Иосиф Гольман

Любовь заказывали?

Повести

Пассажир сошел

1

Небольшие, желтоватого оттенка глаза с различимыми даже с пяти шагов черными зловещими зрачками спокойно взирали на Глеба.

Собака – если это была собака, уж очень походила на некрупного волка – не рычала, не обнажала явно имевшиеся серьезные зубы. Короче, не делала ничего, что человек обычно со страхом ждет при встрече с этими якобы одомашненными животными.

Она просто стояла на грязноватом снегу и смотрела на опаздывающего Железнова. И было совершенно очевидно, что пропускать его она не собирается.

Глупейшая ситуация!

Глеб взглянул на часы. Регистрация уже идет вовсю: дорогое изделие швейцарских мастеров не давало шанса на неучтенные временные резервы.

– Ну что тебе надо? – со злостью произнес он, впрочем, благоразумно ничего не предпринимая. – Нет у меня с собой колбасы, понял?

Животное преградило ему дорогу на полпути от платной стоянки, где он оставил свой «Спортейдж», к зданию аэропорта. Железнов терпеть не мог опаздывать, особенно – на транспорт, и, как всегда, приехал с запасом. Но – десять минут на трассе, на замену проколотого колеса (работы Глеб не боялся, даже рук не испачкал: специально возил с собой «ремонтные» старые перчатки). Еще минут семь – на стоянке: различать буковки дурная тетка, колдовавшая над квитанцией, видно, научилась совсем недавно. И теперь вот этот пес-волк, небольшой, грязно-серый, однако с крайне неприятными, прямо в душу заглядывающими желтыми очами. Короче, опоздать не опоздает, но вот выбрать место на борту – а некурящий и жадный до зрелищ Глеб любил летать исключительно в носовом салоне и у окна – может оказаться проблематичным.

– Так и будем стоять? – укорил животное Железнов.

Животное разговора не поддержало, лишь задышало часто и неожиданно, несмотря на зимнюю пору, на секунду вывалило язык. Так псы охлаждаются при перегреве, хотя при минус десяти какой может быть у собаки перегрев?

Высунула – и спрятала. Но и этого было достаточно, чтобы Глеб убедился: зубы хоть и с налетом (не то что у него – отбеленные в отличной французской клинике), однако его модное кожаное пальто при желании легко превратят в сито.

Вот же дурацкое положение!

Охоты связываться со странным псом не было никакой. Да и неясное, смутное воспоминание, каким-то образом связанное с происходящим, не расшифровываясь, тревожило Железнова.

Глеб снова посмотрел на хронометр. Так можно и не улететь.

– Уйдешь ты или нет? – разозлился он, ища глазами какую-нибудь подходящую дубину.

Однако решительных действий не понадобилось: на пустынной обычно тропке появились еще четверо – стройные подтянутые мужчины в летной форме гражданских пилотов. Тоже, наверное, оставили свои машины на стоянке.

Пес, не дожидаясь подхода людей, чуть приподнял на прощание губу, вновь обнажив клыки, и сошел с дорожки, освобождая путь.

«Вот же чертовщина какая!» – выругался про себя Железнов, быстрым шагом направляясь к зоне регистрации. Вымогателей он в своей жизни встречал, но даже тогда не чувствовал себя столь беспомощным. Второй причиной для раздражения было то, что он так и не вспомнил, какие обстоятельства его жизни были ассоциативно связаны с этим пригородным четвероногим рэкетиром.

2

Так и есть, место выбирать уже не пришлось. Хорошо, что вообще успел до конца регистрации, а то бы бегал, как заяц, подгоняемый окликами «наземной» стюардессы. Да и в салон заходить под взглядами заждавшихся пассажиров неприятно, если, конечно, совесть не потеряна.

Себя Глеб считал человеком с совестью, хотя и не видел в этом никаких прагматических резонов.

Вложив посадочный талон и билет в паспорт, он аккуратно сунул документ в нагрудный карман – пусть всегда будет под рукой.

Далее следовало расслабиться, чтобы не раздражаться от всех этих бесконечных «пройдите-постойте-подождите».

Расслабиться в полной мере не удалось: сначала двадцать минут продержали в промерзлом накопителе, потом и вовсе вывели на улицу, где еще минут семь ждали аэродромный автобус.

Народу было немного, Глеб даже решил, что автобус уже сделал рейс до этого. Оказалось – нет. Ехали, кстати, минуту – лайнер, посвистывавший двигателями и изрядно подкоптивший зимний воздух продуктами сгорания, стоял совсем рядом. Гораздо дольше ждали стюардессу, запустившую окончательно подмерзший народ на ступеньки трапа. Зато, проникнув внутрь клепаного дюралевого кокона, Железнов сразу увидел, что самолет не заполнен и на треть.

Он не стал проходить на обозначенные в посадочном талоне места, а попросил у «начальницы трапа» – тоже поднявшейся в самолет – переселить его вперед, и если удастся – то к иллюминатору.

– Садитесь на свое место, гражданин, – с плохо скрываемой скукой ответила рыхлолицая «девушка», лучшие годы которой прошли еще во времена, когда под словом «Аэрофлот» подразумевалась вся гражданская авиация страны.

– Но полно же свободных мест! – возмутился Глеб.

– А вот это не ваше дело, – откровенно грубо заявила дама.

Железнов вспыхнул. В конце концов, он столько налетал по этому маршруту, что имеет право постоять за свои попранные интересы.

– Я бы на вашем месте сменил тон, – с угрозой заметил он. – Он у вас устарел минимум лет на пятнадцать.

«Небесная дама» хмыкнула и демонстративно удалилась в крохотное служебное помещение, зато в дело вступила вторая, моложе, симпатичнее и, как выяснилось, вежливее.

– А я вас помню, – улыбнулась темненькая стройная девчонка в ладно сидящей форме.

Глеб тоже вспомнил ее, не раз видел в полетах.

– Не обижайтесь на нее, ладно? – перешла на шепот девчонка. – Муж ушел, ребенок больной. Я вас чуть позже пересажу, а взлетим вместе, хотите?

– Как – вместе? – уточнил Железнов.

– Мое место на взлете по расписанию тоже сзади. А наберем высоту – я вас пересажу.

– Хорошо, – отходя, согласился Железнов. Не так уж и нужен ему иллюминатор. А девчонка, наоборот, вполне симпатична. Не то чтобы Глебу захотелось вдруг пофлиртовать – просто для нормального мужика присутствие такой симпатяги всегда приятно. А Железнов был нормальным мужиком.

Он бросил косой взгляд на обтянутые светлыми колготками девчонкины коленки и остался удовлетворен увиденным.

Очень скоро они сидели, привязанные по всем правилам брезентовыми ремнями. Уже сказал свою скороговорку командир воздушного судна, уже выкатил свой лайнер на главную взлетно-посадочную полосу, уже опробовал разом взвывшие двигатели.

Все. Сейчас – взлет.

Сколько Глеб ни летает, а взлет все равно волнует. Ну не перестает его удивлять, как это все-таки получается, что столько тонн алюминия, керосина и человеческой плоти вдруг опираются на эфемерный закон Бернулли и взмывают-таки в небеса, наперекор гораздо менее виртуальному закону всемирного тяготения.

– А вы в нефтянке работаете? – улыбнулась девушка, честно пытаясь загладить хамство старшей подруги.

– Да, – улыбнулся в ответ Железнов. – А как вы догадались?

– Часто в наши края летаете, – засмеялась стюардесса. – А там, кроме нефти и клюквы, мало что водится. Вы ведь не за клюквой?

– Нет, – согласился Глеб. – Хотя по болотам поползать пришлось.

– Что будет с нашими краями, когда нефть кончится? – неожиданно серьезно спросила девчонка.

Глеб, озадаченный поворотом беседы, не успел ответить, как лайнер, скрипнув какими-то своими железками, в прямом смысле сорвался с тормозов и, непрерывно ускоряясь, помчался по бетонным плитам взлетки.

Глеб инстинктивно ухватился за подлокотники кресел. Девушка понимающе улыбнулась.

– Я сначала считала посадки, – сказала она. – Взлеты-то вообще не в счет. Все проблемы обычно на посадке. А сейчас перестала. Слишком цифры большие получались.

– Да, я тоже налетался изрядно, – превозмогая себя, поддержал беседу Железнов. – Но привыкнуть так и не смог.

– Ничего, – ободрила стюардесса. – Сейчас взлетим, поднимемся, и пойду вас обустраивать в первом салоне.

– Спасибо, – вымолвил Глеб, прижатый к спинке кресла ускорением трех могучих реактивных жерл.

Они сидели на служебных сиденьях в самом хвосте, иллюминаторов здесь не было, но Глеб и так знал, что в какой момент происходит.

Вот сейчас скорость такова, что была бы по краю взлетной полосы трава, уже слилась бы в сплошной зелено-серый фон.

Вот лайнер начал едва заметно подскакивать на неровностях, как разбегающийся аист.

А вот – по траверзу наверняка показалось здание аэропорта – он уже всерьез задрал нос вверх, оторвал от плит сначала пару передних, а потом и многочисленные колеса подкрыльевого шасси.

– Вот и все, – сказала девчонка и поправила свою темно-каштановую челку. – Уже, можно сказать, летим.

Движки выли вовсю, нос круто задрался вверх, лайнер стремительно набирал высоту. По ощущениям Глеба, даже чересчур стремительно.

– Ваш командир, случайно, не бывший истребитель? – спросил он.

– Анатолий Максимыч Зайцев – очень опытный пилот, – обиделась за шефа девочка. – Первого класса, между прочим.

– Может, конечно, и первого, – хмыкнул Железнов, – но уж слишком круто берет. По мне, так лучший пилот в гражданке тот, чью работу пассажир не замечает.

– Да, что-то крутовато, – согласилась девчонка. – Обычно – помягче. Наверное, земля попросила срочно эшелон занять.

Двигатели взвыли еще сильнее и…

Железнов явственно почувствовал хлопки – сидели-то практически на моторах… У него от испуга чуть сердце не остановилось. Человек с его образованием мог представить себе механизм срыва потока на входе реактивного двигателя из-за запредельного, нерасчетного угла натекания.

«Да нет, не может быть!» – успокоил себя Глеб. Пилот не самоубийца, да и положение закрылков, если ему не изменяет память – тоже ведь проходил когда-то, даже зачет по пожарной авиации сдавал, – обязательно контролируется автоматикой.

– Вы тоже слышали? – спросила разом побледневшая стюардесса.

Она сказала это негромко, но Глеб услышал все. Потому что в салоне разом наступила тишина, нарушаемая лишь неким посвистыванием.

– Что же это? – всхлипнула-вскрикнула девчонка.

– Помпаж, – сказал Железнов, чувствуя, как душа уходит куда-то внутрь живота. Если б не испуганная девица рядом, то сам взвыл бы от страха. – Сейчас попытается запустить снова.

– Все будет хорошо, не волнуйтесь, – вдруг, как будто натянув на себя служебную форму, заученно сказала девушка. – Все будет хорошо. – А сама судорожно вцепилась в подлокотники.

Лайнер опустил нос, по-прежнему идя ровно, без крена. Из первого салона донеслись испуганные крики пассажиров. Трудно не испугаться, когда в полете замолкают двигатели.

А вот Железнов внезапно успокоился. Значит, судьба.

К тому же он вспомнил, где раньше видел встреченные меньше часа назад желтые, лесные, опасные глаза. Как же он сразу не догадался? Видно, оттого, что в свое время очень старался забыть…

– Как тебя зовут? – крикнул он стюардессе, теперь впавшей в оцепенение.

– Тоня, – очнувшись, ответила та. По щекам, оставляя грязные серые полоски, потекли слезы пополам с тушью.

– Тонечка, подтяни ремень, подожми колени, пригнись и держись за подлокотники. Высота небольшая. Если он плюхнется на ровный киль, у нас есть шансы.

– Можно я за вас буду держаться? – прошептала она. Ни криков, ни истерик.

– Можно, – потрясенный девчонкиным мужеством, согласился Глеб. Она больно ухватила его выше локтя и закрыла глаза. Железнов – тоже.

Теперь самолет терял высоту стремительно, но на рули, похоже, еще отзывался.

«Запускай же движки!» – мысленно умолял Железнов то ли пилота первого класса Анатолия Максимовича Зайцева, то ли того, к кому в подобные минуты обращаются даже самые убежденные атеисты.

И моторы взвыли.

А следом раздался грохот.

3

Очнулся Глеб в снегу.

Открыл глаза. Вокруг был такой же серый февральский день.

Он лежал среди молоденьких, явно высаженных человеком елочек, одну из них подмяв своим телом.

– Я живой, – вслух сказал Железнов, не ощутив при этом никаких эмоций. Просто отметил факт. Он пошевелил правой рукой, поднял ее.

Рука была цела. Пошевелил ногами. Ощупал тело.

«Я цел, – вновь закрыв глаза, понял Глеб. – Я выжил».

Он бы еще так полежал. Тихо и бездумно. Как вдруг начало подпекать справа.

«Рана?» – подумал он, но, учуяв сильный запах гари, вскочил на ноги. И тут же застонал от боли.

Пару ребер ему снесло точно, боль была знакома по институтским занятиям боксом. А еще много ушибов и царапин.

Однако теперь его больше занимало другое.

Справа, на расстоянии буквально семи-восьми метров, разгоралась какая-то большая самолетная деталь, похоже – искореженный фрагмент салона. Воняло сгоревшим керосином, резиной и почему-то – жареным мясом.

Железнов вдруг с ужасом понял – почему.

Хромая, он отковылял от горящего обломка на некоторое, как ему показалось – безопасное, расстояние. И огляделся.

Он стоял точно на верхушке небольшого холма – скорее даже пригорка, – со всех сторон засаженного елочками меньше человеческого роста.

По одну сторону пологого холма валялся огромный, оторванный с куском фюзеляжа хвост самолета, нелепо смотрящийся среди ельника. Неподалеку лежал сорвавшийся с креплений двигатель. Все это дымилось.

А вот по другую сторону – лучше бы не смотреть. Там разливалось огненное море, и, похоже, с каждой секундой оно становилось ярче и жарче.

«Тоня!» – вдруг сообразил Глеб. Раз из разорванного ударом салона вышвырнуло его, то могло повезти и ей!

Со стороны развалившихся и горевших останков основной части фюзеляжа один за другим прогремели два взрыва. Там точно искать нечего.

Он пошел, продавливая наст и по колено проваливаясь в снег, в обратную сторону, старательно обходя крупные дымящиеся куски самолетной обшивки. Пройдя метров сто и ничего не обнаружив, вернулся к хвосту. Взяв место его падения за реперную точку, вновь пошел расходящейся спиралью, не переходя, впрочем, вершины пригорка. Даже смотреть в ту сторону было страшно.

И он ее нашел!

Тоня лежала в довольно глубоком сугробе, пробив снег почти насквозь. Сугроб спас ей жизнь, снизив силу удара. Но он же и замаскировал ее так, что, если б не Глеб, нашли бы ее обглоданный лисами скелет только весной.

Девушка была без сознания, однако даже поверхностный осмотр показал, что ее повреждения существенно серьезнее, чем у Железнова, хотя и у того сломанные ребра на вдохе болели чертовски.

Ничего, главное – жива. И даже довольно ровно дышит – вместо зеркальца Железнов использовал свои очки-«хамелеоны».

Вспомнив все, что знал, Глеб зашинировал ей сломанную, неестественно вывернутую в локте руку, благо сухих палок валялось достаточно. Вместо бинта сошел его длиннющий шелковый шарф, подарок Тамары по случаю тринадцатилетия их свадьбы.

Тамара привезла его из Парижа, и даже Глеб, обычно равнодушный к тряпкам, восхитился: настолько изящна и элегантна была эта вещица. Впрочем, будь она хоть шедевром от-кутюр, свой звездный час эта бутиковая штучка пережила все-таки здесь, в заснеженном подмосковном лесу, спасая руку девчонке, только что свалившейся с неба.

Лишь после этого он занялся приведением Тони в чувство.

Она застонала, открыла глаза. Долго, не меньше минуты, соображала, что к чему.

– Мы живы, – наконец улыбнулась девчонка.

– Несомненно, – подтвердил стоявший возле нее на коленях Глеб.

– А… – хотела спросить Тоня, но вопроса не задала. Сама разглядела, что это за дым валит из-за вершинки. Даже здесь чувствовалось тепло от разгоравшегося чудовищного костра. – Все… там? – только и спросила она.

– Все, – тихо подтвердил Глеб. И пассажиры, и хамоватая тетка без мужа, но с больным ребенком. И Анатолий Максимович Зайцев тоже. Единственный из всех, кто вряд ли хотел бы выжить после всего случившегося.

А может, он и не виноват вовсе. Найдут «черные ящики», вскроют ленты самописцев. Разберутся.

Но их, Глеба и Тоню, все это уже не касается. Потому что если сейчас войти в положение тех, за вершинкой, то легко можно спятить. А это было бы уже слишком: сначала упасть с километровой высоты и выжить, а потом – спятить.

– Поехали, девочка, – принял решение Железнов.

– Куда? – прошептала Тоня.

– К людям, – объяснил Глеб, стараясь так поднять ее на руки, чтобы не причинить особой боли ни ей, ни себе.

Вроде бы получилось. Слава Богу, руки свободны. Тут пришла дурная мысль, что и его дипломат скорее всего тоже выскочил из фюзеляжа. А там – ноутбук за пару тысяч баксов. И много всяких полезных и нужных бумаг. Но пришла мысль и ушла. Ибо ее дурость была очевидной.

Шли долго. А может, так показалось уставшему и подраненному Глебу. Даже удивление взяло. Ведь это все-таки Подмосковье, а не бескрайние просторы Восточной Сибири!

Но наконец вышли к асфальту. Не трасса, конечно, однако раз асфальт положен, значит, это кому-то нужно.

Первым показался серо-голубой «москвичонок»-пикап. Изнемогая от усталости, Глеб сделал шаг к середине дороги. Пикап старательно объехал странную пару и, обдав недавних авиапассажиров вонючим выхлопом, умчался.

Следующим показался солидный четырехглазый «мерс».

«Не захочет обшивку пачкать», – почему-то пришло в голову Глебу. Тоня действительно получила много поверхностных порезов, из-за чего руки Железнова стали как у серийного убийцы. «Может, это и напугало водителя «Москвича»?» – вдруг дошло до Глеба.

Водитель серебристого «мерса» оказался не из пугливых.

– Что случилось, парень? – спросил он, выходя из машины и действительно глядя на руки Глеба.

– Все равно не поверите, – устало сказал Железнов. – Ее зовут Тоня. Ей надо в больницу. Перелом руки. И могут быть внутренние повреждения, я же не врач.

– Давай в салон, – скомандовал тот.

Глеб как мог осторожно занес девушку в салон и, подогнув ей колени, положил на широкое заднее сиденье.

Сам сел с водителем.

Хозяин поставил ручку трансмиссии в положение «драйв», «Мерседес» сорвался с места. Не прошло и трех минут, как они оказались… у места падения лайнера!

– О господи! – прошептал водитель, узрев следы апокалипсиса. – Вы отсюда?

Глеб молча кивнул. Картина бедствия, на фоне которой уже суетились несколько человек, то ли спасателей, то ли мародеров, теперь не волновала его. Или, точнее, волновала меньше, чем мысль о том, что если б он пошел в противоположную сторону, то вышел бы к асфальту втрое быстрее.

Остановились у небольшой, видимо, поселковой больницы. Хозяина машины здесь хорошо знали, потому что медбратья и медсестры засуетились как муравьи в подожженном муравейнике.

Тоню унесли в помещение, Глеб остался на улице, на крохотной площади со столбом автобусной остановки.

Через пару минут к столбу лихо подкатила «Газель»-маршрутка. Железнов уже успел обтереть об снег руки и лицо и выглядел почти пристойно. Он открыл дверь, чтобы залезть в салон.

– Мне в Москву, – сказал он водителю.

– Всем в Москву, – усмехнулся тот. – Только придется подождать. Не пустому же ехать.

– Заплачу как полному.

– Это меняет дело, – сказал тот, вновь заводя двигатель.

– Постой! Ты куда? – с крыльца закричал вышедший на улицу хозяин «Мерседеса». – Ты же ранен!

– Я цел, – улыбнулся Железнов. – Лечите Тоню.

– А спасателям что сказать? А ментам? – как-то растерянно спросил тот. – Сейчас же столько понаедут! Ты ведь – пассажир?

– Пассажир.

– И что я им скажу?

– Скажите – пассажир сошел, – стирая с лица улыбку, ответил Глеб. И, усевшись на сиденье, велел водителю: – Поехали.

4

А в общем – не так уж он и испугался.

Сидя сейчас в затрепанном салоне «Газели», в котором ушлый водитель явно поставил лишние кресла – Глеб великаном не был, а ноги вытянуть не мог, – он смотрел в грязное окошко, совсем не замечая пробегавших за ним заснеженных подмосковных красот.

…Вот пилот вывел двигатели на стартовый режим. Вот, мгновенно ускоряясь, понеслись под колеса шершавые плиты бетонки. Вот машина, потряхиваясь и покряхтывая, пошла вверх.

Круто. Очень круто пошла.

Он снова и снова проигрывал в мозгу ситуацию, пытаясь вспомнить свои истинные ощущения. Не те, которые он сейчас, сидя в «Газели», себе представляет. А те, которые в тот миг заняли его всего. Ощущения всегда в такие моменты вытесняют мысли.

Да. Ушла душа в пятки, это верно.

Точнее, не в пятки, а куда-то в низ живота. Некстати вспомнилось недавно прочитанное: оказывается, там находится огромное скопище нервных клеток, своего рода примитивный древний мозг. Вот он и реагирует.

Однако затапливающей волны паники не было.

Может, потому, что рядом, вцепившись в его руку, сидела Тоня?

А может, потому, что ему особо нечего терять? Мелькнула вдруг обидная такая мыслишка.

У той хамоватой бортпроводницы остался дома больной сынок. Вот кто наверняка любит эту покойную мымру, упокой, Господи, ее душу. Любит вместе с ее вздорным советско-аэрофлотским характером и рыхлым, рано состарившимся лицом. И она его тоже любит. И, умирая, наверняка думала не о себе, а о нем. А он, когда узнает, годами по ночам будет плакать по ней.

А кто бы поплакал о Глебе, достанься ему место поближе к самолетному носу?

Нет, Тамарка, конечно, поплакала бы, ради справедливости уточнил Железнов. Конечно, она его любит. Как тогда к рукам прибрала, так с тех пор и любит без остановки. Грех обижаться: и красива его жена, и умна. А активности хватит на трех Глебов. По крайней мере, его классная работа – ее заслуга, так же как и их классная квартира, машина, дача и тому подобные материальные свидетельства уровня жизни.

Благодаря Томке он не стал лесником и поменял глушь на благородную Остоженку.

Вспомнил о лесе – и потянуло в тайгу. Весеннюю, просыпающуюся, с запахами и звуками, понятными ему с детства. Он вдруг физически, босыми ступнями, отчетливо ощутил мягкое и упругое сопротивление мха на Малой Болотине. Правда, всплывшая картинка получилась скорее осенней. Сплошной ковер из маленьких зеленых растений, никем не воспринимаемых по отдельности, из которого, возвышаясь, торчат большие – сантиметров по десять в диаметре, – правильно-круглые шляпки черноголовиков. Абсолютно, как следует из названия, черные. На абсолютно белой крепкой-крепкой ноге.

За ними и ходили на Малую Болотину. Брали несколько мешков, лошадь и затаривались на зиму. Сушить.

Лошадь Машка, кстати, тоже не прочь была пожевать чистейшего белка. Раз – и схавала, аккуратно выцепив из зеленой подложки огромными мягкими губищами. Ну, может, еще жевнет пару раз – не смог точно припомнить Глеб.

На Большой Болотине грибов было еще больше. Но туда не ходили. Если только Глебов отец покойный. Остальные – боялись.

Не то чтобы Большая Болотина была сильно больше Малой. Однако столько в ней сгинуло людей – и ведь неплохо знавших лесную жизнь! – что стала эта полужидкая недотвердь тем, чем по деревням пугали озорных ребятишек.

А вот Глеб и там не боялся. Дважды пересек Большую Болотину по обманной, вконец сгнившей гати. Шел – не боялся. Больше тревожило, чтобы друзья не догадались, как это он, выйдя позже их, незамеченный всех обогнал. Как только не выкручивался тогда Глеб! Потому что если бы не выкручивался и про его походы узнал бы отец…

Даже сейчас Железнову, мужчине тридцати шести лет, только что пережившему авиакатастрофу, стало страшновато.

Узнай отец, был бы ужас. Огромный, молчаливый, абсолютно седой, батя до сих пор внушал изрядно повзрослевшему сыну сильные чувства.

И именно там, около Большой Болотины, он увидел эти острые желтые глаза.

А вот об этом лучше сейчас не думать. Оставим это на потом. На когда-нибудь. На длинные зимние вечера, когда, подражая любимым литературным героям, можно будет сесть перед камином – имеется и это в его неплохой квартирке, – закурив хорошую пенковую трубку, набитую хорошим, опять же английским, табаком.

А сейчас – лучше не надо.

Микроавтобус уже мчался по трассе, приближаясь к повороту на аэропорт, откуда полтора часа назад столь неудачно стартовал Глеб.

«Может, заехать, тачку забрать?» – подумал он. Но тут же отказался от этой мысли. После всего происшедшего сидеть за рулем быстродвижущегося предмета не хотелось.

«Потом заберу. Или Томку пошлю», – решил он.

Хорошая у него все-таки жена, подумал Железнов. На нее действительно можно положиться. Он вспомнил, как три года назад Томка лечила его погано сломанную – с поворотом кости – ногу. Затащила на горный курорт, поставила на лыжи – сама, кстати, каталась как ветер, – вот он и съехал, по пути сбив тренера их группы, плакат «Осторожно, крутой спуск!» и – уже в конце этого крутого спуска – деревянный столбик временного освещения.

На обратном рейсе он занимал три сиденья сразу, столько на нем было гипса.

Лечился долго, больше трех месяцев. И все это время Томка была рядом, организовывая полностью его жизнь – от визита каких-то особо умных эскулапов до операций с гигиеническим судном, поскольку Глеб долго был неходячим. Глеба, кстати, возня с судном напрягала. Томку – нет. Даже странно, как это в ней уживалось: в Греции закатила скандал из-за неприятного запаха в туалете. Что жена там унюхала, он так и не понял, но так орала на трех языках сразу, что хозяин их отеля счел за лучшее выделить даме люкс – вместо просто очень хорошего номера, – лишь бы заткнулась.

А тут таскала судно, делала все, что положено, чтоб пролежней не нажить, и еще посмеивалась при этом.

Да, Томка – человек неоднозначный. Не уверен Глеб, что без ума влюблен в свою жену – он вообще слабо представляет себе это чувство, – но то, что она вызывает у него теплые чувства, уважение, ну и, может быть, самую чуточку страх, – это точно.

Водитель «Газели» оказался покладистым малым и за довольно небольшие деньги довез свежеспасенного Глеба прямо до дома. Въезжать в ворота не стали: дольше объясняться с привратником, чем пройти.

Открыв ключом калитку, он зашел в не слишком просторный внутренний двор. Машин, как всегда, было мало: у большинства – места в подземном паркинге, стоимостью с хорошую квартиру в новостройке. Глеб не хотел тратить такие деньжищи, но Томка настояла. В принципе имеет право. Она и сама со своей посреднической фирмешкой зарабатывает долларов поболе высокооплачиваемого муженька.

Глеб скользнул взглядом по автомобилям и… замер! Вот это да!

Ситуация становилась острой.

Похоже, его начальник, Николай Иванович, которому Глеб был многим обязан, лично прибыл к Тамаре сообщить о гибели мужа. И ведь наверняка уже сообщил! Железнов встретился глазами с протиравшим заднее стекло «Лексуса» водителем Петрухой. Тот смотрел на подходившего Железнова именно тем взглядом, которым смотрят на ожившего покойника! Кивнул, что-то беззвучно произнеся, и кинулся в машину.

Уже входя в подъезд, Глеб обернулся и увидел, как Петруха тычет большим пальцем в клавиатуру мобильника.

«Не дай Бог, Томка померла!» – вдруг всерьез испугался Железнов. У нее же порок сердца, обычно жить не мешает, но он помнит пару приступов, когда буквально прощался с женой.

Поэтому и ребятишек не нажили. Она отказывалась, а он боялся настаивать, не желая стать нечаянной причиной ее гибели.

Но как они быстро узнали! Впрочем, удивляться здесь нечему: связь в их конторе всегда была на высшем уровне. Спутниковых телефонов побольше, чем во всей Российской армии.

Надо скорее ее успокоить. И не напугать при этом – вот ведь задачка!

Глеб прошел перед окошком консьержа и, не дождавшись шикарного лифта, рванул по лестницам вверх.

Семь этажей для лесного человека, хоть и бывшего, – тьфу. Даже не запыхавшись, вбежал на маленькую лестничную площадку, на которую выходило всего две двери. Зато за каждой было по пять комнат, не считая холлов и зимнего сада!

Дверь в его квартиру была не закрыта.

На Глеба во второй раз за день пахнуло смертельным холодом.

Замирая от страха, он осторожно зашел в родной дом и, отчего-то стараясь не шуметь, пошел по ковровой дорожке вдоль длинного коридора.

Никто не кричал, не причитал, не плакал. Ну и – слава Богу.

Может, еще не сказал? Тогда Глеб успел вовремя.

Он хотел свернуть на кухню – именно там по старой привычке Томка любила принимать гостей, – как вдруг остановился.

Удивленный? Пораженный? Потрясенный?

…Пожалуй, скорее усталый и обессиленный.

Он стоял в темном коридорчике и судорожно соображал, что делать.

Двустворчатая дверь в большую комнату была открыта, и Глеб отчетливо видел на белом пушистом ковре – сам тащил выбранную Томкой экзотику – две пары неподвижных ног. Одна из них – внешняя, раскинутая, – несомненно, принадлежала Томке. Вторая, несложно догадаться, Николаю Ивановичу, его доброму гению.

Вот почему так напрягся Петруха.

Глеб стоял, не в силах ни сказать что-нибудь, ни даже шевельнуться. И смотрел, смотрел…

Никакой порнографии, кстати, не наблюдалось: взору Железнова были доступны конечности от колен и ниже. Причем у Томки лишь одна нога была голой, на второй гармошкой болтались наполовину скинутые джинсы и колготки. Ноги его начальника и вовсе были приличным образом прикрыты.

Неприличные образы, если не входить в комнату – а Глеб не хотел входить (он и сейчас боялся до смерти напугать жену), – можно было только додумывать. Зато додумывались они легко.

– Не надо было тебе приезжать, – тихо сказала Томка. Глеб вздрогнул, не сразу сообразив, что это сказано не ему.

– Не переживай. Он уже на подлете, – хохотнул Николай Иванович, что-то невидимо, но старательно делая.

– Не надо было, – повторила она. – Я боюсь, когда так…

– Со мной ничего не бойся, – жестко сказал Николай Иванович, и две пары ног ритмично задвигались.

Еще с минуту Глеб как зачарованный смотрел на это чудовищное движение. Потом медленно, по-таежному неслышно развернулся и ушел тем же путем. На выходе все-таки не удержался, хлопнул дверью сильнее, чем хотел.

Бегом спустился по лестнице.

Снова кивнул консьержу – отставному полковнику.

Снова прошел мимо совсем слившегося с рулем Петрухи.

Перейдя улицу, машинально посмотрел на свои окна. Увидел бледное пятно лица за тонированным трехслойным стеклопакетом. Жива, значит, дай Бог ей здоровья.

И даже машинально – как каждое утро – помахал ей рукой. Правда, не дождался ответного жеста.

Уже подходя к метро, вытер глаза. Две катастрофы в день – это много.

Перед глазами плавали раскинутые ноги с наспех стянутыми джинсами. Что ж они так торопились?

Жгла обида. Злость. Ощущение предательства.

Но повеситься не хотелось.

Может, он просто недостаточно сильно любил свою жену?

5

В метро Железнов не зашел. А куда ехать?

Вместо этого бесцельно побрел по улице.

На улице же было скверно. Погодка точно соответствовала всему происходящему. И без того серый февральский денек получил холодный прибавок в виде колючей снежной крупы, разбрасываемой невесть откуда взявшимся ветром.

Время от времени Глеб рукой вытирал лицо, но через пару минут оно все равно становилось мокрым.

Мысли были спутаны и крутились вокруг двух визуальных центров – огненного озера на месте падения основной части фюзеляжа и двух пар ног на длинном белом ворсе ковра.

Получив очередную порцию шока в первой теме, мозг механически переключался на вторую, как будто его зациклило в мазохистском стремлении саморазрушения. Глеб, конечно, не знал, что именно так действует механизм синтеза – как говорят врачи соответствующей специальности, – «депрессивного эпизода». Но точно знал, что чем дальше бежали по навязчивому кругу его мысли, тем более невыносимым становилось его состояние.

Однако не все ужасное – фатально.

Дело в том, что молодой и здоровый организм Глеба внезапно захотел пищи. Внезапно – потому что пару минут назад, всецело поглощенный очередным расковыриванием своей боли, он и думать не думал о еде.

А тут вдруг отвлекся по случайной причине – гуднул какой-то парень на «Жигулях», возмущенный тем, как он, полузомбированный, переходил дорогу, – и Глеб явственно осознал, что его организм хочет есть.

Он даже улыбнулся в первый раз после катастрофы. Вот уж точно: любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда.

С внезапно проснувшимся интересом покрутил головой. В Москве поесть не проблема: в пределах видимости были аж два пристойных ресторана и одна мутная забегаловка. Выбрав между ресторанами, Глеб уже шагнул к одному, как вдруг остановился, пораженный очень простой мыслью.

Он залез в карман пиджака. Пересчитал бумажки, оставшиеся после расплаты с водителем «Газели». Усмехнулся и решительно направил стопы к забегаловке.

Не такая уж она была и скверная, эта забегаловка. Не сравнить с теми, в которых приходилось питаться в студенчестве.

Во-первых, чисто.

Во-вторых, отсутствует специфический запах – а говоря проще, вонь, характерная для мест, где пища была только пищей, а вовсе не усладой желудка и тем более – души.

Короче, Глеб попал туда, куда и стремился: в общепит капиталистического периода отечественного развития.

Редкие в это время посетители проходили вдоль никелированного прилавка с блюдами, клали приглянувшееся на старенькие, но свежепротертые пластиковые подносы и на выходе расплачивались с кассиром. Дальше – выбирай столик и набивай живот.

Кроме оголодавшего Железнова тут находился лишь один посетитель.

Общения Глеб точно не желал, а потому ушел в самый угол, подальше от бомжеватого гражданина, поглощавшего свою котлету на ближнем к кассиру столике.

Не успел он приступить к винегрету, как почувствовал за спиной чье-то присутствие. Обернулся – сзади стоял первый едок, смущенно держа в одной руке сильно помятую шляпу, в другой – тарелку с недоеденными припасами.

– У вас не занято? – деликатно поинтересовался он.

Глеб хотел ответить, что занято, но почему-то промолчал. Незваный гость, расценив это как приглашение, мгновенно уселся рядом.

– Паскудная погода, – заговорщицки сообщил он. Кустами побритое, с мелкими красными прожилками, лицо растянулось в улыбке. Лет ему было от пятидесяти до восьмидесяти – он еще не обомжился полностью, но явно шел по дорожке, к тому ведущей.

– Да уж, – односложно ответил Железнов, еще надеясь, что общение не состоится. Ан не тут-то было.

– Хорошо, что мы пересеклись, – серьезно сказал подсевший мужик и представился: – Меня Антоном зовут.

«Антонина утром уже была», – мрачно подумал Глеб, постепенно приходя к выводу, что, не угостив выпивкой, от этого товарища не отвяжешься.

– А вас, извините, как? – не давал ему хода к отступлению поднаторевший в быстрых алкогольных коммуникациях собеседник.

– Меня – Глеб, – нехотя ответил Железнов.

– Наконец-то русское имя, – заметил гость, внимательно поглядывая на него хитрыми глазками. Не отметив реакции на пиар-заход, выкрутил с противоположной стороны: – Хотя по мне, русский – нерусский, один хрен. Был бы человек хороший.

– Ладно тебе, – усмехнулся Глеб. – Ты ж не про национальную политику подошел поговорить. Хочешь выпить?

– Кто ж не хочет? – У гостя, похоже, камень с плеч упал, он сразу расслабился. – Только я на мели.

– Считай, что у тебя есть полсотни.

– Отлично! – просиял новый друг. – Только не здесь. Бутылку купим в продмаге…

– А разопьем в подворотне?

– Зачем – в подворотне? У меня в комнате.

– У тебя есть комната? – с просыпающимся интересом спросил Глеб. До него вдруг дошло, что не только деньги кончаются, но и перспективы с ночевкой пока не вполне ясны – в одной комнате с Томкой он спать не будет! Пусть теперь с ней Николай Иванович спит!

Ему опять стало чудовищно горько. Но уже не так, как раньше. Возникшие бытовые проблемы отвлекали похлеще новомодных антидепрессантов.

«Кстати, – про себя отметил он, – у меня и работы нет».

А это было уже гораздо серьезнее. Он отдавал себе отчет, что, если бы не хорошее отношение начальника – теперь понятно, чем оно объяснялось, – вряд ли ему где-нибудь платили столько же.

Да, дела…

– Конечно, у меня есть комната, – прожевав, наконец ответил Антон. – Раньше и квартира была.

– Пропил?

– Сменял, – обиделся Антон. – Три комнаты на две.

– Потом две на одну? – предположил Глеб.

– А зачем мне лишняя жилплощадь? – не стал обижаться Антон. – Одна морока. Комната – в самый раз. Не побрезгуешь – пойдем.

– Может, и пойдем, – тяжело задумался Глеб. Ночевка в «Балчуг-Кемпински» ему сегодня явно не светила.

– А ты чего такой… – не договорил фразы Антон.

– Какой? – улыбнулся Глеб.

– Как с луны свалился, – подобрал-таки сравнение собеседник.

– Не с луны, конечно, но с километр пролетел, – неизвестно почему честно объяснил Глеб. – Авиакатастрофа. Выжили двое. Приехал домой отлежаться, а жена – с моим начальником. Ничего ситуация?

– Да ты везунчик! – с нескрываемым восхищением и даже завистью произнес Антон. – Настоящий везунчик! – У него аж глаза заблестели. – Действительно самолет упал? Это про который в «Новостях» было? Рядом с аэропортом? – В забегаловке громко работало радио, и бомж был в курсе.

Глеб промолчал, но Антон уже уверился, что все сказанное – правда, и убежденно повторил:

– Какой же ты везунчик!

– Да что ты все – везунчик, везунчик! – взорвало Железнова. – Ты что, не понял? Самолет упал. Жена – шлюха. Денег нет, работы – нет. В чем везение?

На шум подозрительно обернулась кассирша, но, убедившись, что все в порядке, снова занялась своими делами.

– А я тебе объясню, парень, в чем везение, – спокойно ответил полубомж. – Нас всех один раз рожают и один раз хоронят.

– Кто бы мог подумать, – буркнул Глеб.

– Вот ты как раз и не думаешь, – укорил Антон и продолжил: – Работу меняют – кто пять раз, кто пятьдесят. Аналогично, – неожиданно легко произнес он не бродяжье слово, – с бабами, друзьями, квартирами. А вот кто грохнулся – он применил другой, более адекватный русский глагол, – с аэроплана, это уже навсегда. А ты вон сидишь, винегрет кушаешь. Конечно, везунчик!

Сказано это было с таким выражением, настолько убежденно, что Глеб и впрямь задумался. Может, действительно все не так просто? Теперь он уже почти не сомневался в том, что ему дан какой-то знак. Только надо понять какой.

Засыпал Железнов почти в хорошем настроении. Наверное, подействовало спиртное. Так бы и заснул сладко, не вспомни – чувственно, физически – страшный запах горелого мяса там, на поляне. И – следом – перед глазами снова задвигались эти чертовы ноги…

Слезы выступили сами собой, и Глеб подумал, что везунчиком он себя сочтет еще не скоро.

6

Поскольку «Балчуг-Кемпински» в его нынешнее финансовое положение и в самом деле не вписывался, первые сутки он безвылазно провел в комнатушке у Антона Безрукова, бывшего главного инженера крупного московского завода, в свое время не сумевшего органично влиться ни в новую экономику, ни в рамки бытовых отношений с супругой и дочерью.

Вечером много пили – денег ушло гораздо больше, чем предполагаемая ранее полусотенная. Наутро, кстати, тоже пили. И на следующий вечер…

В общей сложности он прожил у Безрукова три дня, причем на третий день экономика их совместного быта переменилась зеркально: у Глеба окончательно иссякли деньги, Антону же, наоборот, добрая почтальонша принесла пенсию. Не настоящую, не по возрасту – ему оказалось только пятьдесят два, – а от какого-то ветеранского фонда. Выяснилось, что Безруков был в прошлом герой производства, поднимал отечественное ракетостроение.

Так что на третий день в забегаловке платил он.

Глеб понимал, что надо что-то срочно предпринимать, но не чувствовал себя готовым к активным действиям.

Правда, будучи человеком ответственным, он уже позвонил на службу и сообщил о самом неотложном – работа не должна страдать.

Сослуживец, впрочем, слушал плохо, все ахал и охал, вспоминая историю с катастрофой. Хорошо хоть не знал ее домашнего продолжения, а то запаса ахов могло не хватить.

Потом трубку взял Николай Иванович, пару секунд помолчал, видимо поджидая, пока сослуживец отойдет подальше, после чего предложил Глебу выбросить все из головы, потому что чего только между мужиками не бывает, к тому же такой полет, который Глеб совершил, затмевает все прочие неприятности. Здесь Николай Иванович, большой начальник и акционер нефтегазового концерна, определенно сходился во взглядах с полубомжом-недопенсионером Безруковым.

Наверное, они оба были правы. Это не помешало Глебу, не отвечая, аккуратно положить трубку на рычаги.

Тамаре он не звонил. Да и зачем? Что он жив, она знает, волноваться не будет. А что он не приходит – так это ее выбор.

И не придет.

Вернулись, пообедав, прилегли отдохнуть. Деликатный Антон ни на что не намекал, но Глеб и сам понимал, что так долго продолжаться не может.

– А ты как зарабатываешь? – спросил он у Безрукова.

– Тебе не понравится, – просто ответил тот.

Мог бы и не спрашивать. Ни сбор бутылок, ни поиск спонсоров у забегаловки Железнова не привлекали.

Пролезла на секунду мысль о квартире на Остоженке. Процентов за десять ее стоимости можно было бы прикупить себе однушку в каком-нибудь Марьине или Ново-Косине. Но этот путь был неприемлем. Абсолютно неприемлем.

Несмотря на все Томкины заслуги, Глеб был реальным мужиком. За что, собственно, и был в свое время Томкой избран.

Да и не стала бы она жить с подкаблучником, несмотря на любовь во всем брать верх. Именно его настоящее мужицкое нутро позволило сделать этот брак столь, по сегодняшним временам, длительным.

«Но все же помощничка нашла», – ввернул-таки ядовитую мыслишку Железнов, снова испытав чувствительный укол ревности и обиды.

Нет, к Тамаре по поводу решения своих материальных проблем он точно не обратится. Хотя бы потому, что если он это сделает, то немедленно получит помощь. Скорее всего, Томка просто поделит все пополам. В этом случае Глеб снова будет в шоколаде, но потеряет столь драгоценную возможность считать ее дрянью, а себя – белым и пушистым.

А такая самооценка для настоящего мужика дорогого стоит…

И вдруг Глеба осенило: машина-то на аэропортовской стоянке – его! Во всех смыслах его! Лично скопил из многочисленных и весьма серьезных командировочных – зарплату, за исключением карманных, отдавал в дом. А командировочные – святое. Ведь можно тратить в день все полсотни баксов, а можно десять или даже пять. Не так уж это и трудно: чем дальше от Москвы, тем еда дешевле. Проститутки же валютные его никогда не интересовали. Не то чтобы его супружеская репутация была без пятнышка, но прямые инвестиции в любовь лишали его мотивации. Как представит себе девушку, пересчитывающую – перед актом любви и полного взаимопроникновения – денежные купюры, так уже и акта не надо.

Понятно, что на самом деле деньги и секс нерасторжимы: отдает же он свою зарплату жене. («Отдавал», – поправил себя Железнов.) Но – «тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман». Слишком прямая связь между интимом и экономикой выхолащивала желания.

А если не на еду и не на теток, то на что тратить большие деньги в крошечных городах и поселках, затерянных среди бескрайних болот Западной Сибири? Да и времени не было на транжирство: подъем в семь, возвращение в десять, но уже – вечера.

Вот так и образовалось энное количество тысяч, обмененное впоследствии на новенький «Киа Спортейдж», законнорожденное дитя мощного корейского концерна и скромного российского сборочного предприятия.

Дитя получилось вполне пристойным. Маленький, проходимистый и в два раза дешевле иных простых джипов. Что же касается престижа, то Глеб всегда был к этому параметру равнодушен. Родившийся практически в лесу и видевший жизнь во всей ее простоте, он сумел сохранить собственные соображения о престиже, нередко коренным образом расходящиеся со столичными.

– Пойду попробую заработать, – сказал он Безрукову.

– Только в дурь не при, – обеспокоенно посоветовал тот, не вполне уверенный в душевном равновесии нового друга.

– Я похож на грабителя обменника? – впервые за последние дни улыбнулся Железнов.

– В том-то и дело, что не очень, – поддержал шутку Безруков. – А за чужое дело лучше не браться.

Денег у Антона Глеб просить постеснялся, поэтому в аэропорт поехал на электричке, «зайцем». Всю дорогу продрожал, ожидая контролеров. В принципе ничего не сделают, максимум – ссадят. Но пятнадцать лет комфорта отпускали медленно.

На стоянке проблем не было: он заплатил за пять суток, так что еще и на сдачу смог бы рассчитывать, если бы ему ее отдали.

Выехав на трассу, взглянул на стрелку топливомера. Бензина было на донышке. Значит, зарабатывать надо начинать немедленно.

А вот и граждане среднеазиатской национальности с двумя огромными клетчатыми баулами. Стоят на обочине, смотрят раскосыми очами на приближающийся «Спортейдж», но даже не голосуют: хоть и беспородный, а джип.

Железнов остановился сам:

– Куда едем, мужики?

– В Одинцово, – недоверчиво поглядывая на водителя, ответил один.

«Сколько это стоит?» – задумался Глеб. Так и не сумев оценить поездку, положился на авось.

– Садитесь. – Он вылез из машины и открыл заднюю дверь.

Азиаты с места не трогались.

– А сколько будет стоить? – спросил тот, что пошустрее.

– Не знаю, – честно ответил, улыбнувшись, Глеб. – В первый раз «бомблю». А то встану без бензина.

– Больше пятисот не дадим.

– Ладно, – согласился Глеб. Лиха беда начало.

Ехали молча. Азиаты откровенно побаивались странного, модно одетого «извозчика», а Железнов вдруг задумался над тем, что у них в баулах. Если, скажем, конопля, то это окажется не лучшая его сделка. Постов-то до Кольцевой будет море, да и на Кольце тоже стоят.

– А в баулах не героин часом? – поинтересовался он.

Парни мгновенно напряглись.

– Нет-нет, – быстро ответил шустрый. И полез в карман.

– Только без глупостей, – сказал Глеб. Он не ожидал нападения, так обычно не делается, просто на всякий случай предупредил, что наготове.

– Почему как таджик, так сразу героин? – обиженно ответил тот, доставая из кармана платок и вытирая вспотевший лоб. – Зелень у нас, можем показать.

– Да ладно, верю, – действительно поверил Железнов. Было в парнях что-то, не соответствующее представлениям Глеба о наркодилерах.

А через двадцать минут и вовсе сдружились, с полкилометра протолкав полуторатонный автомобиль к видневшейся впереди заправке. Как выяснилось, датчик привирал в сторону преувеличения.

Все пятьсот обещанных рублей в виде бензина протекли в бездонный бак «Спортейджа», но и Глеб свое обещание выполнил. Расставались друзьями, таджики даже открыли молнии на баулах и снабдили его свежей столовой зеленью.

– Конопля бы тоже не помешала, – задумчиво проговорил Железнов.

Таджики переглянулись, и один из них быстро черканул на обрывке бумаги телефон.

– Позвони через пару дней, ладно? Мы не торгуем, так, для себя. Ну и для друзей, – на прощание улыбнулся азиат.

Так и не понял озадаченный Глеб, кого же он вез. В итоге решил, что честных людей: ему неприятно было бы думать о себе как об участнике наркотрафика – пусть даже невольном.

Весь день Глеб зарабатывал деньги. Когда-то он уже этим занимался, но на «жигуле» было сподручнее, по крайней мере, не приходилось объяснять, что это не шутка и не попытка изнасилования. Последнее очень волновало матрону постбальзаковского возраста в норковой шубе, которая сначала активно ловила тачку, а потом боялась в нее садиться.

В итоге села, конечно. И даже щедро заплатила. То ли за то, что аккуратно довез, то ли за то, что не изнасиловал. Но вылезала с обиженным лицом, заронив у Глеба подозрения, что, будь он поманьячнее, плата могла бы сильно возрасти.

Вечером он повел Безрукова в ресторан – не в один из тех, куда он ходил обычно, в гораздо более скромный. Но все равно бывший директор словил полный кайф: от вкусной еды, от чистой скатерти, от отчаянно фальшивившего певца.

Глеб почувствовал удовлетворение. Все же ощущение, что он кому-то нужен, было для него базовым.

А Томке он был нужен, это точно. Когда очередная командировка затягивалась, она буквально обрывала ему телефон. И даже однажды примчалась в Нерюнгри сама.

Не надо было о ней думать. Потому что вспомнилась не горячая ночь в Нерюнгри, а все те же ноги на длинном белом ворсе…

Однако в этот вечер о жене пришлось вспомнить еще раз. Когда вставлял штырь противоугонного устройства, натолкнулся на проблему. Обычно «Дракон» – так оно именовалось – вставлялся легко. А здесь ему явно что-то мешало.

Глеб достал из бардачка маленький фонарик, нагнулся и сразу увидел в «норке» помеху. Без особых усилий ее извлек. Оказалось – свернутая в трубку бумажка.

Разворачивая, уже знал, что внутри:

«Милый, прости меня. Возвращайся, я без тебя не могу. Я люблю только тебя. Прости меня, пожалуйста.

Твоя Томка».

Это могла придумать только жена. Потому что только она так знала Глеба. Знала, что не придет за деньгами. Что не станет делить квартиру. И что, когда отойдет от первого шока, поедет за своим «Спортейджем».

На охраняемой стоянке он защитный штырь не вогнал. Вот и место определила, которое в итоге не обойти.

Он тщательно порвал бумажку, бросил кусочки в снег и снова сунул штырь в отверстие. Железяка вошла глубже, чем в первый раз, но опять не до конца.

Выматерившись, Глеб достал последнюю помеху. Опять свернутую в трубку бумажку. Развернул – доллары США.

Заперев наконец машину, тяжело вылез из салона, аккуратно закрыл за собой дверь и направил стопы к безруковскому жилью.

А в снегу у нарядного «Спортейджа» к белым клочкам добавились зеленые.

7

…В школу Глебка явно опаздывал. Как это получилось – понять не мог. Мать разбудила – еще не рассвело, он отчетливо помнил ее ласковое: «Вставай, сыночка!»

А потом – как провалился.

И это уже серьезно.

Если батя, угрюмый здоровенный лесник, которого все окрестные пацаны с уважением и некоторой опаской кличут «дядя Паша», узнает о его даже не прогуле, а опоздании, быть беде.

Глеб очень любит своего батю, вовсе он не злой. И за «Бешеного Лешего», как его назвал Вовка Бондарев, Глебка вступился яростно, хоть и был на полголовы ниже Вовки.

Никакой батя не бешеный. Просто он относится к лесу и его обитателям, как к людям. А иногда, честно говоря, и лучше, чем к людям.

Да и не надо было Вовкиному отцу стрелять в олениху-важенку. Одним выстрелом убил двоих. Зачем? Дал бы ей родить – было бы в лесу два оленя.

Вот батя и рассердился. Так отмолотил дядю Андрея, что тот потом без малого месяц отлеживался: кулачищи-то у бати пудовые.

Глебка посмотрел на свои руки. Наверняка, когда он вырастет, у него будут такие же.

С Вовкой на следующий день помирились. Он в отличие от Глебки своего батю уважал не слишком: не мог простить мамкиных страшных синяков. Шепотом Вовка сказал, что его отец не только в важенку стрелял. Но и в дядю Пашу, когда понял, что попался. Поэтому и в милицию не пожаловался. Ни за чудовищные побои, ни за разбитый об кедр и выброшенный в таежную речку нарезной карабин, который и стоит немало, и купить его непросто: замучаешься со справками.

В общем, побаивались батю. Не только пацаны и не только в их деревеньке. Может, лишь мама его и не боится. Скорей наоборот: если батя сотворит что-нибудь предосудительное, то старается маме на глаза не показываться.

Мама говорит, раньше он был другим. Совсем другим. Мягким и добрым, несмотря на свою не человеческую, а какую-то звериную мощь.

Они дружили со школы. Жили в разных деревеньках – их тут по лесу достаточно понатыкано, – а учились вместе. Так, она говорит, он уже в школе с разным зверьем сдружился: то приволок попавшего в силки зайца (сам же их и ставил) – не смог добить обезноженного, с печальными глазами зверька, – то барсука какого-то больного притащил. Даже с волчонком общался: раза три видели, как он с ним играл. И ведь наверняка волчица была где-то неподалеку! Позже злые языки ему эту странную дружбу припоминали.

А из-за барсука, кстати, даже школу на карантин закрывали – заподозрили у животного (барсук все же подох, несмотря на все заботы) какую-то неприятную болезнь. Будущему же леснику – все нипочем.

Кстати, никаким доморощенным гринписовцем он никогда не являлся, ту же зайчатину с жареной картошечкой уплетал за обе немалые щеки: когда из ружья палишь, печальных глаз не видно. Он совершенно справедливо считал, что глупо не кормиться со своей собственной земли. И так же глупо свою собственную землю гадить. Вот такая несложная философия.

