталась понять, как так случилось и что произошло с ее лучшей подругой за эти годы? Вообще ничего человеческого не прослеживается. Только «Негрони» и лыжные курорты остались.

– Квартира в Чертанове – для Бени.

– Но Беня – не его сын. Он и так его тянул пятнадцать лет, воспитал его, неужели же ты не понимаешь, что так нельзя? Он отдал тебе все, ну помоги ему немного! Неужели же это трудно для тебя? Ну, продай эту двушку, оставь часть для Бени, а им хоть однушку отдай. Ведь эта квартира – все, чего Мишка добился в жизни.

– Свет, а твое ли это дело? – Лера в одну секунду сняла улыбку с лица и сощурила глаза. – Ты-то чего впрягаешься? Из-за курьерши?

– Из-за Миши. Я… мы перед ним виноваты.

– Я лично ни в чем не виновата ни перед кем. Сам виноват, не надо было со мной спать.

– Кто ж перед тобой устоит.

– Ну… тут ты права, – улыбнулась Лера и поправила волосы. Перед ней не устоял даже молоденький черноглазый итальянский бармен, куда уж там Мишане.

– Ты не думала, что я могу все ему рассказать? – тихо спросила Света.

После этих слов между ними повисла пауза, долгая и мучительная. Лера сидела на высоком барном стуле, прямая, как палка, в струящемся кремовом брючном костюме из какой-нибудь последней коллекции, держала в руке коктейльный бокал из хрусталя и молчала.

– Валяй. Он тебе не поверит, – сказала наконец Лера, глядя на подругу стеклянным взглядом. – А даже если и поверит, все равно ничего не возьмет.

– Ты права, он не возьмет, если ты его не заставишь.

– Ну так я не стану этого делать. – Лера пожала плечами и допила коктейль. Света вздохнула.

– Да, если я пойду к нему – все так и будет, – кивнула Света. – А если я пойду не к нему?

– Что ты имеешь в виду? – внезапно нахмурилась Лера.

– Если я пойду к Бене? – Света говорила твердо, без эмоций, предполагая с высокой степенью вероятности, что после этого разговора подруги Валерии Орлович у нее больше не будет. Ну что ж, иногда в жизни приходится чем-то жертвовать. Если вдуматься, что между ними вообще общего сейчас, в этот момент их жизни, кроме общего прошлого? Разве их дружба не была уже давно где-то потеряна, утрачена в процессе движения к светлому будущему? Когда они разговаривают, им нужен переводчик, когда они стоят рядом, кажется, что это – недоразумение, случайность. Разная, разная жизнь, и, пожалуй, сейчас Света скорее проголосовала бы за свою, чем за Лерину. Пусть даже без ананасов и без шампанского, с ворчащим мужем, с такими друзьями, как Миша. Может быть, даже вполне вероятно, что она проносится мимо каких-то вкусных коктейлей, мимо Лазурных Берегов, коллекций «Весна – лето», массажных кресел за десять тысяч и прочей шелухи. Неважно все это, потому что каждый живет свою жизнь. И печеная картошка может дать не меньше счастья, чем гратен. Одно и то же, по сути своей. Зато… она чувствует себя живой. Возможно, что и Лера чувствует себя живее всех живых, только этого не скажешь, глядя на ее остекленевший взгляд, на гримасу страха на ее лице. Кто знает, сколько черных дыр, сколько неизвестных тайн хранит сердце этой женщины, всегда шедшей к целям наиболее короткой дорогой.

– Ты не сделаешь этого, – процедила Лера. – Не посмеешь.

– Ты думаешь? – Света улыбнулась и покачала головой. – Ну, тебе видней. Посмотрим.

– Свет, не делай этого! Ради Бени.

– Я ведь не так много прошу у тебя. – Света пожала плечами и встала, оставив бокал с «Негрони» на стойке. – За все, что ОН для тебя сделал.

– Но как я объясню это мужу?

– Скажи, что решила переселить Беню поближе к себе. Отсюда и в МГУ ближе ездить. Придумай что-нибудь. Как когда ты ему машину дарила. Кстати, его машина, наверное, стоит примерно как небольшая квартира, нет? Что ты тогда сделала, чтобы муж заплатил? Ты всегда знаешь, как заставить мужчину заплатить по твоим счетам, верно?

