Андрей Троицкий

Любовь, похожая на смерть

Глава 1

Электричка распахнула двери. Молодая женщина, замешкавшись в тамбуре, опустила в сумочку книгу в мягкой обложке и вышла на перрон. С темного неба сеялся мелкий дождь, в просветах между тучами появлялся и пропадал молодой месяц. Женщина туже затянула поясок плаща, вытащив складной зонт, раскрыла над головой его красный купол.

Она оглянулась и увидела длинную человеческую тень, метнувшуюся от вагона в темноту кустов, разросшихся за оградой платформы. На мгновение страх, что она уже испытала этой ночью в пустом вагоне электрички, снова шевельнулся в душе. Вот что-то зашипело – это захлопнулись двери. Дернулись вагоны, поезд тронулся с места. Сигнальные огни пропали за пеленой дождя.

Женщина спустилась с платформы, по узкой асфальтовой тропинке дошагала до железнодорожных путей и посмотрела, нет ли поезда. Где-то далеко за поворотом загудел товарняк, задрожали рельсы. Опять показалось, будто за спиной появилась и пропала в кустах черемухи бесплотная тень. Перебежав на другую сторону железной дороги, женщина поднялась вверх по ступеням лестницы и зашагала по тропинке в сторону домов, скрытых за мокрыми тополями.

Здесь, в тени деревьев, где не было даже редких фонарей, темнота обступала одинокого прохожего со всех сторон. Треск ветки, сломанной порывом ветра, шорох прошлогодней листвы… Обычные звуки дождливая ночь наполняла новым зловещим смыслом. Кажется, что кто-то крадется где-то рядом, готовый выскочить из темноты и нанести смертельный удар, который оборвет человеческую жизнь. И она, истекая кровью, будет долго ползти к домам, к людям, на свет окон…

Женщина увидела два темных силуэта впереди, приближавшихся с пугающей быстротой. Замедлив шаг, она инстинктивно набрала в легкие воздуха, словно готовилась закричать. Уже хотела остановиться, когда донесся мужской голос.

– Отстань, я в порядке, – сказал человек, идущий навстречу. – Ты сама, того… Не упади. А то я тебя не найду… Дай поддержу.

– Ой, убери руки! Нашел место. Господи, хватит! Люди смотрят…

– Какие люди?

Послышался смех. Женщина отступила в сторону, пропуская, видимо, не совсем трезвую парочку, спешащую на последнюю электричку к Москве. На душе сразу стало легче и спокойнее. Пришла мысль, что надо бросить привычку читать в поздних электричках детективы.

Площадь, откуда по поселку разъезжались рейсовые автобусы, была пуста. Ни машин, ни пешеходов. В ближнем пятиэтажном доме светилось только одно окно. Женщина остановилась на кромке тротуара. Видимо, последний автобус уже ушел, ждать больше нечего, а такси тут и днем не бывает. Не беда. Нужно пройти по улице пять минут, потом свернуть во дворы и дальше напрямик – так она срежет большой отрезок пути. Еще раз оглянувшись, женщина зашагала по дороге мимо сквера.

* * *

Милиционер-водитель сержант Вадим Лошак, сидевший за рулем патрульной машины, опустил стекло и, пуская табачный дым, зевнул. Время шло медленно, накрапывал дождь, навевая смертную скуку, а взгляду на темной улице не за что было зацепиться.

Час назад патрульная машина съехала с Киевского шоссе, где несла ночное дежурство, и промчалась по улицам поселка. Остановилась под старыми липами в сквере возле станции. Сержант заглушил двигатель и выключил габаритные огни. Командир экипажа лейтенант Анатолий Савин разложил переднее сиденье, растянулся на нем и, подложив руку под голову, мгновенно заснул. Конечно, спать во время дежурства не полагается. Но у лейтенанта болеет годовалый ребенок: мальчик плачет ночами, Савин не спит вместе с женой и ребенком. За последние дни лейтенант совсем вымотался, и этот час отдыха нужен ему как воздух.

Лошак выбросил окурок, глянул на часы. Пора будить начальство. В это время он увидел длинноногую барышню в коротком плаще, под зонтиком шагавшую по дороге. Острым глазом он подметил, что девица хоть куда, – даже в этом плаще она выглядит как манекенщица на подиуме. Светлые волосы до плеч, а ходит профессиональной походкой модели, гуляя бедрами. Наверняка девица опоздала на последний автобус, можно подвезти ее до дома.

Он потеребил за плечо командира экипажа:

– Время, товарищ лейтенант, просыпайтесь…

Промежуток от сна до бодрствования занял секунду. Лейтенант принял вертикальное положение, поднял спинку сиденья.

– Чего тут?

– Девка пошла симпатичная, – вздохнул сержант. – Думал, может, подбросим. Вдруг вижу: за ней уже какой-то мужик увязался. Здоровый такой. Идет в тени деревьев. Надо бы документы проверить, а?

– А девица где? – зевнул лейтенант.

– Уже пропала куда-то. Видно, за угол дома свернула.

– Езжай по улице, – приказал лейтенант. – Габариты не зажигай, рацию выключи.

Машина медленно выкатилась из сквера, свернула на дорогу, проехала метров пятьсот и снова встала. Сержант всматривался в ночь, но на дороге не увидел ни девушки, ни ее преследователя. Видимость плохая, дождь заливал лобовое стекло, а ближайший фонарь где-то далеко, у поворота.

– Ну, и где твоя краля? Пока я спал, и ты, наверное, того… Тоже сон увидел. С элементами эротики.

– Я клянусь, – прошептал уязвленный Лошак. – Девушка – высший пилотаж.

– Тогда давай вперед, медленно.

Лицо лейтенанта сделалось напряженным, и голос как-то изменился. Он достал с заднего сиденья фуражку и натянул ее на голову. Затем расстегнул тугую застежку кобуры и, вытащив пистолет, передернул затвор и поставил курок в положение боевого взвода. Машина доехала до конца улицы и остановилась на повороте. На другой стороне горел фонарь, вырывавший из темноты чахлые тополя и пустой тротуар. Несколько секунд лейтенант раздумывал, в какую сторону поворачивать. Молча махнул рукой – мол, давай направо.

Через пару минут доехали до бетонной плиты, лежащей поперек проезжей части и загораживающей проезд. Впереди траншея, пересекавшая улицу наискосок, под острым углом. И предупреждающий знак: «Осторожно. Дорожные работы». Даже если бы та девушка вдруг побежала со всех ног, сюда от станции ей так быстро не добраться.

– Значит, она свернула налево, – сказал Савин. – Включай фары. Разворачивайся. Живо.

Сержант вывернул руль и нажал на газ.

* * *

Дима Радченко пришел в известный нью-йоркский ресторан – тот самый, что смотрит витринами на каток с искусственным льдом, – раньше условленного времени. После тридцатипятиградусной жары тут можно перевести дух. Кожей чувствуешь дыхание весны, только что ландыши не распускаются. Седовласый метрдотель в синем двубортном костюме с золотыми пуговицами улыбнулся так, что стало понятно: он ждет именно Диму.

– Мистер Радченко, прошу за мной, – сказал он и с достоинством проследовал через пустой зал к столику у витрины. Навстречу поднялся мужчина лет шестидесяти пяти с крупными чертами лица – Носков. Он был одет в темно-серый костюм, несколько консервативный, зато отлично скрывавший недостатки фигуры. Радченко подумал, что такой костюмчик не купишь даже в мужском бутике на Пятой авеню. Его можно сшить у всемирно известного портного, фотографии которого печатают европейские журналы мод. Правда, есть пара неудобств: костюм стоит бешеных денег, а на примерки придется летать в Лондон. Гардероб мужчины дополняли часы из белого золота и яркий галстук с заколкой, в которой красовался крупный алмаз.

– Чертовски рад познакомиться, – улыбнулся Носков. – Ну, я тебя таким и представлял. Присаживайся, сынок.

Радченко тряхнул протянутую руку. И подумал, что стельки ботинок Носкова стоят дороже, чем его костюм, галстук и портфель с бумагами.

– Как перелет, тяжело?

– Все в порядке. Просто сразу трудно привыкнуть к большой разнице во времени. Здесь всего пять часов, а в Москве уже за полночь.

– Уже завтра освоишься, – сказал Носков. – Как тебе Нью-Йорк?

– Ну, я тут четвертый раз, – сказал Радченко. – И всегда много работы. За три прошлых приезда нигде не был. И ничего не видел, кроме деловых бумаг.

Откуда-то доносилась тихая музыка, вариации на тему мюзикла «Мамма миа». За витриной, на катке из искусственного льда, отделенном от ресторана только невысоким бортиком из прозрачного плексигласа, кружили парочки. Казалось, кто-нибудь вот-вот поскользнется, упадет и въедет прямо в витрину, размолотив коньками зеркальное стекло.

На лед выкатилась темнокожая красотка в белом трико и короткой прозрачной юбочке. Она встала возле бортика катка, как раз напротив столика, словно именно в этом месте собралась размяться. Но вместо разминки закружилась на месте, подняв кверху руки. Остановившись, вгляделась в стекло витрины и послала воздушный поцелуй сначала Носкову, затем Радченко. Сделала пару смешных неуклюжих движений, словно подражала начинающим фигуристам, и, расставив ноги, растянулась на льду. Медленно поднялась, показывая, что упала она неудачно. Но тут же засмеялась, снова послала мужчинам воздушный поцелуй. И начала танцевать в такт музыке, игравшей в зале.

Носков сделал знак невидимому официанту.

– Посмотри пока меню, – сказал он. – Тут хорошая французская кухня. На горячую закуску я заказал тебе трюфели и жаркое из птицы. Лично я предпочитаю простую еду, ту, что едят американцы. Хорошо прожаренный стейк, бобы в сладком соусе с луком, на десерт сырный пудинг. О чем-то хочешь спросить?

– Почему во всем ресторане только вы и я?

– Я арендовал зал. Не люблю, когда вокруг крутится народ и мешает вести разговор.

Дима хотел сказать, что для разговора не понадобится много времени, но промолчал. Он долго листал меню, наконец выбрал горячее блюдо и свое любимое вино. Появилась девушка, похожая на стюардессу, выигравшую конкурс красоты. Выслушала заказ, но ничего не записала в блокноте. Только улыбнулась и ушла.

– В твоем распоряжении мой лимузин, – продолжил Носков. – У меня есть вертолет, яхта. Довольно приличная. В аэропорту Джерси – прогулочный самолет. Через два-три часа ты можешь, если захочешь, оказаться в Канаде. Или на юге Америки. А вертолет – на тот случай, если появится желание увидеть Нью-Йорк сверху. Вид на Манхэттен – лучшая урбанистическая картина в мире.

– Спасибо. Буду иметь в виду.

– Когда отправишься по магазинам, возьми с собой мои визитные карточки. Они на письменном столе в гостиничном номере. Просто оставь управляющему вместо денег мою визитку. Чтобы он знал, куда прислать счет. Не стесняйся в расходах.

– А если…

– Если возникнут особые пожелания? Тогда звони в любое время суток моему секретарю Стасу Гуляеву. Ну, который вчера встречал тебя в аэропорту. Он все устроит. Очень толковый малый.

Носков повернул голову, из-за дальнего столика поднялся статный мужчина в темном костюме и белой сорочке. Он помахал рукой Радченко. Потом сел на место, развернул газету и поднес к губам кружку с пивом.

– Нет. Если в нашей конторе узнают о том, что я воспользовался каким-то из ваших предложений, то я потеряю работу, – ответил Радченко. – У нас запрещено злоупотреблять гостеприимством клиентов. То, что я живу в номере за две тысячи баксов в сутки, который снят на ваши деньги, – это не против правил. Но шопинг за счет клиента – это уж слишком.

– Но ты ведь не государственный чиновник, а я не взятку сую, – усмехнулся Носков. – И еще: ты не просто сотрудник адвокатской фирмы, которая ведет мои дела в России. Не просто юрист. Простому юристу со мной трудно встретиться. Ты старый друг моей любимой дочери.

Радченко подумал, что с дочерью Носкова Аллой они никогда не были близкими друзьями. Просто приятели. Когда-то вместе проводили время в байкерском клубе «Триумф», гоняли на мотоциклах и наслаждались жизнью. А потом Алла вышла замуж и стала появляться в клубе все реже и реже. А потом совсем пропала.

Носков быстро съел порцию салата и, отщипнув кусок картофельного хлеба, вытер им тарелку. Заметив любопытный взгляд гостя, сказал:

– Надо мной смеются, что я, не самый бедный человек в этом городе, тарелки хлебом вытираю. Но пусть с мое поживут. Долгие годы я работал на Крайнем Севере, на Колыме. Руководил самой большой по тем временам артелью. Мыли много золота, а с питанием случались перебои. Бывало, голодали. А рабочие на приисках – ребята крутые. Как на подбор бывшие заключенные – грабители, убийцы… Им человека пришить – что высморкаться. Иногда случалось, что корка хлеба весила больше человеческой жизни. Так-то… Давно я уехал с Севера. А та привычка на всю жизнь сохранилась. Не могу оставить на тарелке ни крошки.

* * *

Темной дождливой ночью строитель Ахмед Абаев возвращался с работы в крошечную комнату, которую он снимал у знакомой старухи. Он шагал по улице в сторону железнодорожной станции и думал о несчастливой судьбе рабочего человека, простого каменщика, у которого на свете нет ничего, кроме двух рук и трудовых мозолей. Если, конечно, не считать отложенные на старость деньги и многочисленную родню.

Так получалось, что девять лет кряду Ахмед вместе с бригадой рабочих каждую весну приезжал из солнечного Азербайджана в Москву. И без труда находил работу по строительной части. Осенью он надевал пиджак, карманы которого были набиты деньгами, и садился в поезд. По возвращении месяц пьянствовал в новом доме у молодой жены, совсем юной девушки, за которую он отвалил добрый калым: трех верблюдов, десяток овец и еще триста долларов деньгами. Немного отдохнув, отправлялся в столичный город Баку, где под одной крышей семейного дома жили средняя и старшая жены и его дети. А в отдельном сарайчике без удобств – старики-родители.

Но два последних года с работой стало туго. Расценки упали, дружная когда-то бригада строителей развалилась. Жены начали ворчать, а дети перестали слушаться. И то хорошо, что в этом году удалось подрядиться простым каменщиком на строительство загородного дома. Правда, заработки невелики, пахать заставляют от зари до зари, без выходных и перекуров. Вот и сегодня после смены пришла машина с грузом, и хозяин не разрешил строителям разойтись, пока не перетаскали все доски под крышу.

Ахмед не замечал дождевых капель, стекавших за воротник рабочей куртки. Он шагал по узкой улице вдоль домов с темными окнами и мечтал об одном: упасть на железную кровать и проспать шесть часов. Завернул за угол дома – и вдруг остановился, едва не споткнувшись о красный зонт, плавающий в луже. Раскрыл рот от изумления. Не веря своим глазам, нагнулся – и разглядел на мокром асфальте молодую женщину, лежавшую на боку. Светлые волосы слиплись в мокрые сосульки, синий короткий плащ распахнут. Платье разошлось на груди, юбка задрана так высоко, что видны загорелые бедра и белая полоска трусиков.

Ахмед, знавший толк в баранах, верблюдах и женщинах, механически отметил, что девица, кажется, натуральная блондинка. Она не красит волосы, как его младшая жена. В Баку блондинку не найдешь днем с огнем. Губы Ахмеда сделались сухими, а сердце забилось часто. Что тут могло произойти? Одно из двух: или женщину сбила машина, выскочившая из подворотни, или она неловко упала, подвернув ногу и сломав высокий каблук. А потом ударилась головой об асфальт. Или пьяная? Он похлопал женщину ладонью по щеке. Та открыла глаза и тихо застонала. Из носа выкатилась и размазалась по щеке капелька крови.

– Такая красивая девушка, – Ахмед огляделся по сторонам, но не увидел ничего, кроме густой пелены дождя. – И вдруг в грязи валяешься. И голая почти. Стыдно так лежать, да… Нехорошо это. Совсем нехорошо. Как свинья, честное слово. Ничего, я помогу… Хорошо, никто не видел. Ничего… Я помогу…

Ахмед подобрал сумочку на длинном ремешке и сунул ее под куртку, успев подумать, что документы, если они там, уже наверняка промокли. Низко наклонившись, подхватил девушку крепкими рабочими руками, оторвал от земли и, затащив свою ношу в подворотню, положил тело на сухой асфальт.

* * *

Радченко ел трюфели в белом соусе, запивая горячую закуску полусладким трехлетним бордо. И думал, что демонстрирует хозяину стола плохой вкус. Это блюдо положено употреблять с сухим белым вином. Он поглядывал на темную танцовщицу за стеклом витрины. Переводил взгляд на Носкова: тот уже успел проглотить половину огромного стейка с жареной картошкой. Наконец отложил нож и вилку, посмотрел на часы, сказал:

– Бежит время… Ну, буду краток. Суть поручения ты уже знаешь. Моя дочь сейчас разводится со своим мужем Леонидом Солодом. Это бизнесмен, который значительно старше ее. Впрочем… Не хочу о нем говорить. Досье на Солода тебе принесут. Разделом имущества занимаются другие юристы. А тебя бы я попросил присмотреть за Аллой, когда она вернется в Москву. Не оставляй ее в трудную минуту. Помоги советом и вообще… Будь рядом. Она живет отдельно от мужа, в своей московской квартире. Последнее время друзей у нее почти не осталось – так хотел Солод. Сейчас ей нужен человек, на которого можно положиться. Ты давно с ней виделся?

– За последние пару лет – всего однажды, – ответил Радченко. – Мы пообедали в кафе. Она расспрашивала меня о работе. О себе сказала, что у нее очень ревнивый муж. И что она увлеклась восточной медициной. Помогает одному вьетнамскому лекарю открыть практику в Москве.

– Помочь вьетнамскому лекарю… Это на нее похоже. Да, Алла так и не нашла себя в жизни. Я хотел, чтобы она перебралась сюда. Но дочь не думает уезжать из России. Это ее право. Наши отношения последнее время были непростыми. Она во мне не нуждается. А я нуждаюсь в ней. Но Алла не дает себя любить. Во время последней вашей встречи она что-нибудь рассказала о себе?

– Я понял, что она придерживается левых убеждений. Презирает буржуазный образ жизни. К деньгам равнодушна. В личной жизни счастья не нашла. Считает свое замужество ошибкой. Простите, но я должен об этом знать. Здесь, в Нью-Йорке, случилась скверная история…

Носков сделал знак рукой, и темная девушка, танцевавшая на льду, закончила свои упражнения и, смешавшись с посетителями катка, пропала из вида.

– Алла позвонила мне пару месяцев назад и попросила организовать в Америке гастроли человека, которого полюбила, – сказал он. – Полюбила первый раз в жизни. Это некто Максим Карлов, самодеятельный поэт и композитор. Он читает стихи, исполняет песни под гитару. Впрочем, теперь о Карлове надо говорить в прошедшем времени. Тогда Алла плохо понимала, о чем просит. Это в российской глубинке можно расклеить афиши: у нас в гостях мировая знаменитость – и аншлаг обеспечен. А тут свои самодеятельные исполнители выступают на улице. Пройдись по Бродвею – обязательно встретишь десяток таких парней. Здесь никто не знает русских артистов. Они никому не интересны.

– Я знаю, что Максима Карлова убили во время гастролей в Нью-Йорке. Неизвестные нанесли ему удар ножом в шею.

– Дело было ночью в Центральном парке, – кивнул Носков. – В тот вечер Карлов закончил последнее выступление. И решил полежать на траве или подышать свежим воздухом… Нет, я не с того начал. Надо начать с гастролей. Я нанял толкового промоутера. Тот устроил певцу тур по городам, где живет много русских. Где хоть кто-то придет посмотреть на него. Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Бостон, Чикаго, Нью-Йорк. В тот вечер был последний концерт. Не понимаю, что понесло Карлова среди ночи в Центральный парк. Но все кончилось кровью. Трупом, который утром нашли полицейские. Тело лежало неподалеку от входа в парк, на берегу озера. Труп отправили в Москву. Похороны состоялись две недели назад на Хованском кладбище. Говорят, народу было немного. Алла осталась здесь. Она впала в глубокую депрессию, потому что слишком близко к сердцу приняла смерть этого человека. Я хочу, чтобы ты с ней поговорил. По-товарищески. А потом ты с моим секретарем Стасом Гуляевым проводите Аллу в Москву.

– А где она сейчас?

– В больнице. В отделении для людей с душевными расстройствами.

* * *

Ахмед Абаев еще раз отметил про себя, что женщина – будто с журнальной картинки: красавица, а уж фигура – просто закачаешься. Он вытащил из-под полы куртки дамскую сумочку, раскрыв застежку, неторопливо проверил все отделения. Документов нет, зато много косметики. В кошельке толстая стопка рублей, двести долларов двумя купюрами и пластиковая карточка. Ахмед перевел дух, сунул деньги и карточку в потайной карман куртки. Сумку бросил под ноги. Присев на колени, поцеловал женщину в пухлые губы. Поцелуй получился таким сладким, что Ахмед зажмурился от удовольствия. Он выше задрал юбку, горячими пальцами ощупал тугие бедра и грудь.

– Нехорошо, да, – прошептал Ахмед, чувствуя, что дыхания не хватает. Все его существо охватывает возбуждение, бороться с которым нет ни сил, ни желания. – Ведь могли увидеть… Хорошо, я проходил. А то ведь что получается… Тут народ такой, нехороший тут народ. Я сейчас, ты подожди…

Он бормотал еще что-то бессвязное, не соображая, что именно говорит и к кому обращается. Пальцы быстро расстегнули ремень, брюки сами приспустились. Обнажились кальсоны, не очень свежие. Ахмед огляделся по сторонам. Арка вела с улицы на темный двор старого трехэтажного дома. Тут и в ясный день никого не встретишь, а уж ночью и подавно. Можно не спешить, он никуда не опаздывает. И готов принять этот подарок создателя. Ахмед что-то шептал и возился с веревкой, на которой держались кальсоны.

Не сразу разберешь, что сквозь шорохи дождя пробиваются какие-то новые звуки, похожие на быстрые шаги. У входа в подворотню со стороны улицы остановились два человека. Ахмед обернулся и до боли прикусил губу. По контурам фигур, по картузам на головах понятно с одного взгляда – это менты.

– Стоять! – закричал один из милиционеров. – Ни с места…

Ахмед успел вскочить на ноги, сердце от страха перестало биться. Потом заколотилось в каком-то бешеном темпе.

– Это вы мене… Это для мене… Это мне? – Ахмед обеими руками придерживал расстегнутые штаны, чтобы не свалились. Он нарочно коверкал русские слова, стараясь выгадать несколько лишних секунд. – Я по-русски плохо понимать… Совсем плохой…

– Стоять, тварь! К стене. Или стреляю!

Ахмед и вправду плохо понимал, откуда в подворотне среди ночи появились эти шакалы. Видно, почуяли запах падали или запах денег. Он попятился спиной в сторону двора, подумав, что он не притронулся к этой проклятой бабе. На самое интересное приключение просто времени не хватило. Но от этого не легче. Менты разбираться не станут, выбьют из него признательные показания. Статья об изнасиловании, можно сказать, уже в кармане. А к изнасилованию довесят статью о разбое, нанесении телесных повреждений женщине… А насильник в тюрьме может до суда не дожить. Или местные уголовники голову открутят, или следователь до смерти забьет во время допроса.

– Я… Я стою, – сказал он, продолжая пятиться в темноту. – Стою я…

Ловкими пальцами Ахмед застегнул пуговицу брюк. Один из ментов в нерешительности топтался на месте, второй сделал шаг вперед, поднял пистолет, сделал предупредительный выстрел.

– Я сказал: к стене. Слышал?

– Кто, я? – переспросил Ахмед, будто вокруг было много других людей. – Я слышал…

Дальнейшие события произошли так быстро, что Ахмед толком ничего не понял. На асфальт легла длинная человеческая тень. Милиционеры в недоумении оглянулись назад. Оттуда, со стороны улицы, ударила короткая автоматная очередь. Сержант Лошак переломился в пояснице и рухнул на асфальт, не успев даже вскрикнуть. Лейтенант Савин выстрелил второй раз, но снова неприцельно, куда-то вниз, будто целился в лужу или в бордюрный камень. В следующее мгновение автоматная очередь разорвала его грудь, уложив на месте.

Одна из пуль, предназначенных милиционеру, чиркнула по ляжке Абаева. Приволакивая раненую ногу, Ахмед пропал в темноте. Несколько минут он ковылял по незнакомым дворам, падал, поднимался и медленно шел дальше. Наконец разорвал рубаху, перетянул раненую ногу матерчатым жгутом. И долго лежал в каком-то сквере под кустом боярышника, набирался сил, готовясь идти дальше. Дождевые капли падали на лицо, ночной холод пробирал до костей. Но в душе играла музыка. Кость не задета, рана пустяковая, даже боли не чувствуется. Заживет как на собаке.

А вот чудесное спасение от милиционеров, от тюремной камеры, от следствия и суда, а затем от пуль бандитов – это все равно что второе рождение. Такое случается один раз в жизни. И то не у каждого человека.

Он слизал с губ капли влаги, сел на мокрую землю, уже хотел встать. Но тут вспомнил огромного детину в плаще, с автоматом в руках. И передернул плечами – то ли от страха, то ли от холода. А вдруг тот амбал все же заметил Ахмеда в темноте арки? Вдруг запомнил несчастного строителя? Нет, не может такого быть. Слишком уж темная ночь, да и льет как из ведра.

Ахмед с трудом поднялся и, припадая на раненую ногу, медленно пошел дальше.

Глава 2

Ранним утром майор милиции Юрий Девяткин приехал на место происшествия на оранжевом «Форде». Он надеялся, что его новая машина, особенно ее вызывающе-яркий желтый цвет и спортивные спойлеры произведут должное впечатление на коллег, но все вышло иначе. Девяткин опоздал, потому что простоял в пробке более часа. То место, где удалось припарковаться, было закрыто от взглядов деревьями и кустами. Чувствуя, что настроение безнадежно испорчено, Девяткин перешел дорогу, углубился в парк и, показав служебное удостоверение милиционерам, стоявшим в оцеплении, наконец дошагал до места.

Труп женщины лежал на широком газоне, заросшем травой, поникшей от ночного дождя. Справа, насколько хватало взгляда, тянулся забор из железных прутьев, отделявший территорию Академии ветеринарной медицины от тротуара и жилых домов. В ранний утренний час здесь, в старом парке, окружавшем академию, случайных прохожих почти не было. Только за дальними деревьями топтался мужчина, выгуливавший собаку. И еще старуха в длинном, теплом не по погоде пальто стояла на пустой дороге, проходящей через весь парк. Она тихо разговаривала сама с собой, механически кивала и поглядывала на милиционеров.

Девяткин поздоровался с молодым и румяным фотографом. Потряс руку седовласого сутулого человека в поношенном костюме и очках с толстыми стеклами, эксперта-криминалиста Усова, которого свои называли просто: дядя Вася.

– Ну что, видел, как «Спартак» разделал твое «Динамо»? – спросил Девяткин эксперта. – Под орех. Просто втоптал в газон. Да, дядя Вася… После такого поражения уважающий себя тренер подал бы в отставку. Или просто удавился в раздевалке. Прямо на стадионе.

– Ты, Юра, кажется, настроен только глупости болтать, – на щеках Усова неожиданно проступил румянец, будто ему надавали пощечин.

– А что тут глупого? – удивился Девяткин. – Мы бы с тобой выехали на место происшествия. Осмотрели хладный труп тренера. И заявили болельщикам и корреспондентам с телевидения, что его смерть – ненасильственная. Сам на себя руки наложил. Потому что совесть замучила. Хотя… Кого в наше время мучает совесть? За всю страну, конечно, не скажу. Но в Москве уж точно – никого.

Девяткин присел на корточки возле тела, заглянул в полуоткрытый рот, шариковой ручкой сдвинул с места распухший синюшный язык. Увидел в полости рта сломанный зуб, пятый верхний, и темные, почти черные, сгустки крови. Он согнул в локте руку женщины, затем отпустил и стал смотреть, как рука сама разгибается. Наступило трупное окоченение – значит, со времени смерти прошло не менее четырех-пяти часов. Вероятно, женщину ударили чем-то тяжелым по затылку, оттащили сюда…

– Вчерашний матч – непоказательный футбол, – сказал Усов. – Все три гола – случайность. Наш вратарь вышел с травмой. Центральный защитник только второй раз выступал в основном составе…

Эксперт поморщился, давая понять, что разговор о поражении «Динамо» бередит больную душу старого футбольного фаната. А собеседник прекрасно знает об этой душевной травме, но нарочно сыплет соль на рану. Кажется, Девяткин и на место происшествия приехал, чтобы потрепаться о футболе и позлить своего всегдашнего оппонента. А Усов слыл среди милиционеров великим футбольным специалистом.

– Один гол – случайность, а три – уже закономерность, – парировал Девяткин. – Так-то, старина…

– Когда «Спартак» торчал в глубокой заднице, я не злобствовал, – Усов протер запотевшие стекла очков. – А ты изгаляешься… Кстати, «Динамо» – милицейский клуб, наш ведомственный. А ты почему-то болеешь за «Спартак», который…

– Я болею за хороший футбол, – ответил Девяткин. – А не за ведомственные интересы.

Прищурившись, он окинул взглядом фигуру женщины. На вид лет двадцать пять, овальное лицо, светлые волосы до плеч. Длинные ноги, красивая фигура – спортивная и в то же время женственная. Короткий плащ распахнут, платье разорвано на груди, подол задран так высоко, что видны светлые трусики. На ногах серые туфли с лаковым верхом, правый каблук сломан.

При жизни эту барышню наверняка называли красавицей. Теперь от былой красоты мало что осталось. Лицо разбито, на пухлых чувственных губах запеклась кровь. Девяткин потрогал нос и убедился, что тот сломан в основании. Просунул руку под голову, ощупал затылок и почувствовал, как, тихо потрескивая, движется под кончиками пальцев раздробленная ударом затылочная кость.

– Не обижайся, дядя Вася, – сказал он. – Я не о том толкую, что «Динамо» проиграло. С каждой командой может такое случиться. Просто проигрыш – безвольный. Принесли победу на блюдечке, отдали… И еще спасибо сказали.

– Ты уж не загибай, Юра, – покачал головой Усов. – У «Динамо» график неудачный. Три игры подряд с сильным соперником.

– Сейчас для них каждый соперник – сильный. Скажи уж прямо: играть разучились.

* * *

Девяткин расстегнул кожаную сумочку, валявшуюся на траве. Денег, разумеется, нет. Косметика, чехол от зонтика из красной синтетической ткани. В среднем отделении – зеркальце и раздавленные солнечные очки. Вероятно, события этой ночи развивались так. Женщину, проходившую по территории парка, ударили по затылку молотком или куском металлической трубы, что валяется неподалеку. Оттащили тело подальше, в кусты, чтобы случайные прохожие ничего не заметили. Возле пешеходной дорожки грунт немного примят – там женщина упала. От того места острый каблук ее туфли прочертил по траве почти прямую линию. Здесь грабитель или грабители покопались в сумочке жертвы, в карманах плаща. Забрали все, что представляло какую-то ценность.