Что еще увлекало молодого Павла Петровича? Да, пожалуй, более ничего.

Только две страсти у него и было: лес да Глебкина мама.

Когда его взяли егерем в охотхозяйство, мама была счастлива. Хоть и говорят, что у лесника на каждом сучке висит или рубль, или бутылка, у Павла Петровича такого не наблюдалось. А здесь и зарплата побольше, и, главное, когда приезжают пострелять важные гости, подарки могут быть в разы больше зарплаты.

Так оно поначалу и выходило.

Павлом Петровичем гости были всегда довольны. Хоть он и редко улыбался, а водку после стрельбы вовсе не пил, с ним никто не мог сравниться в его охотничьем умении. А это у мужиков всегда в почете, какого бы уровня мужик ни достиг.

В доме появились стиральная машина и дорогой холодильник. А под выстроенным своими руками навесом замер всегда готовый к езде тяжелый трехколесный «ижак». Телевизор тоже вполне могли бы купить. Да только в их краях ящик в то время был бесполезен: радиоволны в такую глушь не долетали.

Жизнь шла красиво до того дня – Глебка тогда впервые в школу пошел, – когда Павла Петровича срочно увез с собой начальник охотхозяйства. Лично приехал, телефонов в деревне не было.

Значит, важные гости – решила Глебкина мама. И очень даже обрадовалась: были у нее планы по дальнейшему росту благосостояния, как тогда любили витиевато выражаться.

Оказалось – радовалась зря. В следующий раз увидела мужа только через четыре года. А могла бы и вообще не увидеть, если б не ловкий столичный защитник и добрый, опять же московский, журналист. Энергия, с которой не слишком грамотная таежная женщина вызволяла из тюрьмы мужа, поражала всех причастных. Но и она бы не помогла, не подоспей вовремя очередная кампания по устранению очередных недостатков.

Так все удачно совпало, что Павел Петрович вернулся. Точнее, вернулась его тень, которая с трудом могла ходить, а более не могла ничего. Все это называлось – туберкулез, фирменный знак российских тюрем всех исторических периодов.

Глебкина мама и здесь не сдалась. Она никого не обходила вниманием, если это касалось главной темы – будь то консультация врача из соседнего городка – сам приехал, зато его на год обеспечили медом и лесными дарами, – или оккультные методы бабки Стеши, последние годы вообще не вылезавшей из тайги, но здесь приковылявшей. Чем ублажила мама бабку Стешу – не знает никто. Злые языки говорили, что ничем и не ублажала, просто обе происходили из одного и того же ведьминого корня.

Да и сама Глебкина мамка в лесу многое понимала. Глебка с отвращением пил ее зимние хвойные настои – до взрослого возраста кривился, вспоминая, – но ведь и не болел ни разу! Ни разу – это ли не показатель?

Короче – поднялся батя, не сгинул. Поправился. Если не считать редких, но страшных приступов бешенства, усмирять которые умела только мама. Отец взрывался из-за подлости и несправедливости. Мелкий обман мог привести его в ярость.

Даже продавщица сельпо, прожженная бабенка, и та не рисковала его обсчитать даже на копейку.

В егеря дорога была закрыта, равно как и в лесники, не говоря уже о лесничих. Да только желающих потрудиться становилось все меньше и меньше. А за лесом нужен постоянный догляд. И такой «нервный» знаток леса вполне мог сгодиться.

Решение нашли поистине соломоново: Павел Петрович стал «общественным» лесником, от «Охотсоюза». Они же ему и оружие пробили, все-таки бывший уголовник, хоть и амнистированный. Деньги платили копеечные, ну да знающий лес всегда в лесу прокормится.

Так что жили неплохо.

Глебка, как подрос, не раз выпытывал у мамы, за что сажали его отца. Мама отмалчивалась.

Однажды все тот же Вовка – дружок и дальний родственник (полдеревни были дальними родственниками) – в пылу очередной ссоры обозвал Глебку убивцем.

– Ты это чего? – поразился Глебка.

– Папка твой убивец, и ты будешь! – в запале заявил Вовка.

Глеб так растерялся, что даже рожу ему не набил. А пошел к маме выяснять правду.

Не выяснил. Сказала только мама, что батя все сделал по совести. Поэтому его в итоге и отпустили. И что не следует его волновать подобными расспросами.

Ну, это Глеб и сам понимал. Трудно было представить, как подошел бы он к своему бате и спросил: «Павел Петрович, а кого вы в тот раз убили?»

Еще мама добавила, что отец сам все расскажет, когда Глеб подрастет.

Это был тот редкий случай, когда мама сказала неправду.

Глеб подрос, так ничего от отца о той истории и не узнав. Потому что еще через пять лет – Глеб уже собирался в лесотехнический институт – батя насквозь промок, спасая провалившегося под лед лося. Туберкулез выстрелил вторично, и сделал это как из снайперской винтовки: отец сгорел за две недели.

Но это было потом.

А сейчас Глебка стоял босой на деревянном полу избы, с ужасом понимая, что в школу он, конечно, опоздал. Соврать он не сможет – не приучен. А как к этому отнесется батя, с его взрывным бешенством, заранее сказать нельзя. Самое страшное, что в доме нет и до завтра не будет мамы – уехала в город.

Вот беда-то!

Даже мысль мелькнула смыться на пару дней в лес. То, что сейчас зима, Глебку не пугало: он бы и неделю прожил, не помер. Может, так и сделать?

Примерно такие мысли проносились в испуганной детской голове. А руки быстро застегивали пуговицы, от головы совершенно отдельно. Поэтому еще через три минуты он уже стоял одетый, в валенках и с мешком для книжек и тетрадок за плечом.

Выскочил на улицу. Побежал по кратчайшей дороге, ведущей к городку. Пять километров буераков, почти вдвое короче, чем по грунтовке.

Явно не успеть.

Вдруг услышал свист.

Обернулся. Пригляделся. Так и есть – Вовка! Вообще-то они три дня в ссоре, опять из-за бати, поэтому и не заходят друг за другом, как обычно. Но в такой ситуации можно про ссору и забыть: на душе сразу полегчало. Вдвоем, конечно, опаздывать веселее.

Однако ошибся Глебка.

– Ой, Глебка! – радостно заорал Вовка. – Как хорошо, что я тебя встретил! Рванули напрямки!

– Конечно, – ухмыльнулся Глеб. В отличие от трусоватого Вовки он бы и в одиночку не испугался пробежаться по зимнему лесу. Не тащиться же восемь километров по грунтовке! – Только все равно опоздаем. Сорок минут осталось. Директриса (а первый урок вела именно она) наверняка в дневник напишет.

– А давай через Болотину? – вдруг предложил Вовка. – Тогда точно успеем!

– Ты что, охренел? – вылупился на него Глеб. – За опоздание батя меня, может, и отлупит, но уж точно не убьет.

– Может, и не убьет, – съехидничал с тонким намеком Вовка. Не может он без этого. Глебка насупился, но дружок сразу пошел на попятную: без Глеба его замысел был неосуществим.

– Ты же летом по Болотине прошел! – горячо заговорил Вовка. – Летом! Сейчас, значит, легче будет!

– Знаешь, какого я страху тогда натерпелся! – сознался Глеб. – Да и сейчас боюсь, что отец узнает. Тогда точно убьет.

– Но ты же даже карту нарисовал, – уговаривал Вовка. – Вот она, видишь? Твоя рука.

Это было правдой. Никому тогда не сознался, только дружку. И тот не поверил. Вот чтобы доказать, рисовал ориентиры. Все провалы в старой сгнившей гати показал ему отец, взяв с него слово никогда без крайней нужды не ходить этим путем.

– А ты-то чего так торопишься? – спросил он у Вовки.

– Мне, похоже, велик светит, – объяснил тот. – Был такой уговор с маманей. Не больше двух четверок. А тут – запись в дневнике.

Велик – это серьезно, задумался Глеб. Для него велик – неосуществимая мечта. Разве только в мыслях представить сверкающие хромированные части да сладкий запах солидола в подшипниках.

– Выручай, Глебка! – заныл дружок. – Только ты да твой Леший там ходите! По карте страшно идти, – тряханул он бумажкой.

Сердце Глеба забилось. Такой вариант решил бы все проблемы. По Большой Болотине до их двухэтажной деревянной школы, примостившейся на окраине городка (а точнее – села, к тому же маленького, получившего свой городской статус по воле каких-то бюрократических игр), не более двух километров.

По-настоящему опасных мест – три или четыре. И конечно, Вовка прав, сравнивая зиму и лето.

– Нет, – наконец сказал он. – Я бате обещал.

– А запись в дневнике ты тоже ему обещал?

– Нет, Вовка. Пошли через лес. Нельзя через болото.

– Да чего ты зассал так? – зашел Вовка с другой стороны. – Дорогу знаешь. Сейчас зима. Нас – двое. Я даже веревку взял. Смотри! – показал он моток действительно добротной веревки. – И никто не узнает, если сам не растрепешь!

Глебка задумался. Вот же паршивец! С другой стороны, с веревкой да вдвоем – не так опасно. Еще пару-тройку слег срежут туда поближе.

Пожалуй, он уже был готов решиться на этот поход, но некстати вспомнил, как ухает и чавкает бездонная трясинная жижа…

– Не-ет, – помотал он головой. – Ну его… Уж лучше пусть выпорют! Пойдем лесом, время-то идет!

– Ладно, как хочешь, – равнодушно отозвался Вовка. – Тогда я пойду один. Карта есть, веревка есть. Да ты не бойся, слава будет твоя, – хитро подмигнул Вовка. – Я скажу, что шел по твоей карте! – Он махнул бумажкой перед носом Глебки, тот попытался ее схватить, но более ловкий соперник легко увернулся.

Глеб бросился за ним, тот – от него. Глеб большой, широкая кость, в отца. Однако дружок бегал, как олененок. Вроде рядом – руку протяни, – а не догонишь.

Пять минут побегали – и вот он, подход к болотине. Щит фанерный, скособочившись, стоит. На нем – череп, как электрики рисуют, и слово – «тресина». У Глебки так и не хватило духу сказать бате, что слово «трясина» пишется через «я».

– Стой! – закричал он Вовке и остановился сам. – Стой. Дальше нельзя.

Но Вовка и не думал останавливаться, уверенный, что Глеб его не бросит. Еще несколько секунд, и его фигурка скрылась между разлапистыми елками.

– Вот дурак! – выдохнул Глебка. Теперь надо идти за ним!

А еще, пока бежал, выронил нож, с которым всегда ходил в лес. И это плохо: батя предупреждал о появившихся по-зимнему оголодавших волках.

Тяжко вздохнув, Глеб собрался с духом и пошел по Вовкиным следам. Он рассчитывал увидеть дружка за первым же поворотом тропки: такой трусохвост никогда не кинется в бой первым. Правда, здесь речь шла о велосипеде.

Глебка свернул за поворот и…

Застыть – это, пожалуй, слишком мягко сказано. Он стал куском мрамора. Или льда.

Потому что прямо на цепочке Вовкиных следов – а они уже вступили на начальный, относительно безопасный участок древней гати – сидел волк. Или волчица. В таких тонкостях даже батя мог с ходу не разобраться.

Глебка инстинктивно схватился за отсутствующий нож. Покрутил головой в поисках палки. Внезапно ожесточившись, приготовился драться руками. Просто так едой для этой сволочи он не станет.

– Ну, давай же, гад! – крикнул он зверю.

Гад спокойно смотрел на пацана желтыми, с черными центрами, глазами и не делал никаких движений.

Глебка вспомнил про Вовку.

– Вовка! – заорал он изо всех сил. – Лезь на дерево! Здесь волк!

Вовка не отвечал. Значит, уверенный, что друг следует за ним, он уже отошел на приличное расстояние.

Глеб внезапно успокоился. Волк пока не нападал, а на елку при необходимости мальчик взобрался бы мгновенно, несмотря на тяжелую зимнюю одежду и валенки. Но ему же надо идти за Вовкой!

Аж голова заболела от мыслей.

Глебка решился и сделал шаг вперед.

Зверь не отреагировал.

Еще шаг. И еще. И…

О господи! Зверь разверз пасть. Обнажились огромные, созданные для убийства, слегка загнутые внутрь клыки. И – утробный сдавленный рык, от которого мурашки по телу бегут даже у опытных охотников.

Глеб отпрыгнул назад, а волк снова принял исходную позицию.

Каждый раз, когда Глеб решался двинуться вперед, картина повторялась. Отчаявшись, он, пятясь спиной вперед, ушел в деревню.

Зверь его не преследовал.

В деревне Глебка сразу побежал к Вовкиному отцу. Но тот даже не понял, о чем ему пытались сообщить: слишком много самогонки было принято накануне.

Вовкина мать была на работе. Вообще вся деревенька из семи дворов после престольного праздника была вымершей. Только три человека и работали: родители Глебки да Вовкина мама.

Глеб, поразмыслив, понял, что нужно бежать в школу через лес, и если Вовки там нет…

А вот об этом думать совсем не хотелось.

Еще никогда он так быстро не пробегал это расстояние. Наплевав на субординацию, ворвался в класс, ища сумасшедшими глазами дружка. Не нашел. И мгновенно отрубился, потерял сознание.

В чувство его привели быстро, их старенькая медсестра дала нашатырь. Глебка в двух словах объяснил ситуацию. Уроки остановились, а все взрослые бросились к ближней стороне Болотины.

Кричали, звали Вовку. Самые смелые даже ступили на гать. Но далеко не пошли: ясно было, что она не выдержит.

Быстро собрали веревки, слеги. Одна группа двинулась от школы, другая – доставленная на мотоциклах – от их деревеньки.

Сбивчивым рассказам про волка не поверил никто. Даже следов волчьих у гати не обнаружили. Вовкины – были. Глебовы – были. А волчьих – нет.

Вовкина мама страшно кричала, подходила под Глебкины окна, называла его и батю убийцами. Глебка то плакал, то забывался страшным сном-забытьем.

Вернувшийся с поисков батя, огромный и сразу какой-то почерневший, сидел рядом, то поглаживая вихры сына, то просто держа его за руку.

Он был единственным, кто поверил сыну.

Большая Болотина оказалась непроходимой. Свежий пролом в сгнившей гати нашли быстро.

Вовку – не нашли никогда.

8

Глеб вылез из тяжкого сна как из трясины.

Вздохнул, потянулся за сигаретой.

Напротив него, на своей койке, зашевелился бывший «красный директор» Безруков. Но, слава Богу, не проснулся: поддерживать разговор в эту минуту Глебу хотелось менее всего.

Усилием воли он попробовал вытеснить из активного сознания образ своего давно сгинувшего друга. Конечно, ничего из этого не вышло. Даже хуже стало: Вовка прыгал перед его закрытыми глазами, весело скалился и кричал: «Убивец! Убивец!»

Глеб встал, отложил так и не раскуренную сигарету. Не отпустит его Вовка. Никогда не отпустит. Глеб и сам считал, что мог бы тогда остановить приятеля. Схватил бы в охапку в самом начале. Тот бы не справился.

Только что теперь говорить: ведь не схватил же…

Железнов прошел в крошечную ванную: жильцы из второй комнаты еще спали, и можно было не торопясь умыться.

Щелкнул выключателем: над потолком зажглась висящая прямо на проводе крохотная – в целях экономии – и грязная, словно мухами засиженная, лампочка. Отвернул холодный кран. После минутного затишья трубы выдали «фирменный» резонансный треск, и потекла коричневая вода. Постепенно она стала бурой, потом желтоватой и, наконец, вовсе потеряла цвет.

Все. Можно умываться.

Выходя из ванной, еще раз оглядел все это облупленное и какое-то замшелое хозяйство. Да-а. Отличия от его домашнего сантехнического рая, с блеском никеля и теплыми мраморными полами, просто разительные.

Да только туда теперь путь заказан.

На кухне Железнов зажег газ, набрал, снова подождав, пока стечет ржавь, воду в чайник и присел за их с Антоном столик.

За окном еще окончательно не рассвело, и такое предрассветное состояние располагало к обдумыванию житья. А оно что-то пока вырисовывалось мрачноватое.

Деньги у Глеба, с возвращением машины, появились, поесть и обустроить быт перестало быть проблемой. Но не всю же жизнь заруливать на «Спортейдже»?

В конце концов, если предположить, что Железнов следующие тридцать лет прошоферит по московским переулкам, то джип надо срочно продавать, а на полученные деньги покупать любое жилье в дальнем пригороде – на ближний не хватит – и «жигуль» для извоза.

Но Глеб вовсе не собирался всю жизнь развозить спешащих барышень и подвыпивших гуляк. А вот что он собирался – пока ему самому было неведомо. Хотя решать уже пора.

И у Антона он жить больше не хотел.

Хороший Антон человек, добрый. Даже за жилье не просит, хотя, когда Железнов приносит хорошую еду, очень радуется. Но, во-первых, его новый друг весь пропитан настоем неудачи. А во-вторых, Глеб никогда столько – и главное, так регулярно – не пил.

Значит, надо менять дислокацию.

Ладно, с этим принципиально решено.

А как жить дальше?

«Хороший вопрос», – усмехнулся про себя Железнов. Кстати, можно пойти работать на фирму. Тут случайно на улице встретил старого знакомого, так тот, узнав, что Глеб свободен, сразу предложил работу. Это было приятно. Значит, его менеджерские способности ценят не только за внешние данные его жены.

Вот черт! Откуда этот мазохизм? Ведь постоянно себе же вкручивает! Решил забыть – значит, забывай!

«Уехать надо отсюда, – вдруг пришла простая и такая спокойная мысль. – Уехать – и все». Куда – пока в голову не приходило. Но – подальше от суеты. В покой.

И опять ноги сами собой ощутили ласковое прикосновение сухого зеленого мшаника с Малой Болотины. А руки потянулись к антрацитовой круглой шляпе черноголовика.

«Вот туда и уеду», – подумал Железнов. Но как-то вяло подумал. Уж очень редко адаптированные столичные жители меняют свою вонючую окружающую среду на благодатные воздухи деревни Синдеевки.

Все. Пора зарабатывать деньги.

Глеб встал и пошел к машине.

В сутках, как известно, двадцать четыре часа, однако основные деньги «бомбилы» вырабатывают за три-четыре из них. Это раннее утро, когда народ опаздывает на работу, и вечер, когда народ с нее утекает. Отдельный вопрос – поздний вечер. Здесь деньги самые серьезные, но и проблемы, в случае их возникновения, максимальны: от блевотины на полу – причем почему-то всегда норовят мимо резинового коврика – до выяснения отношений. Глеб старался не брать мутных (бомбильский сленг), ну да разве угадаешь?

На этот случай у него под рукой слева лежит серьезная монтировка. Если нет пистолета, то такую штуку не проигнорируешь.

Недавно подобная ситуация произошла, хоть и монтировка в ход не пошла. Глеб посадил двух ребят лет на пяток помоложе себя, прилично одетых и, как ему ошибочно показалось, не склонных к противоправным действиям.

Оказалось – очень даже склонных.

Маршрут заказали длинный и выгодный: от Комсомольской площади до Мытищ. Не успели въехать в Сокольнический парк, как начали как бы невзначай друг с другом беседовать. Тема – московские сволочи, гребущие деньги со всей страны.

Железнов и ухом не повел.

Тогда перешли на сволочей с джипами, пусть и не самыми крутыми.

А потом просто приставили к его боку заточенную строительную арматурину.

Глебу стоило больших усилий сделать испуганный вид: после катастрофы лайнера какая-то часть мозга, отвечающая за страх, срабатывала с явным торможением. Но парни поверили. Велели ехать в глухой угол на Белокаменной просеке: вроде как и в городе, а вокруг – сплошной лес.

Там приказали выйти из машины. Глеб вышел, а мимо него на водительское место пошел один из ловкачей.

Но – не дошел: получил удар кулаком в лицо. Для справки – когда Железнов через пятнадцать минут после начала инцидента покидал место происшествия, ушибленный в себя еще не пришел. Только глаза открыл да выбросил на снег часть съеденного в обед.

Второй оказался неробким, бросился на Железнова с ребристой, остро заточенной арматуриной наперевес. С ним получилось не сложнее, чем с первым: маленький Глебка еще в детстве ловил гадюк голой рукой, упреждая их вовсе не неловкие поползновения.

Секунда – и толстая железка оказалась в руках настоящего владельца джипа. А дальше произошло то, что надолго запомнилось бандиту. Глеб, внешне не напрягаясь, завязал тридцатисантиметровую стальную арматурину в узел.

И, улыбнувшись, посмотрел на придурка.

Тот не стал больше искушать судьбу и вприпрыжку покинул ристалище. А Железнову пришлось задержаться: не хотел уходить, не удостоверившись, что второй сучонок окончательно ожил.

Поутру, правда, таких коллизий не ожидалось, но, вспомнив былое, Глеб проверил и наличие монтировки.

Ладно, поехали.

Первый пассажир оказался неразговорчивым, да и «плечо» короткое. Железнов так и не смог научиться выторговывать деньги, просто сажал пассажира и брал сколько дадут. Этот дал мало – сто рублей.

Лиха беда начало.

Вторая была толстая тетка, базарным голосом начавшая торговаться еще до посадки. Водитель торговлю не поддержал, что, похоже, тетку расстроило: она не была жадной, просто ей хотелось общения. Скоро вышла, оставив Глебу без малого две сотни.

Зато третья тормозила тачки так активно, что Железнов нутром почуял: вот тут-то он и заработает.

Стильно одетой девчонке явно не повезло – она уже проехалась на сером «жигуле», стоявшем тут же, с бессильно подломанным передним колесом. Водитель со злостью смотрел на свое авто и на уезжающие вместе с юной леди рубли.

Девочка была и в самом деле яркой: рыжая челка, зеленые от природы глаза, кожаная курточка, которая по зимнему времени могла бы быть и подлиннее.

– Пока начальник занят? – усмехнулась она, удобно устраиваясь на переднем сиденье.

Логично. На новеньких джипах извозом занимаются не хозяева, а наемные водители.

– Типа того, – подумав, ответил Железнов. Он не был наемным водителем. Но и начальником не был тоже. А кроме джипа, и вовсе ничем не владел. – Куда едем?

– Куда и ехали, – усмехнулась девчонка. – Щелковское шоссе, почти до конца.

– Работаешь там? – неизвестно зачем поинтересовался Глеб.

– Работаю, – спокойно согласилась девица. Потом, не стесняясь водителя, принялась поправлять невидимые сбои в макияже. И не только: юбчонку задрала еще выше и что-то под ней тоже поправила.

Поймав косой взгляд Глеба, улыбнулась:

– Понравилось?

– Как у всех, – честно ответил Глеб. А обиженная девчонка замолчала.

Следующая ее фраза была перед самым выходом:

– Подожди меня пять минут, сейчас обратно поедем.

Тон был самым естественным, она легко выпрыгнула из джипа и быстрым шагом скрылась в подъезде огромного домины. Кроме этого подъезда, в нем просматривалось еще три. А может, их было и больше: дом постепенно закруглялся.

Глеб подождал пять минут. Потом еще десять. Через следующие пятнадцать наконец дошло, что его кинули. И девочка сразу стала ясной: ехала по вызову, водитель того «жигуля» скорее всего и охранник. А может, по совместительству – сутенер.

Конечно, когда-нибудь девица выйдет: не на всю же жизнь ее купили. Правда, неизвестно когда. И – из какого подъезда: увидев, что он не уехал, запросто перейдет по наверняка не закрытому чердаку в другой подъезд.

Теоретически надо было уезжать. Стоять здесь – больше потеряешь. Девочке просто повезло – заработала дважды: сутенеру наверняка скажет, что за проезд пришлось платить.

Особой злости к девице Глеб не испытывал. Более того, она ему чем-то понравилась. Но начинать день, в который планировал принять историческое решение, с тривиальной динамы – не хотелось.

«Хорошо, детка. Посмотрим, кто кого». В похожие игры он играл с детства. И всегда выигрывал. Только раньше соперниками были зайцы, лисы, в последние годы жизни в Синдеевке – и более крупные хищники. Хотя в отличие от прошлых соревнований Глеб вовсе не собирался снимать шкуру с проигравшего.

Впрочем, сначала еще надо выиграть.

Железнов отогнал джип подальше, за магазин, причем стартовал резко. Если девица наблюдает – поймет, что его терпение кончилось и ей уже можно выходить. Затем бегом вернулся к дому, но не туда, где стоял джип, а значительно правее, чтобы было видно все четыре подъезда.

Как мог замаскировался и приступил к ожиданию. Ожидание для Глеба, безусловно, было работой, работой трудной, но привычной. В конечном счете ему без разницы, сколько придется ждать: час, пять часов или сутки. Мелькнула мысль, что может подъехать ее охранник. Ну и бог с ним. Пусть подъезжает. На месте разберемся.

Время замерло и не двигалось до тех пор, пока девчонка не появилась. Хитрить она не стала, вышла из того же подъезда, в который вошла. Только походочка изменилась: кураж пропал, сумочкой не помахивала.

Быстро и бесшумно Глеб ее догнал. Приобнял за плечи:

– Здравствуй, дорогая!

– И ты тут? – не удивилась и не испугалась девица.

– И я, – согласился Железнов.

– Тебе не повезло. Денег у меня нет.

– Не заплатили? – удивился Глеб.

– Заплатили, – всхлипнула девчонка. По-детски как-то, беззащитно, несоответственно профессии. Остановилась и приподняла край юбчонки. Под ней было три черно-красных небольших пятна с синюшными ободками.

– За что? – мрачнея, спросил Железнов.

– Было бы за что, вообще бы убили, – улыбнулась сквозь слезы жертва. – Такая у него любовь.

– А как же ваша охрана?

– Никак. Это наш юрист, – сказала она и осеклась, поняв, что сболтнула лишнее.

– Зачем поехала, если он псих?

– Девочки говорили, я не верила, – вздохнула девчонка. – Он всегда такой вежливый. – И вытерла прямо рукавом глаза.

– Ладно, пошли, сходим к твоему юристу, – сказал Глеб.

– Ты что, спятил? – искренне ужаснулась та.

– Тебе его жалко? – неприятно улыбнулся Железнов.

– Мне тебя жалко, – ответила девчонка. – И себя, – уже тише добавила она.

– А чего бы тебе не уволиться? – внезапно повеселел Глеб. – Ты же не по КЗОТу трудишься?

– И куда я денусь? – как будто саму себя спросила девчонка.

– Но откуда-то ты же взялась?

– С Урала, – машинально ответила та.

– Вот туда и денешься.

– Мама была бы рада, – вдруг мечтательно сказала она.

– Ну вот и порадуй ее.

– Она думает, я здесь в училище учусь. Медицинском.

– Ерунда все это, – прервал беседу Глеб. – Скажешь – выперли. В детали не посвящай.

– Пошел ты к черту! – вышла из счастливого сна его собеседница. – Все вы жалостливые!

Но Глеб пошел вовсе не к черту, а к подъезду, в котором жил юрист с сексуально-садистскими наклонностями. За ним, как маленький щенок на поводке, потянулась спутница. Идти ей в подъезд, конечно, не хотелось, ну да никто ее и не спрашивал.

Вышли минут через десять.

Если раньше девчонка была напугана, то теперь просто голову от страха потеряла и, похоже, Железнова боялась не меньше, чем своих бандитов.

– А он не умрет? – уже в машине спросила она.

– Нет, – ответил Глеб. – Размножаться только затруднительно будет. Ну да ему и не следует размножаться.

– Ты псих, да?

– Тут все психи! – неожиданно разозлился Железнов. – Чего тебя здесь держало? Работа нравится?

– А куда мне деваться? У меня даже паспорта нет.

– А где он?

– У «мамочки».

– Поехали к «мамочке».

– Ты точно спятил, – прошептала она.

А Глебу вдруг стало весело. Вот и изменилась его жизнь. Резко.

После таких подвигов лучше здесь не оставаться. Тем более если впереди еще визит к «мамочке».

Судьба распорядилась без его ведома, и это гораздо легче, чем принимать серьезные решения самостоятельно.

– А звать-то тебя как? – наконец спросил он, пристегивая ремень.

– Анюта. А тебя?

– А меня Глеб.

– Очень приятно, – вдруг манерно сказала Аня. Глебу стало смешно. Она немножко обиделась и замолчала.

Операция по изъятию паспорта обошлась без рукоприкладства. «Мамочка», много чего повидавшая в своей многотрудной жизни, только головой покачала.

– Смотри, девка, – многозначительно сказала она на прощание. Без угрозы, скорее – с сочувствием.

– А дальше что? – уже в машине спросила Аня.

– Хороший вопрос, – одобрил Глеб.

– Твой номер они срисовали. Все менты – их. Втравил ты меня, – снова приготовилась плакать девчонка.

– Хочешь – вернись. Сдашь меня – может, простят.

Аня зло посмотрела на своего непрошеного освободителя и замолчала. Всю дорогу до Антона оглядывалась назад, впрочем стараясь делать это незаметно.

Они приехали к дому Безрукова, поднялись в квартиру.

Хозяин уже принял «по первенькой», но был еще вполне вменяем.

Услышав новости, не обрадовался.

– Я хоть и старый, а жить хочется, – честно заметил он.

Глеб успокоил бывшего директора:

– Не волнуйся. Мы через двадцать минут уезжаем.

– Куда? – поинтересовалась Анюта.

– К твоей маме, – сказал Железнов.

Решение пришло просто и естественно. Он отвезет Аню к маме, а себя – в Синдеевку. Между ними всего-то километров триста-четыреста. Для бешеной собаки не крюк.

Что будет после – сказать трудно. Да и не хочется сейчас думать о том, что будет после. Достаточно, что цели на ближайшие дни определены.

Допили чай, распрощались с Безруковым.

Тот расчувствовался. На прощание подарил Глебу теплейшую охотничью доху-овчину. А Анюте – маленькое зеркальце в серебряном ободочке: недосмотр прежней жены.

– Вы поосторожнее, – сказал он. – Эти парни такого не прощают.

– Сошедший с небес змей не боится, – пафосно заявил Глеб. Сам от себя не ожидал.

У двери на лестницу расцеловались, и отъезжающие поспешили занять свои места.

– Это ты – сошедший с небес? – спросила уже в машине Анюта.

– Я, – ответил он.

– Почему?

– Как-нибудь расскажу. Потом, не сейчас.

Аня обиженно фыркнула и отвернулась к окошку.

А еще через сорок минут, обойдя на всякий случай тайными тропами выездные посты, машина уже неслась на восток.

Анюта была явно довольна, хоть и отчаянно боялась бывших работодателей. Запах свободы пьянил девчонкины ноздри.

Доволен был и Глеб. Все впереди – в непонятке. Но уже не так безысходно.

Теперь пассажир действительно сошел.

9

В Синдеевку Глеб поначалу не попал. Равно как и вроде наметившийся роман с Анютой не разродился даже случайной дорожной связью.

Наметился он еще возле дома, где акт любви бандитского юриста сопровождался сигаретными прижиганиями.

Пришло вдруг в голову Железнову, что, может быть, это и есть судьба. Оба они – униженные и оскорбленные. Оба занимаются тем, что не любят. Оба с Урала, пришлые.

И на Урал возвращаются. Ну разве не единение душ?

К профессии ее он отнесся равнодушно, как истинно лесной человек. Да, занималась. Больше не будет.

Вот он в девять лет потерялся в лесу. Правда, летом дело было, а то бы по неопытности не выжил. На вторые сутки поймал и съел ужа. Но не ест же он сырых ужей, когда у него есть деньги и имеется ресторан, где можно рубли обменять на пищу?

Так что ее ежедневное давание всем подряд напрягало его гораздо меньше, чем, может быть, одна-единственная Томкина утеха с Николаем Ивановичем.

Вспомнил – и опять заболело, заскребло внутри. И еще сам для себя оценил: машинально Томку пытается если не оправдать, то провести по более легкой статье. Какая там одна-единственная? Во скольких командировках побывал Глеб, работая под чутким руководством Николая Ивановича? Да еще иногда как срочно его туда посылали! Наверное, когда у начальника сильно свербило…

От подобных мыслей возможная жизнь с Анютой фантастической совсем не казалась.

Такое логическое, идущее от мозга, «влюбление» было разбито двумя ударами. Первый – когда забирали у «мамочки» паспорт. Глеб в него на всякий случай заглянул. Девочке оказалось семнадцать без двух месяцев.

И дело не в том, что Железнов испугался «малолетней» статьи. Его вдруг ударило, что она вполне могла бы быть его дочерью. Почти восемнадцать лет назад, уезжая на учебу в столицу, он искренне обещал своей девушке вернуться. И под влиянием момента предохраняться не стали.

Вероятность совпадения была малой, но не нулевой: маму Ани тоже звали Валя, а в город она приехала из какой-то глухой деревни – в которую больше никогда не возвращалась – уже с пузом.

По времени – подходило, по вероятности – нет. И Валь по тому времени было немало, и с пузом девушки оказывались нередко.

Однако когда по дороге заночевали в дешевом, но с удобствами мотельчике и Анюта, выйдя из душа, направилась, обернутая полотенцем, к его кровати, он мягко девушку развернул и придал обратное ускорение легким шлепком, что совсем не могло трактоваться как сексуальная прелюдия.

Анюта и вообще поняла все неправильно: начала объяснять, что всегда была осторожна, в губы никогда не целовалась и без презерватива не работала. Короче – проверено, мин нет. Пришлось Глебу, чтобы не вдаваться в сложные детали, сослаться на усталость от тяжелой дороги.

Все равно она обиделась. Хотела хоть чем-то поучаствовать в общем деле – и тут облом. На следующий день сидела в «Спортейдже» надутая и молчаливая.

Глеб не выдержал, погладил ее по голове.

– Ладно тебе, – попросил он. – Не злись.

– Я и не злюсь, – сразу заулыбалась отходчивая уралочка.

Обедали в придорожном деревянном ресторанчике уже как друзья.

– Чем дома займешься? – спросил Глеб.

– А я домой не поеду, – беззаботно ответила девчонка.

– Как это? – чуть не подавился шашлыком Железнов. – А куда ж я тебя везу?

– А что мне дома делать? Городишко – десять улиц. Еле оттуда вырвалась. Да еще мать запилит. Не, я в Екатеринбурге останусь.

– У кого? У тебя там кто-то есть?

– Ага, – просто ответила Анюта. – Подружка моя. Мы с ней вместе в училище уехали. Только она в Москву не захотела. Сказала, что здесь хоть и платят меньше, зато люди проще.

– Так! – Глеб аж машину остановил. – Ничего не понял. Ты что, и дальше тем же промышлять собралась?

– А что я еще могу? – разозлилась девчонка. – И твое какое дело? Ты мне отец, что ли?

Вот именно. Что он ей, отец? Вряд ли. Такое только в плохих романах бывает. Ну и изредка в жизни.

– А что же в Москве не осталась? Нашла бы другую «мамочку».

– После твоего разговора с Виктором Петровичем…

– Значит, я тебе карьеру нарушил?

– Вроде того, – вздохнула Анюта. – «Мамочка» была не злая. Я за день иногда и по сотне вырабатывала.

– Да уж, – согласился Глеб. – После медучилища на клизмах столько не поимеешь.

– Накоплю денег – выйду замуж, – развила мысль Аня. – Когда денег много, никто не спрашивает про прежних. К тридцати буду в шоколаде.

– Твоими бы устами, Анька… – невесело сказал Глеб. Он не был шокирован ее откровениями. И не собирался ее ни в чем переубеждать. Оба и так понимали, что шансов к тридцати оказаться в шоколаде гораздо меньше, чем в морге или в лучшем случае в низшей категории «вокзальных» и «плечевых», которые в глазах своих пользователей уже и не люди вовсе.

Короче, доехав до уральской столицы, Анька подкрасила губки, подвела глазки и, игриво махнув на прощание, выскочила на серую щербатую мостовую.

Глеб проводил ее взглядом.

Она не оглянулась.

10

Лицо у Еремеичева большое и широкое. Посредине – маленькие, утонувшие во впадинах глазки-буравчики. К этому следует добавить сипатый бас, красноречивого цвета и округлых форм нос, а также две немного съехавшие с лица щеки, заметно колыхавшиеся в такт ходьбе.

Такому человеку сложно вызвать симпатию у случайного встречного.

Он и не вызвал у Глеба никакой симпатии, когда тот, высадив Аньку и чувствуя все же некоторое опустение – если не в сердце, то в салоне, – нацелил нос своего джипа к еще довольно далекой Синдеевке.

Вот тут-то и появился Еремеичев. Здоровенный мужик стоял на обочине трассы, рядом с безвременно умершим «УАЗом», и активно «голосовал». Картина не была бы особо примечательной, если бы он одновременно не держал на весу приличных размеров деревянный бочонок.

Глеб затормозил: после ухода Аньки в машине стало скучновато. Деньжат преумножить тоже было в его положении не вредно. Да и времени эта работа не должна была занять много.

И опять Глеб ошибся! Встреча оказалась не мимолетной. Еремеичева до районной администрации он подбросил действительно быстро: бочонок, наполненный лесным медом, был не взяткой, а, как неожиданно ловко вымолвил Еремеичев, налаживанием бизнес-коммуникаций.

У полутораэтажного (цокольный низ – кирпичный, верх – бревенчатый) здания районной администрации попросил минутку подождать.

«Неужели и этот кинет?» – мельком пронеслось воспоминание о первой встрече с Анютой.

Но, конечно, не кинул. Такому человеку в криминал, даже мелкий, никак нельзя: один раз увидел его рожу, посмеялся и навек запомнил.

Вышел минут через десять, в пределах допуска. Уже без бочонка. И с таким счастливым выражением лица, словно сам сожрал его содержимое.

«Винни-Пух, честное слово!» – ухмыльнулся про себя Железнов.

– Чего, испугался, что не заплачу? – удивил проницательностью Еремеичев. Впрочем, он потом еще не раз удивит Глеба.

Они сдружились мгновенно. Как будто сто лет общались. Еще через час уже сидели в кафе, куда то и дело заскакивали очень разные люди. Большинство из них приветливо здоровались с Глебовым пассажиром.

– Да ты – известная фигура, – отметил Глеб.

– Это точно, – не стал спорить собеседник, постепенно становившийся собутыльником. И так их души сошлись, что Глеб неожиданно рассказал Еремеичеву свою историю. А Еремеичев Глебу – свою. И тоже достаточно нестандартную.

Еремеичева звали Иваном, и это древнееврейское имя удивительно точно отображало истинно русскую суть его носителя.

Иванушка-дурачок – пожалуйста! Достаточно взглянуть на его рожу. Однако, как и в сказке, Иван-дурак оказался способен дать отпор неким сановным особам. Аналогии на этом, правда, кончались: ни царевны, ни полцарства у Еремеичева не оказалось. Но – какие его годы? Может, все впереди.

Годились Еремеичеву и другие народные приставки к этому имени. Ванька-взводный? Легко! После окончания не самого престижного пехотного училища он им побывал. Ванька-встанька? И это в самую точку. И речь идет не только о сексуальной могучести Еремеичева, истинного любителя слабого пола, но и о его уникальной способности подниматься после очередного уничтожительного жизненного урагана.

Из взводных он ушел в начале девяностых. После того как покинула его – со слезами, но покинула! – длинноногая красавица почти жена. Покинула по самой незамысловатой причине: что жить с Ванькой-взводным в будущем предстояло не только ночью. А днем деньги – дело вовсе не последнее.

Уходя, Еремеичев еще не представлял, чем займется на гражданке. Но знал, что ему необходимо много, очень много денег, а именно – один миллион американских долларов: так потряс его уход обожаемой почти жены. Первые деньги решил сделать на спекуляции: брал на реализацию видики или телики и, как коммивояжер, ездил их продавать. То ли дефицит техники еще сказывался, то ли добродушность рожи, но бизнес пошел.

Уже по десять видиков брал бывший летеха. А потом по тридцать, когда магазинчик свой появился.

Тридцать – это был критический предел. За тридцатью имело смысл съездить к оптовикам в Москву. Правда, брать следовало сразу шестьдесят. А половиной поделиться с мелкими дилерами, такими же, каким недавно был он сам.

Ездил Еремеичев уже на подержанной «БМВ»-«трешке», а при виде его рожи улыбались и менты, и авторитеты. Он ни с кем не ссорился, но и те, и другие знали, что лишнего с этого проныры взять не удастся. Не лишнее – сам отдаст.

И года не прошло, как московские цены показались Ваньке высоковатыми. А значит, надо ехать сразу в Эмираты. С таможней уже было схвачено, все, кто надо, на прикорме. Еремеичев и здесь свято следовал удачно обретенному принципу: никогда не жадничать, но и лишнего никогда не давать. Копейка рубль бережет.

В Эмиратах Ваньке понравилось. Во-первых, тепло. Во-вторых, арабы, пару раз пытавшиеся Ваньку крупно надуть, поняли бесполезность своих нелепых попыток, и пошел настоящий бизнес.

За два следующих года Еремеичев не побывал в Екатеринбурге ни разу. Магазинчик по телефону продал одному из своих дилеров. Деньги пообещал забрать потом, по приезде. Честно говоря, они его особо и не интересовали.

Прямо на морском берегу араб-партнер присмотрел ему виллу. Не бог весть что, всего четыре спальни. Но, само собой, с бассейном. И с сауной. Ванька сам – в смысле по своему проекту – пристроил там русскую парную.

И началась не жизнь, а сказка.

Феи витали у него всюду: и в бассейне, и в сауне, и в парной. Не говоря уж о четырех спальнях. Невесть каким образом его координаты отыскала бывшая почти жена, так и не нашедшая своего счастья. Позвонила, получила деньги на билет и загранпаспорт, после чего месяц тешила свое тело – и Ванькино тоже – под жарким ближневосточным небом. Однако натуральной женой так и не стала – бывший взводный вовсе не был всепрощенцем. На прощание купил ей шмоток и техники, посадил в самолет – и гуд-бай, милая!

Все было хорошо в солнечной арабии. Ездил уже на слоноподобном, хоть и не новом, «мерсе». Любил не только светлокожих россиянок да украинок, но и экзотичных местных дам – даром, что ли, столько выпито с теоретически непьющими арабскими друзьями?

Разве что миллион все не набирался, хотя давно уже было около: бизнес становился нормальным и терял свои бешеные, нереальные проценты начального периода. Но еще хуже было то, что появилась ничем не объяснимая, однако крайне неприятная тоска. Уже ничего особо и не хотелось. Вот миллион добить, а дальше? Если б не миллион, то вообще можно было бы говорить об идейном кризисе.

Возможность добить миллион представилась скоро. Из Екатеринбурга пришел запрос на партию бытовой техники, закупочной стоимостью более восьмисот тысяч.

Старым знакомым Еремеичев поставлял электронику товарным кредитом: он и сам уже давно не платил арабам вперед. Здесь же покупатель был новый, и Ванька поосторожничал: потребовал деньги авансом. Ему очень хотелось добрать свой зеленый «лимон», но он перестал бы быть самим собой, если бы пошел на неоправданный риск.

К счастью, на риск идти и не пришлось: покупатели согласились на предоплату аккредитивом – то есть деньги приходили в Эмираты сразу, но становились Ванькиными только после того, как техника прибывала в столицу Урала. Попытка Еремеичева ограничить транспортное «плечо» Шереметьевской таможней успехом не увенчалась: его бывшие земляки готовы были слегка переплатить, но груз желали иметь растаможенный и уже в Екатеринбурге. Только после этого аккредитив разблокировался и деньги, присланные в эмиратский банк, становились Ванькиными.

Еремеичев пораскинул мозгами и так, и этак и опять-таки решил ограничить риски. Деньги он занял в банке, заложив виллу и все свое эмиратское имущество. Недостающие двести тысяч одолжили екатеринбуржцы, но не получатели груза, а старые партнеры. Чтобы уж совсем исключить проблемы, Ванька застраховал чартерный перелет транспортника и заключил договор с серьезной охранной фирмой на дорогу от Москвы до Екатеринбурга. Хотел даже сам лично сопровождать груз, но потом решил, что это уже перебор. Все четыре «КамАЗа», помимо вооруженного пистолетом водителя, получали вооруженного автоматом охранника.

В общем, все предусмотрел Еремеичев. Нормально, по хорошим ценам, закупился. Нормально отправил борт в Москву. Нормально, прозвонив паре нужных мужичков, растаможил технику. Последнее сообщение было от представителей охранной фирмы: она взяла груз под роспись, и «КамАЗы» пошли на восток.

Это действительно было последнее сообщение.

Больше груза никто не видел.

Грузовики нашли только через две недели в лесу за Казанью. Пустые, наполовину сожженные. Восемь человек исчезли навсегда, вместе со своими автоматами и пистолетами.

Странное дело, но Ванька был раздавлен не потерей пресловутого миллиона, а тем, что погоня за ним оказалась причиной гибели восьми человек. То, что они погибли, для него было очевидным: ни один не объявился в семье.

Он потерял все и вернулся домой пустой. Так было даже легче.

Но бизнес не бросил. Сначала надо было отдать долги. Кредиторы, кстати, не торопили: они понимали, что если Ванька встанет на ноги, то отдаст. Помогли с помещением и даже кое-что дали под реализацию. Пригодились и деньги за магазинчик, которые спустя два года отдал покупатель. На них Иван, снова носившийся по городу на подержанном «жигуле», нанял персонал и дал рекламу.

Еще через три года Еремеичев вернул все долги и вновь зажил красиво. Он решил больше никуда с родины не уезжать. От бизнес-судьбы отказываться не стал, резонно рассудив, что если и есть его вина в гибели людей, то заглаживать ее гораздо лучше, имея деньги, чем их не имея. В частности, он помогал двум самым бедствующим семьям из числа пострадавших от того разбоя.

А хотел бы помочь всем. Да еще с этой Майкой познакомился… Сумасшедшей девкой, практически в одиночку поднимавшей детдом с самыми тяжелыми, дефектными детьми. Короче, бизнес следовало расширять.

Пользуясь всеобщим доверием, он открыл сразу четыре больших электронных магазина. Вложил все, что имел, в ремонт и длительную аренду помещений (так дешевле), торговое оборудование, рекламу, товар. На этот раз застраховал все риски, включая нападения и пожары. И три месяца проработал на ура.

Вплоть до августа 1998 года.

Риск государственного дефолта в Ванькином плане страхования предусмотрен не был. Кредиты брались в долларах, а они враз подорожали. Попытки продать право аренды и торговое оборудование успехом также не увенчались. В итоге – крах number two.

Но не зря же его звали Ванька-встанька!

Он и в третий раз поднялся. Снова вернул долги. Правда, опять пока что пользовался услугами отечественного автопрома.

Впрочем, все, что ни делается, к лучшему. Заруливай Еремеичев на какой-нибудь «Ауди», хрен бы его подвез Глеб. Уж слишком мала вероятность того, что «Ауди» в отличие от «УАЗа» встанет на дороге с поднятым капотом.

Но теперь Иван Еремеичев был мужик битый. К тому же – дважды. И больше не стал делать ставку на всякие там заморские прибамбасы. Ну их на хрен, доллары, иены и прочие тугрики. То есть не совсем так: Ванька по-прежнему нежно любил заморскую валюту, но зарабатывать ее предпочитал на родных корнях – причем в прямом смысле слова. Он организовал предприятие по переработке грибов: сушил, солил, мариновал. Немалая часть лесных даров, которых здесь по-прежнему было до чертовой матери, уходила-таки западным гурманам. Но это же не нефть! Если умело, не варварски собирать, то на следующий год опять вырастет.

К концу кафешной беседы они так сошлись, что почувствовали, будто знакомы давным-давно. Еремеичев пришел в полный восторг, узнав, что новообретенный кореш по первой профессии – лесник, по второй – бизнесмен.

– Тебя Бог мне послал! – чуть не прослезился он. – Я ж загибаюсь один с этими лесными братьями! Мне каждую неделю кошмар снится, что я какую-то пьянь уволил, а он в отместку в мои чаны бледных поганок наложил!

– Для этого не только бледные поганки годятся, – успокаивающе заметил Глеб. – Я тебе потом покажу пару травок, мне еще мама, когда жива была, объясняла…

– Спасибо, утешил, – хмыкнул Иван. – Вот что, – принял он вдруг быстрое решение. – Иди ко мне на работу. Пока – наемником. А если дело пойдет – получишь долю. Я открываю сейчас новый пункт в Синдеевке…

– Где-е-е?! – чуть не заорал Глеб. – Я ж туда еду!

Теперь настала очередь удивляться новоявленному работодателю. Может, и в самом деле Глеба ему послали небеса?

Лишь на миг омрачилась радостная Ванькина физиономия.

– Слушай, фрукт столичный, – вдруг сказал он. – Ты только девицу одну там, в Синдеевке, не соблазняй, ладно?

– Тогда хоть имя назови, – благодушно ответил Железнов.

– Я серьезно говорю, не трогай, – уже совсем не по-доброму сказал Иван.

– Твоя зазноба, что ли? – не особо испугавшись, спросил Глеб.

– Нет, – как-то неохотно ответил Еремеичев. – Скорее чокнутая слегка. Мать Тереза, едри ее…

– Местного розлива, – пробормотал Глеб. Он незаметно набрался, а еще предстояло проехать с полста километров. Правда, Еремеичев уже дал ему пару телефонов – если возникнут проблемы с ГАИ.

– Не местного, – сказал Иван. – Московского. Приехала три года назад. Детей больных растит в детдоме. Ненормальных.

– В Синдеевке – детдом? – удивился Глеб.

– Она и организовала. Нашла меценатов, набрала денег. Связи у нее дальние. Меня вот тоже поддаивает. Детдом как игрушка. А сама тоже чокнутая, – вдруг прорвалось у Ивана.

– Чем же она чокнутая? – заинтересовался Глеб.

– Головой, – ответил Еремеичев. – Уехать из Москвы, от папы с мамой, от денег – и отдать жизнь дебилам…

– Если она такая дура, чего ты за нее переживаешь?

– Майка не дура, – вдруг глубоко вздохнул Иван. – Я ей даже в чем-то завидую…

Так в жизни Глеба Железнова впервые промелькнуло немодное ныне имя Майя.

11

Последние полсотни верст до Синдеевки Железнов добирался долго – больше месяца.

Застрял у Ивана. Тот начинал диверсификацию своего уже не такого малого предприятия. Хотел уйти от сезонности: грибы и ягоды, к сожалению, зимой не произрастали. Но поскольку лето было близко и пропускать сезон было категорически нельзя, Иван, быстро оценив нового сотрудника, поставил его на предварительную организацию колбасных мини-цехов: анализ оборудования, поставщиков, условий, договора кредитования и тому подобное, мало радующее, но необходимое. Сам же занялся более насущными делами – подготовкой к стремительно приближающемуся летнему сезону.

Короче, в родную деревню Глеб приехал – уже снега не было. И джипа не было тоже. Рассудительный Иван помог продать заморскую, хотя и собранную в Калининграде, игрушку, обменяв ее на гораздо менее удобный, но гораздо более практичный в синдеевских условиях «уазик».

Въехал он в родные пенаты не один. В неудобном салоне трясучего «козла» – Глеб полдороги мысленно проматерился, оценивая комфортабельность своего нового средства передвижения, – сидела девушка Майя, про которую он столько слышал, но увидел впервые лишь сегодня, в Ванькином кабинете.

Глеб еще раз искоса посмотрел на нее.

Нет, ничего особенного.

Волосы цвета соломы. Кожа бледная, хоть и слегка обветренная – даме на свежем воздухе приходится бывать довольно часто. Одета неброско, как эмансипированные московские студентки: джинсы, куртка. На голове – дань местному климату – вязаная шапка, несмотря на почти летние пейзажи за окном.

Глеб ее и на ходу наблюдал. Фигура хорошая, ничего не скажешь. Все выразительно. Где надо – выделяется, где не надо – подобрано. Но как бы это сказать… Задумался Глеб, сам для себя подбирая слова для выражения первого впечатления…

Наконец нашел.

Дамочка не делает ничего, чтобы понравиться представителям противоположного пола. Вот в чем дело. А это, по мнению Глеба, не есть хорошо. Ибо может свидетельствовать о неких новомодных отклонениях. А если даже не отклонениях, то об отсутствии природной женственности, без которой у женщины остаются лишь чисто внешние женские черты. Конечно, Глебу приходилось иметь дело и с такими. После некоторого количества спиртного или после трехмесячного воздержания – было у него такое однажды на лесоводческой практике – и подобная неженственная женщина прошла на ура. И даже неоднократно.

Но наутро Глеб тогда поспешил с ней побыстрее расстаться. Сама мысль о длительных отношениях с особой, не заточенной на противоположный пол, была ему противна.

Впрочем, нет, остановил себя Глеб. Это уж слишком.

Майя вовсе не напоминала ту бабищу, ублажившую его – прямо в темном общежитском коридоре – после длительного таежного воздержания. С грубыми руками, обветренным лицом – работала на стройке, – а главное, с полным равнодушием к тому, что столь занимало в ту минуту Глеба.

Просто Глеб за последние годы привык к другому. Томка была абсолютной женщиной. Абсолютной. Ласковой, как кошка. Умевшей так пройтись, так повернуться, что греховные мысли возникали сами собой, причем – незамедлительно.

«И не только у меня», – пришла тут же мысль. И хотя время притупило, размазало его боль, все равно она настигла, уколола. Лицо Железнова непроизвольно скривилось, он еле удержал стон.

– Что с вами? – развернувшись к нему, спросила сидевшая на пассажирском месте Майя.

– Ничего, – ответил Глеб, в душе ругая себя за то, что оказался застигнут врасплох. И еще отметил, что в Майе все-таки есть одна женская деталь, которую не приобретешь ни в какой новомодной клинике. Глаза у нее и в самом деле как небо – такие же голубые и такие же огромные.

«Что с вами?» – спросила она издавшего непонятный звук водителя. Другая тоже могла бы спросить. Но вряд ли смогла бы сымитировать такое искреннее волнение по поводу проблем малознакомого мужика.

Эта – не имитировала. Эту – действительно волновало. «Точно, мать Тереза», – вспомнил Железнов Ванькино выражение.