– Я никогда тебе этого не прощу, – добавила Лера, а голос был – чистый лед.

Такой удар, и от кого! Трудно было поверить, что нанесла его Светка, ее Светка – божья коровка, Смешарик. Но на самом деле, уже придя немного в себя, Лера поймала себя на том, что уважает это. Надо же, и Светка способна на игру не по правилам! А она-то, Лера, думала, что только она одна мастер в таких делах.

– Ну, не простишь – что ж. Мне придется с этим как-то смириться, – Света вздохнула, распрямила плечи и улыбнулась уголками губ. – Давай тогда прощаться. Будь счастлива, Лер. Я правда желаю тебе счастья.

– Да? – скривилась Лера. – Не похоже, -знаешь.

– Это просто такой момент, – пожала плечами Света, но уже по тону своей старой боевой подруги вдруг поняла, что нет, простит, обязательно простит. Потому что кто у нее вообще есть, кроме сына и старой боевой подруги Светы? Никого.

– Ладно, и это пройдет. – Лера вздохнула и пошла провожать Свету на выход. Она все еще делала вид, что злится, но, честно говоря, уже примерно подсчитала, что квартира в Чертанове – это действительно не бог весть какие деньги, не стоит это все таких нервов. А идея жить ближе к Бене пришлась ей по душе. Георгий действительно не обеднеет, и, пока он еще на все готов ради Лериных красивых глаз, надо бы прикупить Беньке квартиру в соседнем комплексе, метров на сто. И на его имя записать, чтобы уже никаких вопросов. А то кто его знает. Развод – дело такое, от него никто не застрахован. А мальчику жить.

Глава XVIII

Деньги – не просто удобная вещь, что ни говори, но и страшная сила. Однако в умелых руках Леры Орлович деньги становились маслом, которым она смазывала шарниры в двигателе своей жизни. Лера Орлович не была жадной, не была, честное слово. Может быть, когда-то, когда жизненная перспектива была туманной и темной, а овсянка в общаге почти заканчивалась, она и смотрела на деньги с большой страстью, но в целом они не были для нее ни самоцелью, ни болезненной страстью. Деньги просто должны быть, без них все просто не сможет работать. Разруха, бардак и грубость – вот что окружает людей, у которых нет денег. Лера же, повторимся, любила красивые вещи, настоящие вещи, сделанные со вкусом и из дорогих материалов, сделанные людьми, берущими за свой труд такие же большие деньги, как и Лера брала за свою жизнь.

Ее жизнь всегда оплачивалась по самой высокой ставке, но особенно это стало заметно в последние годы, с новым Орловичем. Приемы, деловые обеды, морские круизы. Улыбки, бессонные ночи, рестораны на крышах небоскребов. Самолеты, салоны первого класса. Это была не просто жизнь, это была работа. Работа, в которой она была опытным, квалифицированным профессионалом. И как все специалисты высочайшего уровня, она получала бонусы. Квартиру Бене она выбирала сама, ему это все было преподнесено как суровая необходимость.

– Я не могу тратить по три часа и собирать все пробки этого ненормального города, чтобы повидать любимого сына, – сказала, как отрезала. – И потом, что это за капризы? У тебя должна быть квартира в приличном месте.

– А Чертаново что, неприличное место? – Беня хмыкнул, совсем как Михаил (странно, не правда ли), улыбнулся безоружной, доброй улыбкой и прекратил этот разговор. Ну, если хочется его взбалмошной мамаше поиграть в новую игрушку, пусть. Кто мешает.

– Вот и славно, – кивнула Лера и принялась с упоением делать еще один ремонт. Она вообще подумывала, после Рима особенно, полностью отдаться дизайну. У нее, кажется, отлично получается. И, главное, она получала большое удовольствие от процесса, а это не так часто с ней случалось – получить удовольствие от чего-либо. Конечно, хороший дизайн стоил хороших денег, и Георгий не проявлял должного восторга по поводу ремонта в будущей Бенечкиной квартире. Он вообще не проявлял большого восторга, ибо эта последняя трата жены даже для него была весьма ощутимой. Это вам не Рим, это Москва. Тут, знаете ли, все стоит немыслимых бабок.