Возможно, действие развивалось иначе. Злоумышленник шагал навстречу жертве. Остановился, что-то спросил. И нанес сильный неожиданный удар кулаком в лицо. Уже в кустах, когда женщина неожиданно пришла в себя и хотела закричать, проломил ей голову обрезком трубы. Собственно, все это нюансы, они не меняют сути дела.

Девяткин поднялся на ноги, огляделся вокруг и вопросительно посмотрел на Усова.

Эксперт покачал головой.

– Изнасилования не было, – сказал он. – Судя по температуре тела, смерть наступила между часом и двумя часами ночи. Причина – закрытая черепно-мозговая травма, повлекшая отек мозга. С полуночи до пяти утра шел дождь. Слепки следов сделать не удалось. Грунт слишком вязкий, на таком отпечатки не держатся. Остальное прочитаешь в рапорте.

– Точно, шел дождь, – Девяткин задумался. – Чехол от зонтика в женской сумочке. А зонтика я не вижу. Это первое странное обстоятельство. Второе: что молодой привлекательной женщине делать в этом парке дождливой ночью?

– А сам чего скажешь?

– Что тут скажешь? – вздохнул Девяткин. – Дело ясное, что дело темное. Местная шпана постаралась. Но скорее всего, муж. Или любовник. Забил бабу до смерти от ревности или по пьяной лавочке. Затем вывез тело сюда. Место подходящее, ночью безлюдное. Инсценировал ограбление…

* * *

Ровно в полдень Радченко вышел из гостиницы и сел в белый шестидверный «Линкольн», подкативший к парадному подъезду. На заднем сиденье развалился секретарь Носкова Стас Гуляев. Сегодня он был одет не в темный костюм, а в шорты цвета хаки, тенниску на трех пуговицах в желто-розовую полоску и белые мокасины на босу ногу. Он тронул водителя за плечо и сказал, что они едут навестить дочку босса. Машина двинулась вперед, Стас открыл мини-бар и спросил, что пьет Радченко в полдень.

– Не хочу дышать на Аллу перегаром, – сказал Радченко. – И еще. Если я стану напиваться с утра пораньше, то плохо кончу. Для начала лишусь работы, затем от меня уйдет жена… И так далее.

– Зачем тебе жена? – Стас не боялся показаться циником. – Пусть уходит. А ты купи посудомоечную машину. Это проще и дешевле.

Он достал из бара запотевшую бутылку и открутил пробку. Запрокинув донышко кверху, хлебнул пива.

– Мне до лампочки, утро сейчас или вечер, – сказал он. – И неважно, чем от меня пахнет. Главное, что боссу сегодня я не понадоблюсь. Кстати, ты напрасно надел костюм. Мы не на похороны собрались.

– У меня в чемодане не нашлось шортов и тенниски. А жаль. Я неплохо бы смотрелся в таком наряде. Ну, с голыми ногами и портфелем в руках.

– Вижу, ты, старина, не обделен чувством юмора? Это хорошо. Кстати, когда я увидел тебя в первый раз, сразу решил, что ты не похож на юриста. Есть в тебе что-то такое… Человеческое. Прости, я, как и все американцы, недолюбливаю адвокатов. И в то же время не могу без них обойтись. Такой парадокс.

– Спасибо на добром слове, – улыбнулся Радченко.

– О тебе я знаю почти все. Как пишут в анкетах: из семьи служащих. Служил в батальоне специального назначения морской пехоты. Награжден медалью «За отвагу», имеешь кучу благодарностей командования. Отличник боевой подготовки, принимал участие в локальных конфликтах. После армии окончил юридический факультет Московского университета. В адвокатской конторе «Саморуков и компаньоны» на хорошем счету. Специализируешься на уголовных делах. Выиграл несколько громких процессов. Хороший семьянин, есть ребенок. Увлекаешься мотоциклами, имеешь десяток дорожных и спортивных байков. Имущественное положение… Ты на полпути между богатством и бедностью. Ближе к богатству. В политике придерживаешься либеральных принципов. Ну, в точку?

– Почти. А я о тебе почти ничего не знаю.

– Послушай, если интересно. Прибыл сюда из Москвы, когда мне исполнилось девять лет. Поэтому говорю по-английски сносно. Те дети, что попадают сюда чуть позже, в одиннадцать-двенадцать лет, не могут избавиться от акцента всю жизнь. После школы отбарабанил три года в бюро переводов и в других конторах. Потом жизнь свела меня с боссом. Выполняю его поручения. У меня дом с четырьмя спальнями на побережье, на Стейтен-Айленд. Там же гараж на четыре машины. Плюс бассейн и летняя веранда. И еще – хорошая кредитная история. У меня нет долгов и нет жены. Словом, я почти счастливый человек.

– Чего не хватает для полного счастья?

– Больших денег. И апартаментов на Манхэттене. Скажем, в районе Мэдисон-сквер-гарден. Или северной части Центрального парка. Цена моей мечты – от четырех до восьми миллионов баксов. Еще несколько лет работы со стариком – и мечта сбудется.

– Тогда пригласишь на новоселье.

– До больницы еще около часа езды, – Стас бросил пустую бутылку под ноги. – Это в Нью-Джерси. Ну, чтобы не терять времени, коротко обрисую ситуацию. Может, старик в разговоре чего упустил…

* * *

Стас скороговоркой выпалил, что с первого до последнего дня сопровождал Аллу и покойного ныне певца во время гастрольного тура. Таскал чемоданы, водил их по ресторанам, торчал на концертах. А потом присутствовал на опознании тела Карлова в судебном морге. Да, смерть его стала для Аллы настоящим ударом. На вкус Стаса, в этом певце не было ничего или почти ничего такого, что нравится женщинам. Высокого роста, худощавый, с вытянутым лицом. Раньше срока наметились лобные залысины. Лицо могло показаться скучным, неинтересным, если бы не живые серые глаза и ироническая улыбка. Он неплохо играл на гитаре и пел так, что уши слушателей не увядали, как осенняя листва. Хотя голос так себе. Карманный, для домашнего пользования.

– И еще он был молчаливым, – добавил Стас. – Как индийская гробница. Помню, как-то в гостинице я зашел к ним в номер потрепаться. С собой у меня была бутылка скотча. Алла спустилась в торговый центр, и мы с ним просидели вдвоем целый час. Так вот, пятьдесят семь минут говорил я. А все остальное время – он.

Стас высыпал в рот горсть орешков, помолчал и сказал, что Алла была привязана к этому субъекту; говоря прямо, она его любила. И была готова на любые безрассудства, лишь бы оставаться рядом с Карловым. Теперь сложно и бессмысленно разобраться в ее чувствах, потому что женские чувства – это некая субстанция, которая не поддается анализу. Факт, что после трагической гибели Карлова она терзалась чувством вины. Гастрольный тур по Америке – это ведь ее затея. И организовал всю эту байду ее отец. Если разобраться, вины Аллы, даже косвенной, тут нет. Но все же…

Русское консульство уладило все формальности, тело самолетом отправили в Москву. В это время Алла сидела в гостиничном номере и лила слезы. У нее не осталось душевных сил, чтобы сопровождать покойного певца. Она натурально завяла, как цветочек в пустыне. Потом впала в депрессию, пять дней ничего не ела, ни с кем не разговаривала, не выходила из номера. А жила она не в «Хилтоне» – во второразрядной гостинице в Бруклине. Все эти дни Алла пребывала в каком-то странном оцепенении, сутками сидела на койке, таращилась на противоположную стену, будто телевизор глядела. Отец дважды навещал ее.

На восьмой день старик забеспокоился всерьез и решил, что шутки кончились. Алла может напустить в ванну горячей воды, насыпать соли, помыться, а потом перерезать себе вены. Он серьезно занервничал. Понятно, под угрозой жизнь единственной дочери, позднего ребенка, на которого они с покойной женой всю жизнь молились.

После разговора с отцом Алла не стала возражать против госпитализации. Казалось, она боялась себя. Выслушала отца и сказала, что так, наверное, будет лучше. Правда, поставила одно условие: это должна быть обычная муниципальная больница, а не частная клиника для детей миллионеров, спятивших от развеселой жизни. И на этот раз она оказалась в своем репертуаре: не упустила случай подчеркнуть, что не выносит тепличных условий, что она сама себе хозяйка. И не нуждается в особом отношении врачей, которое можно купить за отцовские деньги.

Похоже, страхи Носкова были не напрасными. Когда приехала «Скорая» и Аллу вынесли из гостиницы на носилках, она выглядела неважно. Краше в гроб кладут. В больнице ее напичкали транквилизаторами, она проспала почти трое суток. Потом вроде как стала понемногу приходить в себя. Врач говорит, что Алла не страдает тяжелыми психическими заболеваниями, паранойей или шизофренией. Она не эпилептик, в крови не обнаружены наркотические вещества или галлюциногены вроде LSD. Любой человек с неустойчивой психикой может слететь с нарезки в результате тяжелой эмоциональной травмы и мнимого комплекса вины. Нужно правильно подобрать лекарства и запастись терпением.

Аллу держат в больнице две недели, босс хочет, чтобы дочь осталась там еще дней на десять. Но здесь не лечат здоровых людей, даже если это лечение оплачено вперед. Короче, скоро Аллу выпишут. Она собирается сразу же вылететь в Москву, ни в какую не желает задерживаться в Штатах ни на день. Тут старик ничего не может сделать. Или просто играет в деликатность. Он просит, чтобы еще пару недель рядом с дочерью были люди, которым он доверяет. Поддержали Аллу морально, позаботились о ней, если опять начнутся эти странные приступы. Еще старик думает, что в депрессию Аллу вгоняет затянувшийся бракоразводный процесс.

* * *

Девяткин встретился взглядом со своим первым помощником и другом старшим лейтенантом Сашей Лебедевым, прибывшим на место происшествия одним из первых.

– А что накопал мой лучший оперативник? – улыбнулся Девяткин.

Физиономия старлея оставалась кислой, он топтался в стороне и думал о том, что суточное дежурство закончилось полтора часа назад, в шесть утра. Но рабочий день наверняка затянется до обеда. И он не успеет на очень важную тренировку по классической борьбе. Лебедев выступал в супертяжелом весе. На ведомственных соревнованиях МВД он уже по два-три раза положил на лопатки всех сильных соперников. И теперь мечтал блеснуть на открытом чемпионате Москвы.

Он вразвалочку подошел к Девяткину и одернул полы куцего пиджачка, тесно обтягивающего широченную спину и плечи. Потрогал разбитый на прошлой тренировке глаз, под которым красовался плохо припудренный фиолетовый синяк.

– М-да, физиономия у тебя еще та, – сказал Девяткин. – Если бы я не знал, что ты оперативный сотрудник милиции, то арестовал бы тебя. Да, да… За твой бандитский вид. Ладно… Надо будет прочесать территорию вот от того здания до забора. Построишь милиционеров в цепочку. Начнете, когда увезут труп.

Лебедев молча поднес огромный кулак к груди Девяткина, разжал пальцы. На ладони лежала связка ключей и черный брелок с серыми кнопочками. Эта штука включала и отключала автомобильную сигнализацию.

– Ключи нашел возле дорожки в траве, – сказал Лебедев. – А машина вон там, за забором стоит. Я прошелся вдоль улицы, потыкал пальцем в брелок. И одна из машин, голубая «Ауди» последней модели, запищала.

– Кому принадлежит машина, выяснил?

– Номер пробивал по нашей базе данных, – Лебедев рассчитывал, что его сообщение произведет на начальника должное впечатление, и нарочно тянул с ответом. – Да, пробил. Такое дело получается…

– Говори, не тяни душу.

– Это Алла Носкова, жена известного бизнесмена Леонида Солода, – выпалил Лебедев. – Того самого богатея, который до сих пор значится в милицейской картотеке оперативного учета как преступный авторитет. Судимостей на нем нет, но крови, говорят, много.

Девяткин хмыкнул, переваривая неожиданное известие.

– Что ж, это из серии «богатые тоже плачут», – сухо ответил он. – Еще что-нибудь?

– Вот. Подобрал.

Лебедев вытащил из кармана записную книжку, раскрыл ее на середине. К одной из чистых страничек прилепился прямоугольный кусочек бумаги, еще влажный. Старлей нашел мокрую, скатанную в шарик бумажку в нескольких шагах от валявшихся на земле ключей. Поднял, развернул и положил в записную книжку, чтобы бумага разгладилась и просохла. Теперь на ее светло-желтой поверхности отчетливо проступили фиолетовые буквы и цифры.

Железнодорожный билет на пригородный поезд, следующий от Киевского вокзала до пятой зоны. То есть по билету можно доехать до любой из нескольких станций, удаленных от города на пятьдесят-шестьдесят километров. Куплен вчера в одиннадцать сорок вечера в автомате у Киевского вокзала. Девяткин подумал, что ключи от машины – просто подарок судьбы. Теперь личность убитой, можно сказать, установлена. Значит, половина расследования позади. А вот железнодорожный билет, скорее всего, к делу отношения не имеет. Бумажку принесло ветром, или кто-то из прохожих выронил из кармана…

– Дай-ка еще раз глянуть, – сказал он Лебедеву. – Так… Билет действителен сутки. Странно… Зачем покупать билет, не использовать его, а бросить в парке на другом конце города? Ты вот что, Саша, отправляйся на Петровку. Выясни, до каких станций пятой зоны можно доехать по этому билету.

– Еще что-нибудь? – Лебедев подумал, что на тренировку точно не попадет.

– Да. Свяжись с управлением внутренних дел Московской области. И линейным отделом железнодорожной милиции. Поинтересуйся, может, прошлой ночью на одной из станций пятой зоны что-нибудь случилось. Ты понимаешь, о чем я. Поножовщина, грабеж… И еще: может, были происшествия в вагонах ночных электричек. Оставь отчет у меня на столе и беги на тренировку.

– Когда вас ждать?

– Когда я закончу с дядей Васей диспут о футболе.

Девяткин потер ладони, давая понять Усову, что он готов продолжить спор.

* * *

Лимузин мчался по шоссе со скоростью восемьдесят миль в час. Чернокожий парень, сидевший за рулем, оглянувшись, сказал, что через четверть часа они приедут. Стас кивнул и поднял стекло, отделявшее салон машины от водителя.

– У меня такое ощущение, что в этом месяце ты заработаешь большие деньги, – сказал он. – Я не верю русским банкам. Послушай меня: купи большой сейф. Скоро он будет полон наличных.

– Хорошо бы.

– Как ты понимаешь, эта поездка в Москву не слишком радует, – продолжал Стас. – Но в моем положении не выбирают. Надеюсь, мой скорбный труд не пропадет, и я тоже получу хорошие премиальные. Иногда у старика бывают приступы щедрости. В эту минуту нужно оказаться рядом с ним.

– Тебя что-то смущает?

– Одна мелочь, – кивнул Стас. – Если с Аллой что случится… Если только что-то пойдет не так, каменное сердце Носкова будет разбито. И тогда обратно в Штаты мне лучше не возвращаться. Потому что здесь меня утопят в Гудзоне. Или сбросят с небоскреба. Это самые безболезненные, самые гуманные варианты моей кончины.

– Брось трепаться.

– Нет, послушай. Потому что и до тебя старик дотянется. Сделает твою жизнь очень тусклой. Если тебя не закатают в асфальт, то уж с хорошей работы выпрут в пять минут. И устроят так, что ты сможешь наняться только дворником. Или уборщиком. В какое-нибудь специальное заведение, где принимают на работу инвалидов. Вскоре, не выдержав нищеты и лишений, с ребенком на руках от тебя уйдет жена. И вот одной бессонной ночью придет шальная мысль… Да, да, мысль о самоубийстве. И засядет в голове, как гвоздь в заборе, – так, что уже не вытащишь…

– Не нагоняй тоску, – ответил Радченко. – Это просто работа, которую надо сделать. И еще: мне хочется помочь Алле.

Какое-то время Стас молча глядел на дорогу.

– Ладно, не будем о плохом, – наконец сказал он. – Какие у тебя планы? Алла останется в больнице еще дня четыре. Тебе нечем будет заняться все это время.

– Что-нибудь придумаю…

– У меня есть клубные карты в очень приличные заведения для мужчин. Это первый вариант. Есть билеты на «Призрак оперы» и «Джерси бойз». Это два. Есть и другие варианты, более интересные. Я все устрою и везде тебя проведу. Пока ты здесь, чувак, этот город греха и разврата принадлежит тебе. Разумеется, все расходы за счет старика.

– Ты меня в тупик поставил…

– Знаешь, чего я тут не нашел за все эти годы моей жизни? Только двух вещей. Варьете типа парижского «Мулен Руж». И еще ресторанчика венгерской кухни. Знаешь, с таким маленьким оркестром, где скрипач ходит между столиками. Ну, варьете и скрипач нам задаром не нужны. Я предложу кое-что поинтереснее. Ты черненьких девочек не пробовал?

– Нет. Пока.

– Так попробуй. Запишем это первым пунктом нашей программы. Принято?

– Нет, старина. С девочками не получится.

– Все-таки подумай, – пожал плечами Гуляев. – И я бы за компанию стряхнул пыль с ушей.

Машина остановилась в темной подземной галерее. Водитель оглянулся назад и постучал в стекло согнутыми пальцами, давая знак, что они уже на месте.

Глава 3

От подземного паркинга до больницы рукой подать. Радченко и Гуляев перешли дорогу и оказались в просторном холле, полном людей. Втиснувшись в лифт, поднялись на двенадцатый этаж. По широкому коридору дошагали до деревянной двустворчатой двери со стеклянными вставками. Гуляев нажал кнопку переговорного устройства и сказал, что к больной Носковой пришел посетитель. Женский голос ответил, что придется подождать пять минут – сейчас с Аллой разговаривает врач. Стас упал в кресло, закинул ногу на ногу. Радченко ничего не оставалось, как повалиться в другое кресло.

– Пока есть время, может, вниз спуститься? – спросил он. – Я видел там магазин.

– Забудь, – поморщился Гуляев. – С голода в этом заведении еще никто не опух. Первое, второе, третье блюдо и свежие фрукты.

В переговорном устройстве что-то щелкнуло, Стас подскочил к двери, сказал пару слов и поманил пальцем Радченко.

– Иди без меня, – сказал он. – У стойки покажешь любой документ, вот и все формальности.

Радченко толкнул дверь, шагнул вперед. Замок задней двери щелкнул, и Дима оказался в просторном предбаннике между двумя дверьми со стеклянными вставками. Дверь, ведущая в отделение психиатрии, не открывалась. Тогда он нажал красную кнопку еще одного переговорного устройства. Сказал, что его ждет больная Носкова. Снова что-то загудело под самым потолком. На стене вспыхнула зеленая лампочка. На этот раз дверь поддалась. Радченко оказался в коридоре, по левую сторону которого тянулись двери двухместных палат, а справа – стойка регистратуры.

Чернокожая женщина в белом халате и шапочке попросила показать документы и поинтересовалась, нет ли у мистера Радченко еды или каких-то предметов – скажем, одежды – для Аллы Носковой. Если есть, она хотела бы на них взглянуть. Радченко приподнял портфель с бумагами и отрицательно помотал головой. Женщина повертела в руках водительские права Радченко, выданные в Москве, занесла его имя в компьютер, встала и кивнула в сторону трех железных столов, стоявших в холле, справа от регистрационной стойки.

Алла сидела за вторым столом и, не отрываясь, смотрела на Диму. Радченко, перекладывая портфель из руки в руку, сделал несколько шагов вперед. Еще минуту назад он был совершенно спокоен, а сейчас заволновался. Те слова, что следовало сказать, что старался не забыть в дороге, мгновенно вылетели из головы, вместо них с языка сорвалась пошлость, достойная идиота.

– А ты прекрасно выглядишь, – сказал он и сжал в своей ладони тонкую руку Аллы. Подумал секунду и добавил вторую глупость: – С годами ты только хорошеешь. Прямо цветешь. Да… И пахнешь.

– А ты все такой же мастер по части комплиментов.

Алла сидела на скамейке по одну сторону стола. Он смотрел на ее лицо, уставшее и такое бледное, что кожа казалась совсем прозрачной. Светлые волосы были зачесаны назад. Голубые миндалевидные глаза смотрели печально и слегка удивленно, будто Алла до конца не верила, что он прилетит в Америку, а потом явится в больницу. Губы тронула улыбка, а на глазах заблестели слезы.

– Прости, Димыч. Это я надоумила отца вызвать тебя, – сказала Алла. – Я жалею, что доставила тебе хлопоты. Но я не хочу, чтобы какой-то посторонний человек решал мои проблемы. Лучше уж ты.

– Рад, что ты обо мне вспомнила, – сказал Радченко. – Я постараюсь… Нет, не так. Я сделаю все, чтобы помочь. Хотя усилия потребуются минимальные. Сейчас в нашей адвокатской конторе готовят нужные материалы для суда. У тебя с Солодом сложные имущественные вопросы, но мы все решим. Просто наберись терпения.

– Ты умница, Дима, – кивнула Алла. – Ты всегда был такой: умный и честный. И еще: на тебя можно положиться.

– Спасибо, – Радченко улыбнулся искренне, без всякого усилия. Комплименты, особенно искренние, перепадали ему нечасто. – Черт побери, я рад тебя видеть.

Услышав звонок, он вытащил из кармана телефон:

– Слушаю.

– Дима, ты слышишь меня? – Голос Носкова звучал раздраженно.

– Отлично слышу.

– Так вот. Я только что получил известие из Москвы, что моя дочь Алла… Если ты сейчас стоишь, лучше сядь. Так вот: оказывается, Алла умерла. Точнее, погибла. То ли в результате несчастного случая, то ли бандитского нападения.

– Вообще-то я разговариваю с Аллой, – ответил Радченко. – Да, да. Прямо сейчас. Так что слухи о ее смерти несколько преувеличены.

– Удачная острота. Жалко, что не твоя. Но мне сейчас не до шуток. Приезжай немедленно.

* * *

Юрий Девяткин вывел машину со служебной стоянки и, проехав по Бульварному кольцу, свернул на Тверскую. Удушливая жара спала, на город опустились лиловые сумерки, обещавшие одинокому мужчине романтическую встречу с любимой женщиной и что-нибудь еще… Девяткин сладко вздохнул и тут же резко тормознул, когда с тротуара на проезжую часть вдруг вывалилась женщина со спортивной сумкой. Замерла перед капотом, замахала свободной рукой. Рванула дверцу, бросила назад тяжелую сумку, сама упала на переднее сиденье.

– Господи, дышать нечем, – сказала она. – Пожалуйста, к Киевскому вокзалу. Только поскорее. Электричка не ждет.

– Я не таксист, – ответил Девяткин. – Посмотрите: тут даже счетчика нет.

– Только не морочьте мне голову, – женщина нахмурилась. – Все желтые машины – такси. А счетчика ни у кого нет.

– Цвет машины не желтый, – заупрямился Девяткин. – Скорее оранжевый.

– Пусть так, – кивнула дама. – Но я опаздываю. Цвет машины мы обсудим в дороге.

Девяткин покосился на часы. В десять тридцать у него свидание с подругой по имени Оксана. Она будет ждать у главного входа в Театр оперетты, где работает третий год. Пока на подпевках у известной примадонны, но есть надежда, что карьера попрет вверх как на дрожжах. В новом сезоне начнутся репетиции двух мюзиклов, заметная роль в основном составе обеспечена. Если, конечно, режиссер не соврал.

Нюансы артистической карьеры не интересовали Девяткина. При виде Оксаны он испытывал что-то похожее на легкое головокружение. Конечно, если быть честным перед самим собой, для этой подруги он немного староват. Но разницу в возрасте сглаживает его отличное здоровье, высокий темперамент и некоторые безрассудства, которые он не позволил бы себе с другой женщиной. Первым безрассудством стала покупка этой машины вызывающего, кричащего цвета. Эту тачку прохожие со слабым зрением принимают за такси. Но тогда в минуту сомнений, накативших на Девяткина в автомобильном салоне, Оксана сказала: «Ты крутой чувак, поэтому должен иметь крутую тачку. Такую, чтобы все останавливались и провожали тебя взглядами». И вопрос был закрыт. Девяткин побежал к знакомому коммерсанту одалживать деньги.

До встречи у театра остается час, значит, есть свободное время. Он тронул машину, свернул направо и прибавил газу.

– Теперь успеем, – сказала женщина. – Я всегда возвращаюсь домой следующей электричкой, когда темно. А теперь боюсь.

– Что так?

– А вы не знаете? У нас во дворах старых домов неподалеку от станции убили двух милиционеров. Ночью расстреляли из автомата. В газете писали, будто эти милиционеры хотели задержать какого-то известного бандита. А бандит той ночью прогуливался со своей барышней. Они ему: предъяви документы. А он вытащил из-под плаща автомат, раз… И шлепнул ментов на месте. У одного, говорят, ребенок остался.

– Ах, да-да, что-то такое читал.

Девяткин вспомнил копию рапорта и протокола осмотра места происшествия, что легла на его стол вчерашним днем. Два милиционера убиты из автомата Калашникова калибра 7,62. Мотивы преступления неизвестны. Личность подозреваемого не установлена. Но доподлинно известно, что убийца ранен. Однако сумел уйти, оставляя за собой кровавый след, который протянулся от подворотни до ближних кустов. И там пропал. Если бы не ночной ливень, беглеца бы нашли. Но до прибытия поисковой группы он сумел покрыть большое расстояние, или сообщники вывезли убийцу из поселка на машине. Происшествие прискорбное, трагическое, но к делу об убийстве женщины в парке у ветеринарной академии наверняка отношения не имеет.

– А что там про барышню в газете писали? – спросил Девяткин. – Вы говорите: бандит гулял с барышней…

– Ну да, была барышня. Может быть, из-за нее стрельба и началась. Я, когда утром шла на станцию, видела место происшествия. Моя дорога как раз мимо тех домов. Арка проходит сквозь четырехэтажный старый дом из красного кирпича. На дороге глубокая лужа. А в той луже ручкой кверху плавает раскрытый женский зонт. Красный такой, симпатичный. Ну, значит, была там женщина.

– Про зонт я ничего не читал.

– А вы какую газету смотрели?

– Уж не помню названия.

Машина остановилась возле касс, где продавали билеты на пригородные поезда. Женщина вытащила из кошелька деньги, протянула Девяткину.

– Нет, нет, – сказал он. – Я вас так подвез. Из личной симпатии.

– Берите уж. Если каждого за так возить, машину не на что будет заправить.

Женщина оставила после себя запах свежего лука и недорогих цветочных духов. Девяткин развернул пару мятых купюр, сунул их в нагрудный карман пиджака. На минуту задумался и мысленно согласился с пассажиркой: если каждого за так возить… Тут внимание переключилось на профессорского вида мужчину с бородкой клинышком. Он, включив вторую космическую скорость, несся прямо к машине, плечами прокладывая путь через скопление пассажиров.

– Такси, такси… Эй…

Профессор уже хотел открыть дверцу, когда Девяткин нажал на газ, развернулся и влился в поток автомобилей. Он набрал номер рабочего телефона. Когда трубку снял старший лейтенант Лебедев, сказал:

– Тут я получил агентурные сведения по поводу той девицы из парка. Ты нашел рядом с телом билет до пятой зоны Киевского направления. В тот же вечер, когда убили эту кралечку, в городе Апрелевка – это как раз пятая зона – были застрелены два милиционера. Теперь слушай сюда. Мой источник сказал: на месте происшествия – там, где грохнули ментов, – валялся раскрытый красный зонт.

– Красных зонтов много, – вставил Лебедев.

– А чехол от красного зонта лежал в сумочке убитой женщины. Все это мне очень не нравится. Билет на электричку, зонт этот… Слишком много совпадений. Сейчас позвони в Апрелевку и скажи, что мы приедем утром. Посмотрим, что у них есть по убийству ментов. И почему тот клятый зонт не упомянут в протоколе осмотра места происшествия.

* * *

Самолет до Москвы вылетал из аэропорта Кеннеди завтра утром. У Стаса Гуляева оставалось время, чтобы закончить все дела и собрать чемодан. Он вышел из офиса в шесть вечера, спустился в подземную парковку, сел за руль спортивного «Лексуса» последней модели. Остановил машину перед желто-черным шлагбаумом у будки дежурного и заплатил восемьдесят долларов за шесть часов стоянки.

Вскоре он выбрался из забитых машинами улиц Манхэттена на Бруклинский мост, включил радио, послушал прогноз погоды. Послезавтра обещали понижение температуры до восьмидесяти двух градусов по Фаренгейту, местами дожди с грозами. Погода хорошая, значит, задержки рейса не предвидится. Нет хуже, чем торчать несколько часов в аэропорту или в салоне «Боинга», ожидая разрешения на вылет.

Стас проскочил несколько мусульманских кварталов, миновал ботанический сад и, сделав пару поворотов, оказался на Брайтоне. Был теплый вечер, работали все магазины, открылись рестораны. Чтобы отыскать место для стоянки, пришлось проехать три квартала вперед, а затем вернуться назад. И с трудом втиснуть машину в только что освободившееся место. Наверху, по надземной линии метро, проложенной прямо над проезжей частью Брайтона, прогрохотал поезд. Стас зашел в продуктовый магазин, где не услышишь ни слова по-английски, и побродил по залу.

Здесь внутри все было устроено с тем же бестолковым примитивизмом, что и в московских магазинах. Все свободное место в зале заставлено коробками, за любым пустяком надо становиться в очередь, которая едва ползет. Однако именно сходство с русскими магазинами, эти отжившие свое прилавки, очереди, которые нечасто увидишь в Америке, принесли магазину популярность. Здесь покупатели не просто брали товар, они удовлетворяли потребность переброситься парой слов на родном языке, себя показывали и на других смотрели, перетирали последние сплетни и делились новостями.

Стас купил то, что любил отец: молочных сосисок и докторской колбасы, сделанных поляками. Маковый рулет «Вечерний звон», выпеченный в подвале за углом, горячие бублики, посыпанные маком и кунжутом, из того же подвала. И еще яблочный сок в картонном пакете. Если верить этикетке, его разлили в Москве. Стас вышел из магазина под желтое небо. Светился абрис луны, свежий ветер, набравший силу к вечеру, доносил запах йода и соли. За домами через дорогу начиналась широкая полоса пляжа, отделенная от жилых домов широченным деревянным тротуаром, протянувшимся вдоль океана на шесть кварталов.

Там, на этом деревянном настиле, теплыми летними вечерами встретишь половину Брайтона. Если бы не уличный шум, если бы не линия метро над головой, – и здесь, возле продуктового магазина, можно было бы услышать шум океанской волны. Наверняка в открытом павильоне, где играют в шахматы местные гроссмейстеры, сейчас нет свободных мест. У рюмочной «Москва» собрались все забулдыги, в прохладном зале «Националя» разминается оркестр, готовясь к вечернему наплыву состоятельных господ.

Стас нырнул в переулок, прошел несколько минут и оказался в темном дворе, где прошли его детство и юность. Поднялся на невысокое крыльцо, открыл дверь подъезда своим ключом, поднялся на четвертый этаж. Отец пропустил Стаса в квартиру.

– Давно ты не появлялся, – сказал он. – Много дел?

– Хватает, – кивнул Стас. – Как сам?

– Бывало и лучше, – ответил Михаил Семенович.

– Сердце не болит?

– Не болит. Но бьется через раз. Ну, жаловаться грех. Я еще дышу и перебираю копытами. Словно старый мерин по дороге на скотобойню.