Они проехали вместе больше часа – Глеб забрал даму прямо из кабинета Еремеичева, – однако толком так и не пообщались. Не то чтобы она его заинтересовала – но Железнов не привык, чтобы на него настолько не обращали внимания. Даже какой-то неспортивный азарт, несмотря на все предупреждения Еремеичева (а может, благодаря им?), появился.

Ладно, не последний раз встречаются – Глеб собирался восстановить родительский дом и некоторое время жить здесь, в Синдеевке.

Он подвез даму к свежепокрашенному одноэтажному строению – детдому. Раньше этого здания в деревне не было. Теперь – появилось. Не самое шикарное – в Синдеевке построились несколько екатеринбургских богачей, – но вполне достойное.

На скамеечке у мощных, из доски-сороковки, ворот сидела пожилая женщина, видимо, няня. И стояли двое детей, скорее даже подростков.

Увидев выходящую из машины Майю, подростки – девица и парень – неуклюже бросились к ней, издавая радостные звуки. Их руки и ноги двигались нескоординированно, отчего дети напоминали двух крупных медвежат. Раскрытые рты были радостно растянуты, но слова образовывались медленно, с трудом. И еще более сложно связывались во фразы.

Глеб теперь рассмотрел их глаза.

Его передернуло от неожиданности.

Можно как угодно нарядить дауна. Можно увешать его золотом и усадить в лимузин. Можно – одеть в смокинг и бабочку. Все равно глаза – выдадут.

Только улыбки на их лицах были настоящие, без дефектов.

Троица обнялась и несколько секунд стояла неподвижно.

А Глеба вдруг снова проняло: столько счастья на лицах он давненько уже не видывал.

Его самого уж точно вот так никто не встретит. Даже самый последний даун…

12

Не прошло и месяца, как Федя и Марина – так звали подростков – столь же радостно встречали и Глеба. Они вообще были очень дружелюбны, эти ребята, которых мать-природа безо всякой их просьбы «наградила» лишней, сорок седьмой, хромосомой.

Поначалу Железнов их побаивался. Не в том смысле, что ожидал от ребят опасностей. А так, как малые дети из российской глубинки пугаются, впервые увидев, как теперь принято говорить, афроамериканца.

Дауны – названные в честь английского доктора, полтора столетия назад описавшего это заболевание, – резко отличаются от нормальных детей. Плоское лицо, узкие, скошенные вниз глаза. Искривленные мизинцы. Куча болезней внутренних органов.

И конечно, умственная отсталость. Степень – разная, в зависимости от хитрых сочетаний хромосомного дефекта. Глеб из быстрого, на ходу, рассказа Майи мало что понял про «трисомию» и «мозаичность», но именно от этого «трисомийная» Марина имела беспощадную запись «олигофрен в степени идиотии», а «мозаичный» Федя – пугающий приговор «имбецил».

Впрочем, Майя рассказала, что подобные приговоры, особенно вынесенные в условиях российских больниц, частенько удается пересмотреть в сторону смягчения. Так, Маринка, «осужденная» на чисто растительную жизнь, имела не такой уж малый словарный запас, а ее улыбка сильно скрашивала страшное, неживое выражение лица с неестественным румянцем на щеках. Федя же умел читать и писать, причем делал это достаточно бегло. Конечно, он не все понимал в прочитанном. Но разве много людей разберутся в диссертации Эйнштейна, написанной почти сто лет назад? И что, сильно мы от этого переживаем?

Подобные мысли появились у Глеба не сразу. Поначалу он был настроен иначе. Затеи Майи, променявшей столичный уют на общество детей-изгоев, казались ему, может, и благородными, но очень уж… вычурными, что ли… Неестественными.

Все равно эти дети не вернутся в общество. Так стоит ли на них гробить жизнь?

Он даже как-то неосторожно позволил себе озвучить свою позицию. И чуть было не стал для Майи врагом.

Опять не так. Врагом он, конечно, не стал, потому что сложно себе представить, чтобы Майя кого-то ненавидела. Обидчиков своих детей она просто не замечала. Именно как на пустое место смотрела эта юная, но сильная женщина на людей, не считавших людьми ее воспитанников. Она как будто отвечала им тем же.

Причем – невзирая на ранг. Один из высоких екатеринбургских чиновников, построившихся в Синдеевке, как-то посетовал ей на неприятное соседство. И потребовал ограничить «уродов» их внутренним двором. Ему не хотелось, чтобы его собственные дети видели эти «унылые лица».

В ответ услышал много интересного. Причем с такой презрительной интонацией, с какой вряд ли вообще с ним когда-либо говорили.

Разъяренный начальник обещал стереть с лица земли «синдеевский дурдом». И даже предпринял к этому определенные шаги. Вполне бы, кстати, мог преуспеть: подготовили, проголосовали – и порядок. Подумаешь, два дурдома слили в один! Так даже лучше: и управлять проще, и экономичнее.

Однако неожиданно машина застопорилась, и не где-нибудь, а в Москве, на самом верху. Прыткому же чиновнику в кабинете его начальника недвусмысленно объяснили, что проще ему самому покинуть Синдеевку, слившись с кем-нибудь таким же умным, чем еще раз задеть местных имбецилов.

Глеб бывал в детдоме довольно часто, сначала – по поручению Еремеичева, постоянно присылавшего бедолагам какие-то лесные вкусности, а потом и по собственной инициативе. Не сразу признался себе, что ему нравится, когда его хоть кто-то радостно встречает. Хоть идиоты ему улыбаются.

А еще позже мысль об идиотах сама по себе отошла на задний план, потому что нормальному человеку и собаку приятно приласкать. А здесь были не собаки. Здесь были, безусловно, люди.

Не сразу, но Железнов это понял. Сначала нутром, потом – мозгами.

Эти дети на нормального мужика воздействовали неотразимо. Потому что базовый инстинкт нормального мужика – вовсе не трахнуть красивую тетку, хотя и это не возбраняется. Базовый инстинкт нормального мужика – защитить и сохранить слабого. А эти ребята были максимально слабы и беззащитны. Соответственно максимально тревожили базовый инстинкт Глеба.

Кстати, в «дурдоме» был и вовсе здоровый народец. Так, по зеленому двору, оглашая его звонкими воплями, постоянно носились три «близнеца»: Славка, Колька и Ленка. Лет им было от девяти до одиннадцати, вечно чумазые, несмотря на все усилия довольно многочисленного персонала и лично Майи.

Железнов долго собирался спросить, как эта троица получила свои диагнозы. Но все случай не представлялся.

Представился же он с неделю назад, когда в детдом приехала очередная комиссия. Банду было не узнать: скорбно-депрессивные личики, тупая печаль на челе, ответы невпопад и, безусловно, дебильный смех не по делу.

«Вот же паразиты», – шепотом откомментировала вовсе не расстроенная Майя. Потом, когда гости уехали, объяснила. Конечно, дети нормальные. Конечно, умные. Но – прошедшие все этапы сиротского пути, начиная с Дома малютки. Тут кто угодно имбецилом станет. Ведь человек не машина. Чтобы задействовать данные Богом десять в четырнадцатой (!) степени нейронов, маленьким человечком нужно постоянно заниматься. Не задействуешь – вместо головы будет просто кусок органической массы.

Этой троицей, хоть и с опозданием, все-таки занялись. И безграничные резервы мозга помогли им догнать здоровых сверстников. Попади они в другой «дурдом» – так бы и остались дебилами и имбецилами.

– И что теперь с ними будет? – поинтересовался Глеб. Они сидели на большом, нагретом солнышком камне – ледник много таких протащил по Уральским горам.

– Не знаю, – вздохнула Майя. – Поставь им сейчас реабилитирующий диагноз, они уедут в обычный детдом. А они знают, что это такое. Вот и придуриваются.

– Но делать-то что-то надо?

– Родителей им новых искать. Усыновителей. Да только с нашими диагнозами на них заявок нет. Это ж не Европа!

– А может, действительно в Европу? – задумался Железнов, и к патриотизму подходивший крайне прагматично.

– Может быть, – согласилась директорша. – Только вполне посадить могут, за торговлю детьми.

– Да уж, – согласился Глеб. – Лучше пусть на родине – имбецилами.

– И обидно опять же, – продолжила Майя. – Неужели мы сами своих детей вырастить не сможем?

– Ты – сможешь, – улыбнулся Железнов. – Кстати, как тебе все это удается? – показал он рукой на новый свежепокрашенный корпус. – Может, ты мафия московская?

– Ага, – сразу согласилась Майя, теряя интерес к разговору. – Ну, я пошла. Дел по горло.

И пошла. Обычной своей деловой походкой. По зеленой молодой травке, в синих джинсах в обтяжку и желтой курточке.

Но почему-то теперь Железнов долго смотрел ей вслед. А мысли были какие-то не деловые. Во всяком случае, уж точно не про заказ тарно-упаковочного оборудования для будущего синдеевского колбасного цеха.

Весна, что ли, действует?

13

Дел было по горло и у Глеба.

Во-первых, он выполнял текущую работу по еремеичевским делам – теперь они стали и его делами. Ягодный сезон уже начался, за всем нужен был глаз да глаз.

Во-вторых, он готовился уже осенью открыть колбасное мини-производство. Еремеичев от своих слов не отказался, Железнов получал в этом предприятии долю. Часть ее оплатил деньгами, вырученными за «Спортейдж», часть договорились компенсировать работой.

В-третьих, он строил дом. Родительский полностью сгнил, жить в нем было нельзя. К счастью, дерево пока на Урале есть. А все столярно-плотницкие навыки Глеб, как выяснилось, не потерял.

Помогали ему два парня, присланные Иваном. Точнее, Глеб помогал парням: со стороны Еремеичева это была такая замаскированная форма материальной помощи. Гордый Глеб подумал – и принял ее. Он был уверен, что сумеет воздать своему новому шефу сторицей.

Кстати, помощников было гораздо больше, чем двое. Командированных парней поначалу, так же как и в первый раз Глеба, дауны из детдома напугали. Потом они, так же как и Глеб, привыкли и подружились с ними.

Ребята, с разрешения воспитателей, приходили во всякий погожий день и оказались вовсе не бесполезными на «стройке века», как называл ее Глеб.

Бригадир объяснял им их задачи, и пусть они были скромны, но выполнялись всегда ровно на сто процентов. Отнести, убрать, подмести, сложить – все делалось точно, четко и с улыбкой.

Улыбка вообще была фирменным знаком этих детей.

А когда в конце дня Глеб благодарил ребят за работу, то они просто были счастливы. Глеб провожал их до детдома. Они болтали на всякие темы. Не про космос, конечно.

Развитие Феди было на уровне семилетнего ребенка. Хотя так сравнивать сложно: Федя успешно изучал под руководством боготворимой им Майи Александровны… английский язык! Но принципиально не был способен складывать и вычитать даже однозначные цифры.

Маринка была ребеночком лет пяти, если не младше. Зато ребенком чрезвычайно доброжелательным и веселым. Тоже проблемка – теперь уже постоянно размышлял на больную тему Глеб. Согласился бы он иметь пятилетнего ребенка, зная, что шести– или десятилетним он не станет никогда? Вечно – пятилетний?

И какой в этой ситуации выбор?

Еще год назад, спроси Глеба на эту тему, он бы честно сказал, что самый гуманный вариант для даунов – эвтаназия, коли аборт вовремя не сделали. Все было просто. Нормальный человек – нормально живи. А ненормальный – уже и не человек вовсе.

И как же теперь все усложнилось!

Ладно, Федя для своей болезни – интеллектуал. Но разве Маринка не человек? И будь она – не дай Бог, конечно, – его дочкой, разве он убил бы свою пятилетнюю или даже трехлетнюю девчурку только за то, что она больше не растет?

…«У-ух!» – вытер Глеб вспотевшее от напряжения лицо. Лучше такие вопросики себе не задавать.

Он в очередной раз привел ребят к детдому.

Солнце садилось за горизонт. Было тепло, но комары и гнус не досаждали. В этом была одна из изюминок тихой Синдеевки, поэтому эта незаметная деревенька и привлекла к себе столь пристальное внимание регионального начальства. Болота рядом имелись, да еще какие! Грибов и ягод – море. А вот промышленности и комаров – нема. Почему (речь о комарах) – никто не знает. Но до чего ж приятно провести вечерок на свежем воздухе, подышать настоящим таежным ароматом и при этом не слышать назойливого, приводящего в неистовство, тонкого жужжания. А потом полночи не чесаться вместо спокойного, прибавляющего силы сна.

– Ну, спасибо, ребята! – еще раз поблагодарил он счастливых Федю с Маринкой и, повернувшись, собрался было уходить, как нос к носу столкнулся с подъехавшими Еремеичевым и Майей Александровной.

– Пошли чай пить, – позвала в дом Майя. Глеб не стал отказываться, хотя обратил внимание на не вполне довольный вид Ивана. Впрочем, это его дело. Глеба никогда не волновали такие мелочи.

Они пошли в маленькую, но уютную двухкомнатную квартирку директорши, пристроенную прямо к главному корпусу.

Уже темнело. Из сарая негромко заржала лошадь.

– У вас теперь и конюшня своя? – засмеялся удивленный Еремеичев.

– Да, – гордо ответила Майя. – Благодаря Глебу Павловичу.

Иван оборвал смех. А Глеб, наоборот, усмехнулся. Неужели они с Ванькой когда-нибудь будут бороться за одну красавицу?

Лошадь в синдеевский детдом привел действительно он. Уже пару недель назад. Став, неожиданно для себя, главным участником почти медицинского эксперимента.

Все началось с Марии.

Мария была самым загадочным обитателем детдома. Конечно, и кроме нее были жильцы с проявлениями детского церебрального паралича, но она одна была, во-первых, с абсолютно сохранным интеллектом, а во-вторых, годков ей было поболе, чем директору детдома.

ДЦП – такая подлая штука, которая отдельной болезнью в общем-то и не является. Это – сборный диагноз. Скорее следствие, нежели причина. Кого-то сделали инвалидом стальные акушерские щипцы, кого-то – инсульт, кого-то – травма или внутричерепная инфекция.

Болезнь может задеть мыслительные способности, а может – и не задеть.

Вот Леночка, например, скрюченная девчоночка лет одиннадцати, целыми днями сидит на теплом солнышке в своем кресле, отвлекаясь только на еду да на замену памперсов: сама ходить в туалет она не научилась и уже, видимо, не научится.

Действительно, растительный образ жизни. Жестокий и точный медицинский термин.

Поначалу, проходя мимо нее, Глеб старался ускорить шаг и отвести взор. Пока не заметил, что она-то на него всегда смотрит и всегда, увидев, улыбается. О чем думает – неизвестно. Но радуется – точно.

Непроизвольно начал улыбаться в ответ. А потом – рука машинально потянулась – погладил ребенка по мягким темным волосам. И почувствовал, как ее щека доверчиво прижалась к его ладони.

Опять, получается, ошибался Глеб. Цветочек – да. Но только в переносном смысле. В прямом – человек, конечно.

Был – точнее, есть – еще и Петя. Вот уж про кого не скажешь, что он болен. Всегда аккуратный, отутюженный, в чистой рубашечке и маленьких круглых очках. Будь ему тридцатник – вполне сошел бы за молодого, но продвинутого ученого. Однако Пете только десять. Считать умеет как арифмометр. Читает со скоростью, недоступной его педагогам. Наверное, и говорить умеет. Но никто этого не слышал.

Не хочет он говорить. Вообще общаться не хочет ни с кем, кроме самого себя. Это называется – аутизм.

Петя – единственный житель детдома, к которому Глеб еще не привык. Уже не боится, но еще не готов любить.

Но речь шла о Марии, даме с внешностью Бабы-яги, только передвигалась она не на ступе, а на дорогой – импортной – инвалидной коляске с электромотором. В очередной раз, кстати, задумался Железнов, откуда у деревенского «дурдома» деньги на импортные коляски. И в очередной раз отказался от идеи поподробнее выспросить об этом Майю. Не располагала она к подобным расспросам.

Мария была очень злой женщиной. Ее боялся и ненавидел весь персонал. Не цеплялась перекошенная болезнью Баба-яга только к больным детям. Да и чего к ним цепляться? Такие же богом обиженные.

А больше всех доставалось почему-то Майе Александровне. Сварливый голос Марии вспоминал директоршу по поводу и без повода. Майя – железная Майя! – частенько плакала. Но ничего не предпринимала для усмирения безудержной оппонентки.

В изрядной степени усмирил ее… Глеб!

Улучил время, когда директорши не было поблизости, а паралитичка мыла ей кости. Просто подошел и посоветовал даме заткнуться.

Мария заткнулась. На две секунды, пока переосмысливала сказанное. После чего выдала новую тираду.

Железнов нагнулся к больной и тихо спросил:

– Боли в мышцах после укола проходят? Или все-таки нет?

Та опять застыла в недоумении. Потом тихо ответила:

– Если бы Майка не жлобилась, проходили бы.

– Она не хочет, чтобы ты стала как наркоманка.

– А кому от этого будет хуже? – краем рта ухмыльнулась парализованная.

– Тебе, кому же еще?

– Ей будет хуже! – выдохнула та. – Совесть беднягу замучает!

И замолчала. Как обрезало. Как будто сказала что-то такое, что говорить совсем не следовало. Потом попыталась было обругать Глеба, но – как-то вяло, без привычного энтузиазма.

– Ты ведьма, – совсем без злобы ответил ей Глеб. Женщина замолчала. – Моя мама тоже была ведьма, – продолжил он. – И бабушка. Если хочешь, приготовлю тебе отвар. Он должен тебя расслабить.

– А что ты обо мне озаботился? – сварливо, но уже на спаде спросила Мария.

– Во-первых, жалко Майю, – честно сказал Глеб. Женщина усмехнулась. – А во-вторых, почему бы не помочь даме, даже если она стерва? – несколько неожиданно закончил он.

Теперь женщина улыбнулась.

Он действительно нашел требуемые корни – ничего не забыл за столько лет! – и приготовил зелье. Если бы Майя узнала – убила бы. Но не узнала.

Не слишком помогло зелье. Спастические боли чуть ослабли, но не исчезли. Однако Мария на Глеба не обиделась, более того, стала гораздо менее озлобленной. «Более компенсированной», – говорят в таких случаях.

А вот Глеба относительная неудача задела. Залез в Интернет – специально в город ездил, – купил даже книгу, рекомендованную в сайте. И скоро в детдоме появилась лошадь – старая, откровенно говоря, кобылка, – а в перечне медицинских назначений появился новый термин – гиппотерапия.

Глеб подсаживал Марию на кобылку, и лошадь тихонько трусила со своей невесомой ношей, удерживаемая под уздцы твердой рукой сына лесника. Впрочем, кобылка вряд ли была бы резвее даже без твердой руки: ее «мотор» выдавал явно не более одной десятой лошадиной силы.

Теоретики метода объясняли лечебный эффект тем, что верховая езда заставляет мозг инстинктивно координировать работу почти всех мышц. В случае с Марией гиппотерапия явного лечебного эффекта не дала, но для нее, так же как и для всех остальных обитателей синдеевского детдома, кобылка стала очередным чудом, серьезно расширившим их возможности в жестоком и неласковом к ним мире.

На лошадке с восторгом катались и Федя с Маринкой, и девочка-цветочек Леночка, и даже самоуглубленный и самодостаточный аутист Петя. Они же за ней и ухаживали: конюх дядя Витя, помнивший еще Глебова отца, лично приходил обучать детей. Кузнеца же пришлось привозить из соседней деревни – профессия стала нечастой.

И еще немаловажно было для Глеба, что после появления рыжей кобылки в детдомовском сарае директор Майя Александровна впервые взглянула на него, Глеба… не то чтобы заинтересованно, но уже как-то иначе, чем прежде.

И это было ему приятно.

…Они втроем прошли в комнату. Майя Александровна заварила душистый чай с мятой. Включила немодную лампу под тканевым абажуром.

Печенья домашнего – по интерьеру явно полагавшегося, – правда, не оказалось: пришлось довольствоваться магазинными пирожными, привезенными Еремеичевым.

Тут только обратил внимание Глеб, что Еремеичев принарядился: в черном костюме приехал, что отродясь за ним не водилось.

Иван честно выпил два стакана чаю, прежде чем приступил к главному.

– Лучше бы, конечно, без этого москвича, – пробормотал он, поглядывая на Железнова. – Ну да ладно…

– Ты чего, жениться решил? – вдруг дошло до Глеба. Еремеичев зыркнул на него свирепым оком. А потом улыбнулся и согласился:

– Типа того. Вот, Майя Александровна, при свидетеле прошу у вас руки и сердца.

– Их обычно предлагают… – покритиковал Железнов. – А не просят.

– Не тебя спрашивают, – смиренно заметил Иван.

Майя застыла, не зная, как себя вести.

– Я, пожалуй, еще не готова, – наконец нашла она форму мягкого отказа.

Еремеичев расстроился, но не очень.

– «Не готова» – не значит «нет», – резонно заметил он.

Чаепитие продолжилось как ни в чем не бывало. К теме вернулись только перед уходом. Вернулся опять Иван. Уже покидая Майину квартирку, вдруг обернулся и сказал:

– Только на этого столичного жителя, – чтоб сомнений не оставалось, он показал на Глеба пальцем, – смотри не клюнь. Парень он хороший, но я пока не уверен, что он здесь надолго.

– Вообще-то я здесь родился, – почему-то обиделся Глеб.

– Можно, я пока незамужней побуду? – разрядила ситуацию Майя.

– Можно, – разрешил Еремеичев. Он уже снова улыбался. Они с Глебом собрались и пошли восвояси.

Через час Глеб вернулся. Тихонько постучал в дверь. Почему-то ему показалось, что его примут. Было такое ощущение.

Дверь открылась.

Майя стояла на пороге, видно, только из душа – запахнутая в полотенце. Ойкнула, увидев Железнова: думала, кто-то из дежурных воспитательниц.

А Глеб, вдохнув в себя ее запах, вдруг на мгновение потерял голову и двумя руками забрался под полотенце.

Очнулся тут же, получив крепкую затрещину. Извинился, повернулся и пошел к себе на стройку, спать.

День получился какой-то, прямо скажем, сумбурный.

14

Давно так не зашивался Глеб, как этим летом. По еремеичевским – а теперь уже и своим – делам носился как угорелый: ему тоже стали сниться бледные поганки в огромных грибоварных чанах. Ягодные дела, правда, уже заканчивались, теперь впереди только брусника да клюква. Зато грибы будут чуть не до самой зимы.

А зимой, даст Бог, появится деликатесная колбаса с маркой «made in Sindeevka».

Работа Железнову нравилась: в отличие от московской она вернула ему лесной воздух. К тому же – не была навязана, да и должностью своей он никому не был обязан. Глеб вздохнул, вспомнив, как «оплачивалась» прежняя, престижная московская работенка…

Но на тяжкие душевные переживания у него теперь просто не было времени.

Даже с Майей он после своего неудачного ухаживания в следующий раз встретился только через неделю.

Кстати, получив ощутимой тяжести затрещину, Глеб почему-то не испытал чувства непомерного стыда или раскаяния. Скорее главной мыслью было что-то типа – поторопился… Ничего, жизнь в тот вечер не кончилась. А Майка – теперь про себя он называл директоршу именно так – его, безусловно, интересовала.

Еремеичев это видел, радости не испытывал, однако личное и производственное разделял четко, по-прежнему дорожа излишне самостоятельным, но весьма пригодившимся в деле москвичом. Только одно сказал Глебу насчет Майки: «Обидишь – убью», чем не слишком напугал последнего. Во-первых, после того чересчур краткого полета на аэроплане его сложно было чем-либо серьезно напугать. А во-вторых, он вовсе не собирался Майку обижать. Совершенно не исключено, что аналогичные его действия через некоторое время Майку не рассердят, а совсем даже наоборот. Она, конечно, женщина серьезная, но ведь – женщина…

Майка и в самом деле прибежала к нему сама. Поздним вечером, прямо на заканчивающуюся стройку – Глеб теперь ночевал хоть и на свежем воздухе, но уже под собственной крышей.

– Ленка умирает! – выкрикнула она. Железнов мгновенно подхватился, и они побежали к детдому.

На врачей из города рассчитывать было нечего. Ураганный ветер еще вчера оборвал телефонные провода, да и добираться они будут долго. Вечно пьяный фельдшер из поселка за Большой Болотиной тоже вряд ли поможет. Даже если придет.

Почему Майка побежала за Глебом – сказать сложно: в детдоме-то как раз свои медики были, пожилая тетечка-педиатр и еще один специфический специалист – дефектолог. Они крутились вокруг бездыханной Леночки, и было видно, что обе дамы здорово испуганы. Несмотря на тяжелые анамнезы пациентов, это была первая смерть в их молодом детском доме.

Девочка не дышала. Ее и так бледная кожа теперь приобрела синюшный оттенок, характерный для сердечной недостаточности.

Еще полгода назад, окажись Глеб свидетелем подобного, подумал бы про себя: «Слава Богу, отмучилась». Потому что не смог бы счесть жизнью тот вид существования, на который была обречена девочка.

Нет, не поэтому.

А потому, что Глеб ее не знал. Потому что она ему не улыбалась. Потому что не приникала теплой щекой к его ладони.

Теперь он совсем не хотел отпускать ее без боя.

Разогнав мельтешащих медиков, он приложил руку прямо к груди ребенка. И неожиданно ощутил слабые, еле заметные толчки. Если это и была смерть, то еще не окончательная, не насовсем.

Конечно, открытый массаж сердца плюс хороший дефибриллятор были бы очень кстати – Глеб проходил медицинскую практику, ведь его готовили в лесники, а в тайге плоховато с медпомощью. Но и без дефибриллятора с неорганизованными сокращениями сердечной мышцы можно попробовать побороться.

Он начал массировать Ленкино сердчишко прямо через грудную клетку, стараясь мощнее воздействовать на мышцу и в то же время не сломать гнутые карандашики ее ребер. Майка, стараясь попадать в такт его движениям, рот в рот делала ребенку искусственное дыхание.

Минут за пять, не больше, завели девчонкино сердце. Сначала оно заработало робко, с перебивами, потом все увереннее. Еще через четверть часа ее личико стало терять синий оттенок, возвращаясь к обычному цвету.

Она открыла глаза, слабо пошевелилась. Глеб сидел рядом, ждал, несмотря на завтрашний ранний подъем. Майка тоже примостилась сбоку, в кресле.

Чудес после клинической смерти никаких не случилось. Леночка не заговорила и с койки бодро не спрыгнула. Однако глазами с Глебом встретилась, и Железнову уже не надо было объяснять, с какой целью спасают таких вот «неперспективных» детей.

Глеб встал, попрощался с девочкой – не будучи уверенным, что она его понимает, но и не очень по этому поводу переживая, – и тихонько, чтобы не разбудить заснувшую Майку, вышел из палаты…

В следующий раз с директоршей он встретился у себя в новом доме. Теперь не только крыша была на своем месте, но и стекла в окнах, и двери в дверных проемах. Можно сказать, предварительное новоселье.

Гостей только немного: Майка да Еремеичев.

Еремеичев притащил японский телевизор, сам приладил антенну на шест. Майка принесла шторы и… трехлитровую банку собственноручно сваренного варенья, чем вызвала гомерический хохот присутствующих: им по долгу службы приходилось пробовать аналогичное постоянно, причем в таких количествах, что глаза бы уже на него не смотрели.

Кошка пришла сама, трехцветная, в репейнике, наглая и веселая. С энтузиазмом жрала все: от упомянутого выше варенья до свежих огурцов. Солеными тоже не брезговала. Наевшись, залезла Глебу на колени и безо всякого стартового поглаживания завела громкое мурлыканье.

Железнов чуть не прослезился: свой дом, свой телевизор, своя кошка. Гораздо более свои, чем это было в Москве. Злость к Томке прошла, почему-то чаще стала вспоминаться не сцена с ногами, а то, как жена возилась с его переломом. Но обратно не хотелось. В одну и ту же воду дважды не входят.

А может быть, дело в Майке. Страсти, честно говоря, Глеб по-прежнему не испытывал. Но ему хотелось о Майке заботиться. Тамара такие чувства вызывала редко.

Посидели, поболтали. Потом Еремеичев засобирался. Его неактивно уговаривали побыть еще. Но он ушел, на прощание показав Глебу здоровенный кулак и состроив зверскую рожу.

Глеб засмеялся.

– Ты чего? – не поняла Майка.

Вместо ответа он обнял ее за теплые плечи.

И ничего, никто ему не врезал. Даже тогда, когда ладони полезли под мягкую шерсть свитера. Только захолодела немного Майка. Аж дышать на мгновение перестала. Испугалась, что ли?

Он притянул ее к себе, мягко расстегнул молнию на боку брюк. Они легко соскользнули вниз, сразу сделав Майку какой-то беззащитной. И желанной.

И в этот момент очень громко и очень некстати включился телевизор!

– Еремеичев, сволочь! – засмеялся Глеб. – Сам не женился и мне не дает! – Его работодатель хвастался способностями своего подарка к самовключению и неожиданно угадал с таймером. Отомстил, можно сказать.

Испуганная вначале, Майка тоже засмеялась. Она вообще теперь не походила на уверенную и сильную директрису, какой привык ее видеть Глеб. И слава Богу!

Глеб шагнул вперед, чтобы вновь обнять девушку, однако внезапно остановился. До него только теперь дошел смысл сказанного с экрана.

Телевизор включился на новостях. Криминальная программа. Очередное убийство. Погибла проститутка. Типичный случай, очень опасная профессия. Оставалось только посочувствовать девчонке, так и не дождавшейся лучшей доли. И дальше заняться своими делами.

Если бы убитую девчонку не звали Аня. И жила бы она не в Екатеринбурге. Камера наехала на измазанное кровью лицо убитой, и у Глеба исчезла последняя надежда на совпадение.

Он замер, не зная, что предпринять. Да и что тут можно было предпринять? А бесстрастный голос за кадром рассказывал о том, что Глебу и так было хорошо известно: что девушка раньше работала по той же специальности в Москве. Сказали и то, чего Глеб еще не знал: по рассказам подруги, ее искали люди, приехавшие на машине с московскими номерами. Журналист предположил, что у девушки остались какие-то столичные долги.

– Ты что, знал ее? – спросила из-за спины Майя.

– Да, – глухо ответил Глеб.

– Широк круг твоих контактов, – спокойно заметила она.

– Анька из-за меня погибла, – выдохнул Глеб. Молчание Майи требовало продолжения, и Железнов объяснил: – Над ней издевались, я вступился. И вот результат.

– Не думаю, что ты виноват, – сказала Майя. Она была уже в брюках, но дело не в этом: она снова была директоршей. – Они за тобой не приедут?

– Как они меня найдут? – усомнился Глеб.

– Не знаю. Ее же нашли.

– Нет, они меня не найдут.

– Я надеюсь, ты в драку ввязываться не собираешься? – спросила Майя.

– Н-не знаю, – промычал застигнутый с поличным Железнов. Именно об этом он сейчас напряженно размышлял.

– Я прошу не делать этого, – тихо сказала Майя, вновь став женщиной. – Ей не поможешь. Лучше не трогать зло.

– А ты за меня выйдешь? – спросил Глеб, снова обнимая ее плечи.

– Не сию минуту, – сказала она, ловко вывернувшись из его рук.

– Но ты вообще-то не против? – вслед уходившей Майке крикнул Глеб.

– Вообще – нет, – на секунду обернувшись, ответила Майя.

15

Впервые за столь многотрудные полгода Глеб отдыхал и телом, и душой.

Он присел на корточки и гладил нежный, упругий, чуть подсохший мох так, как если бы это была его любимая собака.

Он лег на темно-зеленый ковер и, как щенок, пару раз перекатился через спину.

Мох оказался все же не совсем сухим: как-никак болотное растение. Рукав рубашки немного намок.

Но какое же это славное ощущение – в тридцать шесть лет почувствовать себя щенком!

Он пополз по податливому мху на четвереньках, наблюдая мир с высоты в пару десятков сантиметров. Этот мир был вовсе не похож на тот, что видится с почти двухметровой высоты.

На мгновение пришла мысль, что кто-нибудь его в таком положении может увидеть. Обсмеют начальничка-то!

Ну и пусть видят. Ему хорошо тут. Ему наконец стало хорошо.

А вот и он.

Черноголовик и сверху красив. Но когда к нему подползаешь сбоку и его крепкая, синеющая на срезе ножка закрывает тебе солнце – это совсем другое дело. Даже укусить захотелось за глянцевую шляпку, как это с удовольствием делала их старенькая, умудренная жизнью лошадь.

Но кусать все же благоразумно не стал. Вместо этого губами снял две крупные, чуть не с вишню, ягоды голубики, выросшие на одиноком кустике рядом с благородным грибом. Он все же не лошадь, сырые грибы есть. Хотя нужда заставит, что угодно съешь, не поморщишься.

Умеренно-сладкий вкус перезрелой голубики приятно растворился во рту.

Все. Пора вставать. Бизнес не ждет.

Он поднялся на ноги, отряхнул брюки от приставших веточек и хвои, после чего огляделся.

Как здесь славно! Большая Болотина, расположенная совсем недалеко – вон за той стеной елок, – тоже по-своему притягательна. Но если здесь душа отдыхает мягким восторгом, то там чувства гораздо более сильные: так, наверное, девятый вал вызывал у терпящих кораблекрушение, кроме стылого страха смерти, еще и чувство упоительного – опять же смертельного – восторга перед силой взбудораженной воды.

Внезапно обостренный слух лесного человека – а даже полвека в городе не отменят заложенного с рождения – засек посторонние звуки. И тут же определил их как неопасные.

Средь деревьев замелькала фигурка Майи.

Глеб облегченно вздохнул: если б это был медведь, добирающий жиры перед близкой зимой, радости было бы мало. Это только в детских сказках Топтыгин – неуклюжий и добрый увалень. В тайге он очень даже уклюжий. И очень недобрый. По крайней мере мед – далеко не главный ингредиент его диеты: при случае этот зверь может и лося завалить, не то что человека.

– Майка! – окликнул он издали, чтобы не напугать женщину. Она резко остановилась, взмахнув руками, как большая птица, чтобы погасить скорость. И бросилась прямо к Глебу.

Теперь он видел, что дама очень испугана.

– Что случилось? – спокойно спросил Глеб, слегка сжав узкие плечи Майи. Он с удовольствием сжал бы их и покрепче – и не только плечи, – но хорошо помнил прежние попытки.

– Вас… тебя убивать приехали.

– Ого, – присвистнул Железнов. – Откуда такая информация?

– Я не дура, – огрызнулась Майка. – Телевизор вместе смотрели.

«Это верно, – подумал Глеб. – И не дура, и не трусиха».

– Кто приехал? – поинтересовался он.

– Двое. Один высокий, спортивный. Лицо злое. Второй – небольшой, полный, в очках, глаза противные. Гном комплексующий.

Глеб аж вздрогнул: не такое уж детальное описание дала девушка, а юрист фирмы, сначала нанявшей Аньку на ее работу, а потом произведшей с ней окончательный расчет, предстал как живой.

– На чем они прикатили? – спросил он.

– На джипе импортном. У них ружья.

– Охотничьи?

– Короткие. С толстыми стволами.

«Понятно, – сделал вывод Глеб. – Помповики тоже относятся к охотничьим стволам, но охотятся с их помощью, как правило, на людей».

– Они сразу к твоему дому пошли, – расстроенно продолжила Майка.

– Не волнуйся. Даже если они за мной – лес велик.

– У них – собака, – выдохнула женщина.

А вот это уже серьезно. Очень серьезно, с учетом того, что собачий лай дважды прорезался в напоенном запахом смолы и грибов воздухе.

– Все, Майя, – принял решение Глеб. – Тебе – туда. – Он показал рукой на натоптанную лесную дорожку, шедшую в городок в обход Большой Болотины.

– Я останусь с тобой!

– Да ну! – усмехнулся Железнов. – Поразил-таки московский бизнесмен сердце сельской красавицы?

– Об этом мы потом поболтаем, – сверкнула глазами Майка.

– Вот именно. Потом. – Тон Глеба был спокоен, но женщина сразу сникла: в таких эпизодах – и сейчас, и, может быть, в дальнейшем – решать не ей.

Эх, было бы только это дальнейшее!

– Жалеешь, что меня тогда прогнала? – улыбаясь, спросил Глеб.

– Жалею, – просто ответила она.

– Ничего, наверстаем, – пообещал он, но жесты его словам совершенно не соответствовали. Он развернул Майю в нужном направлении и слегка подтолкнул. – Не останавливайся, не кричи. Никому ничего не рассказывай. Через два часа я буду у тебя.

– Они тебя убьют! – остановилась и почти закричала Майя. Он закрыл ей рот ладонью и приказал:

– Вперед!

И строптивая Майка послушалась. Не оглядываясь, побежала в сторону городка. Несколько секунд – и она скрылась за ельником.

Вот теперь надо подумать о себе.

Глеб думал, что легко обманет городских киллеров, из которых один был и вовсе садист-недобиток. И просчитался.

Хорошо читал лес не только наемный профессионал, но и сам юрист, шедший по следам – а как во мху пройти бесследно? – не хуже их пса, натасканного спаниеля.

Железнов, стараясь не терять противника из виду, точнее – из слуха (толстяк ходил все-таки шумновато, хотя новичком в лесу явно не был), скоро вышел на сухое место. Ельник был плотный, Глеб ловким ужом вбуравливался между колючих веток.

Он бы ушел от них, используя скорость, и потом затаился. Если б не собака.

А так – рано или поздно догонят. Толстяк, конечно, отстанет, а профессионал – нет. Мелькнула мысль – дождаться, когда, отстав, юрист останется один, сделать большой круг и взять его в заложники.

Но от идеи пришлось отказаться. Потому что после часа погони юрист не выказывал признаков усталости, только шумел больше, чем второй.

Хуже того – они его догоняли!

Глеб так кичился своим таежным прошлым, что упустил из виду некоторые моменты. А именно: хорошую подготовку можно получить и в спортзале, и на соревнованиях по спортивному ориентированию. И на войне, например, гоняя партизан по «зеленке» или унося от них ноги.

Вот это он упустил. «Общелесная», если так можно сказать, квалификация его потенциальных убийц была не хуже, чем у него самого. А может, и получше: уже дважды над его головой, сбивая ветки и хвою, проносились смертоносные картечины.

Он вдруг понял, что обманул Майку. Не встретятся они через два часа. Рано или поздно охотники его догонят.

И тогда он свернул к Большой Болотине.

Тут было две проблемы: первая – довольно длинный открытый участок, где когда-то на его пути встал волк. Или волчица?

Здесь его вполне могли подстрелить.

Если же удастся проскочить открытое место и выскочить на древнюю гнилую гать, то восемьдесят из ста, что он навсегда останется в вязкой зыбучей трясине. Гать с тех пор вряд ли стала крепче.

Однако двадцать шансов из ста – это не ноль. И он из последних сил рванул к гати.

На открытом месте преследователи успели выстрелить дважды. Первый заряд ушел в сторону. Две картечины из второго чуть зацепили Глеба, впрочем не став помехой для его движения.

Он бежал к гати как к спасению. Если бы сейчас на его пути встал медведь-шатун, это его ни на миг бы не остановило. Звери за спиной были во сто крат опасней.

Вот и гать.

Оказалось, ничего не забыл: ни одного поворота, ни одного провала. Так боялся тогда, что память запечатлела словно на кинопленку, причем почему-то – черно-белую.

Преследователи тоже ступили на полусгнившие бревна гати, но она петляла среди чахлой болотной растительности, и новых выстрелов не было: наверное, берегли патроны. А может быть, судя по подготовке, и знали, что войти на гать можно, а выйти с другой стороны – нет. Так чего торопиться?

Осклизлые черные бревна «дышали» под мягкими шагами Глеба, норовя разойтись там, где скреплявшие их скобы совсем перегнили.

Вот и первый провал. Он и тогда был провалом. Его можно перепрыгнуть – что опасно: неудобно разбегаться, к тому же – скользко. А упадешь в бурую жижу – не выплывешь и не встанешь. Потому что в ней ни плыть, ни стоять невозможно.

А можно поступить по-другому. Потому что первый провал – не страшен. Еще батя показал. Прямо посредине разрыва, на глубине сантиметров тридцати, не более, еще бревна, от старой гати. Этой-то лет сто, а ту при Петре, наверное, строили. Так что прыгать не надо. Надо просто пересилить страх и широко ступить в зыбкую жижу.

Что Глеб и сделал.

А вот убийцы решили прыгать. Железнов, ушедший на две петли вперед, наблюдал за ними, втайне надеясь на конец погони.

Надежды не оправдались. Юрист уже приготовился к прыжку – он, кстати, изменил представления Глеба о себе, оказавшись подлым, но не трусливым, – как длинный напарник его остановил. Медленно и осторожно, сначала болотным сапогом, потом коротким, видимо подобранным на ходу, шестом промерил глубину. И конечно, наткнулся на древнюю гать.

Глеб аж сплюнул с досады. С его наблюдательного пункта они были как на ладони. Будь у Глеба хотя бы «мелкашка», с которой его батя добывал белок, киллеры сами бы стали легкой добычей.

Но ведь Глеб пошел за грибами. Да и не за грибами даже. А просто насладиться тем, что давно лелеял в мечтах. В такие минуты не думают о карабине.

Погоня продолжилась. Второй разрыв был преодолен, как и первый. Идти пришлось аккуратней, в «нижней» гати имелись маленькие пробелы. Глеб прошел. Прошли и преследователи, только юрист остался без сапога: засосала-таки трясина. Но упорный, черт: не остановился, двинулся дальше. А может, боялся в одиночку возвращаться?

Третий провал обходить надо было с помощью растущей на случайном островке высокой березы. На ней специально висела веревка. Ее надо было зацепить длинной палкой, ухватиться покрепче и пролететь разбитое место. Гать здесь тоже закруглялась, так что шансы остаться после полета живым были неплохие. Веревку последний раз менял еще батя, и у Глеба вдруг появилась уверенность, что все кончится хорошо.

Здесь же, на бревнах гати, лежала длинная палка из лиственницы. Ее полагалось, после того как подтянул к себе веревку, положить на гать, для следующих путешественников.

Палке было лет тридцать, но потому и выбрали лиственницу, что она чем дольше мокнет, тем тверже становится.

Глеб подтянул веревку, широко размахнувшись, забросил палку в болото – она, странно глюкнув, медленно скрылась в жиже – и, разом вдруг вспомнив, казалось, навсегда забытые слова молитвы, с разбегу метнулся через пролом.

Веревка с отвратительным звуком треснула, но выдержала-таки, опустив Глеба на грязные бревна той, второй стороны провала.

– У-ух! – только и выдохнул Железнов.

Зря он рассчитывал на эту преграду. Толстяк с легкостью, подхлестываемой злобой, перелетел разрыв. Веревку они подтянули и без палки, связав шест, ружье и шомпол.

Потом мастерски, как циркачи, обменялись «посылками»: толстяк получил с того берега свое ружье, а туда ловко метнул веревку с привязанным шомполом.

Глебу надо было бежать дальше: ведь неизвестно, что ждало его впереди. Вряд ли Вовка погиб на этих препятствиях, заранее не раз оговоренных и нанесенных на «карту». Но ноги вдруг отказали, и он решил секунду передохнуть.

Длинный прыгнул без раздумий, хорошо оттолкнувшись от сохранившихся бревен. И будь желанная траектория прямой, упал бы опять-таки точно на бревна. Но гать изгибалась, и веревка должна была эти изгибы повторять. Она их и повторяла, покуда не лопнула.

«Привет от бати», – подумал Глеб. Упавший в трясину длинный киллер больше не думал о задании, медленно, но неумолимо погружаясь в полутвердую бездну.

– Тащи меня, сука! – кричал он юристу. Тот не торопился, оценивая ситуацию: напарник упал далековато от бревен, и спасать его было рискованно.

Длинный ушел уже по грудь. Поняв, что юрист не собирается помогать, дико завращал глазами и попытался прицелиться в него из удерживаемого правой рукой помповика.

Юрист не стал искушать судьбу и выстрелил первым. Потом спокойно дозарядил магазин.

Глеб тоже не стал искушать судьбу и рванул дальше. Он уже слышал шум машин на окраине городка. Еще метров пятьсот – и покажется их старенькая деревянная школа, ставшая офисом Еремеичева филиала.

Железнов шкурой ощутил возвращение жизни.

Поворот.

Еще поворот.

И…

Этот прогал и с веревкой не перепрыгнуть.

Вот где нашел свою могилу Вовка.

Десять метров буро-зеленой жути. Слева прогала параллельно шли три сухих на вид островка. Но, во-первых, сухих на вид. Во-вторых – до первого метров десять и между ними метров по семь, если не больше. Не допрыгнуть. Он же не Боб Бимон.

Может, сработает старый прием? Глеб, держась за бревна гати, ногой попытался промерить глубину жижи. До дна не достал, а вот ногу вытащил с большими усилиями, уже слыша, как сзади пыхтит преследователь.

«Жертва и убийца – на одном острове. Впрочем, оба – жертвы», – мелькнула мысль. Да нет, жертва будет только одна. Второй начнет стрелять, рано или поздно в городке услышат, принесут слеги, веревки, и счастливо спасенный турист будет рассказывать в Москве про свои приключения.

Нет, так не годится. Надо что-то придумать.

Он лихорадочно осмотрелся по сторонам.

Что за черт! На первом островке довольно отчетливый волчий след. И на втором! И на третьем! Как они туда попали? Без разбега такой прыжок и для волка невозможен!

«Значит…» – осенила догадка.

Он подошел к боковому краю гати и после пяти секунд поисков нашел старые бревна. Они вели к первому островку. Замазав веткой следы, так же, прямо по хляби – точнее, по скрываемым ею бревнам, – на второй. Потом – на третий. Оттуда, уже не рискуя, прыгнул на берег, уцепившись за ветви густо растущего ивняка.

Все. Спасен.

Старая гать шла по островкам. Когда делали новую – срезали угол. Это и стоило Вовке жизни.

А вот и юрист.

Добрался до конца гати, растерянно завертел головой.

– Эй, ты! – закричал он в лес.

– Тут я, – открылся Глеб, в любой момент готовый отскочить за толстый ствол.

– Как ты прошел?

– Сам догадайся, – рассмеялся Железнов.

– Сволочь, – выругался юрист. Но тут же сменил тон: – Послушай. Мы квиты. Покажи, как мне отсюда выйти, и мы квиты. Я даже денег заплачу.

– А Анька? – спросил Глеб.

– Что Анька? Какое тебе дело до Аньки? Она даже с тобой не поехала.

– Нет, Анька тоже в деле, – упрямо качнул головой Глеб.

– Хорошо, заплачу и за Аньку.

«Надо торговаться, – подумал Глеб. – А то не поверит». И вслух спросил:

– Сколько заплатишь?

– Двадцать тысяч.

– А за Аньку? – не отставал Железнов.

– Десяткой обойдется.

«Итого – тридцать, – задумался Глеб. – Неплохой бизнес».

– Ты не ломайся особо, – крикнул юрист. – Здесь до города близко. Буду стрелять, орать, все равно кто-нибудь услышит.

– Вполне может быть, – согласился Глеб. – Утром помогут. Как тебе ночка на болоте? Да еще если дружок твой вылезет.

Юрист задумался. Действительно, начинало темнеть.

– Ладно, я согласен. Тридцать кусков, – пробурчал он.

– Американских, – уточнил Железнов.

– Понятно, что не монгольских. И мы квиты.

– Хорошо, тогда ствол – в воду.

Толстяк размахнулся и безропотно кинул помповик в жижу, та алчно чавкнула, неторопливо приняв оружие в свои мягкие объятия.

Вот здесь юрист ошибся. Не надо было так размахиваться. Или если уж выбросил ружье, выбросил бы и пистолет, мелькнувший под курткой в наплечной кобуре.

Теперь его идея ясна. Выйдет на сушу, убьет Глеба, затащит в болото – и вот тогда действительно квиты.

Нет, этот юрист определенно был мужик, хоть и со знаком «минус». Вот почему его нельзя оставлять живым.

– Короче, здесь все просто, – усмехнулся Глеб. – Ты бы и сам догадался. Все как на первом прогале. Можешь просто спокойно идти вперед. Прямо до берега. – И откровенно заржал: – За тридцать-то тысяч долларов можно и по воде аки посуху!

Юрист побледнел от ярости, выхватил пистолет и, не разбирая дороги, рванул к берегу. Тонуть начал сразу. А поскольку шаг сделал широкий, то шансов у него не было. Никаких.

Он плакал. Ругался. Умолял. Стрелял по кустам, в которых прятался Глеб, а потом снова плакал и умолял.

Потом смолк.

Глеб, пошатываясь, пошел к городку. У окраины встретил участкового с карабином.

– Вы ничего не слышали, Глеб Павлович?

– Стрельба была на болоте, – честно ответил Железнов. – Не иначе приезжие охотники заблудились. Я пытался пролезть, – показал Глеб на измазанную одежду, – да сами знаете, что такое Большая Болотина.

– Да уж, – согласился многоопытный милиционер, – местные сюда за деньги не сунутся. Надо бы огородить здесь все.

– Надо бы, – теперь согласился Железнов. Огораживать вход в Болотину со стороны городка собирались еще до его отъезда в Москву. – Если помощь понадобится – скажите. Всегда помогу.

– Спасибо, Глеб Павлович, – поблагодарил старлей.

Глеб зашел в круглосуточно работающий магазинчик – и сюда докатились новые веяния, – купил водки и консервов, после чего усталой походкой направил стопы в Синдеевку.

Пошел дальней дорогой.

По лесу – не хотелось.

16

В Синдеевке декабрьские вечера длинные, тягучие. И не будь рядом Майки, можно было бы сказать – тоскливые. Особенно после летнего сумасшествия.

Грибы кончились только в начале октября, и то самые трудолюбивые сборщики пытались сдать добычу, изъятую чуть ли не из-под снега. Клюква шла до холодов. Когда морозы подцементировали болота, стало даже удобнее.

Примерно в это же время Глеб запустил колбасный заводик. Еще один запускал сам Еремеичев, но упаковкой и рекламой занимался все равно Железнов. Именно он уговорил Ивана потратить серьезные деньги на закупку флексоустановки, и теперь они печатали оболочку и наклейки не только для себя, но и для двух Ванькиных друзей-конкурентов. А это так приятно – получать живые деньги с конкурентов!

Впрочем, рынок пока был явно не насыщен, места хватало всем.

Но речь не об этом. А о том, что Глеб оказался в положении профессионального бегуна, который бежал, бежал, а потом, добежав до конца дистанции, вдруг замер в растерянности. Ощущение оказалось не из приятных: отними у белки колесо – и она вполне может помереть.

В Москве, конечно, тоже были моменты малой жизненной активности, но то – Москва. Там всегда можно найти себе развлечение.

Глеб вдруг понял, что настало его первое испытание на синдеевскую прочность. Ведь одно дело – убежать откуда-то, а другое – куда-то. Будет ли ему хорошо здесь?

Да еще Майка как будто решила дополнительно его проверить. Он ведь думал, они чуть ли не завтра поженятся. Особенно после событий на Большой Болотине.

Ан нет.

Майка вдруг передумала насчет быстрых решений.

Нет, она не уходила. Не кокетничала. А просто заморозила все, и привет. В гости наведывалась почти ежедневно, либо Глеб в детдом заходил. Однако на попытку любого физического сближения реагировала вежливо, но твердо. В смысле – пока не надо.

В принципе Железнов угадал верно. Она не хотела облегчать ему проблему выбора, чтобы не жалел потом о скоропалительном решении. Пусть увидит жизнь в Синдеевке именно такой, какова она на самом деле. Без Большого театра и ночных клубов. Без джакузи и множества телеканалов.

Правда, кое-чего Железнов не знал. Например, того, что Томка нашла его адрес, но писала и звонила не ему, а, быстро выяснив ситуацию, прямо Майе.

Тамара как могла – а она умела быть убедительной – объясняла, что Глеб принадлежит ей, что он – ее, до кончиков ногтей, и что она его все равно заберет. А потому не следует затевать с ним ничего серьезного, так как все равно – ненадолго.

Майка не боялась соперничества с Тамарой – она боялась соперничества с Москвой. Если Глеб вдруг ощутит, что настоящая жизнь – не здесь, то он все равно не сможет быть счастливым.

Глеб не знал деликатных подробностей, но процесс этакой ломки все-таки пережил. Правда, вовсе не так тяжело, как опасался. Во-первых, даже в зимнем застое дела все-таки были. Они с Еремеичевым не собирались останавливаться на достигнутом, да и достигнутое требовало постоянного пригляда. Во-вторых, он встал на подаренные ему Еремеичевым охотничьи лыжи и впервые после того дня, когда к нему приехали московские «гости», отправился в лес.

Ружья не брал. Пошел просто так, подышать. Вышел только к вечеру. Усталый, замерзший. Но – счастливый.

Это чувство грело лучше шубы или водки. Когда эндорфины в мозгу выделяются просто от того, что ты видишь цепочку заячьих следов на снегу. Или потому, что зеленое на белом – елка в снежной шубе – выглядит так необъяснимо прекрасно.

Именно после того похода Глеб успокоился окончательно, и время от времени нападавшая скука пугала его теперь гораздо меньше. Теперь он точно знал, что настоящей тоски не будет.

Сейчас Железнов был занят важным делом: укреплял лично срубленную пушистую елку на прочное основание-крестовину. Ему активно помогали человек десять воспитанников, и самое сложное было организовать эту помощь так, чтобы он все-таки мог заниматься делом. Елку он принес с запозданием, очень долго выбирал. А ее еще надо украсить игрушками, потому что Новый год – это такой замечательный праздник, особенно для детей.

Нет, дело, конечно, не в проблеме выбора елки. Он бы привез ее давно, а не тянул до последнего. Просто ему не хотелось вдыхать этот мощный красивый запах, заполонивший сейчас маленький актовый зал детского дома.

Глеб, взрослый и сильный мужчина, очень тяжело перенес октябрьскую встряску. Тогда здесь пахло так же. Еловые ветки были набросаны и на полу, и на снегу, на всем пути от дверей до автобуса с черной каймой на борту.