Однако дело было сделано, и хоть после сделки осталось у Георгия ощущение, что его обвели вокруг пальца и надули с помощью какого-то чудовищного фокуса, но семидесятиметровая двушка в районе Мичуринского проспекта была приобретена.

– Это же отличное вложение, – убаюкивала его жена, хотя все понимали, что Георгию лично не видать этого вложения никогда. Как своих ушей.

– Пусть он тогда отдаст мне ту квартиру в Чертанове, хоть как-то компенсирует, – причитал Георгий.

– Ты же знаешь, это не его квартира, а Михаила, – искусно изобразив сожаление, развела руками Лера. В общем, дело продвигалось согласно намеченному плану, пока в один, вряд ли столь уж прекрасный день Лера не получила звонок от сына.

– Мам, у тебя какой резуз-фактор? – спросил сын сразу, в лоб, и именно поэтому Лера ответила ему так же – сразу. Раньше, чем успела подумать. Ответ прозвучал автоматически.

– Отрицательный, а что? – сказала она и вдруг похолодела. С той стороны на нее повеяло ледяным холодом, пауза длилась практически бесконечно.

– Понятно, – Беня ответил через вечность, и голос его был тихим и пустым.

– Ты что, Бенечка? Ты что? – Лера затараторила, но сын уже повесил трубку. И когда она буквально через несколько секунд перезвонила ему, абонент был уже недоступен. Лера сидела в тишине своей прекрасной квартиры и не могла никак собрать мысли воедино. Она нажимала и нажимала кнопку набора, слушая голос робота, и совершенно не знала, что теперь делать. Странно, что она забыла об этом. Странно, что этот вопрос всплыл. Это же было давно и неправда, какое это все теперь имеет значение. И вообще, как много мужчин растят чужих детей и не знают об этом. Что тут такого, в самом деле?

И как, откуда Беня узнал, почему ему пришло в голову звонить и спрашивать о резус-факторе, с чего бы? Кто его надоумил, неужели Светка, сучка драная? Ведь все же было сделано, все было уже решено именно так, как она и хотела. Уже и кафель завезли в квартиру, так что ее драгоценный Мишечка мог справлять новоселье практически через месяц-другой. Почему же? Мысли носились по кругу, сын оставался недоступен до самого вечера. Часам к десяти Лера не выдержала, позвонила Свете.

– Нет, я ничего не знаю. – Света растерялась, слыша истерические нотки в Лерином голосе.

– Ты врешь, врешь! Ты ему намекнула. Ты просто хотела мне навредить, – причитала Лера.

– Ты в порядке? Ты где? – испугалась Света. – Я сейчас приеду.

– Не смей. После всего этого я знать тебя не хочу.

– Я не сказала никому ни слова, клянусь, – Света произнесла это так твердо и уверенно, что Лера поверила.

– Тогда я просто не понимаю, – всхлипнула она. – Ты не знаешь, где Михаил? Я… я не могу найти его номера. – Это была ложь, номер Михаила у Леры был, но она просто не могла представить, как она позвонит ему. И что спросит? Не он ли выяснил каким-то неведомым образом правду и сказал своему сыну, который ему на самом деле ни черта не сын?

– Хочешь, я схожу к Бене? – предложила Света.

Лера встрепенулась:

– Да. Да, сходи и позвони мне. И… знаешь, я тоже подъеду.

– А если его нет? Подожди, пока я тебе не позвоню. – Света пыталась говорить спокойно, однако это было не так легко, ведь, как ни крути, она была по локти замешана в происходящем. И напугана, если уж говорить начистоту.

– Звони! – крикнула Лера и отключилась. Но ждать и ничего не делать она больше не могла. Это было выше ее сил. К тому же скоро должен был приехать Георгий, и видеть его сейчас, улыбаться и болтать о его бизнесе было бы просто невозможно. Лера запихнула в сумочку телефон и выскочила из дому, впервые за много лет не задумавшись даже о том, во что она одета, подходит ли обувь к одежде, а одежда к сумке. Не говоря уж о том, что на ее лице не было ни следа тонального крема, теней или туши для ресниц. Что было – она размазала, когда помимо ее воли из ее глаз неожиданно полились слезы. Наносить косметику заново у нее не было сил, к тому же в машине, сидя за рулем, она снова принялась реветь.