– Давай без черного юмора…

– Какой уж тут юмор? В моем возрасте жизнь катится, словно машина с горы. Только вниз и вниз. И тормозов у этой машины нет. И спрыгнуть нельзя. Остается только закрыть глаза и ждать. Неизвестно чего. Впрочем, все известно…

В Москве отец без малого двадцать лет отработал в редакции крупного литературного журнала, переводил на русский язык классиков англо-американской литературы и современных авторов. Когда журнал закрыли, нашел через бюро переводов какую-то поденщину с копеечной оплатой. Но вскоре не стало и этой работы. Еще в Москве у него вошло в привычку использовать в разговоре образные литературные выражения. Он часто жаловался на трудные времена, которые почему-то никак не кончаются. При этом лицо сохраняло скорбное выражение, губы подрагивали, чуткие ноздри трепетали, будто отец готовился разрыдаться.

Скинув пиджак в прихожей, Стас прошел на кухню, захватив с собой пакет с угощением. Присев к столу, поставил на стол бутылку пива. Отец долго разглядывал покупки, перед тем как отправить их в холодильник. Он устроился на другом стуле, молча глядел на сына печальными, чуть навыкате глазами и покачивал головой. Через пять минут Стас утолил жажду, выкурил сигарету. И, вытащив бумажник, отсчитал и положил на стол две сотни долларов двадцатками. Подумал и добавил еще сотню.

– Это тебе на книги, – сказал он.

– Спасибо, я как раз присмотрел на днях кое-что. Французское дополненное издание комментариев Набокова к «Евгению Онегину».

– Да, это находка, – мрачно кивнул Стас, не читавший ни Пушкина, ни Набокова. – Книга настолько скучная, что засыпать будешь без снотворного.

Отец давно уже превратил квартиру в филиал публичной библиотеки, но продолжал каждый лишний доллар тратить на книги. Так было и в Москве, и здесь так. Собирательство книг – это из тех болезней, которые не лечатся. Перед отъездом в Америку отец раздал книги друзьям. Здесь новых друзей заводить уже поздно. Но знакомые книголюбы есть, и отец не отказывает, если просят что-то почитать.

– Когда-нибудь страсть к чтению тебя погубит, – вынес свой приговор Стас. – Как погубила многих хороших людей. Смотрел бы лучше, даже не знаю… Телевизор. Кстати, книги в «Черном море» не покупай. Бери лучше у дяди Миши на углу. Он прошлый раз говорил, что достанет любую книжку. Хотя кому я это рассказываю…

– Не заговаривай мне зубы. Зачем ты приехал?

Отец не переставая качал головой, будто хотел показать, что теперешнюю жизнь сына не одобряет. Да, у Стаса водятся деньги, у него доброе сердце и, кажется, даже есть совесть. Только этого мало. Сыну за тридцать, а он не нажил большого ума, у него нет деловой сметки, расчетливости, без которой в этом городе трудно прожить. Наконец, нет настоящей профессии, которая прокормит, если наступят трудные времена. Сын так и не стал хорошим переводчиком, не хватило усидчивости. А плохих переводчиков здесь с избытком.

– Зашел сказать пару слов, – Стас улыбнулся. – И еще позаимствовать какую-нибудь книжку. Скажем, «Практикум гипнотизера».

– Ты еще занимаешься этими фокусами?

– Балуюсь, чтобы скрасить серую жизнь. Послезавтра улетаю в Москву. Всего на две недели. Не дольше. Это связано с бизнесом босса. Надо встретиться с его партнерами. Подписать какие-то бумажки, передать кое-что на словах… У меня останется много свободного времени. Не командировка, а курорт. Если есть поручения, готов выполнить. А книжка нужна, чтобы я в самолете со скуки не напился.

Отец подумал, что Стас не научился врать. Сын никогда не работал с бумагами, не вел переговоры с деловыми партнерами. И, разумеется, ничего не подписывал. Скорее всего, дочка босса выкинула какой-нибудь новый фокус, от этой женщины одни неприятности. На сердце вдруг стало тяжело и неспокойно.

– Значит…

– Да, я зашел сказать «бай». Ну, чего ты такой растерянный?

– Ты мог сказать «бай» по телефону.

– А как же книга?

Отец подумал, что не был на родине лет семь. Нет, не семь, больше. И хотел бы слетать в Москву хоть на три дня. Встретиться с одним старым другом. И еще в Москве остались родственники: двоюродный брат Илья, трое его детей, давно уже взрослые состоявшиеся люди, у которых своя жизнь и свои дети.

– Обязательно зайди к тете Лизе, – сказал отец. – Если она узнает, что ты был в Москве и не повидался с ней… Обида останется на всю жизнь. А мать, если ты не забыл, похоронена на Митинском кладбище. От входа по главной аллее триста метров. Участок номер…

– Я все помню, – сказал Стас.

– «Практикум» в твоей комнате.

* * *

Стас прошел до конца коридора, повернул ручку и зажег свет. В этой крошечной комнатке за последние годы ничего не изменилось. Продолговатое, в одну створку окно всегда закрыто жалюзи и смотрит в точно такое же близкое окно чужой квартиры. Там, помнится, жили какие-то старики. Еще с наружной стороны площадка пожарной лестницы и горящий фонарь над помойными баками.

Да, тут ничего не изменилось. Все так же пахнет книжной пылью, пожелтевший от времени плакат «Роллинг Стоунз» висит над узенькой коечкой, заправленной шерстяным одеялом. Полки со спортивными журналами, кубки по карате, которые Стас брал в далекой юности. На тумбочке в железной рамке фотография матери. Рядом с ней фото Сонечки, девчонки, по которой он сох в старших классах школы. Теперь Соня живет в Сиэттле, у нее трое детей от какого-то жалкого клерка, выходца из Индии.

От той прелестной красотки не осталось и воспоминания. Стас видел ее пару лет назад, когда бывшая гордость школы гостила у общих знакомых в Нью-Йорке. Он был настолько разочарован этой встречей, пустым примитивным разговором, что потом долго ходил как потерянный. Талия Сони расплылась, а живые когда-то глаза потеряли блеск, сделались похожими на пуговицы. Она заметно поглупела, а свое эго утопила в кастрюле с луковым супом…

В свое время родители прелестной девочки считали Стаса неперспективным женихом. Они ошибались. В последнем классе незадолго до выпуска Соня сказала: «Я только о том мечтаю, чтобы уехать из этой дыры. С этого Брайтона. Здесь я до сих пор не познакомилась ни с одним настоящим американцем. Только без обид. Почти все здешние парни – дети бедных евреев. Мне душно в этой помойке. Я не хочу тут оставаться лишнего дня. Мне хочется настоящей жизни. Красивой любви, путешествий, хочется свободы… Понимаешь?»

Стас понимал. Он мечтал о том же, думал так же, как думала Соня, но не решался доверить свои мысли никому из друзей. Вскоре Соня пропала на долгие годы, а Стаса по протекции отца взяли стажером в фирму «Двести языков». Он три долгих года переводил канцелярские бумажки и мечтал о том единственном шансе, о лотерейном билете в лучшую жизнь, который достается каждому человеку. Правда, не все билеты выигрышные…

На однотумбовом столе, покрытом цветной клеенкой, стоял будильник, стрелки которого остановились много лет назад, когда Стас переехал отсюда в другую квартиру, попросторнее. Под настольной лампой лежала книга «Практикум гипнотизера», зачитанная до дыр. Золотое тиснение на корешке поблекло, края зеленого переплета помялись. Стас взял книжку и, погасив свет, вышел из комнаты. Теперь он сам не понимал, зачем приехал сюда.

* * *

Темный полукруг арки вел в старый двор, где на веревках сушилось белье, а ничейная белая собачонка бегала кругами возле московских гостей, выпрашивая подачку. Девяткин осмотрелся по сторонам. На лавочке возле первого подъезда он увидел старуху с дочерна загорелым, иссеченным глубокими морщинами лицом. Кивнув ей, сказал:

– Зрась, баушка.

Старуха была туга на ухо, вместо приветствия ей послышались совсем другие слова, оскорбительные, неприличные. В ответ она укоризненно покачала головой и сказала:

– Э-э-эх… Господи, помилуй.

С внутренней стороны дома под окнами жители устроили палисадники, обнесенные невысокой загородкой; здесь торчали стебли «золотого шара», росли пионы и кусты шиповника. Из распахнутого настежь окна на втором этаже гремел тяжелый рок: меломан, запускавший записи, не хотел слушать их в одиночестве. Девяткин решил, что нарушителю тишины надо бы сделать строгое внушение. Но тут подумал, что громкая музыка – одна из форм нищеты. Громкую музыку редко услышишь в домах, где живут богатые люди. И в России, и за границей, – везде одно и то же: где нищета – там музыка, бьющая по ушам.

Дом оказался небольшой, всего три подъезда, и двор маленький; за мусорными баками поднимался вверх невысокий холм. Девяткин забрался туда, за ним последовал старший лейтенант Лебедев и сопровождающий московских сыщиков капитан Сергей Сыч из местного управления внутренних дел. С холма открывался вид на пустырь, два девятиэтажных дома и большой дровяной сарай. Отсюда был отчетливо слышен гул Киевского шоссе.

– Да, – Девяткин задумчиво поскреб коротко стриженный затылок. – Если убийца уходил этой дорогой, то наверняка держал путь к шоссе. Хотел попутную машину поймать. И, видно, ему это удалось.

– Да, – в тон ответил Сыч и, сдвинув на лоб козырек форменной фуражки, тоже почесал затылок. – Удалось, конечно. Ясное дело, удалось. А то как?

Девяткин спустился вниз, побродил по двору, свернул в арку и, постояв в ее прохладном полумраке, задумался. Он тер подбородок, стараясь представить картину происшествия. Это было легко сделать. Трупы милиционеров пролежали тут до утра, когда подтянулись эксперты и все здешнее начальство. Составили протоколы, а абрис фигур убитых милиционеров мелом начертили на асфальте. К утру дорога просохла после дождя, поэтому рисунки получились яркими и четкими, их до сих пор не затоптали. Бурые пятна крови словно въелись в асфальт.

Слева рухнул сержант Лошак. Раскинув руки в стороны, он сильно разбил лицо при падении. Впрочем, боли сержант уже не почувствовал: пуля разорвала позвоночник, и он умер мгновенно, еще не коснувшись подбородком асфальта. Правее лежал лейтенант Савин. Он получил три пули в грудь, еще одно ранение – в плечо навылет. И две пули в живот. Он жил какое-то время, успел перевернуться с боку на спину. Через несколько секунд убийца подошел ближе и добил его короткой очередью в голову. Уже мертвый Савин сжимал в руке табельный пистолет.

– Акт судебно-медицинского исследования я видел и протоколы читал, – сказал Девяткин. – Милиционеры стояли вот тут, прямо возле входа в арку. Вполоборота к дому. Стрелявший находился не в подворотне, а на мостовой, за их спинами. Да, с улицы он стрелял. Из своего ствола Савин выстрелил дважды. Только дважды. В магазине пистолета осталось шесть патронов. Одну пистолетную пулю достали из-под слоя штукатурки в верхнем своде арки. Вторая пуля попала в тротуар. Она тоже найдена. Правильно?

– Так точно, – кивнул Сыч. – Эти детали я хорошо помню. Я только писал протокол. А текст диктовал начальник управления криминальной милиции.

Он тоже тер подбородок, словно передразнивал Девяткина, и морщил лоб, изображая мучительную работу мысли. Сыч думал о том, что наступает обеденное время, а он еще не завтракал.

– Теперь слушай вопрос, – продолжал Девяткин. – В подворотне на сухом асфальте обнаружена кровь первой группы, резус отрицательный. Крови много. Вопрос: чья это кровь? В протоколе написано: предположительно кровь убийцы. Но кто ранил убийцу, если милиционер в него не попал? Лично я без понятия. А вы как?

Сыч напрягся так, что глаза сделались стеклянными, а щеки налились краской. Надо что-то отвечать, а сказать нечего. Но Девяткин ответил сам:

– Кровь не принадлежит убийце. Помимо преступника, тут был еще кто-то. Другое неустановленное лицо. Ставлю рупь за сто: случайный свидетель видел то, что тут происходило. Да, была ночь, лил дождь. Но в десяти метрах отсюда – фонарь на столбе, на противоположной стороне улицы – другой фонарь. Хотя бы один из них светил. Правильно?

– Так точно, – отчеканил Сыч.

– Не бывает такого, чтобы на улице была пальба из пистолета и автомата, а жители окружающих домов разом оглохли или заснули мертвым сном. Люди боятся. Им не нужны лишние неприятности, своих хватает.

Сыч вытянулся в струнку. Он не боялся бандитов или молодых урок, орудовавших в ночных электричках, но почему-то робел перед этим майором из Москвы, о котором слышал от сослуживцев разные истории. Говорили, будто этот Девяткин чуть не до смерти забил одного бандита и жестокого убийцу, а у того нашлись влиятельные друзья. Девяткину предложили два варианта: или он ищет себе другую работу, или остается в милиции, но отправляется в ссылку. В далекий город, где уголовников больше, чем порядочных граждан, а без убийств и поножовщины не обходилось ни дня, ни ночи.

Девяткин выбрал второй вариант. И через пару лет навел в том паршивом городке такой порядок, что о майоре снова вспомнили в Москве. И позвали обратно. Вот это офицер: есть характер, мужество….

– Всех на уши поставлю, – пообещал Сыч, – но достану того урода. Ну, свидетеля в смысле…

– Сделаем так, – обратился Девяткин к Сычу. – Ты, капитан, подключи к поискам личный состав здешней милиции. Пусть обойдут те дома, что стоят на пригорке. И две прилегающие улицы. А мы с тобой заглянем в эти здания, что рядом с местом происшествия.

Лебедев, стоявший в отдалении, слушал монолог и думал, что упущено много времени. Свидетеля могли найти убийцы. И плавает он сейчас где-нибудь в речке, привязанный к металлической болванке…

– Последний вопрос: где женский красный зонт?

– В камере хранения вещественных доказательств, – ответил Сыч. – Это в прокуратуре. Мы думали, что зонт попал сюда случайно. Но на всякий случай приобщили его к материалам следствия.

– Лебедев, я остаюсь с капитаном Сычом, – сказал Девяткин. – А ты садись в машину и двигай в прокуратуру. Оставь расписку и забери тот красный зонт.

Девяткин кивнул на стоявший у обочины «Форд».

– Это такси? – спросил Сыч.

– Это моя машина, – сухо ответил Девяткин. – Не нравится?

– Очень нравится, – Сыч понял, что сказал что-то такое, чего говорить не следовало. Он прижал руки к груди и улыбнулся. – Хорошая машина. Только на такси похожа. Немного. Потому что желтая.

– Она не желтая, – вздохнул Девяткин. – Уже вспотел объяснять, что она оранжевая.

– Я и говорю – оранжевая, – живо согласился Сыч.

Глава 4

Самолет из Нью-Йорка приземлился в московском аэропорту Шереметьево около полудня. Офицера, дежурившего на пункте паспортного контроля, смутила справка, выданная Алле Носковой в русском консульстве Нью-Йорка. Вызвали старшего офицера, который долго рассматривал бумажку, затем задал несколько вопросов.

Пришлось объяснять, что заграничный паспорт Носковой украден в Нью-Йорке, взамен него в консульстве выдали эту справку. Офицер кивнул, набрал номер телефона и коротко переговорил с кем-то из начальства. Закончив разговор, сказал, что справка останется здесь, на пограничном контроле.

Возле выхода из аэропорта стоял «Фольксваген», который прислала адвокатская контора «Саморуков и компаньоны», где работал Радченко. Стас Гуляев упал на заднее сиденье и смежил веки. Он панически боялся полетов на самолетах и теперь, после страшной бессонной ночи, чувствовал себя так, будто из него вытряхнули душу и забыли поставить ее на место. Прошлым вечером лайнер попал в зону турбулентности, Стас намертво вцепился в подлокотники кресла и приготовился умереть. А когда перестало трясти, темноту ночи разорвало огненное свечение на востоке. Самолет стремительно мчался сквозь непроглядную ночь навстречу солнцу, цвет неба менялся. По синему бархату рассыпались неестественно крупные сверкающие звезды. Забыв о страхах, Стас прилип к иллюминатору, не в силах оторваться от завораживающего зрелища…

Алла устроилась впереди рядом с водителем. Сосредоточенная на своих мыслях, она была молчалива. Через час машина подкатила к высокому мрачному зданию, остановилась во дворе у среднего подъезда. Здесь квартира Аллы, точнее, две большие квартиры на двенадцатом этаже. Радченко вытащил из багажника чемодан и пошел к подъезду.

Двери лифта открылись, Алла и Радченко вышли из кабины и остановились, удивленно оглядываясь по сторонам. Небольшая лестничная площадка превратилась в склад строительных материалов: мешков с бетонной смесью и ящиков с плиткой. Пол заляпан краской, возле лифта стоит раздвижная лестница. В ведре с мутной водой малярные кисти с длинными рукоятками. Двое мужчин в комбинезонах смолили сигареты.

– Здравствуйте, – сказала Алла.

– Здравствуйте, – один из мужчин плюнул на кончик сигареты и, бросив ее на пол, растоптал башмаком. – Вы к кому?

Алла, не ответив, шагнула ко второй двери, вытащила из сумочки ключи. И отступила в сторону, поняв, что в ее отсутствие замки на дверях поменяли.

– Это хозяйка квартиры, – сказал Радченко рабочим. – Она хотела бы войти в помещение. И посмотреть, что там происходит.

Строители переглянулись.

– Ясно что: ремонт, – сказал один из мужиков. – А какая же это хозяйка? Можно узнать? Я тут бригадир. Отвечаю за все работы. И еще за то, чтобы посторонних на этаже не было.

– Хозяйка тут одна, – ответил Радченко. – Алла Носкова. Обе квартиры на этаже принадлежат ей. Итак, можно войти?

– Я слышал, с Аллой Носковой какое-то недоразумение случилось, – бригадир сверлил Радченко черными близко посаженными глазами, полными недоверия. – То ли в больнице она, то ли что… Я человек маленький, мне не положено знать, где господа досуг проводят. Только Носковой тут быть не может.

– Хозяйка перед вами, – повторил Радченко; наливаясь злостью, сжал кулаки в карманах куртки. – Вот она, Алла Носкова.

– На этом объекте главный я, – нахмурился бригадир. – И за все несу ответственность. Поэтому, граждане, вам лучше уйти. Во избежание неприятностей. Или травм. А то, смотрю, женщина на каблуках… А тут мусор, краска. Не дай бог споткнется, с лестницы свалится вниз головой. Или еще чего.

– Как бы тебе самому с лестницы не свалиться, – Радченко шагнул вперед. – Вниз головой. Я хочу знать: что тут происходит?

– У квартир есть хозяин – Солод Леонид Иванович. Он подписал договор с нашей фирмой, – сплюнув, сказал бригадир. – Комплексный ремонт жилплощади в триста семьдесят метров. Два дня назад мы начали подготовительные работы. Я так понимаю, на эти квартиры у хозяина уже есть покупатель. Еще вопросы будут?

– Мы бы хотели войти, – сказал Радченко.

– Поступим по-другому, – терпение бригадира кончилось. – У меня плотник – настоящий богатырь. Ударом кулака ломает дюймовую доску. Интересно взглянуть, что он сделает с твоей физиономией, умник.

Радченко крепче сжал кулаки.

– Эй, Леша, – крикнул бригадир во всю глотку.

Словно из-под земли появился верзила в черной рабочей куртке с закатанными по локоть рукавами. Мужик был на полголовы выше Радченко и килограммов на двадцать тяжелее. Леша вытащил из светлых кудрей завиток сосновой стружки, внимательно осмотрел его и бросил на пол. Затем скрестил на груди ручищи и так посмотрел на Радченко, будто искал на его теле место, куда будет сладко садануть кулаком.

– Вот этих господ надо вниз проводить, – сказал бригадир. – А то работать мешают.

Алла, изо всех сил ухватив Радченко за локоть, потянула его назад, к открытым дверям лифта.

– Пойдем, Дима. Я умоляю, не надо… Пойдем.

Не сопротивляясь, Радченко шагнул в кабину и нажал кнопку первого этажа. Лифт тронулся, Дима услышал, как заржали работяги. Он подумал, что горечь унижения пережить можно. Но, кажется, проблемы Аллы Носковой оказались не такими простыми, как представлялось еще вчера.

Во дворе Радченко устроился на краешке длинной скамейки. Рядом, укрывшись старыми газетами, дремал старик в ботинках с кривыми сбитыми каблуками. Дима набрал номер телефона хозяина юридической фирмы «Саморуков и компаньоны» и коротко переговорил ним.

– Значит, тебя едва с лестницы не спустили? – весело переспросил Юрий Семенович. – Поздравляю. В смысле, поздравляю, что не спустили. А меня, брат, спускали. Да, было такое. На заре туманной юности. Почти как в анекдоте: муж возвращается из командировки и видит…. Моя морда ему сразу не понравилась. Здоровый такой дядька… Спасибо, шею не сломал.

– Что нам делать? В гостиницу или…

– Вот именно: или, – оборвал Полозов. – Соваться в гостиницу сейчас нельзя. У Аллы нет никаких документов. Заезжай в офис, возьмешь ключи от квартиры на Русаковской улице. Ну, той самой, где мы ведем конфиденциальные переговоры с клиентами. Пока лето, затишье в делах, нам эта хата не нужна.

Радченко опустил трубку в карман. Тут из-под газет появилась заспанная физиономия старика с пегой бородой. Он попросил закурить, пустил дым и снова полез под газеты.

* * *

Накануне Петр Афонин продал на местном рынке два ведра семечек и почувствовал себя обеспеченным человеком, который может себе многое позволить. Хороший обед в столовой «Ветерок», а вечером – полдюжины холодного пива. Сейчас, закрывшись в своей пустой холостяцкой комнате, он пересчитал деньги, прикидывая, сколько прогулял вчерашним вечером. Вздохнув, засунул купюры в банку из-под кофе. Вышел в коридор, бодрым шагом проследовал на кухню. Раскрыл свою полку, висевшую над самодельным разделочным столиком. Он стоял, соображая, чем бы подкрепиться на завтрак. Мыслей было немного.

– Черт бы вас, – повторял Афонин, давно привыкший разговаривать сам с собой. – Вот непруха…

Эту квартиру, старую, полную мышей и пыли, он делил со старухой Стешей Никаноровой. Две комнаты его и одна старухина. Вскорости дом обещали снести и дать Афонину новое жилье со всеми удобствами. Про новое строительство даже в местной газете писали. Но в эти байки Петр не верил. Он не начальник, чтобы новые квартиры получать.

Впрочем, и сегодняшним существованием Афонин был доволен. На часах семь утра, а впереди длинный день, который может принести приличный заработок. Сейчас же он отправится в Москву на Киевский вокзал; там у знакомой проводницы в поезде, что стоит в отстойнике на запасных путях, купит два мешка семечек. Груз она привезла с Украины последним рейсом. Семечки крупные и сухие, а главное, дешевые. Если быстро вернется обратно, может поспеть на рынок. Конечно, два ведра, как вчера, он вряд ли продаст. Но тут уж сколько получится.

– Эх, черт, – вздохнул Афонин, разглядывая содержимое кухонной полки, принюхивался. – Вот жизнь. Подавиться нечем.

Он вытащил из темного нутра полки початую чекушку водки, кусок хлеба, завернутый в бумагу, и сухую рыбку без головы. Присев к столу, скрутил пробку, набулькал водки в стакан. Задержав дыхание, выпил в два глотка. И передернул плечами, будто в ознобе. Через минуту он разделался с сушеной рыбкой и куском хлеба, заварил в чашку щепоть черного чая и бросил два кубика сахара. Повесил на губу папиросу, пустил дым и, прихлебывая чай, послушал сводку погоды, что гоняли по радио.

Дождей не будет. Это хорошо. В дождь какой дурак пойдет семечки покупать…

* * *

Поиски свидетелей убийства милиционеров в Апрелевке тянулись третий день. Майор Девяткин приезжал в город чуть свет, встречался с капитаном Сергеем Сычом возле местного отделения внутренних дел. Сегодня перед началом работы они зашли в следственный кабинет, выпили кофе и закусили бутербродами с сыром и колбасой, что купил по дороге Девяткин.

– Завтра я принесу бутерброды, – пообещал Сыч. – Хотя… Наши изыскания должны закончиться уже сегодня.

– С чего такая уверенность? – удивился Девяткин.

– Интуиция, – загадочно усмехнулся Сыч.

Сдув с письменного стола хлебные крошки, милиционеры раскрыли две тетрадки с записями, разложили карту района, где произошло преступление. Здесь был обозначен каждый дом, сарай, гараж или дерево. Сыч, низко склонившись над столом, стал водить по карте коричневым от табака ногтем. Иногда он отрывался от этого увлекательного занятия, чтобы свериться с записями в ученической тетрадке.

Еще два дня назад радиус поисков казался довольно большим, сюда попадало два многоквартирных дома по шесть подъездов в каждом. Дома стоят на пригорке, в некотором удалении от той подворотни, где пролилась кровь. Возле домов, направляясь к шоссе, мог пройти убийца. Далее в списке значились все ближайшие к месту преступления объекты. Подключив к поискам пятерых местных оперативников, удалось подробно опросить двести три человека. Результат минимальный. Одной старухе в ту грозовую ночь почудилось, будто в дверь ее квартиры ломится неизвестный. То ли обобрать хочет до нитки, то ли изнасиловать… Бабка залезла под железную кровать и пролежала под ней, пока в окне не забрезжил свет.

Еще есть протокол допроса трех подростков, сидевших той ночью в подъезде одного из домов. Через окно парадного на третьем этаже они видели, как через сквер плетется мужчина. Неподалеку горел фонарь, на небе плясали вспышки молний, поэтому видимость была сносной. Со стороны казалось, что тот мужик здорово накачался в местной забегаловке. Он шел нетвердой походкой, сильно припадая на правую ногу. Раз он остановился, ухватившись рукой за дерево, простоял некоторое время. Сделав пару шагов, неожиданно повалился на мокрую землю и пролежал минуты три-четыре. Он не просто лежал – он поднял кверху правую ногу, согнув ее в колене, и, кажется, пытался замотать тряпкой или еще чем. Потом долго не мог встать. Все хватался за ствол березки и снова падал в грязь. Когда мальчишки в очередной раз выглянули в окно, человек исчез. Утром следующего дня, узнав о трагедии, они посовещались и решили не ходить в милицию. Начнутся вопросы: что и как… Надо отвечать правду.

Тот странный мужчина был среднего роста, чернявый, одет то ли в куртку, то ли в пиджак. Как утверждает один из парней, самый глазастый, нос у мужика длинный, с горбинкой. Похоже, именно этот человек был ранен в подворотне. Капитан Сыч направил запросы во все близлежащие больницы, медицинские пункты и два дома отдыха. И получил ответы: человек с огнестрельным или ножевым ранением бедра за помощью в течение последней недели не обращался.

Лейтенант Сыч придвинул ближе вторую тетрадку.

– Вот что нам осталось на сегодня. Не так уж много.

Он перевернул листок, показав Девяткину список жильцов, которых не удалось опросить в предыдущие два дня. Над этим списком Сыч трудился весь вчерашний вечер, сверяя свои записи с данными домовых книг, в которых значились все жители района.

– Да, всего в твоем списке двенадцать душ, – кивнул Девяткин. – Только вряд ли найдем хоть одного свидетеля.

– Это почему же?

– Из двух ближних домов мы опросили всех жильцов, – ответил Девяткин. – Что в остатке? Смотри. Все неопрошенные граждане из твоей тетради – жильцы домов тринадцать, пятнадцать и семнадцать. А ближайший из этих домов примерно в двухстах пятидесяти метрах от места происшествия. Может, эти люди что и слышали той ночью – выстрелы и все такое… Но видеть уж точно ничего не могли.

– Есть одна зацепка, – возразил Сыч. – Вчера мои парни опрашивали одну старуху из пятнадцатого дома. Она рассказала, будто ее сосед, некий Петр Афонин, той ночью вернулся в аккурат в час тридцать. Весь мокрый, бледный как полотно, в руках ведро с семечками. Не поел, не обсох. Нырнул в свою комнату и свет вырубил.

– Что за персонаж?

– Сорок с гаком. Разведен. Дважды судим: за воровство и за то, что на рынке избил доской женщину. Доска заменяла Афонину прилавок. Женщина, получившая травму, теперь страдает провалами памяти и заговаривается. На следствии показал, что та покупательница якобы украла горсть семечек из мешка. Первый наш визит – к нему.

– Согласен, – кивнул Девяткин.

* * *

Афонин слушал радио и мысленно прикидывал, каков размер убытков, понесенных из-за того досадного недоразумения. Когда среди ночи он увидел, как натурально убивают ментов.

То был самый обычный серый день, каких в году без самой малости триста шестьдесят пять. На рынке клиент шел плохо, да и семечки из старого запаса оказались совсем паршивыми, мелкими и грязными. Под конец дня Афонин стал волноваться, выручит ли он сегодня хотя бы на бутылку и закуску. Когда рынок закрылся, он пересчитал деньги. Тяжело вздохнув, взял синее эмалированное ведро, в котором осталось половина семечек, и пошел в сторону станции.

Усталый и раздраженный, он завернул в пивную, взял двести водки, кружку пива и двойную порцию пельменей. Жратва оказалась несъедобной, вроде тех семечек, что он толкал на рынке. Кажется, пельмени сделали из мяса дохлой собаки и черного перца, перешибавшего запах падали. Но под водку и такая закуска пойдет. Утолив голод, Афонин задремал в углу. И проснулся, когда за окном было темно и сыро, а здешняя уборщица тетя Паша, неопределенных лет женщина, иссохшая без мужниной ласки, толкала его в плечо. Мол, просыпайся.

Он вышел под дождь, проверил, плотно ли сидит на ведре крышка, а то, не ровен час, семечки промокнут. Тогда хоть выбрасывай. И направился в ближний магазин в надежде купить домой бутылку водки и пару банок кильки, но все ближние к станции магазины оказались уже закрыты. Часов на руке не было – они сломались в прошлом месяце, а новые купить все недосуг. Он блуждал по улицам, стараясь понять, который сейчас час. По всему выходило, что уже за полночь. Потеряв надежду разжиться водкой, Афонин повернул к дому и еще четверть часа плутал в лабиринте темных переулков.

Неподалеку от дома на противоположной освещенной стороне улицы он заметил женскую фигурку в плаще. Точнее, обратил внимание на ярко-красный зонт, что баба держала в руках. В ту минуту Афонин, будто почуяв близкую неосознанную опасность, остановился. И тут увидел человека, который быстрым шагом нагонял женщину. Афонин замер, тихо поставил на мокрый асфальт свое ведро, сел на него. Теперь он был защищен от чужих взглядов передком какой-то темной машины.

Со своего места он отчетливо видел, как мужчина нагнал ту бабу, схватив за рукав, развернул лицом к себе. Женщина вскрикнула, но крик тут же оборвался: мужик с разворота дважды ударил ее кулаком в лицо. И, широко размахнувшись, снова ударил. Женщина выпустила из руки зонт. Оседая на асфальт, повернулась к незнакомцу вполоборота. Тогда мужик сбоку долбанул свою жертву по затылку каким-то продолговатым предметом. Это был сильный прицельный удар, который не выдержит хрупкая затылочная кость.