Железнов стоял рядом с маленьким гробом, не в силах отвести глаз от Ленкиного личика. Бледное и очень красивое, оно сейчас было лицом совершенно нормального ребенка. Только мертвого.

Ленку отпел священник, привезенный Еремеичевым из города. Дети, пришедшие попрощаться, вели себя по-разному: троица симулянтов казалась напуганной, некоторые были равнодушны. А Маринка так вообще активно радовалась происходящему, потому что все было красиво и запахи были необычные, торжественные – пахло хвоей и ладаном. И конфеты давали шоколадные.

Священник строго взглянул на расхихикавшуюся девочку, она испугалась, заплакала – ее настроение могло изменяться мгновенно, как у маленького детеныша, кем она, собственно, и являлась. Майка ее обняла, утешила, и уже через минуту Маринка осторожно, как зверек, выглядывала из-под ее руки. Это было и смешно и трагично одновременно: спрятавшаяся «детка» ростом была не меньше Майи Александровны. А уж комплекцией точно превосходила свою защитницу.

Так что беды в Синдеевке тоже случались. Как и в любой жизни. Глеб встрепенулся: он вдруг дошел до понимания, что беда – это норма жизни. Лишь бы она не подменяла жизнь.

Ну вот, елка укреплена. Он призвал на помощь «близнецов», и те начали украшать деревце, следя за справедливостью процесса: каждому должна была достаться часть приятного дела.

Хорошие ребята – еще раз оценил Глеб «близнецов». Все повидали, все испытали. Но не озлобились и не окрысились. Может, вырастут – продолжат дело Майи Александровны, которую не просто любят – боготворят.

А вот и она сама. Обняла кинувшихся к ней детей. «Ни одного не обделила», – отметил между делом Железнов.

– Глеб, есть разговор, – сказала Майя. Железнов напрягся, даже внизу живота заныло. Так же она начала, когда пришла сообщить о смерти Леночки.

– Что случилось? – прорвалась тревога.

– Нет-нет, ничего страшного, – поспешила успокоить она, поняв аналогию. – Просто к тебе приехали.

– Кто?

– Иди домой, – уклонилась от ответа директриса.

– Ружье брать? – спросил он, намекая на прошлых гостей.

– Не надо, – не приняла шутки Майя. – Думаю, так справишься.

«Что за секреты?» – недоумевал Глеб, преодолевая четыреста метров до своего дома. Казалось, между ним и Майей уже и секретов не осталось. Он рассказал ей все. И в ответ тоже узнал много необычного. Например, то, что скрюченная баба-яга Мария – родная Майкина сестра. Старшая.

Ее Майкины папа с мамой родили, еще будучи студентами. Родили вот такой. И по настойчивым советам медиков отдали в соответствующее учреждение. Кто их за это осудит?

Потом родился мальчик, Сергей, совершенно здоровый ребенок. Сейчас торгует дорогими автомобилями. Стал, как и папа, крутым бизнесменом, не только с деньгами, но и с большими связями – всем нужны «Мерседесы». Оставшись при этом любящим братом – он уже приезжал: посмотреть на всякий случай на Глеба.

А еще через десять лет родилась Майка, любимица семьи, росшая в нежности и уже в роскоши.

Но, как водится, не в коня корм. С детства таскала домой покалеченных кошек и птичек. Искренне страдала, когда вылеченная кошка сжирала вылеченную птичку. Мучилась несовершенством мира, но вовсе не собиралась пускать его развитие на самотек.

И вот такой человек, добрый, чистый – и богатый! – вдруг узнает страшную семейную тайну.

Она перевернула Майкину жизнь, в итоге приведя ее сюда, в Синдеевку. Здесь деньги и связи ее семьи помогали ей строить тот мир, который Майе казался правильным. (В богатой Москве этих денег точно бы не хватило…)

Дальше рассуждения Глеба не пошли, он уже подходил к повороту в проулок, ведущий к его новому дому.

А вот и сюрприз: прямо перед домом стоял голубой «Лендкрузер» Тамарки.

Ни в машине, ни рядом никого не было. Значит, Томка в доме. И значит, встретила ее Майя – кто-то же должен был открыть дверь, а у Майки ключ есть. И последнее «значит»: значит, две его женщины друг с другом уже общались. Вот ведь забавное дело!

Он поднялся по ступенькам и зашел в дом. Снял дубленку, ботинки, развернулся, и… на шее повисло теплое, родное существо! Томка целовала его в губы, в щеки, в глаза. И плакала при этом.

– Ну ладно тебе, Томчик! – ласково успокаивал он жену. Злости уже не осталось, осталась только жалость. Ведь наверняка готовилась Томка к встрече, а на макушке – седая прядка.

– И это все? – улыбнулась, подняв голову, Тамарка.

Нет, жалеть ее еще рано! Кошка! Точно кошка! Одним длинным движением скинула с себя и блузку, и юбку, прижалась к Глебу всем телом, и… мир поплыл!

Остановился он только минут через пять. Они лежали в расстеленной постели, застланной нежным, шелковым, привезенным Томкой бельем («Все предусмотрела!» – мелькнула мысль), курили одну на двоих сигарету.

– Ты мой милый, – шептала Томка. – Ты – мой, никому не отдам.

– А где водитель? – вдруг спросил Глеб. Они ведь даже дверь не закрыли входную.

– Нет водителя. Я сама за рулем.

– Как – сама? – поразился Глеб. – Ты же никогда на дальние расстояния не ездила?

– Значит, когда-то надо начинать, – улыбнулась жена.

– Ну, ты даешь, – покачал головой Глеб. – Полторы тысячи километров!

– Ничего страшного, – озорно махнула головой Томка. – Вчера днем выехала, машина – автомат, дави себе на педали.

– А если б сломалась в дороге?

– Новые «Лендкрузеры» не ломаются, – даже слегка обиделась Тамара.

– У тебя новый? – удивился Железнов.

– Ага. Просто того же цвета. Я ведь теперь богатая.

– С чего бы это? – недоверчиво хмыкнул Глеб. По тону Томка поняла, о чем он подумал.

– Слушай, Глебка, – серьезно сказала она, сев на кровати. – Ты прости меня. Я ведь больше никого не люблю. Только тебя. Я с ним больше ни разу не виделась, как ты ушел. – Имя не называлось, но и так все было понятно.

Глеб молчал. Докуривал сигарету.

– Мне больше никто не нужен, – тихо сказала Томка. – Только ты. А деньги – по новым заказам. Это только моя работа. Никто не помогал. Ты не веришь? – испугалась она.

– Верю, – тихо ответил Глеб. Томка попыталась еще раз приласкать мужа, но, не почувствовав встречного влечения, как ни в чем не бывало начала приводить себя в порядок.

– Сейчас мы чайку попьем, – сказала она, смешно выговаривая звуки – в зубах держала две длинных шпильки, – и поедем.

– Чайку попьем, – согласился Железнов.

Они сели за деревянный стол, сколоченный – и красиво сколоченный – лично Еремеичевым, и приготовили себе чай. Чайник, правда, в домостроевский стиль не вписывался – обычная бытовая электроника из магазина «колониальных» товаров. Зато варенье было Майкино, сваренное на домашней плите из вручную собранных ягод. Правда, Глеб благоразумно воздержался от манифестации этого факта. Про стол – сказал, а про варенье – нет.

– Вкусно, – невольно похвалила Томка соперницу.

– Ага, – подтвердил Глеб. Теперь он чувствовал себя немножко неловко, причем – перед Майкой. Хотя, с другой стороны, половая близость с собственной женой нигде преступлением не является. А Томка ему жена, даже в паспорте зафиксировано.

– Здорово тут, – сказала Тамара. – Дышится легко.

– Бревна сам выбирал, – похвастался Глеб.

– Да, у тебя оказалось много скрытых талантов, – согласилась жена. И вдруг, без перерыва: – Поехали домой, ладно?

– Как? – опешил Глеб.

– Встаем – и сразу едем, – объяснила она. – Паспорт только с собой возьми, если ночью останавливаться придется.

– Ну, ты даешь! – еще раз оценил стиль Томки Глеб. – Я не могу взять и уехать.

– Почему?

– Ну, потому что здесь моя работа, – начал перечислять Глеб.

– Она и останется твоей! – горячо заговорила Томка. – Я действительно заработала кучу денег. Выкупим у твоего партнера равную долю, наймем менеджеров.

– Здесь мой дом.

– Будем приезжать сюда на лето. – Заметив недовольство, добавила: – И зимой можно, на лыжах кататься. Дом очень хороший. А хочешь, – вдруг загорелась она, – его можно разобрать и перевезти в Подмосковье. Участок купим, какой сам выберешь.

– Ты как ребенку игрушки сулишь, – беззлобно улыбнулся Глеб. – Но я уже не ребенок, Томка. У меня у самого тут дети, – неожиданно добавил он.

– Какие дети? – насторожилась жена.

– Настоящие. Двадцать семь человек. А было двадцать восемь, – горько вздохнул он.

– А-а, ты про этих, – облегченно вздохнула Томка. И тут же поправилась: – Я не против помогать этим детям.

– Им не деньги нужны, – сказал Глеб.

– Да, жизнь им посвятить я не готова, – честно созналась Тамара. – Но ведь и ты не готов! А зима только начинается, и она здесь длинная!

Они сидели, разговаривали, пили чай. Уже по третьей чашке. Уже не хотелось. Но Томка боялась услышать окончательное «нет», а Глеб боялся его выговорить: он отлично помнил про ее порок сердца. А может быть, дело не в Томкином сердце? – мелькнула мысль. Может, он тоже хочет оттянуть миг окончательного решения? Не такой уж и явный выбор между Москвой и Синдеевкой. А между Томкой и Майкой?

«Ф-фу, аж голова устала».

– День-то к концу идет, – заметил Глеб. Они вышли на крыльцо. Еще было светло, но солнце стояло низко, подкрашивая розовым облака на западе. Воздух был свежий, но не холодный. Обычно в это время куда холоднее. Приятно попахивало дымком из труб. – Придется тебе оставаться на ночь. Хочешь – здесь, хочешь – в гостиницу поселковую отвезу.

– Нет, – тихо сказала Томка, решившись. – Уеду я сегодня. Сейчас. С тобой или без тебя. Но хочу с тобой.

– Я тебя провожу, – сказал Глеб. Это и есть ответ. Лицо Томки огорченно скривилось, как-то сразу состарилось. На глазах появились слезы.

Но не такова Томка, чтобы даже в такой ситуации сдаваться.

– Ты, конечно, сам решишь, как тебе жить, – сказала она. – Тем более я так обидела тебя. Но сделай для меня малое одолжение.

– Какое? – спросил Глеб.

– Сядем в машину вместе. Выедем вон туда, – показала она рукой за деревню, – ты сам у себя спросишь. И сам себе ответишь. Остальное – дело техники.

– Я думаю, не стоит, – сказал Глеб. – И на ночь глядя ехать тебе тоже не стоит.

– Это уже мне решать, – мягко ответила Тамара. – Ты решаешь за себя, я – за себя. Сделай, как я прошу. Притворись, что уезжаешь со мной. И возьми с собой паспорт, это ведь не сложно.

Глеб оделся, Томка тоже мгновенно собрала вещи.

Через минуту огромный джип уже плавно пробирался по узким деревенским улочкам.

Железнов не стал оборачиваться или смотреть в большие зеркала. Он и так знал, что из детдома на темную в опускавшихся сумерках машину пристально смотрит как минимум один человек.

«Лендкрузер» остановился прямо на пустынной дороге. Томка выключила мотор. От деревни – километр. От леса – десять метров: над дорогой нависал поросший сосняком и ельником высокий холм.

– Ну вот, милый, – сказала Томка. – Решай. Неужели ты сможешь жить тут всю жизнь?

Глеб обернулся. В избах зажглись желтые электрические светлячки. В дальнем конце деревни ярко светились окна детского дома.

Ему вдруг и в самом деле захотелось пройтись по запруженной народом, ярко освещенной Тверской, спуститься в феерические катакомбы Охотного Ряда, оказаться в строгой роскоши Большого.

– Поехали, Глебка! – взмолилась она. – Все плохое забудется. Мы останемся. Хочешь, я попробую тебе родить?

– Тебе опасно рожать, – машинально ответил Глеб. Конечно, дело не в опасности. Жить тоже опасно, но живут же.

– Придумаем что-нибудь! – на подъеме сказала Тамара. – Троих тебе рожу. Вот! Ну поехали, Глеб? – И, не дожидаясь ответа, включила мощный двигатель.

– Нет, Томка. Я остаюсь, – сказал Глеб. Открыл дверцу, легко спрыгнул на снег. – Пассажир сошел, Томка.

Тамара тоже вышла из машины, обогнула огромный «Лендкрузер» и снова подошла к мужу. Теперь она плакала, не скрываясь и не боясь, что слезы попортят макияж. Она обняла его, он – ее.

Томка подняла голову:

– А если я здесь останусь?

– На ночь? – спросил Глеб. – Конечно! Не в темноту же ехать.

– Ты все понял, Глебка, не придуривайся, – всхлипнула Тамара. – Если я навсегда здесь останусь?

– Нет, – после паузы сказал Глеб. – Этого делать не стоит.

– Ну, значит, так тому и быть, – улыбнулась Томка сквозь слезы. Эта женщина умела держать удар. – Я поехала, Глебка.

Она закрыла глаза, прижалась губами к его губам. И сама же первая отшатнулась. Села за руль, помахала ему рукой в перчатке. Слоноподобный джип, фыркнув мощнейшим дизелем, на удивление мягко тронулся по скрипучему снегу, разрывая перед собой тьму двумя ксеноновыми снопами света.

Железнов остался один. Постоял немного, пока исчез шум удалявшейся машины. Свет от нее исчез еще раньше, когда «Лендкрузер» свернул за поворот.

Темнота и тишина навалились одновременно. Но если темнота хоть чуть-чуть разбавлялась небесным светом да дальними огоньками Синдеевки, то тишина была полной, абсолютной.

Глеб повернулся и зашагал в сторону дома. Его шаги гулко отдавались в темноте.

Сверху на него смотрели густо высыпавшие звезды и еще не набравший силу серпик луны.

А с заросшего лесом пригорка – внимательные желтые глаза, одинаково хорошо видевшие и днем и ночью.

Волк дождался, пока Глеб дошел до околицы, после чего неуловимым и абсолютно бесшумным движением исчез, растворился в ночи.

А может, его и не было вовсе.

Любовь заказывали?

(Муви-стори про любовь)

1

Сергей Петрович Фролов аккуратно припарковал свой старый «Мондео» к высокому бордюру и не торопясь направился к заведению. Торопиться он никогда не любил в отличие от своих дружков, а по мере приближения к полтиннику его походка и вовсе стала степенной.

Вот и она, родимая. Или – оно? Называлось заведение все время по-разному – то столовая, то кафе, а теперь вот кафе-бар, – но суть его оставалась всегда единой: выпить и закусить.

Разве что в советское время здесь выпивали тайком принесенное с собой и разлитое под столиком. И еще тут было позабегалистее и воняло хлоркой.

Нынче, с появлением качественных и недорогих стройматериалов, все стало выглядеть представительнее, даже запах дезинфекции сменился на какой-то ароматизатор. Ну и конечно, присутствовали вечные запахи кухни, которая, кстати, не отличаясь изысканностью, всегда была здесь достаточно вкусной.

Прямо у входа в бар стоял спортивный велосипед, примотанный цепью с замком к нетолстому тополю.

«Значит, Леха уже тут», – отметил про себя Фролов. Узнать Леху по его велосипеду можно было и десять, и тридцать лет назад. Понятное дело, опять-таки с поправкой на текущий момент: сначала это были советские велики (последний из них, шикарный и дорогой – аж за 93 рубля! – «Турист» с переключением передач, они отвоевали в спортмаге на Авиамоторной у целой толпы вьетнамских студентов, которые пачками вывозили двухколесный транспорт на родину). Потом – импортные. А сейчас, наверное, уж какой-нибудь совсем навороченный: Фролов лично наблюдал, как Леха перепрыгивал на своем дрыне через садовую лавочку.

«Вот ведь старый дурак! – подумал о дружке Сергей Петрович. – Навернется он когда-нибудь наверняка, и хорошо, если шею себе не сломает».

Фролов печально вздохнул: жизнь подошла к тому порогу, когда потеря дружка становится уже похоронами изрядной части себя. Потому что новых дружков завести теперь – вряд ли.

Так же как вряд ли когда повторятся детские годы и веселые институтские денечки.

– Ох-ох-ох, – прокряхтел Сергей Петрович, поднимаясь по ступенькам крыльца. Ступенек было пять, когда-то – щербатых и без краев, нынче – аккуратно подлатанных и покрашенных.

Фролов ступеньки не считал, просто столько раз по ним поднимался, что ощущал их автоматически. И вообще по зальчику он мог бы с закрытыми глазами ходить.

Леха действительно уже сидел за столиком, их любимым столиком у окна. Больше в заведении никого не было, даже персонал куда-то попрятался.

– Ну, ты как старый пердун ходишь, – с досадой встретил его дружок. – Голова вниз, брюхо вперед и очень-очень не торопясь.

– Это тебе постоянно двадцать, – беззлобно огрызнулся Фролов. – А мне чуток побольше.

– Если б ты поменьше жрал и побольше двигался, тебе б тоже было двадцать, – продолжил резать правду-матку Леха. Он уже давно и безуспешно пытался приобщить Фролова к здоровому образу жизни.

– Каждому – свое, – беззлобно отмахивался Сергей Петрович, усаживаясь за столик и платком промокая вспотевшую лысину.

На самом деле не был он никаким старым пердуном, здоровья еще хватало – например, ближайшие десять часов после ланча с друзьями он собирался провести за рулем, и путь в Северную столицу проходил отнюдь не по хайвею.

Но держать грудь колесом ему просто было в лом. Да и не для кого. Это раньше перед девками гоголем ходили. А теперь перед кем выпендриваться? Перед Лехой, что ли?

– А где наш Паша? – с ударением на втором слоге произнес имя третьего дружка Фролов.

– Отзвонился, что задерживается, – ухмыльнулся Леха. – Путин, наверное, вызвал. Пятки почесать. – Леха, как старый демократ, не любил ни Путина, за которым подозревал привычные диктаторские замашки, ни нынешней работенки их третьего друга, Павла, который, по мнению Фролова, сделал отличную карьеру в медийном бизнесе, а по мнению Лехи – продал душу Мамоне, причем – не задорого.

Впрочем, такая оценка не мешала ему радоваться при появлении Павла Кудряшова, или Паши́ (именно с ударением на втором слоге, потому что Кудряшов всегда, еще с юности, демонстрировал окружающим свое вельможное внутреннее самоощущение).

– Сказал – «черт», он и появился, – заметил Леха, бросив взгляд в окно. Там, пытаясь угнездиться у бордюра, уже парковался чудовищных размеров черный джип североамериканской выделки. Не сумев влезть в щель, джип просто переполз высокий бордюр и встал прямо на газоне под тополем.

– Хозяева жизни, мать их ети, – прокомментировал Леха-велосипедист появление своего дружка-джиппера.

А вот он и сам. Открыл водительскую дверцу – ловкий, стройный, седина лишь придает дополнительный шарм. Паша легко спрыгнул с высокой подножки и пружинистой, спортивной походкой направился к заведению. Увидев в окно лица друзей, он радостно помахал им рукой, но тут же перестроился, подняв вверх только один, средний палец. Друзья немедленно ответили ему тем же: это у Путина Паша – главный пяткочесатель, а у них – старый засранец, с которым столько прожито и выпито, что никаким модным ультрафиолетом не прикрыть того, что они могут прочесть по его наглой роже.

– Здорово, придурки, – приветствовал их друган, подтаскивая третий стул к столику.

– Видишь, как власть относится к бизнесу? – повернулся Леха к Сергею Петровичу. – И даже не скрывает своего отношения.

Леха и в самом деле был бизнесмен: владел крошечным офсетным станком чешского производства, который в свое время вывез с полиграфической помойки за какую-то символическую сумму. Теперь, приведенный в порядок и обслуживаемый умелыми Лехиными руками, – он еще по совместительству и печатником у себя самого работал – станок реально приносил хозяину доход, достаточный для сносной «велосипедной» жизни.

– Власть дается людям свыше, – улыбнулся Сергей Петрович. – И ее надо уважать, какой бы она ни была.

– Да какая у Паши власть? – отмахнулся Леха. – Он – при власти. Угадывает струю – все пучком. Не попал – выкинули за борт. А ведь стихи когда-то хорошие писал! – не вполне в тему укорил он друга.

Кудряшова же все это абсолютно не трогало: он уже перемешивал принесенный официантом зеленый салат, старательно орудуя столовой ложкой и вилкой одновременно.

– Нет, ты подумай, – не успокаивался бизнесмен-велосипедист, – эти «черные полковники» – как медведи в посудной лавке: СМИ загробили, нефтянку тоже скоро загробят. Вы там что, не понимаете, что это все в России уже проходили? – строго спросил он друга.

– Отстань от него, Лех, – вступился за Пашу Сергей Петрович. – Он что – президент? Он, что ли, политику определяет?

– Раз в правительстве сидит, значит, определяет.

– Вот ваши победят, – заржал Кудряшов, – ты меня по погребам прятать будешь. Или за огурцы свои побоишься? – Леха и его жена Маша слыли непревзойденными мастерами засолки собственноручно взращенных огурцов.

– Для тебя мой погреб всегда открыт, – ответил не жадный Леха. – Да я все ваше правительство вместе с вашим президентом спрячу, лишь бы вы стране не вредили. Черт с ними, с огурцами.

– Ну нет, – не согласился обычно на все согласный Сергей Петрович. – Огурцы – это святое. И ты, паразит, их, конечно, забыл.

– Я никогда ничего не забываю, – обиделся Леха. Он полез в свой шуршащий пластиковый пакет и достал оттуда две банки, маленькую и побольше, обе плотно набитые крошечными, в палец, пупыристыми огурчиками. – Одну здесь смолотим, вторую с собой возьмешь. Ты ж, гад, свой день рождения от друзей зажал.

– Да ладно тебе, – отбоярился Сергей Петрович, которому через день действительно подходила предъюбилейная дата. – Не мог же я питерскую выставку перенести.

– К другу министру бы обратился, – не мог успокоиться Леха. – Они там все могут. Взяли бы да отменили вашу выставку. Хоть одна их дурь была бы для нашего удовольствия.

– Ага, – ехидно подметил Кудряшов, закончивший возиться с салатом. – Значит, для собственного удовольствия можно и чей-то бизнес закрыть?

– А я и не говорил, что я идеален, – своеобразно оправдался представитель малого бизнеса.

Ну вот застолье и началось.

Вроде бы толком ни о чем и не говорили. Ничего такого умного не обсуждали. Даже водку не пили – один трезвенник и два автомобилиста.

А было хорошо.

Как будто сложились части какого-то единого механизма.

– Вот полтинник на следующий год торжественно отметим, – пообещал Сергей Петрович, испытывающий некоторое неудобство оттого, что зажал-таки от друзей свой день рождения.

– Да, первенький грех пропустить, – согласился Леха. Они с Кудряшовым были на два года младше Фролова, который до вуза успел отслужить в армии.

– А не страшно? – вдруг спросил, похоже, неожиданно для себя самого Паша.

– Чего? – даже не понял поначалу Сергей Петрович.

– Ну, стареть, – с некоторым усилием сформулировал-таки вопрос Кудряшов. – А то мне иногда не по себе становится.

– Вот ерунда, – вскинулся вместо Сергея Петровича Леха. – Нормальным людям стареть не страшно. Потому что естественно.

– Ты молчи, – отмахнулся от него Кудряшов. – Ты как Машку свою на первом курсе схватил, так, кроме нее, никого не видишь.

– А нормальному человеку больше одной женщины и не надо! – разгорячился Леха, и по сей день обожающий свою маленькую, худенькую, рано поседевшую и никогда не красившуюся Машку. – Лично я только Машку и хочу. Мне чужого не надо.

– Да ты просто мещанин какой-то, – ухмыльнулся Кудряшов. – Бизнесмен-одностаночник.

– Ну ты… – задохнулся оскорбленный в лучших чувствах Леха. – Ты сам-то сколько минут в неделю на секс тратишь? Пять? Десять? И под эти минуты всю жизнь строить?

– А скоро и на месяц пяти минут хватит, – погрустнел Фролов, для которого уже давно гендерные проблемы не были главными в жизни. Так, конечно, женщины были. В основном старые знакомые его же возраста. А к новым он и подойти-то не знал как. «Племя младое» было и в самом деле незнакомым.

Они сидели уже больше часа, а расходиться не хотелось. Лишь Сергей Петрович, которому предстояла дальняя дорога, пару раз глянул на часы, но друзья однозначно заявили, что прекращать загул еще рано.

Они закончили замечательным люля-кебабом, и официантка принесла им очень вкусное пирожное, местного же изготовления, и очень горячий чай.

Друзья пили его крошечными глотками, чтобы не сжечь губы, и закусывали опять же крошечными кусочками пирожных – чтобы в полной мере прочувствовать их вкусность. Разговор потихоньку затихал – не то чтобы не о чем больше говорить, а просто снижался градус общения. Целую неделю они его копили, а вот теперь, когда цепь замкнулась, процесс прошел в кайф и в кайф же заканчивался.

Теперь уже и Леха пару раз посмотрел на свою древнюю, но еще тикающую «Победу» – на ремонт этого старья денег уходило больше, чем на новые китайские, но – любил человек древности. Кудряшов тоже время от времени взглядывал на свои дорогущие швейцарские, однако и ему вставать, видимо, не хотелось.

А за окном погодка тем временем портилась. Тучки собрались, дождик начал накрапывать.

– Лех, как же ты на своем дрыне под дождем? – забеспокоился Кудряшов. – Хочешь, я тебя подкину? У меня вовнутрь «Запорожец» войдет, не то что велосипед.

– А мне не надо, – отмахнулся Леха, пребывавший после вкусной пищи и приятной беседы в необычном для него благостном состоянии. – Мы, мелкие бизнесмены, от дождика не таем, не сахарные.

– Ты уж точно не сахарный, – согласился Кудряшов.

И в этот момент в кафе вошла она.

2

Фролов и сейчас, – отъехав по плотно забитой трассе, почти пробке, километров тридцать от Москвы, – никак не мог поверить, что девушка, поразившая всех обитателей кафешки (скорее все-таки молодая женщина: лет ей было, видимо, к тридцати), сидит сейчас справа от него, на расстоянии менее вытянутой руки.

Нет, молнии при ее появлении небосвод не пробили, гром не грянул.

Но эту девушку уж точно сразу заметили все. Кстати, обитателей кафе к ее приходу стало, возможно из-за дождя, заметно больше, и за каждым из пяти столиков уже сидели люди.

И вроде юбка на ней не была слишком короткой – наоборот, лишь немного выше колена. И блузка была достаточно строгой, хотя и подчеркивала деликатно все особо значимые для мужчин элементы хорошо сложенной женской фигуры.

Наверное, главное все-таки было в выражении лица, строгого и красивого одновременно.

Некое отрешенное состояние, которое так привлекает внимание романтически настроенных представителей сильного пола.

Конечно, троицу друзей – может, кроме Кудряшова, – сильно романтическими было уже не назвать, однако и они уставились на девушку с нескрываемым интересом.

Впрочем, не только они.

Многие инстинктивно подвинулись, освобождая местечко таинственной незнакомке. Но только Кудряшов легко бросил вверх свое спортивное тело и сделал ей прямое и недвусмысленное предложение:

– Девушка, давайте к нам. Мы будем вам очень рады.

Фролов даже позавидовал тому, как легко Паша все это проделал. Он бы так точно не смог.

А девушка улыбнулась и очень грациозно присела на услужливо подвинутый Кудряшовым стул.

Далее все было как в сказке.

В кафе она зашла действительно из-за дождя. Ну и потому, что не успела позавтракать.

Но главное было не в этом. Главное заключалось совсем в другом. Опытный политикан Паша быстренько разговорил даму, в результате чего выяснилось, что следующей ее целью был… Ленинградский вокзал!

Потому что – белые ночи и потому что незнакомка не пропускала ни единого июня, чтобы не погулять по напрочь лишенным привычной ночной темноты питерским улочкам и проспектам.

А зачем человеку поезд, если у него есть автомобиль? Тем более что на поезде – с учетом заморочек с городским транспортом и билетами – к тому же получится дольше.

Фролов еще раз искоса взглянул на Лиду – а ее звали именно Лидой – и снова испытал давно забытое чувство какого-то полуживотного счастья.

Не то чтобы он имел на ее счет некие намерения – Сергей Петрович никогда не питал иллюзий, тем более сейчас, сидя в одиннадцатилетнем «Форде Мондео», в котором не было кондиционера, АБС и много чего еще из новомодных недешевых штучек. Зато было зеркало заднего обзора, в котором Фролов легко мог наблюдать свое собственное отражение, и оно – впервые за последние годы – его обидно разочаровывало. Особенно с учетом того, что в этом же зеркале, чуть наклонив голову, можно было увидеть и лицо его попутчицы.

И все равно это было огромным удовольствием: ехать с ней рядом – пусть даже в старом «Мондео», пусть даже без шансов. Здорово – и все.

Что-то в этой девушке было.

Фролов даже порадовался, что с ними не поехал Паша. Никогда Сергей Петрович не завидовал другу и уж тем более не желал ему ничего худого, но сейчас ему было бы неприятно, если бы Кудряшов завел с Лидой очередной, стремительный и успешный, роман, оставив для Фролова печальный удел поджидать счастливую парочку где-нибудь возле придорожного мотеля.

А что, и такое было, лет десять назад, по дороге в Севастополь, куда Паша и Сергей поехали на недельку отдохнуть и порезвиться. И тоже была незнакомка-попутчица, только не Лида, а Таня. И даже «Мондео» был тот же, по тем временам – очень крутой, почти новенький и еще принадлежавший Паше, узнаваемому в лицо, успешному политическому обозревателю центрального телеканала.

Но тогда Фролова это никак не задело, он даже порадовался за ушлого дружка – ведь подружкой Паши согласилась стать не сегодняшняя прекрасная незнакомка.

«Ох, Фролов, Фролов… – сам себя укорил за такие мысли Сергей Петрович. – Уймись, не желай того, чего нельзя достигнуть. И не жалей о том, чего нет».

В этот момент зазвонил его сотовый.

– Да, – ответил Сергей Петрович, грубо нарушая правила дорожного движения: одной рукой держа руль, а другой – прижимая телефон к уху.

– Ну как вы там? Едете? – услышал он веселый голос Кудряшова.

– А куда мы денемся? – обрадовался Сергей Петрович.

– Ты все же гад, что свой ДР зажал, – сказал Паша.

– В следующем году реабилитируюсь, – пообещал Фролов.

– Но тем не менее подарок послезавтра получишь, – пообещал Кудряшов.

– Вы что, приедете в Питер? – обрадовался Сергей Петрович.

– Вряд ли, – усомнился Паша. – Передам просто. Ну ладно, меня зовут. Смотри не засни на трассе.

– Постараюсь, – улыбнулся Фролов.

Вот и ответ на вопрос Паши про старость.

Наверное, стариться не страшно, когда рядом друзья. Конечно, еще лучше, когда как у Лехи – рядом жена и дети. Но – что есть, то есть: он, Фролов, был брошен своей единственной любимой, безжалостно и невозвратно. Паша, наоборот, имел десятки любимых – он вообще влюблялся быстро, – которых потом то сам бросал, то они его покидали. В итоге тоже жил бобылем. И что тут поделаешь?

Хорошо, хоть друзья остались.

Эти уж точно навсегда.

Философские мысли оборвала большая черная «БМВ». Несмотря на то что ехали по Солнечногорску, Фролов держал на спидометре 80. «Бумер» же обогнал их, как стоячих.

И мало того – еще и грубо подрезал, хотя после подмосковных пробок здесь дорога была уже совсем свободной.

– Он не со зла, – улыбнулась Лида.

– А зачем? – спросил Фролов. – Я в таких случаях никогда не понимаю – зачем?

– Самоутверждается, наверное, – предположила девушка.

– Наверное, – согласился Сергей Петрович, а сам подумал о том, сколько же он, автолюбитель с тридцатилетним стажем, повидал таких вот самоутверждавшихся: и с крутым ревом проносящихся мимо, и с размозженными головами лежащих в своих смятых тачках.

– Сдохнет – не жалко, – вдруг вслух сказал Фролов. – Но ведь и других за собой потащит.

Лида ничего не ответила.

3

– Сколько раз здесь езжу, – прервал затянувшуюся паузу Сергей Петрович, – а в пару мест так заглянуть и не смог.

– Каких? – полюбопытствовала попутчица.

– Ну, вот мы сейчас озеро Сенеж проехали. Километров пять справа. Тысячу раз о нем слышал, доехать – десять минут, а все никак не складывается.

– Ну так давайте заедем? – предложила девушка. – Нельзя оставлять за спиной нереализованные мечты.

– А у вас все мечты реализованы? – улыбнулся Фролов.

– Пока нет, – тоже улыбнулась девушка. – Но я стараюсь. – И тут же спросила: – А кроме Сенежа, куда не смогли попасть?

– Еще – Ильмень, – обрадовался Сергей Петрович теме. – Говорят, самое крупное озеро Европы. Или второе по величине. Но самое чистое – точно.

– Столько промышленности – и самое чистое? – усомнилась Лида.

– А там совершенно уникальные особенности, – оживился Фролов. – Я о нем все перечитал. Это и не озеро даже. Котловины как таковой нет, просто понижение дна. И в эту гигантскую низину втекают сразу с десяток крупных рек. А вытекает только Волхов. Как тарелка, понимаете?

– Ничего так тарелка, – представила девушка.

– Вода за несколько дней полностью обновляется, поэтому и чистая. А берега такие ровные и пологие, что раньше, когда компасов не было, рыбаки по шесту определялись.

– Это как же?

– Если глубина уменьшалась – значит, к берегу. Если росла – значит, в море. Они его морем называли.

– Мелковато для моря, – усомнилась Лида.

– Для человека и десять метров глубоко. А шторма на мелководье еще опаснее.

– Вы прямо поэт Ильменя, – засмеялась девушка. – Чего же не заедете?

– Да неудобно расположен, – с досадой ответил Фролов. – Из Москвы когда еду – уже вечер, и так обычно ночь прихватываю. Из Питера, после выставки, – тоже в ночь. Надо, конечно, заехать.

– Ну так давайте заедем. Подумаешь, на пару часов позже докатим.

– Вы просто молодец, – обрадовался Сергей Петрович. – Взяла и решила. А то бы я до конца жизни Ильменя не увидел.

Денек тем временем разгуливался. Они покинули зону дождя, голубое небо сначала показывалось в разрывах туч, а потом и вовсе заняло все пространство, лишь обрывки облаков остались напоминать о плохой погоде.

Впрочем, Фролов не обольщался: он знал, что до Питера погода могла смениться еще не раз.

Так, под разговоры, проехали Клин, который для Фролова-автопутешественника почему-то ассоциировался не с великим композитором, а с огромной длинной трубой в грязно-серой теплоизоляции, вдоль которой приходилось ехать чуть ли не с километр. И еще с кучей светофоров, которые – после трассы – вызывали еще большее раздражение, чем в Москве.

Впрочем, Фролова сейчас все гораздо меньше раздражало. И он знал почему.

Ответ сидел справа от него. Не поворачивая головы, боковым зрением можно было видеть в профиль спокойное точеное лицо, чуть ниже – обтянутую темным трикотажем небольшую, но красивую грудь, слегка приоткрытую сверху.

А чуть опустив глаза, Сергей Петрович с удовольствием мог наблюдать круглые – не полные и не худые, а в самый раз – коленки в тонких светлых колготках.

Фролову вдруг ужасно захотелось дотронуться до них рукой. Погладить их ласково и нежно.

Он даже представил себе ощущение в пальцах и ладони, когда проведет ими по гладкой, нежной Лидиной коже, нисколько не защищенной тончайшим капроном.

Взглянул еще раз на ее лицо и… натолкнулся на улыбчивый взгляд.

«Неужели догадалась, о чем старый дурак размечтался?» – ужаснулся Фролов. Но если даже и догадалась, то виду не подала.

Ямуга, Спас-Заулок, Завидово – пролетали мимо знакомые названия. Вот уже и стеллажики деревянные, самодельные появились, на которых местные жители торговали всевозможной рыбой: от леща и воблы до осетрины и угря.

– Хотите рыбки? – спросил он попутчицу. – А то можно остановиться.

Спросил – и сам себе удивился. В жизни никому не разрешал жрать вонючую рыбу в любимой машине – да и не рыбу даже, а просто бутерброды, чтобы крошки не сыпались. Запрет действовал для всех, включая Леху с Пашой. А тут – сам предложил.

«Еще влюбиться не хватало на старости лет», – с некоторым смущением подумал Сергей Петрович.

Чтобы отвлечься, он вспомнил свою старую знакомую, Елену Григорьевну, из их же типографии. Даме было лет сорок пять – очень еще даже ягодка, следуя народной возрастной классификации.

С ней Фролову было просто и удобно. Женщина она тоже была одинокая, о встречах договаривались заранее и без особых церемоний.

Елена Григорьевна приходила с разными вкусностями и любила сначала поговорить. Раньше она его принесенными вкусностями сразу и кормила, но однажды Сергей Петрович, не рассчитав силы, так наелся ее разносолами – да еще запив отличным, подаренным ему Пашой коньяком, – что позорно заснул, а на ночь Елена Григорьевна не оставалась по принципиальным соображениям, дабы, как она говорила, не замутить бытом ощущения праздника.

Фролов вспомнил приятные особенности тела Елены Григорьевны. Нет, она вполне была еще ничего. И встречались они именно за этим, чтобы – открыто и целенаправленно – получить друг от друга немного телесной радости. И получали.

Но сейчас Фролов точно бы не променял гарантированные радости с Еленой Григорьевной на явно теоретические удовольствия от общения с Лидой.

Ну и пусть, решил Сергей Петрович. К тому же – это уже было из области рационального – из-за его ни к чему не ведущего увлечения молодой девицей Елена Григорьевна никуда не исчезнет. Останется, так сказать, про запас.

Лида от предложенной рыбы отказалась, только спросила, откуда здесь все эти рыбные удовольствия.

Ответ не заставил себя ждать. Фролов даже фразу не успел выстроить, как «Форд», бежавший не быстро, но накатисто, без торможений и остановок, уже подъезжал к большой воде.

– Шоша, – прочла Лида название реки, более похожей на озеро или водохранилище. Из огромного водного зеркала то тут, то там росли островки; одни – пустые, из других торчали мачты электропередач.

Оживляли картину несколько рыбачков на различных плавсредствах: тут и катерок виднелся, и деревянные лодки, и даже мальчонка забросил удочку, угнездившись на огромной камере от грузовика.

Все это было доступно глазу в течение буквально нескольких минут, но Фролов успел получить очередную порцию удовольствия – он всю жизнь, сколько себя помнил, обожал большую воду.

Может, поэтому ему так нравились командировки в Питер, где выставки проходили совсем рядом с морским портом и при желании можно было прямо из павильона разглядеть и большие черно-ржавые бока сухогрузов, и пафосные многопалубные пассажирские лайнеры-паромы, которые, когда вставали к причальной стенке, часто оказывались выше самого здания морвокзала и торчали из-за него своими трубами и мачтами.

– А я подумала – это Волга, – удивилась размерам Шоши Лида.

– Нет, Волга будет дальше, перед Тверью и в Твери, – ответил Фролов. – И, честно говоря, по сравнению с Шошей она выглядит не круто. Кстати, вы не стесняйтесь, если нужно остановиться – скажите, – вдруг вспомнил он о дорожной вежливости.

– Скажу, – улыбнулась Лида, – не постесняюсь.

Нет, с ней определенно было легко и хорошо. Молодец все-таки Паша, что заарканил для него такую попутчицу.

– А чем вы занимаетесь? – спросил он Лиду. Имена друг друга они узнали еще в Москве, но на этом знакомство и закончилось.

– Чем только не занимаюсь, – невесело улыбнулась девушка.

– Давайте переформулируем вопрос, – поправился Фролов. – Чем бы вы хотели заниматься?

– Чему учили – тем бы и хотела, – задумчиво ответила она. – Литературой, наверное.

– Вы – писательница? – догадался Сергей Петрович. Что-то в этом роде он про нее и предполагал.

– Нет, конечно, – рассмеялась Лида. – Придумать сюжет – для меня невозможно. Мне нравится литературоведение. Размышлять про уже написанное – это с огромным удовольствием.

– А… этим можно заработать? – осторожно спросил Фролов, никогда не общавшийся с представителями подобных профессий.

– Вряд ли, – подумав, ответила Лида. – Только для души.

– Значит, что-то еще должно быть для денег. Мелкий бизнес. Или муж, – неловко пошутил Сергей Петрович.

– Лучше уж мелкий бизнес, – вздохнула девушка.

– Почему так?

– Потому что замужем я уже была, – мрачно ответила она. – Сподобилась.

За беседой Фролов даже не заметил, что они сначала замедлили ход, а потом и вовсе встали, попав в глухую пробку. Водители выходили из кабин, смотрели вперед, но, судя по их хмурым взглядам, ничего интересного они там не увидели.

Пробка на трассе – хуже московской: там хоть понятно, в чем дело и какие перспективы. А здесь, на еще десять минут назад пустом шоссе, на подъезде к селу с библейским названием Эммаус, это было вне понимания, и соответственно – куда более неприятно и тревожно.

В другое время Сергей Петрович уже бы бешенством исходил, почти становясь на позиции революционно настроенного друга Лехи, особенно если пробки возникали из-за проезда какого-либо сановного вельможи, которых ныне развелось больше, чем при Леониде Ильиче.

Но сейчас, в приятной компании, Фролов не нервничал абсолютно. Нравилось ему быть в одной машине с Лидой.

Нравилось – и все.

4

Поняв, что остановка надолго, Фролов заглушил двигатель, опустил передние стекла и даже люк открыл – на стареньком «Форде» он тоже имелся.

Большинство соседей поступили так же, и в результате через раскрытые окна в салон ворвался не аромат бензинового выхлопа, а очень даже приятная лесная свежесть. А еще – пение птиц, которое Сергей Петрович ввиду редкости феномена даже сразу не распознал.

В общем, почти идиллия наступила, нарушаемая лишь дробным матерком остановившегося прямо за ними – и, очевидно, опаздывающего – водителя огромного автомобилевоза. Парень, как тигр в клетке, расхаживал взад-вперед вдоль вставших машин и негромко, но отчетливо выражал свое отношение к происходящему.

В отличие от него соседка Фролова была спокойна. Она явно получала удовольствие и от лесного воздуха, и от красивого вида: слева пейзаж был прикрыт микроавтобусом, зато справа родные просторы наблюдались во всем великолепии.

– Интересно, что там может происходить? – наконец спросила она.

– Либо ремонт, либо авария, – предположил опытный Фролов.

Он попал в точку, причем оба раза.

Когда пробка, слегка пошевелившись, все-таки поехала – не быстро, потихоньку, но уже без остановок, – люди в машинах смогли рассмотреть причину остановки вплоть до деталей.

И если других увиденное кого развлекло, – народ обожает разглядывать аварии, – кого напугало, то Сергей Петрович расстроился аж до холодной испарины на лбу. Ведь это он вслух почти пожелал владельцу «бумера» сдохнуть.

А в том положении, в которое сам себя загнал водитель «БМВ», ничего другого и не оставалось. На этом участке трассы действительно шел ремонт, машины тормозили ход, и куда-то спешившего человека это не устраивало. Поэтому он, – наверное, почти не снижая темпа, – встал одним колесом на обочину и начал обходить медленно идущую колонну справа.

После чего, описав вместе с трассой левый поворот, оказался прямо перед дорожным катком – на огромной скорости, с высоким кюветом справа и, видимо, большой машиной слева.

Теоретически кювет в таких случаях предпочтительнее, но то ли бедолага водитель надеялся все-таки уйти на дорожное полотно, то ли пытался затормозить, забыв про смоченную дождем глину обочины, – результат был налицо: длинная черная машина не то чтобы деформировалась, а просто перестала существовать как единое металлическое целое.

Небольшая ее часть – с человеческими останками – осталась влипшей между катков дорожного монстра: около нее крутились два гаишника и совершенно бесполезный в таких ситуациях доктор.

Остальное было разбросано прямо по дороге и кювету, причем, судя по разлету обломков, удар был страшный.

Некоторое время Фролов рулил молча, пытаясь справиться с нахлынувшими ощущениями.

И – удивительное дело! – девушка его прекрасно поняла.

– Вы здесь точно ни при чем, – мягко сказала она. – Он сам для себя все выбрал.

Сергей Петрович промолчал, но, лишь объехав по окружной дороге Тверь и переехав по мосту неширокую еще Волгу – а это километров с тридцать, – начал приходить в себя.

Конечно, не он, Фролов, со страшной силой запрессовал несчастного «гонщика» под дорожный каток. Но со словами надо быть аккуратнее, все они имеют материальную силу – в этом Сергей Петрович был убежден полностью.

– Сколько мы проехали? – поинтересовалась девушка.

– Около трети пути. Устали?

– Нет. Наоборот, мне нравится. Еще бы без трагедий – совсем было бы хорошо.

– Есть не хотите? – спросил водитель.

– Вообще уже можно, – согласилась пассажирка в отличие от Фролова, ограничившая свой обед чаем с пирожным.

– Тогда выбирайте кафе, – предложил Фролов. Ему было приятно накормить девушку.

Но быстро поесть не сумели.

Потому что впереди на обочине стоял старый, рыжего цвета «Запорожец» с ушами-воздухозаборниками, а около него сгорбился немолодой мужчина с тросом в руках. Мимо него сплошным потоком проносились автомобили, и оттого лицо мужчины приняло совершенно отчаявшееся выражение.

Фролов тоже проехал бы мимо, но в «Запорожце» внутри кто-то сидел, а Сергей Петрович сегодня никуда не торопился.

Он притормозил, аккуратно съехал на обочину и направился к бедняге с тросом.

Тот, увидев благодетеля, припустил к нему мелким бегом: быстрее не получалось из-за протеза – на «Запорожце» сзади был соответствующий знак, а подойдя поближе, Фролов разглядел и ручное управление.

Сергей Петрович про себя чертыхнулся: как пела старуха Шапокляк – хорошими делами прославиться нельзя. Возиться с буксиром придется ему, не заставлять же инвалида. Но и уехать теперь тоже невозможно.

Ладно, решил Фролов, и ему даже легче стало, пусть это будет за ту неосторожную фразу.

– Большое вам спасибо, – бормотал мужик. – Мне-то ничего, а мама так нервничала. Полчаса стоим, никто не остановился.

– Никто? – ужаснулся Фролов.

– Кроме эвакуатора, – печально сказал инвалид. – Но он такие деньги запросил, что лучше нам здесь ночевать.

– А куда вас тащить-то? – спросил Сергей Петрович.

– Мы из Выдропужска. Там сынок поможет.

– Откуда? – переспросила подошедшая Лида.

– Из Выдропужска, – спокойно повторил мужик, наверное привыкший к реакции на название его малой родины.

– Впереди будет, по трассе, – объяснил ей Фролов, а про себя подумал, что тащить на веревке этот чертов «запор» придется долго – не меньше сотни километров.

Он протянул руку за тросом, но инвалид оказался проворным, быстро нагнулся и закрепил один его конец на своем автомобильчике.

Фролов пошел к своему и подал задом так, чтобы удобно было подцепить второй конец троса. Потом снова вылез из кабины.

Инвалид прикрепил буксир к «Форду» и наконец задал так волновавший его вопрос:

– Вы уж меня простите, сколько мне это будет стоить?

– Нисколько, – отмахнулся Сергей Петрович.

– Я не бедный, – обиделся инвалид.

– А я не эвакуатор, – оборвал дискуссию Фролов. – За деньги не работаю.

– Спасибо, – поблагодарил тот. – Но мне все равно неловко.

– Да, мы хотели бы что-нибудь заплатить, – подтвердила мама инвалида, совсем пожилая, очень полная и, видно, властная старуха, которая с помощью Лиды тяжело выбралась из машины и медленно, вперевалку, подошла к месту переговоров. – Мы так привыкли.

– Вот что, друзья, – подвел итог Фролов. – Либо я вас везу бесплатно, либо стойте тут дальше.

– Это шантаж, – усмехнулась старуха и протянула руку Фролову: – Эмма Витальевна, хирург. Правда, бывший, – тут же уточнила она.

– Сергей Петрович, полиграфист, – представился он, пожимая ее очень даже сильную ладонь – профессия оставила след, – и представил Лиду: – Лидия, литературовед.

– Пока еще не совсем, – смутилась девушка.

– Ничего, девочка, – утешила ее старуха, пожимая руку и Лиде. – Главное – не то, кто ты есть, а куда ты стремишься. – И представила своего сына, который зачем-то полез внутрь «Запорожца»: – Это мой Тимофей. – И чуть сбавив тон: – Ничего не достиг, но душа – золотая.

– Ну что, по машинам? – спросил Фролов. Окончательно диспозиция сложилась так: Тимофей был за рулем «Запорожца» с заклиненным движком, Лида пересела назад, а впереди в «Форде» тяжело уселась Эмма Витальевна, которая со своими артритами и артрозами в тесной машинке совсем излиховалась. Кроме того, ей явно хотелось общаться.

Фролов осторожно тронулся – трос выдержал, не порвался – и, вывернув на дорогу, потихоньку поехал вперед.

– Вас прямо Бог послал, – с чувством сказала Эмма Витальевна. – Тимоша так нервничал.

– Чего уж сильно нервничать, – успокоительно сказал Сергей Петрович. – Не зима. И не Сибирь.

– Уж в Сибири мы точно бы так не стояли, – обиделась за Сибирь старая хирургиня. – Все бы сами останавливались, спрашивали, чем помочь.

– Вы давно оттуда? – деликатно поинтересовался Фролов.

– Двадцать лет. А вы думаете, и там изменилось?

– Могло, – вздохнул Сергей Петрович. – Очень уж все стали расчетливыми.

– Мне б Тимошу женить, – круто сменила тему Эмма Витальевна. – Такой хороший мальчик, а бобыль.

– А сколько лет мальчику? – улыбнулся Фролов.

– Пятьдесят два, молодой еще. Я его поздно родила, – оправдалась она за свой старый вид. – Он у меня очень добрый получился. Слишком, наверное. Жена была такая… прости Господи, а он все ей с рук спускал. Доспускался, что совсем ушла. А Лидочка – ваша супруга? – спросила она вдруг у Фролова.

– Нет, – отчего-то смутился тот.

– А зря. Она добрая девочка, по глазам видно. И фигурка ладная.

Фролов посмотрел в зеркало: Лида на заднем сиденье улыбалась.

– Ох-ох-ох! – после паузы протяжно вздохнула старуха. – Мне бы уже умирать пора. А не могу, пока этих не пристрою.

– Ну, вам рановато еще, – вежливо сказал Фролов, хотя по одышливости и нездоровой полноте старухи было в самый раз.

– Нет, миленький. Мне уж восемьдесят шестой. Просто я толстая и морщин не видно. Вот найти бы Тимке такую, как Лида. Только постарше. И можно на покой.

– Такую, как Лида, сложно, – вдруг вырвалось у Фролова. Сказал – и даже покраснел, втайне надеясь, что со спины не заметят.

– Ну, не как Лида, – спокойно согласилась старуха. – Попроще. Чтоб огород не пугал и на танцульки не тянуло. А у вас-то жена есть?

– Нет, – ответил Фролов.

– А была?

– Была. – Сергей Петрович отвечал односложно, потому что эту тему ему поддерживать не хотелось. Но настырная старуха не отставала:

– И что, бросил женщину?

– Не совсем.

– Не совсем – это как? Наполовину бросил?

– Она сама ушла.

– А детки?

– Не было у нас деток, – вздохнул Фролов.

– Вот это неправильно, – строго заметила Эмма Витальевна. – Без деток нельзя. Я Тимошу в одиночку родила, лишь бы с ребенком. И у Тимоши дитя осталось, сейчас школу кончает. Вам тоже надо.

– Я уже привык один, – без обиды сказал Фролов. Почему-то на Эмму Витальевну обижаться не хотелось.

– Дурацкая привычка, – сказала старая врачиха и с трудом повернула шею назад. – Вам, Лидочка, надо на него воздействовать. Чтоб жизнь впустую не прошла. Воздействуете?

– Попробую, – сдерживая улыбку, ответила Лида.

Странно, но Фролову от этого стало приятно.

До Выдропужска доехали удивительно быстро, хоть и скорость была небольшой, – Фролов все время оглядывался на «Запорожец» сзади.

У поворота их уже ждали. Высокий, не по-майски загорелый парень – то самое дитя Тимофея – восседал на примитивном маленьком тракторе, вообще-то не предназначенном для буксировки «Запорожцев», но в данном случае привезенный именно для этого.

– Внучонок, – с гордостью сказала старуха. – Хирургом будет. И руки золотые, и голова. Не то что у Тимки. Но ведь какого парня Тимка сделал, а? – задорно сказала она в лицо Фролову. И неожиданно закончила: – И вы сумеете, если захотите. Правда, Лидочка?

На последнюю сентенцию Лида не ответила. А жаль, подумал Фролов. Пусть бы даже в шутку.

Еще через пять минут они уже ехали дальше по трассе, слегка загнувшейся после Выдропужска к северу.

Только теперь в салоне «Форда» была не одна банка огурцов, а целых четыре – Тимофей, а больше его мамаша настояли-таки на натуральной форме благодарности, и отказывать им было неудобно.

День стремительно двигался к вечеру.

5

– А как называют себя жители их городка? – спросила Лида, вновь пересевшая на переднее сиденье. – Выдропужцы и выдропужанки?

– Н-не знаю, – задумался Сергей Петрович, застигнутый врасплох. – Это скорее к вам вопрос, к литературоведам. Но думаю, те, кто там живет, своим городком гордятся. В провинции это принято. А те, кто не гордится, уже перебрались в столицы. Они же обе рядом.