* * *

Тем временем Светлана, жившая буквально по соседству, достигла пункта назначения значительно быстрее. И, не зная только, радоваться этому или нет, она убедилась, что все участники покрытой пылью прошедших лет драмы на месте. Дверь в квартиру была приоткрыта, оттуда доносились приглушенные голоса. Разобрать слов было нельзя, но было ясно, что это голос Бени, а это – Михаила. Света постояла у входа, думая, звонить ей или не звонить, но не стала – зашла так. Из двери ванной комнаты на нее вылетела Ирма, в джинсах и какой-то традиционной фуфайке.

– Ты тут откуда? – удивилась Ирма. – А, эта позвонила?

– Звонила. – Света кивнула, сглотнув подступивший к горлу комок.

– Нет, ну и как это тебе? – спросила Ирма, всем своим видом показывая, что она готова разорвать предыдущую супругу своего любовника со всем свойственным ей пылом.

– Мне это кажется ужасным, – совершенно искренне ответила Света.

– Ирма, кто там еще? – крикнул Михаил и высунулся из кухни. – Света? Ты откуда? – повторил Ирмин вопрос он и тут же сам понял, откуда. Но он, в отличие от свое задиристой избранницы, отреагировал спокойно. Сказал, чтоб проходила на кухню и пила чай. И улыбнулся, как всегда, доброй и открытой улыбкой, от которой Свете стало еще хуже на душе. Она прошла в кухню, там, на стуле у окна, сидел Беня, бледный, растрепанный, с темными кругами под глазами, а на столе стояла открытая бутылка какой-то бурды. Виски, что ли? Света не разбиралась в дорогих напитках.

– Тетя Света? – воскликнул Беня, и глаза его подозрительно заблестели.

– Ш-ш-ш, – сказала она. – Что случилось?

– Я… я узнал, что мать мне всю жизнь врала, – сказал он и поджал губы.

Света смотрела на него, такого еще ребенка, и думала о том, что, если бы мир был справедлив, Михаил был бы его настоящим отцом. Настолько эти двое были близки и похожи, словно в детстве, в качестве компенсации отсутствующих общих генов, сын впитал в себя всю натуру своего отца, все лучшее и одновременно худшее, что было в нем. Он вырос добрым и хорошим человеком, не взяв почти ничего от своей матери. Удивительно, как все сложилось.

– Ну-ну, сынок. Не надо так, – пробубнил Михаил. – Она все равно твоя мать.

– И ты ее еще защищаешь? Она же тебя обманула!

– Ну, значит, у нее была причина. – Михаил развел руками, а потом налил по чуть-чуть бурой жидкости в три стопки. Себе он не наливал – оказалось, он был за рулем.

– Ты пойми, она ж на него все повесила. Семимесячным, как же, он родился. Четыре кило! – Ирма возмущенно резюмировала то, что произошло. Оказалось, что накануне этого дня, то есть вчера, Беня скучал, сидя в коридоре поликлиники с собственной медицинской картой, проходил очередную какую-то диспансеризацию для военкомата.

– Он прочитал в карте, что у его родителей отрицательные резусы. Запись еще из детской карты была перенесена, понимаешь? – пояснила Ирма. Беня только молча опрокинул стопку.

– Понимаю. – Света кивала, как кукла.

– Ну, написано и написано. И ладно бы, только в его карте для военкомата написан Бенькин собственный резус – положительный. А это невозможно, понимаешь?

– Понимаю.

– Ну, он подумал, что тут какая-то ошибка. Позвонил Мишке. А тот даже донором был, знает, какая у него группа. И резус, естественно. Ну, позвонил этой. Ты бы знала, как она задергалась. Сразу поняла, о чем речь. Говорю тебе, она просто тупо использовала Мишку.

– Не надо так, Ирма, – посуровел Михаил. – Не надо так вот судить человека.

– Пап, ты хоть себя слышишь? – вынырнул из своих ладоней Беня. – Почему не надо ее судить? Я всю жизнь тебя любил и сейчас люблю, а оказывается, что…

– Что оказывается? – Михаил пожал плечами и положил свою ладонь поверх Бениной головы. – Что больше не стоит нам любить друг друга? Ты что же теперь думаешь, что ты мне не сын больше? Поверь, это все не имеет для нас никакого значения.