Афонин хотел, бросив ведро и семечки, бежать без оглядки, в ночь, в темноту, куда ноги унесут. Но ума хватило понять: этим бегством он себе хуже сделает. Вжав голову в плечи, будто сам боялся получить удар по затылку, он согнулся на своем ведре. Легкое опьянение уходило, а вместо него начинался жестокий озноб, когда помимо воли трясутся руки, ноги, шея и даже нижняя челюсть. Точно зная, что с другой стороны улицы его не видно, Афонин продолжал сидеть, не двигаясь.

– Господи, – шептал он синими от холода губами. – Господи, спаси и сохрани.

На минуту показалось, что все кончилось. Но в темноте на залитой дождем улице происходила какая-то непонятная возня. Куда-то пропал тот мужчина в черном плаще, напавший на женщину. Вот где-то рядом, на другой стороне, тихо заработал автомобильный двигатель, машина задом сдала к арке. Но вдруг остановилась. Погасли фары, а за ними – габаритные огни.

И вдруг возле тела женщины, лежавшей у подворотни, появился какой-то хрен собачий. Из одежды на нем – заляпанная краской куртка, вытянутые на коленях штаны. Судя по виду, строитель. Этого работягу видел человек, напавший на женщину и теперь сидевший в машине. Строитель схватил дамскую сумочку, сунул ее за пазуху. Наклонившись, взял на руки женщину, поднял и понес ее в темноту арки, где, видимо, было сухое место. Несколько минут ничего не происходило. Машина с выключенными фарами стояла на том же месте, лил дождь и светил одинокий фонарь на столбе. Тот работяга с женщиной исчез в арке. Афонин ждал подходящего момента, чтобы улизнуть, но человек в машине мог заметить движение. Оставалось набраться терпения и помолиться.

– Господи, – повторял Афонин. – В бога душу твою мать…

Казалось, самое страшное позади. Но тут послышался шум мотора уже другой машины – милицейских «Жигулей» с белой полосой на кузове. Машина проехала арку, неожиданно дала задний ход, остановилась. Афонин скорее угадал, чем увидел, что менты где-то рядом. И тут же услышал: «Стоять! Ни с места!» Началось какое-то движение. Послышался голос того работяги, баритон с густым кавказским акцентом: «Это вы мене… Это для мене… Это мне?» Мент что-то крикнул. Раздался пистолетный выстрел. Но острый взгляд Афонина был направлен на машину, где затаился человек, напавший на женщину.

Вот бесшумно приоткрылась дверца, мужик ступил на мостовую. Раскрыл полы плаща, вытаскивая оружие. Афонину, промокшему до нитки, мучительно хотелось чихнуть. Он подумал, что, если только пикнет, если издаст хотя бы шорох, – не проживет и минуты. Он зажал нос и рот ладонью другой руки. Задержал дыхание. В это мгновение ударили выстрелы. Сначала пистолетный, затем рассыпалась дробь автоматной очереди.

– Господи, сохрани…

Чудом не повалив ведро, Афонин распластался на асфальте, решив, что теперь смерти не миновать. Свет не загорелся нигде: разбуженные выстрелами люди боялись подходить к окнам. Афонин лежал на асфальте, зажав голову ладонями. Он видел, как из той самой машины вышел второй мужчина. Вдвоем убийцы вынесли женщину из подворотни, открыли багажник и засунули в него тело жертвы. Через несколько секунд все стихло: машина тронулась и пропала в темноте, только на асфальте возле арки лежали неподвижные тела ментов. И в глубокой луже ручкой кверху плавал красный зонт.

Афонин, скованный страхом, еще не веря в чудесное спасение, поднялся, согнул спину и, подхватив ведро, короткими перебежками кинулся к дому. Следующую ночь он, насмерть перепуганный, прятался на кладбище. Все казалось, бандиты станут его искать, обязательно найдут, и тогда… Об этом даже подумать страшно. На третий день страх немного развеялся. На пятый день жизнь вошла в привычное русло. Афонин даже съездил к знакомой проводнице на вокзал и купил для перепродажи мешок семечек.

Теперь он пребывал в уверенности, что та ночная история кончилась благополучно, а ему чудом удалось вывернуться из кровавой переделки.

* * *

Хозяин юридической фирмы Юрий Семенович Полозов поднялся навстречу Радченко, с чувством тряхнул руку.

– Выглядишь неплохо, – сказал Юрий Семенович. – И лапа крепкая. Да, набрался силы на американских харчах.

Он кивнул на стол для посетителей, мол, устраивайся. Радченко присел на мягкий стул. Полозов открыл папку и, вытащив блокнот с записями, коротко изложил суть дела. Пока Радченко крутился в Америке, в Москве произошли события, изменившие всю расстановку сил. Да что там… Дело перевернулось с ног на голову. В парке возле ветеринарной академии было обнаружено тело женщины, которая, по данным милиции, погибла в результате нападения неизвестных злоумышленников. На следующий день в лефортовском судебном морге бизнесмен Леонид Солод опознал в убитой женщине свою жену Аллу Носкову. О чем составлен соответствующий протокол, подписанный Солодом и прокурором третьего класса Павлом Ковалем. Свои подписи также поставили понятые: санитар морга и водитель.

Смерть Носковой наступила в результате тяжелой черепно-мозговой травмы и отека мозга. Были похищены деньги и ценности: золотая цепочка, кулон с камнем красного цвета и кольцо с бриллиантом – его Солод подарил жене полгода назад на день рождения. Через два дня тело покойной было выставлено в траурном зале одного из московских моргов. Попрощаться с убитой пришла ее тетка Вера Сергеевна, три школьные и две институтские подруги. После прощания тело было кремировано. По свидетельству присутствующих, вдовец был безутешен. По словам самого Солода, в свое время жена, если с ней что-то случится, просила кремировать ее тело. И он выполнил волю Аллы.

Важно и то обстоятельство, что во время вскрытия внутренние органы Носковой не изымались. Не было подозрений на отравление или смерть по иным причинам, поэтому химическую и токсикологическую экспертизу не проводили.

– Если бы внутренние органы изымали для анализа, мы бы выиграли партию, – сказал Полозов. – Можно было бы назначить экспертизу ДНК и доказать, что кремированная женщина – не жена господина Солода. А кто она… То есть кем она была при жизни, – установит следствие. Но теперь следствия не будет.

– Точно, не будет, – повторил Радченко.

– Как ты знаешь, по нашим законам юридическая смерть человека приравнена к физической смерти. Милиция пальцем о палец не ударит, потому что официально Аллы Носковой нет в живых. Солод инсценировал смерть жены, убив другую женщину. Сделал он это своими руками или чужими – неважно. Важно, что официально Алла числится мертвой. Дело осложняется тем, что у живой Аллы нет документов. Временная справка, полученная в русском консульстве в Нью-Йорке, была изъята при въезде в Россию. Доказать, что Алла жива, будет чертовски трудно. Впрочем, я тебе легкой жизни не обещал. Ты еще каким делом был занят до тех пор, пока нам на шею не свалилась эта Носкова?

– Делом зубного врача, который уличил жену в измене, – ответил Радченко. – Супругу он не тронул, а любовника подстерег у подъезда. Когда тот появился, дантист достал с заднего сиденья машины ружье и выстрелил своему сопернику в зад из двух стволов.

– Надо было с жены начать… И что дальше?

– Он снарядил ружейные патроны не картечью и не дробью, а зубами пациентов, истолченными молотком. Зубы больные, с кариесом. Осколки глубоко вошли в мягкие ткани любовника. Пострадавшему провели несколько операций, извлекая фрагменты зубов. Но кариес проник в кровь, началось заражение. Операция следовала за операцией. Воспаление продолжалось, хотя раненому давали ведрами антибиотики. Короче, наш любовник скончался в невообразимых муках. Менты клеят стоматологу умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. Санкция – от десяти и выше. Я переквалифицирую убийство на нанесение вреда здоровью по неосторожности. Он получит три года с отсрочкой исполнения наказания и будет освобожден в зале суда.

– А что, этот стоматолог – хороший врач?

– Говорят: так себе. Звезд с неба не хватает.

– Тогда пускай ему дадут по справедливости: десяточку, – засмеялся Полозов. – Не умеет лечить – пусть в тюрьме сидит.

– Что?

– Проснись, Дима. Я шучу. Передашь дело стоматолога Сульдину. Если, конечно, он к концу рабочего дня не надрался. Наш ветеран вывезет любое средненькое дело. До сих пор вожусь с этим алкоголиком, потому что у него опыт богатый. И связи есть в арбитражном суде. Старик с блеском выступал в уголовных судах, когда я только в школу пошел.

Полозов меланхолично постукивал о столешницу тупым концом карандаша, слушая подчиненного вполуха и думая о собственных проблемах. Утром он отвез в Шереметьево и посадил на самолет свою подружку, улетавшую в Испанию. И теперь, вернувшись на службу, устроившись в кожаном кресле, не знал, радоваться ли свалившейся свободе или встретить разлуку скорбной грустью. С одной стороны, Соня хорошая девушка, порядочная и добрая. И семья у нее хорошая. Отец – первый заместитель министра, и дядя – шишка в Газпроме. С другой стороны, хороших девушек много. Особенно если ты сам обеспеченный человек и к тому же не жадина.

Роман с Соней затянулся на целых семь месяцев. Это долго. Обычно Юрий Семенович давал отставку своим барышням по истечении трех месяцев с начала близких отношений. Это было раз и навсегда усвоенное твердое правило – три месяца, и никаких исключений. Если затянешь отношения, трудно будет потом отделаться от навязчивой поклонницы. Многие молодые красотки при ближайшем рассмотрении – просто меркантильные шантажистки. У таких девиц вместо сердца камень, под которым живет ядовитая змея. Только одно и знают, только это и умеют: «Я беременна. Давай деньги. Подлец. Ты мне жизнь сломал».

Поэтому расставаться с любимыми надо быстро, без слез и сцен. Можно дать отступного, немного. Сумма подлежит обсуждению. Но в этот раз все зашло слишком далеко, кажется, Соня испытывает к Полозову неподдельное нежное чувство. Но хуже всего – что он платит ей той же монетой. Полозов был дважды женат, оба раза неудачно. Испытывать судьбу в третий раз – выше его сил.

Надо кончить все одним махом. Позвонить и коротко, очень сухо, сообщить Соне, что у него другая женщина, которая… к которой… С которой все очень серьезно. И уже давно. Подробности не имеют значения. Соня все поймет без долгих объяснений, и любовь растает, как копеечное эскимо жарким днем.

* * *

Приняв решение, Полозов повеселел.

– Эх, Дима, завидую я тебе, – сказал он. – Везет человеку на интересные дела. Вечно рядом с тобой симпатичные девочки, опасность и адреналин. А тут сидишь за столом, прокисаешь и думаешь, что старость подкрадывается неслышными шагами. Она уже стоит сзади, за спиной. И готова накинуть удавку на шею. Такие невеселые дела… А тебе снова повезло. Попался интересный соперник.

– В каком смысле?

– Этот Солод – крутой мужик. Настоящий боец, а не тряпка. Он умеет жить, нравится бабам. У него темное прошлое. Поговаривают, в молодые годы столько крови пролил, что сам в ней едва не утонул. На Западе он внесен в черный список. Его подозревают в рэкете и отмывании грязных денег. Ему закрыли въезд в десять цивилизованных стран и в тридцать более-менее цивилизованных. Словом, у тебя классный противник, с которым не стыдно помериться силами. В былые времена он приходил к бизнесменам, когда его никто не звал, и говорил: «Партнеров не выбирают. Теперь мы работаем вместе».

– У меня другое мнение, – отозвался Радченко. – Пока я не могу даже поговорить по телефону с этим навозным жуком. Я уговорил Аллу позвонить ему. А Солод, услышав ее голос, сказал: «Мадам, вы обознались. Моя жена скоропостижно скончалась. Попрошу больше не беспокоить». Бросил трубку и отключил телефон. Да, курица снесла яйцо, а оно тухлое. И шансы у нас мизерные.

– Шансы я пока не оценивал, – нахмурился Полозов. – Но запомни: отец этой Аллы – один из наших лучших клиентов. Это даже не клиент – это икона. Которую надо повесить вот в том светлом углу и молиться на нее хотя бы пару раз в день. Сейчас, чтобы восстановить справедливость, Носков готов на любые траты. Он любит дочь. И очень сердит на Солода, которого в прежние времена считал за сына. Тебе обломятся шикарные премиальные. В расходах не стесняйся. Могу приставить к Алле охрану…

– Этого не требуется, – покачал головой Радченко.

– Знаешь, что погубит Солода? – спросил Полозов. – Жадность. И убеждение, что ему все позволено, потому что он богат, его все якобы любят. Он ошибается: богатых людей любят только налоговое ведомство и молодые подруги. И те – не бескорыстной любовью. Хотя… Бескорыстной любви в природе вообще не существует.

– Готов поспорить.

– А ты не спорь с начальством. По брачному договору, составленному уже после свадьбы Солодом и Аллой Носковой, все деньги, полученные от отца, она отдает в доверительное управление мужу. Позднее Алла подписала все бумаги, законным образом оформив передачу имущества. Фирмы Носкова, действующие на территории России, передарила тому же Солоду. Видимо, между Аллой и Солодом была любовь. Большая любовь. Которая кончилась. А деньги остались у бывшего мужа. Оспорить брачный договор сейчас невозможно. Что же нам остается? Твои мысли?

– Можете устроить мне встречу с Солодом?

– Попробую, – кивнул Полозов. – Интересно, что он проблеет. Я встречал этого типа. И не где-нибудь, не в пивном баре, а, между прочим, в Доме правительства. Он выходил из приемной очень высокого чиновника. Да, такого парня из пушки не прошибешь. У него связи, деньги, гонор… Впрочем, чем черт не шутит.

Глава 5

Солнце скрылось, и стал накрапывать дождь, когда машина Радченко, пробившись через московские пробки, выехала на Рублевское шоссе. Еще через полчаса Дима миновал Жуковку и свернул налево. И оказался на узкой пустой дороге, зажатой между каменными заборами высотой с трехэтажный дом. По крыше автомобиля барабанили дождевые капли; где-то далеко, за заборами, лаяли собаки.

Здесь, справа и слева, лежала самая дорогая в России земля. Здесь, отделенные от большого человеческого мира собаками, современными средствами электронного наблюдения и охранниками, вооруженными автоматическим оружием, жили богатейшие люди страны. За этими заборами протекала жизнь их детей, жен, слуг, поваров, садовников. Много лет назад, когда Жуковка и ее окрестности еще не стали вотчиной мультимиллионеров, а большой кусок земли запросто мог купить хозяин какого-нибудь промтоварного магазина или булочной, сюда из Москвы переехал отец Аллы Носковой. По его проекту был построен просторный дом, разбит зимний сад, а в выкопанный пруд пустили карпов.

Позднее земельные владения расширил зять Носкова, Леонид Солод. Он прирезал большой участок, скупив землю, на которой располагались дачи Российской академии наук и каких-то исследовательских институтов. Обнес поместье неприступным забором, построил два одинаковых двухэтажных флигеля, облицованных мрамором и темным английским кирпичом «под старину». Двускатные крыши покрыли испанской черепицей. Торцевые стены флигелей украшали цветные витражи, а фасады – высокие готические окна. Теперь эти сооружения здорово смахивали на католические церкви. Под землей Солод устроил кегельбан и тир, где практиковался дважды в неделю, стреляя по мишеням из карабинов и пистолетов.

Подъехав к воротам из кованых чугунных палок, украшенных вензелями и рыцарским щитом, Радченко опустил стекло и вложил в руку охранника паспорт. Человек исчез в будке. Дима ждал, когда охранник вернется, и думал, что Солод устроился тут основательно, надолго. Строил все это не на продажу – для себя, для долгой счастливой жизни. Человек выбежал из будки и, когда створки ворот разошлись в стороны, показал, куда надо ехать.

Вскоре Дима оказался в просторной приемной правого флигеля. Его встретила немолодая секретарь, одетая скромно, словно сельская учительница, и начальник охраны Вадим Гурский. Это был дюжий мужчина лет сорока пяти, в темно-синем костюме и желтом французском галстуке. Он предложил гостю оставить на столе для посетителей все электронные приборы, от портативного компьютера до мобильного телефона.

– У меня только это, – Радченко выложил телефон в кожаном чехле.

– Тогда прошу сюда.

Радченко прошел через двойные двери из мореного дуба и оказался в огромном зале, где можно было спокойно кататься на машине. Вдоль стен высились застекленные шкафы, забитые книгами с золочеными корешками. Достать книжку с верхней полки без помощи пожарной лестницы, пожалуй, было бы весьма затруднительно. Возле задней стены возвышался массивный письменный стол, за которым запросто расселись бы человек двадцать, и еще осталось бы место для пятерых. Над столом и книжными шкафами переливался цветными стеклышками витраж с церковным сюжетом: человек с непокрытой головой, в темной рясе священника держал в левой руке толстую книгу. Ладонь правой руки священник поднял, будто благословляя кого-то невидимого.

* * *

Афонин допил чай, когда в прихожей тренькнул звонок. Темным коридором он подкрался к двери, глянул в глазок и, увидев милицейский картуз, помертвел сердцем. Попятился задом, но мент с другой стороны постучал в дверь тяжелым сапогом.

– Открывай, Петя, а то дверь вышибу.

– Я уж бегу, открываю, – заволновался Афонин. – Уже тут.

Он повернул замок, пропуская в коридор двух гостей. Капитана Сыча он узнал сразу, а вот второй мужчина, одетый в гражданский костюм, раньше на глаза не попадался. Афонин провел гостей в комнату, насквозь пропахшую жареными семечками и папиросным дымом, усадил Сыча на кровать, сам устроился на табурете. Другой гость сел на стол.

Афонин почти без запинки ответил на все вопросы: имя, год рождения, разведен, детей нет, был осужден за кражу, в настоящее время судимость снята… И прочая чепуха. И тут, болтая языком, запоздало вспомнил, что большую банку из-под кофе, куда последние три года складывал все сбережения, по дурости оставил под кроватью. Ту банку Афонин прятал на заднем дворе за дровяным сараем. Там люди не ходят, а укромных мест много. А вчера принес банку, чтобы сунуть в нее дневную выручку, и не успел перепрятать.

– Значит, до сих пор без работы болтаешься? – спросил Сыч.

– В настоящий момент занимаюсь коммерцией, – с достоинством ответил Афонин. – Я бизнесмен.

– И как же ты копейку зарабатываешь?

– Торгую семечками на здешнем рынке, – бездумно бухнул Афонин и понял, что попал в сети, расставленные ментом.

– И много денег намолотил? – живо заинтересовался Девяткин. – Давай вместе посчитаем. Люблю я это дело, бабки считать. Ну, где они у тебя?

– Нет у меня никакого дохода, – Афонин готов был заплакать. – Одни убытки и слезы.

– Отлично. Тогда клади на стол санитарную книжку. И не забудь разрешение на торговлю от администрации рынка, – скомандовал Сыч. – Что смотришь? Живо.

– Да я пока не успел ничего оформить, – заюлил Афонин. – Только начинаю дело. Приглядываюсь, что и как. Уровень цен, конкуренция и всякое такое… Бизнес, понимаешь ли…

– Ладно, – Девяткин кивнул на полмешка семечек у подоконника. – Заплатишь штраф за незаконную торговлю. Тут, в твоей конуре, проведем обыск. Изымем предмет торговли, то есть вот эти семечки, и всю незаконную выручку. А вот капитан Сыч устроит тебя в кондей. Суток на пятнадцать, я так полагаю.

– Говорю же: нет сейчас никакого бизнеса! Семечки мои вам покоя не дают… Может, если бы жена не умерла от рака, если бы жива была… Тогда б я, может, золотыми кольцами торговал.

И замолчал, смахнув со щеки слезу. Откашлявшись в кулак, слово взял Сыч.

– Тут добрые люди рассказали, будто ты последнее время любишь ночами гулять, – сказал он. – Даже в дождь на прогулку выходишь. Это правильно. Ведь здоровье у нас не государственное, его беречь надо. А в дождь-то воздух всегда свежий. Очень полезный воздух.

– Очень полезный, – кивнул Афонин.

– Слышал я, будто в ночь, когда милиционеров убили, ты тоже прогуливался… Где-то здесь, в этих местах.

Штраф и пятнадцать суток кондея, обещанные ментом, Афонина не слишком пугали. Но одна только мысль, что менты полезут под койку, найдут и откроют банку из-под кофе, обожгла кипятком. Там все деньги, скопленные на черный день. Он берег эту банку пуще глаза, пуще самой жизни берег. И вдруг такой облом на ровном месте! Афонина бросило в жар, а в носу образовалась сырость. Он вытер рукавом пиджака нос, посмотрел на Сыча, затем перевел взгляд на другого мента. Этот, видно, из Москвы. Костюм модный и ботинки дорогие…

– Глупости какие, – Афонин еще не выбрал линию поведения: то ли ему улыбаться, то ли слезу пустить. – Я ночами сплю. Креп…

Он еще не договорил последнего слова, как Девяткин ловко спрыгнул со стола, коротко замахнулся ногой и выбил табурет из-под Афонина. Хозяин комнаты, не успев вскрикнуть, рухнул на пол тяжело, будто мешок с камнями. Больно ударился плечом о доски, хотел подняться, но не смог. Незнакомый мент сначала наступил подметкой башмака ему на грудь, а потом сдвинул ногу вверх, на самое горло. И надавил так, что Афонин услышал странный нутряной треск.

Петр задышал глубоко, хватая воздух раскрытым ртом, но воздуха все равно не хватало. Отсюда, с этой позиции стала хорошо видна жестяная банка, стоявшая в темном углу под кроватью. Горловина банки была обмотана изоляционной лентой, чтобы внутрь не попала влага или мыши не сдвинули крышку и не сожрали бумажные купюры. Теперь деньги мышам не достанутся, менты отберут.

Мент в штатском сильнее надавил подметкой ботинка на горло. И Афонин увидел перед глазами фиолетовые круги и мелкие блестящие звездочки. Язык распух и вывалился изо рта.

– Я скажу, – прошептал Афонин мертвеющими губами. Он задыхался, слова выходили неразборчивыми. – Все расскажу, что видел. Все… Только…

Девяткин отступил в сторону и приказал Афонину подняться и сесть на прежнее место.

– Ну, что ты хотел сказать? – спросил он.

– Мне кишки выпустят и размотают, если хоть слово вякну… – Афонин справился с одышкой. – Я все видел. С начала и до конца. И лица запомнил. Но одно только слово… И все кончится. Меня найдут, и тогда…

– Больно уж ты пугливый.

Девяткин подумал, что страхи свидетеля – не пустые фантазии. Он вопросительно посмотрел на Сыча. Тот почесал затылок и сказал:

– Есть у меня на примете один дом, на той стороне железной дороги. В рабочем поселке, да… Это километров тридцать отсюда. Место тихое, посторонних людей там не бывает. Дом сносить собираются, но это еще не скоро. Пара квартир освободилась. Ключи я достану. Афонин может пожить там некоторое время, пока бандитов не поймаем. Ни одна собака о том доме не знает. Ну? Твое решение?

– Только чтобы милиционеры меня охраняли, – Афонин захлюпал простуженным носом. – Вооруженные милиционеры. Иначе ничего не скажу. Я подыхать не хочу. Я бизнес начинаю….

– Будут тебе охрана. Что теперь скажешь?

Афонин глубоко вздохнул и кивнул – мол, согласен.

* * *

Хозяин огромного кабинета вышел из-за стола, поправил бордовые подтяжки, приблизившись к гостю, протянул руку.

– Ну, привет юристам.

Солод был старше Димы лет на десять, немного выше ростом, шире в плечах и талии. Кожа обветренная, двойной подбородок. Крупные черты лица, русые волосы, зачесанные назад. Воротник белой рубашки едва охватывал могучую шею, на которой болтался какой-то нелепый очень короткий галстук. Одет был Солод кое-как, в мятую рубашку и простые брюки, на ногах вместо туфель кожаные тапочки с опушкой из кролика. Солод мог сойти за какого-нибудь фермера или директора гуталинного заводика из глубокой провинции. Видимо, меньше всего он думал о своем гардеробе и о том впечатлении, какие производит на людей.

– Вообще-то я рад, что ты заглянул, – продолжил Солод. Могло показаться, что он дружил с Радченко долгие годы, а не видит его впервые в жизни. – Молодец, что нашел время… Да… Хочешь чего-нибудь перекусить или…

– Нет, спасибо.

– Тогда давай прямо сейчас разрулим это чертово недоразумение. – Голос у Солода был выразительный, глубокий с хрипотцой баритон. – Я в курсе всех дел, поэтому не будем тратить время на пустой треп. У меня есть сорок минут. Ровно в три должен быть там. Ну, на самом верху. Ты понимаешь…

Он поднял палец к потолку, расписанному полуголыми дебелыми нимфами и кентаврами, пасущимися в райских кущах. Затем вытащил из брючного кармана массивные часы на длинной цепочке. Поднял золотую крышку, взглянув на циферблат, покачал головой.

– Падай вон туда, – он показал пальцем в угол, где стоял старинный диван на резных ножках из карельской березы, обитый гобеленовой тканью с мелким рисунком. – Я с утра говорил с твоим начальником… Ну, этим, хозяином вашей юридической конторы. Я так понял, он нормальный мужик, но чего-то не понимает. Немного отстал от времени. Как же его?..

– Господин Полозов.

– Вот. Точно. Он сказал, что ты толковый парень. Пока ты ехал, я постарался обдумать всю эту историю, весь этот чудовищный фарс. Поделюсь своими мыслями. Потом, если что-то будет непонятно, задашь вопросы. У тебя ее фото с собой?

Радченко выложил из портфеля на стол две фотографии Аллы. Одна карточка старая: Алла, одетая в сарафан, стоит возле молодой березки, на заднем плане лес. Второй снимок сделан где-то дней десять назад в Нью-Йорке. Алла выглядит усталой, под глазами темные круги, губы серые. Впрочем, узнать ее можно. Солод бросил взгляд на карточки и покачал головой.

– Я бы не сказал, что эта шмара – точная копия моей покойной жены. Но что-то общее есть. Что-то есть. Прости, мне трудно говорить, старик. Известие о смерти Аллы, опознание трупа, кремация… Слишком много для меня одного. Понимаешь?

Радченко молча кивнул.

– Алла была мне самым близким человеком. Боль эту не передашь словами. Такое ощущение, будто из тебя выпустили всю кровь до последней капли. И ничего уже не греет холодное сердце. А я продолжаю жить. Хотя сам не знаю, для чего живу. И, главное, для кого. Алла для меня была светом в окошке. Солнцем, которое светило даже ночью. И вдруг раз… Не стало ее. Не стало света, который грел меня каждый день…

Радченко, поставив портфель на колени, неподвижно сидел на диванчике и молчал. Похожую сцену он уже видел когда-то. По версии следствия, дело было так. Немолодой мужчина, в припадке ревности задушивший юную жену куском электрического кабеля, расчленил ее тело в ванной комнате. Вывез за город куски трупа и захоронил их в неизвестном месте. Следы крови первой группы были обнаружены в ванной комнате и на куске того самого кабеля. Когда началось следствие, муж пытался нанять хорошего адвоката.

Немолодой дядька сидел перед Димой и рвал на себе волосы, клялся в любви к молодой жене, стараясь убедить слушателя в своей невиновности. Радченко взялся защищать того типа, надеясь, что доказательную базу, собранную ментами, он развалит в суде за пять минут. Но уголовное дело не дошло до суда. Муж скончался в следственной тюрьме от язвенной болезни. А через пару месяцев ниоткуда появилась якобы убитая ревнивым мужем молодая жена. А с ней новый дружок.

– Расследование гибели Аллы только началось, – продолжил Солод. – И, возможно, подонков найдут. И вот в эту минуту, полную высокой скорби… Мне чертовски трудно говорить… Но я все-таки закончу. В эту трагическую минуту мои враги решают добить меня. Они находят какую-то проститутку, похожую на Аллу. Они втягивают во все эти грязные игры Носкова. Впрочем, что возьмешь с этого человека… Без морали, без принципов. Старый идиот, который пропил свою совесть. И вот эта труппа, этот бродячий цирк устраивает представление. Точнее, надругательство. Я другого слова не найду. Именно надругательство.

– У Аллы на руках акт генетической экспертизы, – сказал Радченко. – Американские специалисты утверждают, что она дочь Носкова.

– Ты и без меня знаешь, что цена этой бумажки – пятак в базарный день, – поморщился Солод. – Тем более что и экспертизу делали американцы. А делать ее должны наши медики, на основании нашего судебного решения. Может, эта баба и вправду дочь Носкова. Я же не знаю, сколько у него было жен и сколько осталось детей. Наверное, и сам старик этого точно не помнит. Потому что давно из ума выжил. Пойми, они хотят отобрать у меня все, что я имею. Весь сыр-бор только из-за денег. Хороший совет: не лезь ты во всю эту грязь. На этом деле ты ничего не заработаешь. А в дерьме утонуть сможешь. Очень легко. И даже элегантно. Бултых… И пропал человек. Один запах остался, и тот неприятный.

– А если все же удастся доказать, что Алла жива и здорова?

– Исключено. На сто процентов.

– В жизни иногда случается невозможное, – упорно гнул свою линию Радченко. – Если все же удастся доказать в суде, что она жива, – ваши действия?

– Сколько? – Голос Солода сделался каким-то глухим. – Ну, сколько?

– Что «сколько»?

– Сколько стоит судебное решение в мою пользу? Назови цифру. Ты же юрист. Ты должен знать расценки. Например, сколько стоит чиновник городского уровня, сколько стоит решение правительства в чью-то пользу? Сколько стоит заказной сюжет на телевидении, статья в центральной газете? Во что обойдется арест конкурента? Силовой захват офиса? Возбуждение уголовного дела? Итак, сколько?

– Не знаю. Я не покупаю судебных решений.

Солод поправил подтяжки, выпрямившись в кресле, включил лампу с матерчатым абажуром; снова дернул шнурок и погасил свет.

– Двадцать-тридцать тысяч баксов, – сказал он. – Всего-навсего.

– Тогда задумайтесь вот о чем: такой поворот событий не понравится отцу Аллы. Он богатый и влиятельный человек. Это только мое предположение. Мне кажется, что он это дело так не оставит. У вас возникнут проблемы.

– Старик уехал отсюда несколько лет назад, – лицо Солода оставалось непроницаемым. – Его отъезд больше напоминал бегство. Почему он уехал? Однажды к нему пришли авторитетные люди и предложили продать бизнес. По цене, которую назначит покупатель. Старик немного подумал и принял положительное решение. В ином случае он давно бы лежал на кладбище. Он заблаговременно вывез из страны свои сбережения, поэтому теперь он богатый человек. Там, у них. А здесь он никто и ничто. Здесь у него много врагов. А приехать в Россию, чтобы повидаться с покойной бабушкой, – все равно что подписать себе смертный приговор. Обратно в Америку он вернется без головы. И других частей тела. Он может отстаивать свои интересы через адвокатов, но все это пустая трата времени и денег. И старик это понимает. Вот так, и только так. А я живу в этой грязной помойке. Дышу этим отравленным воздухом. Знаю много людей, от которых зависят важные решения. Короче, не Носкову со мной тягаться.