– Наверное, – подумав, согласилась Лида. – Иногда я не понимаю, как можно так жить – без театров, без людской толпы, без ночных огней. А иногда хочется все бросить и уехать с Анькой – даже не в Выдропужск, а совсем в деревню. Чтоб тишина, звезды и соловьи.

– А днем – огород, комары и слепни, – серьезно продолжил Фролов.

– Вот про слепней я не подумала, – тоже серьезно сказала Лида. – Комары – куда ни шло, а слепни все-таки, пожалуй, нет. Останусь-ка я на Преображенке. Пусть с трамваями, зато без слепней.

– Видите, как одно слово может поменять жизненные планы, – улыбнулся Сергей Петрович. – А кто такая Анька? Сестра? Подружка?

– Дочка, – односложно ответила попутчица.

– У вас есть дочка? – радостно удивился Фролов. Почему-то ему ужасно понравилось, что у нее есть дочка. Или он уже начал оценивать свои шансы? – остановил сам себя Сергей Петрович. Так нет у него никаких шансов – достаточно взглянуть на ее лицо и такую ладную – не худую и не полную, с красивой круглой, обтянутой узким платьем попкой – фигурку. После этого можно даже не смотреть на собственное отражение, чтобы лишний раз не расстраиваться. – Сколько же лет дочке?

– Пять.

– А почему вы так лаконичны? Обычно про детей с удовольствием рассказывают, – спросил Сергей Петрович и вдруг со страхом подумал, что, может, с девочкой что-то не то, может, больна, а он лезет к ней прямо в душу.

– Анька как Анька, – улыбнулась Лида. – Она у меня прелесть. Тонкие ножки, тонкие ручки, две опять же тонкие косы и пронзительный голосок. Никогда не молчит, никогда не останавливается. Вечный двигатель.

– Замечательный портрет, – согласился Фролов. – Я именно в таких в детском саду влюблялся. В социально активных.

– А сами вы что, социально пассивным были? – спросила Лида, меняя тему.

– Даже не пойму, – честно сознался Сергей Петрович. – Но не лидер, чего уж скрывать.

– У вас, наверное, ваш седой красавчик – лидер, – предположила Лида. – В институте комсомолом заведовал?

– Паша? – переспросил Фролов. – Вот уж нет. В институте комсомолом Леха заведовал. Он же борец за справедливость. Такие в комсомоле тоже были, но в основном внизу.

– А почему – Паша? – поинтересовалась Лида. – Почему ударение на втором слоге?

– Потому что на Востоке он был бы пашой. И свой гарем имел бы официально. А так приходится ловчить, – засмеялся Сергей Петрович. Ему было приятно говорить о друзьях. – Он, кстати, большой человек. Член правительства.

– Я поняла, – без восторга сказала Лида. – По джипу на газоне. Какой же член без джипа?

– Паша – замечательный, – заступился за друга Фролов. – Немного хитрован, конечно. Но наверху без этого нельзя. А так он отличный парень. Просто отличный.

– Чем же он отличный? – подначила Лида, похоже не питавшая пиетета к руководству державы.

– У нас Леха в девяносто пятом под грузовик влетел, – после раздумья выбрал пример Фролов. – На дрыне своем чертовом. Сплошное месиво было. Ну и что мы с Машкой могли? Только сидеть с ним рядом, губы смачивать. Вы же помните, какие больницы были?

– Они и сейчас не лучше, – пробормотала Лида.

– А Паша тогда все в момент устроил. И в правительстве он еще не был, только бизнесом занимался. За деньги все сразу нашлось: и хирурги, и эндопротез, и лекарства.

– А с вашим Лехой он сидел, губы ему смачивал? – спросила Лида.

– Н-не помню, – и в самом деле не смог сразу вспомнить Фролов.

– Раз не помните, значит, не сидел.

– Но Леху спасли именно его деньги! – загорячился Сергей Петрович.

– Ну, если б он еще и денег для друга зажал… – уже в открытую засмеялась Лида.

Фролов обиженно замолчал. Ну зачем она так? Разве она знает Пашу? Впрочем, он понимал, что обиделся именно из-за того, что в чем-то Лида права. Хотя никак не меняло его отношения к Кудряшову. Друг есть друг, с любыми своими недостатками.

Но вот ведь – такая симпатичная и – язва! Или все женщины такие?

А «Форд» тем временем въезжал в Вышний Волочек, двигаясь теперь по-городскому неспешно – ухабы с рытвинами не способствовали скорости – и пересекая бесчисленные Тверецкие каналы.

– Говорят, им триста лет, – сказал Сергей Петрович, обида которого уже прошла.

– Да? – рассеянно переспросила Лида. – Надо же.

– А вот еще одна моя нереализованная мечта, – вдруг рассмеялся Фролов. С уличного щита реклама предлагала приобрести валенки ручной валки.

– Тоже нет времени заехать?

– Да нет, время есть. Просто где я их буду носить? У меня ж даже дачи нет. Но почему-то очень привлекает – «ручной валки». Может, вашей Анечке купим?

– Не стоит, – отказалась Лида. – Мы и так, похоже, выбились из графика.

– Зато сделали доброе дело. Боюсь, они на трассе долго бы простояли.

– Да уж, – вздохнула девушка. – Добрых самаритян в мире явно не прибавляется.

Городок проехали за несколько минут. Справа теперь тянулось что-то водяное – не то озеро, не то пруд. Слева – длинное ровное поднятие рельефа, как вытянутый холм.

– А за холмом – водохранилище, – повествовал о местных достопримечательностях водитель «Форда». – Я это, наверное, раза с третьего понял. И то когда с Пашой на его джипе ехал. Из низкой-то машины не видно.

– Это значит, мы ниже уровня воды едем? – спросила Лида.

– Ага. Будем надеяться, дамбу не прорвет, – пошутил Сергей Петрович.

– Будем надеяться, – сказала девушка и напряженно молчала до тех пор, пока нависавшая над ними незримо гора воды не осталась далеко за спиной.

– Не люблю воду, – объяснила она Фролову. И, отвечая на его незаданный вопрос, добавила: – В детстве тонула.

– Вытащили?

– На спасательном жилете к берегу выплыла.

– Ну вот! Чего ж бояться?

– Родители не выплыли. Папа на меня успел нацепить жилет, а маму я даже не увидела.

– Как же так? – ошарашенно спросил Сергей Петрович. На пустом месте он снова влетел в трагедию.

– Была такая печальная история. Речной пароход ночью врезался в мост. Родители на дискотеке были. Прямо на носу корабля. Мама, видимо, сразу погибла. А папа прибежал – все лицо, все руки в крови, – вытащил меня, сонную, из кровати, одел в жилет, показал, где берег, и бросил в воду – пароход-то тонул.

– А сам? – затаив дыхание, спросил Фролов.

– Побежал искать маму. Больше я его не видела. А вы не слышали о той аварии?

– Что-то, кажется, слышал. – Ему было жутко даже представить, что чувствовал той страшной ночью ребенок. И каково ей об этом всю жизнь помнить.

– О таких вещах тогда не принято было писать, – спокойно реабилитировала его неосведомленность Лида.

– Извините меня за дурацкую шутку про дамбу, – растерялся Фролов.

Ему вдруг ужасно захотелось погладить ее по голове. Но не так, как утром хотелось, чтобы почувствовать под рукой женское тело, а по-другому, он бы даже затруднился объяснить как, потому что своих детей никогда не нянчил.

– Чего уж там, – грустно улыбнулась Лида. – Что было, то прошло. Что-то я стала болтливая, – пожаловалась она Фролову. – Теперь вот вас гружу, словно психоаналитика.

– Грузите, пожалуйста, – засуетился Сергей Петрович. – Я буду только рад, если хоть чем-то смогу быть полезен.

А за окнами «Форда» начинало вечереть. Света стало меньше, тона – приглушеннее. Впрочем, Фролов знал, что до настоящей темноты еще очень и очень долго, – они ехали на северо-запад, а после Великого Новгорода и вовсе свернут на север, туда, где в эти дни от ночи совсем почти ничего не остается.

6

Останавливаться на перекус не стали – Лида отказалась, чтобы сэкономить время: ей очень хотелось помочь Фролову реализовать его мечту и посмотреть Ильмень. Растроганный Фролов в ответ разрешил жевать огурцы прямо в машине – черного хлеба по такому случаю купили в сельском магазине, – то есть сделал то, что еще вчера казалось неслыханным и невозможным.

Огурцы ели сразу из двух банок, и в обеих они оказались маленькими, тверденькими, пупыристыми и чертовски вкусными.

Доставала их из банки Лида, одни ела сама, другие передавала водителю, время от времени протягивая к нему отломанную от черной буханки вкуснейшую – мягкую, но с хрустящей корочкой – горбушку: Сергей Петрович откусывал от нее, не снимая рук с руля.

Фролову давно уже не было так вкусно, может – с «картошки», с незапамятных студенческих времен, когда отвратную совхозную кормежку они, как умели, пытались сделать съедобной с помощью даров природы из сельских погребов.

Наконец он наелся так, что отвел Лидину кормящую руку и даже не сказал, а промычал:

– Хватит.

– Как же славненько, – по-своему оценила ситуацию Лида, поудобнее откинувшись на спинку сиденья.

– Очень славненько, – подтвердил Сергей Петрович, с удовольствием взглянув на спокойное и довольное лицо попутчицы.

Так что, когда разом проехали несколько новых мотелей с призывно зовущими неоновыми вывесками кафе, никакого ощущения утраты не возникло. Точно так же, совершенно спокойно, прокатили довольно большой поселок, в котором предприимчивые жители устроили целую улицу из раздутых самоваров. Из их изогнутых труб в медленно темнеющее небо летели дым и искры, и даже издали было понятно, что чай в них – вкуснейший, как и сопровождающие чаепитие домашней выделки пирожки.

Но «Форд» не останавливаясь проехал дальше, к Великому Новгороду.

Вот уже и развилка скоро: направо – объезд, ведущий – через мост над Волховом – в Питер. Налево – въезд, правда, очень длинный – в Новгород.

Точнее, все ровно наоборот. Чтобы повернуть налево, в город, с трассы надо свернуть направо, залезть на эстакаду и пропустить объездную дорогу под собой. Что Сергей Петрович и сделал с молчаливого девушкиного одобрения.

Сам он уже сомневался, что поступает мудро: солнца даже на западном горизонте не было видно, и хоть темнота на дорогу еще не опустилась, светлый день уже закончился.

Но назвался груздем – полезай в кузов.

«Форд» ехал по пустынной дорожке, ни встречных, ни попутных машин не наблюдалось.

Никаких указателей, говорящих о близости самого чистого в Европе озера, тоже не было.

Сергей Петрович остановился, включил внутрисалонный свет и изучил атласы. Именно два, как привык: по одному можно уехать уж очень далеко.

В первом ближайший съезд к Ильменю был обозначен рядом с поселком Пролетарий. Во втором такого поселка вовсе не было, зато значился населенный пункт с не менее примечательным названием Красные Станки.

В конце концов Сергей Петрович пришел к выводу, что не очень-то Пролетарий отличается от Красных Станков, и приготовился искать нужный левый поворот.

И тут ситуация изменилась: внезапно, на фоне сгущавшихся сумерек, он увидел местного жителя, неторопливо бредущего им навстречу по противоположной стороне неширокого шоссе.

Фролов мигом остановил свой «Форд» и приступил к рекогносцировке на местности методом экспертных оценок.

«Экспертом» оказался мужик лет сорока пяти, уже очень загорелый, явно в благостном настроении и с большим нательным крестом в вырезе легкой – несмотря на вечернюю прохладу – рубахи.

– Не подскажете, как нам к Ильменю подъехать? – обратился к нему Сергей Петрович, уже увидевший в мужике прямого потомка тех отважных людей, что узнавали курс по глубине погружения шеста.

– Не знаю, – равнодушно ответствовал сельчанин. – Не слыхал такого.

– Как не слыхали? – возопил уязвленный Фролов. Два атласа одновременно и одинаково врать не могут – это он по опыту своих путешествий знал точно. – Про озеро Ильмень не слыхали?

– А-а-а, Ильмень! – сильно ударяя на первом слоге, протянул вечерний прохожий. – Кто ж здесь не знает Ильменя! Ильмень – это другое дело.

– Ну и как к нему проехать? – ерзал от нетерпения Фролов – небо начинало темнеть решительно.

– А никак, – доброжелательно разъяснил эксперт. – Был на шоссейке мосток – теперь нет. Размыло. Так что только через Новгород. – И, довольный собой, неторопливо пошагал по темной дороге, быстро исчезая в сгущающихся сумерках.

– Фокус не удался? – констатировала Лида, слышавшая разговор через раскрытые окна.

– Похоже на то, – разочарованно согласился Сергей Петрович.

– А все равно не зря сюда заехали, – сказала девушка.

– Почему?

– Разве вы не чувствуете?

Конечно, чувствовал Фролов. Воздух, несмотря на фиаско с самым чистым озером, был таким вкусным, таким сладким, что не почувствовать этого мог лишь совсем безносый человек.

– Черемуха! – догадался Фролов. Как же до него сразу не дошло! Ведь она росла вокруг сплошной белой стеной, как лес.

– Точно, – согласилась Лида. – Никогда такого не видела.

– И я тоже.

Фролов сел за руль, завел мотор.

Ильменя они так и не увидели, потому что вскоре свернули направо, к трассе М10, по которой и ехали раньше.

Но представление об озере, как ни странно, получили. Дело в том, что уже метров через пятьсот от их остановки вода окружила шоссейку с обеих сторон. То это было что-то типа каналов, то разливалось широким озером, а то вообще становилось необъятной водной гладью, серо-стальной в скупом свете неполноценной пока белой ночи.

Если весь этот водный мир даже на карте не был обозначен, то Ильмень, заливший синим цветом изрядный кусок страницы географического атласа, действительно мог быть невообразимых размеров.

– А может, хорошо, что мы его не увидели? – улыбаясь, спросила Лида. – Останется интрига на следующую поездку.

– С вами я готов искать Ильмень ежедневно, – серьезно ответил Сергей Петрович.

Девушка перестала улыбаться и замолчала.

«Так тебе и надо, старый дурак, – мысленно подвел итог короткого диалога Фролов. – Так тебе и надо».

7

Выехали на трассу уже в полной темноте.

Сергей Петрович вдруг почувствовал, что устал. Раньше это ощущение он тоже испытывал, но оно не наступало так скоро.

Печально, подумал он. Хотя на самом деле истинную печаль он испытывал вовсе не оттого, что теперь без остановки мог проезжать на триста километров меньше, чем раньше.

Истинная печаль сидела справа от него, скорее даже не видимая, а угадываемая в полумраке салона, – свет исходил только от приборной панели.

Сергею Петровичу теперь были предельно ясны две очень важные вещи.

Первая – она ему очень нравится. Так нравится, что дух захватывает. По-всякому нравится – и как женщина, даже желание испытал, теперь уже не частое, – и как человек, о котором ему очень хочется заботиться. Ублажать бы ее да радовать – это было бы такое счастье!

Было бы…

Вторая важная вещь заключалась в том, что Сергей Петрович прекрасно понимал всю несбыточность своих мечтаний.

И дело не в возрасте. Для того же Паши все было бы даже очень сбыточно. Дело в его уставшей и очень немолодой душе. Ему было горько, печально и радостно одновременно.

– Что вы примолкли? – спросила Лида. – Устали?

– Есть немного, – честно ответил Сергей Петрович, а сам подумал – еще лет десять назад ни за что бы не сознался женщине, что устал.

– Может, остановимся, чаю попьем? – Кафе нечасто, но мелькали по обочинам.

– Нет уж, лучше так. А то совсем в сон потянет. Возраст, знаете ли.

– Что-то я вас не пойму, – спокойно сказала Лида. – Какой у вас возраст?

– К пятидесяти.

– Тогда вроде рановато себя в старики записывать. Ваш седой паренек вряд ли моложе будет.

– Паше почти столько же. Ну и что?

– Он сейчас, наверное, уже по девочкам рванул, – усмехнулась Лида. – А утром рассола выпьет и пойдет безжалостно за кусочек власти биться.

– Вполне возможно, – согласился Сергей Петрович. – Хотя вы зря о нем так сердито. Паша – замечательный парень. И друг тоже. А возвращаясь к возрасту… Возраст-то – он разный бывает. Биологический и… – запнулся Фролов, подбирая слова.

– Просто вы никого не любите, – спокойно сказала девушка. – И ни за кого не отвечаете. Вот и позволяете себе ветшать раньше времени.

Она так и сказала – «ветшать». Это было обидно.

– Вы не обиделись? – спросила Лида.

– Обиделся, – согласился Фролов.

– Я не хотела вас обидеть. Вы – хороший.

– Чем же я хороший? – язвительно спросил Сергей Петрович.

– Многим. Вот, например, вы не мажор…

– Что это такое? Я ведь вашего сленга не понимаю.

– Мажор – это человек, ориентированный исключительно на повышение своего социального статуса. Для молодежи это глупо. Для пожилых – глупо и стыдно.

– Точно литературовед, – пробормотал Фролов. – Еще чем я вас прельстил?

– Тем, что не пытаетесь рассказывать, как вы были круты в молодости. Тем, что не лезете меня лапать, особенно когда стемнело. Тем, что Эмму Витальевну подвезли.

– Я ж тимуровцем в школе был, – усмехнулся Фролов.

– Тем, что не пытаетесь купить меня деньгами, – монотонно продолжила перечисление его достоинств Лида.

– Эх, Лидочка, я бы, может, и попытался… – улыбнулся Сергей Петрович.

– Но мало зарабатываете? – рассмеялась Лида.

– Достаточно для жизни. Но недостаточно для подобных покупок.

Атмосфера немножко рассеялась, и «Форд», хоть и снизив в темноте скорость, но еще достаточно бодро, миновал Подберезье, Мясной Бор и Спасскую Полисть.

– Не люблю я эти места, – сознался Фролов.

– Почему? – спросила попутчица.

– Давят они меня. Слишком много народу здесь убили.

– А что здесь было?

– Здесь полегла Вторая ударная. Помните генерала Власова? Он-то немцам сдался, а большинство его бойцов – нет. Обидно, что после смерти на них осталось пятно. Вот мне и чудятся их неуспокоившиеся души. Одно название чего стоит – Мясной Бор! Нет уж, эти места лучше по свету проезжать. Ой, я вас не напугал? – забеспокоился Сергей Петрович. – А то такие рассказы на ночь глядя.

– Не напугали, – успокоила его Лида. – Вы же знаете, я только воды боюсь.

Погода опять портилась. Где-то на горизонте посверкивали то ли молнии, то ли зарницы.

«Форд» ехал все медленнее и медленнее.

– А вам обязательно сегодня в Питер попасть? – наконец в лоб спросил Сергей Петрович.

– А какие варианты? – поинтересовалась девушка.

– В Чудове – современный мотель. Там всегда есть места. Это километров двадцать отсюда.

– Если вы устали – я не против.

Мотель был на одной огромной площадке с автозаправкой и стоянкой большегрузов. Все это было ярко освещено и выглядело довольно празднично.

Подъехали прямо к его обшитой сайдингом стене.

– Вовремя приехали, – заметил Фролов. По лобовому стеклу ударили первые крупные капли. – Сейчас гроза начнется. Вы посидите в машине, а я пока номера оформлю.

– А можно я оформлю? – спросила Лида.

– Боитесь, что сделаю что-то не так?

– Нет. Просто боюсь в машине одна оставаться. Особенно если ливень начнется.

– Хорошо, – согласился Сергей Петрович, передавая ей свой паспорт. – Не обижайтесь, у меня полный багажник фирменного добра. Не могу оставлять, пока не сдадим под охрану.

– Я понимаю, – сказала Лида и вышла из машины.

Вернулась она минуты через три и слегка обескураженная.

– А мест нет, – открыв дверцу и возвращая документ, сообщила пассажирка.

– Да ну? – удивился Фролов. – Ни разу такого не было.

– Вот случилось, – подтвердила Лида, забираясь в салон.

Сергей Петрович все никак не мог поверить в произошедшее. Он опустил стекло и обратился к двум девицам, курившим на крылечке мотеля. Девчонки были вполне симпатичные, но их профессия была очевидна и без документов.

– Девочки, а что, действительно все занято?

– Для вас, мужчина, место найдем, – рассмеялась одна. – Но оплата почасовая.

– Понятно, – пробормотал Сергей Петрович, закрывая окошко.

8

Надо было ехать, но он никак не мог настроиться. Это как с бегуном на дальнюю дистанцию: вот он уже, заветный финиш, а судья вдруг предлагает пробежать еще с десяток кругов.

– Я не против ночевки в салоне, – сказала Лида, поняв причины его медлительности.

– А я – против, – сказал Сергей Петрович и завел наконец двигатель.

Дождь тем временем потихоньку крепчал, не переходя, правда, в стадию ливня. Лишь зарницы впереди приблизились и усилились.

– Девчонки – бедняги, – выруливая на трассу, пробормотал про себя Фролов. Но Лида услышала.

– Чем же они бедняги? – спросила она.

– Работа свинская.

– Почему вы так считаете?

– Потому что езжу много. Такие уроды их снимают – мало не покажется.

– А вы думаете, их здесь силой держат?

– Нет, не думаю.

– Тогда и жалеть не надо, – резко сказала Лида.

– Почему же их не надо жалеть? – удивился Сергей Петрович.

– Потому что они сами для себя все выбрали.

– А вы считаете, человек не имеет права на ошибку?

– А почему вы считаете их выбор ошибкой? Если их самих все в этом выборе устраивает?

– Ну знаете, – не ожидал от нее таких речей Фролов. – А для своей дочки, уж извините меня за вопрос, вы такую судьбу считаете приемлемой?

– Если она ее выберет – да. Хотя я бы сильно не хотела. Но я бы многого для Аньки не хотела. Например, чтобы она стала дорожным рабочим, больничной няней или седьмым бухгалтером на госпредприятии. А решать уж будет она сама.

– Это очень современно, – только и заметил Сергей Петрович.

Некоторое время ехали молча, но Лида все не могла успокоиться.

– А, простите за нахальство, сами-то их услугами пользовались?

– Знаете, Лидочка, ни разу в жизни.

– Почему? Заразы боитесь или чистоту души сохраняете?

– Заразы – вряд ли, – не торопясь, обдумывая ответ, сказал Сергей Петрович. – Я думаю, насчет заразы нормальные профессионалки безопаснее любительниц будут.

– И я так думаю, – согласилась попутчица.

– А что касается чистоты души, то тоже, наверное, нет. Просто я не могу вот так, с ничего, взять и – извините – спариться. Мне нужно, чтобы человек мне нравился. И очень желательно – чтобы я ему тоже.

– Да, сложный у вас случай, – вынесла вердикт Лида, и оба рассмеялись.

А еще через десять минут им обоим было не до смеха.

Потому что гроза наконец грянула.

Да какая!

Боковой ветер налетал так, что приходилось обеими руками удерживать руль в общем-то не маленькой машины. И он же ломал ветви деревьев, а иногда и сами деревья – бросая их на край шоссе, – приходилось смотреть в оба, чтобы успеть объехать обломки.

Ливень хлестал по лобовому стеклу – аж щетки не справлялись, хотя включены были на максимальную скорость.

Но еще неприятнее было другое: зарницы приблизились к ним вплотную и оказались мощнейшими молниями. Даже не молниями, а огромными световыми, рассекавшими нависающие тучи прорубами, иногда – искривленными, зигзагообразными, как их обычно и рисуют. Иногда – прямыми огненными столбами. Причем такой интенсивности, что если вспышка происходила в секторе обзора, то напрочь ослепляла водителя, приходилось сбрасывать скорость практически до нуля, пока глаза снова не начинали видеть.

Завершал же эту адскую симфонию гром. Неимоверной силы удар – длинный, распадающийся на несколько оглушающих раскатов – сопровождал каждую сильную вспышку. А слабых вспышек в этой аномальной грозе вообще не было.

Такого Сергей Петрович не видел ни разу в жизни, хотя много чего успел в ней навидаться. Наверное, надо было остановиться и полчасика переждать – пусть гроза не закончится, а хотя бы станет не такой сильной, – но Сергей Петрович боялся это делать. Он опасался, что старенький «Форд» не выдержит безумной влажности и начнутся проблемы с запуском мотора. А вылезать в такую погоду из салона и копаться под капотом очень даже не хотелось. К тому же от пережидания они бы к Питеру точно не приблизились.

Нет уж, лучше плохо ехать, чем хорошо стоять.

Он бы и ехал потихоньку, если бы не странный звук справа. Сдавленный, зажатый, то ли всхлип, то ли вскрик.

Сергей Петрович посмотрел на пассажирку. И обомлел.

Она была в совершеннейшем ступоре. Широко раскрытые сухие глаза отражали в отсветах молний такой ужас, что у Фролова непривычно сдавило никогда ранее не болевшее сердце.

– Лида! Лидочка! – крикнул он. – Что с тобой? – Его голос потонул в очередном раскате грома.

Девушка мучительно затрясла головой, как будто корчась от боли и от невозможности вдохнуть воздух.

И тут Фролов все понял.

Теперь он не думал о возможной возне под капотом. Тормознув машину, он аккуратно свел ее с дорожного полотна на гравийную обочину. Расстегнул привязной ремень. Сделал то же самое с ремнем Лиды.

Развернувшись, насколько позволяло сиденье, двумя руками притянул ее к себе и прижал к груди.

– Все хорошо, моя девочка, не бойся, все хорошо! – громко говорил он, обнимая теплое, но как будто застывшее женское тело. – Успокойся, моя милая! Это просто гроза!

Он гладил ее по голове, по спине, прижав лицом к своей груди, и повторял, повторял, повторял одно и то же:

– Это просто гроза. Все будет хорошо. Я с тобой. Не бойся, моя милая.

Прошло не меньше двух-трех минут, пока девушка начала «возвращаться». И вот теперь заплакала. Да так жалобно, со слезами, со всхлипами. И, что больше всего разрывало сердце Фролову, – с какими-то детскими причитаниями.

– Мама! Мама, мамочка! – звала Лида свою исчезнувшую маму, на несколько ужасных минут вернувшись в ту страшную ночь.

Впрочем, приступ пережил свой пик и явно стихал. Еще минут через пять она уже обессиленно лежала в руках Сергея Петровича. Ни гримас, ни судорог, ни бреда больше не было.

– Успокоилась, девочка? – тихо спросил ее Фролов, чувствуя, что ей хочется освободиться, и ослабляя объятия.

– Простите меня, пожалуйста, – как школьница, попросила Лида.

– За что? – спросил-отказал ей Сергей Петрович. И очень тихо: – У тебя часто так бывает?

– Нет, – уже спокойнее ответила она. – Редко.

Вместе с приступом заканчивалась и гроза, его вызвавшая. Ливень сменился обычным дождем, ставшим вполне по силам даже изрядно изношенным «дворникам».

– Ну что, попробуем завестись? – улыбнулся Сергей Петрович.

– Попробуем, – благодарно улыбнулась в ответ Лида.

Старенький стартер взвыл в ночи и пусть не сразу, но завел двигатель.

– Молодец, – как живого, похвалил его Сергей Петрович и включил скорость.

Еще через два часа они были в питерской двухкомнатной квартире, которую постоянно снимала компания-работодатель Фролова.

Машину бросили здесь же, перед домом, на охраняемой стоянке.

Сами поднялись наверх, разобрали постели и свалились замертво.

Перед тем как заснуть, Сергей Петрович услышал скрежет проворачиваемого ключа – Лидочка заперла дверь в свою комнату. Почему-то его это обрадовало: значит, не так уж он и стар, если от него запираются на ночь молодые женщины!

9

Утро разбудило Сергея Петровича давно позабытым – и оттого особенно приятным – ароматом домашнего завтрака. Именно домашнего, не заморозки какой-нибудь фабричной – на маленькой кухоньке, громко пошкварчивая, явно жарились сырники или что-то подобное. Даже по запаху было понятно, что все получится безумно вкусным.

Фролов мгновенно поднялся, оделся и направился на запах с визитом вежливости.

Лидочка была в домашнем, очень симпатичном халатике, хоть и подчеркивающем несомненные достоинства ее фигуры, но как-то тактично, не специально и уж точно не вызывающе.

– Доброе утро, – поздоровалась вчерашняя попутчица. – Ничего, что я хозяйничаю? Вот в холодильник без спроса влезла.

– У вас, во-первых, замечательно получается, – искренне сказал Сергей Петрович. – А во-вторых, если б не вы, продукты точно бы пропали – из меня домашний хозяин никакой.

– А как же вы питаетесь?

– В выходные в кафе хожу. А в будни – у нас столовка на фирме отличная. И бесплатная к тому же.

– Кстати, о деньгах, – вспомнила Лида. – Мне неудобно здесь жить, не заплатив. Да и вообще неудобно. Вчера еще куда ни шло, слишком поздно приехали, а сегодня поищу гостиницу.

– Да что вы! – испугался Фролов. – Никуда вас не отпущу. Кто ж мне такие сырники еще сделает?

– Честно говоря, мне самой тут нравится, – после короткой паузы призналась девушка. – Но тогда я должна заплатить свою долю.

– Лидочка, это невозможно, – объяснил ей Фролов. – Это корпоративная квартира. Фирма платит за нее независимо от того, живет здесь кто-нибудь или нет.

– А продукты?

– И с продуктами то же самое. Женщина местная за этим следит. Так что станете вы их есть или нет, никакого значения не имеет. В лучшем случае просроченную еду заберет эта дама. В худшем – она просто пропадет.

– Но ведь мне можно какие-то деньги внести?

– Куда? – вопросом ответил Сергей Петрович. – Бухгалтерия в Москве. А я у вас точно не возьму. Так что бросьте все эти церемонии и живите спокойно, ладно?

– Ладно, – не стала ломаться Лида.

– Ну и славненько. – Фролов пошел в ванную наводить марафет, а девушка осталась дожаривать свои восхитительно пахнущие сырники.

…Первые три сырника он слопал молча, обжигаясь горяченным Лидочкиным творением. На похвалу просто не хватало силы воли – ведь для этого необходимо было освободить рот.

– Где вы так научились? – наконец вымолвил он.

– У бабушки, – улыбаясь, ответила Лида. Ей было приятно смотреть на столь очевидную оценку своих кулинарных способностей.

– Молодчина у вас бабушка, – оценил Фролов.

– Молодчина, – согласилась Лида. – Я бы без нее точно пропала. И тогда, и сейчас – она же с Анькой сидит, когда я в отлучке.

– А чего ребенка с собой не взяли? – полюбопытствовал Сергей Петрович. – Пять лет – уже можно брать. Кстати, немножко рано все-таки для белых ночей. Чуть позже они еще белее будут.

– Ребенок еще успеет, – не сразу, будто обдумывая ответ, сказала девушка. – А поехала, как обстоятельства позволили.

Вообще Лидочка мгновенно никогда не отвечала, сначала как бы взвешивала заданный вопрос, и это тоже нравилось Фролову.

– А что же вы сами не едите? – упрекнул ее Сергей Петрович.

– Фигуру берегу, – то ли в шутку, то ли всерьез ответила Лида.

– Вам ли говорить про фигуру? – укоризненно произнес Фролов.

– О-о-о… – протянула она. – Стоит только увлечься…

– А по мне, вы такая красивая, что больше ничего и не надо, – вдруг быстро выпалил он. И опять покраснел – в отличие от своего шустрого друга Паши Сергей Петрович не то чтобы был скуп на комплименты, а даже поздравлять женщин с Восьмым марта и то стеснялся.

– А где вы все сдружились? – спросила Лида, одновременно ловко собирая посуду и протирая стол влажной салфеткой.

– В полиграфическом. Сразу, еще на первом курсе. Я только из армии пришел, а эти салаги – из школы. Леха – москвич. Паша – из маленького городка на Украине, уже не помню точно откуда.

– Вы меня удивили вчера, – сказала Лида.

– Чем же?

– Что ушлым комсомольцем был Алексей, а не ваш Паша.

– Леха тоже не был ушлым комсомольцем. Он просто был принципиальный и социально активный. Вот и пошел по комсомольской стезе, правда, карьеры не сделал.

– Да уж, – улыбнулась она. – Принципиальность карьере точно не помощник.

– А я в парткоме института был, – похвастал Сергей Петрович. – Я ведь из армии уже членом партии вернулся. В войсках ГБ служил.

– Серьезный вы мужчина, – беззлобно улыбнулась Лидочка. – Диссидентов гоняли?

– Нет. Не наш профиль. А в вузе – так даже защищал. Кстати, вместе с Лехой.

– Как это?

– А вот так. И знаете, кто у нас в качестве диссидента проходил?

– Откуда ж мне знать. Кто-нибудь известный?

– Паша, собственной персоной. Ночью перетрудился на любовном фронте и заснул прямо на лекции по марксистско-ленинской философии – вы и предмета такого небось уже не застали.

– И что? Это был ужасный проступок?

– Да нет, не очень. Но когда преподаватель подошел, чтоб разбудить пообиднее, он у Паши на коленках книжку раскрытую увидел. И вытащил. «Архипелаг ГУЛАГ» солженицынский. А это уже не только исключением пахло. По тем временам все светило гораздо круче.

– И как же отбились?

– Мы с Лехой целый спектакль поставили. Якобы он нам обоим – но поодиночке – говорил, что нашел книгу в парке, а изучает ее, чтобы знать врага в лицо. И обещал сдать по прочтении в соответствующие органы. И еще двое это подтвердили: что, мол, плевался, но читал – иначе как честному комсомольцу отбивать идеологические атаки? А другим якобы даже на обложку взглянуть не давал.

– А на самом деле – давал?

– Не знаю, как всем, но мы с Лехой прочли от корки до корки. Впечатление было – как дубиной по башке. Я-то к любой власти лояльный, чего уж скрывать. А Леха, по-моему, именно с тех пор завелся.

– А чего вас в полиграфию потянуло? – сменила тему девушка.

– Сам удивляюсь, – своеобразно объяснил Фролов. – Я по льготе мог в любой вуз поступить. А пошел туда. И не жалею. Вот вы знаете, как печатали этот календарь? – Он показал рукой на плакат с пейзажем и календарной сеткой, висевший на стене кухни.

– Понятия не имею, – честно призналась Лидочка.

– А это такие хитрые процессы… Взять ту же плоскую печать: ничего не выступает, ничего не вдается, а краска ложится только туда, куда надо печатнику. Разве не интересно?

– Наверное, интересно, – согласилась девушка.

– А хотите со мной на выставку? – загорелся идеей Сергей Петрович. – Там я вам уж точно все покажу и расскажу.

– Спасибо, – мягко отказалась она. – Это мы и в Москве сможем. А в Питере я лучше буду изучать Питер.

– Тоже верно, – не стал настаивать Фролов – очень уж ему понравилась мысль о том, что они еще что-то вместе смогут в Москве.

А с другой стороны, почему бы и нет? В конце концов, сорок девять – не восемьдесят девять. Если вести себя осторожно и осмотрительно, то такая семья сможет просуществовать очень долго. И очень счастливо.

Тем более что по характеру и возрасту он был заранее вполне снисходителен к любым возможным Лидочкиным слабостям.

– А где и как встретимся? – уже уходя, вдруг вспомнил Фролов. – Ключ-то у нас – один! Давайте, может, я его вам отдам?

– Ну уж нет, – твердо отказалась Лидочка. – Я и так тут – приживалка, да еще у хозяина ключ отнять.

– Что же вы такое говорите, – укорил ее Сергей Петрович. – Надо же так сказать – приживалка… – И тут же принял решение: – Ладно, пусть ключ будет у меня. Тогда давайте обменяемся телефонами.

Не откладывая, прямо на розовых салфетках, тоже заботливо подготовленных неведомой им местной тетенькой, написали свои мобильные. И – обменялись салфетками.

– Не потеряйте, – засмеялась Лидочка. – Это дефицит. Я вообще-то свой телефон никому не даю.

– Не волнуйтесь, – заверил ее Сергей Петрович. – Уж точно не потеряю. – И поехал на работу.

10

Выставка встретила его обычной суетой.

Фролов подогнал «Форд» прямо к павильону – за это удовольствие устроители, как обычно, содрали с него двести рублей. Хоть и знал он, что по приезде все расходы будут возмещены, это мелкое вымогательство всегда злило экономного Сергея Петровича.

Привычно организовав процесс, он быстро перетаскал на свой стендик содержимое объемистого фордовского багажника – очень полезная в таких случаях тележка на колесиках не зря была привезена с собой из Москвы.

Стенд, как обычно «на выезде», был маленький, всего шесть квадратных метров. И еще через десять минут все они были плотно заняты образцами офсетных пластин, банками с «химией» и проспектами, в которых подробно расписывалось, почему питерские полиграфисты должны покупать именно эту продукцию, а не какую-нибудь иную.

Рядом такие же серьезные дядьки – женщин среди стендистов было намного меньше – занимались той же самой работой.

Разложившись, народ пошел друг к другу общаться – конкуренция в этом бизнесе никогда не была помехой дружбе. Тем более вузов подобного профиля – раз-два и обчелся, так что все действующие лица в той или иной степени друг друга знали.

В другой раз Сергей Петрович воспринял бы это с обычным удовольствием. Но не сегодня.

Сегодня он лишь усилием воли заставлял себя не смотреть на часы каждые три минуты: от частых взглядов время, наоборот, застывало, и на измученную душу Сергея Петровича накатывало ужасное ощущение, что этот бесконечный день не кончится никогда.

В самый тяжкий момент он, как талисман-оберег, нащупывал в нагрудном кармане рубашки розовую салфетку и мягко сжимал ее пальцами. Этот ритуал в определенной мере возвращал ему уверенность в том, что Лидочка – вовсе не сон, навеянный романтикой несусветного города, а реальная, милая женщина и он ее точно сегодня вечером увидит.

О чем-либо большем Сергей Петрович пока не мечтал, искренне боясь спугнуть пусть и малое, но все-таки уже обозначенное.

Фролов даже отказался от своего обычного ежегодного удовольствия, из-за которого он так любил питерские выставки, – медленного и неспешного осмотра прилегающей водной глади: ведь выставочный павильон стоял буквально в двух шагах от залива, с одной стороны огражденный морпортом и большой водой, с другой – узким рукавом канала, по которому, кстати, тоже то и дело сновали милые сердцу Сергея Петровича плавсредства.

Сосед слева пару раз предлагал ему на обмен последить за стендами. Фролов не отказывался и за чужим стендом следил честно. Но сам выпавшую возможность отлучиться не использовал – не тянуло.

И даже с посетителями Сергей Петрович в этот раз не был так любезен и обходителен, как прежде: отвечал односложно, неохотно, при этом прекрасно понимая, что деньги, потраченные его фирмой на эту экспозицию, по его, Фролова, вине окупаются не в полной мере. Понимать понимал, но ничего не мог с собой поделать.

А за десять минут до конца первого рабочего дня – вот уж чего с ним никогда ранее не случалось – уже собрал все вещички и был полностью готов к ускоренной эвакуации. На обычное предложение организаторов отметить начало выставки на пароходике – с музыкой и фуршетом – только махнул рукой и быстро-быстро покинул свое рабочее место.

Домой приехал первым, в пустую квартиру – а как могло быть иначе, единственный ключ-то у него! – и часов до восьми ждал нетерпеливо, но без особого беспокойства.

Когда пробило девять, а Лидочки все не было, решил все-таки позвонить.

Достал розовую салфетку. Надел плюсовые очки – вблизи стал неважно видеть. Сдерживая стук сердца, набрал номер. И долго слушал длинные гудки.

Набрал еще раз и снова слушал.

И когда испуг и отчаяние уже почти захлестнули несчастного Сергея Петровича, чертова трубка внезапно откликнулась спокойным Лидиным голосом.

Просто телефон был в сумке, и она – за уличным гулом – не расслышала звонков.

Никогда еще Сергей Петрович Фролов не был так счастлив просто оттого, что чей-то голос ответил ему по телефону. Даже с бросившей его женой, которую действительно любил, было не так.

– Когда вы придете? – борясь с предательским спазмом, спросил Сергей Петрович.

– А может, лучше погуляем? – вопросом ответила Лида. – Белые ж ночи!

– Конечно, – быстро согласился Фролов. – Конечно, погуляем. Куда мне прийти?

– Коней Клодтовых знаете? – спросила девушка.

– Да, конечно. Это рядом.

– Я буду ждать вас на мостике.

Это была такая дурь – в его возрасте чуть ли не бежать и чуть ли не в припрыжку. Но что было, то было.

Приблизившись к Лиде, не смог сдержать одышку и снова испугался – не хотел, чтобы она сочла его немощным.

Но Лида просто не заметила его страхов.

Она действительно была хорошим гуманитарием, и даже Сергей Петрович, интересовавшийся историей культуры много лет, узнал во время прогулки много нового и интересного.

Впрочем, если бы она сейчас рассказывала ему про тонкости производства компоста или об особенностях работы городской канализации, он бы слушал столь же прилежно и восторгался столь же естественно. Потому что восторгался он вовсе не изысками великих русских итальянцев и не плакатными видами. А понятно кем, даже имени называть не надо.

Погуляли вдоль Фонтанки, побродили по композиторским улочкам, прошлись по Литейному. Сделали променад на Невском.

Когда гуляли по Невскому, завязалась более чем занимательная – по крайней мере для Сергея Петровича – беседа.

Почему-то взялись обсуждать сильно разновозрастные браки.

Начали полушутя, с двух эстрадных солистов, – удивительный факт, но разнополых – связавших свои судьбы то ли по любви, то ли в целях пиара.

А потом заговорили всерьез.

Сергей Петрович, взяв пример из реальной жизни, засомневался, как может восемнадцатилетняя девушка влюбиться на всю оставшуюся жизнь в шестидесятилетнего мужика. (Случаи «любви» за деньги, наследство или карьеру они для чистоты дискуссии сразу вывели за рамки обсуждаемой темы.)

Лидочка же считала, что возраст в любви вообще почти ничего не значит.

– Как же не значит? – не соглашался Сергей Петрович, втайне очень даже желающий, чтобы права оказалась его оппонентка. – Как может не значить? Это же, по сути, люди из разных миров! Они просто многих слов в речи друг друга не понимают!

– По контексту поймут, – то ли в шутку, то ли всерьез парировала Лидочка. – Главное – что они чувствуют, находясь друг возле друга.

Спорили долго. И как бы ни хотелось Сергею Петровичу победы оппонентки – это ведь был бы рост и его шансов, но не убедила.

Вернее, не так. Убедила.

Да, действительно, старик может ослепить девчонку силой своей личности. Но не любую, а только умную. Глупая просто этой самой силы личности не прочувствует.

И еще одно условие.

Как правило, такие молодые девчонки уже заранее должны быть нацелены на Личность. А поскольку их сверстникам состояться еще – просто по возрасту – рановато, то их душевный, а вслед за ним и сексуальный интерес волей-неволей переключается на гораздо более зрелых мужчин.

Так что вроде и приятные вещи утверждала Лидочка – могут девчонки честно любить стариков, да только на себя эти результаты Фролов – если по совести – инвертировать не мог. Ну какая из него Великая Личность?

Единственное утешение – и лет ему гораздо меньше, чем в обсуждаемых примерах. Хотя разве это утешение? Он и в тридцать не сумел удержать свою любовь…

Устав, присели в маленькой современной кафешке, необычно вкусный фаст-фуд которой усугублялся феерическим видом из окон.

– Все. Не могу больше, – сказала Лидочка. – Хочу, но не могу. Этот город меня победил.

– Домой? – спросил Фролов.

– Ага, – устало-расслабленно ответила она.

И они пошли домой. Под ручку. То ли папа с дочкой. То ли «папик» с девушкой.

Нет, скорее все-таки папа с дочкой. На «папика» не тянули его даже не прикид и атрибуты, а скорее, выражение лица и глаз.

– Что будете ужинать? – спросила она.

– Ничего, – ответил он.

– Хотите спать?

– Нет! – чуть не закричал Сергей Петрович. Он не хотел спать! А может, она завтра уедет? Нет, что-то надо придумывать. Что-то надо делать.

– А я бы вас и не отпустила, – засмеялась Лидочка. – Это так, проверка на дорогах. На самом деле мы сейчас с вами чай будем пить. С тортом.

– Я сбегаю, – спохватился Фролов. – Как же сразу не догадался.

– Не надо бегать. Он к нам сам приедет. – Лида заговорила загадками. – Сразу после двенадцати.

Правда, и разгадка нашлась почти сразу же.

Позвонили в дверь.

– Это ко мне, – сказала Лида и вышла в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

Ничего не понимал Сергей Петрович. И понимать не хотел. Когда человеку и так хорошо, зачем еще какие-то аналитические мысли? Только сбивать кайф.

Лидочка отсутствовала довольно долго. А когда наконец послышался ее голос, сказанное удивило Сергея Петровича чрезвычайно.

– Свет погасите, пожалуйста! – потребовала его квартирантка.

Сергей Петрович повиновался.

– И откройте дверь!

Сергей Петрович открыл.

На пороге полутемной комнаты – в этой питерской квартирке и днем-то было не слишком солнечно! – появился ангел во плоти.

В руках у ангела был небольшой торт, на котором ярко горело много-много свечек.

– С днем рождения, Сергей Петрович!

– Откуда вы узнали?.. – ошеломленно спросил Фролов. Но уже через мгновение догадался: – Мотель в Чудове! Смотрели в паспорт?

– Ужасный поступок? – рассмеялась Лидочка.

– Чудесный! – искренне прошептал Сергей Петрович.

Потом они пили чай и ели торт. Свечки Фролов задул одним махом, чему сам очень обрадовался – есть еще порох в пороховницах.

Торт ели жадно и почему-то руками, как дети. Может, потому, что Сергей Петрович расспрашивал Лидочку об Аньке? Ему был очень интересен этот ребенок, он даже фотку Анькину отдавать не хотел.

Но все – и самое плохое, и самое хорошее – когда-нибудь да заканчивается. Правда, вслед за этим, как правило, начинается что-то новенькое.

11

Сергей Петрович лег спать, ясно понимая, что быстро теперь точно не заснет. Он мучительно прислушивался к звукам за стенкой и был готов поклясться, что характерного скрежета ключа сегодня не слышал.

Что же это значит?

Просто забыла?

Или ситуация изменилась?

А может, вчера закрыла дверь машинально и он раздумывает над интерпретацией несуществующих обстоятельств?

О Господи! Просто голова раскалывается.

А вдруг она его приглашает? И он, боясь пошевелиться, упускает свой единственный и последний шанс?

А вдруг, если он попытается прийти к ней, она испугается и возмутится или – еще хуже – расплачется, как вчера ночью, в дороге, и все, что случилось сегодня, будет испачкано и смято?

Неизвестно, сколько бы еще промучился Сергей Петрович, так ни на что и не решившись, если бы в полной тишине, нарушаемой лишь редкими ночными машинами за высоким окном, внезапно не возник тонкий отчетливый звук.

Это скрипнула дверь в комнате Лидочки.

«Куда она собралась?» – только и успел подумать Фролов, как ее фигурка – с размытыми сумраком очертаниями – возникла в проеме двери.

– Вы спите? – шепотом спросила Лидочка.

– Нет, что вы! – чуть не закричал Сергей Петрович, испугавшись, что она сочтет его спящим и уйдет. – Я совсем не сплю.

– И я тоже, – негромко, но уже не шепотом, сказала девушка, обхватив себя руками, – видно, холодно было в одном фланелевом халатике. Теперь, когда она подошла поближе, даже скудного заоконного света хватало, чтобы разглядеть ее всю. И вид ее заставил забиться сердце Сергея Петровича радостно и тревожно.

– Вы так замерзнете, – сказал он. Сказал без какой-либо задней мысли, то, что думал. За нее он теперь переживал уж точно не меньше, чем за себя.

– Не успею, – улыбнулась Лидочка, присела на кровать Сергея Петровича, аккуратно приподняла край легкого одеяла и юркнула под него. – Вы напуганы? – спросила она.

– Нет, – ответил Фролов.

Наверное, секунд тридцать они оба молчали.

Сергей Петрович не очень понимал, что происходит, и действительно страшно боялся неловким поступком или словом все испортить. А Лида повернулась на бок, к нему лицом и внимательно смотрела на Фролова блестящими глазами.

А потом она протянула к нему руку и погладила по голове. Примерно так же, как во время грозы за Чудовом – он ее.

– Вы и в самом деле напуганы, – улыбаясь, сказала она.

– Похоже на то, – теперь уже абсолютно честно выдохнул Фролов.

– Чего же вы боитесь?

– Что сделаю что-нибудь не так и вы уйдете.

– Что может мужчина сделать не так с женщиной, пришедшей к нему в постель? – мягко спросила Лидочка.

«Значит, это произошло? Значит, случилось? Но можно ли этому верить?»

– Я не обидела вас? – уже без улыбки тихо спросила Лидочка. – Вот уж чего бы совсем не хотела…

– Да вы что! – наконец вышел из оцепенения Фролов. – Просто я не сразу поверил!

– А теперь верите?

– А теперь – будь что будет. – Он повернулся к ней и по-мужски властно обнял за теплые плечи. – Все равно я уже счастлив.

Она прильнула к нему, тоже обняла его руками. Он, теряя голову, искал губами ее губы, но Лидочка неуловимо отворачивала лицо. Впрочем, его уже это не волновало – теперь он точно знал: она не уйдет, она – его, сейчас и немедленно, и это было самым главным знанием на данный момент, вызывающим острое, ничем не сдерживаемое ощущение счастья.

Он нежно перевернул Лидочку на спину – она и не думала противиться, – начал расстегивать мягкий халат. Под тканью – даже не ладонями, а всем своим естеством – ощутил ее мягкую нежную грудь.

Запутавшись неловкими пальцами в пуговицах, уже не смог остановиться и просто задрал наверх низ халата. В полутьме забелели Лидочкины бедра – под халатом не было ничего.

– Ой, подожди! – вдруг попыталась выскользнуть из его рук Лидочка.

– Что, милая? – не понял Фролов.

– Нельзя без… – зашептала девушка, так и не выговорив, без чего нельзя. – Дни опасные.

– Я так хочу ребенка, – чуть не заплакал Сергей Петрович. – Не бойся, я буду работать как вол.

– Не надо, пожалуйста. – Лидочка теперь тоже чуть не плакала. – Возьми, в кармане халата.

Сергей Петрович, с трудом оторвавшись от ее тела, достал из неглубокого кармашка искомый квадратик.

Фролова вовсе не покоробило его наличие: она просто обязана думать о себе, ведь за ней – Анька. И к тому же она еще не знает, что теперь прикрыта его, фроловскими, плечами. Пусть не могучими, но надежными – стопроцентно.

И наплевать, что он не лидер. И что не миллионер.

На Лидочку и Аньку его вполне хватит.

Лидочка, поняв, что проблема исчезла, сама легла так, чтобы ему было удобнее, даже халат руками придержала, тоже, видимо, не желая отвлекаться на пуговицы. Еще мгновение – и…

Странное дело, раньше, представляя себе в ночных мечтах то, что только что с ним произошло, Сергей Петрович всегда испытывал неприятное волнение. Его пугал то возраст – и связанные с этим возможные проблемы, – то собственный живот, вид которого никак не соответствовал женским мечтам, по крайней мере в его понимании женских «мечт».

Он даже виагру новомодную прикупил и каждый раз перед приходом Елены Григорьевны мучительно раздумывал, не принять ли. И только глубокая нелюбовь к «химии» мешала ему это сделать, что, правда, никак пока не отражалось на его гендерных возможностях.

А вот с Лидочкой он не боялся ничего. И не думал ни о чем. Только о ней, только о том, что безумно хочет ее и никак не может насытиться ею.

Впрочем, если бы она пожелала, чтобы они просто всю ночь лежали рядом и разговаривали о Гёте и Верлене – ни того, ни другого Фролов, к сожалению, не читал, – он все равно был бы безмерно счастлив.

Но делать то, что они только что делали, – этот уровень ощущений словами уже не передавался.

Потом они действительно лежали рядом и тихо разговаривали. Не про Верлена и Гёте – нашлись другие темы.

Сергей Петрович держал Лидочку за руку, что-то ей отвечал, а сам мучительно пытался понять: за что же все-таки ему это выпало? Что он сделал такого замечательного в этой жизни, что было там замечено и ему, Сергею Петровичу Фролову, воздано?

Уже и рассвет за окном появился – не сумрак ночной белесый, а настоящий, с солнышком. Уже и уставшая Лидочка – захотела доспать до утра в своей кровати – ушла в свою комнату. А он все лежал, мучительно размышляя на жалящую мозг тему, и не находил ответа на свои вопросы.

Единственное, что примиряло его с этой абсолютно непонятной ему действительностью, – он был ею, действительностью опять же, абсолютно – удовлетворен.

12

Проснувшись, Сергей Петрович – впервые за последние два десятилетия – сделал зарядку. То ли еще будет: он теперь и диспансеризацию пройдет, и зубы вылечит, и острого есть не станет. Теперь-то ему не надо объяснять, зачем нужно жить долго.

А в остальном утро оказалось точным слепком прошлого. С кухни доносились такие же звуки, а запахи были даже еще более восхитительными.

Только и разницы, что жарились не сырники, а оладушки.

Точно как вчера, Сергей Петрович ел оладушки, хваля их великолепный вкус, хотя на самом деле не чувствовал никакого вкуса. Другие чувства, несравнимо более сильные, занимали его, не оставляя места ни на что другое.

Лидочка снова сидела напротив, подперев голову руками и глядя на жующего мужчину.

– Действительно вкусно? – спросила она.

– Не то слово, – ответил он.

– Подвезешь меня на вокзал?

У Сергея Петровича чуть кусок изо рта не выпал.

– Как – на вокзал? На какой вокзал?

– На Московский, – улыбнулась Лидочка. – Я вообще-то в Москве живу.

– Что, работа? – упавшим голосом спросил Фролов.

– Да, – вздохнула она.

– А никак нельзя задержаться?

– Никак, – печально ответила Лидочка. И улыбнулась: – Нужно принимать жизнь такой, какая она есть.

– Я тогда тоже уеду, – сказал Сергей Петрович.

– А как же выставка? – укорила его девушка.

Это был удар ниже пояса. Работу теперь точно терять нельзя, после всего, что случилось. Найти новую может оказаться непросто – на эту-то уже с помощью Лехи устраивался.