– Для нас – да, не имеет, – согласился Беня и, помолчав, насупился, – но не для нее. Ее я больше знать не хочу.

– А вот так нельзя. Кто ж так с матерью, – возразил Михаил, но Беня сделал вид, что не услышал ничего. Он повернулся к Свете и, натянуто улыбнувшись, спросил:

– Тетя Свет, а вы чего же чай не пьете?

– Я знала, – сказала Света и опустила глаза.

Возникла долгая, очень долгая пауза, потом Ирма первая пришла в себя и воскликнула:

– Что ты такое несешь?!

– Да, я знала. Это вообще была моя идея – чтобы вы, Миш, поженились. Это я придумала. Лера этого не хотела, я посоветовала.

– Не может такого быть! – воскликнула Ирма, а Михаил молчал, глядя на Свету спокойным взглядом.

– Может. Ты прости меня, Мишка. Я не должна была. Мы, мы обе не имели никакого права… Хотя я понимаю, такое не прощают. – Света говорила быстро, боясь, что ее заткнут и уже не дадут выговориться. – Ты знай, я действительно думала, что так – лучше всего. Все равно это было подло, ты имел право знать, ты не должен был, не обязан был жениться и волочь все это на себе вот так…

– Если уж на то пошло, – прервал ее Миша, взяв за руку, – если уж на то пошло, я тоже все знал.

– О чем? – опешила Света.

Беня тоже вдруг выпрямился, как струна, и уставился на отца.

– О том, что Бенька не от меня, – Миша развел руками. Все молчали, тогда он продолжил: – Ну и что такого? Чего делать трагедию-то, я не понимаю. Так уж сложилось. Костик тогда сразу засомневался, уж очень все быстро получилось. Пару раз всего, я извиняюсь, того-этого – и сразу беременность. Такое – большая редкость. И потом, я же видел, что Лера и я – ну, не пара.

– Это какой-то бред, – покачала головой Света.

– Нет, я, конечно, не могу сказать, что был уверен на все сто. Ну не буду же я проверять. Девушка, беременная, в трудном положении. Кто я, чтобы ее судить? И к тому же для меня-то все это было только к лучшему. Такого сына мне подарила, ты погляди, Свет, – улыбнулся Миша и похлопал красного, как рак, Беню по плечу.

– Так ты все знал! – раздался голос из коридора, и Лера влетела в комнату.

Что после этого началось – никак не поддается описанию. Впрочем, сколько Света была знакома с Лерой, столько она наблюдала, как та умудрялась усугублять даже те ситуации, где все уже более-менее улеглось.

Такая уж она была, Лера Орлович. Там, где Света умудрялась успокоить стихию, Лера только разжигала пламя. Может быть, в Твери, в местах, где маленькая Лера бегала купаться, Волга бежала вниз быстрее, бурлила стремительнее, чем в Самаре? Может, это потому, что Светина Волга текла спокойнее, размереннее и без всяких лишних изгибов? Не в этом ли причина? Вода, вода, сколько ее утекло. Так и проплыли полжизни эти две женщины вместе, разделенные километрами и крутыми поворотами, в одной и той же воде.

– Ты не имела права! – кричал Беня.

– Ты прав, прости, – рыдала Лера. – Это все было только ради тебя.

– Я не хочу ничего знать, – возмущался он. – Ты врала мне всю жизнь.

– Но ты столько от меня получил, – принималась защищаться она. – Вспомни все, что я сделала для тебя.

– Разве это мне было нужно? – Беня растерянно посмотрел на нее, а потом встал и ушел куда-то.

Послышался хлопок двери, Мишка вскочил и пошел вслед за Беней, и Ирма, окатив волной презрения Валерию, тоже побежала за ними. В квартире стало тихо-тихо, и только две старые боевые подруги, столько всего повидавшие на своем веку, остались сидеть и молчать на кухне. Минут через десять Света встала, налила Лере виски и протянула стакан.

– Я за рулем. – Лера подняла уставшее, на все сорок пять лет, лицо и посмотрела на Свету.

– Останешься у нас.

– Да? А что скажет Костя?