– Жаль. Я думал, мы достигнем в переговорах хоть какого-то результата…

– Результат? – переспросил Солод. – Чтобы тебя не разочаровывать, будет результат. Скажем, такой. Хочу, чтобы ты запомнил мои слова и передал той психованной бабе вот что. Скажи ей: пока не поздно, пусть валит обратно в Штаты. Или еще куда. Свой гнев я сдержать смогу. Но у меня есть друзья, которые… Люди искренне переживают мою личную трагедию, как свою. За них я не отвечаю, и сдержать их долго не смогу. Короче, скажи ей, что безопасность я гарантирую. Но только в течение пяти дней. Делаю это из гуманных соображений. Пять дней – это не так уж мало. А потом… Я противник насилия, всему есть предел. Вот это и есть результат переговоров.

– Больше похоже на угрозу.

– Наоборот, Дима. Пять дней – это мой подарок. Время пошло.

Солод поднялся, похлопал гостя по плечу и даже выдавил из себя кислую улыбочку. Радченко подошел к двери, потянул на себя массивную латунную ручку. Но передумал и повернулся назад. Солод, скрестив руки на груди, стоял в пяти шагах за его спиной, словно ждал чего-то.

– Она беременна, – сказал Радченко.

Солод обмяк, переменился в лице и сделал полшага назад. Но быстро справился с замешательством.

– Что?

– Я говорил в Штатах с врачом. В той клинике, где она лежала. Пятый месяц. У вас будут еще какие-то поручения или пожелания? Может, вам нужно время, чтобы все обдумать?

– Я не меняю решений, – голос Солода снова звучал твердо. – И передайте этой особе: пусть не злоупотребляет моим терпением.

Радченко вышел под хмурое дождливое небо, сел в машину и выехал на шоссе. Он думал, что сегодняшний день не прошел даром. Многое прояснилось, встало на свои места. Надо действовать. Только вот со временем беда: за пять дней ничего не успеешь.

* * *

Строитель Ахмед Абаев проснулся от боли в ноге. Взял с тумбочки две обезболивающие таблетки, разжевал их и проглотил. Потом некоторое время лежал, наблюдая, как за окном светает. Он не дожидался, когда боль немного утихнет. Легче не стало, и Абаев, хватаясь за края узкой кушетки и стену, поднялся на ноги и включил свет.

Под потолком вспыхнула хилая лампочка, прикрытая пыльным матерчатым абажуром. Комнатенка была крошечная; здесь едва помещалась кушетка, на которой даже худой невысокой девице будет тесно, у окна однотумбовый столик с поцарапанной полировкой и шкаф, сбитый из листов фанеры и покрашенный на скорую руку. На вбитых в стену гвоздях висела одежда: рабочая куртка и грязные штаны. А рядом – выходные светлые брюки и пестрая рубашка из ацетатного шелка. Абаев сел на табурет, снял повязку с раны. И поморщился от неприятного ударившего в нос запаха.

Ахмед успокоил себя мыслью, что плохо пахнет не простреленная пулей нога. Воздух в комнате почему-то всегда остается несвежим, затхлым, будто сидишь в мусорной яме. Наверно, канализационные трубы, которые проходят под квартирами первого этажа, подтекают, наполняя подвал дома зловонной жижей, а уж оттуда запахи расходятся повсюду. Ахмед стал разглядывать ногу, но при таком плохом освещении немного увидишь.

Больше его беспокоило даже не состояние раны, не боль, которая уже стала постоянной. Он стал замечать, что голова плохо соображает. Память сделалась мутной, как тот самогон, которым торгует бабушка Маруся, хозяйка квартиры. Захочешь что-то вспомнить, скажем, имя младшего сына, – и словно беспамятство накатывает. Потом память возвращается, но спустя время снова подводит. В другой раз он не может назвать имя старшей жены, что живет в городе Баку.

Третьего дня он дал денег бабушке Марусе, чтобы сходила в ближайшую аптеку и принесла еще бинтов, обезболивающих таблеток, мазь, что помогает при воспалениях, и палку. Передвигаться самостоятельно стало настоящим мучением. Старуха спросила, не вызвать ли врача. Квартирант целыми днями пластом лежал в своей комнате, почти ничего не ел и только хлебал холодную воду. Ахмед ответил, что ногу он ударил на рабочем месте, на стройке. Это всего лишь ушиб, врач тут без надобности, надо отлежаться недельку – и все пройдет.

Бабка перекрестилась щепотью, принесла все, что он велел, и теперь Ахмед мог передвигаться по квартире с палкой, не испытывая острой боли, от которой спина покрывалась потом, а голова кружилась. Подтянув трусы, он доковылял до туалета, включил свет. Открыл кран и, впав в состояние тупого оцепенения, долго наблюдал, как вода льется в раковину.

Потом, поборов слабость, сел на унитаз и осмотрел рану. Пуля прошла по касательной, чиркнув по внешней поверхности ляжки чуть выше колена, но не задела бедренную кость. Ахмед снова вспомнил темную дождливую ночь в Апрелевке, светловолосую женщину, лежавшую на асфальте. Такая красивая, что только при одном воспоминании об этой девке чувствуешь себя мужчиной, снова хочется ее…

А потом появились менты, начались крики, душу сковал страх. И наконец из темноты вылез человек с автоматом. Пуля обожгла ногу. Все-таки Ахмед молодец, что сумел, раненный, уйти от верной смерти. Он еще раз посмотрел на рану и ощупал ее края пальцем. Отек сделался больше, чем вчера, кожа на краях раны стала серой и дряблой, как намокшая газетная бумага. Видны волокна мышц в нездоровом серо-желтом налете. Если прикоснуться к коже, боль расходится по всей ноге, даже в спину отдает.

Наскоро умывшись, Ахмед вернулся в комнату, достал мобильный телефон и набрал номер поликлиники в поселке, что в десяти километрах отсюда. Там работал врач, который еще этой весной лечил земляка Ахмеда, когда того пару раз ткнули ножом пьяные подростки. Когда трубку сняли, Ахмед выяснил, что сегодня хирург Власов принимает с девяти утра до трех дня. Он дал отбой, посидел на табурете, собираясь с силами. И потом еще долго копался, надевая выходные брюки и рубаху. Наконец вытащил из-под матраса спрятанные деньги, дважды пересчитал их. И, сунув в карман двести пятьдесят баксов, вышел из комнаты, заперев за собой дверь.

Ахмед добрался до поликлиники попутной машиной, поднялся на второй этаж и занял очередь. Когда он переступил порог кабинета, хирург Сергей Власов, плотный мужчина с круглой бритой наголо головой, внимательно посмотрел на пациента, улыбнулся и подумал, что прямо сейчас он неплохо заработает. Власов сказал медицинской сестре, чтобы сходила на первый этаж в регистратуру и принесла какие-то пустяки. Когда они остались вдвоем, Ахмед вытер мокрый лоб платком и, справившись с приступом слабости, выложил на стол конверт с деньгами.

– Вы лечили Рафика, а я его друг, – сказал он. – Меня пуля задела. Кость в порядке, но…

– Проходи в ту комнату, – сказал Власов. – Раздевайся и ложись на стол.

Он подошел к стеклянному шкафчику и, распахнув дверцы, нацедил в химическую колбу разведенного водой спирта. Влил жидкость в горло, подавился половинкой шоколадной конфеты. И, крякнув от удовольствия, потер ладони. Через десять минут врач закончил осмотр пациента, напоследок поковырял рану пинцетом и сказал:

– Раньше надо было приходить. Зашить уже нельзя. Кожа дряблая, она не будет держать нитки. Лучше тебе в больницу отправляться. Прямо сейчас. Или так: я могу сюда «Скорую помощь» вызвать. Но врач «Скорой» обязательно свяжется с милицией – это железное правило.

– Не надо «Скорую». Скажи правду: это плохое ранение?

– Хорошего мало… – Врач намазал края раны йодом и стал накладывать повязку.

– Жаль, что нельзя в больницу, – сказал Ахмед. – Узнают менты, расскажут бандитам. И меня грохнут. Добьют прямо там.

– Я назначу антибиотики. И еще мазь.

– Рецепт дадите?

– Никаких рецептов. Лекарство тебе отпустят в нашей аптеке внизу. Возьмешь две пачки. И тюбик мази. Четыре таблетки в день. Если послезавтра боль не утихнет, удвоишь дозу. Если и это не поможет, звони мне. Записывать ничего не буду. Запоминай наизусть.

Врач трижды продиктовал название лекарства, номер мобильника и добавил:

– Сюда больше не показывайся. Позвонишь. Если станет хуже, я приеду сам. Один мой визит – триста колов. Годится?

– Рублей? – с надеждой переспросил Абаев.

– Не смеши мою задницу. Долларов, разумеется.

– Годится, – Ахмед сглотнул горькую слюну, мысленно подсчитывая и пересчитывая деньги, что удалось отложить для поездки на родину. Триста долларов – это целое состояние, несметное богатство, но жизнь – она всего одна. Она стоит этих денег.

– Только, пожалуйста…

– Об этом не волнуйся, – сказал хирург. – Я с ментами не контачу.

Власов еще раз повторил номер мобильного телефона и проводил пациента до двери кабинета.

Глава 6

Стас Гуляев проснулся внезапно, будто кто-то толкнул его в плечо. Разлепив тяжелые веки, обвел взглядом потолок незнакомой комнаты, окно и плотно задернутые портьеры. На противоположной стене – плохо различимая в полумраке картина в золоченой раме. Что-то такое на тему природы: солнце, а внизу нечто зеленое. То ли лес, то ли болото. Рядом с картиной тикали настенные часы, но разобрать, сколько времени, не представлялось возможным: серебряные стрелки сливались с одноцветным циферблатом.

Стас повел ухом. Из соседней комнаты доносился приятный мужской голос:

– Прокурор заявил, что останки тел, обнаруженные на пепелище дома престарелых, будут направлены на экспертизу. В настоящее время определить, сколько именно стариков погибло при пожаре интерната, не представляется возможным.

На прикроватной тумбочке лежала книга «Практикум гипнотизера» и стоял стакан воды. Перевернувшись на бок, Стас зажал стакан в неверной слабой руке, поднес к сухим губам. Вода отдавала хлоркой, будто ее налили из общественного бассейна. Стас выпил все содержимое в три жадных глотка. Опустил голову на подушку и тихо застонал. Что это за мужик трындычит в соседней комнате? И о каком пожаре речь? Впрочем, черт с ним, с пожаром. Вот главный вопрос: где находится Стас, что это за комната, что за кровать? И вообще непонятно, на каком он свете. На этом? Или уже… сам того не заметив, отошел в мир иной. Стас долго смотрел на серый потолок, будто надеялся увидеть на его плоскости ответы на свои вопросы. Но ответов не было. Тупая боль в голове не ослабевала, память, в которой плохо отпечаталась картина вчерашнего вечера, оставалась мутной.

– Убийца успел совершить три выстрела с крыши дома, расположенного на другой стороне улицы, – сказал мужчина из другой комнаты. – Один из телохранителей прикрыл чиновника своей грудью, но было поздно. Исполняющий обязанности городского головы скончался в местной больнице, не приходя в сознание. Главный врач сообщил, что одна из пуль задела сердце…

«Конечно же, я в России, в Москве, – подумал Стас. – Где же еще?» Теперь память стала возвращаться, но медленно, по капле. Да, он в Москве. Где же ему быть? Он на квартире, куда притащил его Радченко. В проклятой душной конуре, за порог которой лучше не выходить, потому что опасность буквально дышит в лицо. А человек не кошка, у него одна жизнь, а не девять.

Умирая от тоски и космической скуки, Стас просидел в этом клоповнике двое суток. Он терпел сколько мог. Листал старые журналы, пытался смотреть телевизор, вдыхая запах пыли и поднимавшегося с улицы бензинового смрада. Алла где-то пропадала целыми днями и возвращалась вместе с Радченко ближе к ночи. Вчера вечером Стас, измученный одиночеством, вышел прогуляться. И оказался…

Господи, как же назывался тот кабак? «Остров», кажется. Точно уже не вспомнишь. Играла музыка в стиле поп, а на сцене долговязая худая девица с острой лисьей мордочкой, лишенная даже малой капли сексапильности, высоко задирала костлявые ноги, похожие на ходули. Торчали острые ключицы, колени напоминали бильярдные шары, выточенные из желтой кости мамонта. Из одежды на танцовщице были прозрачные трусики, не прикрывавшие худосочный зад, и фиолетовый парик из нейлона.

Помнится, Стас, проглотивший пять порций водки с лимоном, пришел в восторг от этого жалкого зрелища. Он поманил стриптизершу пальцем, сунул ей в трусы десять баксов и послал вслед воздушный поцелуй. Деньгам девка обрадовалась, поцелуя не заметила.

И вот еще вопрос: как звали парня, который весь вечер шептал на ухо, что надо бы завалиться к чумовым девкам? Мол, они уже легли и просят. Он, Стас, слишком боялся венерических болезней и местных бандитов. И благоразумие взяло верх. Он позволил себе только два удовольствия: выпивку и ужин. Теперь эти удовольствия представлялись сомнительными. Водка оказалась самой паршивой, что можно было найти в Москве и ее окрестностях. А после ужина в желудке началось брожение, а затем тупая боль, которая не прошла до сих пор.

– Во время аварии погибло четверо случайных прохожих и два строителя, а также женщина с ребенком, оказавшаяся в месте падения башенного крана, – сказал мужчина из соседней комнаты. Голос его звучал ровно, он обволакивал, убаюкивал. – По утверждениям очевидцев, сильный порыв ветра сдвинул кран с направляющих. Тот накренился в сторону жилых домов. В этот момент из кабины выпал крановщик. Через несколько мгновений кран рухнул, зацепив стрелой шестиэтажный дом. Сейчас металлические конструкции крана убирают с проезжей части улицы. Крановщик, которого считали погибшим, не пострадал. Он лежал на куче песка. По предварительным данным, он был пьян…

Страшная мысль пронзила Стаса, будто к пятке поднесли оголенный провод, а электрический разряд прошел через плоть, шибанул в голову. Он подскочил на кровати, сунул руку под подушку. Пусто. Стас свалился на пол, встал на колени и начал шарить рукой под матрасом. На секунду перевел дух, вытащив большой бумажник бордового цвета с золотыми уголками. Дрожащими пальцами раскрыл его. И не смог поверить увиденному.

Господи, вот паспорт, вот две старые фотографии, вот бесполезный календарик на прошлый год. А где же кредитные карточки: Чейз, Фэст Кэпитал, ЮС Банк? Руки задрожали сильнее, Стас полез в другое отделение. Ничего – только разломленная надвое таблетка от изжоги. Потеряв надежду, он расстегнул «молнию» большого отделения: и здесь пусто. Ни одного доллара наличности. Если бы Стас не разучился плакать еще лет двадцать назад, он наверняка пролил бы пару скупых слезинок. Дорого же ему обошлась вчерашняя гулянка! А тот приятель, что предлагал отправиться к девочкам, запить и заторчать у них до утра… Тот гад все же добился своего: вытащил деньги и кредитки. И даже сунул бумажник на место.

Стас поднялся и, как был в одних трусах, чувствуя, что дрожь от рук перешла куда-то ниже, к коленкам, к стопам ног, – толкнул двухстворчатую дверь в соседнюю комнату. Так и есть: вчерашним вечером он оставил телевизор включенным.

– В ходе вчерашнего столкновения поездов пострадали шестнадцать человек, – в строгом костюме и галстуке, который вышел из моды лет двадцать назад, телевизионный диктор напоминал хранителя лавки древностей или гробовщика. – Один из пострадавших умер по дороге в больницу. Двое скончались прошлой ночью, не приходя в сознание. Еще восемь человек, по утверждению врачей, находятся в крайне тяжелом состоянии…

В кресле развалился Радченко; он положил ноги на кофейный столик, уставившись на экран, и пил воду из банки. Окинув взглядом фигуру Стаса, неодобрительно покачал головой:

– Ну, как здоровье?

– К черту здоровье… Меня обокрали. Вот…

Он бросил на стол пустой бумажник, подтянул красные в белый горох трусы, упал на стул. И, волнуясь, стал терзать телефонный аппарат, решив немедленно обзвонить банки и заблокировать кредитные карты. Голова работала плохо, из памяти выскальзывали какие-то важные цифры, но нужные телефоны он помнил твердо.

– Сэр, назовите, пожалуйста, четыре последние цифры номера вашего социального страхования, – в трубке слышался ровный голос банковского оператора.

– Моего? – не понимал Стас и еще сильнее волновался. – Моего страхования?

– Сэр, послушайте…

– Вы послушайте: у меня украли карточку вашего банка. Там кредитный лимит тридцать тысяч долларов.

– Сэр, я ничего не смогу сделать, если вы не назовете последние четыре цифры номера вашего социального страхования… Сэр, пожалуйста, вспомните…

Стас взял длинную паузу, уставился в потолок и назвал цифры. Голос оператора сделался человеческим. Дальше пошло легче, но везде говорили одно: получить новые банковские карты можно будет дней через десять. И то по возвращении в Америку. Когда разговоры закончились, Стас впал в глубокую грусть.

– По моим картам сделали дорогие покупки. Я потерял в общей сложности…

На листке бумаги он написал общую сумму потерь за вчерашний вечер и показал Радченко.

– Ничего себе, – сказал тот. – Ну, главное, что голова на месте. Теперь прими душ. Нам предстоит найти несколько подруг и друзей Аллы. Их адреса и телефоны у меня в кармане. До зарезу надо получить заявления этих людей. То есть письменно засвидетельствовать, что Алла жива и здорова. Хватит свидетельств трех человек. Как только соберем бумаги, пойдем в суд. Заручившись поддержкой свидетелей, докажем как дважды два, что женщина, найденная в парке мертвой и впоследствии кремированная, – это не Алла Носкова, а неустановленная гражданка, внешне похожая на Аллу.

– Понимаю, – кивнул Стас, занятый совсем другими мыслями. – А что это за ужасы по телику передавали? Шоу какое-то? Для тех, кто любит пострашнее?

– Обычные новости, – ответил Радченко. – Поторопись. Алла уже собралась и ждет внизу.

* * *

С утра по средам Леонид Солод устраивал прием посетителей. Он не пользовался своим парадным кабинетом, где недавно беседовал с Радченко, а давно уже выбрал для этих целей старое одноэтажное здание с осыпавшейся штукатуркой, ржавой железной крышей и высокой печной трубой, стоящее на дальних задворках усадьбы.

Сегодня все двигалось по раз и навсегда накатанной колее. В приемной собрались люди разного положения и достатка. Были тут городские чиновники, которые приезжали, чтобы решить какой-то мелкий вопрос – как правило, земельный. Попадались бизнесмены, эти обычно просили замолвить словечко кому-то из влиятельных знакомых Солода в Москве. Если Леонид Иванович брался помочь, то вопрос, который чиновники могли мурыжить годами, но не решить, оказывался улаженным всего за пять минут. Солод имел два с половиной процента от суммы каждого контракта, заключенного при его участии. Или сам назначал фиксированную плату за услугу.

Часами в приемной мучились хозяева небольших предприятий, которые Солод сначала дотировал, потом банкротил и прибирал к рукам за бесценок. Должники – самые большие зануды; они всегда просили отсрочку, хотя в глубине души понимали, что дышать им долго не дадут и лавочку прикроют до нового года. Да еще невозвратных долгов останется столько, что впору не в чужой приемной околачиваться, а бежать за границу. Или гроб заказать.

Пока люди дожидались в приемной, Солод лежал на широком, очень низком топчане, обитом полосатой красно-зеленой тканью, и листал деловые бумаги. Он пристроил ноги на круглый твердый валик, такой высокий, что босые ступни оказались выше головы. Закинул ногу на ногу, иногда поднимал и опускал голову, которая покоилась на подушке с золотыми кистями. Переворачивая листы, позевывал. Распахивал шелковый халат и чувствовал, как кожу приятно холодит струя воздуха от направленного в его сторону вентилятора.

– Угу, вот как, – прошептал Солод. – Хм-м-м.

– Что-что? – подал голос посетитель. – Простите, не понял.

У противоположной стены на единственном скрипучем стуле с жесткими вытертыми до белизны подлокотниками сидел мужчина в твидовом костюме, галстуке и темных туфлях. Это владелец крупного комбината строительных материалов, некий Василий Липатов, изнемогая от жары и духоты, дожидался, когда авторитетный акционер предприятия просмотрит финансовый отчет за первое полугодие. Обычно Солод такими пустяками не занимался – у него в кармане помещается много собственности, на него работают квалифицированные менеджеры. Если большой бизнесмен станет выполнять за своих клерков бумажную работу – какой он, к черту, хозяин?

Но тут случай особый, тут надо самому вмешаться. Комбинат в прошлом году на доллар инвестиций дал пять баксов чистой прибыли, дивиденды на обычную акцию составили… Солод присвистнул, вспомнив цифру. Когда в отрасли наметился спад, комбинат снова оказался курицей, несущей золотые яйца. Солод бросил папку с бумагами на пол, сделав вид, что чтение ему наскучило.

– Как Маришка? – спросил он.

В этой комнате Солод всегда разговаривал тихо, почти шепотом. Кроме того, он знал, что Липатов страдает жестокими приступами радикулита. Сделать резкое движение или согнуться в поясе для него всегда сильная, почти нестерпимая боль. Люди, попадавшие на прием, были вынуждены подниматься с того самого единственного стула, стоявшего у противоположной стены, делать несколько шагов в сторону топчана, на котором лежал хозяин, а потом низко нагибаться, потому что голос Солода был едва слышен. В таком полусогнутом положении проситель проводил бльшую часть времени.

– Что? – Не расслышав вопроса, Липатов подскочил на месте, вальсирующей походкой приблизился к лежаку. – Виноват, не понял?

– Маришка как? – еще тише, придушенным шепотом спросил Солод.

– Спасибо, что вспомнили… – Липатов, превозмогая боль в пояснице, склонился над Солодом. – Я ей передам. Как уж она рада будет! Как рада, когда услышит…

– А Коля как?

Липатов только по движению губ понял, что речь о его младшем сыне. Боясь пропустить новый вопрос, он застыл в неудобной позе, задом кверху и головой вниз. Кровь прилила к физиономии, которая сделалась розовой. Шея, перетянутая галстуком, налилась краснотой, рельефно выступили синие жилы.

– Спасибо, слава богу, – Липатов выдавил жалкую улыбку. – Двенадцать лет скоро исполнится. Я в следующем году собираюсь его в Англию отправить. Науки постигать. Там учителя отменные и всякое прочее… Пусть сорванец ума набирается.

Солод неопределенно хмыкнул. Можно было так понять, что учебу за границей он не одобряет. Липатов дал задний ход:

– Ну, с Англией еще ничего не известно. Да и чем их учителя лучше наших? Один пустой гонор. А деньги берут такие….

– Теперь о деле, – прошептал Солод. – У меня двадцать процентов акций комбината, у тебя двадцать шесть. Остальное у мелких акционеров и государства. Мне нужен пятьдесят один процент, не меньше. Тебе и десяти хватит. Ну, в деньгах ничего не потеряешь. Если будешь хорошо работать.

– Но как же…

– Хорошо работать и выполнять мои решения, – закончил мысль Солод. – В том месяце соберешь внеочередное собрание. Доведи до общего сведения: предприятию нужны инвестиции на развитие и оборотные средства. Поэтому необходима дополнительная эмиссия акций. Твоя задача – размыть долю государства и акционеров до пятнадцати процентов. Не больше. Понимаешь?

– Но акционеры… Может случиться большой скандал. Очень большой. С ними будет нелегко договориться.

– Мои ребята договорятся. Понял?

Липатов подхватил с пола папку и, пятясь к двери задом, пробормотал «спасибо» и «доброго здоровья».

Оставшись один, Солод придвинул ближе пепельницу, уже полную окурков, пустил дым и стал вспоминать, сколько лет знает Липатова. Но не вспомнил точную цифру. Лет восемь, не меньше. В пору их знакомства Липатов был преуспевающим бизнесменом, который высоко задирал нос, а на Солода глядел сверху вниз, словно на собачку, таскающую хозяину тапочки, или на безответного слугу. Он считал Леонида Ивановича человеком нечистым на руку, построившим карьеру за счет удачной женитьбы. Липатов отпускал в его адрес иронические, а порой оскорбительные замечания, думая, что друзья не донесут. В ту пору он совсем не разбирался в людях. Да и сейчас ничему не научился.

Если бы не помощь тестя, Солода близко не подпустили бы и к таким, как Липатов, и ему подобным персонажам. Гоношистая компания вращавшихся в самых высоких кругах, все они – члены Ротари-клуба и ряда других привилегированных закрытых сообществ. Теперь к Солоду отношение прямо противоположное. Тот же Липатов прекрасно знает, что старый знакомый может втоптать его в грязь. Может в этой грязи утопить. А может из нее вытащить. Поэтому и бегает на цырлах и, переступая этот порог, забывает о своем радикулите.

Да… Теперь пришла очередь Липатова приносить тапочки. Обещанные десять процентов акций он не получит, потому что Солод заберет предприятие целиком. Бизнес – это не женщина, он на двоих не делится. И на троих тоже не делится. Такие дела.

Солод перевернулся с боку на бок и подумал, что еще хорошо бы так устроить, чтобы Липатов лишился всего, что нажил. Два дома в Подмосковье, несколько квартир в Москве, особняк на Кипре, вилла в Испании, дорогущая яхта… У Солода есть люди, которые позаботятся об этом имуществе. А еще лучше, чтобы Липатова, разоренного и униженного, морально раздавленного, еще и посадили. Хотя бы лет на пять-шесть. И загнали куда-нибудь подальше, в самую глухомань, на Колыму или в Магадан. Это не так сложно сделать. Да, Липатов ничему не научился. А еще сына собрался в Англию отправлять, на учение… Вот же гад. Сука драная…

Солод нажал на кнопку переговорного устройства, вмонтированного в спинку дивана, спросил, кто следующий. Секретарь назвала имя и добавила, что только что появились компаньоны Солода с важными новостями.

– Пусть зайдут, – сказал Солод. – Остальным – пока ждать.

* * *

В прихожей задребезжал звонок, из-за двери послышались шаги, и мужской голос произнес: «Иду, бегу». Дверь широко распахнулась. Хозяин квартиры на первый взгляд мог показаться довольно молодым человеком. Фасад портили профессорская лысина и очки в темной пластиковой оправе с толстыми линзами. Он сладко улыбнулся гостям, распахнул дверь еще шире:

– Пожалуйста, проходите. Ноги не вытирайте, у нас неубрано. Прошу за мной. А Ирочка звонок услышала и говорит: «Иди скорее, это наши дорогие гости пришли».

– Вы не беспокойтесь, – ответил Радченко. – Это не отнимет много времени. Четверть часа, не больше.

– Господи, хоть три часа. Хоть весь день. Времени не жалко, лишь бы все хорошо кончилось. Сейчас Ирочку позову. Лишь бы, как говорится, все хорошо…

По длинному коридору человек прошагал в просторную светлую кухню с балконом, усадил гостей за круглый стол, стоявший под люстрой. Еще раз извинился, что не прибрано. При дневном свете внешность мужчины виделась иначе: худое увядшее лицо с морщинами у глаз и рта, сутулая стариковская спина и покатые неразвитые плечи. Хозяин сказал, что сейчас принесет бумаги, и, суетливо замахав руками, словно мух отгонял, исчез в бездонной темноте коридора. Радченко крикнул вдогонку, что бумаги у них свои есть, но никто уже не слушал.

Дима потер ладони и сказал:

– А кто-то говорил, что будет трудно собрать заявления… Даже в наше сволочное время есть на земле хорошие люди. Они не вывелись, как тараканы под дустом. Не попрятались по темным углам.

– Я ничего такого не говорил, – отозвался Стас Гуляев. – Наоборот. Я сказал, что нет проще дела, чем взять у своих же знакомых заявления, что они тебя знают. Письменно подтверждают, что Алла – это именно Алла, а не Дунька с мыльного завода. И готовы засвидетельствовать данный факт в суде. Вот если бы Алла просила у подруги взаймы пятьдесят штук баксов… Тогда бы возникли некоторые затруднения.

Алла смотрела на огромный, почти в человеческий рост аквариум с китайскими рыбками, стоявший у дальней стены. Синие и желтые рыбы медленно скользили между гирляндами водорослей. Они останавливались и, замерев, сквозь плоское стекло смотрели на незнакомцев своими пустыми глазками, похожими на цветной бисер.

– Этого парня зовут Алексеем, – сказала Алла. – С его женой Ирой мы познакомились в байкерском клубе «Триумф». У нее был приличный дорожный мотоцикл «Хонда», и каталась она хорошо. Ирка смелая девчонка. А ее муж – он, кажется, научный работник.

Через минуту на кухню вошел Алексей. Остановившись перед столом, он разложил на нем чертеж, выполненный на большом листе кальки.

– Это поэтажный план, – объяснил он. – Тут обозначены все квартиры на нашем этаже. Комнаты, кладовые, санузлы и коммуникации. Вот это, обратите внимание, наша квартира. Лучшее расположение, окна только во двор…

– Простите, мы по другому вопросу, – сказал Радченко. – Вчера мы разговаривали по телефону. Ваша супруга Ирина хорошо знакома с Аллой. И я спросил, нельзя ли письменно засвидетельствовать…

Радченко не успел закончить фразу, когда в кухню вошла высокая женщина в майке без рукавов и коротких шортах. Она встала возле двери, прислонилась спиной к косяку. И, молча кивнув гостям, скрестила под высокой грудью длинные красивые руки. Она посмотрела на Аллу, кажется, хотела что-то сказать, но передумала и отвернулась, будто не узнала бывшую подругу. Радченко подумал, что с этой эффектной и, видимо, своенравной женщиной Алексею живется непросто. Очень непросто.

– Ах, вот вы что… – Голос хозяина сделался тусклым, он скатал в рулон свой чертеж. – Я, честно говоря, подумал, вы по поводу покупки квартиры. С этим делом прямо голова идет кругом. Продавать квартиру, чтобы потом новую купить… Это хлопотно. Да и накладно. Простите.

– А как насчет заявления в суд? – нахмурился Радченко. – Мы вчера договорились.

– Господи, я же объясняю: все в голове кувырком с продажей квартиры, – взгляд Алексея блуждал по стенам, ни на чем не задерживаясь. – Ляпнул вчера. А потом за голову схватился. У нас с Ириной такое правило: мы никаких заявлений в суд не подписываем. Нам эти тяжбы не нужны. Одна морока.

Женщина, стоявшая в двери, не произнесла ни слова. Еще раз подняла взгляд на Аллу, повернулась и ушла, не сказав ни слова.

– Но от вашей супруги ничего не требуется, – Радченко шагнул к Алексею. – Только подтвердить, что она знакома с Аллой. Это очень важно. Очень.

– Ничем не могу помочь, – Алексей продолжал затравленно улыбаться. – Я думал, вы насчет квартиры.

– Пошли отсюда, Дима, – Алла поднялась. – Не унижайся перед этой… Перед этим…

Через минуту они стояли на лестничной клетке, дожидаясь лифта. Гуляев подбрасывал и ловил в воздухе брелок. Радченко сосредоточенно листал записную книжку. Алла вытащила из сумочки платок. Она опустила голову и, казалось, была готова вытереть набежавшую слезу. Но только сморгнула и снова убрала платок в сумочку.

* * *

Компаньонами Солод называл начальника своей службы безопасности Вадима Гурского, его ближайшего помощника Пашу Клокова по прозвищу Пулемет. Эти парни не парились в одной приемной с посетителями – у них была своя дверь, через которую сюда можно попасть прямо из помещения охраны.