– Не расстраивайся, – сказала Лидочка. И, как ночью, погладила Сергея Петровича по голове.

– Я приеду в пятницу и сразу тебе позвоню, – сказал он ей на перроне.

– Хорошо, – сказала она, подставила щеку для поцелуя и скрылась в синем вагоне.

На выставке было тихо и малолюдно: посетители еще не подошли, а многие стендисты после вчерашней прогулки на пароходике сегодня задерживались.

Сергей Петрович в одиночестве сидел на стенде, как-то слегка выпав из реально проистекающей действительности. Ему бы следовало все серьезно обдумать, но мысли струились по своим, ведомым только им направлениям и никак не хотели складываться в единое целое.

Вдруг зазвонил телефон.

Фролов было вскинулся, но по высветившемуся номеру сразу определил Леху.

Сергей Петрович всегда был рад старому дружку, однако сейчас бы он с несравнимо большим удовольствием пообщался с другим человеком.

Леха от себя и от Машки поздравил его с днем рождения, Фролов старательно изобразил в голосе радость и поблагодарил друга.

И снова замер в своем замороженном состоянии.

Один раз только пробил страх – что потерял Лидочкин номер. Но потрогал салфетку пальцами и опять затих.

Еще через четверть часа позвонил Паша.

– Здорово, старик! – энергично завибрировала мембрана. – Ну и как тебе предполтинник?

– Нормально, – оценил Сергей Петрович.

– А вообще как дела? – поинтересовался Кудряшов.

– Обалдеть! – честно ответил Фролов.

– А подарок мой тебя нашел? – спросил Паша. – Точнее, нашла ли тебя мой подарок? – весело хихикнул он в трубку. – Я же обещал.

Мир померк, закатился куда-то, перевернулся. И снова встал на место.

– Какой подарок? – еще на что-то надеясь, прошептал Сергей Петрович.

– Ты Ваньку-то не валяй! – уже в голос ржал Паша. – Давай колись, старый! Она уже мне отзвонила из поезда.

Фролов замолчал. И так надолго, что друг всерьез забеспокоился.

– Эй, да что там с тобой? – завопил он в трубку.

– Нет, ничего, – осипшим голосом ответил Сергей Петрович. – Все в порядке.

На том конце линии явно шла какая-то мыслительная работа.

Наконец уже другим, неуверенным голосом Паша задал вопрос:

– Слушай… Я там ничего не перемудрил? С подарком? Я не думал, что ты такой… – Какой, по его мнению, был Фролов, Паша так и не сформулировал.

– Нет-нет, все в порядке, спасибо, – быстро проговорил Сергей Петрович, мечтая только об одном – чтобы этот разговор кончился.

Потом он еще немного посидел на стуле.

Случайный посетитель задал ему какой-то вопрос и, не получив ответа, только покачал головой.

Сергей Петрович достал из кармана розовую салфетку, зачем-то тщательно прогладил ее по сгибам, после чего аккуратно разорвал пополам. Потом сложил половинки и еще раз разорвал. Пальцы Фролова были сильными, поэтому в корзинку для мусора посыпались совсем небольшие розовые кусочки.

Потом пришел его сосед слева, как говорится, усталый, но довольный.

Сергей Петрович отпросился на пятнадцать минут у доброго человека, и тот с удовольствием его отпустил: долг платежом красен.

Фролов вышел из павильона, подошел к краю пирса.

Здесь было глубоко сразу. Впрочем, он отметил это обстоятельство машинально, топиться Сергей Петрович не собирался.

Он посмотрел налево. В другое время картинка порадовала бы: за зданием морского вокзала стояло чудовищное по размерам – и грациозное одновременно – изделие финских корабелов, готовое поглотить в своем чреве несметное скопище автомобилей, уже выстроившихся на площади.

Направо, на мысу, за рукавом-проливом, стояло небольшое строение – бывший маячок – с высоким красным шпилем, каждый год все более ветшавшее, но все равно привлекающее взгляд.

Между ним и маяком, уже на выходе из пролива, бодро рассекал серую воду маленький буксир. В этот раз он никого не буксировал: вся поклажа – большой синий биотуалет-кабина – находилась прямо на его носу, вместо знамени. Наверное, вез обустраивать какой-то пляж.

Картину дополняли громко орущие чайки, пополнявшие свой рацион не столько балтийской рыбкой, сколько обильными пищевыми отходами с многочисленных судов, баров и ресторанов.

Сергей Петрович постоял еще немного – пока спазм отпустил горло – и пошел на свое рабочее место.

У его стенда уже стоял народ, и Фролов несколько минут, сам себя не слыша, рассказывал про офсетные пластины, пока вновь не остался в одиночестве.

И тут он ощутил какие-то изменения.

Присмотревшись, понял: нет корзинки для мусора, в которую только что бросил разорванную салфетку.

Сразу подхватился на ноги.

– А где корзинка? – чуть не крикнул он соседу.

Тот не понял причины экспрессии.

– Уборщица взяла. Выкинет и принесет обратно. Она их на тележку собирала.

– А куда она пошла? – выдохнул Сергей Петрович.

– Вон туда, – показал рукой направление сосед и – уже несколько недовольно – снова отпустил Сергея Петровича.

Тот мелкой рысью помчался в указанную сторону. Его состояние можно было назвать паникой, пока в голову не пришла мысль о том, что телефон Лидочки почти наверняка есть у Паши. Немного успокоенный, он даже остановился на мгновение.

Но тут же припустил снова: Кудряшов мог и не иметь заветного номера. Или имея – потерять. Это у Сергея Петровича Лидочка – одна, а у него – много.

Он не сомневался, что найдет уборщицу и вернет нить, связывавшую его с этой женщиной. А что будет потом, в данный момент его не интересовало.

Что будет – то и будет.

Мертвое море

1

– Петр Александрович, вы надолго? – спросил сидевший в вестибюле Замойнов.

– Сам не знаю, – честно ответил Петр. Он и впрямь не знал, какие возникнут планы. – А ты куда-нибудь собираешься?

– Куда тут соберешься? Чертова жара, – выругался тот. Даже в вестибюле, охлаждаемом кондиционером, его лысина блестела от пота.

Замойнов поймал взгляд Петра и широким «семейным» платком вытер сверкающий затылок.

– Здесь можно жить только под душем! – заныл он. – Или в холодильнике!

Петр улыбнулся. Во время огневых испытаний ракетных движков в Тюратаме – еще во времена Союза – Колька Замойнов не плакался и при пятидесяти градусах в тени. Если бы, конечно, в выжженной степи была тень. Правда, был он тогда на двадцать лет моложе. А на лысину еще и намека не было.

– Пойду прокачусь, – объявил Петр, проверяя, на месте ли ключ от прокатной таратайки.

– Дуракам закон не писан, – прошелестел вслед Замойнов. Не то чтобы хотел обидеть – да и нелепо это было бы после стольких лет почти что братства, – а просто досадно в жаре и дурноте смотреть на такого свежего и симпатичного мужика. Ему все по фигу, а годков даже чуть поболе, чем Николаю. Законсервировался, что ли?

– Сам дурак, – ответил Петр и засмеялся. У него сегодня было хорошее настроение. Ожидальное – как он сам для себя определил. Может, на деле все будет и не так здорово. Но пока речь шла только об ожиданиях.

– Ты поаккуратней там, – уже в дверях услышал Петр. – Они здесь все перегретые.

– Ладно, – отмахнулся он. Стеклянные двери затворились за ним автоматически.

«С парковками у них хреново», – подумал Петр. До стоянки придется тащиться целую улицу. А на улице кондиционеров не бывает. Правда, кое-где удастся пройти в тени листвы, и последние пятьдесят метров – мимо огромного, по вечерам красиво подсвеченного фонтана. «Эх, был бы вечер, не было бы такого пекла».

Петр залез в карман легкой рубашки, проверил удостоверение. Вот оно, новенькое. Нет худа без добра: перед самой командировкой потерял права. Пришлось звонить замначальника ГИБДД, просить ускорить замену. Просьба пустяковая, но Петр никогда не любил одалживаться.

Зато теперь в руках – водительское удостоверение международного образца. Четким «почерком» лазерного принтера выведено: «Петр Александрович Деникин».

В детстве и юности белогвардейская фамилия приносила некоторые проблемы. В «Неуловимых мстителях» он всегда был беляком, хотя, понятное дело, хотел быть красным. Даже в институте в Первом отделе долго допытывались, не родственник ли он бывшему главнокомандующему белой армии. Тут же объясняли, что это ни на что не влияет. А какого хрена тогда допытывались?

На фото в правах был изображен крепкий, лишь начавший седеть (но не лысеть!) мужчина. Правильные черты лица, спокойный, уверенный взгляд. Полковник КГБ из старого фильма. Секс-символ эпохи построения коммунизма.

Петру Александровичу собственное изображение нравилось. Даже дочь, известная критиканша, и то одобрила фото родителя. «Да, мам, гляди за ним покрепче», – оценила она работу фотографа.

Петр удовлетворенно хмыкнул и свернул в проулок направо, где у парковочного автомата оставил свою красавицу. Точнее, попытался свернуть.

Потому что наткнулся на желтую ленту с полицейской раскраской, перекрывшую узкую улочку. Стоявший перед лентой щуплый рыжий и веснушчатый солдатик что-то гортанно пробурчал Деникину.

– Не понял, – по-русски машинально ответил Петр.

– Туда не ходи, сюда ходи, – по-русски же отозвался солдатик, процитировав фразу из многими любимой комедии.

– Снег башка попадет? – поинтересовался Деникин. Он уже привык к русской речи, тут и там звучащей на земле, принявшей за последние десять лет миллион бывших россиян.

– Арабы бомбу заложили, щас наши ее грохнут, – пояснил мелкий боец. Было ему лет восемнадцать, и тяжелая американская М-16 с металлическим прикладом была лишь немного ниже его. «Воин, – с сочувствием подумал Петр. – Остался бы в России, наверняка бы учился в институте. И скорей всего, закосил бы от армии. А здесь – служи, как медный котелок».

– И сколько ждать? – спросил он солдатика.

– Щас ее грохнут, я же сказал, – повторил служивый и почесал затылок.

Петр теперь и сам все видел. Метрах в ста, может, побольше, солдаты в песочного цвета камуфляже возились рядом с небольшим коричневым дипломатом.

Зрителей за оцеплением собралось немного: большинство израильтян видели подобное не раз. Песочные комбинезоны вдруг разом рванули от чемоданчика, раскручивая катушку с тонким шнуром. Наконец остановились, прикрылись прозрачным щитом и что-то там такое нажали.

Раздался резкий хлопок, и на месте, где стоял «дипломат», взвилось невысокое облачко пыли и какая-то белая то ли вата, то ли пух.

– Конец котенку, – удовлетворенно подытожил солдат.

В этот момент, прорвав боковое оцепление, к месту подрыва побежал мужчина лет сорока, ожесточенно жестикулировавший и причитавший. Он орал так громко, что отдельные слова были слышны Петру.

– Чего он вопит? – поинтересовался Деникин.

Солдат пытался подавить смех.

– Это хозяин дипломата, – объяснил он. – Поздно пить боржоми, когда почки отвалились.

– А что было в дипломате? Деньги?

– Нет. Я так понял – налоговые отчеты.

– Вот беда, – посочувствовал Петр.

– Ничего, новые напишет. А что, у вас тоже не любят налоговых инспекторов? – вдруг спросил он у Деникина.

– А где их любят? – поинтересовался Петр. Сейчас-то он на госслужбе, а четыре года назад они доставляли ему массу хлопот.

– Вот и мой папа – как налоги заплатит, потом три дня злой ходит. Хотите последний анекдот? – И, не дожидаясь от Петра согласия, начал рассказывать: – Поймали три бизнесмена золотую рыбку. Ну, та говорит: давайте, мол, свои три желания.

Один говорит: «Построил коттедж, огромный, шикарный, да тараканы достали». – «Ерунда, – говорит золотая рыбка. – Вот тебе маленький такой тараканчик, запусти его в комнату, он оттуда всех уведет».

Второй пожаловался, что построил огромный склад для зерна, да мыши одолели.

«Ерунда, – говорит рыбка. – Вот тебе маленькая такая мышка, запусти ее в склад, она всех мышей оттуда уведет…»

Солдатик выдержал длинную паузу.

– А третий что? – не вытерпел Петр.

– А третий попросил у рыбки маленького такого налогового инспектора… – засмеялся рыжий воин.

– Ты отцу расскажи, – посоветовал Деникин. – Поддержи морально.

– Папа сам мне и рассказал. Он мне чуть ли не каждый день новый анекдот про налоговых рассказывает.

– Сам себя веселит?

– Нет. Просто я ведь тоже буду в налоговой работать, – улыбнулся солдат. – Отслужу когда. Папа говорит, должен же хоть кто-нибудь в семье от этого процесса получать удовольствие?

– Мудрый у тебя папа, – одобрил Петр и, попрощавшись, направился к машине.

А вот и она. Стоит, глазки строит свои раскосые. «Форд-Ка». Петр возмущенно сплюнул. То, что он сейчас поедет на этом чуде, – следствие его советского воспитания. В прокат пришли вместе с Замойновым, Николай начал охать и ахать от цен. Петр собирался взять «мерс», как дома, в Москве, но Замойнов сделал такие трагические глаза, что ему стало неудобно отдавать за неделю езды двухмесячную замойновскую зарплату.

Деникин даже усмехнулся тогда. Разбогатевшие русские делятся на два типа. Первый – те, кто, как в анекдоте, расстраивается, если купил часы дешевле, чем они же продавались за углом. Второй – те, кто просто стесняется тратить свои даже честно заработанные деньги прилюдно, предпочитая, как жмот в пионерлагере, жрать домашние пирожки под одеялом.

А вот третьей категории, то есть нормальных, с удовольствием зарабатывающих и тратящих, пока мало. Может, потому, что слишком мало среди наблюдающих за процессом тех, кто станет завидовать белой, а не черной завистью. Короче, в стране пока еще почетно быть бедным, что и есть безусловный след длительного советского прошлого.

Ну ладно, дело все равно сделано.

Деникин сложился пополам и засунул длинные ноги в эту «мыльницу». В конце концов, ему не привыкать: в свое время восемь лет отъездил на «Запорожце». К тому же, если быть честным, «Форд-Ка» несколько лучше «Запорожца». Взять хотя бы наличие кондиционера. Да и по шоссе машиненка летает под сто сорок, Петр уже поэкспериментировал. Хотя ощущения острые: скорость кажется безумной, и постоянно есть опасение задеть асфальт собственной задницей.

«Ну, с Богом!» – собрался с духом Деникин и вырулил со стоянки. Через пятнадцать минут он уже летел по трассе к международному аэропорту Бен-Гурион.

2

– Проезжай, проезжай! – орал здоровенный полицейский. – Не останавливаться!..

Ни жара, ни полная многокилограммовая амуниция не умаляли его служебного рвения. На иврите Петр знал только пару слов, но жесты полицейского были столь недвусмысленны, что переводчик не требовался.

– Черти! – выругался Деникин. Их маниакальная антитеррористическая активность его уже достала. В итоге машину пришлось оставить за триста метров от входа и переться к терминалу по жаркому мареву, от которого даже асфальт размякает!

Тем приятнее было войти внутрь здания. Местные инженеры знали, как бороться со зноем. Ни холодного ветра, ни завываний вентиляторов: приятная расслабляющая прохлада получалась как бы сама по себе.

Туда-сюда сновали торопливые пассажиры. За переносными никелированными барьерами работали специалисты службы безопасности аэропорта. Каждый улетающий из Бен-Гуриона проходил обязательную беседу с обученным психологами офицером. Десятки дежурных вопросов сильно раздражали пассажиров. Петр с трудом сдерживался, когда его по третьему разу выспрашивали, не держал ли его багаж в руках кто-нибудь чужой. Или еще хлеще – где он ночевал последнюю ночь и не было ли у кого-нибудь доступа к его чемодану. «Какое их собачье дело, где я ночевал последнюю ночь? Да и предпоследнюю тоже».

Но надо отдать им должное – эти парни и девушки работали эффективно. Во всяком случае, Израиль, со всех сторон окруженный потенциальными террористами, практически не терял своих самолетов и граждан в результате вооруженных захватов или подрывов.

В динамиках зашелестело, и приятный женский голос – последовательно на иврите и английском – объявил о прилете того самого рейса, из-за которого Деникин и продлил на неделю свою командировку. Очень скоро станет ясно, насколько правильным был этот поступок.

Петр поймал себя на том, что волнуется.

«Какая чепуха!» – устыдился он. Посмотрел на часы и, убедившись, что есть еще минут десять, спустился в туалетную комнату. Там умылся, причесался, придирчиво осмотрел себя в зеркале. С удовлетворением отметил, что дочка не льстила: очень даже ничего мужчина.

И, успокоенный, направился к месту встречи прилетевших.

3

Шасси мягко коснулось бетонки, и стихнувшие было двигатели гигантского «Боинга-747» снова взвыли: пилот включил реверс, сбивая инерцию махины трансконтинентального лайнера. Потом – долгая рулежка за крошечным «лоцманом», ярко-оранжевой машинкой, указывающей путь огромному «джамбо».

Лариса, уставшая от перелета, прижалась лбом к иллюминатору. Мимо нее проплывали расставленные вдоль полосы, неприметные днем фонарики. За краем бетонки из выжженной солнцем земли торчали иссохшие хвостики травы.

Микроклимат салона разительно отличался от того, что был за бортом, – безо всяких термометров зной там угадывался по дрожащему над бетонкой раскаленному воздуху. Впрочем, для человека, прожившего последние двадцать лет в Калифорнии, это не столь страшно.

Удивительно, но после детства, проведенного в Заполярье, и московской юности Лариса легко и естественно прижилась в жаре и полном беззимье. Наверное, в детстве отзимовала за всю жизнь.

Не дожидаясь полной остановки лайнера, она встала и собрала свои малые пожитки. Сейчас редко кто путешествует с огромными чемоданами: вещи во всех странах одни и те же, да и доллары (для тех, у кого они есть) при пересечении границ цвета тоже не меняют.

На улице – узнаваемый и теперь уже родной запах юга. Лариса с удовольствием прошлась, разминая затекшее от долгого перелета тело.

Таможенные привычности прошли быстро.

После дежурного шлепка в паспорт она двинулась по длинной галерее, мимо вереницы киосков, гарантировавших наилучшие варианты проката машин и съема апартаментов.

Последний поворот – и Лариса в зале прилета. За растянутым толстым бархатным канатом – толпа встречающих.

Судорожно осмотрела лица – его нет. Еще раз – нет! Направо, налево – вот он! Ну конечно! Разве Петр будет стоять в толпе?! Могла бы и сама догадаться. Пусть потом придется пробираться к узкому выходу, но смешиваться со всеми Петр Великий себе никогда не позволял.

Значит, он все такой же. Да и внешне не слишком изменился. Разве что поседел слегка. Ну да ведь и Лариса, если смыть краску, тоже далеко не истинная шатенка.

Петр наконец ее тоже увидел. Улыбнулся. Хоть бы руку поднял, помахал! Но нет. Соревнование продолжается. Что ж, она всегда уступала: Лариса подняла свободную руку, Петр немедленно с готовностью откликнулся и начал пробираться к выходу.

…Вот и встретились. Она, как всегда, уткнулась носом в верхнюю пуговицу его рубашки. Он обнял ее двумя руками, поцеловал в затылок. «Господи, поймет, что крашеная!» – мелькнула дурацкая мысль. Конечно, нет. Он такой же бесхитростный во всем, что не касается работы.

– Ты совсем не изменилась, – почти честно сказал Деникин. – А я вот седой весь.

– Седина украшает мужчину, – усмехнулась Лариса.

Деникина передернуло.

«Неужели помнит? И неужели это для него еще важно?» – удивилась она. И это было приятное удивление. А почему бы нет? Для нее ведь это оказалось важным. И она ведь помнит!

4

В машине некоторое время молчали.

– Ну, рассказывай! – не выдержала Лариса.

– Да ты и так все, наверное, знаешь.

– Кое-что знаю, – улыбнулась она. – Девчонки по мэйлу сообщают. Но все равно из первых уст интереснее.

– Мальчик и девочка. Сын – студент, дочка – в девятом классе.

– Из скольких?

– Что «из скольких»? – не понял Петр.

– Сколько сейчас классов в России? Вы всегда что-то меняете.

– «Вы…» – улыбнулся Деникин.

– А что поделаешь… Знаешь, я, когда в Москву приезжаю, чувствую себя в гостях.

– А я в гостях везде, кроме Москвы.

– Ты всегда был патриотом. Давай лучше про своих детей.

– А про детей особо пока и говорить нечего. Вот проявят себя…

– Надеешься?

– Какой же родитель не надеется?

– Я не надеюсь, – спокойно сказала Лариса.

Петр вздрогнул:

– Я уже отвык от тебя. Неужели все так плохо?

– Хуже некуда.

– Слушай, Лариска, у меня сейчас один доктор-фанат деньги просит. Под наркологический центр. Говорит, что с гарантией снимает с героина.

– Про героин – девчонки сказали?

– Не сердись на них.

– Не сержусь. Я знала, что скажут. Но иногда невозможно держать в себе.

– Ну так, может, попробуем? У него куча сертификатов, патенты. Лечит как-то ядрено: с помощью чистого ксенона снимает с наркотика. А к ксенону привыкания нет. Может, рискнем?

– Спасибо, Петенька. И закрываем тему. У Наташки еще AIDS и гепатит В.

– Что значит – AIDS?

– По-русски – СПИД. В стадии болезни. Так что с героина снимать ее уже не надо. – Лариса как-то судорожно кашлянула, потерла лоб рукой. – И хватит об этом. У тебя в машине можно курить?

– Можно.

Петр был ошарашен. Он слышал про Ларискину беду, но не знал, что все настолько безнадежно. Деникин искоса взглянул на нее.

Лариса достала зеркальце и подкрашивала губы. Абсолютно спокойная. Лишь левое веко слегка подрагивает.

Кто ее не знает – сочтет бесчувственной. Но Петр ее знает.

5

В городе Лариса наконец поинтересовалась:

– Куда ты меня везешь?

– Хороший вопрос! – засмеялся Петр. – Хоть и запоздалый. Уже привез.

Они и в самом деле уже въезжали на парковку крошечного отеля «Центрум». От парковки здесь, собственно, было только название: на маленьком пятачке столпилась кучка автомобилей, и Деникин сейчас как раз пытался пролезть в узкую щель между «Субару» и «Хендай». Со второго раза ему это удалось.

– А дверцу как открывать? – возмутилась Лариса.

– Как получится, – объяснил Петр. Несмотря на наличие полной страховки, процесс парковки автомобилей за рубежом отнимал у него слишком много нервов.

Лариса тихонько приоткрыла дверцу и змейкой проскользнула в образовавшуюся щель. А вот Деникину со своей стороны это сделать не удалось: «Субару» подпирал. Чертыхнувшись, он пролез через пассажирское сиденье и с огромным трудом выбрался на свободу. Лариса с удовольствием наблюдала за процессом.

– Что ты улыбаешься? – притворно рассердился Петр. На самом деле он был доволен. Пусть лучше смеется над ним, чем думает о своей несчастной Наталье. Не приведи господь ни одному родителю. – Пошли? – то ли спросил, то ли приказал он.

– Куда?

– Я номер снял. – И зачем-то добавил: – Двухместный.

– А у меня спросил?

– А ты – против?

– Я – нет, – сообщила Лариса и первой двинулась к двери.

Отельчик был совсем крохотным: на каждом этаже всего по два номера. Но, главное, он полностью оправдывал свое название – находился в самом центре Тель-Авива.

– Прими душ, и, если не устала, пойдем погуляем, – предложил Петр. – Море обожаю. Да и жара вроде спала.

– Пойдем пройдемся. Я выспалась в самолете. Только чуть освежусь. – Она скрылась за дверью ванной комнаты, там зашуршал душ.

Петр с наслаждением утонул в глубоком мягком кресле. Достал зажигалку, сигарету. Закурил. Потом вдруг резко затушил ее в пепельнице, встал и пошел к ванной.

Дверь была не заперта.

Лариса стояла в ванне, под душем, спокойно опустив руки. Занавеска не задернута. Теперь они были почти одного роста. Стояли, смотрели друг на друга и молчали.

– У меня все в порядке? – уточнила Лариса.

– Да, – поперхнувшись, сказал Деникин. И неожиданно для Ларисы (для себя, наверное, тоже) закончил фразу: – С приездом!

Лариса рассмеялась. Это было и в самом деле смешно.

Петр не обиделся, сделал наконец шаг вперед. Обнял ее, прямо мокрую. Прижал к себе. Она обняла его. Он легко вынул ее из ванны и понес в комнату.

Когда все закончилось, она встала и через минуту уже ходила по комнате, обернутая большим мохнатым полотенцем. А Петр растерянно смотрел на свою мокрую одежду, судорожно соображая, в чем же пойдет на улицу.

– Непонятно, кто из нас принимал душ, – пробормотал он.

– Почему непонятно? Душ принимала я. А ты – просто мокрый.

– А может, ну ее – прогулку?

– Не возражаю. А что взамен?

– Давай подождем, пока одежда высохнет. У меня чемодан в другом отеле остался.

– Давай подождем.

Деникин развесил мокрые шмотки, включил телевизор и снова забрался под простынку. Лариса угнездилась рядышком, удобно пристроившись на его плече. Он обнял ее, погладил по голове.

– Я старая, да?

– Не заметил. Слишком стремительно все вышло.

– Дурак, – смутилась она. – Я вообще спрашиваю.

– А я конкретно отвечаю.

Лариса повернулась на бок, лицом к Петру. Обняла его рукой и ногами сразу. Он поцеловал ее в губы. И снова крепко прижал к себе.

– Нет, пожалуй, не старая, – сделал наконец вывод.

– Мог бы и без «пожалуй»… – прошептала Лариса и закрыла глаза. Ей было совершенно ясно, что в эту ночь они уже никуда не пойдут…

6

– «Нас утро встречает прохладой…» – сообщила Лариса, откидывая занавески. На улице – редчайший случай – было почти пасмурно. Синее небо все равно проглядывало, но жары на ближайшие часы не предвиделось.

– Тогда поехали в Иерусалим, побродим по Старому городу. В жару там тяжко.

– Поехали. – Она смотрела на улицу, где прямо с подъехавшего крошечного фургончика начали продавать свежайшие фрукты и овощи.

Петр набрал номер телефона.

– Ты кому? – спросила Лариса. – Домой?

– Нет. Замойнову. Помнишь такого?

– А кто это?

– С нами учился. На два года младше. Теперь мой сотрудник.

– Не помню. – Лариса улыбнулась. – Никого не помню. Ты тогда всех затмил…

– Спасибо на добром слове… Коля, привет! – сказал он, когда Замойнов снял трубку. – Нет, я не пропал. – Его слова прерывались, видимо, репликами Николая. – Все нормально. Какие события? Нет, еще не в курсе. Думаю, не страшно. У них тут пятьдесят лет так. Обойдется. Слушай, Коль, я останусь здесь еще на неделю. Поеду в Эйлат, отдохну. Я позвоню, когда встречать. Все. Пока. – Он повесил трубку.

– Что случилось? – спросила Лариса.

– Теракт. На иорданской границе палестинец обстрелял автобус с девочками-школьницами. Видела, здесь девчонки в длинных платьях? Из религиозных школ. Четырех убил и нескольких ранил. По Израилю идут митинги.

– Думаешь, не ехать?

– Думаю, для нас ничего страшного. Они воюют уже полвека. Туристов никогда не трогали.

– С другой стороны, быть в Израиле и не побывать в Иерусалиме…

– Короче, едем.

Они спустились позавтракать в маленькую гостиничную столовую. Здесь даже ресторана не было, похоже, весь отель – семейное предприятие. Пожилая дама подошла к столику – всего их в зале стояло четыре – и спросила на английском, что желают господа. После пары реплик тут же перешла на плохой русский.

– Я из Польши, – извинилась она за акцент.

Через десять минут они ели специально для них приготовленный омлет и наслаждались фруктовым салатом. Кроме них, в зальчике посетителей не было.

А еще через полчаса они уже мчались в своей глазастенькой таратайке в сторону Иерусалима.

7

– Так ты теперь кто? – спросила Лариса.

– По должности? – уточнил Деникин.

– По статусу, – усмехнулась она.

– Руководитель одной из организаций, продающих российское вооружение.

– То есть – чиновник?

– Не совсем. Коммерсант, но от государства.

– А почему ушел из бизнеса? Я слышала, у тебя была серьезная фирма.

– Она и сейчас процветает. Просто я заработал, сколько хотел, и мне стало скучно. Помнишь, как в «Белом солнце пустыни»: «За державу обидно».

– И ты решил спасти Россию?

– Нет, конечно. Просто сделать что могу.

– А почему – пушки? Спасал бы вологодским маслом. Или нефтью на крайний случай.

– А чем пушки хуже? Высокотехнологичная продукция, дорогая, наукоемкая. Кстати, я торгую не пушками, а авиатехникой.

– Хрен редьки не слаще.

– Лариска, убивают не пушки. Убивают люди. Вон, кстати, смотри.

За окном, на пологих, выжженных солнцем холмах, среди редкого, прозрачного леса то тут, то там рыжели остовы старинных бронемашин и танков.

– Что это? – удивилась Лариса.

– Эта техника сожжена в первую арабо-израильскую войну. Я даже не помню, в каком году. Нам гид рассказывал. У арабов были танки и броневики. И солдат примерно сто к одному. С другой стороны не было ничего, кроме винтовок и бутылок с бензином. Но они были в руках людей, которым нечего было терять.

– Людям всегда есть что терять…

– Большинство солдат-израильтян уже потеряли свои первые семьи и дома в Европе. На их стороне были ярость, военный опыт и понимание того, что третьей жизни – не будет. Результаты ты видишь.

– Эта техника пролежала полвека?

– Да. Ее регулярно подкрашивают, подмазывают. Но не убирают. Чтобы помнили. Здесь вообще все стараются помнить: и что было три тысячи лет назад, и пятьдесят.

– Все равно – продажа оружия провоцирует насилие.

– Наверное. Но мира, где все друг друга только любят, не будет еще долго.

– А жаль. – Лариса закрыла глаза и то ли сделала вид, то ли на самом деле задремала.

А Петр поддал газу, помогая машинке взобраться на очередной длинный подъем.

Он не любил подобных разговоров. Конечно, пушки (или, в его случае, истребители и авионика) – это товар. Причем товар, продажа которого в прямом смысле слова спасает целые российские города. Вон коллеги продали Индии отличные танки Т-90. И кому от этого хуже? Нижний Тагил не вымерзнет и не обанкротится. Государство получит солидные налоги. А Индия – реальное прикрытие от недружелюбных намерений соседей. Тот же Пакистан только что закупил огромную партию украинских Т-80.

«Черт-те что делается!» – вдруг сообразил Петр. В случае конфликта в самом центре Азии сойдутся в танковой битве изделия еще недавно единой державы! А ныне – братских славянских стран, яростно конкурирующих на мировом рынке оружия.

А его собственная командировка? Израиль не покупал российского вооружения. Но имел отличные позиции в модернизации электронных систем разбросанных по всему свету российских «МиГов» и «Су». Однако полная модернизация невозможна без участия создателей самолетов. И вот намечается весьма выгодный альянс. Скажи об этом кому-нибудь пятнадцать лет назад – сочли бы сумасшедшим.

Наверное, лучше об этих проблемах просто не думать. Железки, которыми торгует Петр, никого сами по себе убить не в состоянии. Убивают идеи. Убивает политика, рожденная этими идеями. А оружие – это только железки. Петр помнил, как его поразила информация о китайских погромах в Нанкине. Количество убитых атомной бомбой в Хиросиме известно всем. Но японцы обычными ножами зарезали там гораздо больше китайцев. Конечно, не за одну секунду, как в случае ядерного взрыва, а за три дня. Но – гораздо больше! И обычными ножами.

Хорошо, нож – тоже оружие? Тогда возьмите Камбоджу. Там три миллиона – или больше? – людей убили просто мотыгами. Ставили в яму и били по голове. Наверное, не хватало ножей.

А сколько людей умерло в наших лагерях? Даже не расстреляно, а просто умерло: от голода, от холода, от тоски.

Нет, единственное оружие, убивающее по-настоящему, – это идеи. А за идеи, как правило, не наказывают.

И все же что-то мешало Петру совсем отмахнуться от слов Ларисы. Это и задевало его. Может, давнее воспоминание? Он в начале своей инженерной карьеры занимался специальной областью газодинамики: диссипацией энергии в ударно-волновых течениях. И вдруг синтезировал красивую в инженерном смысле идею. Если не вдаваться в детали, он придумал универсальную аэрозольную мину для подрыва крупных зданий, не содержащую запалов, детонаторов, часовых устройств и прочей механики, чаще всего отказывающей при боевом применении. Деникин набросал план устройства и пришел с ним к своему научному руководителю.

Шеф внимательно посмотрел на расчеты, чертеж и с уважением взглянул на аспиранта.

– Пожалуй, это сработает, – сказал он. Петр тогда испытал кайф от похвалы. Не всякий удостаивался такого, отработав с шефом гораздо больше времени.

– Напишем заявку на изобретение? – возликовал юный Деникин. Изобретение – это изобретение, даже если на него поставят гриф и желающие смогут просмотреть его только при наличии допуска. Кроме того, это солидная помощь при защите кандидатской диссертации, над которой корпел Петр.

– Пиши, – сказал шеф и посмотрел на часы, давая понять, что аудиенция закончена.

– А… как же вы? – не понял юный изобретатель. Во-первых, в то время принято было «приглашать» в состав авторов своих руководителей, а во-вторых, его изобретение действительно основывалось на работах шефа.

– А мне уже пора о душе подумать, – мудро улыбнулся шеф. – Пиши один, тебе нужнее.

Петр был ошеломлен отказом шефа, генерал-майора запаса, между прочим. И звание он получил, работая еще над послевоенными ядерными проектами. Он долго обдумывал этот странный факт. Так долго, что творческий кайф успел иссякнуть. А недоумение от отказа шефа и, главное, от его странных, нелогичных совсем слов осталось. В итоге Родина не получила оригинальное диверсантское оружие, а Петр Деникин защищался по вполне открытой теме.

Кстати, идея его не осталась потерянной для человечества. Нашлись другие светлые головы, и у нас, и за рубежом, которые придумали похожие методы для отправки на тот свет себе подобных. И, странное дело, Петр, узнав о потерянном научном приоритете, не то что не расстроился, а даже непонятным образом успокоился.

А теперь вот с увлечением торгует истребителями.

8

Иерусалим встретил их ярким солнцем и зноем. От утренних облаков и следа не осталось.

Легко нашли парковку. В деловой поездке российскую делегацию сопровождал пресс-секретарь министерства обороны Израиля, и от него Деникин уже знал, что туристов сейчас гораздо меньше обычного: западные путешественники боялись ехать «на войну». Собственно, это и было одним из видов оружия, применяемых палестинцами. Деньги от туризма были чрезвычайно важны для Израиля, а репутация страны с постоянной опасностью террора сильно уменьшала поток иностранцев.

Правда, в последний конфликт палестинцы испытали это и на себе. Одним из немногих реально доходных предприятий палестинской автономии было казино. Большую часть денег в нем оставляли евреи, которым, как известно, Коран – не указ, соответственно и спиртное, и азартные игры они уважают. Вот и ездили со всего Израиля любители игры и выпивки в автономию. И новейшей истории неизвестен случай, чтобы даже самые злобные палестинцы обидели хотя бы одного поддатого еврея, как следует набравшегося в их казино. Ненависть ненавистью, а бизнес должен работать.

Так вот, последний конфликт не был самым кровавым, но отличался сильным ожесточением сторон. Всегда улыбчивый пресс-секретарь Моше (в прошлой, российской жизни в Новосибирске – просто Миша) сразу посерьезнел, когда по ТВ сообщили, что израильские боевые вертолеты разнесли казино в дым.

– Плохо, – сказал Моше-Миша, – этого они нам точно не забудут.

– Так, может, не стоило? – поинтересовался склонный к компромиссам Замойнов.

– Нельзя, – объяснил Миша главную суть израильской политики. – Они только что убили троих наших.

В газетах с подробностями описали смерть двух израильских резервистов, кстати, бывших россиян, по ошибке заехавших на территорию автономии. А итальянский тележурналист даже заснял их убийство. И тогда же застрелили женщину-учительницу, совершившую, как оказалось, смертельную ошибку: поехала в одиночку по арабскому кварталу.

– Короче, если собака кусается, она должна быть наказана, – закончил мысль Моше.

– Если целый народ считать собакой… – вслух задумался Деникин.

– Я неточно выразился, – смутился Миша, политкорректный по должности. – Мы и соседи, и даже… братья. – Последнее определение он произнес не без усилий.

– В каком смысле? – поинтересовался любознательный Николай. Но это даже Деникин, читавший Библию, знал. Он и ответил:

– У них один праотец и разные матери.

– А-а, – понял Замойнов. – То-то, я смотрю, они друг друга так мочат. Чужие так не умеют, только родственники.

– Короче, – подвел итог Миша, – будет большая буза. Арафат не переносит, когда его бьют по карману.

Он оказался прав. Поток туристов, ожидавшийся к празднованию двухтысячелетия Рождества Христова, явно был меньше ожидаемого. Зато машину можно парковать хоть вдоль стоянки, хоть поперек.

У первых встреченных ворот в Старый город их остановили солдаты. Точнее, они сами остановились. У оцепления скопилось большое количество разозленных палестинцев, тщетно пытающихся проникнуть сквозь ворота. Солдаты что-то им объясняли. Деникин по привычке обратился к одному из солдат по-русски:

– Служивый, как пройти к храму Гроба Господня?

Тут его ждало разочарование. Здоровый парень в черных очках, вооруженный крошечным «узи» и немалой дубинкой, его не понял. «Видно, в Израиле не все русские», – дошло наконец до Петра.

Поскольку иными языками он не владел, в дело вступила Лариса, задавшая парню тот же вопрос по-английски. Тот сразу просек, заулыбался и начал уже объяснять, как к нему вплотную протиснулся молодой палестинец и принялся горячо что-то то ли спрашивать, то ли требовать.

Лицо израильтянина окаменело, улыбка сошла с лица, только скулы, машинально жующие резинку, ходили. Он молчал, палестинец что-то почти кричал ему в лицо.

Потом солдат одновременно сделал две вещи: выплюнул на асфальт резинку и несильно, но чувствительно тыльной стороной ладони ударил палестинца по лицу. Тот отшатнулся, упасть ему не дали соплеменники, стоявшие сзади. Он вскочил, готовый броситься на обидчика, однако, грудью наткнувшись на маленький смертоносный ствол «узи», сразу сник, обмяк. Огонь, потрескивая, затих. Но, уходя, палестинец обернулся, и по загнанной в глубь его глаз ярости Деникин понял, что близкого урегулирования ближневосточного конфликта не предвидится. Ни в данном случае, ни вообще.

Солдат тем временем галантно извинился перед Ларисой и объяснил, через какие ворота туристов пока еще пропускают.

И вот они в Старом городе.

Деникин никогда не был романтиком, но до него вдруг на уровне чувств, как-то по-животному, дошло, что именно по этим улицам две тысячи лет назад шел Иисус и в самом прямом смысле слова нес свой крест. И ему было так же тяжело и жарко, как сейчас Петру. И дышал он тем же воздухом, что и Петр. И видел те же камни, согнувшись под своей ношей. Только в отличие от грешного Деникина, не готового и за свои грехи отвечать, готов был ответить за все чужие.

Лариса посерьезнела, куда-то пропала ее американская улыбка. Когда они подошли к маленькой ротонде (подарок российского императора), установленной в общем для всех христианских конфессий храме и прикрывающей последнее земное пристанище Иисуса, Лариса взяла связочку тонких свечей, зажгла их и, выстояв маленькую очередь (обычно она в десятки раз длиннее), вошла внутрь. Деникин за ней не пошел. Он понимал всю глубину Ларисиной просьбы-мечты. Как понимал и маловероятность ее исполнения даже в таком святом месте.

Дочки у Ларисы скоро не станет. А ведь счастье дочки было стержнем всех ее поступков! Значит ли это, что она прожила жизнь неправильно?

Когда Лариса вышла – успокоенная, просветленная какая-то, – атеист (но – прагматик!) Деникин тоже купил свечку и поставил ее, загадав свои нехитрые желания.

Потом они пошли по Старому городу, прогулялись по знаменитому базару, купив себе какие-то малозначащие сувениры, и вышли к Стене Плача. Единственная сохранившаяся часть Первого иудейского храма напоминала, что и задолго до появления Мессии в этом славном, прокаленном солнцем городе происходили различные, важные для миллионов людей, события.

Площадь перед Стеной Плача была разделена на две половины: слева молились мужчины (всех разновидностей иудейской конфессии: и хасиды с пейсами, и непонятные мужики в огромных черных папахах, смахивающие на лиц, как говорят в Москве, кавказской национальности, и обычные – цивильные, как определил Деникин, – евреи), справа – женщины.

Вдруг на площади появилась невеста в белом одеянии. К ней сразу подбежали девчонки и девушки постарше. Все они стремились коснуться шлейфа свадебного платья.

– Чего они хотят? – спросила Лариса.

– Удачно выйти замуж, – объяснил просвещенный Мишей и путеводителем для туристов Деникин. – Для этого надо дотронуться до платья невесты.

– Для меня это не актуально, – усмехнулась она, потеряв интерес к происходящему.

– А в Стену Плача нужно заложить записку с сокровенным желанием. Это – самый прямой путь к Всевышнему, – продолжил образованный Петр.

Лариса прикусила губу и опустила голову. Деникин подумал, что тему сокровенных просьб и наибыстрейших путей их доведения до Господа при Лариске поднимать не надо. Он совсем не знал Наташу, но ему даже страшно было подумать, что такое могло бы случиться с его дочерью.

– У тебя есть карандаш? – спросила она у Петра.

– Да. И бумага. – Он вытащил ручку и фирменный дорогущий блокнот в кожаном переплете.

– Ничего, что я другой веры?

– Бог един, – успокоил Деникин и дал ей ручку. Потом, как прагматический атеист (атеистический прагматик?), быстро написал свою записку и отнес обе к Стене. Его просьба была предельно простой. Он просил у иудейского Бога то же, что и у своего: здоровья близким, мира стране. До просьб более делового или, не дай Бог, денежного характера Деникин никогда бы не опустился. В этом плане он, как в свое время албанский народ, привык рассчитывать лишь на собственные силы.

Пообедать они решили в уютном арабском ресторане. Обслуживал их сам хозяин, который на хорошем английском сетовал на отсутствие туристов.

– Зато, может, независимость обретут, – утешил его Деникин по-русски, а Лариса перевела. Араб отреагировал своеобразно. Он международным и малоприличным жестом показал, насколько необходима ему лично вожделенная независимость. Даже Лариса рассмеялась, частично вернув свой утренний американизированный облик.

Деникин пригласил коллаборациониста за их столик, и здесь они усладили его сердце, отдав дань его действительно замечательной стряпне.

Погуляв по древнему городу еще пару часов, они собрались в обратную дорогу.

– Скоро стемнеет, – объяснил Петр. – А мрак здесь южный. Не люблю я ночной езды по горным дорогам.

– Как скажешь, – тоном восточной женщины произнесла Лариса. Она умела быть настолько покорной, что могла обмануть любого. Кроме, быть может, Петра Деникина.

На выезде остановили машину и оглянулись. Белый город, манящий к себе миллионы людей на протяжении тысячелетий, парил на темно-синем фоне, освещаемый закатным солнцем.

Деникин обнял Ларису, поцеловал в лоб.

– Все будет хорошо? – то ли спросил, то ли напророчил он.

– Надеюсь, – ответила Лариса. Как всегда, спокойная. Как всегда, уверенная.

Почти как всегда.

9

– Куда сегодня двинем? – спросил Петр. Он уже умылся и сделал зарядку. А из-за раздвинутых им штор в комнату ворвался сноп яркого солнечного света.

Лариса зажмурилась, потянулась. Под простынкой обозначились вполне волнующие контуры. Но Деникин сдержал порывы, понимая, что в таком темпе (вечером они уже занимались этим) неделю ему не выдержать. Как-то незаметно и до обидного быстро ушли в прошлое времена, когда хотелось (и моглось!) ровно столько раз в неделю (сутки, час), сколько представлялось возможностей. А новомодную виагру он принимать не хотел из принципа.

– Я еще ничего? – спросила Лариса, специально натянув руками простынку.

«Вполне сохранная бабушка», – чуть не ляпнул Деникин. Эту странную фразу он услышал перед похоронами своей двоюродной тетки. Ей было под восемьдесят, она была полной и без морщин. А произнес явно одобрительную сентенцию специалист из фирмы ритуальных услуг, готовивший бабушку к ее последнему земному пути.

К счастью, Деникин успел затормозить, ограничившись первым словом определения:

– Вполне.

Так оно на самом деле и было. Лариса всегда была хороша собой и сейчас оставалась такой же. Вчера, когда они вечером обедали в ресторане и Петр отошел в туалет вымыть руки, к ней уже успел подклеиться местный красавец. И – сто пудов, как говорят деникинские дети, – Лариса не отвергла его поползновения с ходу. Не то чтобы замышляла измену, а просто проявила часть своего характера. Базовую, сказал бы Петр, часть.

– Так куда направим стопы? – повторил вопрос Деникин.

– Сам решай. – Лариса легко поднялась, не выказав никакого неудовольствия. – Ты же у нас главный.

Петр про себя усмехнулся. Он уже давно понял, в чем секрет Ларискиной притягательности для сильной половины человечества. Дело не только в миловидном лице, стройных ногах, высокой груди, гладкой мягкой коже и чего там у них еще. Не только и не столько в этом.

Главное – любое общающееся с Лариской двуногое в брюках совершенно искренне считало, что в данный момент Лариса увлечена только и исключительно им. Она внимала буквально каждому произнесенному слову, впивалась глазами в собеседника – и, ей-богу, ощущать себя объектом пристального внимания такой женщины было чрезвычайно приятно.

Отсюда и степень разочарования, когда субъект, только что якобы покоривший Ларискино сердце, вдруг оказывался полностью ни с чем, а очарованная им пассия прямо на его глазах уже очаровывала кого-то еще.

Справедливости ради надо сказать, что Лариска никогда не кидала своих ухажеров из-за какого-то женского садистского удовольствия. Просто она с увлечением играла в старинную игру, придуманную еще прапраматерью Евой. Иногда эту игру называют женским очарованием, женской силой, женской тайной. Иногда все сводят к примитивному либидо. Но суть от этого не меняется, и Лариса указанной сутью владела в совершенстве, причем – как искренне считал Деникин – с момента рождения.

– Может, погуляем по городу? – предложил Петр. – Съездим в Яффу, сходим на пляж искупаться. Проведем день без планов.

– Хорошо, – смиренно согласилась женщина.

В этот момент зазвонил телефон.

– Да, – ответил в трубку не ожидавший звонка Петр. – Миша, это ты? Как ты меня нашел? Ах, Замойнов сказал… Да, я остался на недельку, частным порядком. Хочу в Эйлат съездить… Нет, никакого сопровождения мне не надо… Сегодня? С удовольствием. Хорошо, мы тебя ждем… Моше звонил, – объяснил он Ларисе. – Пресс-секретарь отдела вооружений Минобороны. Предлагает услуги гида. Хороший парень. Да и служба обязывает.

– Он что, шпионит за тобой?

– Ну зачем так сразу? Присматривает.

– А ничего, что ты с женщиной? Завербуют еще.

– Не завербуют, – улыбнулся Петр. – Шантажировать можно только тех, кто боится. А я не боюсь.

– А если жена узнает?

– Не узнает. А узнает – простит. Ты ж все-таки не чужая женщина.

– Ну, если только… – улыбнулась Лариса. – Хотя я бы своего не простила.

– Простила бы, – сказал Петр. – Сама девчонкам писала, что Джон раньше был изрядным девчатником.

– Джона – да, тебя – нет, – уже совсем невесело сказала Лариса.

…Миша влетел в номер, большой, толстый и веселый. Он был в гражданском, но кобуру от пистолета даже не пытался скрыть.

– Куда ты делся? – обратился он к Деникину, не заметив сразу Ларису. На ты они перешли на следующий день после знакомства, на первом совместном застолье. Когда служба и здоровье позволяли, Миша отмечал встречи с хорошими людьми так же, как раньше в Новосибирске. Короче, не рюмками.

– Никуда я не девался, – ответил Петр. – Официальная часть визита закончилась. Я предупредил и ваших, и своих, что хочу на неделю задержаться. Виза позволяет.

– При чем здесь виза? – почти обиделся Моше. – Неужели не продлили бы, если б даже кончалась? Ой! – Он увидел Ларису, но, как показалось Деникину, не слишком удивился – похоже, владел информацией. – Здравствуйте, я вас не заметил. Меня зовут Миша. Или Моше, как вам удобно.

– Здравствуйте, Миша. – Лариса направила свои лучистые глаза на израильского офицера, и тот слегка обомлел. Петр с удовлетворением отметил, что сила Ларискиного воздействия не зависит от места пребывания, национальности и воинского звания очаровываемого.

– Ну так куда поедем? – спросил офицер, слегка отойдя от Ларискиной атаки.

– Давай старую Яффу посмотрим.

– Давайте, – легко согласился Моше. – Только далеко от меня не отходите.

– А что, там опасно? – забеспокоилась Лариса.

– Да нет, не особо. Просто это арабская часть города. Но там не палестинцы, а свои арабы, – объяснил он.

– А чем они отличаются? – решила уточнить Лариса.

– Ничем, – подумав, ответил Моше.

Поехали на автомобиле Моше, не новом, но большом «Субару». Эта марка полноприводных легковых машин вообще была очень популярна в Израиле. Миша рулил, не закрывая рта, успевая и беседу поддерживать, и высказывать свое нелицеприятное мнение о других участниках дорожного движения.

– Нет, ты посмотри, – искал он сочувствия у россиян. – Что творит тетка, а?

«Тетка» на голубеньком «Ниссане Микра» проскочила свой левый поворот и теперь не придумала ничего лучше, как пятиться задом против потока. А потом из правого ряда все-таки уехала туда, куда хотела.

– Иной раз обидно, что тут гаишников наших нет. Бывших наших, – поправил он себя.

– Это все цветочки, – усмехнулся Петр, уже оценивший загруженность дорог и стиль езды израильских драйверов. – Покатался бы ты в Москве…

– Ну уж нет, – рассмеялся Моше. – Я там был проездом, когда уезжал на ПМЖ. Два дня на такси разъезжал. Все молитвы вспомнил, и на иврите, и на русском.

Они уже довольно долго неслись по набережной. Собственно, набережной как таковой не было. Сначала высоченные отели стояли с двух сторон улицы, потом только слева. Справа открылся огромный, длинный и широкий, пляж. Море штормило, и, несмотря на теплую погоду, купающихся было относительно мало. Только серьезные серфингисты в гидрокостюмах порхали по гребням высоких волн. Между отелями слева стали попадаться пустыри, а потом и вовсе пошли серые некрасивые строения.

– Все, Тель-Авив кончился, – объяснил Моше. – Началась Яффа.

Еще через десять минут они остановились в большом паркинге, где, кроме них, стояло несколько туристских автобусов.

– Обычно их здесь гораздо больше, – с грустью сказал провожатый.

Дальше они пошли пешком. Да на машине по этим улочкам и не проедешь. На многих из них не то что двум машинам – двум велосипедам не разъехаться. На некоторых улочках Петр легко доставал руками обе стороны.

Древние камни зданий помнили тысячи лет мира и войн. А между камнями пробивалась трава и кое-где – даже худосочные стволики деревьев. Вот только людей почти не было видно.

– Здесь живут? – спросила Лариса.

– А как же. Некоторые дома стоят больших денег.

Потом пошел квартал древних улиц, названных по знакам зодиака. Каждый захотел найти свой.

Петр первым нашел «свою» улочку, заканчивавшуюся крошечной круглой площадью. Деникин посмотрел на нее и обомлел: прямо в центре площади, в круглом каменном вазоне, росло небольшое зеленое деревце.

И все бы ничего, если бы вазон… не парил в воздухе!

Самое интересное, что поначалу пытливый ум инженера Деникина даже не попытался поискать рационального объяснения! Видимо, место, в которое они попали, не располагало к рациональным объяснениям. Ему даже стало чуть жаль, когда, подойдя ближе, он увидел, что вазон висит на полупрозрачных нейлоновых растяжках, закрепленных за стены стоящих вокруг старинных, нависающих над площадью каменных домов.

Через полчаса бесцельных, но чертовски приятных шатаний они попали на узенькую улочку, на которую справа выходила только одна дверь. Древние камни окружали ее. Да и сама дверь, видимо, тоже была сработана несколько столетий назад. Зато сбоку от нее, на уровне человеческого роста, была приделана кнопка электрического звонка. А в центре самой двери торчал прикрытый толстым стеклом и металлической сеточкой глазок видеокамеры.

– Это что за учреждение? – спросил Петр.

– Христианский монастырь.

– И как им в мусульманском окружении?

– Раньше было лучше. Сейчас иногда бывают сложности. Но в целом – терпимо. Я, когда сюда приехал, увлекся историей. Многое становится ясным, иное же вообще кажется запутанным и невероятным.

– Не понял.

– Ну, например, Хеврон, в котором сейчас бунтуют палестинцы, всегда был иудейским городом. Поэтому там много иудейских религиозных святынь. Сейчас же это один из центров арабской автономии. А, скажем, Хайфа всегда была арабской – ну, не всегда, – поправил себя Моше, – а последние несколько сот лет. Теперь она почти полностью еврейская. Все перемешалось… Или вот нас критикуют, что мы в Иерусалиме на якобы арабских землях строим новые кварталы. Но эта земля куплена застройщиками. За деньги, по договорам. Она – их.

– Да-а, – неопределенно протянул Петр. Ему не хотелось разбираться в перипетиях бесконечной арабо-израильской борьбы. Моше, видимо, понял и обиженно замолк.