– Не имеет значения. Пей, – кивнула Света и пододвинула стопку.

Через час Лера рыдала у нее на груди и кляла себя.

– Это все мне в наказание за то, что я хотела отдать его в детский дом. Его, моего принца, – в детский дом. Да как бы я тогда жила вообще?

– Я уверена, ты этого бы не сделала, – пыталась успокоить ее Света.

– Сделала бы. Потому что я – дрянь. По жизни, понимаешь? Я – не ты, я плохая. Права была мать, и отца я сгубила, дура.

– Прекрати. Ты очень хорошая, правда. Ты такая, знаешь, как пантера. Красивая, но очень опасная просто. Но с тобой никто не сравнится.

– Ты ведь любишь меня, да? – спросила Лера Свету.

– Ну, конечно.

– А за что? Я же к тебе плохо отношусь.

– Ну, что ты несешь? – фыркнула Света.

– Да-да! Знаешь, как я вас с Костиком зову?

– Как?

– Смешарики! – продекламировала Лера, пьяно махая руками. – Это Гера придумал.

– Да? – Света хмыкнула. – А знаешь, как тебя Костя зовет?

– Как?

– Вобла разодетая.

– Да? Ну… тогда мы квиты, – Лера кивнула и уронила голову на стол.

В тот вечер Беня так и не приехал обратно, он уехал с Михаилом в Мытищи и там уснул на маленькой кушетке в проходной комнате, выполняющей функции гостиной. Бабушка с дедом метали друг на друга обеспокоенные взгляды, не зная, как это понимать и что вообще случилось с их прекрасным, непьющим, некурящим (предположительно) внуком.

– С девушкой поругался, – пояснил Михаил, не вдаваясь в подробности. Знать правду, конечно, дело хорошее, но только не в том возрасте, в котором находились его старенькие родители.

– Миш, я люблю тебя, – прошептала Ирма, прижимаясь к этому абсолютно уникальному мужчине, которого, как теперь она понимала, шанс найти – один на миллион.

– Любишь? – хмыкнул он. – Ну, тогда раздевайся, что ли.

– Фу, какая пошлость, – Ирма скривилась, но тут же с готовностью исполнила приказ.

Михаил несколько секунд смотрел не ее прекрасное, такое молодое, такое женственное тело, на упругую небольшую грудь, на плавную линию бедра, на смущенное, полыхающее румянцем лицо, а потом притянул ее к себе, замотал в одеяло, прижал к себе, прильнул губами к ее груди и прошептал:

– Как же мне везет-то по жизни. Я же просто счастливчик!

– Ты так считаешь? – улыбнулась Ирма, прижимаясь к нему всем телом.

* * *

Кончилось все достаточно неожиданно. Недели через две после вышеозначенных событий и длительной работы всех вовлеченных в эту историю людей переговоры между враждующими сторонами все-таки произошли. Беня согласился встретиться с матерью на нейтральной территории, для чего, как и всегда, был избран дом Дружининых. И хоть бабушка Ольга Ивановна ворчала себе под нос, что нечего засиживаться допоздна, мешая деточкам готовиться к учебе в школах-институтах, просидели до самой ночи, жарко споря с Беней. Даже Костя выступил против того, что Беня придумал, чтобы хоть как-то покарать свою преступную мать. А ведь Костя поначалу, как только узнал о том, что произошло, сказал, что эту «воблу разодетую» надо казнить на лобном месте, а потом, для верности, сжечь. И кол осиновый тоже не помешал бы.

Кстати, Светлане тоже досталось. Костя, когда узнал всю историю, пришел в ярость оттого, что его собственная жена Светлана, оказывается, умеет вот так, десятилетиями, хранить и носить в себе чужие секреты и не поделиться ими с любимым мужем. Это во всей истории огорчило его больше всего.

– Это была не моя тайна, – Света оправдывалась, как самый настоящий мушкетер. – И потом, раз я такая верная и надежная, разве это тебе самому не на руку?

– В смысле? – не понял муж.

– Это значит, что я могу и буду всегда хранить верность тем, кого люблю. А тебя я люблю больше всех! – сказала она и на всякий случай нежно его поцеловала. Костя моментально растаял и решил не лезть в бутылку, раз жена пребывает в таком чудесном, а главное, правильном настроении.