Постучав, Гурский и Клоков вошли и встали у порога. Физиономия Гурского, статного брюнета лет сорока пяти, с узкими пижонскими усиками, была кислой. Пулемет выглядел внушительно и строго: двухметровый амбал с широченными плечами, обтянутыми темным пиджаком, под которым угадывались две подплечные кобуры; третий ствол он таскал под брючным ремнем, четвертый – в кобуре на щиколотке левой ноги. На лице напечатана готовность ловить каждый вздох хозяина, выполнять любую его прихоть. Вечно оттопыренная нижняя губа выражала презрительное отношение к большому человеческому миру, полному лохов и быдла. Пулемет мусолил во рту кончик изжеванной пластиковой зубочистки, перекладывая ее языком с места на место.

В свое время он работал на Исмаила, авторитетного гангстера, который держал несколько пунктов, где продавал краденные в Европе машины. Но однажды получил предложение Солода и решил перейти к нему на службу, потому что тут пахло большими деньгами, а прежний хозяин был сволочью и жлобом, каких поискать. На прощание Паша Клоков перестрелял Исмаила и его охранников из автоматического оружия, дал отставку своей старой любовнице и начал жизнь с чистого листа.

– Мы на минуту, – начальник службы безопасности сделал полшага вперед. – Только короткий вопрос. Милиция в Апрелевке и Москве уже заканчивает расследование того, как бы это сказать… Происшествия, что ли… Недоразумения. Ну, с женщиной, которая умерла… Которая скоропостижно…

Гурский не знал, как правильно назвать покойницу. То ли Аллой – именем жены хозяина. То ли еще как. Подыскивая мягкое дипломатичное определение, он морщил лоб и щелкал пальцами. Подмывало сказать: «Женщиной, которую мы грохнули в Апрелевке. Затем труп перевезли в Москву, и покойница превратилась в вашу супругу». Но он ничего такого, конечно же, не сказал. Мудреные фразы заменило короткое покашливание в кулак. Хозяин не любил, когда вещи называют своими именами да еще вдаются в детали, которые ему неприятны. Детали – это лишнее. И Гурский усвоил язык недомолвок и долгих выразительных пауз.

– И? – Солод почесал голый живот.

– Так вот, результат следствия нулевой. – Гурский громко щелкнул пальцами, будто из пистолета выстрелил. – Мы не оставили ментам ни одной зацепки.

– Хвалилась овца, что у нее хвост, как у жеребца, – громко сказал Солод. – Работу вы сделали грязно. Положили двух ментов – это главное. Ко всему прочему, на месте оказался неизвестный мужик, который едва не изнасиловал женщину. И этому уроду вы позволили уйти живым.

– Он ушел, потому что в тот момент Клоков перезаряжал автомат, – пролепетал Гурский. – Тот хрен был ранен, может быть, смертельно. Но это неважно, что он ушел. По виду это какой-то чурка. Если он не подох от ран, то наверняка наложил в штаны и уехал к себе домой пасти баранов. Тут нечего беспокоиться.

– Вы чуть не провалили дело, – продолжал кипятиться Солод. – А теперь заваливаетесь сюда, еще и пальцы гнете… Понты гоняете: зацепки они не оставили… Сказал бы я тебе, как это называется. Одним коротким словом. Слушай, Вадим, давно хотел спросить. Только честно отвечай. Ты, случайно, не страдаешь какими-то тяжелыми заболеваниями головы?

Гурский пожал плечами.

– Странно, странно, – продолжил Солод. – Или ты от меня свою болезнь скрываешь? Кисты мозга у тебя нет? Ну, что, угадал? В точку?

– Нет у меня никакой кисты.

Голова Гурского поникла. Солод прав: работа грязная, грубая. И если бы не тот ночной ливень, смывший все следы, ментовское следствие двигалось бы скорее. Он вспомнил, как Паша Клоков достал из-под плаща автомат; ударила очередь, и… Если честно, выбирать было не из чего: или ты стреляешь, или в тебя стреляют. Кроме того, под угрозой оказался исход дела, над которым работали два месяца, в которое хозяин вбухал кучу денег.

… В тот день все шло гладко. Гурский ходил за этой бабой по пятам с утра до вечера. Сел в одну электричку и доехал до Апрелевки. В условленном месте стояла машина, за рулем сидел Паша Пулемет. Лил дождь, Гурский шел за телкой по ночным улицам. А потом сделал все, чтобы делюга прошла гладко и тихо: догнал, ударил… И откуда взялся тот мужик в рабочей спецовке, откуда понаехали менты – до сих пор не понять.

– Ну, чего у тебя за вопрос? – Солод поморщился. – Говори.

– Есть утечка из милицейских источников: у следствия появился свидетель. Некий Петр Афонин. Торгует на местном рынке. Уж чего он видел, непонятно. Живет через дом от места происшествия. Но менты зашустрили, когда нашли этого таракана. Переселили его в какое-то новое место… Черт знает куда. Подальше от людских глаз. В своей квартире Афонин больше не появляется. Ментам хочется, чтобы он дожил до суда. Мы по своим каналам поискали – ничего. Но оставлять этого Афонина… Оставлять его никак нельзя…

– Почему я об этом слышу только сейчас? – прошипел Солод.

– Информация вчера поступила. Вечером.

– Ладно, идите, – махнул рукой Солод и выругался вдогонку.

Глава 7

Вера Снегирева, одноклассница и старая подруга Аллы Носковой, жила в лабиринте старых переулков возле Садового кольца. Окна квартиры выходили на небольшой скверик, где в хорошую погоду она гуляла с сыном, пятилетним Сашей.

Старшая дочка Анечка сегодня была у бабушки. Перед тем, как отправиться с ребенком на прогулку, Снегирева долго стояла у окна, глядя на крыши старых домов. Затем она медленно осушила стакан крепленого вина. Подумала и выпила еще полстакана. Глаза чесались, будто она лук резала; хотелось заплакать, но она не заплакала.

Посидев в скверике полчаса, Вера терпеливо наблюдала за тем, как Саша катает по песку, загаженному собаками, машину из пластмассы. Машина была красивой, с красным кузовом и синими колесами. Когда это увлекательное зрелище ей надоело, она попросили старушку, сидевшую на той же скамейке, присмотреть за мальчиком пару минут. Вера вернулась немного позднее. Ее походка сделалась расслабленной, щеки порозовели, она чувствовала себя лучше. Хотелось переброситься с кем-то словом, но старуха пошла домой, а рядом никого не оказалось.

Вера подняла взгляд и увидела двух мужчин и женщину, свою бывшую одноклассницу Аллу Носкову, приближавшихся к ней. Она поднялась навстречу; хмель, туманивший голову, вдруг выветрился. На глаза навернулись слезы, а в глотке запершило, будто кто-то водил по гортани сухой травинкой. Вере захотелось опуститься на колени и попросить прощения за прежние и будущие грехи.

– Здравствуй, Вера.

Алла встала напротив, в двух шагах от подруги, внимательно посмотрела ей в глаза и спросила, кивнув на ребенка:

– Это твой Сашка?

– Симпатичный, правда? Похож на моего второго мужа. Теперь уже бывшего.

Вера неожиданно всхлипнула, шагнула вперед, крепко обняла подругу за плечи. Так постояла минуту, потом отступила назад. Вытащила из кармана мятую пачку сигарет и прикурила. Ее пальцы подрагивали. Радченко и Гуляев стояли в стороне, прислушиваясь к разговору.

– Ни хрена не получится, – тихо сказал Стас. – Она уже передумала.

Снегирева бросила окурок на землю и наступила на него носком туфли.

– Пара мужиков пришли ко мне. И сказали, чтобы я не вздумала оказать тебе какую-то услугу. Я ничего не поняла. Я спросила, что за услуга? Они ответили, мол, это неважно. Просто надо быть умной, чтобы самой прожить подольше. И чтобы дети пожили. Они оставили на столе деньги. У меня совсем никак с деньгами… Бывший муж ничего не платит. Живем на зарплату матери. И тут эти деньги…

– Сколько они дали? – усмехнулась Алла. – Мне просто интересно. Сколько стоит наша дружба? Хватит, чтобы попьянствовать месяц?

– Зря ты так, – покачала головой Снегирева. – Прости, Алла. Но никто подыхать не хочет. Я утром подумала. Хорошо подумала. И решила, что не смогу помочь. Без обид. У тебя нет детей – поэтому тебе легко рассуждать. Легко просить меня об услуге, которая… которой… Мне глотку перережут, а ты обо всем забудешь через день. И пойдешь в кабак шампанское пить. И с мужиками танцевать.

– Я напрасно тебя побеспокоила.

– Где ты была, когда от меня последний муж ушел? А Сашку хотели в приют забрать? Где ты тогда была? Легкой жизни искала?

– Моя жизнь – не легкая.

– Да… Рассуждать просто. Потому что своих детей нет. Ты вспорхнула и полетела, куда глаза глядят. Искать очередное приключение на свою задницу. У тебя есть деньги. А у меня что? Мне лететь некуда. Три развода, два ребенка. Никто из бывших мужиков копейки не дает. Один в тюрьме, другой где-то шляется годами, третий совсем спился с катушек. А государство платит столько, чтобы купить веревку с мылом. И на ней удавиться. А теперь ты подъезжаешь со своими неприятностями. У меня своих бед по горло и выше. Так-то, подруга…

– Ладно, прощай, – кивнула Алла. – Наверное, это очень трудная, почти невыполнимая задача: прожить жизнь и остаться человеком.

– А я на твои нотации слюной плевала, – выкрикнула Вера. – Человеком остаться… Получается, все вокруг грязные, одна ты чистенькая! И не хрена меня учить. Сама такая умная, что ее живую в мертвые записали… Теперь она бегает по знакомым и справки собирает: посмотрите, я жива…

Алла повернулась и пошла к выходу со двора. Радченко и Гуляев двинулись за ней. Снегирева смотрела вслед бывшей подруге и вертела в пальцах локон светлых волос. Хотелось броситься вдогонку, повиснуть на плечах, наговорить много хороших добрых слов, за все попросить прощения. Но она осталась стоять на месте.

* * *

На стуле с жесткой спинкой второй час елозил полковник милиции Валерий Остапенко. Заядлый курильщик, он до обморока хотел хотя бы раз затянуться сигаретой, но боялся выйти на свежий воздух: вдруг пропустит очередь. И придется сидеть еще пару часов.

Обстановку в приемной создали нарочито некомфортную. Вдоль стен продолговатой комнаты с низким потолком расставили стулья от разномастных гарнитуров. Полированные и простые, мягкие и жесткие – но все, как на подбор, неудобные. Вентиляция была ужасная, точнее, она отсутствовала. Зато в любую погоду, хоть летом, хоть зимой, тут было очень жарко.

Рассказывали, как один большой начальник, просидевший полдня в духоте, грохнулся в обморок. Беднягу вынесли в коридор, он полежал на досках пола, немного остыл. На лицо побрызгали водой. Посетитель открыл глаза и ретировался, решив, что его дело слишком ничтожное, чтобы отрывать время у столь значительной персоны, как Леонид Солод. Впрочем, наверняка не один этот хмырь упал тут в обморок. Таких случаев много.

У окна, которое никогда не открывалось, за старомодным письменным столом сидела женщина-секретарь с суровым лицом. Одевалась она в неизменный серый костюм и наглухо застегнутую блузку, под которой не просматривались приятные мужскому глазу округлости. На крупном носу криво сидели очки в металлической оправе. Секретарь, не отрывая взгляда от компьютерного монитора, внимательно изучала современные женские прически и платья, что можно заказать по Интернету.

Посетителям же, – а их сегодня набилось человек пятнадцать, – заняться было решительно нечем. Солод не разрешил поставить тут телевизор или положить на столик буклеты и журналы, которые можно просмотреть, коротая время. Не разрешил повесить на стены недорогие репродукции картин, чтобы посетители на картины смотрели, а не таращились друг на друга. Если захотелось воды, надо было идти по коридору, узкому и темному, в пропахший нечистотами туалет. И долго дожидаться возле рукомойника, когда из крана польется тонкая струйка ржавой воды.

– Остапенко, войдите, – сказала секретарь.

Милиционер поднялся, одернул пиджак, словно он был в форме, а не в штатском костюме. Тихонько постучав в дверь согнутыми пальцами, робко переступил порог. Солод по-прежнему лежал на топчане и закусывал свежими фруктами с подноса. Он протянул гостю руку для пожатия, как всегда вялую, безжизненную, словно дохлая теплая рыба. И, кивнув на стул, взял папку, валявшуюся на топчане.

Остапенко уже жалел, что пришел. Вопрос у него был настолько сложный, что и Солод с его авторитетом вряд ли поможет. Посетитель подготовился к долгим объяснениям, но ничего объяснять не пришлось.

– Я почитал документы, – Солод говорил тихо. Полковник подался вперед, а потом и вовсе встал со стула, подошел к топчану и медленно согнулся. – Там написано, что в вашем городе построили новый дом на сто десять квартир. Бесплатное муниципальное жилье. Мэр обещал выделить шесть бесплатных квартир для офицеров милиции. Но в последний момент обманул. Те шесть квартир он отдал каким-то родственникам больших чиновников, а милиционерам сказали ждать еще два года. Так?

Солод не стал уточнять, что один из милицейских офицеров, которым отказано в квартире, – зять Остапенко. А второй – его родной брат. А третий – дальний родственник жены. И что именно этим людям город никаких муниципальных квартир не обещал, тоже говорить не стал. Потому что они хоть и менты, но служат совсем в другом районе. Впрочем, это неважно. Все зависит от того, под каким углом на это дело посмотреть.

– Так точно, – по-военному ответил Остапенко. – Зажимают милицию. Никакого житья нет. Вроде как мы задаром чужой хлеб едим. Да, затирают.

– Ты вот что, нос не вешай, – прошептал Солод. – У меня завтра встреча на Старой площади в Москве. Да, с самим губернатором. Личная аудиенция. Как-нибудь отстоим шесть квартир. А этот дурной мэр пусть ждет, – Солод длинно выругался. – Скоро так по яйцам схлопочет, да… Долго не сможет залезть в постель к своим шлюхам.

И добродушно рассмеялся. Остапенко не ожидал, что его трудное, почти безнадежное дело решится здесь и сейчас, так скоро, без всякой проволочки, без бумажной писанины, объяснений и взяток. Он чувствовал себя так, будто хватил стакан водки и забыл закусить. Все слова благодарности рассыпались на буквы, и те буквы улетели в форточку.

– Леонид Иванович, спасибо вам! Дорогой вы наш человек…

– Потом «спасибо» скажешь, – оборвал Солод. – У меня к тебе тоже вопросик один.

– Говорите. Сделаю в лучшем виде.

– В городе Апрелевка есть свидетель по делу то ли об убийстве, то ли еще о чем, – Солод почесал затылок, будто не мог вспомнить, что за дело такое. – Не человек, а просто кусок дерьма. Семечками торгует на рынке. Местные милиционеры перестарались, куда-то его спрятали. Переселили из квартиры, что он занимал, в другую квартиру. Ну, мне адресок нужен. С этим продавцом хочет кое-кто потолковать.

– Все понял, – еще ниже согнулся Остапенко. – Сегодня же вечером все узнаю, где тот свидетель и что с ним. Сразу перезвоню. И доложу.

– Ты только осторожно, чтобы все между нами, – прошептал Солод. – Иди теперь. Ступай с богом.

Гордо распрямив спину, Остапенко вышел из кабинета, раздумывая о том, что и в наше прагматичное утилитарное время случаются настоящие чудеса.

* * *

Начальник службы безопасности Вадим Гурский закончил телефонный разговор и, положив трубку, спустился по лестнице на первый этаж. Деревянный двухэтажный дом был расположен неподалеку от сырого хвойного леса. Он выходил окнами на живописную поляну, которая заканчивалась пологим склоном, спускавшимся к реке. В утреннем свете трава, еще влажная от росы, казалась темно-синей, бездонная голубизна неба готова была растворить в себе все зло этого мира. На поваленное бурей старое дерево прилетел крупный черный дятел с белым обрезом крыльев и красной шапочкой на голове. Он деловито постучал клювом в мягкую сырую древесину, вспорхнул и пропал в вышине.

Гурский, остановившись на минуту, залюбовался поэтическим зрелищем пробуждения природы, и без всякой причины на душе стало легко. Но пришло время возвращаться к прозе жизни. Прищурившись, Гурский внимательно рассмотрел фотографию человека, что держал в руке.

– Паша, ты где? – крикнул он и направился к лестнице, ведущий в подвал. – Спишь, что ли?

– Я тут. Разминаюсь.

Голос Паши Пулемета доносился из комнаты отдыха, где коротали время сотрудники службы безопасности, не занятые на дежурствах. Как обычно, по утрам в зале никого, кроме Паши, не было. Склонившись над бильярдом, он гонял шары по зеленому сукну. Достойного партнера, способного поставить и проиграть хотя бы пару сотен долларов, поблизости не было. И Паша оттачивал точность удара и глазомер, подумывая, что сегодня вечером можно неплохо заработать в бильярдной «Космос». Там по пятницам собирается много простаков с деньгами.

Он смазал последний удар, потому что на пороге возник начальник. Одной рукой Гурский поглаживал узенькую полоску усов – это значит, шеф немного нервничал; в другой руке он держал пару бумажек.

– Собирайся, и на выход, – скомандовал Гурский. – Был звонок. Вроде нашелся тот свидетель. Ну, которого менты прячут. Мне сбросили адрес и фотографию этого хмыря. Петр Афонин. Фото прилагается.

– Отлично. – Пулемет поставил кий, мокрой салфеткой стер с пальцев мел. – Я так и чувствовал, что сегодня наш день. Удачный.

– Тут написано поселок Луговой, улица Строительная, дом номер семь, рядом с железной дорогой. Не знаешь такого поселка?

– Конечно же, знаю, – Пулемет натянул подплечную кобуру, надел легкую куртку. Проверил оба пистолета, что всегда носил с собой. – Знаю десять поселков с таким названием. С нами еще кто едет?

– Иван Ерофеев, – ответил Гурский. – Он уже сложил оружие в багажник, ждет в машине у ворот. Поторапливайся.

* * *

Вот уже четвертый день, как жизнь торговца семечками Петра Афонина изменила русло. Милиционеры сдержали слово и перевезли важного свидетеля в другой дом, старый и запущенный, стоявший на окраине рабочего поселка неподалеку от железной дороги. С собой Афонин прихватил два тюка с тряпьем, постельными и хозяйственными принадлежностями, включая солдатское одеяло из грубой шерсти, алюминиевый чайник, оловянную кружку и новые подштанники изумительного небесно-голубого цвета. Среди этого хлама в одном из узлов Афонин ловко спрятал банку из-под кофе, набитую деньгами.

Новым местом жительства он в общем и целом остался доволен. Если бы дом не назначили под снос, он простоял бы еще лет пятьдесят, а то и все сто. Три этажа, крепкая лестница. Стены хоть и деревянные, тронутые гнилью и кое-где поеденные жучком, зато толстые. А вот окна – меленькие и немытые, поэтому даже ясным днем в помещении царил полумрак.

Поселили Афонина на последнем, третьем этаже в отдельной квартире, такой большой, что он никак не мог сосчитать всех комнат. И первый раз, когда вышел в туалет, заблудился. Раньше квартиру делили две многодетных семьи, а теперь вся площадь – одному. Капитан Сыч привез несколько батонов ржаного хлеба и два ящика консервов, самых дешевых, но питательных. Чтобы насытиться, хватало полбанки. Остальное Афонин относил вниз, где вечно сидела голодная брошенная собака, недавно ощенившаяся. Собака встречала нового знакомого, повиливая хвостом и заглядывая в глаза. Афонин вываливал в миску консервы, крошил и уходил. На улице он оставаться долго не мог. Московский милиционер Девяткин строго наказал не высовываться из дома без спроса. Для связи с милицией он оставил мобильный телефон с зарядным устройством и памяткой пользователя. Афонин, никогда не пользовавшийся такой дорогой техникой, полдня осваивал аппарат.

Впрочем, скучать особо не приходилось: менты не давали покоя. Исписали несколько протоколов, показали бесчисленное множество фотографий каких-то ублюдков с бандитскими рожами. Но больше других старался художник, который задал немыслимое множество вопросов. И сделал зарисовки людей, отдаленно напоминавших тех парней, которых Афонин видел той дождливой ночью. На следующий день повторилась та же процедура, только художника не было. Афонин снова отвечал на вопросы и лопатил гору фотографий.

Сегодня начальство не появлялось. Зато приехал один немолодой дядька в штатском костюме, несвежем и мятом, будто всю ночь провалялся под забором. Мужчина предъявил милицейское удостоверение и представился Борисом Мешковым. Сказал, что теперь день и ночь Афонин будет находиться под охраной представителей закона. Двадцать четыре часа дежурит Мешков, затем появится его сменщик.

– Где тут можно помыть руки? – спросил милиционер. – Полотенце там есть?

– А вы электричкой приехали? – спросил Афонин, чтобы завязать дружескую беседу.

– Это тебя не касается, – ответил милиционер и заперся в ванной.

Затем он побаловался чайком, съел банку консервов и полбуханки хлеба, почитал газету и спросил:

– Слушай, а где тут прилечь можно? Ну, отдохнуть? Ночь ни хрена не спал.

– Бессонница?

– Это тебе знать не положено, – строго ответил опер. – Хотя чего уж тут… Одна баба шустрая попалась. Заснуть не дала.

Афонин показал на единственную в доме кровать, застеленную свежим бельем и солдатским одеялом. Мешков положил под подушку заряженный пистолет, отвернулся к стене и захрапел. Кажется, от такой охраны толку немного. Когда задребезжали стекла, Афонин подсел к окну и от скуки стал считать вагоны товарного состава, проходившего по железной дороге. Получилось восемьдесят шесть. Звонок мобильного телефона заставил вздрогнуть.

– Привет, страдалец, – голос Девяткина источал оптимизм. – Мы с Сычом к обеду подъедем. Тебе надо взглянуть на новые фотографии. На людей, которые в тюрьмах не сидели, но стоят у нас на учете. И у Сыча к тебе есть вопросы. Наш сотрудник на месте?

Афонин посмотрел в темный угол, где стояла кровать. Милиционер, не проснувшись от звонка, перевернулся с бока на спину и зачмокал губами.

– Приехал.

– И чего делает?

– Ясно что: охраняет. Чего ж ему еще делать?

Афонин дал отбой и снова уставился в окно, приближался новый товарняк.

Глава 8

Звонок мобильника раздался, когда Радченко сел за рабочий стол и стал листать записную книжку.

– Я только что пообедал, а у вас еще раннее утро, – сказал Олег Иванович Носков после короткого приветствия. – После обеда иногда в голову приходят дельные мысли. Ты уже проснулся?

– Я уже на работе. Слушаю вас.

– Я так понял, что у вас с Аллой проблемы, – Носков вздохнул. – Вы не можете найти в Москве людей, которые бы подтвердили, что Алла – это именно Алла, а не какая-то другая женщина. М-да… Были времена, когда от так называемых друзей у нее отбоя не было. А теперь мою дочь никто не хочет узнавать. Что ж, подлость становится нормой жизни. Или уже давно стала.

– Ну, во-первых, одного человека, который согласен подтвердить личность Аллы, мы нашли, – сказал Радченко. – Это ее школьная учительница математики. Я обрисовал ситуацию, не приукрашивая фактов, и она согласилась помочь. Нужны еще два человека. В моем списке еще есть люди, к которым я пока не обращался. Это два одноклассника Аллы, одна ее старая подруга и еще кое-кто. Короче, надежда есть. Вот только время… Времени совсем нет. Я боюсь, что угрозы Солода – не пустой звук.

– Ты так думаешь?

– А вы другого мнения? – вопросом ответил Радченко. – Разрешите, я кое-что скажу. Итак… Времени в запасе нет. Соперник пока обыгрывает нас по всем позициям. Но остается шанс спасти жизнь беременной женщины, вашей дочери. И младенца, которого она носит под сердцем. Есть возможность слепить Алле заграничный паспорт. Дело не совсем законное, но тут особый случай. Алла покинет Россию и не будет появляться тут до тех пор, пока не наступят лучшие времена. В ее отсутствие я сделаю все, чтобы восстановить справедливость.

Ответ Олега Ивановича оказался неожиданным.

– Я не принимаю решений за дочь, – сказал он. – Если она захочет уехать – вздохну с облегчением. К черту Солода и деньги, которые он украл. Если Алла решит остаться… Что ж, попрошу вас защитить ее.

Старик с усилием выдавил из себя последние слова и, кажется, всхлипнул. Радченко хотел сказать, что он всего-навсего адвокат, а не командир группировки вооруженных наемников. Он не может дать гарантий безопасности, твердых обещаний; он не может даже обратиться в милицию. Чтобы защитить Аллу, менты пальцем не пошевелят. Скажут, что это за баба? У нее даже паспорта нет. А пока нет документов – и разговор не состоится. От ментов только одного жди: они продадут информацию Солоду и немного заработают на чужой крови.

– Я еще вот что скажу. Перед родами Аллу придется поместить в частную клинику. Это очень опасный момент – частная клиника. Там много лишних глаз, лишних ушей. А люди, которые работают на Солода, наверняка найдут концы, и тогда… Надо смотреть правде в глаза. Велик риск, что Алла погибнет. Прямо в том месте, где нормальные люди детей рожают.

– Слушай, Дима, я все это знаю. Я просчитал все варианты. Но ничего не могу сделать. Я не в силах повлиять на решение Аллы. Но одна идея есть. Теперь запиши или запомни: люди, которые нам нужны, живут в городе Элиста. Это в двух тысячах километров южнее Москвы. Супруги Алексей и Зоя Фрумкины. Некоторое время назад они сменили фамилию на Романенко. Только не спрашивай «зачем» и «почему», это долгая история. Они мои близкие друзья, с ними я долгие годы работал на Севере. Когда я уезжал куда-нибудь в командировку или на дальний прииск – а в ту пору я ездил много, – оставлял дочь с Фрумкиными. Можно сказать, что они для Аллы – все равно что вторые мать и отец. Вчера я переговорил с Алексеем Алексеевичем. Он сделает все, чтобы помочь.

– Спасибо, – Радченко записал на визитной карточке адрес и телефон Романенко. – Постараемся добраться до них.

– Ехать лучше на машине, – сказал Носков. – Если отправитесь поездом или самолетом, вас можно будет легко выследить. Нельзя допустить, чтобы Солод узнал адрес моих друзей. Понимаете? Это очень важно. Будут вопросы, звони.

Носков положил трубку. Радченко долго раскачивался в кресле, разглядывая трещину на потолке.

* * *

Серый седан, за рулем которого сидел Вадим Гурский, въехал в поселок Луговой около полудня. Палило солнце, ветер налетал из открытого поля, поднимая тучи пыли. Впереди тянулась улица с разбитым асфальтом, ее обступили приземистые деревянные дома. Проехали вперед, свернули на другую улицу, здесь дома были в два этажа и дорога приличная. Увидев единственного пешехода, Гурский остановил машину, опустил стекло и крикнул:

– Эй, мужик, где тут Строительная улица?

Человек остановился, задумался. Вытер лоб рукавом рубахи.

– Туда езжай, – он махнул рукой вперед. – Второй поворот направо. И до конца.

– А железная дорога где?

– Тут ближайшая дорога далековато, – мужчина усмехнулся. – Считай, километров двадцать, а то и больше.

Люди, сидевшие в машине, выразительно переглянулись и поехали дальше, пока не увидели вросшее в землю строение, которое при ближайшем рассмотрении оказалось закусочной «Уют». На стеклянной витрине, серой от пыли и засиженной мухами, была нарисована тарелка, полная то ли пельменей, то ли морских гребешков. Гурский решил, что время обеденное. Нет хуже, чем работать на пустой желудок.

Меню закусочной оказалось коротким. Тут можно было взять суп из говядины, второе блюдо – отварная говядина из того же супа; и, наконец, компот, пахнувший говяжьим бульоном. Устроились у витрины за круглым столиком. Неторопливо разделались с едой, разговаривая о планах на лето. Иван Ерофеев, уже побывавший в отпуске, рассказал, как в предгорьях Урала туристы на лошадях забрались в одну деревню, где всего три дома. Быстро стемнело, возвращаться, не зная дороги, боязно, вниз запросто упадешь. А местные жители с незнакомцами говорить почему-то боятся. Тогда путешественники взялись за хвосты лошадей и пошли следом за животными. Через пару часов оказались на дороге, по которой спустились к базе отдыха.

– Люблю я лошадей, – Иван Ерофеев вытер салфеткой губы и пышные седые усы. – Лошадь больше человека понимает. И ей, в отличие от человека, можно доверять.

Ерофеев протер темные очки, закрывающие пол-лица, пригладил густые бакенбарды. Через минуту все сели в машину и поехали к другому поселку: по его окраине проходила железная дорога. Вадим Гурский смотрел вперед и думал, что таким способом, наспех, без подготовки, свидетелей не убирают. Хорошо бы встретиться с представителем преступной группировки, которая контролирует тот район, изложить свою просьбу и договориться насчет оплаты. Местная братва выберет подходящее оружие, найдет киллера и все сделает быстро и без лишнего шума.

Но сейчас все правила летят к черту. Если свидетеля прячут менты, значит, этот рыночный торгаш что-то знает. Тут надо действовать быстро, своими силами. «Тойота», на которой они сейчас едут, не значится ни в каких базах данных, номера липовые. И ребята с Гурским верные, оба хорошие стрелки. Им терять нечего. Ерофеев осужден заочно на двадцать пять лет тюрьмы – на нем несколько трупов и много всякого другого; попадать живым к ментам он не захочет. А про Пашу Пулемета и говорить нечего…

* * *

Девяткин и Сыч прибыли к дому номер семь по Строительной улице к обеду. Они велели водителю казенной машины никуда не отлучаться, потому что, может статься, здесь они долго не задержатся. Сыч вошел в квартиру первым, за ним поднялся Девяткин. Милиционер, проснувшийся незадолго до появления начальства, пил на кухне чай и по второму разу читал вчерашнюю газету. Он коротко доложил, что за время дежурства никаких происшествий не было.

Девяткин включил верхний свет, уселся за столом в большой комнате и вытащил из портфеля два альбома с фотографиями. Усадив Афонина рядом, сказал:

– Петя, ты только не торопись. Смотри внимательно. Некоторые снимки сделаны два-три года назад. За это время человек может измениться. Располнеть или похудеть, покрасить волосы или отпустить усы. Люди в первом альбоме – несудимые, но с законом не в ладах. То, что они гуляют на свободе, – недоработка милиции. Во втором альбоме – относительно молодые люди: бандиты, убийцы, грабители. Еще та публика. Смотри внимательно. Если никого не узнаешь, у меня с собой компьютер. Там есть еще фотографии.

Афонин, прикурив папироску, пустил дым и перевернул первую страницу альбома. Он уже видел множество таких физиономий. От обычных людей уголовники ничем не отличаются, только на плечах, спине и груди наколки: церкви, кресты, распятья, фашистская символика и похабные рисунки… Вот этот хмырь похож на продавца винного отдела в магазине «Восток», а этот чем-то смахивает на дворника из соседнего дома. А этот, молодой и здоровый… Афонин поднялся из-за стола, дошагал до подоконника и остановился. Этот человек из альбома смахивает…

Из окна было видно, как к повороту медленно подходит тяжелый товарный состав. Примчался ветер, подняв облако белой пыли. Локомотив замедлил скорость, стало слышно, как грохочут колеса на стыках рельс. В окнах мелко задрожали стекла.