Вскоре они вышли к старой Яффской крепости. Петр подошел к каменному парапету, дотронулся до шершавого, нагретого солнцем камня.

Раньше здесь, наверное, стояли пушки, закрывавшие вход в гавань. Сейчас тут было пустынно и тихо. В небе орали чайки. С шумом бился о нагроможденные внизу валуны зеленый, с белой пеной прибой. Справа, вдали, виднелась освещенная солнцем панорама Тель-Авива. Набережная с ее небоскребами-отелями гигантской дугой уходила вдаль, к горизонту.

– Красиво, – тихо сказала Лариса. Она почти не принимала участия в разговоре, целиком уйдя в свои мысли.

– Ну что, пойдем поедим? – предложил Моше.

Тут только Петр почувствовал, что ему здорово хочется есть. Свежий морской воздух и легкая физическая нагрузка – что еще надо для нагуливания аппетита?

– Предложение принято единогласно, – подытожил сопровождающий и повел их в одно из множества прибрежных кафе.

Место и в самом деле оказалось приятным. Открытая «верхняя палуба» прибрежного ресторана не имела иной крыши, кроме густо переплетенных ветвей зеленого винограда. Солнце здесь не пекло, а воздух приобретал комфортную температуру без каких-либо инженерных придумок. Стен тоже не было, и, дегустируя очередной шедевр средиземноморской кухни, можно было наблюдать море на десятки километров вдаль.

Здесь, как и в старом городе, все дышало стариной. Даже столовые приборы были как минимум прошлого века. А если добавить, что на горизонте не было ни единого теплохода – только редкие паруса яхт, – то счастливому посетителю ресторана легко было представить себя жителем минувших столетий…

Петр наслаждался едой и покоем. Моше, поняв настроение друга-партнера, не пытался поддерживать беседу. А Деникин от удовольствия аж глаза время от времени прикрывал. Вырезка из пойманной ночью меч-рыбы была великолепна, как и все прочие блюда, подаваемые в заведении. Ветерок приятно овевал лицо, пригреваемое прорвавшимися сквозь виноградный заслон осколками солнечных лучей.

Эх, просидеть бы так всю жизнь! Впрочем, Петр отлично понимал, что счастье этой редкой минуты в основном и заключается в ее редкости.

Неожиданно на веранду вышел хозяин и включил телевизор, разом разрушив очарование момента.

– Зачем он так? – чуть не застонал Деникин.

– Новости, – кратко объяснил Моше. Деникин смирился. Новости в постоянно воюющей стране, которую можно из пушки прострелить насквозь, – дело святое.

Дикторша заговорила гортанно и непонятно. Моше начал переводить, но Лариса попросила переключить на английский новостной канал. Все равно все станции начинали рассказ о жизни мира с горячего Ближнего Востока.

Моше нашел европейский канал на английском языке. Видеоряд повествовал об очередной стрельбе в автономии. Все как всегда. Палестинские пацаны-подростки, поощряемые взрослыми идеологами, закидывают камнями (и, если удается подобраться поближе, бутылками с горючей смесью) израильских солдат. Те стреляют в них резиновыми, тоже отнюдь не безобидными, пулями.

И вдруг прошел сюжет, отбивший у Петра всякую охоту продолжать трапезу. Оператор показал, как во время ожесточенных столкновений израильтян с вооруженными палестинскими формированиями между противоборствующими сторонами оказался палестинец с сыном лет четырнадцати. Они были одни на открытой площади. Мужчина долго кричал, прикрывая собой ребенка и умоляя прекратить огонь, чтобы дать им выйти. Бьющая по нервам картинка никак не прекращалась: отец кричал, солдаты стреляли. Кончилось все ужасно: отец смог уйти с площади, но домой он унес бездыханное тело сына[1].

– Сволочи, – непонятно кого выругал Петр. Он легко представил на площади самого себя. И своего сына.

Моше сидел бледный и подавленный.

– Сегодняшние войны выигрывают не на улицах, а на телеэкранах, – наконец сказал он.

– Неужели ваши не могли прекратить стрельбу?

– Не знаю. Этот сюжет крутят постоянно. Наша комиссия разбирается. Но как на войне этого избежать? А войну начали не мы. И детей с камнями на улицы выводим не мы. Просто они не могут задавить нас силой, как в сорок восьмом или пятьдесят шестом. И пытаются перенести войну в телевизор. Ведь это очень зрелищно, когда в ребенка стреляют. Вызывает всеобщее сочувствие. Даже если он – с камнем.

– Не знаю, – покачал головой Петр, подавленный увиденным. – Все равно нужно что-то вам делать.

– Что? – вдруг вскочил из-за стола Моше. Его лицо пошло пятнами. – Что делать с этими ублюдками? Я был там, где расстреляли тех девочек. Автобус в крови, асфальт в крови. Этого сраного ублюдка поймали иорданцы. И – слава Богу. Потому что теперь он будет сам молить о смерти. А если б наши поймали, он был бы судим гуманным судом и долгие годы жрал бы нашу тюремную, вполне калорийную пищу.

– Успокойся, – попытался остановить его Петр. Лариса с тревогой смотрела на мужчин.

– Нет, ты мне скажи, что нам делать? Ты помнишь, у вас в Москве взорвали дома? Убили двести мирных людей. Что вы сделали? Вы послали карательную экспедицию и наказали плохую Чечню. А что нам делать? Мы живем в самом центре огромной Чечни. Эти ублюдки подстрекают за малые деньги чужих детей, а своих собственных отправляют в тыл – в Эмираты, Европу, Штаты. Денег у них до черта: прибыльнее терроризма занятия не бывает. А у нас тыла нет. И детей прятать некуда! Понимаешь?

– Понимаю, – сказал Деникин. – Успокойся. Ни ты, ни я эту проблему не решим. Ее никто не решит, пока ты будешь считать их ублюдками, а они будут мечтать утопить твоих детей в море.

Настроение было безнадежно испорчено. Расплатившись, все пошли к машине.

Некоторое время ехали молча. Потом Моше, как бы извиняясь за вспышку, попытался договорить:

– Ты пойми, когда русских мучают в Чечне или в Латвии там обижают, они в крайнем случае могут уехать в Россию. Россия большая. Поезд из конца в конец неделю едет. А у нас? Вы вон в Эйлат собрались – на противоположный конец страны, – доедете за четыре часа. С одной стороны – Ливан с палестинскими лагерями. С другой – Сирия со своей армией. С третьей – Иордания и Египет. Ну, здесь чуть спокойнее. Зато вокруг первого пояса – «друзья» типа Каддафи и Хусейна. Он, кстати, дивизии сейчас собирает, Иерусалим отбивать. Обещает пять миллионов под ружье поставить.

– У него ума хватит, – задумчиво произнес Петр.

– Пусть приходит, – вдруг мрачно улыбнулся Моше. – Мы ж – сибиряки. И его перезимуем! Но ты дай мне договорить. Все вышеназванные – по границам. А в середине – лауреат Нобелевской премии Мира Арафат. Ну и можно ли нам быть слабыми?

– Мишка, чего ты от меня хочешь? – улыбнулся Деникин. – Я тебе что – ООН?

– Просто я устал объяснять, что мы не злодеи, – сознался Моше. – С русскими-то проще, они знакомы с Чечней. А как европейцам втемяшить… А потом, ты зря думаешь, что я арабов ненавижу. У меня и друзья среди них есть.

– Ты говоришь точно как наши антисемиты, – засмеялся Деникин. – У каждого из них есть один знакомый хороший еврей.

Моше улыбнулся:

– А ты про бедуинов слышал?

– Кто же про них не слышал?

– Арабы. Тем не менее служат в нашей армии. На ответственных постах. И друзы те же. Те вообще отчаянные вояки. Среди друзов много высших офицеров. Дело не в том, еврей ты или нет. Дело в том, как ты относишься к стране, в которой живешь.

– Ладно, Миш, убедил. – Деникин положил руку ему на плечо. – Ты настоящий пионер и всех любишь. Но выбора-то у вас не много: либо плохой мир, либо хорошая война. Плохой мир по-любому лучше.

– Мы-то не против… – вздохнул Моше, но тему больше не поднимал.

Перед тем как прощаться, Лариса неожиданно попросила израильтянина отойти с ней на два слова в сторону. Моше почувствовал себя неловко перед ее спутником, но отказать было бы еще глупее.

Они поговорили. Потом Моше попрощался с Петром.

– Если чего нужно будет, сразу на мобильный звони.

– Спасибо, – пожал ему руку Деникин.

Уже отойдя на несколько шагов, Моше вдруг обернулся.

– Я не по службе к тебе приехал, – сказал он. – А просто так.

– Перед отъездом еще встретимся, – улыбнулся Петр. – Как положено, не торопясь. А то все скомканно получилось.

– Идет, – согласился Моше и заторопился по улице. Большой, толстый. «Сибирский какой-то, – подумал Деникин. – И совсем невеселый».

– Ты не обиделся, что я с ним уединилась? – спросила Лариса.

– Я на тебя давно не обижаюсь.

– Вопрос касался Наташки.

– А при чем тут Наташка? – удивился Петр.

– У них очень сильная медицина. И есть Центр по изучению СПИДа.

– А что ты мне не сказала?

– А чем бы ты помог? Я туда писала. У них появилось новое лекарство, они набирали группу больных для апробации.

– Что тебе ответили?

– Что мест уже нет.

– А ты?

– Что – я?

– Не поверю, чтобы тебя это остановило.

– Я узнала, какая первичная информация о больном необходима. И приехала сюда.

«А я думал, она ко мне приехала», – мелькнуло в мозгу Деникина.

– Я к тебе приехала, – как будто прочла его мысли Лариса. – Но завтра мы поедем в Реховот. Ты не возражаешь?

– Нет, конечно. Но они же тебе отказали?

– Я нашла общих знакомых. Они обещали выяснить. Помочь, если это возможно. И Моше обещал, у него есть связи.

– Понятно.

Они пошли домой. Переоделись. Приняли душ. Потом прошлись легким шопингом по близлежащим магазинам. На входе в крупный универмаг их ощупали металлоискателем и осмотрели содержимое сумок.

Такие меры никак не отражались на праздной и веселой толпе, заполнившей тель-авивские вечерние улицы.

Их настроение тоже несколько поднялось. И совсем исправилось в маленькой кофейне, где они, сидя среди беззаботного и веселого местного люда, поглотили несметное количество невероятно вкусных сладостей.

Перед уходом у Ларисы зазвонил мобильный. Она перекинулась с кем-то несколькими фразами на английском и отключилась. По заблестевшим глазам Петр предположил, что говорили о чем-то важном. Не удержался, спросил, с кем болтала.

– С Моше, – неохотно ответила она.

– А почему на английском? – удивился Деникин.

– Чтобы ты не понял, – просто сказала Лариса. – Не обижайся, – заметив его реакцию, попросила она. Встала, обняла двумя ладонями его голову, прижалась щекой к его лбу: – Миша узнал о Центре. Завтра меня там ждут.

Перед тем как лечь спать, включили телевизор. И сразу наткнулись на видеоряд с трупами. Палестинец-камикадзе своим автобусом убил двух стоявших на остановке солдат, женщину и ребенка. У места трагедии собралась негодующая толпа. Они скандировали антиарабские лозунги. Уже горели на асфальте поминальные свечи.

В одном из военных, работавших на теракте, Деникин узнал Моше. Тот, сгорбившись, что-то рассматривал на земле. Потом камера переместилась, и Петр его больше не видел.

– Ну их всех к черту! – выругался Деникин. Если все принимать близко к сердцу, сердце лопнет. Он повернулся к Ларисе, обнял ее, прижался, вытесняя скопившееся в мозгу плохое. Она ответно подалась к нему, умело и бережно помогла.

«И пусть все катится к чертовой матери, – думал Деникин. – Я приехал сюда к Лариске. Остальное – их проблемы».

10

Следующее утро тоже было солнечным, но Лариса была необычно напряженной и замкнутой. Петр жалел ее, понимая, как это тяжко: метаться между отчаянием и надеждой. У нее, конечно, железный характер, но еще неизвестно, что лучше: прятать все внутри стального кокона или выплеснуть наружу, как это делают большинство женщин. Если б внутри стального кокона было и сердце железное…

– Мы в Реховот? – спросил Деникин, заводя свой «фордик».

– Нет, – ответила Лариса и назвала неизвестное Петру место.

После тщательного изучения карты Деникин его нашел.

– Далеко? – спросила Лариса. Она уже подготовила объемистую папку, видимо, с Наташкиными медицинскими документами, извлеченную из чемодана.

– Здесь все рядом, – улыбнулся Петр.

И действительно, через полтора часа она уже входила в двери института с мудреным названием.

Ожидание было довольно долгим. Петр курил, гулял по окрестным тенистым улочкам, прочитал купленную здесь же толстую израильскую газету на русском языке. Это не отвлекало. Мысли были рваными и нервными. Ларисино состояние передалось Деникину, он очень легко представлял себе ее ощущения.

Наконец Лариса появилась на ступеньках. Легко сбежала вниз. Пошла к их автомобильчику. Деникин, сидевший рядом на лавочке, поднялся навстречу:

– Ну как?

– Никак, Петенька, – просто ответила она. – Поздно, говорят.

Потом она навзрыд плакала на заднем сиденье, и Петр думал о том, что так оно лучше. Не в смысле, что Наташке не помогут, а в смысле что нельзя Лариске держать все в себе.

– Куда теперь? – спросил он, когда Лариса немного успокоилась.

– Куда хочешь, – ответила она и прикрыла глаза.

Петр завел мотор и поехал в Хайфу.

Он сам не знал, почему решил ехать туда. Просто ему вдруг захотелось повторить те ощущения, которые он получил в этом городе.

«Фордик» оставили внизу, недалеко от порта. И пошли вверх. Весь город разместился на склоне огромной, залитой солнцем горы. Снизу был порт и арабский район. Далее шли еврейские кварталы, причем по геометрическому уровню обитания жителей можно было легко судить об уровне их благосостояния. Зависимость прямая: по горе вверх – денег больше. Сначала – олимы (недавно прибывшие переселенцы), потом – средний класс и, наконец, на самом верху – местные буржуи, около вилл которых под легкими навесами стояли по две-три машины, одна из которых, как правило, родом из Германии.

На самый верх заехали на такси. Посмотрели с обзорной площадки вниз, на порт и море. На рейде и у причалов стояли игрушечные корабли.

Обратно пошли пешком. Иногда – по улочкам (ориентировались по направлению: им надо было – вниз), иногда по узеньким пешеходным тропкам, вымощенным камнем; в самых крутых местах – с перильцами. И всегда – в окружении огромного количества цветов. Цветы были под ногами. Цветы были под руками – на кустах. Цветы были на уровне глаз и над головой – на деревьях. Всех форм и раскрасок. А еще у цветов, казалось, не было запаха. Потому что в этом городе ароматным был сам воздух.

Даже Лариса расслабилась, улыбнулась.

А потом они попали в странный сад. Очевидно, что он был рукотворным, но ландшафтная работа садовника свелась к минимуму. Казалось, что все здесь растет само по себе, что так последние тысячи лет и было. В саду росли деревья, кустарники. И конечно, цветы. Все как во всем городе.

Но в отличие от всего города этот сад был напоен какой-то особенной тишиной. И спокойствием.

Поэтому Петр и привел ее сюда.

…В этом саду Петр уже был. В прошлом году они с женой отдыхали в круизе, и одна из остановок была в Хайфе. Это было первое его посещение Израиля. Корабль остановился внизу, в порту.

Петра удивляло все.

Они причалили в десять часов вечера и в город вышли уже ближе к полуночи. Однако, казалось, весь город был на ногах.

У жены Петра в Хайфе жила ее институтская подруга. Они связи не потеряли, переписывались, перезванивались. Их дети даже жили три недели у Петра в Москве. Чтоб язык не забыли. Вот и теперь они заранее созвонились, и сейчас россиян должны были встретить.

Их и встретили. Ночью, в плохо освещенном припортовом (арабском, как они уже знали) районе к ним бросились одиннадцатилетний мальчик и двенадцатилетняя девочка.

После обниманий и целований Петр поинтересовался, где же их родители. Оказалось, те встретили двумя улицами раньше знакомых и заболтались с ними.

Когда Веня и Маша наконец пришли, Петр поинтересовался, не опасно ли детей отпускать так поздно, да еще в таком районе. Родители только посмеялись. В Израиле дети гуляют где хотят и сколько хотят. Кроме территорий автономии, разумеется.

«Израиль – страна контрастов», – пришел в голову затертый штамп. Но так оно и было. И есть.

А еще его поразили тараканы. Огромные, черные, они медленно ползали по ночным тротуарам и, попадая иногда под тяжелую поступь Петра, с характерным хрустом помирали. «Как же их птицы клюют?» – удивлялся Петр, пораженный размерами, казалось бы, привычной твари.

Следующий день был суббота, когда все евреи, согласно законам, должны отдыхать. Однако Вениамин без труда нашел такси, чтобы покатать гостей по городу. За рулем сидел араб, чьим воскресеньем являлась пятница. Не исключено, что вчера их водитель пользовался услугами еврейского шофера. Пообедали они в арабском ресторане.

«Очень разумно, – подумал Петр. – Будь у нас так же, избавились бы от пятничных и воскресных дачных пробок на дорогах. И недурно было бы завести еще одну религию. С выходным днем в среду».

Весь день друзья таскали их по городу, пытаясь удивить. Они заводили их в супермаркет с фонтаном в центре, в специализированный магазин игрушек, в бесчисленные кафе и рестораны. Им так хотелось, чтобы гости поразились увиденному великолепию! Так же, как они сами десять лет назад.

Нет, конечно, они читали о происходящих в России изменениях, смотрели по телевизору на нынешнюю Москву – в Израиле ловятся почти все российские программы. Но одно дело – телевизор, а другое – собственные ощущения, когда в магазинах покупателей встречали только пустые полки и злющие продавцы. И когда непонятно было, чем завтра кормить детей. Собственно, страх за детей и был основной причиной, по которой Веня и Маша воссоединились с исторической родиной.

И вот теперь им очень хотелось удивить прибывших. А – не получалось! Потому что все, конечно, было здорово. Но все было уже виденным-перевиденным в Москве. Причем здесь – послабее и попроще.

Хотя кое-что и впрямь поразило Петра. Сначала – дети ночью в порту. Потом – дети ночью по всему городу, веселые, танцующие и жующие. Вышеупомянутые тараканы, конечно. О цветах уже тоже было сказано. Но самое главное удивление – это сад, в который он сейчас осознанно привел Ларису…

– Что это? – спросила она. – Городской парк?

– Нет, – улыбнулся Деникин. И просветил новопосвященную: – Это, Лариска, храм.

– Где храм? – повертела головой Лариса.

– Здесь, – засмеялся Петр. – Вокруг. Внизу. Вверху. В тебе. Везде.

– Не понимаю, – честно созналась она.

– Мы с тобой пришли в Общий храм, – уже серьезно объяснил Деникин. – Это новая религия. Они пытаются объединить всех. Они и в самом деле считают, что все люди – братья. И Бог – един. А храмы строить не надо, потому что Господь все уже и так построил. Поэтому в своих храмах они сажают деревья и цветы. И все.

– Да-а, – задумалась Лариса.

Потом они присели на скамейку и так сидели больше часа. Молча.

– Пошли? – прервал молчание Деникин.

Лариса молча встала, поправила юбку. Они пошли вниз и очень скоро уже заводили свою глазастенькую машинку.

– Я тебе еще одно место хочу показать. Ты не против? – спросил Петр.

– Валяй, – согласилась Лариса. После отдыха в саду-храме она казалась спокойнее. Напряжение спадало. Конечно, умом она и раньше понимала всю призрачность своих надежд.

Вскоре на фоне сияющего на солнце синего моря показались высоченные дымовые трубы.

– Самая большая электростанция в Израиле, – объяснил Деникин. – Угольная, между прочим. – И добавил: – Почти приехали.

– Ты что, считаешь, я раньше такого не видела? – усмехнулась Лариса.

– Такого – не видела, – пообещал Петр.

Они припарковали машину, подошли к большой, огороженной забором территории, купили в киоске билетики.

– Так что здесь такое? – Лариса и в самом деле была заинтригована.

– Здесь стоял римский легион. Во времена Пилата и раньше. А строил все царь Ирод. О нем часто упоминают в другом контексте, а он вообще был завзятый строитель.

Они прошлись вдоль выставленных в ряды античных экспонатов. Огромная мраморная нога (прочего пока не нашли), вазы, статуи. Крупные осколки совсем уж древних сосудов.

Солнце палило довольно жарко, и чувства сопричастности не возникало. Хотелось банку охлажденного спрайта. Или просто холодной воды.

– А это что? – спросила Лариса, показывая на замусоренный, заброшенный пятачок. На нем густо росли высокие растения, темно-зеленый цвет которых был приглушен пылью. Каждое из них заканчивалось длинным ярко-красным соцветием. Из-за этого казалось, что маленький пустырь со всей его растительностью кто-то поджег.

– Столетник! – рассмеялся Петр. Он тоже в свое время не сразу поверил объяснению. – Обычный столетник! Алоэ.

– Так он же раз в жизни цветет? – удивилась Лариса.

– Это смотря в каких условиях, – ухмыльнулся Деникин.

Они пошли в глубь территории и набрели на работающих археологов. Место раскопа было огорожено, но перед входом лежала целая гора битых черепков. На каждом из них чернилами была нанесена маленькая, но четкая надпись.

– Что это? – теперь уже удивился Петр. В прошлый приезд никто ему этого не показывал.

Лариса по-английски переадресовала его вопрос проходившему мимо археологу.

– Мелкие осколки керамики. Они подлинные, но научной ценности не представляют. Можете брать на память, – доброжелательно пояснил тот.

Петр взял в руку черепок. Интересно, кто держал в руках этот сосуд раньше? Римский воин? Или древний иудей? Или кухарка? А были ли в легионе кухарки? Деникин повертел черепок в руках, аккуратно завернул его в носовой платок и спрятал в сумочку с документами.

Лариса тоже выбрала себе реликвию. Потом подумала и подобрала вторую.

– Обрадую соседку, – объяснила она.

Они вышли в «раскопанную» часть. Здесь уже явно вырисовывались контуры древних построек. Некоторые сооружения поражали размерами и совершенством форм.

Огромный каменный амфитеатр повидал на своем веку все: и гладиаторские сражения, и диких львов, и даже, как объяснил экскурсовод, громадные симфонические концерты под открытым небом. Оказывается, здесь, в Кейсарии, проводили известные во всем мире парады оркестров.

Потом прошли дальше, к недавно раскопанной аллее. По ней две тысячи лет назад после службы прогуливались римские офицеры со своими дамами. Вдоль аллеи стояли, как и в те времена, беломраморные статуи.

Деникин достал из сумочки черепок. Погладил его пальцами. Вот теперь ощущение сопричастности, связи времен появилось.

И даже две худые кошки на длинных лапах и с длинными шеями эту сопричастность не разрушали. Тогда тоже были кошки. И как все их сородичи, живущие на берегах Средиземного моря, тоже были длиннолапыми и длинношеими.

– Пойдем перекусим? – предложил Петр.

– Давай, – согласилась Лариса.

Деникин обрадовался. Похоже, Лариска пришла в себя.

Перекусили они вполне основательно в заведении с соответствующим названием: «Царь Ирод». Они были одни в пустом зальчике. Прямо под окнами слабо шумел прибой.

Поев, не торопились уходить. В открытые окна смотрели на закатное небо, на силуэты деревьев, чернеющие по мере того, как света становилось меньше. Они были вне времени.

И даже черные дымовые трубы, обрамленные вереницей красных сигнальных огоньков, не выпадали из контекста. Море, сумерки, засыпающие столетники, рыжие кошки, легионеры, собирающиеся на вечерний променад, угольная электростанция, движущиеся светлячки автомобильных фар на дальнем шоссе.

Обычное движение жизни. Вот и все.

11

На следующее утро встали пораньше. Дорога предстояла дальняя, и Петр даже не поленился заглянуть под капот своей лошадки, или, если прибегать к подобной терминологии, пони. Он никогда не интересовался состоянием прокатных машин, но загорать в выходной день на пустынном шоссе не представлялось привлекательным. На пустынном – в прямом смысле, ибо ехать предстояло через знаменитую пустыню Негев.

Поначалу Деникин даже намеревался сменить автомобиль на более солидный, однако он уже привык к своему малышу, да и времени было жалко.

«Фордик» оказался в полном порядке. Масло, тосол в норме, запаска на месте (у прокатных машин такое – не всегда), даже баллонный ключ лежит.

Петр проверил давление в шинах и чуть приспустил их. Груза мало, а асфальт будет горячий: солнце жарило прямо с утра.

Конечно, пятьсот верст не расстояние, Деникину случалось за одну ночь гораздо больше отмахивать. Но в чужой стране, с чужим языком да еще в нерабочий день лучше не рисковать.

Ну, вроде все готово.

– Поехали? – спросил он Ларису.

– Да, конечно. – Она последним штрихом навела окончательную красоту и, поправив невидимую складку на платье, направилась за своей сумкой.

«В этом – она вся, – подумал Деникин. – Хоть на бал, хоть в поход – внешность должна быть одинакова. Точнее – одинаково прекрасна. И никаких спортивных штанов. Красивые ноги должны быть видны. И чтобы вокруг – едва ощутимый изысканный аромат. Не духами пахнет – Ларисой! Молодец! – окончательно оценил Петр. – Какой была, такой и осталась. И слава Богу».

Лариса бросила сумку на заднее сиденье, сама устроилась на переднем. Петр завел мотор.

– Сейчас всю страну проедем, – пообещал, трогаясь.

– Отлично.

– Сначала – Кирьят-Гам, потом – Бер-Шева, потом – Димона, – водил пальцем по карте Петр, придерживая руль левой рукой, – далее минуем Мертвое море и поворачиваем направо, к морю Красному. До упора. Держи! – протянул он карту Ларисе. – Будешь штурманом.

– Есть, мой капитан! – отсалютовала Лариса.

А у Петра защемило сердце старой обидой. Он тогда утром назначил ей встречу в 19.00. У кинотеатра «Художественный».

«Есть, мой капитан!» – ответила Лариска, веселая и свежая, как будто не было бессонной замечательной ночи. Потом подкрасила губы и побежала на лекцию. А днем дала согласие Джону.

«Старый козел!» – чуть не выругался Деникин.

Но что там прошлое ворошить! Все равно ничего не изменишь. И главное, никто не знает, как лучше. Если к другому уходит невеста, то, как сказал поэт, неизвестно, кому повезло!

– Кто старое помянет, тому глаз вон, – вдруг хитренько сказала Лариса. Петр поежился: его всегда поражало, когда она угадывала его мысли. На лице, что ли, написано?

– Да уж, – согласился он. И задал вопрос, который никогда не задавал раньше: – Как дела у Джона?

– Нормально, – неохотно ответила она, – на пенсии.

– Не работает?

– Не-а. У них не принято.

– То – «у нас», то – «у них», – улыбнулся Деникин.

– У нас не принято, – поправилась Лариса. – Отработал свое, накопил денег – получи удовольствие. Пока можешь, – добавила она.

– Что так мрачно?

– Ты лучше на дорогу смотри! – Их довольно лихо подрезал новенький «Гольф»-кабриолет. За рулем сидела девчонка в темных очках. Длинные каштановые волосы развевались по ветру. А щекастый очкарик сидел рядом и – даже издали было понятно – влюбленно взирал на лихую водительницу. Израильтяне вообще не относятся к числу аккуратных водителей, но эти вели себя совсем плохо. Деникин возмущенно нажал на сигнал, пожалев, что он не на своем «пятисотом». Клаксон откликнулся таким смешным писком, что Петр от ярости чуть жвачку не проглотил. Однако девушка отреагировала адекватно: повернулась и извиняющимся жестом продемонстрировала свое смущение.

– Лучше б она на дорогу смотрела! – повторил Ларискины слова Деникин, но злость сразу прошла. Девчонка, видимо, даванула на акселератор, потому что «Гольф» вдруг просто улетел от их букашки.

– Понравилась? – хитро спросила Лариса.

– Что я, «Гольфов» не видел? – уклонился от ответа Петр.

– Я не про «Гольф»…

– Девчонка как девчонка, – пожал плечами Деникин. И покривил душой. Потому что – понравилась. И даже чуточку грустно стало. Вот у него «мерс». Фирма. Все такое. А вряд ли такая или похожая девчонка посмотрит на него так, как на этого смешного толстяка. Которому, наверное, даже машину доверить страшно.

«Ну вот, еще и парня обидел», – смутился Петр.

– Понравилась… – подвела итог спутница. – Значит, еще не старый.

До Бер-Шевы добрались быстро. Дорога ровная, чистая. Машин почти нет. Дальше началась настоящая пустыня.

Солнце палило, на асфальте то и дело попадались черные следы торможения. А на обочине – лопнувшие, точнее – разорванные на куски покрышки.

– Отчего так? – спросила Лариса.

– Жаркий климат, горячие водители, – ответил Петр.

– Может, сбавить?

– Нормально едем.

Вокруг не было песков, привычного синонима пустыни. Так. Выжженная трава. Желто-розовые неровные валуны. Зато – до самого горизонта.

Ни деревца, ни строения. Если б не шоссе да дорожные знаки, легко понять, как водили здесь сорок лет тех, кого отучали от рабства. Впрочем, тут, никого не встретив, можно и дольше пробродить!

Лариса включила музыку. Они неслись по пустыне, а в салоне звучал низкий женский голос. Непонятный древний язык. Непривычная – неевропейская – мелодия. В самой музыке слышалось что-то древнее, волнующее. Может, если б они слушали ее в московской квартире, все было бы по-другому. Но сейчас было так, как было.

У Деникина аж мурашки по телу пробежали.

– Офра Хаза, – сказала Лариса.

– Кто? – переспросил Петр. Лариса не раз удивляла его непредсказуемыми знаниями. На экзаменах никогда не блистала, но вот так, вдруг, выдать могла. Деникин даже имени такого не слышал.

– Офра Хаза, – повторила Лариса. – Еврейка йеменского происхождения. Недавно умерла.

– Я такой даже не слышал, – честно признался он.

– Да, она в России малоизвестна.

– А в Америке?

– Тоже.

– Откуда же ты знаешь?

– Она мне нравится, – просто ответила Лариса.

«Вот так всегда. Вроде ответила, а вроде – нет».

– Что это? – спросила Лариса, когда в районе Димоны справа показался огромный серебристый купол.

– Не знаю. Похоже на обсерваторию. Или на ядерный реактор. У них же здесь ядерный центр, – вспомнил Деникин.

В небе над мерцающим в мареве куполом висел небольшой дирижабль. Со всех сторон объект был огражден многими рядами колючей проволоки. Кое-где виднелись предостерегающие надписи.

– Да, похоже на ядерный объект, – сделал вывод он.

Лариса поежилась.

Машинка неслась, рассекая древнюю пустыню. Пела покойная Офра Хаза. В чреве серебристого атомного объекта разваливались ядра казавшихся вечными химических элементов. И над всем этим черной тенью парил дирижабль.

Через несколько километров, за запретной зоной, встретили знакомый «Гольф». Ни девчонки, ни толстяка в нем не было.

Деникин покрутил головой – пусто. Правда, и валуны стали крупнее: спрятаться можно в сотне метров от шоссе.

– Уж замуж невтерпеж, – произнес он.

– Завидно? – спросила Лариса.

И опять в точку! «Да что она за колдунья такая?»

– Может, тоже остановимся? – предложил он.

– Нет, – улыбнулась она. – А то ты ее представлять будешь.

«Вот же чертова баба!» Деникин обнял Ларису за плечи, но та отстранилась:

– Петенька, все после приезда.

А еще через пять минут стало не до обниманий. Плоская, загроможденная валунами пустыня вдруг оказалась горным плато. А с него вниз начал спускаться настоящий горный серпантин! Дорога, извиваясь, круто уходила вниз. А в пропасти то тут, то там мелькали ржавые кузова тех, кто не сумел вписаться в озорные повороты.

Деникин крепче сжал руль и слился с машиной.

Скоро на одном из виражей он увидел вдалеке внизу зеленую водную гладь. Она даже издали никак не напоминала морскую.

Но это было море.

– Мертвое море, – сказал он.

– Когда мы до него доедем? – спросила Лариса.

– Оно останется в стороне.

– Как же так? – расстроилась она. – Проехать мимо Мертвого моря и не искупаться?

– Все в наших руках, – благосклонно кивнул Деникин и на развилке повернул налево.

До моря добрались быстро, но в этом месте к купанию оно явно не располагало. Сплошной чередой шли разгороженные заливы, в которых из воды отбиралось сырье для многочисленных химических заводов.

Однако вскоре показались и цивильные строения. У одного из санаториев они припарковали свой «фордик». А вслед за ним на стоянку влетел «Гольф».

– Следят они за нами, что ли? – предположил Петр.

– Это ты за ней следишь, – рассмеялась Лариса.

Они достали из багажника купальные принадлежности и переоделись в машине. У обитателей «Гольфа» возможности укрыться от глаз не было, но это их ничуть не смутило. Верхнюю часть купальника девушка просто проигнорировала, а нижнюю надела с помощью ширмы из большого мохнатого полотенца, которое держал счастливый толстяк.

Почти единой группой они направились к берегу.

– Господи, хорошо-то как! – восторгалась Лариса, расположившись на водной глади, как на перине. На этой воде можно было делать что угодно: лежать на боку или на спине и даже пребывать в почти вертикальном положении. Или, как мужчина рядом, позировать снимавшей его жене, демонстративно читая газету. Безумное содержание соли просто не позволяло человеку утонуть.

Тут же желающие обмазывали себя лечебной грязью. Некоторые так основательно подходили к проблеме, что только белки глаз сверкали. Короче, все веселились и релаксировали.

Все, кроме Петра.

Он в отличие от остальных отдыхающих испытывал острое чувство тревоги. Такое было с ним год назад, когда сибирские друзья во время летней командировки в Иркутск вывезли его на Байкал.

Тогда тоже все радовались и смеялись. Сопровождавшие девушки подбегали к воде, игриво трогали ледяную, восьмиградусную байкальскую водичку.

А Петр… боялся!

Не холодной воды, понятно! Просто он сразу и до донышка – нутром – ощутил величие этого безумного творения природы. Полсотни километров от жаркого Иркутска – и спокойная прохлада. До дна – полтора километра чистой ледяной воды.

Ему не хотелось шутить и играть с Байкалом. Он уважал и побаивался его. И абсолютно прочувствовал смысл всем известных, а потому затасканных и нечитаемых слов: «Славное море, священный Байкал!»

Конечно, они и омуля поели, и водочки попили. И тем не менее для Деникина пикник на Байкале оказался просто невозможен. Он получил огромное удовольствие, когда тихо сидел и смотрел на холодную даль. Он закрывал глаза, одновременно ощущая теплые лучи солнца и леденящее дыхание из тьмы этой океанской бездны. И при первой же оказии улизнул обратно, в иркутский отель. Пообещав себе, что еще не раз вернется сюда. Но – без водки, девчонок и веселых песен.

С Байкалом нужно разговаривать наедине. И – душой.

С Мертвым морем было еще хуже. Если Байкал Деникин полюбил (хоть и опасливой любовью), то Мертвое море его просто пугало. Он не понимал, как эти толстые тетеньки без страха заходят туда, где нет ничего живого!

Впрочем, и Ларису это ничуть не смущало. Она с ног до головы вымазалась грязью, позагорала на солнышке, поплескалась в химическом растворе, именуемом морем, и потом долго смывала с себя соль в пресном душе. В итоге ей все так понравилось, что она уговорила Деникина заночевать в здешнем отеле.

Ночью Деникину спалось плохо. Он физически ощущал присутствие рядом с собой огромного мертвого пространства и завидовал по-детски сопящей Лариске. И еще он завидовал счастливому толстяку очкарику, который со своей красоткой тоже остался ночевать в отеле. По крайней мере «Гольф» до ночи с площадки не выезжал.

Петр легко представлял, что происходит у ребят в номере. И кто ж его за эту белую зависть осудит?

12

Деникин проспал до десяти утра. Лариса успела и в рассоле этом выкупаться, и как следует поплескаться в пресном бассейне.

Когда выезжали из паркинга, «Гольф» еще стоял.

Теперь дорога была ровная, как ученическая линейка. Черный асфальт рассекала ярко-желтая продольная разметка. Слева шла долина реки Иордан, разделяющая Израиль и Иорданию. За рекой, с той стороны, в несколько ярусов стояли горы. Самые дальние – почему-то почти синего цвета.

Справа пустыня сморщилась, стала четко рельефной и плавно перетекла в полугоры-полухолмы.

Время от времени попадались деревни, иногда – парные: с одной стороны – еврейское поселение, с другой – арабское.

Специализация была видна невооруженным глазом: арабы выращивали оливки. Идеально ровные и ухоженные ряды деревьев уходили далеко за границы деревни. Иной растительности, как правило, не было.

Чем занимались еврейские поселения, с первого раза сказать было сложно, поскольку их территория утопала в цветах и была закрыта от дороги цветущим же кустарником. Один раз только проехали мимо просто гигантского скопища огромных теплиц. Деникин только диву давался: как можно поглотить столько еды в такой маленькой стране?

– А чем ты занимаешься в Америке? – наконец спросил Петр. Он боялся задавать этот вопрос раньше, потому что не знал, чего Лариса добилась в калифорнийской карьерной жизни, и не хотел ее задеть. Теперь же посчитал, что все у нее в этом плане хорошо, и вот – спросил.

– Я ведущий программист маленькой независимой компании. Разрабатываем системы распознавания символов для особых случаев.

– Нравится работа?

– Не знаю. Просто дома скучно. Как Наташка начала самостоятельную жизнь, так я и заскучала. Да и платят здорово.

– Сколько?

– Восемьдесят пять тысяч в год. Плюс бонусы. Плюс страховка. Плюс – почет и уважение.

– Неплохо, – польстил Деникин.

– Я бы предпочла, чтобы дома не было скучно, – ответила Лариса. – Хотя теперь мне скучно не будет, – улыбнулась она.

Деникин не понял, почему ей теперь скучно не будет, но побоялся развивать тему, решив зайти с другого бока:

– А с кем общаешься?

– У меня очень хорошие соседи. Мы с ними сообща розы выращиваем. – У Ларисы вдруг загорелись глаза: – Видел бы ты мои розы! Кстати, я тебе сейчас их покажу. – Она полезла на заднее сиденье за сумочкой.

Петр уже был не рад, что затеял этот разговор; долго восторгаться цветами, к которым он был абсолютно равнодушен, не хотелось.

– Смотри, какие красавицы. – Лариса тасовала перед его носом цветные фото. Роз действительно было много, а на заднем плане с разных боков был запечатлен красивый ухоженный дом.

– А домик твой?

– Да. Наш с Джоном и Максом.

– А Макс кто? Кот?

– А тебе девчонки не успели рассказать?

– Нет еще, – улыбнулся Деникин.

– Я ребенка взяла.

– Как – взяла?

– Оформила опекунство. Усыновила, считай. Он из Танзании.

– Негр?

– Я забыла, что ты из России, – теперь уже улыбнулась Лариса. – Негр.

Деникин вспомнил, что читал про сдвинутых гуманных американцев, которые сначала обирают развивающийся мир, а потом усыновляют маленьких бедных азиатов и негритят.

Вдруг его пронзила мысль:

– Он чем-то болен?

– Нет, – усмехнулась Лариса. – Здоров. Была у меня такая идея, но я не решилась.

– А зачем тебе… это?

– Искупаю, – сжала губы Лариса. – Всю жизнь хотела чего-то себе, теперь надо отдавать. Да и Максимка замечательный.

– А Джон?

– Сначала сопротивлялся, теперь привык. Он у меня не очень самостоятельный.

«Рядом с тобой трудно быть самостоятельным», – подумал Петр и прикинул, смог бы он взять в семью негритенка. Получалось, что нет, хотя Деникин никогда себя расистом не считал. Он с уважением посмотрел на свою подругу.

– Ты молодец, – сказал Петр.

– Я просто боюсь остаться одна, – ответила Лариса. И заплакала.

13

Прямая однообразная дорога усыпляла бдительность, и Деникин обнаружил, что его малютка «Ка» несется со скоростью более ста сорока километров в час. Причем и на этой скорости его то и дело обгоняли.

Петр сбросил газ и стал чаще посматривать на спидометр, контролируя себя. То, что здесь нельзя расслабляться, подчеркивали черные следы и рваные покрышки на обочинах, которых тут было даже больше, чем в пустыне Негев. Тем более что солнце жарило вовсю.

В зеркало заднего вида он наблюдал за большим темно-зеленым «Лендровером», который явно догонял его букашку. Деникин взял вправо, освобождая дорогу, и «ровер» пронесся мимо. А за ним пулей проскочил не замеченный Деникиным раньше «Гольф».

Толстяк вальяжно раскинулся на сиденье, подставив свое немаленькое лицо солнцу. Девушка за рулем приветливо, как старым знакомым, махнула им рукой. В тот же миг «Гольф» еще прибавил газу, резко взял влево и выехал на встречную полосу, чтобы обойти широкий внедорожник. Встречка была абсолютно пустой, так что маневр был хоть и лихой, но достаточно безопасный.

Если бы у «Гольфа» не лопнула не выдержавшая таких усилий перегретая покрышка. «Левая передняя», – с ужасом определил Деникин. На его глазах машинку занесло, закружило. «Гольфик», чудом не задев обгоняемый им «Лендровер», выскочил сначала на встречную обочину, потом спрыгнул с нее через крошечный кювет на каменистый грунт и, наехав на неровность, перевернулся, закувыркавшись по желтой земле.

Деникин крепко выругался, экстренно тормозя машину. «Лендровер», из-за массы пролетевший далеко вперед, тоже сдавал задним ходом.

Через тридцать секунд Петр и Лариса уже подбегали к покореженному дымящемуся «Гольфу». Деникин про себя отметил, что Лариса даже в такой суматохе не забыла прихватить с собой аптечку. Из «Лендровера» к месту аварии тоже бежали двое мужчин.

К счастью, оба пассажира оказались живыми. Привязанную инерционными ремнями девушку спасли дуги безопасности, надувная подушка и анатомическое сиденье. Она отделалась легким шоком, ушибами и порезами рук и лица, которые ей умело обрабатывала Лариса. Девушку посадили на землю в трех метрах от того, что еще совсем недавно было спортивным автомобилем.

С парнем было хуже. Он стонал, на лице была кровь. Очки разбились о подушку безопасности. Но самое неприятное – его правая нога оказалась зажатой искореженным железом! Деникин и двое израильтян – бритый наголо мужик в годах и его гораздо более молодое подобие, явно сын – пытались освободить сильно травмированную конечность несчастного парня, но безуспешно. Здесь нужны были гидравлические ножницы и домкраты.

Бритый вдруг тревожно показал на задок «Гольфа» и что-то гортанно произнес. Перевода не требовалось: дым почернел и стал гуще.

– Лариска, уводи девчонку! – крикнул Деникин.

– А ты? – Она заканчивала бинтовать пострадавшую, та сидела на земле, с ужасом уставившись на своего бойфренда.

– Сейчас все грохнет к чертовой матери! Уводи ее!

Лариса встала, подняла под мышки девчонку и, что-то шепча ей на ухо, стала подталкивать ее в сторону шоссе, подальше от тлеющей машины. Та упиралась, кричала и показывала рукой на своего парня.

Бритый тем временем также безуспешно пытался отогнать от машины сына.

«Тут все и сдохнем», – пришла в голову Деникина простая и понятная мысль. Девчонка отказывалась уйти от любимого толстяка, Лариска не собиралась бросать девчонку, бритый не мог отогнать сына. Страха не было. Были лишь злость и апатия, потому что голыми руками сделать ничего нельзя, а в местных автомобилях, как понял Деникин, найти многоцелевой русский инструмент типа монтировки или ломика невозможно.

Они стояли и тупо смотрели на стонущего парня, который время от времени замолкал и закрывал глаза. Машина дымилась и могла взорваться в любую минуту.

Но не взорвалась.

Потому что через несколько секунд окрестности огласил характерный сверлящий звук, и небольшой, ярко раскрашенный вертолет пошел на посадку метрах в пятидесяти от места аварии. Двум парням в униформе с пенными огнетушителями и минуты не понадобилось, чтобы заглушить очаг возгорания. Третий в это же время орудовал мощными механическими ножницами, кромсая искореженное железо.

Один из пожарных, покончив с дымом, мгновенно переквалифицировался в специалиста экстренной медицины, введя бедному парню какие-то лекарства из уже готовых шприц-доз. Тому почти сразу стало лучше.

Еще через пять минут толстячка уже закатывали на носилках в подлетевший «Форд»-реанимобиль. Девушка, ни на миг не выпускавшая его руку, влезла в салон сама. «Скорая» взревела сиреной, развернулась и понеслась к ближайшей больнице. Бритый с сыном, попрощавшись с Деникиным и Ларисой, тоже отчалили.

– Ну что, поехали дальше? – спросил Петр.

– Поехали, – улыбнулась Лариса.

– Как они быстро, а? – восхитился Деникин. – И откуда только заметили? Ни машины не проезжали, ни людей вокруг. Неужели со спутника?

– Я позвонила, – просто объяснила Лариса.

– Ты? – изумился Петр. – Когда?

– Когда аптечку доставала.

– А как место определила?

– Мы остановились у километрового столба, – рассмеялась Лариса. – Нужно только знать цифры.

– Распознала символы, – тоже засмеялся Деникин.

Напряжение начало спадать. Настроение было хорошим, ведь это благодаря им ребята остались живы. По пустому шоссе изредка – может, раз в пять, а то и десять минут – проскакивали машины. Но сейчас даже шума мотора не было слышно. В выходной день здесь предпочитают отдыхать.

– Мы с тобой одни в пустыне, – вдруг сообразил Петр.

– Ага, – просто ответила Лариса.

Деникину вдруг очень захотелось ее обнять. И не только. Он потянулся к ней, но она довольно резво отстранилась:

– Ты посмотрел бы на себя!

Деникин захохотал: черные руки, порванная рубаха. Он легко представил себе, как выглядит его подкопченное лицо. И – поразительно – Лариса, весь инцидент отработавшая рядом, была чистенькая и аккуратненькая. Петр с сожалением отбросил мысль овладеть Ларисой прямо сейчас, немедленно. Это, понятное дело, невозможно. Она в жизни не позволит прикоснуться к себе, если рядом нет душа. Петр вздохнул:

– Ладно, Лариска. Ты, как всегда, молодец. Поехали дальше.

Они залезли в свой теперь уже любимый «Ка» и поехали вперед, к первому же селению, чтобы умыться и утолить разыгравшийся после бурных событий аппетит.

14

В Эйлат со всеми перипетиями прибыли к полудню, миновав по пути любимый туристами зоопарк-сафари и даже настоящие копи царя Соломона, в которых его подданные несколько тысяч лет назад добывали медь.

Улиц в Эйлате, по большому счету… одна. Потому что слева – море, а справа – горы. Кстати, и впереди особо не разгуляешься. Несколько километров – и египетская граница, за которой лежит возвращенный Египту Синайский полуостров.

Параллельно единственной улице Эйлата лежит и взлетно-посадочная полоса местного аэропорта. Деникин никогда не боялся самолетов, но даже он пригнул голову, когда над ним на высоте пятнадцати метров пролетел заходящий на посадку лайнер. Не то что заклепки – лица туристок в иллюминаторах можно было рассмотреть.

Поскольку осталось всего два дня, решили не терять времени и посмотреть все по максимуму. Тем более что сегодняшний вечер занят неугомонным Моше.

Он позвонил Деникину по мобильнику и предложил заскочить на вечерок. При этом его почему-то очень волновало, не считает ли Петр его интерес служебным. Петр не считал, понимая, что парень из Новосибирска просто хочет выговориться. Да и парень этот, откровенно говоря, был и Петру и Ларисе вполне симпатичен.

Короче, договорились о встрече в ресторане отеля «Красное море», который был им отрекомендован все тем же Моше. Сам он собирался подлететь в Эйлат на самолете, ходившим здесь с той же частотой, что и автобусы.

– С чего начнем? – поинтересовался Деникин мнением дамы.

– С водных процедур, – не раздумывая, решила Лариса.

Они припарковали автомобиль и с ходу плюхнулись в благословенное Красное море.

Вода, конечно, освежала не очень. Какая уж тут свежесть, когда на берегу – плюс тридцать пять, а в воде – плюс двадцать восемь. Зато, прикупив в киоске, прямо на пляже, маску с трубкой, можно было очень своеобразно развлекаться. Ни в Черном, ни даже в Средиземном море подобная забава невозможна.

Петр взял в рот загубник трубки и лег на живот. В такой теплой воде можно лежать часами без какого-либо озноба. Но чтобы стать свидетелем ежесекундных (хотя каждый раз – уникальных!) зрелищ, ждать часами совершенно необязательно.

В абсолютно прозрачной воде резвилась стая ярко раскрашенных рыб. Такие же, как в аквариуме, но не рыбки, а именно рыбы. Красные, желтые, фиолетовые, пестрые – они никого не боялись и плавали где хотели.

Вода в Красном море очень соленая. Не как в Мертвом, но достаточно соленая для того, чтобы спокойно возлежать на ней. Минут через пять такого лежания рыбы стали реально воспринимать Деникина частью Мирового океана. Наверное, каким-нибудь необычным коралловым рифом.

Они задевали за него плавниками. Какие-то наглые, панковской раскраски мальки пытались пробраться между пальцами его опущенных рук. То ли бока чесали, то ли от паразитов избавлялись (если, конечно, на рыбьих боках живут паразиты). А один – самый отмороженный – вообще попытался выполнить свою продовольственную программу за счет Деникина. Приняв густую поросль на его ногах за вкусные и питательные водоросли и соответственно решив попастись, он довольно чувствительно ущипнул Петра, выведя того из роскошного состояния сладкой комы. Пришлось даже перевернуться, так как, возмущенно крякнув, Деникин слегка глотнул пересоленной красноморской водички.

Рядом аналогичным образом наслаждалась Лариска.

Они бы провели так весь день, но громадье планов не оставляло выбора. Забравшись в предпоследний раз в свою таратайку, они рванули в сторону египетской границы, в знаменитый Эйлатский океанариум.

Солнце клонилось к закату, а потому им пришлось выбирать между подводным путешествием на маленькой желтой субмарине и прогулкой по собственно океанариуму. Выбрали второе.

Обычный океанариум – это большие-пребольшие аквариумы, вдоль стенок которых ходят зрители, наблюдая за водными обитателями. Здесь все было с точностью до наоборот. Люди спускались по узкой винтовой лестнице в огромный подводный кессон с прозрачными стенками и соответственно круговым обзором. Каждая любознательная рыба имела возможность подплыть к стеклам и попытаться понять, что эти двуногие без хвостов и плавников здесь делают. Со временем кессон оброс кораллами и водорослями, в самом деле став неотъемлемой частью подводного мира.

Лариса долго не могла оторваться от стекол. Да и Петр, по возможности не пропускавший передач Николая Николаевича Дроздова и его коллег, наслаждался хоть и пассивным, но проникновением во владения Посейдона.

Он прижался носом к стеклу, а прямо против его глаз притормозила здоровенная желтая рыба. Она ловко подруливала легкими движениями хвоста и плавников, стабильно удерживая свое пространственное положение. Так – глаза в глаза – они стояли довольно долго.

Деникин затаил дыхание, чтобы не спугнуть жителя гидрокосмоса. А тот (или та?), медленно жуя свой подводный чуингам, пристально вглядывалась в лицо Петра.

Однако время поджимало. Деникин дождался все-таки, когда его визави отправится по своим делам – первому прерывать контакт не хотелось, – и они двинулись наверх, на воздух.

15

Вот уж не думал Деникин, что, сдавая в прокатную контору свою самобеглую повозку, будет так по ней переживать. А вот протянул ключи клерку и…

Ну, слезы не слезы, но что-то такое прошибло.

Искоса взглянул на Лариску. Вот по той ничего не скажешь. Как всегда, красива. Как всегда, безмятежна.

Машину сдали в аэропорту, заодно купив себе на завтрашний вечер билеты до Бен-Гуриона. До отеля добирались на такси. Дольше говорить, чем ехать. Есть все-таки своя прелесть в крошечных городках.

Миша-Моше уже ждал у стойки регистрации. Большой, толстый, улыбающийся. Деникин в очередной раз пожалел парня. Конечно, его дети будут счастливы на этой благословенной земле. Он сам – вряд ли. Взрослое дерево не пересаживают. (Подумал и тут же вспомнил, что в Израиле пересаживают как раз взрослые деревья. Сам видел, как к новостройке подъезжает трейлер с двумя-тремя огромными пальмами. Под них уже выкопаны соответствующей глубины посадочные ямы. Автокраном снимают, втыкают, закапывают, молитву, наверное, произносят – и вот уже в районе, которому и года нет, шумят настоящие пальмовые леса.)

– Привет, ребята!

– Привет, Миша!

– Я вам еще не надоел?

– Успокойся.

Они оформили себе номер и пошли в ресторан. Думали посидеть двадцать минут, а просидели до двенадцати ночи.

Как Деникин и предполагал, Миша с удовольствием продемонстрировал широту русско-еврейской души, крепко набравшись и изрядно напоив Деникина. Впрочем, Петр и сам был не прочь. Слишком много впечатлений для одного дня.

– Я люблю эту страну! – ударял большим кулаком по столу Миша. Воспитанные немцы за соседним столиком дружно вздрагивали.

– Какую – эту? – не понял Деникин. – Россию?

– И Россию тоже!

– И на здоровье, – не понимал Деникин Мишиной горячности. – Кто ж мешает?

– Они! – погрозил своей кувалдой Моше невидимому врагу. – Ты ж меня за националиста считаешь. А я чуть не каждую неделю на терактах. И еще я помню, как «скады» летали.

– Как они летали? – попытался перевести беседу в конкретное русло Деникин.

– Сейчас расскажу. – Миша с трудом собрал в цепочку ускользающие слова. – Я тогда только год как приехал. В Новосибирске ни погромов, ни чего-то такого не было, когда мы уезжали. Просто ощущение всеобщей тревоги. Опасности. А у меня дети, мальчик и девочка. Пять и семь лет им тогда было. Я не утомил? – вдруг поинтересовался он.