– А наши-то дети хоть мои? – спросил он как бы в шутку, но сам потихоньку, исподтишка внимательно исследовал внешние данные Олеськи и Кирюшки. Сказать, что это ему дало, трудно. Оба его чада были ужасно разными. Кирилл унаследовал от отца цвет глаз, волосы и, возможно, характер. Олеська вообще пошла во всем в мать, так что поди скажи. Не тест же делать, в самом деле!

Где-то в глубине души Костя совершенно точно знал, что его Светка так делать бы не стала. В душе (не в слух) признал, что она тогда поступила правильно. В какой-то степени. И вся ответственность за этот беспредел целиком и полностью ложится на Воблу.

* * *

Когда Лера и Беня встретились, впервые после скандала, на кухне у Дружининых (на стульях), они долго молчали и мялись, не зная, с чего начать. Лера первая выбросила белый флаг:

– Ты просто должен меня понять. Я так не могу больше. У меня никого, кроме тебя, нет. Это невозможно, – сказала она, стараясь не расплакаться.

– Я понимаю тебя, – вздохнул Беня. – Отец прав, я не должен тебя судить.

– Вот и правильно! – Лера кивала и улыбалась, но Беня смотрел на нее без улыбки.

– Но я не хочу пользоваться твоими деньгами, – продолжил он.

– Что? – вытаращилась Лера. – Как это? Что ты имеешь в виду.

– Ты всю жизнь из всех тянула деньги, чтобы заваливать меня всякой ерундой. Больше этого не будет. Я мужчина, и я должен сам решать, что мне делать и на что жить.

– Но… но как же так! Это твоя работа? – возмутилась Лера, пронзив взглядом Михаила.

– Нет, – помотал головой он. – И я вообще-то тоже считаю, что он совершенно перебирает.

– Отец! – воскликнул Беня.

– А МГУ? Как ты собираешься учиться там без меня? – Лера метала молнии.

– Я не буду больше там учиться, – совершенно серьезно ответил Беня.

– И что, позволь спросить, ты тогда будешь делать? – вмешался Костик.

– Пойду в армию.

– Что! – заорали все хором.

– Да, пойду в армию. Всего на год – чего вы все так паникуете? А потом поступлю на бюджетное отделение. И еще. – Он наклонился и принялся копаться в сумке. – Мам, вот твои ключи.

– Какие ключи? – испугалась она.

– От машины. Она мне не нужна.

– Ты с ума сошел.

– А квартира – там будут жить отец и Ирма.

– А ты? Где будешь жить ты? – На секунду у Леры в глазах мелькнула надежда, что он примет хотя бы квартиру на Мичуринском проспект.

– Я, как вернусь из армии, буду что-то снимать. Или жить с отцом, – заявил Беня.

Дальше, конечно, все принялись кричать, убеждать его в том, что это все – максимализм и мальчишество. И что так нельзя, и что он пожалеет, причем очень скоро.

– Ты хоть знаешь, что такое армия? – в один голос кричали Кирюшка, Константин и Михаил.

Беня только мотал головой. Но, как все ни старались, переубедить Беню не удалось. Через несколько недель, в осенний призыв, он ушел служить.

Конечно, Лера позаботилась о том, чтобы он был переведен в московский гарнизон. Беня плевался и был возмущен, но пойти против официального приказа не мог. Кроме того, он получал посылки. Не от матери, а от отца. И хоть, если судить по содержимому, можно было с уверенностью сказать, что они собраны именно матерью (отец бы не додумался купить и послать сыну в армию французский сыр ценой в три тысячи за кило), сделать с этим он ничего не мог. Михаил подыгрывал своей бывшей жене с обеих рук.

Квартиру, от которой Беня отказался, новый Орлович пустил под аренду. С прекрасно выполненным ремонтом, великолепным изысканным дизайном от его жены, она приносила приятные и никогда не лишние деньги. Лера не возражала. Она даже позволила мужу продать Бенин «Лексус», думая, что когда-нибудь Беня же женится и вот тогда она, через его жену (что может быть проще) подарит ему «Мерседес». Да и квартира – это сейчас она ему вроде бы не нужна, но записана она на его имя? Вот и пусть стоит. Каши не просит. А пойдут дети – жена заставит его переехать. В этом Лера была уверена. Ведь Беня – он весь в Мишку, такой же добрый, доверчивый. Надо только проследить, чтобы ему досталась хорошая, правильная жена.