* * *

Милицейская машина, на которой приехали Девяткин и Сыч, стояла в тени старого дерева, с задней стороны дома. Водитель опустил боковое стекло и приготовился к долгому ожиданию. Включил радио, достал из сумки бутерброды и открыл термос с чаем. Вокруг было пусто. Только бездомная собака лежала неподалеку, словно кого-то ждала. Кажется, в этом поселке люди не живут. А если и живут, появляются только по ночам, когда перестает дуть проклятый ветер, который приносит мелкую белую пыль с цементного завода.

– Эй, друг, – рядом с машиной неизвестно откуда появился мужчина с черными бакенбардами и седыми усами. Он снял очки, положил их в нагрудный карман пиджака. – Не знаешь, где тут можно водички попить?

– Водички? – переспросил водитель.

Он успел подумать, что перед ним наверняка милиционер в штатском, который охраняет свидетеля. Но тогда почему он спрашивает про воду? Разве в доме нельзя напиться? Водитель не успел додумать свою мысль. Незнакомец вытащил из-за спины пистолет с глушителем. Хлопнул выстрел. Пуля пробила височную кость, вышла из шеи и застряла в переднем пассажирском сиденье. Пакет с бутербродами вывалился из рук. Ерофеев выстрелил второй раз; пуля вошла в верхнюю левую челюсть, выбила зубы и, изменив траекторию движения, застряла в правой скуле.

Из открытого рта водителя вывалился кусок недоеденного бутерброда и полилась кровь. Он сполз немного вниз, термос с горячим чаем опрокинулся на ноги. От брюк стал подниматься прозрачный густой пар. Ерофеев сунул пистолет под ремень, снял очки и платком тщательно вытер белую въедливую пыль. Отсюда он видел, как «Тойота», за рулем которой сидел Гурский, выехала из-за дальнего угла дома и остановилась на другой стороне улицы, где начинался пустырь.

Клоков вышел из машины, открыл багажник, вытащил автомат Калашникова, вставил пулеметный магазин на сто патронов, повесил ремень на плечо. Второй снаряженный магазин засунул под ремень брюк. Подумал секунду и рассовал по карманам куртки три осколочные гранаты. Паша и Гурский пересекли улицу, вскоре появились из-за ближнего угла. Собака при виде незнакомцев, поднимаясь с горячей земли, оскалила зубы и тихо зарычала. Мужчины вошли в подъезд и стали подниматься по лестнице.

Ерофеев остался стоять на прежнем месте. Его задача самая простая: когда все будет кончено, надо поджечь дом. После хорошего пожара, когда следствию не останется никаких следов, трудно будет разобраться, кто стрелял, в кого и по какой причине. Две канистры по сорок литров каждая дожидались своей минуты в багажнике машины.

* * *

Девяткин, сидя на табуретке у стола, почувствовал, что сейчас Афонин скажет что-то важное. Похоже, он узнал человека из альбома. Но Афонин пыхтел своей папиросой, топтался возле подоконника, разглядывая дровяной сарай внизу и светлую машину на другой стороне улицы. Видно, только что подъехала – еще пять минут назад ее не было. Красивая, иностранная. Из машины никто не выходил. Афонин отступил от окна, через плечо Сыча снова бросил взгляд на фотографию в альбоме.

– Изжога у меня с утра, – сказал он. – Не пойми от чего.

– Не тяни, – сказал Девяткин. – Этот кадр? Павел Клоков. Кличка Пулемет. Страсть к автоматическому оружию. Привык стрелять по делу и без дела. Такая у него манера поведения: сначала стреляет, а все остальное потом. На закуску. Третий год в розыске. Возле ресторана что-то не поделил с кавказцами. Их было семеро, но у Паши был автомат Калашникова…

– Я ошибиться не боюсь, – сказал Афонин. – У меня глаз как алмаз, в этом не сомневайтесь. Если человека раз в жизни мельком увидел – все. Будто сфотографировал. Короче, это он. Тот самый мужик, что вылез из машины. Ну, когда приехали менты, он стал из автомата стрелять.

– Ничего не путаешь? Точно он?

– Я же говорю: у меня глаз как алмаз. Сто пудов – он.

– Хорошо, – Девяткин улыбнулся. – Сейчас протокол напишем….

Мелко задребезжали стекла – значит, товарный состав подходил к повороту, сбрасывая скорость. Локомотив послал в пространство протяжный гудок. В эту минуту раздался громкий стук в дверь. В коридор из соседней комнаты вышел милиционер в штатском, охранявший Афонина, вопросительно посмотрел на Девяткина и спросил:

– Ну что, открывать?

– Только спроси, кто пришел, – ответил Девяткин.

Он подумал, что это поднялся водитель машины, чтобы стрельнуть сигарету или воды напиться. С места, где сидел Девяткин, входная дверь не видна. Чтобы до нее добраться, нужно пройти коридором и свернуть направо в темный закуток. Вот из коридора послышались шаги, какая-то возня. Затем два сухих пистолетных хлопка и автоматная очередь, очень громкая в закрытом пространстве комнат. Девяткин вскочил на ноги, одной рукой вытащил пистолет, другой рукой сграбастал за шиворот рубахи остолбеневшего от страха Афонина.

– Держи дверь под прицелом, – скомандовал Девяткин Сычу. – Если будет жарко, прыгай в окно. Внизу какой-то сарай.

Сыч тоже вытащил ствол, снял предохранитель. В коридоре ударила еще одна длинная автоматная очередь. Паша Пулемет стрелял наугад, во все цели, показавшиеся ему подозрительными. Он переступил через тело убитого оперативника и дал короткую очередь в изъеденный молью тулуп, висевший на гвозде.

Притянув к себе Афонина, Девяткин толкнул его вперед, в смежную комнату. Свидетель пришел в себя после первого испуга; он вдруг дернулся куда-то в сторону, пытаясь вырваться, и заорал:

– Нет!! Отпусти, скотина! Пусти…

– Стой, дурак, – прошипел Девяткин, закрывая дверь. – Стоять…

В этот момент Паша Пулемет и Гурский, шагавший за ним, дошли до большой комнаты. Паша зубами выдернул из гранаты предохранительное кольцо и, бросив ее в комнату, прижался спиной к стене коридора. Девяткин почувствовал, как пол уходит из-под ног, на голову сыплется труха, из щелей на потолке летит густая пыль. Вздрогнули стены, от грохота заложило уши. Афонин, собрав все силы, рванулся куда-то. В кулаке Девяткина остался воротник его рубахи. Но Девяткин все же изловчился схватить свидетеля за худое плечо, сжать ключицу пальцами.

Афонин, недолго думая, впился зубами в чужую руку и рванул дальше. Через другую комнату выскочил в коридор, бросился на кухню, будто там его ждало спасение. На секунду остановился в дверях, соображая, что делать дальше. Короткая очередь ударила по ногам; одна пуля вошла чуть ниже колена, перебив кость. Афонин растянулся на досках пола и завыл от боли.

Паша направился к кухне. По дороге он бросил гранату в одну из смежных комнат, где за фанерным шкафом спрятался Девяткин. Снова пол качнулся под ногами. Вылетели оконные стекла, шкаф развалился на куски и погреб под собой Девяткина, завалив его щепками и негодным тряпьем.

Паша Пулемет подошел к Афонину. Наклонившись, перевернул его с боку на спину. Афонин дышал часто, бешено вращал выпученными глазами. Он хотел о чем-то попросить своего убийцу, только не знал, о чем просить. Вадим Гурский стоял рядом. Он вытащил из кармана фотографию, взглянул на Афонина и сказал:

– Этот гад. Этот самый.

Пулемет опустил ствол и дал короткую очередь поперек груди и в голову. Тут раздался пистолетный выстрел, за ним другой. Пули просвистели где-то совсем близко. Пулемет, обернувшись, дал очередь вдоль коридора. В ответ прозвучали еще два пистолетных выстрела, и только чудом пуля, пролетевшая у виска, не задела Пулемета, отступившего в сторону.

Гурский распластался на досках пола, целя из пистолета в темное пространство, закрытое густой пыльной завесой. Он выстрелил несколько раз. И не услышал ответных выстрелов.

Глава 9

Капитан Сергей Сыч не был ранен осколками. Когда взорвалась первая граната, он упал на пол. А стол, подпрыгнувший чуть не до потолка, повалился на него, ударил столешницей по руке, сжимавшей пистолет. Сыч вскрикнул от боли, почувствовав, как хрустнули кости предплечья. После взрыва опустился плотный занавес пыли, сквозь который в шаге ничего не увидишь.

И еще из другой комнаты докатился крик Девяткина:

– Уходи, капитан!

Куда уходить, вопроса не было. Сквозь пыль пробивалось тусклое свечение двух разбитых окошек. Сыч, превозмогая боль в руке, поднялся на ноги. Дышать было нечем, ботинки скользили по битому стеклу. Со стороны коридора ударила короткая автоматная очередь, кто-то выстрелил из пистолета. И снова, выбивая труху из старых стен, веером разошлась длинная автоматная очередь. Переложив пистолет в здоровую левую руку, Сыч дважды выстрелил на звук, но, видно, промахнулся.

– Уходи, капитан! – снова заорал Девяткин. – Уходи!

Пространство плыло перед глазами, и Сыч вскарабкался на подоконник только с третьей попытки. Плохо соображая, что делает, въехал плечом в оконную раму. И в следующее мгновение вместе с ней полетел вниз. Свалился на односкатную крышу дровяного сарая, по ржавым кускам кровельного железа, словно с ледяной горки, съехал вниз. Чудом не поломав ноги, оказался в густом бурьяне, разросшемся под окнами. Тут грохнул новый взрыв, из окон посыпалось стекло, появилось облако дыма. Можно не сомневаться: после этого взрыва Девяткин не уцелел.

Глотнув свежего воздуха, Сыч вытер рукавом слезящиеся глаза. Поискал по карманам мобильный телефон, но не нашел ничего, кроме хлебных крошек. Даже наручные часы на стальном браслете куда-то пропали. Он засучил окровавленный рукав рубахи. Кажется, повреждение серьезное: из-под лопнувшей кожи торчит острый край сломанной лучевой кости. И снова рассыпался треск автоматной очереди. Это где-то наверху, но не в верхней квартире, а ниже.

Сыч выбрался из зарослей крапивы и репейника и зашагал к железнодорожной ветке. Правая нога почему-то подламывалась в колене и не хотела держать вес тела, а левая после удара о крышу дрожала от слабости и плохо сгибалась. Он еще не мог понять, как выбраться живым из этой переделки. Но уяснил: по эту сторону дороги для него спасения нет. Убийцы, кончив дело, спустятся вниз – и придет его черед помирать. Значит, надо перебираться на другую сторону насыпи. Там виднеются какие-то постройки – то ли склады, то ли брошенные сараи и заросли елей. Есть шанс спрятаться в них, дождаться милиции.

Он остановился и оглянулся назад в тот момент, когда человек с автоматом выходил из-за угла дома. Паша Пулемет был одет в куртку, когда-то светлую, а теперь темно-серую из-за въевшейся пыли и копоти. Лицо тоже серое, какое-то плоское, короткие волосы встали дыбом. Паша нутром чувствовал близкую кровь, понимал, что жертва не уйдет. Этот запах щекотал ноздри, будоражил душу охотника. Паша отстегнул от автомата расстрелянный магазин и достал из-под ремня снаряженный. Зарядил оружие на ходу и, передернув затвор, дослал патрон в патронник. Шел неторопливо, словно боялся споткнуться на твердых как камень комьях земли и, потеряв равновесие, растянуться на грунтовой тропинке. Он уже наглотался тротилового смрада и теперь испытывал мучительную тошноту и резь в глазах.

* * *

Девяткин сбросил с себя дверцу шкафа и чихнул.

Пыль, забившая носоглотку, не давала дышать. Он встал на корточки и подумал, что, кажется, цел. Только кровь капает из разбитого носа и глубокой царапины над верхней губой. Хватаясь за стену, он попытался подняться, но не смог. Пол принял наклонное положение, а разбитое окно оказалось не на своем месте. Где-то высоко, чуть не под потолком.

Тогда Девяткин применил хитрость. На карачках он подполз к стене, крепко прижался к ней плечом и попробовал разогнуть ноги. Хватался за стенку руками, пытаясь удержаться на ногах, но неведомая сила тянула вниз. Ослабевшие бедра дрожали, а к горлу подступала тошнота. Наконец пол под ногами сам собой сделался ровнее, но двигаться по нему было по-прежнему трудно. Девяткин медленно пошел вперед, хватаясь руками за стены и делая долгие остановки, чтобы передохнуть.

* * *

Сыч остановился, обернулся назад, поднял руку с пистолетом. От Паши его отделяло метров восемьдесят, а то и меньше. Стараясь совместить целик с мушкой, он потратил полминуты. Еще недавно с тридцати шагов капитан срезал пулей бутылочное горлышко и в ведомственном тире выбивал девяносто из ста возможных очков. Но сейчас глаза слезились, рука выписывала в воздухе странные фигуры. Сыч дважды нажал на спусковой крючок. Пулемет продолжал идти к своей жертве, будто стреляли вовсе не в него. На минуту он остановился, достал из кармана пластиковую зубочистку, зажал ее между губами и пошел дальше.

Собрав все силы, Сыч захромал к железной дороге, от которой его отделяли всего два десятка метров пустыря, канава с дождевой водой на дне и невысокая насыпь. Он ждал выстрела, но никто не стрелял. Только слышно, как в наступившей тишине дрожали рельсы, и к повороту подходил еще один товарняк.

Сыч подумал, что успел бы проскочить перед поездом, если бы не ноги, которые не хотели слушаться. Локомотив приближался. Сыч сделал два десятка шагов, оглянулся назад, обнаружив, что дистанция между ним и Пулеметом сократилась почти вдвое. Он решил, что не станет тратить два последних патрона, а выстрелит наверняка, из укрытия. Сзади сухим треском рассыпалась автоматная очередь, пули прошли выше. Сыч услышал странные звуки, будто в жестяном желобе бурлила, стекая вниз, дождевая вода: это смеялся Паша Пулемет. Охота за раненым ментом казалась ему остроумной затеей.

– Б… буду, – прошептал Сыч, – но я тебя, ублюдок, урою…

Ноги сами принесли его к канаве, сделав последний шаг, он повалился в черную застоявшуюся воду. Сверху уже громыхали колеса поезда; товарняк шел медленно, словно набирался сил для рывка. Сыч закашлялся. Он лежал в застоявшейся воде на илистом дне, глядя, как из сломанной руки сочится густая кровь. Он не чувствовал боли, безучастно наблюдая, как кровь капает с кончиков пальцев в черную воду и растворяется в ней. Сжимая рукоятку пистолета изо всех сил, Сыч считал до тридцати. Он ждал своей минуты, своего шанса. Пулемет подойдет ближе, и тогда… Нужно немного терпения. Товарный поезд монотонно громыхал колесами по стыкам рельс. И, кажется, составу не будет конца. Если бы не поезд, Сыч уже перебрался бы на ту сторону…

Он поднял голову и увидел Пулемета так близко, что от неожиданности перехватило дыхание. Капитан вскинул руку и выстрелил, целя в живот противнику, но промазал. Второй выстрел должен был достать врага. Но тут поверху, над самой головой Сыча, прошла автоматная очередь. Он снова упал, пустив последнюю пулю мимо цели. Бросил пистолет и на карачках стал передвигаться вдоль канавы. Проделал метров десять и понял, что выхода нет, ему не уйти.

Надо броситься между колесами поезда, полежать между рельсов и, сделав еще один рывок, перекатиться на другую сторону. Оказавшись там, он будет в безопасности. Он обязательно уйдет…

Мысленно Сыч осенил себя крестным знамением. Сгруппировавшись, разогнул ноги в коленях. Рывком выбравшись из канавы, оказался на гравии, разогретом солнцем. Паша Пулемет остановился. Он жевал зубочистку, ожидая, чем кончится дело. Успеет мент проскочить между колесами или… Торопя события, Паша поднял вверх ствол автомата и дал короткую очередь вдоль канавы.

Сыч, дождавшись момента, бросился под поезд. Ловко разминувшись с колесной парой, рывком перебрался через рельс. Перевернулся на спину и оказался точно между рельсами, на деревянных шпалах. Слева и справа катились колеса поезда, дрожала земля, пахло горячим железом, машинным маслом и угольной пылью. Кровь лилась из руки, болела разбитая нога, но Сыч знал, что он сделал самое трудное. И остался жив. Теперь надо снова ловко проскочить между колес. Надо перекатиться через рельс – и все. Он окажется на другой стороне насыпи, там пули его не достанут. Поезд идет медленно, он успеет. Все получится.

– Господи, господи, – прошептал Сыч. Он хотел о чем-то попросить создателя, но не было времени, чтобы внятно сформулировать свою просьбу. – Сделай так…

Услышав автоматную очередь, он заволновался, нерасчетливо поднял здоровую левую руку кверху, словно хотел схватиться за что-то. Рукав зацепился за какую-то железяку, покрытую слоем сажи. Сыч дернул руку назад, но было поздно – поезд потянул человека за собой. Рукав рубахи закрутило в подшипнике колесной пары, с которой был снят железный кожух. Сыч почувствовал, как на лицо брызнула нестерпимо горячая кровь, он закричал от боли. Дернул руку на себя из последних сил, но зубцы шестерни уже глубоко затянули предплечье.

Поезд тащил человеческое тело за собой, Сыч все еще старался выдернуть руку. Он закричал во всю силу, но не услышал своего крика…

Паша Пулемет выплюнул изжеванную зубочистку и быстрым шагом направился к машине. Эта погоня и пальба отняла слишком много времени. Если кто-то из ментов успел связаться со своими, останется не так много времени, чтобы уйти. Паша добежал до машины. За рулем уже сидел Гурский, как дьявол черный от пыли и тротиловой копоти. Иван Ерофеев, чистенький и опрятный, вытаскивал из багажника канистру с бензином.

– Живей же ты! – крикнул на него Пулемет и упал на переднее пассажирское сиденье. – Никак не проснется…

– Все путем. – Гурский включил двигатель и стал барабанить пальцами по баранке. – Мы уложились в шестнадцать минут. Это не так уж много. Через четверть часа выскочим на трассу, и поминай как звали.

Ерофеев поднял тяжелую канистру, дотащил ее до середины улицы – и неожиданно упал, словно подвернул ногу. И больше не поднялся. На шее и затылке расплылось кровавое пятно, седые усы вдруг сделались темно-красными. Очки слетели с носа. И теперь старый приятель Пулемета смотрел на него укоризненно и немного удивленно, словно хотел спросить: мол, как же так, кто допустил такую несправедливость: ты живой, а я что? Уже мертвый?

Гурский нажал на педаль акселератора. Машина сорвалась с места, но сначала две пули врезались в крышу, прошив металл и внутреннюю обшивку, и застряли в заднем сиденье. Еще две пули проделали дырки в багажнике, чудом не зацепив вторую канистру с бензином. Лопнуло заднее стекло, превратившись в мелкую крошку.

– Господи, откуда это? – заорал Гурский. – Нам прострелили колесо! Что это было?

Через четверть часа они доехали до трассы, свернули в лес и там, облив машину бензином, сожгли ее. Затем пешком выбрались на дорогу и остановили грузовик, перевозивший кирпич. Водитель, которому пассажиры показались слишком подозрительными и грязными, спросил вперед приличную плату. Получив деньги, пустил мужчин в кабину и довез до места.

* * *

Расстреляв пистолетную обойму, Девяткин некоторое время сидел на подоконнике, приходя в себя. Он проводил взглядом умчавшуюся «Тойоту», затем дозвонился в «Скорую помощь», местную милицию и спустился во двор. Внизу собрались четыре старухи и пожилой мужчина, проживавший где-то по соседству. Вдвоем они стащили с железнодорожной насыпи тело еще живого Сыча. Медленно донесли до дома, положили на землю возле порога.

Правый рукав рубахи, изжеванный шестерней, казался пустым. Лицо капитана покрывала корка засохшей крови, а глаза были похожи на белые пуговицы. Сыч терял сознание и снова приходил в себя. Он стонал и плакал, а потом надолго затихал. Девяткин сидел на ступеньках крыльца, курил и смотрел на циферблат часов. Он не знал, чем облегчить страдания капитана. Еще дважды набрал телефон «Скорой». Отвечали, что бригада давно выехала и вот-вот будет на месте. Но время шло, а врачи не появлялись. Девяткин прикуривал новую сигарету и говорил себе, что остается только ждать.

– К нам врачи могут долго ехать, – сказала одна из старух. – Намедни два часа ждала.

– Долго, – как эхо отозвался Девяткин.

Старухи о чем-то перешептывались. Мужчина, присев на корточки, смотрел на дорогу, где должна была показаться машина «Скорой». Одна из старух принесла из дома старую скатерть и накрыла раненого с головой. Но другая женщина вылезла вперед и поправила скатерть, опустив скатерть до плеч. Сказала, что с головой только мертвых накрывают, а этот еще живой. Сыч стонал и даже пытался что-то сказать, обращаясь неизвестно к кому.

Откуда-то появилась собака, что целыми днями сидела у дома. Она на брюхе подползла к раненому и шершавым языком стала лизать его лицо. Одна из старух отогнала пса прутиком.

– Иди, паршивый, – сказала она. – Иди… А то человеку нос откусишь…

Сыч захрипел, на губах выступила розовая пена. Девяткин посмотрел на милиционера и понял, что доктора опоздали. Капитан открыл рот и уставился на небо широко открытыми глазами.

* * *

Глава юридической фирмы Юрий Семенович Полозов развалился на стуле, придвинул ближе подставку с курительными трубками. И, задумавшись на минуту, взял старую, хорошо прокуренную «ливерпуль» с объемистой табачной камерой и толстым прямым мундштуком. Повертел ее в руках. Положил на место и вытащил другую трубку, вырезанную из вишневого корня, с изогнутым эбонитовым мундштуком. Он баловался табаком редко, в минуты душевных сомнений или хандры. Радченко, сидевший напротив, молча наблюдал за этими манипуляциями. Полозов раскурил трубку, пустил дым в потолок. Дима стал обмахиваться блокнотом, спасаясь от табачной вони.

– Солод дал пять дней, чтобы Алла унесла ноги из России, – сказал Полозов. – Завтра последний пятый день. Твои соображения на этот счет?

– Мои соображения изложу позже, – сказал Радченко. – Сначала расскажу нашу историю с начала. Так, как я ее вижу. Все закрутилось около пяти месяцев назад…

Он открыл записную книжку, перевернул пару листков. В начале апреля Солод неожиданно узнал, что жена завела знакомство с каким-то малоизвестным певцом по имени Максим Карлов. Она бывала на его выступлениях, дважды их видели в ресторане. И все это тайком от мужа, по-воровски. Как далеко зашли отношения жены и этого самодеятельного таланта, законный супруг мог только догадываться.

Поэтому Солод решил напрямик поговорить с Аллой. Этот разговор стал настоящим шоком, оскорблением его мужского достоинства. Алла наговорила такие неприятные вещи, о которых стоило бы промолчать. Солод не мог поверить своим ушам: от него, крутого мужика, хозяина жизни, супруга решила уйти к какому-то неудачнику, у которого нет ничего, кроме дырявых карманов. Он бренчит на гитаре и тянет себе под нос какие-то песенки, жалостливые и глупые. Наверняка свой репертуар он позаимствовал у нищих, что шатаются по вагонам поездов, выпрашивая мелочь на пропитание и водку. Короче, его соперник – полное ничтожество.

Алла заявила, что уже давно не любит Солода и, если оставаться честной до конца, никогда его не любила. Был порыв, увлечение… Но не любовь. Солод ожесточенно и упорно добивался ее руки и сердца. Кроме того, на браке с ним настаивал ее отец Олег Иванович. Старику казалось, что Солод расширит его бизнес в России, сделает дочь богатой и счастливой. Она послушалась отца, в то время его авторитет был непререкаем. Но людям свойственно ошибаться.

Прожив в браке четыре года, Алла узнала деспотичную, жестокую натуру Солода, чуждую доброты и даже мелких сантиментов. Она уже давно поняла, что этот брак – главная ошибка ее жизни, и эту ошибку нужно как-то исправить. Алла встретила Карлова в тот момент, когда нуждалась в участии любящего, все понимающего человека, в его поддержке. Пусть Солод знает всю правду: первый раз они увиделись на квартирном концерте. Карлов играл и пел песни своего сочинения и чужие. В тот вечер он был в ударе. Они не просто познакомились. Они отправились на съемную квартиру, где жил Карлов после развода с первой женой. И там… Короче, все произошло в первый же вечер их знакомства.

Выслушав это, Солод до боли сжал за спиной руки, чтобы не изувечить жену ударом кулака в лицо. Но не ударил – отступил назад, сел в кресло, пытаясь успокоиться.

Карлов казался Алле человеком с тонкой ранимой душой, настоящим поэтом, способным понять ее разочарования и печали. Это увлечение быстро переродилось в большое глубокое чувство. Она сказала, что наконец встретила человека, полюбившего ее всей душой, готового жизнь за нее отдать. До официального развода она не хочет видеть мужа. Пока поживет в своей московской квартире, а там будет видно.

Все случившееся показалось Солоду страшным сном; он мечтал проснуться в своей старой уютной жизни, в которой ничего не хотел менять. По крайней мере в ближайшие годы. Алла буквально на следующий день после того памятного разговора подала документы на развод. Вскоре супруг получил повестку в суд, но не явился на заседание, стал затягивать рассмотрение дела. Все российские фирмы, которыми некогда владел Олег Иванович Носков, уже стали собственностью Солода. Однако по решению суда значительную долю имущества придется передать Алле. Адвокаты, нанятые ее отцом, запросто оттяпают самые сладкие, самые лакомые куски. Конечно, судебные разбирательства можно затягивать долго, бесконечно долго. Но что он выиграет?

Солод перестал давать деньги жене. Ее новый избранник сидел на мели, отцовские подачки Алла принимать не хотела. Тогда она попросила отца организовать Максиму Карлову гастроли в Америке. А дальше все известно. Возлюбленный Аллы погиб при загадочных обстоятельствах в Центральном парке Нью-Йорка. Женщину, внешне похожую на жену Солода, нашли мертвой возле ветеринарной академии в Москве, а затем кремировали. Солод превратился в скорбящего вдовца, готового демонстрировать глубину своего горя всем желающим. Он не просто скорбит, он проявляет стойкость и твердость характера, не склоняет голову перед жестокими ударами судьбы. И тем заслуживает уважения в глазах окружающих. Словом, к своим талантам бизнесмена он еще и хороший артист.

– Твое предложение? – Полозов утонул в облаке дыма.

– Я пытаюсь доказать, что Алла жива, а не мертва, – ответил Радченко. – По закону это можно сделать, собрав письменные свидетельства трех друзей или родственников Носковой. Отец Аллы и ее приятели в Штатах не подходят – они не граждане России. Адвокаты Солода подадут кассацию с просьбой признать собранные у иностранных граждан документы недействительными. И своего добьются.

– Такие люди есть?

– Мы с Аллой составили список. В общей сложности набралось тридцать восемь человек, которых она знает долгое время. За четыре прошлых дня мы обошли двадцать девять человек. Все они отказались помочь. Все до единого. Люди Солода встретились с потенциальными свидетелями раньше нас. И, видимо, это были запоминающиеся, яркие встречи…

– Ну, и куда кинуться, с чего начать?

– Лучший вариант – Алла уезжает из страны, – сказал Радченко. – Если же решит остаться… Мы, конечно, сможем защитить ее какое-то время. Но рано или поздно Аллу убьют. Солод настроен серьезно. Его не остановит и то, что бывшая жена беременна.

– Да, отъезд Аллы – лучший выход, – кивнул Полозов.

– Но она не хочет уезжать, – сказал Радченко. – Ни при каких обстоятельствах. Она сказала, что будет драться до конца. С нашей помощью или без нее, но она будет драться. Глупо звучит, я понимаю. То есть глупо драться, когда нет почти никаких шансов…

– Не так уж глупо, – Полозов выпустил облако дыма. – Может, эта девчонка докажет нам, мужчинам, что на свете существует такое забытое понятие, как человеческое достоинство и честь.

Полозов редко пользовался высоким штилем в устной речи, наблюдать за ним со стороны было забавно.

* * *

К вечеру пошел дождь, а у Леонида Солода, как часто бывало в такую погоду, разболелась голова. Он сидел в огромном парадном кабинете за массивным столом из красного дерева и, чтобы чем-то себя занять, перебирал никчемные бумажки. Он наложил резолюцию «согласен» на три документа, на трех бумажках написал «не согласен». Отодвинул папку в сторону. Открыл левую тумбу стола – в ней помещался небольшой холодильник с напитками. Налил в стакан водки на три пальца, плеснул сока и размешал коктейль золотой ручкой «Монблан». Вкус приятный. Положил в рот таблетку обезболивающего и опустошил стакан. Еще некоторое время он пытался работать, но на самом деле, хоть и не хотелось признаваться в этом, ждал телефонного звонка бывшей жены. Ультиматум истекает завтра в три часа дня. Значит, еще есть время набрать номер, сказать несколько слов, а потом… Что случится «потом», Солод не знал.

Он представлял себе Аллу с распухшими от слез щеками, с размазанной по лицу помадой и растрепанными волосами. Она ползала на коленях, подбиралась ближе к мужу, чтобы крепко обхватить его ноги и больше не отпускать. Картина показалась такой явственной, сладостной, что Солод позволил себе что-то похожее на улыбку. Интересно: если жена вернется, сможет ли он ее простить? Ответа на этот вопрос он не знал. Но ответа и не требовалось, потому что Алла назад не вернется. Даже если будет с голоду подыхать в канаве, не попросит у бывшего мужа кусок хлеба. Такая натура. Упрямая и подлая.

Что ж, он проявил великодушие, дал ей то, чего заслуживает каждый поверженный противник, – шанс спасти свою шкуру. Солод поставил закорючку под еще одним письмом и принюхался. Показалось – из камина, устроенного в дальнем углу кабинета, тянет гарью. Солод поднялся, прошелся до камина и вернулся. Огонь никто не разводил, в пепельнице нет окурков. Но этот странный запах гари, смешанный с другим сладковатым отвратительным запахом, по-прежнему витает в воздухе. Он понюхал свои ладони и пальцы, уловив запах французского мыла и увлажняющего крема. Прижал нос к плечу: и рубаха ничем таким не пахнет.

Солод подумал, что история с запахами – это просто плохой анекдот. Относительно недавно на этой земле стоял лишь особняк тестя, больше похожий на дворец, окруженный лачугами. Этими лачугами были дачи, полученные от государства заслуженными работниками Академии наук России. Побывав в имении будущего тестя первый раз, Солод заметил в разговоре, что землицы вокруг дома маловато. Усадьбе нужен большой сад, тенистая аллея, живописный пруд с плакучими ивами на берегах. И еще хорошо бы добавить рощицу с беседкой в старинном русском стиле. Или еще что-нибудь этакое, для души.