– Утомишь – скажем, – успокоил его Деникин.

– Приехали в Израиль. Все плохо. Язык непонятный. Работы нет. Все друзья остались там. В общем – тоска. Единственное, что утешает, – дети в безопасности. И вдруг эта «Буря в пустыне». Янки долбят иракцев. А те пускают в нас «скады». Знаешь, что это такое?

– Конечно. Сам проектировал.

– Да еще угрожают, что с химическим оружием. Я искал безопасное место для своих детей. А тут «скады». Понимаешь?

– Конечно, понимаю.

– У меня младшая заикаться начала. Как сирены завоют, она перестает ровно говорить. Нам раздали противогазы. Как тревога – мы им их надеваем. Сначала косыночки, чтобы кожу не повредить. Нежная кожа, понимаешь?

– Понимаю, Миш.

– А сверху – противогаз. А они норовят снять. И плачут. А ты попробуй поплачь в противогазе! Понимаешь?

– Понимаю. Ты после этого в армию пошел?

– Да. Я не ненавижу их, Петь. По мне, что они есть, что нет. Я просто хочу безопасности для своих детей. Косыночки пусть носят. Но без противогазов, понимаешь?

– Чего уж тут не понять, – грустно улыбнулся Деникин. – Все хотят безопасности для своих детей.

И тут Лариса почему-то рассказала про Наташку. Со всеми страшными подробностями.

Они действительно сильно напились. Даже Лариса. Когда провожали Мишу к такси, шли, поддерживая друг друга. Поэтому обратно идти было труднее.

Задержались отдохнуть у огромного открытого бассейна. По его голубому дну под водой ползала дистанционно управляемая моющая машинка.

Была уже глубокая ночь, но отдыхающий народ не спал. Кто-то сидел в баре, кто-то играл в бильярд и на игровых автоматах. А кто-то просто прогуливался между подсвеченных снизу прожекторами пальм. Чтобы потом, долгими зимними ночами, где-нибудь на Урале или в Финляндии, вспоминать этот влажный теплый воздух, пахнущий морем и фруктами.

Восстановив утраченное было равновесие, они пошли в отель. В вестибюле к ним подлетела веселая молодая девчонка.

– Господа, вы не из русской группы? – тряхнула она задорной рыжей челкой.

– Нет, а что? – по-русски ответил Петр.

– У нас два туриста загуляли, а рано утром экскурсия на Розовую Петру. Может, поедете? А то время перенесли, и мы их просто не успеем предупредить. Давайте, а? Это уникальный объект, который… – затараторила было девчонка, но Деникин перебил ее:

– Петра так Петра. Правда, Ларисик?

– Есть, мой капитан! – слегка пошатнувшись, отрапортовала Лариса.

– Спасибо большое, вы нас выручили, – обрадовалась девчонка. – Но и вы останетесь довольны, обещаю. Утром мы вас разбудим. Вы в каком номере?

Это и Деникину было интересно. Он вытащил свой ключ, сфокусировал взгляд на брелке:

– В триста двадцатом.

– Отлично. Утром за вами зайдут. Спокойной ночи!

Петр и Лариса уснули мгновенно и спали до самой побудки.

16

Рыжая разбудила их в шесть утра.

– Какая, на хрен, Петра? Да еще – Розовая? – разбушевался Деникин.

– Но вы же вчера согласились… – чуть не плакала девчонка. – Мне придется за вас платить.

Это был удар ниже пояса. Деникин вспомнил вечерний разговор и уже подумывал отдать девчонке деньги и спокойно доспать, как в беседу вступила проснувшаяся Лариса:

– А почему бы не съездить?

– Вот именно, – обрадовалась Рыжая Челка, – там такая красота, вы ничего подобного не видели.

– Не трещи, – обхватив голову руками, жалобно попросил Деникин.

– Вы еще десять минут можете спать, – нашла та дополнительный аргумент. – Я еще подойду.

– Не надо, – убрав от головы руки, вдруг твердо сказал Петр, принявший решение. – Петра так Петра. Через полчаса выйдем.

– Красный автобус, «неоплан». Мы вас ждем, – сказала Рыжая. И, уходя, добавила: – В «неоплане» очень удобно спать.

– Нас они ждут, – проворчал Деникин, когда дверь за девчонкой закрылась. – Деньги они наши ждут за сгоревшие путевки.

– Не бурчи, Петенька. – Лариса уже успела причесаться и выглядела как с рекламы зубной пасты. Она подошла к Деникину и нежно потерла ему виски. Странное дело, головная боль отступила.

Петр быстро умылся. Они сбежали в ресторан, похватали на скорую руку со шведского стола всяких вкусностей и двинулись к автобусу.

Рыжая и в самом деле не обманула: в «неоплане» спалось замечательно. Автобус шел очень плавно, а мягкие сиденья делали сон приятным и расслабляющим.

– Подъезжаем к границе, приготовьте паспорта, – сказала в микрофон рыжая.

– Какая граница? – встрепенулся Петр. – Совсем, что ли, очумели?

– Иорданская, – спокойно объяснил сосед справа.

– А зачем нам Иордания?

– Но вы же в Петру едете?

– В Петру.

– А она – в Иордании.

– Действительно, все просто, – пробурчал Деникин. Лариса едва сдерживала смех.

– С легким паром! – вспомнила она аналогичную ситуацию.

– Но у нас даже паспортов нет! – почти обрадовался Петр.

– Я взяла, – успокоила его рыжая. – На ресепшн. Когда вы согласились, я все предусмотрела. И внесла вас в групповой список.

– Черт с вами! – сдался Деникин. – Иордания – так Иордания!

На границе их пересадили в иорданский автобус, попроще и погрязнее. Всех проверили, сличили фото на паспортах с лицами присутствующих, и экскурсия продолжилась.

Вскоре выяснилось, что сменился не только автобус, но и гид. Рыжая осталась в Израиле, а ее место заняла сварливая дама средних лет с резким голосом.

– Мы приветствуем вас на территории Иорданского Хашимитского Королевства и желаем вам приятного путешествия, – безо всякого акцента встретила она русскую группу. Если не знать смысла слов, а переводить по интонации, то можно было бы перевести и так: «Как вы меня все достали! Будь моя воля – убила бы!»

– Чего она такая злая? – поинтересовался Деникин у многоопытного соседа справа, который, как выяснилось, был профессиональным фотографом и ранее уже трижды посетил Иорданию. Причем был не только в Розовой Петре, но и в Белой, что, впрочем, для Деникина никакой разницы не имело.

– Я ее второй раз вижу, – полушепотом объяснил тот. – Остальные – приветливые. А эта – бывшая москвичка. В Олимпиаду удачно вышла замуж за иорданца. Удачно – это двести долларов в месяц и вторая жена. В восьмидесятом в России – бешеное богатство. А сейчас она просто нам завидует, мне так кажется.

– Может, денег ей собрать? – размышлял Деникин.

– Не поможет, – засмеялся сосед. – Вот если б мы все вдруг умерли, ей бы полегчало.

Пейзаж за окном почти не изменился. Просто ехали теперь по другую сторону долины Иордан. Селения были бедноватые и грязноватые. Даже относительно большие дома стояли непокрашенными.

На вопрос Деникина: почему не красят дома? – гид ответила, что после покраски дом считается достроенным и за него надо платить налог. Поэтому большинство домов не покрасят никогда.

Автобус одобрительно загудел. «Все как у людей», – сделали вывод россияне.

Деникин вновь закрыл глаза и не просыпался до самой остановки автобуса.

Оказалось, что они забрались довольно высоко в горы. Здесь было намного прохладнее, а холодный дождик показал многим туристам, что к вопросу выбора обмундирования они подошли легкомысленно.

Экскурсоводша, злорадно улыбаясь, потащила группу в одну из лавок, торгующих местными одеждами. Через двадцать минут группа была поголовно в палестинских накидках, а многие – еще и в шерстяных, довольно дорогих одеяниях. Подзадержавшийся Деникин лично наблюдал, как торговец отсчитывал экскурсоводше комиссионные.

«Каждый зарабатывает как умеет», – наконец решил он. Главное, что ему и Лариске стало тепло.

Потом был длительный пеший переход до большого скального массива, видневшегося вдали. Если бы не мелкий дождик, то прогулка была бы просто замечательной. Те, кто не любил дождя и не жалел денег, могли доехать до входа в Петру побыстрее, на лошади и даже на верблюде.

А входа как такового и не было. Виднелась высоченная скальная стена розоватого цвета, в которой внезапно открывался пролом, на первый взгляд кончавшийся тупиком. Но когда группа доходила до видимого дна тупика, оказывалось, что узкий проход, пробитый природой на всю высоту скальной стены, просто поворачивал.

Иногда он был достаточно широким, иногда сужался до считаных метров. В некоторых местах было видно, что его расширяли искусственно. Гид объяснила туристам, что это были места для стоянок верблюжьих караванов. В скалах даже вырубались чаши для масла. Его поджигали ночью для освещения и тепла.

Деникин с первого взгляда оценил природную крепость. Одна рота в этих проходах могла бы сдержать дивизию. Тем не менее эту крепость брали. В частности, дорога была вымощена каменными плитами, которые древние римляне привозили сюда с дальних каменоломен. А до древних римлян хозяевами города были другие, Деникин прослушал – кто.

Они шли по извилистому проходу довольно долго. В скалах по бокам начали появляться пещеры. Гид рассказала, что раньше в этих местах обитали только… мертвые.

Это был настоящий некрополь. Живые приходили сюда лишь на похороны. И чем выше в скале замуровывали тело, тем именитее был покойник. Но потом, с учетом великолепных оборонительных возможностей Петры, здесь стали жить, работать, молиться.

Узкий проход кончился неожиданно. Повернули за очередной поворот… и оказались в большой долине! Первым строением был гигантский храм, высеченный прямо в скале. Здесь вообще не было строений в привычном смысле слова. Здесь не строили, а отсекали ненужное.

Деникин стоял, зачарованный увиденным. Теперь он не жалел, что поднялся в такую рань. Он смотрел на долину, на великолепные храмы, окруженные со всех сторон скальной стеной.

Скоро сквозь хмарь проглянуло солнце, и стало ясно, почему эту Петру в отличие от другой называют Розовой. Она и в самом деле засияла всеми оттенками розового цвета.

– Здорово! – выдохнул Деникин. Лариса молча согласилась.

Перед обратной дорогой их очень вкусно и сытно накормили. Коренные жители Хашимитского Королевства оказались весьма доброжелательными людьми.

Почти весь путь в Эйлат Деникин просидел молча, переваривая увиденное. Перед глазами стояла Петра в лучах неяркого из-за облаков солнца.

17

Они зашли в номер. До отъезда в игрушечный эйлатский аэропорт оставалось около часа.

– Посидим на дорожку? – предложила Лариса. Она была по-прежнему спокойна, но улыбалась реже. Как всегда перед расставанием, время тянулось медленно. В таких случаях хочется либо остаться, либо побыстрее прекратить вялотекущий процесс.

– Что, почти уже по домам? – задал ненужный вопрос Деникин.

– Почти, – согласилась Лариса.

– Соскучилась по Джону? – неожиданно спросил он.

– Не знаю, – спокойно ответила она. – Наверное, да. По Наташке соскучилась. И по Максу.

Подумав, добавила:

– И по розам.

– А как вы вообще живете? Неделю были вместе, а как живете, не спросил.

– Размеренно, – опять не сразу ответила Лариса. – И раздельно.

– Это как?

– У всех свои интересы. У меня – работа и розы. У Джо – кантри-клуб, покер по четвергам, газеты и врачи. У него очень большая страховка. У Наташки – героин, – дрогнувшим голосом добавила она.

– А как Джон относится к… этой проблеме? – запнулся Петр.

– Никак. Он знает, что Наташа не его дочь. И всегда знал. Он заставил меня сделать ДНК-экспертизу.

– Как… не его? – шалея от нахлынувшей догадки, переспросил Деникин. – А чья же?

– Не пугайся, не твоя, – усмехнулась Лариса.

– А чья же?

– Да что ты так переживаешь, Петенька? – Она ласково провела ладонью по его седеющей шевелюре. – Точно не твоя. Дети могут родиться на два месяца раньше срока. Но на два месяца позже – не могут. Так что – не твоя.

– А чья же? – настойчиво переспросил Деникин.

– Одного мерзавца, – устало ответила Лариса. – Чиновник из иммиграционного управления.

Деникин молчал.

– Да, Петенька, я очень хотела остаться в Америке, – спокойно и размеренно повторила она.

– А так бы не осталась? Ты же вышла замуж за Джона?

– Джон еще в Москве погуливал. И там тоже. Я была в нем не уверена и хотела ускорить процедуру. И не смотри на меня так. Мне не стыдно.

– Я тебя не корю, – сказал Деникин.

– Коришь. Ты ведь меня не простил. И правильно сделал. Но и я, Петенька, тоже все сделала правильно. Мне надо было вырваться из того ада, и я вырвалась. У меня даже московской прописки не было. Я не хотела жить как моя мама. И я не хотела иметь мужа, как мой папа. Не обижайся, Петенька. – Она положила руку на его колено. – Не обижайся, пожалуйста. Я меньше всего хотела тебя обижать. Просто мне надо было что-то сделать, и я сделала что сумела.

– А… почему ты считала, что тебе со мной… будет плохо? – Деникин с трудом подбирал слова.

– Я не знала, будет плохо или не будет плохо. Но я была уверена, что в Америке будет хорошо. И не ошиблась. – Лариса запнулась. – Кто же мог предвидеть героин?

– Никто, – согласился Петр. – А как Джон к тебе относится?

– В смысле ДНК-экспертизы? Или загулов?

– И того и другого.

– Ты знаешь, спокойно. Сказал, что все бабы одинаковы. И заставил сделать тест, чтобы в случае развода я не могла претендовать на алименты. А загулы давно кончились. После первого инсульта. А недавно был третий.

– А почему же не развелись?

– Ему требовалась нянька. Я хорошая нянька. А мне требовался дом и статус. У него хороший дом и статус.

– Зря ты так про себя. Я-то тебя знаю. Ты многого стоишь.

– Стоила, Петенька. Стоила. Если б знать наперед, была бы я твоей верной женой. Но тогда я все сделала правильно. Помнишь, как нас на спецухе учили? Принятие решений в условиях информационной недостаточности. Вот и приняла.

Перед Петром внезапно оказалась та, прежняя Лариска. Он обнял ее, развернул к себе. Но она мягко развела его руки.

– Почему? У нас еще полчаса!

– Нет, Петенька. Все. Я уже почти вернулась. Отпуск кончился.

Он обнял ее за плечи. Она прижалась к его груди. Так и просидели, пока снизу не позвонил портье, сообщить о подъехавшем такси.

18

В Эйлате не только аэропорт игрушечный. Самолеты – тоже. В основном двухмоторные, с пропеллерами. Как пчелки.

Только досмотр, как и везде, основательный. Пришлось изрядно потрудиться, чтобы уверить офицеров, что не только сами ничего нехорошего не везут, но и чужих вещей не проносят, и своих незнакомым людям не доверяли.

Наконец прошли в самолет.

И впрямь – автобус. Короткий салон, два ряда кресел с каждой стороны.

В последний раз посмотрели на эйлатские пальмы снизу.

Винты закрутились, самолет побежал по недлинной полосе и легко оперся крылом о воздух.

Только набрали высоту, как стемнело. В этих краях сумерки падают с внезапностью опускаемого занавеса.

– Сколько нам лететь? – спросила Лариса.

– Минут сорок, – ответил Деникин.

Израиль – особая страна во всем, что касается еды. Вот и здесь Деникин был потрясен, когда стюардессы предупредили о начале сеанса кормления.

– Обедом? – спросил натурально потрясенный Петр.

– Нет, сандвичем, – по-русски ответила рыженькая стюардесса, похожая на девчонку, затащившую их в Иорданию.

Сандвич оказался длинным батоном, разрезанным вдоль на половинки. В середину хлебосольные евреи положили пласт ветчины (из кошерной индюшатины!), листья салата, кружки помидора и дольки огурчика. Все это обильно смазали кетчупом и горчицей.

– Нехилый бутербродик, – оценил Деникин.

– Глаза боятся, руки делают, – ответила Лариса, ухватив крепкими зубами румяную горбушку.

И в этот момент настал конец света.

Раздался громкий удар, самолет резко тряхнуло. Свет, мигнув, погас, остались только фонарики аварийного освещения.

Машина стремительно провалилась вниз, а из сорока глоток одновременно вырвался вопль отчаяния. По салону залетали вещи, выпавшие с багажных полок, и длинные сандвичи.

– Лариска, держись! – закричал Деникин.

– Петенька, что это? – Лариса с силой вцепилась ему в руку. – Мы погибнем? Как же так? Наташка, Макс! – зарыдала она. Вокруг кричали, рыдали, молились.

– Все будет нормально! – крикнул Петр. Он уже заметил, что машина слушается рулей и хоть еще пикирует, но управляемо. – Может, ракета была? Все будет нормально, ничего не горит, рули работают.

Рыженькая стюардесса стояла в проходе, вцепившись в спинки кресел, и улыбалась такой улыбкой, что Деникин снова испугался. Потом он заметил на ее щеке кровь.

В динамиках раздался спокойный голос, но народ и так начал приходить в себя, как только самолет замедлил падение. Потом включилось основное освещение, а полет стал горизонтальным.

К стюардессе подошла ее старшая коллега, салфеткой вытерла кровь со щеки, обняла и увела в служебное помещение. Потом вышла и что-то объяснила по-английски и на иврите.

– Что она сказала? – спросил Деникин у Ларисы.

– У рыжей девчонки сегодня первый рабочий день, – перевела та.

– Везет нам сегодня с рыжими девчонками, – рассмеялся Деникин. Ему свирепо захотелось есть. Лариска свой сандвич упустила, и Петр оторвал ей половину. Они с аппетитом зажевали испуг. Точно так же поступили и окружающие, тем более что старшая и оправившаяся от шока рыженькая принесли всем желающим дополнительного провианта.

– Что это было? – по-английски спросила Лариса у пилота, когда воздушный автобус уже стоял на бетонке Бен-Гуриона. – Мой спутник подумал, что ракета.

– Я тоже так подумал, – галантно улыбнувшись, ответил пилот. – К счастью, это была просто воздушная яма. Над горами такое случается.

19

Они стояли во внутреннем транзитном зале аэропорта. Выходить не имело смысла, чтобы вновь не напороться на процедуры службы безопасности. Посадка на Ларисин самолет ожидалась через пятнадцать минут, а еще через десять должны были пригласить Петра.

– Ну, вот и все? – полуспросила Лариса.

– В каком смысле? – вопросом ответил Деникин.

– Конец каникулам, – улыбнулась она.

– Да, в родные пенаты.

– Мне было хорошо, – сказала Лариса.

– Мне тоже, – сказал Петр.

– Ну, будем прощаться? – Она аккуратно, стараясь не испачкать помадой, поцеловала Петра в губы. Он погладил ее по голове.

– Может, в случае чего вернешься? – спросил Деникин.

– В случае чего? – усмехнулась Лариса. – Пока есть Наташа и Джо, я буду с ними.

– А…

– А потом? Потом я останусь в Америке. С Максом. Ты представляешь, как жить негру в России?

Петр молчал.

– Вот и я не представляю, – улыбнулась Лариса. – Да и рядом с тобой быть не хочу. У тебя есть кому быть рядом.

«Лариска, как всегда, права», – думал Деникин, глядя, как удаляется по коридору ладная Ларискина фигурка.

Она вдруг остановилась и обернулась:

– А здорово, что это была не ракета?

– Здорово, – искренне согласился Петр.

Она помахала рукой и, уже не оборачиваясь, прошла пост таможенного контроля.

Через десять минут, строго по расписанию, объявили его самолет.

20

…Петр сидел в удобном кресле у иллюминатора родного ИЛ-96-300. Мягко посапывали ПС-90, надежные соловьевские движки. На краю огромного, приподнятого вверх крыла в темноте весело перемигивались огоньки.

«Вот я и дома, – отрешенно и успокоенно думал Петр. – Вот и хорошо».

Лайнер заложил некрутой вираж, видимо выйдя на свой эшелон и ложась на генеральный курс.

Петр поднял защитную шторку и, прижавшись лбом к стеклу, попытался что-нибудь разглядеть во тьме. Когда глаза немного привыкли, он и в самом деле многое увидел. Россыпь огней на не закрытой облаками земле. Полную луну и ярчайшие южные звезды в небе. И даже – гораздо ниже их – маленький светлячок самолета. Может быть, такого же, на котором совсем недавно так здорово напугали их с Лариской.

Лариса!

Мысли Деникина снова поменяли направление. Он вспомнил ее мягкое и одновременно упругое тело под своими ладонями. Ее спокойные зеленые глаза. И так привлекающий его несгибаемый стерженек ее характера. Она могла бы стать его жизнью.

Но – не стала.

У него – другая жизнь. И он летит домой, к своей жизни.

Он в последний раз прислонился к стеклу. Внизу, в ярком свете луны тускло сверкнула блеклая водная гладь, темная и безжизненная.

«Мертвое море!» – вдруг догадался Деникин. Он не знал полетной карты, но почему-то был уверен в своей догадке.

Огромный резервуар без единого живого существа в чреве распространял вокруг волны опасливого напряжения.

Самолет завершил вираж, четверка ПС-90 под крыльями «ильюшина» добавила звука.

Деникина охватила теплая волна радости. То, что она не была мотивирована никакой логикой, лишь добавляло удовольствия.

«До-мой, до-мой», – мысленно подпевал в такт двигателям Деникин. Через четыре часа он обнимет жену и детей. У него – другая жизнь. И он летит домой, к своей жизни…

Рассказы

Отсрочка

С полгода назад Шторм начал сдавать. Сначала, неожиданно и как-то сразу, у него поседели усы и морда. Все это было бы даже забавно, но, заметив седину, Хозяин по-новому, критически оглядел своего друга. И ужаснулся.

Бока Шторма впали так, что при дыхании обнажались ребра. Грудь, могучая, как и прежде, выглядела странно при проваленной тощей спине. И уж совсем жалким стал круп, из-под кожи которого на каждом шагу выпирали кости. Проведя этот беглый неутешительный осмотр, Хозяин вздохнул и впервые подумал о том, что, заводя четвероногого друга, неизбежно берешь обязательство его хоронить. Слишком уж разнятся век собачий и век человеческий.

– Ну что, – сказал он Шторму, – стареем, брат?

Шторм, лежавший перед ним на ковре, поднял морду, прянул ушами и, не услышав ничего более, снова опустил голову на лапы. Веки прикрыли начавшие мутнеть глаза. Шторм засопел и впал в свое уже ставшее обычным состояние. Уши его отслеживали комнатные шумы, но надо было произойти чему-то особо серьезному, чтобы Шторм поднялся.

«Режим разумной экономии», – грустно улыбнулся Хозяин. Он порассуждал еще немного о бренности всего земного и решил, поскольку с природой не поспоришь, не заострять внимания на печальном.

Жизнь потекла своим чередом. Немножко напрягшись, можно было не замечать, что по приходе Хозяина с работы Шторм уже не прыгал вокруг него в тесном коридоре. И что во время прогулки он уже не тащил Хозяина за собой, получая упреки за скверное поведение. Нет, теперь он шел слева и немного сзади, покорно выполняя то, что от него безуспешно требовали в течение предыдущих двенадцати лет. Можно было, при желании, не заметить и того, что у него начали голубеть зрачки. Он уже несколько раз радостно бросался на улице к совершенно незнакомым женщинам, искренне принимая их за жену Хозяина.

Можно было. И Хозяин старался не замечать. Но время шло.

Время бежало, время летело.

Нет, не так: время ползло, медленно и неостановимо.

И когда жена решилась сказать это, Хозяин уже был согласен. О чем тут спорить? Пока что Шторм ходит на своих четырех, а что будет через неделю, через месяц?

– У нас маленький ребенок, – резко сказала жена. – Надо решаться.

– Да, – ответил Хозяин.

– Вчера Шторм снова не ел. Кожа да кости остались. Смотреть страшно! – Жена говорила зло и напористо. – Чего дальше ждать? Пока он под себя ходить начнет?

Она говорила зло и напористо, потому что нелегко отправить в лечебницу того, кого любишь.

– Это только собака, – сказала она. – Только собака.

– Да, это надо сделать, – сказал Хозяин.

А сынок из кроватки радостно гукал и пытался достать ручонкой сквозь деревянные прутья холодный собачий нос. Шторм отодвинул морду подальше, ребенок, обиженный, разревелся.

Вечером, это была пятница, у Шторма подкосились задние лапы. Он мучительно пытался подняться на передних, но лапы на паркете разъезжались, и пес всякий раз оказывался на полу.

Хозяин подошел к собаке. Придерживая за живот, помог встать.

Шторм висел у него на руках, виновато помаргивая короткими черными ресницами. Ему было стыдно за свою беспомощность, и он страдал.

«Чушь, не надо очеловечивать животное», – подумал Хозяин.

– Завтра надо его отвести, – сказала жена.

Перед сном Шторм немного оклемался и тихим шагом погулял с Хозяином. Придя домой, он плюхнулся на свой коврик, неестественно выбросив задние лапы.

– Что, зверь, плохо тебе? – Хозяин присел на корточки, погладил его по голове. – Ты уж прости меня, Шторм.

Пес улыбнулся, готовый простить Хозяину что угодно.

– Не надо очеловечивать животное! – зло сказала жена. Когда злишься, жалость исчезает и легче сделать то, что без злости не сделаешь никогда.

– Ладно, – сказал Хозяин, – до завтра.

…Утро выдалось солнечным. Суббота. Хозяин взял Шторма на поводок. Тот поднялся довольно легко и, в предвкушении прогулки, радостно завилял хвостом. Давненько он не чувствовал себя так бодро.

– Может, мне с тобой сходить? – тревожно спросила жена. – Бледный ты очень.

– Не надо, – сказал Хозяин.

«Двенадцать лет назад я принес его в дом в авоське», – вспомнил он.

– Пошли, – сказал Хозяин Шторму. Тот двинулся вперед.

Чтобы сократить путь, пошли лесом. Шторм даже побегал по траве, пугая птиц. Ему казалось, что бегает он очень быстро, а прыгает ловко и высоко. Поэтому он так быстро устал. Остановившись, высунул язык и попытался попить из грязной лужи.

– Фу! – крикнул Хозяин. – Живот испортишь!

Потом подумал и разрешил.

Шторм напился из лужи. Походил по грязи лапами. Лег в жижу брюхом. Чудесный выдался день! Сегодня можно все. Пес зажмурился от удовольствия, вспоминая триста граммов колбасы и шоколадку, полученные на завтрак. Хороший сегодня день!

…Конечно, не стоит очеловечивать собак. Собаки не могут жмуриться от удовольствия, вспоминая завтрак. Собаки могут стариться, и тогда их надо убивать. Не убивать даже – усыплять. Да и что остается делать, если Шторм уже не может ходить, а в доме – маленький ребенок?

Не стоит очеловечивать животное, если с самого начала знал, что когда-нибудь поведешь его в лечебницу…

Они шли по мрачному, заросшему кустарником лесу. Тучи воронья метались по небу, истошно крича. «Это не символ, – подумал Хозяин. – Это просто соседство крупного зверосовхоза. Неужели забитых зверьков бросают птицам? Ну и мысли у меня сегодня…»

Шторм устал. Язык его высунулся. Легкие ходили под ребрами, тщетно пытаясь насытить кислородом утомленные мышцы.

– Потерпи немного, дружок. Скоро придем, – подбодрил Хозяин и прикусил язык.

Они шли и шли, а грязный лес, наполненный вонью, вороньим криком и мухами, не кончался.

А когда он кончился, Хозяин понял, что они заблудились. Перед ними простиралась огромная свалка. Вокруг, насколько хватало глаз, валялись ржавые железины, истлевшие деревянные балки, дыбились горы выбранного грунта. Людей не было. «Как после боя», – подумал Хозяин. Вороньи стаи, правильными кругами кольцующие небо, дополняли безрадостное сходство.

Впрочем, вглядевшись пристальнее, Хозяину удалось обнаружить нечто вполне человеческое. Метрах в пятистах отсюда, на противоположной опушке леса, отделенной от свалки речкой с мостиком, рос одинокий белый дом о трех этажах. Он именно рос, потому что в высоту был едва ли не больше, чем во всех остальных измерениях.

Хозяин с ковыляющим на поводке Штормом пересек свалку и подошел к дому. У единственного подъезда стоял стол, явно вынесенный из квартиры. Четыре женщины играли на нем в лото.

– Как до ветлечебницы дойти? – спросил Хозяин.

– А что, собака заболела? – спросила первая.

– Ой, какая худая! – сказала вторая. – Убейте ее!

А две оставшиеся довольно дельно объяснили дорогу.

Хозяин повел Шторма дальше, и минут через двадцать они увидели бетонный забор, окружавший приземистое серое здание с маленькими окнами. Пройдя сквозь раскрытые ворота, они оказались у дверей. Из дома вышел мужчина в сером халате.

– Усыплять? – спросил он, бегло оглядев Шторма, и, не дожидаясь ответа, приказал: – Проходите!

Хозяин провел Шторма внутрь. Внутри было холодно и темно. Внутри был декабрь и воняло тем, чем, наверное, усыпляют собак. Шторм, почуяв неладное, вздохнул и прижался мордой к ноге Хозяина.

Напротив, на выкрашенной в грязно-зеленый цвет стене, висел плакат. «Опасайтесь бешенства!» – предупреждал он. С плаката смотрели на Хозяина бешеные собаки, бешеный теленок, бешеная лисица и даже неведомый Хозяину, но тоже бешеный, корсак. Плакат рисовал художник мощного, но мрачного дарования. Бешеные глаза животных вызывали одновременно страх и жалость. Хозяину стало жутко.

Ждали они довольно долго. Шторм начал дрожать. Дрожь его становилась все сильнее, он пытался ее унять, но не мог и виновато опустил голову.

Потом поднял глаза, посмотрел Хозяину в лицо.

«Я боюсь, – сознался Шторм. – Но это ничего. Не дрейфь, Хозяин».

Он высунул длинный язык и бережно облизал Хозяину руку.

«Это не больно… – грустно улыбнулся Шторм. – Ты же сам говорил: раз – и животное засыпает».

…Какая неосторожность очеловечивать животное, которое сам же привел в лечебницу!

Вошел фельдшер.

– Подержите собаку, – сказал он. – Не беспокойтесь, мучиться она не будет.

– Мы пришли на прививку, – сказал Хозяин. – От бешенства.

Фельдшер удивился. Пожал плечами. Сделал укол. Бешенством Шторм не заболеет.

Они вышли на улицу. Снова июнь. Снова солнце.

«Эх ты, – говорили глаза Шторма, – струсил! Счастье твое, что ты мой Хозяин. Я тебе даже это прощу».

Обратно шли по зеленому лесу. Ворон сменили неведомые Хозяину сладкоголосые птицы.

«Отсрочка, – думал Хозяин. – Хорошо это или плохо? Конечно, я обманул сам себя. Отложил неприятное дело, только и всего. Но, с другой стороны, тот, кто не умер при рождении, тоже лишь получает отсрочку. Что такое сотня лет в масштабах Вселенной?»

А Шторм, уже вновь уставший, шел рядом, по-стариковски переваливаясь и любовно заглядывая в глаза своему кумиру…

К няне

Мальчик был в том непонятном возрасте, когда удивительно быстро и в то же время незаметно – даже для любящего родительского глаза – мальчики неожиданно становятся подростками. Вчера – ребенок; завтра вдруг – человек пресловутого сложного возраста.

В доме с утра шумно. Родители собирались в дальнюю дорогу.

Нет ничего лучше сборов в дальнюю дорогу. Мальчик до последней минуты старался не верить в то, что путешествие состоится. Так легче переносить обломы. Но теперь-то можно радоваться совершенно безмятежно. «Попугай» с утра стоит под окном, сверкая на солнце скудной никелировкой.

«Попугай» – это имя видавшего виды жукообразного «Москвича». Его он получил отчасти из-за оригинальной (проще говоря – плохой) покраски, а может быть, из-за уродливого, явно «с чужого плеча», багажника, приваренного сзади. Багажник и вправду когда-то был частью другого автомобиля.

Попугай стар и немощен. Такому дряхлому автомобилю нужны золотые руки. Так говорит мама. Но руки мальчика слабые и неумелые, а сильные папины вместе с его головой постоянно заняты на работе, «в цеху». Последний техосмотр «Попугай» прошел со скрипом. Молодцеватый лейтенант-гаишник посоветовал побыстрее продать «этот хлам», если, конечно, найдется покупатель. Мальчик сидел в салоне и, услышав слова лейтенанта, заплакал. Вообще он очень легко плакал. Больше от обид, нежели от боли. Вероятно, это был след множества болезней, которые все детство преследовали его.

Он сдерживался изо всех сил, но ничего не смог с собой поделать: слезы сами закипели в его глазах и быстрыми каплями потекли по лицу. В салон влез папа, сердитый и озабоченный. Увидев плачущего сына, быстро отвернулся. Утешать мальчика только хуже, он успокаивался сам.

Вчера перед сном папа сказал маме, что надо менять машину. Мама спросила, на какие деньги. Несмотря на то что разговор начался почти спокойно, мальчик знал, что последует дальше, и с головой зарылся в подушку. Однако это не помогло, и он услышал все, что слышал уже неоднократно. Каждое грубое слово родительской перебранки отдавалось в голове мальчика сухим резким ударом. Так было, когда второгодник Моков за школой отбивал ему щелбаны, нечестно используя костяшки пальцев. Но шишки от щелбанов болели недолго и к тому же свидетельствовали о смелости мальчика, не побоявшегося самого Мокова. От этих же ударов оставалась только боль и горечь.

Наконец кто-то из родителей вспомнил о сыне. Ссора перешла на шепот. Теперь из родительской комнаты доносилось только злое шипение. Мальчик вспомнил змей в зоопарке, куда его часто водил папа. Ему стало стыдно. Он очень любил родителей, и сравнение их со змеями делало его в собственных глазах преступником. Он попытался думать о чем-нибудь другом, но в голову так и лезли лоснящиеся змеиные тела, точеные аккуратные головки, выскакивающие с методичностью механизма маленькие раздвоенные язычки. Подушка быстро стала мокрой.

Мальчик дернул головой. Зачем думать о плохом, когда впереди столько хорошего? На улице – благодать: солнце, белые облачка, синее небо. А еще впереди дорога, где так чудесно мечтается, а еще песни в машине и городок, в котором мальчика ждали.

Он посмотрел на оживленные лица родителей, обсуждающих, взять или оставить очередную вещь, и почувствовал редкий прилив радости. Мальчику захотелось подпрыгнуть, запеть или сказать родителям что-то очень приятное.

– Я вас люблю, – сиплым голосом сказал он.

Родители удивленно уставились на него. Мама озабоченно-подозрительно оглядела мальчика. Он выскочил из комнаты.

Там установилась тишина. Минутку посовещавшись и решив, что ничего страшного не произошло, родители продолжили сборы.

– Выезд ровно в десять! – объявил папа.

Мальчик, сам смущенный своей выходкой, собирал в другой комнате сумку. Он еще раз просмотрел список. Против каждого предмета аккуратно чернела галочка.

Сумка получилась довольно увесистой. Еще бы! В ней были фонарик, нож для грибов, шахматы, толстая книга, множество других нужных вещей. Не был забыт и большой букварь, взятый напрокат у соседского пацана: мальчик собирался искоренить вопиющую несправедливость и обучить няню грамоте.

– Сынок! – позвал папа.

– Я тут! – подскочил мальчик.

– Вот тебе ключи, отнеси свою сумку и погрей «Попугая». – В руку мальчику легли два маленьких серебристых ключа: один от дверцы, другой от зажигания.

Мальчик был счастлив. Не спеша он спустился к «Попугаю», открыл дверцу, уютно устроился на водительском сиденье.

– Первым делом проверим передачу, – вслух подумал он. – Нейтраль, очень хорошо.

Так, с комментариями, мальчик завел двигатель. Потом неторопливо обошел машину, постучал ногой по скатам.

Он не понимал, как по стуку определять давление. Кроме того, папа проверил колеса еще в гараже, манометром. Но стучание по скатам доставляло ему удовольствие. Сразу видно, человек при деле. Не исключено, что в этот момент на него из окна соседней девятиэтажки смотрит еще один человек, точнее – девчонка, недавно пришедшая в их класс. Правда, мальчик еще не разобрался в своем отношении к ней, но новенькие всегда вызывают повышенный интерес.

Он снова уселся на сиденье. Покрутил руль. На стоянке тот вращался трудно, не то что при движении. Мальчику приходилось крутить баранку и на ходу. Раньше, когда папа бывал в хорошем настроении, он сажал сына к себе на колени и на пустой дороге давал повертеть руль. Теперь мальчик сам достает до педалей, но подходящее настроение у папы случается все реже.

Мальчик представил, что ведет машину по просторному шоссе. Для этого он сильно сощурился, отчего перед глазами все расплылось и потеряло форму. Вместе с гудением двигателя это создавало ощущение стремительной езды. Вот впереди показались машины с бандитами.

– Стой, не уйдешь! – процедил мальчик сквозь зубы. – От меня еще никто не уходил, – вспомнил он героя недавнего детектива. Мальчик проверил автомат и прицелился в преступников. Очередь? Нет, рано. Надо сначала дать сигнал. Мальчик жмет на гудок.

Рев мигом выводит мальчика из игры. Теперь от папы достанется! Он терпеть не мог гудков во дворе.

Время шло, а родители не спускались. Мальчик посмотрел на часы, которые папа приделал в салоне. Необычные часы. Папа говорил, что они танковые. В темноте часы светились, а заводились вращением ободка на циферблате. Танковые часы показывали четверть одиннадцатого. «А говорил, ровно в десять», – с обидой подумал мальчик. Он еще не отвык разочаровываться, когда взрослые не выполняли своих обещаний.

Медленно потекли минуты. В пол-одиннадцатого мальчик отправился домой, поторопить.

Еще в коридоре он услышал мучительно-знакомые звуки разгоравшейся ссоры. У мальчика задергались губы. Он сильно сдавил лицо руками, нажал пальцами на глаза и не пустил слезы наружу.

– Ты никогда не думаешь о семье! – кричала в комнате мама. – Для всех хороший, только не для нас! Любимец публики!

– Не хами! – отвечал папа злым голосом. – Если бы я не думал о вас, я был бы уже главным инженером!

– И жил бы в этой дыре! – кричала мама. – А я бы на горбу таскала продукты. И в театр ездили бы на поезде!

– Можно подумать, ты здесь не вылезаешь из театров.

– Но ведь… – задохнулась от гнева мама, – но ведь… С кем идти-то прикажешь? Если я даже гвозди в стену сама забиваю!

Мальчик распахнул дверь в комнату. Крики стихли, только по инерции еще раздавалось шипение, в котором различались отдельные слова. Так шипит догорающий костер, на который выплеснули из котелка остатки чая.

– Ну что, поехали? – спросил мальчик, старательно делая вид, что ничего не произошло.

– Видишь ли… – замялся папа, отводя глаза, – планы несколько изменились.

– А как же няня? – спросил мальчик. – Ты обещал отвезти меня к няне!

– Как-нибудь в другой раз, – уже раздраженно ответил папа. – Пойди выключи двигатель.

Мама молчала, отвернувшись к окну.

Плотина, старательно сооруженная мальчиком, прорвалась.

– Сам выключи! – выкрикнул он, глотая слезы. – Вруны вы все, вруны! – Он выбежал в другую комнату, бросился на диван.

Подошла Джулька, добрейшее существо рыжей масти, до этого чутко дремавшая на ковре. Облизала мокрое лицо мальчика. Пощекотала усами щеку. Карие Джулькины глаза смотрели понимающе и сочувственно. Джуля, как и все собаки, терпеть не могла ссор. Даже среди сородичей-колли она выделялась спокойствием и дружелюбием.

– Джулька, Джулька… – пожаловался мальчик, обняв руками теплую собачью голову. – Видишь, приехали.

Джуля еще раз лизнула его. Язык был горячий и гладкий.

…Через полчаса они мчались по шоссе на север. «Попугай» ровно гудел, неторопливо поедая километры. Как всегда после срочного перемирия, папа был неестественно весел, а мама – мрачно-молчалива.

Мальчик сидел впереди, смотрел в окно и думал о няне. Звали ее няня Валя, и, честно говоря, за семь лет мальчик основательно подзабыл, как она выглядит. В основном он представлял ее по рассказам родителей, и из этих историй няня Валя представала личностью полулегендарной.

Мальчик чутьем понимал, что не всему здесь можно верить. Родители любили вспоминать о первых годах супружества, о жизни в маленьком провинциальном городке, где была их первая работа, первые собственные, «взрослые» друзья. Мальчик эти годы помнил отдельными картинками, но на почве родительских рассказов они представлялись ему веселыми, беспокойными и необыкновенно дружными. Мама и папа пели песни, ходили в походы, не боялись хулиганов, лихо и не без последствий водили молодого тогда «Попугая».

Поначалу из всей компании только у них была отдельная квартира с удобствами, и по субботам «банный день», устраиваемый в их отдельной ванной, обычно заканчивался веселыми посиделками.

Когда папа, не добыв на охоте уток, принес домой настрелянных ворон, мама не ругалась, а приготовила «дичь», и вся веселая компания за милую душу отведала воронятины. А когда мама потеряла свою зарплату за целый месяц, папа не сердился и на свою зарплату – не сегодняшнюю, а тогдашнюю, в разы меньше, – отвел маму в ресторан. Чтоб не грустила. Вот как жили его мама с папой!

Няня Валя органично вошла в ту чудесную жизнь. Она тоже никогда не унывала, никого не боялась, а под горячую руку могла даже папу шугануть. Папа вспоминал со смехом, как няня Валя буквально веником выгнала его из дому за громкий разговор рядом со спящим мальчиком.

Мальчика няня Валя любила неистово. У нее самой когда-то был такой же мальчик. Семи лет он во время стирки опрокинул на себя бак с кипятком. Больше детей не было, и мужа тоже. «Не дай нам Бог!» – тревожно заключала мама, рассказывая эту историю, и на всякий случай гладила мальчика по плечу, убеждаясь, что вот он, тут, и его в любой момент можно потрогать.

Няня Валя с рождения мальчика жила у них в семье и была полноправным ее членом. Несмотря на то что мальчик даже лицо няни-Валино плохо помнил, кое-какие яркие детские воспоминания все же отложились. Прежде всего он помнил сам ее образ: толстая, хлопотливая, неугомонная. Ее большое тело всегда стремительно передвигалось по комнатам, каким-то невообразимым чудом не сшибая предметов.

Почему-то запомнилось платье в горошек. Конечно, не само платье, а крупный белый горох на синем фоне. При всех неприятностях няня Валя нежно прижимала мальчика к своей огромной груди, и перед его глазами, в такт няниному дыханию, медленно качались большие белые горошины. От няни Вали уютно пахло черным хлебом и пирогами. Сразу становилось легче.

По ночам мальчика мучили кошмары. За ним гнались собаки с рыбьими головами, нападали красномордые бандиты и прочая подобная нечисть. Но в самый страшный момент пухлая няни-Валина рука ложилась на его холодный мокрый лоб, освобождая от пут дурного сна.

Няню Валю в городке знали почти все, от заводских инженеров до уличных пьяниц, околачивающихся по утрам у магазинчика с простым и емким названием «Водка».

Под этой покосившейся вывеской они и собирались. С утра их бледные лица были хмурыми, потом они розовели и веселели.

Мальчика очень интересовал один пожилой опойка (так в городке звали пьяниц). Когда он говорил, в его горле что-то свистело и клокотало. Опойка был вечно небрит, маленькие красные глазки стыдливо прятались под кустистыми бровями. Няня Валя говорила, что у этого опойки грудная жаба.

Улучив момент, мальчик подбежал к интересному человеку.

– Дядя, – вежливо обратился он, – можно у вас спросить?

– Валяй, – ответил тот, неохотно отрываясь от четвертушки, называемой в народе «соской». Даже когда дядя молчал, свист в его горле не прекращался.

– А правда, что у вас в груди жаба?

– Да, – подумав, ответил дядя.

– Вы для нее водку пьете, да?

Другие опойки дружно рассмеялись. Дядя не смутился:

– Для нее.

Мальчик набрался храбрости и попросил:

– А не могли бы вы ее… немножко показать?

– Кого? – опешил дядя.

– Жабу!

– Не могу, – серьезно сказал он, снова засвистав и захрипев. – Слышишь – не хочет.

И допил содержимое «соски».

– Няня Валя, – удовлетворенно сообщил мальчик подоспевшей няне, – он пьет, потому что у него жаба!

– Наоборот, – хмуро сказала няня. – У него жаба, потому что он пьет.

Это была первая антиалкогольная сентенция, адресуемая непосредственно мальчику. Однако в то время он был совсем не прочь завести у себя такую же веселую, свистящую и клокочущую жабу.

А однажды няня спасла ему если не жизнь, то кости. Мальчик играл возле дома, когда все вдруг стремительно побежали в соседний двор. Впереди несся папа. Его лицо было злым и незнакомым. Мальчик, конечно, рванул следом. Толпа, втянувшаяся в узкое место между кирпичной стеной и забором палисада, внезапно встала и подалась назад.

Мальчика с силой прижало к забору. Серые, плохо обструганные штакетины больно впились в тело, оцарапали щеку. Мальчика то прижимало сильнее, то отпускало, давая мгновение передышки. В первый раз окружающие его взрослые люди не улыбались ему, а представляли угрозу, которую он ощущал всем своим телом.

Мальчик закричал. Толпа немного отступила, но неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы вездесущая няня Валя, расшвыривая кулаками и матом растерявшихся мужиков, не прорвалась к нему и не выхватила его из опасного места.

Позже мальчик узнал, что в соседнем дворе убили его взрослого друга Алешу, рабочего папиного цеха. Убили за доминошным столом, ударив сзади заточкой. Алеша, как и многие в городке, ранее был судим, и с ним свели счеты старые друзья. Толпа же встала потому, что навстречу выбежал убийца, и с ним в тесном проходе схватился папа мальчика. После папа на «Попугае» отвез Алешу в больницу. Это было уже бесполезно. «Только две кровинки и вытекло», – рассказывала няня Валя товаркам во дворе. Мальчик потом тщательно искал на сиденье «Попугая» две кровинки, но не нашел…

Когда мальчик подошел к школьному возрасту, мама с папой решили переехать поближе к большому городу. Няне Вале предложили ехать с ними. Няня поблагодарила, поплакала и отказалась. Здесь прошла ее жизнь, здесь была могила ее сына, а рвать корни, когда тебе под семьдесят, ох как тяжело!

Папа тоже не хотел уезжать. Он был уроженец этих лесных мест, его родная деревня была неподалеку. Однако мама, горожанка до мозга костей, убедила.

Няня Валя очень переживала отъезд мальчика, писала письма. Сначала часто, раз в неделю. Потом раз в месяц, а теперь от праздника к празднику.

Родители иногда наезжали с мальчиком в городок. Оказалось, что «дыра», в которую заткнули выпускницу престижного вуза, заняла не последнее место в ее сердце. Но поняла это мама только после отъезда. Няню не навестили ни разу. Потом сокрушались, стыдились, просили знакомых не говорить няне Вале, что были здесь. Искали оправдание: друзья, застолья, лесные вылазки не оставляли ни минуты свободной.

А няня все поздравляла с праздниками, желала здоровья и просила поцеловать за нее малыша. Родители отвечали, правда, уже не так регулярно. Приглашали в гости. Няня благодарила за приглашение, но не ехала.

Мальчик часто перебирал няни-Валины открытки. Все они были написаны разным почерком: неграмотная няня только диктовала. И от всех от них шло тепло. Открытки грели.

Мальчик уже понимал, что такое бескорыстная любовь. И искренне хотел, чтобы няня знала, как он ее любит. Но когда он брался за письмо, слова выходили какие-то пустые, ненаполненные, и любовь, записанная словами, была ненастоящей. «Приеду – сама все поймет», – решал мальчик и рвал обманщицу-бумагу.

«Попугай», переваливаясь, бежал по шоссе.

– Ох и обрадуется няня! – прервал тишину мальчик.

– Да уж! – оживился папа, довольный, что контакт налаживается. – Она тебя не узнает. Уехал щенок, а приехал – мужчина!

Мальчик довольно зарделся.

– Если бы этот мужчина еще посуду за собой мыл! – строго сказала мама. Но это были отголоски уже прошедшей грозы.

Джулька на заднем сиденье извернулась и лизнула папу в ухо.

– Джуля, – серьезно сказал папа, сам весьма довольный собачьей лаской, – не мешай мне вести автомобиль!

Чувствовалось, как электричество, заполнявшее атмосферу, медленно стекало в землю. Даже дышалось легче, действительно как после грозы.

– Осталось ровно сто километров! – провозгласил папа. – А хорошо, что мы без предупреждения! Свалимся как снег на голову. Куда сначала поедем: к ребятам или к няне?

– К няне, конечно! – воскликнул мальчик.

– После «ребят» папу только в багажнике везти, – заметила мама. Мальчик съежился. Папа неожиданно рассмеялся:

– Это точно! Очень гостеприимные люди!

Теперь смеялись все трое. Стало по-настоящему легко. Ехать было еще часа два.

Мальчик устроился поудобнее.

Няня наверняка ему обрадуется! Он уговорит ее переехать к ним, научит ее читать, а она, ожидая его из школы, с гордостью станет хвастать его пятерками перед соседскими бабулями. И еще одно, может быть, самое главное: совершенно невозможно, чтобы в присутствии справедливой, но безудержной в гневе няни родители зло ссорились по пустякам. Она им покажет! Мальчик с удовольствием разорит свою копилку и купит ей новый тяжелый веник.

…Папа в последний раз остановил «Попугая». Все вышли на обочину размяться. Папа молодецки развел руки, несколько раз присел. Поднимался он тяжеловато.

– Укатали сивку крутые горки, – сказал папа.

– Спортом заниматься надо, – сказала мама.

Несмотря на жару, она была в темных чулках. Всю весну мальчик провел в больнице. Палата была на первом этаже. Окнами на юг. Мальчик лежал в ней один, к нему не пускали, но мама становилась на приступочку снаружи и могла разговаривать с мальчиком через окно. Так она провела много времени, и тыльная часть ног, сильно загорев, резко отличалась по цвету.

Мальчик вспомнил, как в первый день в палату проник папа. Он долго и безуспешно пытался закурить сигарету, поджигая фильтр. Когда его выгоняла сестра, он успел крикнуть, что к выписке купит мальчику велосипед.

Позже, в конце весны, загорелись торфяные болота. Дым неисчезающим сухим туманом повис над землей. В больнице, стоявшей почти в лесу, пахло гарью. Той ночью мальчику не спалось. Ничего уже не болело, просто не хотелось спать. Вдруг он услышал звук мотора «Попугая». Он отличил бы его из тысячи. Потом – тихое царапанье в окно и голос мамы:

– Сынок, не пугайся, это мы!

Мальчик открыл окно. Они стояли рядом, бледные и испуганные. На маминых плечах – папин пиджак. Оказывается, маме приснилось, что мальчик задыхается в дыму.

Они стояли жалкие, придавленные не прошедшим до конца испугом. Мальчик с удивлением заметил морщинки на мамином лице. Потом, уже целенаправленно, посмотрел на папу. И обнаружил седые виски и тени под глазами. Папа успокаивающе обнял маму за плечи. «Они вспоминают, что любят друг друга, только когда кому-то из нас плохо», – вдруг ясно понял мальчик.

Все снова уселись в машину. Затарахтел отдышавшийся мотор, замелькали столбы. «Попугай» приближался к городку.

Только теперь мальчик почувствовал страх. Выйдет чужая бабуся, а он ей – на шею. А она его даже не помнит. Мальчик от неловкости поморщился. Потом вынул открытки. Они лежали у него в кармане. Стало спокойнее.

– Тебе глаза не жалко? – сердито спросила мама. Мальчик спрятал открытки.

– Смотри, какие дороги стали! – восторгался папа. – Сплошной асфальт!

– Жизнь идет, – не очень весело отозвалась мама.

Въехали в город. «Попугай», покрутившись по улицам, остановился у серого двухэтажного дома.

– Вот и приехали, – весело сказал папа. – Второй подъезд, второй этаж, два окна справа… – Он осекся.

Два правых окна, без занавесок, некрашеные, среди нарядных соседних окон…

– Она умерла, – сказал мальчик.

– Что ты, что ты, – засуетился папа. – Может, ремонт, может, еще что-нибудь… – Он выскочил из машины и скрылся в подъезде.

Вернулся он очень быстро.

– Все в порядке, – сказал он. – Няня Валя уехала в Саратов, к сестре. Ты же знаешь, у нее сестра в Саратове. – Глаза у папы бегали.

Мальчик прижал ладони к лицу. Опустил руки, плакать не хотелось.

– Мы тоже уедем, – сказал он.

– Куда? – вздрогнул папа.

– Домой.

– А как же лес, грибы?

Мальчик молчал.

Папа настороженно взглянул на маму. Мама, тоже молча, кивнула.

– Ну, домой так домой, – бодро сказал папа. – Все равно с грибами ничего не выйдет. Глядите, какие хмари наступают!

На город наваливалась огромная черная туча, подмявшая под себя весь горизонт. Вскоре по крыше «Попугая» забарабанили первые крупные капли.

Посвежевший, отмытый автомобиль, прокручивая под себя черную лакированную ленту бетонки, ходко шел на юг.

Примечания

1

Уже после написания повести выяснилось, что эпизод, взятый из реального ТВ-сюжета, был инсценирован тележурналистом и мальчик не пострадал. Однако эта история послужила основанием для начала интифады – нового витка насилия между израильтянами и палестинскими арабами.

Content

Иосиф Гольман
Любовь заказывали?

Повести

Пассажир сошел

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Любовь заказывали? (Муви-стори про любовь)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Мертвое море

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Рассказы

Отсрочка

К няне

Примечания