В общем, Лера была полна планов и действительно всерьез увлеклась дизайном, в чем ее очень поддерживал Георгий. Он лично всю эту историю с Бениным отцовством перенес со спартанским спокойствием. У него было двое детей от предыдущего брака, от Леры он детей иметь не собирался. Она нравилась ему сама по себе, во всей ее непредсказуемости. А в остальном вся его жизнь проходила под девизом: не грузите меня этим, если это не моя проблема. А со своими проблемами он как-то справлялся.

* * *

Ирма и Михаил поженились не сразу, где-то через год с небольшим, когда Беня вернулся из армии – возмужавший, серьезный и с короткой стрижкой. Можно, конечно, было пожениться и раньше, но оба они, и Ирма, и Миша, не хотели никуда спешить, так как боялись спугнуть то нежное, хрупкое счастье, которое пришло в их жизни, когда ни один из них и не думал уже на него рассчитывать. Михаил перешел работать в ту западную корпорацию и все-таки взял по ипотеке квартиру. Не отнимать же, действительно, у родного сына жилье! Ну, пожили, пока он был в армии, и будет. Тем более что с Ирмой вдвоем эта ипотека была вполне по карману.

Так что поженились они по двум причинам. Первая – ипотеку на двоих чужих людей не давали, вторая – Михаил хотел усыновить Пауласа, чтобы тот с полным правом мог называть его папой, как он уже звал его фактически. Мишка возился с Павликом, и тот, хоть сначала осторожничал с чужим дядей, со временем привык. Визжал от удовольствия, катаясь на Мишиной шее, и знал, что у папы Миши в кармане всегда найдется пара карамелек. Константин в частной беседе с женой как-то сказал: «У Мишки, что ли, карма такая – чужих детей растить?» В какой-то степени это так и было, хотя Ирма говорила, что со временем они собираются завести своего собственного, общего. А там, кто знает, как пойдет.

* * *

А вот история с кризисом среднего возраста получила неожиданное продолжение. Светлана, просветленная, влюбленная в жизнь и в мужа, готовящая себя к скромным радостям второй половины жизни, жила спокойно и счастливо, пока в один прекрасный день не обнаружила, что беременна. Случилось это где-то за месяц до ее сорокалетия, к которому она была уже морально готова. И вот теперь, в тридцать девять лет, одиннадцать месяцев и два дня, сидя на краешке собственной ванной с двумя одинаково положительными тестами в руках, Света совершенно не знала, что ей теперь делать. И новый кризис грозил накрыть их с Костей огромной волной.

– Третий ребенок! Это же просто нам не по карману! – в ужасе схватился за голову Константин. – И где мы его разместим? С бабулей?

– Кто, скажи, рожает в сорок лет? Это же просто неприлично! – полностью соглашалась с мужем Светлана.

– И потом, как мы это объясним Кирюшке и Олесе? Про капусту расскажем? – чуть диковато рассмеялся Константин.

Светлана посмотрела на него и тоже расхохоталась. Они смеялись и смеялись, как будто к обоим синхронно вдруг в рот смешинка попала. Потом, чуть успокоившись, отдышавшись, Костя пододвинулся чуть ближе к своей жене, обнял ее за плечи и спросил:

– Что, ты мне никогда не дашь скучать?

– Не-а, – согласилась она. – Не дам.

– Ну что, мать? Рожаем? Уж мы-то с тобой в этом деле мастера. Кстати, сколько сейчас государство дает за третьего ребенка, не знаешь? Может, сможем поменять квартиру на дом? Ладно, все -потом.

– А знаешь, где можно его разместить? – спросила Света, улыбаясь.

– Где?

– Можно поставить на кухню диван.

– Ну уж нет, только не это! – помотал головой Константин и притянул к себе жену. Мало ли что! Иногда проще выстроить целый дом, чем избавиться от одного-единственного дивана.

Примечания

1

Организованная преступная группировка.

Content

Татьяна Веденская
Пилюли от бабьей дури

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Примечания