Носков ответил, что пытался договориться с соседями, выкупить их землю, сломать дачи, а на свободном месте построить хотя бы флигель. Но люди не хотят продавать землю. «Это ведь их право?» – заметил Носков. «Неотъемлемое право», – кивнул Солод. Через пару лет, когда он стал здесь полноправным хозяином, быстро уладил все вопросы. Дачи освободились, владельцы получили немного денег или путевку на кладбище. И только один старик-профессор никак не хотел съезжать; он не брал деньги и грозился пристрелить из ружья любого, кто приблизится к его дому ближе чем на десять шагов. Даже уговоры милиционеров, купленных Солодом, не возымели действия.

Дом пришлось поджечь вместе с профессором. Старика вытащили из пламени пожарные. Через неделю он умер в больнице от обширного инфаркта. Солод хорошо помнит, как выглядел этот безумец: седые патлы, обгоревшая жидкая бороденка, желтая цыплячья шея, нательный крест на худой груди. Он всегда носил с собой ученическую тетрадку, в которую записывал какие-то математические формулы. Солод помнит его домработницу, неотлучно жившую при старике, старомодно одетую женщину с плоской грудью и длинным носом.

Вот эту чертову бабу из огня вытащить не удалось. Впрочем, у нее был выбор: жить или умирать. Она видела, что дом уже охвачен пламенем, что надо бежать из него, пока не рухнула крыша. Но домработница, или кем она там была, не выходила за порог и выкидывала через распахнутое окно какие-то вещи, которые казались ей дорогими и памятными. Солод видел эту сцену от начала до конца своими глазами. Вот баба метнулась к окну, выбросила на траву тяжелый альбом, полный фотографий. Карточки вывалились на траву и, подхваченные ветром, разлетелись по сторонам. На локтях женщины загорелись рукава ночной рубахи, волосы уже начали тлеть, готовые вот-вот вспыхнуть. Но еще оставался шанс… Баба снова пропала из вида. И больше не появилась.

– Господи, – сказал Солод, обращаясь к самому себе. – Господи…

Он до сих пор помнит дым и чад той ночи, чувствует сладковатую вонь горелого мяса, еще долго витавшую над пожарищем. Может быть, столь сильное впечатление осталось, потому что он сам бросил в разлитую вокруг дома солярку промасленную тряпицу. И старая дача вспыхнула, будто была построена из соломы. Позднее среди обугленных деревяшек найдут обгоревшее тело женщины и брошку – точнее, обугленный металлический вензелек: первые буквы имени и фамилии профессора. Эту дешевую безделицу она носила на груди.

После смерти профессора с его дальними родственниками удалось быстро договориться, за небольшую плату они уступили землю. И еще долго благодарили Солода за его щедрость и доброту. «У вас золотое сердце, – сказал племянник покойного профессора, принимая деньги. – Дача не стоила так дорого». Солод печально улыбнулся в ответ. «Это мой человеческий долг, – ответил он. – Я просто обязан помочь людям, попавшим в беду. Мужайтесь. Такое горе». Мысленно он послал собеседника к чертовой матери и даже еще дальше.

Как выяснилось позднее, у той домработницы родни не было. Все вещи, что она спасла, в том числе альбом с фотографиями, впоследствии отнесли на помойку. История с пожаром быстро поросла травой забвения. Все прошло, все забылось. А этот проклятый запах остался. Кажется, им пропиталась вся здешняя земля, кусты и деревья, даже пруд, заросший кувшинками. Из земли иногда вылезают угольки, какие-то обгоревшие деревяшки. Откуда они здесь? Ведь грунт из-под сгоревшего дома был вывезен давным-давно.

Глава 10

Солод поднял телефонную трубку, набрал внутренний номер и, когда услышал голос Вадима Гурского, спросил:

– Вадик, ты чем сейчас занят? Тогда спускайся в тир. Постреляем.

– А не поздновато, Леонид Иванович?

– Ничего. В самый раз.

Солод нажал кнопку, вмонтированную в столешницу; тут же пришел в движение книжный стеллаж. Заскрипев, он сдвинулся в сторону, открыв проход в узкий коридор и на лестницу, по которой Солод быстро сбежал в подвал.

К идее своего архитектора смонтировать тут лифт, спускающийся в подземный этаж, Солод отнесся отрицательно. «Я спортивный мужик, играю в теннис и гольф. А ты, зараза, хочешь продать то, от чего даже паралитики отказываются? Езжай на своем лифте в задницу».

Солод прошагал мимо темного кегельбана, где в полумраке были видны лишь белые кегли, похожие на бутылки с молоком. Тускло светилась облицованная медью стойка бара, и выстроились в ряд высокие табуреты для желающих выпить. Солод так и не вспомнил, когда последний раз катал здесь шары, пил «Манхэттен», «Мартини» или что покрепче. Дела, суета жизни… Совсем не остается времени на удовольствия.

Солод вошел в просторное помещение. В кресле возле шкафов с оружием развалился Вадим Гурский. Он ни о чем не спросил, только приложился к стакану с фруктовой водой, двумя пальцами погладил тонкую полоску усов. Солод снял с подставки карабин «тигр», распечатал коробку с патронами и зарядил обойму. Он никогда не пользовался наушниками, заглушавшими выстрел, не надевал предохранительные очки. Встал возле стрелкового места у огневого рубежа в пятьдесят метров.

Вспыхнул свет, освещавший мишень. Солод прицелился и нажал на спусковой крючок. По бетонному полу запрыгала горячая гильза, запахло горелым порохом. Солод прищурил глаз, но тут свет выключился; спустя пару секунд снова вспыхнул, но мишень, выхваченная из темноты лампой направленного света, находилась в другом месте, чуть правее и дальше, чем первая. Солод не успел прицелиться и выстрелить – свет погас. Через четыре секунды освещенная мишень оказалась слева, под углом тридцать градусов. Солоду пришлось переступить с ноги на ногу, повернуть корпус. Грохнул выстрел, но свет к этому моменту уже погас. Значит, попадание, если оно и было, не засчитано.

– Хрен знает что, – сказал Солод. – То ли я старею, то ли эта фигня так настроена, что попасть в мишень просто невозможно.

– Можно включить верхний свет над всеми мишенями, – ответил Гурский. – И карабин взять другой, с оптикой.

– Не надо, – помотал головой Солод. – Попробую так.

Он расстрелял еще четыре магазина, в общей сложности сделав только семь попаданий. Поставил карабин на прежнее место и выругался.

– Может быть, из пистолета хотите попробовать? – спросил Гурский.

Солод прошел в дверь, зажег свет в соседнем помещении. Здесь с трех сторон были развешаны бумажные мишени с фигурами людей. Стрелок становился в неширокий красный круг посередине большой комнаты и стрелял в ту фигуру, за которой вспыхивала лампочка. Инструктор находился за перегородкой из стали и пуленепробиваемого стекла. Солод выбрал тяжелый крупнокалиберный «браунинг», зарядил обойму и сунул ее в рукоятку пистолета. Свет погас. Вспыхнула мишень за спиной Солода. От цели его отделяли всего десять шагов, но он ухитрился промазать. Следующим выстрелом зацепил цель слева, потом выпустил еще три пули в темноту. Гурский стоял за перегородкой, наблюдая за шефом.

– Я не так вас учил, – сказал он. – Не подражайте тому, что видите в кино. У вас слишком много времени уходит, чтобы поднять руку и прицелиться. Стреляйте от бедра. Пистолет в полусогнутой руке. Сильнее упирайтесь предплечьем в бок, чтобы рука не дрогнула. И стреляйте, не целясь. Дистанция такая маленькая, что вы обязательно попадете.

– Но я привык поднимать руку до уровня плеча.

– Тогда вы вечно будете опаздывать, – поморщился Гурский. – Итак: зажегся свет. Вы увидели цель. Не направляйте в ее сторону руку. Поверните корпус. Рука с оружием остается прижатой к боку. Вот так. Правильно. Мысленно проведите от себя к цели прямую линию. И выстрел. Пистолет – оружие ближнего боя. Вы должны кожей чувствовать, что попадете. Вот так. Повернулись. Произвели выстрел. Отлично.

– В прежние времена я стрелял, поднимая руку до плеча и выцеливая противника, – сказал Солод. – Потом – бах… Смотрю, а у моего оппонента чего-то не хватает. Скажем, полбашки куда-то делись. Я стрелял плохо. И сейчас стреляю не лучше. Но мою жизнь спасало то, что у противников, как правило, вообще не было огнестрельного оружия. А у меня всегда ствол под ремнем.

Солод положил пистолет на стойку.

– Ты помнишь, что завтра за день? – спросил он.

Гурский молча провел пальцем по усам.

– Да, завтра истекает срок, – вздохнул Солод.

– Решим вопрос, – кивнул Гурский. – Это не так уж сложно.

– Мне надоела эта бодяга хуже горькой редьки, – сказал Солод. – Надоела эта женщина, люди, что крутятся вокруг нее… Я все готов понять. Во всяком случае, я стараюсь это делать. Но глубины человеческой тупости… О, эти глубины абсолютно бездонны. Я все на пальцах объяснил адвокату, ну, как там его… Радченко. Он показался мне неглупым малым. Я попросил его слово в слово передать мое пожелание этой женщине. Этой психопатке, которая выдает себя за мою жену.

Иногда Солод забывал, что общается с доверенным человеком из своего окружения. В разговоре с Гурским нет нужды в иносказаниях вроде «эта женщина» или «эта психопатка». Но назвать Аллу по имени почему-то язык не поворачивался. Солод упал в кресло. Захотелось выпить, но он вспомнил, что в тире бара не было.

– Мир меняется лишь внешне, а по своей сути люди остаются неандертальцами, – пожаловался бизнесмен. – Они не хотят учиться даже на своих ошибках.

– «Живи еще хоть четверть века – все будет так. Исхода нет». Это Александр Блок написал в начале прошлого века.

– Да, да, исхода нет, – повторил Солод. – И не будет.

Еще он подумал, что Гурский – эрудит и умница. Говорят, в молодости писал прекрасные стихи, публиковал их в молодежном журнале. До сих пор увлекается поэзией Серебряного века, наизусть знает любое стихотворение Ахматовой или Сологуба. Любит цитировать, вставлять в разговор поэтические строки. Делает он это к месту, а чаще не к месту. Где надо и не надо. В ФСБ он дослужился до подполковника. Мог пойти дальше, но решил, что жизнь всего одна и глупо выполнять квалифицированную работу за гроши, когда за такую же работу можно получать совсем другие премиальные. Он не стал протирать штаны, высиживая внеочередное звание или должностишку повыше, а просто написал рапорт и закрыл за собой дверь.

Единственная вещь, которая вызывала непонимание Солода, это то, как начальник его службы безопасности строит работу с кадрами. Гурский набирал на работу отпетых уголовников, отморозков и бандитов, предпочитая их бывшим офицерам спецслужб. Кое-кто из этих маргиналов в свое время сотрудничал с ФСБ: стучал, закладывал своих друзей и врагов. Но зачем эти подонки нужны Гурскому сейчас? Впрочем, это его дело, его ответственность. В такие вопросы Солод взял за правило не вмешиваться.

– Вадим, сделай все как надо, – попросил Солод. – Пусть эти люди просто исчезнут навсегда. Будто их не было. Не мне тебя учить.

– Все сделаем в лучшем виде, – кивнул Гурский. – Не беспокойтесь об этом. Вам нужно о важных вещах думать. А это – так… Ерунда.

Солод больше не сказал ни слова, поднялся и медленно пошел по бесконечному коридору, уходящему в темноту. Сегодня он чувствовал себя таким старым и усталым, будто весь день, не разгибая спины, надрывался в каменоломне.

* * *

Юрий Девяткин давно уже не бывал в кабинете начальника следственного управления; даже забыл, какое выражение лица у полковника Николая Богатырева, когда тот сердится. Сегодня пришлось вспомнить. В ответ на приветствие Богатырев мрачно кивнул и разрешил присесть к столу. Выслушал рапорт, крепко выругался. И, помолчав, заметил, что надеялся услышать что-то дельное, а не благие пожелания, которыми, как известно, вымощена дорога в ад.

Прямо сказать: следствие не добилось никаких результатов. Точнее, результат есть: плачевный, даже трагический. Убит главный свидетель Афонин; вместе с ним на тот свет отправились охранявший свидетеля оперативник, милиционер-водитель и капитан Сергей Сыч. Богатырев взял долгую паузу. Помолчав, сказал, что вопрос даже не в том, что убийцы узнали адрес свидетеля, – с этим еще предстоит разобраться. Вопрос в том, что четыре милиционера, находившиеся рядом с Афониным, не помешали подонкам выполнить задуманное. Не сумели помешать. Мало того, сами и впустили в квартиру убийц. Девяткин ждал, когда начальник выпустит пар, а сам помалкивал.

– Ладно, я мертвым не судья, – немного смягчился Богатырев. – Но ты при всем этом присутствовал – и не сделал ничего, или почти ничего, чтобы задержать убийц. За такие дела знаешь, что бывает? Рапорт на стол. И все. Иди, гуляй. А можно и под суд…

– Ну, извините, что жив остался, – подал голос Девяткин. – Кстати, одного парня из этой компании я все-таки прихлопнул.

– А двум другим дал уйти. Еще вчера я решил отстранить тебя от дела, но потом подумал, что это будет слишком хорошим подарком на твой день рождения. Сделаем по-другому: ты доведешь расследование до конца. Раскрутишь убийства милиционеров, а заодно и той женщины. А там решим, что с тобой делать. Останешься ты в милиции или вылетишь на улицу, зависит от результата работы. Чего у тебя там за бумаги?

– План следственных мероприятий. – Девяткин раскрыл папку и положил на стол листки с текстом. – И еще мои соображения по поводу…

Богатырев, нацепив очки, просмотрел текст, красным карандашом поставил две жирные галочки.

– У тебя богатое воображение, – сказал он. – Ты настаиваешь, что Алла Носкова жива, и неплохо себя чувствует, а вместо нее кремировали совсем другую женщину. Какие аргументы приводишь в пользу этой версии? Фантазии вместо доказательств. В твоих записях фигурирует красный зонт, найденный в Апрелевке на месте преступления. Вещь дешевая. По-твоему, таким зонтом Алла Носкова, девушка модная, пользоваться не станет… Согласен. Но что с этого? И вообще – черт с ним, с зонтом. Далее. Ты утверждаешь, что Солод организовал убийство какой-то женщины, которую впоследствии опознал как свою жену. Ну, допустим. В таком случае где живая и здоровая Алла Носкова?

– Восьмого мая она вылетела в Соединенные Штаты к отцу, – сказал Девяткин. – Двадцать четвертого июля вернулась обратно. На паспортном контроле она предъявила справку, выданную в русском консульстве в Нью-Йорке.

– Видишь, у нее даже документов нет. Справка – это просто кусок бумаги, который разрешает разовый въезд в страну. В консульстве такую справку могли дать кому угодно.

– Но в Москве Носкова оставила много следов.

– И как же ты нашел эти следы?

– Просто поставил себя на место человека, который физически жив, но по документам… По документам уже того… Сыграл в ящик. Я по возвращении из Америки для начала приехал бы в свою квартиру. Я отрядил по адресу Носковой пару толковых оперативников. Действительно, женщина, похожая на Аллу, приходила в квартиру в сопровождении молодого мужчины, который, я думаю, ее адвокат. Но Аллу на порог не пустили. Солод затеял там ремонт и, не теряя времени, нашел покупателя.

– Приходила женщина… Все это лишь слова. Докладывай дальше.

– Позже Носкова пыталась восстановить потерянный паспорт, но ничего не вышло. В отделении милиции, куда она обратилась, ей рассмеялись в лицо и ответили, что мертвым паспорта без надобности. В сопровождении того же адвоката она направилась в межрайонное управление внутренних дел. Пыталась подать заявление такого содержания: Солод инсценировал ее смерть, мошенническим путем завладел недвижимым и движимым имуществом и деньгами. Носкова требовала привлечь этого человека к уголовной ответственности и так далее.

– И что же?

– Ну, дежурный офицер отнесся к даме доброжелательно, даже с сочувствием. Усадил ее вместе с адвокатом в отдельном кабинете, прочитал и перечитал заявления. И сказал, что, к сожалению, человеческий мир полон сволочей вроде Солода. Затем забрал бумаги и пошел на доклад к начальству. Вернулся он в другом настроении, заявление разорвал и бросил в корзину. Аллу назвал сумасшедшей аферисткой и предложил ей и адвокату вытряхиваться на улицу, пока он не нашел для парочки место в камере предварительного заключения. Позже Алла пыталась обратиться с заявлением в Главное управление внутренних дел Москвы, то есть непосредственно к нам. Дальше порога ее не пустили и сделали предупреждение: если она еще раз явится, то огребет большие неприятности.

– Да, трудновато человеку доказать, что он жив, – смягчился Богатырев. – Так живешь, живешь – и даже не задумываешься о таких вещах.

– Как я понимаю, Алла хочет начать против бывшего мужа судебный процесс. Пытается восстановить справедливость. Но не может этого сделать, пока не докажет, что она жива и дееспособна. Чертовски трудно воскресить человека, который формально числится покойником. По моим данным, Носкова обошла знакомых и друзей, чтобы собрать заявления, что она – это она, живая и здоровая. Но никто из прежних приятелей помочь не захотел. Близких родственников, кроме отца, у нее нет. Я связался с адвокатской конторой «Саморуков и компаньоны», которая опекает Аллу. Разумеется, адвокаты отказались сообщить, где она сейчас находится. Боятся утечки информации.

– Ну, допустим на минуту, что Алла жива, – кивнул Богатырев. – Но тут возникает главный вопрос: если цель Солода получить деньги жены, почему вместо нее была убита, а затем кремирована другая женщина? И второе: попробуй убедить меня в том, что именно Солод – вдохновитель и организатор всех злодеяний.

– Прямого ответа на первый вопрос у меня нет. Как я полагаю, Солоду пока нужна живая Алла. Возможно, завтра он захочет, чтобы она умерла по-настоящему. Теперь ко второму вопросу. В расправе над женщиной в Апрелевке и убийстве тамошних милиционеров принимал участие некий Паша Пулемет. Так утверждал свидетель Афонин, который опознал Пашу на фотографии. Во время последней перестрелки, когда погиб капитан Сыч, я своими глазами видел, как Пулемет садился в «Тойоту». И если бы не пыль, от которой слезились глаза, я бы его прикончил. По оперативным данным, Пулемет работает на Солода, точнее, числится в его охране. Тот гад, которого я подстрелил, некий Иван Ерофеев, тоже был на подхвате у Солода.

– Этого мало, чтобы предъявить хоть одно обвинение уважаемому бизнесмену, – вздохнул Богатырев. – Оперативная информация – не доказательство для суда. Ты видел на месте преступления Пашу Пулемета? И что с того? Какой суд поверит показаниям мента? Правда, есть еще показания свидетеля Петра Афонина, ныне покойного. Но те показания даже документально не оформлены. К тому же мертвый свидетель, как ты знаешь, – плохой свидетель. Если ты притащишь сюда женщину, которая называет себя Аллой Носковой, только напрасно потеряешь время. Адвокаты Солода в пять минут докажут, что эта баба – аферистка, которая пользуется внешним сходством с покойной женой бизнесмена и пытается вытянуть из него деньги. Словом, на Солода у нас ничего нет.

– Все равно он отправится на нары.

– У него слишком много денег, чтобы сесть, – усмехнулся Богатырев. – Плюс влиятельные друзья. Даже если судья даст санкцию на его арест, Солод не просидит в камере и получаса. Набегут адвокаты, и он выйдет на волю с гордо поднятой головой. Твоя карьера на этом будет закончена. Возможно, и моя тоже. Ну, мне все равно скоро на пенсию. Буду сидеть с удочкой возле тихой речки, жить воспоминаниями… Может быть, мемуары напишу. Там будет глава под названием «Как меня выперли с работы по просьбе одного убийцы». Кстати, Солод звонил мне вчера. Протекцию ему составил влиятельный чиновник из московского правительства. Спрашивал, как подвигаются поиски подонков, которые убили его любимую жену. Я ответил, что озадачу этим вопросом майора Девяткина. На твоем месте я бы встретился с Солодом и прощупал его. Вот, возьми.

Богатырев бросил на стол визитную карточку.

– Вместо убитого Афонина найди другого свидетеля, – сказал он. – Живого. Тогда, может быть, я тебе поверю. В деле фигурирует какой-то человек, который был на месте преступления в Апрелевке. И, предположительно, получил огнестрельное ранение или царапину. Где он?

– Во все медицинские учреждения, дома отдыха и даже ветеринарные лечебницы области отправили запросы по поводу раненого мужчины. Ответы отрицательные. Разосланы ориентировки в отделения милиции. Подключены внештатные осведомители. Думаю, наш свидетель, опасаясь бандитов, лег на дно. Или уехал.

– Не спи, Юра, – сказал Богатырев. – Продолжай поиски свидетеля. И установи личность той женщины, которую убили вместо Аллы Носковой, а затем кремировали. Нельзя, чтобы мразь вроде этого Солода творила такое.

* * *

Серые сумерки раннего утра рассыпались, как табачный пепел, край солнца вылез из-за дальних домов. Радченко бросил прощальный взгляд на панораму города и отошел от окна. Неслышно прокравшись вдоль коридора, заглянул в детскую комнату. Подошел к кроватке, где спал его годовалый сын Игорь. Долго смотрел на крошку, хотел поправить одеяло, но решил, что в комнате и так жарко. Протянул руку, чтобы погладить сына по светлым вьющимся волосам, но услышал за спиной шорох. В дверях стояла Галя. Она пальцем поманила мужа в коридор и, когда тот вышел из комнаты, обняла за плечи и поцеловала в губы.

– Ты обещала, что не встанешь меня провожать, – Радченко посмотрел на часы и нахмурился. – Пора выбегать. Проклятые дела…

– Подождут дела, – Галя потуже затянула поясок халата. – Все это мне не нравится. Ты опять уезжаешь неизвестно куда.

– Как это «неизвестно»? Я все сто раз объяснил.

– Если и объяснил, то не мне.

Дима предвидел, что жена станет приставать с вопросами, куда и зачем он намыливается. Но на этот раз времени, чтобы сочинить симпатичную историю, хотя бы отдаленно похожую на правду, не было времени. А рассказать все как есть значит насмерть испугать Галю. До последнего он надеялся, что в такую рань она не проснется. И сделал все, чтобы она не проснулась.

– Ладно, если ты хочешь знать… Если ты настаиваешь… Тогда я все расскажу. Завтра же. Позвоню, когда выпадет свободная минута. И мы поболтаем.

– Дима, я хочу поболтать сейчас… – Слезинка прочертила по щеке блестящую полоску. – Мне надоело ложиться и просыпаться с чувством страха за тебя. Ты адвокат по уголовным делам, но в суде тебя трудно встретить. Ты постоянно куда-то уезжаешь. То у тебя начинаются переговоры с клиентами, а клиент почему-то живет за три тысячи километров от Москвы. Или ты отправляешься на встречу с подследственным, обещаешь вернуться вечером, но тебя нет неделю. А потом из газет я узнаю такое, что заснуть без таблеток не могу… Ты закрываешь за собой дверь, а мне кажется, будто ты уже не вернешься.

– Я вернусь. – Радченко старался, чтобы голос звучал бодро, как у телевизионного диктора. – И в этот раз, и в следующий. Всегда буду возвращаться. Потому что иначе нельзя.

– Куда ты сейчас едешь? Только честно?

– Ну, помнишь дело того дантиста, который выяснил, что супруга ему неверна? Он еще выстрелил любовнику жены в зад из ружья, а патроны снарядил гнилыми зубами. А любовник здорово мучился в больнице…

– Ты, кажется, говорил, что любовник умер?

– Совершенно верно, – запутался в словах Радченко. – Он умер. Но сначала, доложу тебе, здорово помучился. Потому что задница-то – место нежное. Короче, по делу открылись новые обстоятельства. Следствие считает, что мой клиент изначально хотел именно убить того бедолагу, а не причинить вред здоровью. Это меняет весь расклад сил. Мне надо выехать на место преступления, а потом поработать…

– Дальше можешь не рассказывать, мерзкий лжец.

Галя сделала шаг вперед, вцепилась в лацканы его замшевой куртки, сжала кулаки так, что побелели костяшки.

– Говори правду.

– Ладно, только отпусти. – Радченко перевел дух, решив, что в следующий раз к такому разговору он хорошо подготовится. – Нужно отвезти в безопасное место ту женщину, ну, ту самую… К отцу которой я летал в Нью-Йорк. У нее неприятности. И надо все урегулировать.

– Ладно, теперь иди. – Галя отошла в сторону, ее плечи опустились и стали вздрагивать. – Только знай: с сегодняшнего дня ты свободен от всех обязательств. Потому что… Потому что я не хочу увидеть твои похороны. Я не хочу, чтобы сын остался сиротой. И узнавал об отце по моим рассказам и старым фотографиям. Господи, что я говорю… Прости меня. Прости.

* * *

Ахмед Абаев сидел у окна съемной комнатенки и мусолил газету недельной давности. Он прочитал все большие статьи, кроме одной, которую осилил только до середины. Это интервью с бывшим известным спортсменом-бегуном, которому после автомобильной катастрофы ампутировали обе ноги. Но тот сумел найти себе занятие: теперь он сидит у домашнего компьютера, спекулирует акциями на фондовой бирже и считает себя полноценным активным членом общества. Он собрался жениться и уже начал осваивать протезы.

Читать репортаж было неприятно. За газетными строками Ахмед видел себя. Спекулировать акциями его никто не научил. А если отрежут больную ногу, придется вернуться в Баку и мотаться по пригородным поездам, собирая подаяние. Да, от такой жизни через неделю в петлю полезешь. Он отложил газету. Непрочитанными остались только мелкие заметки. Их он просмотрит вечером, когда снова заболит нога, а отвлечься от этой мучительной боли будет нечем.

Абаев спустил штаны, размотал серый влажный бинт и стал глазеть на ногу, которой сегодня можно детей пугать. И не только детей, даже взрослых. Нога раздулась, налилась синевой и сделалась какой-то рыхлой. И неприятный запах усилился. Но это только внешнее впечатление. На самом деле Ахмед чувствовал себя лучше, чем пару дней назад. Пилюли и мазь, что назначил врач, помогли. Его не так сильно донимали ночные боли, временами удавалось даже задремать. Правда, та дремота была короткой, не похожей на сон. Виделась Ахмеду белокурая женщина, лежавшая на асфальте, лицо того человека в плаще, который начал автоматную стрельбу. Еще возникал образ убитого мента, растянувшегося возле грязной лужи. Но и это короткое забытье помогало немного восстановить силы.

Да, дела, кажется, идут на лад. За день Ахмед глотал всего четыре обезболивающие таблетки, а не десять, как два дня назад. Сегодня он, опираясь на палку, даже выполз на кухню и перекусил консервами, что оставлял в хозяйском холодильнике. После завтрака к боли в ноге добавилась мучительная изжога, а потом безостановочная икота.

Ахмед свернул газету, поднялся и, стуча палкой по доскам пола, стал собирать потрепанный желтый чемодан из искусственной кожи. Бросил туда белье, кое-какие вещи, купленные в Москве: плюшевого медведя для младшего сына и куклу с белыми кудряшками. Это для дочки. Женам он обещал купить по золотому колечку с красным камушком. Сейчас у него есть пластиковая карта, которую можно предъявить в ювелирном магазине «Лазурит» и получить на золотые кольца большую скидку. Да, пятнадцать процентов – это вам не хвост собачий. Это была бы выгодная покупка. Только нет времени и возможности ехать в Москву за этими колечками. Жаль…

Он закрыл крышку чемодана и повесил навесной замочек. Поднявшись, добрался до кухни, сел на табурет и крикнул хозяйку, бабушку Марусю. Когда старуха, одетая в застиранный неопределенного цвета халат, возникла на пороге, Абаев сунул ей в руку деньги.

– Тут за постой, ну, за последнюю неделю, – сказал он. – И еще за бутылку. Принеси, вместе выпьем.

Физиономия старухи сделалась грустной. Ахмед съезжает, а в середине лета нового квартиранта сюда на тракторе не затащишь.

– Что так? – спросила бабка. – Ты же хотел до снега пожить?

– Я домой звонил: у меня близкий родственник тяжело заболел, – не раздумывая, соврал Абаев. – Придется возвращаться.

– Надо же, – покачала головой старуха, делая вид, что поверила в это нескладное вранье. – Родственник заболел… А я думала: поживешь. Надеялась на тебя.

– Можешь больше не надеяться, – ответил Абаев.

Разумеется, он не стал рассказывать этой старой ведьме, что бандиты и менты наверняка ищут его. И вряд ли успокоятся, пока не найдут. Он это кожей чувствует, звериным нюхом, который словами не объяснить. Пока есть силы, пока боль немного отпустила, надо уезжать, не теряя ни минуты, а не валяться в зловонной конуре. В этом году он заработал сущие гроши, но деньги – это как навоз: то их нету, то их воз. Осень и зиму он пересидит в Баку, а весной снова на заработки. Авось больше повезет.

Бабка разогрела картошку, выставила на стол банку рыбных консервов и бутылку мутной самогонки с бумажной пробкой, торчавшей из горлышка. Выпили за отъезд, добавили еще. И снова выпили, за скорейшее выздоровление Ахмеда. Быстро захмелев, он с трудом добрался до комнаты, лег на кушетку и посмотрел на часы: автобус из поселка отходит в шесть вечера, есть время отдохнуть.

Абаев проснулся в пять часов и, не сдержавшись, застонал. Боль была сильной, она пульсировала, будто по телу проходил электрический разряд, отдавала в грудь и шею, даже в голову. Он через силу встал с кушетки, натянул ботинки, взял палку и легкий чемодан.

Глава 11

Радченко прошагал по безлюдным улицам еще не проснувшегося города два-три квартала. Оказавшись в узком переулке, свернул во двор. Открыв салон черного потрепанного «Ситроена», бросил свою поклажу на заднее сиденье и запустил мотор. Через полчаса он подъехал к дому, где временно разместились Стас и Алла, и поднялся наверх. Еще через десять минут они втроем вышли из подъезда, сели в машину и уехали.

Какое-то время «Ситроен» колесил по городу, бессистемно меняя направления, пока Радченко не убедился, что на хвосте висит зеленая «Хонда Аккорд» с затемненными стеклами, номерной знак московский, начинается с двух восьмерок. Стас, сидевший на переднем пассажирском кресле, поглядывал назад, меланхолично работал челюстями, разжевывая бутерброд с сухой сырокопченой колбасой.

– Значит, Солод знал адрес квартиры, – сказал он. – Видимо, за нами приглядывали с первого дня. И теперь следом катит этот зеленый крокодил. Он, кажется, собирается нас съесть. Или укусить.

– У него еще зубы не выросли, чтобы нас съесть, – усмехнулся Радченко. – А ты, Алла, что думаешь?

– Что тут думать? Бывший муж пустил своих псов по моему следу. Но они нас не достанут.

– Сомневаюсь, что не достанут, – сказал Стас. – На этой таратайке от «Хонды» не оторвемся.

«Ситроен», вырвавшись из города, остановился за Кольцевой дорогой на большом паркинге возле супермаркета. Пассажиры вышли, свернули к магазину. Они бродили из зала в зал, разглядывали товар, шли дальше и снова останавливались. Радченко косил взглядом по сторонам, стараясь вычислить среди покупателей людей, которые за ними наблюдают. Стас остановился перед прилавком с детскими игрушками.

– Вот, рекомендую, – он взял водяной пистолет. – Неплохая вещь в ближнем бою. В ассортименте также есть автоматы, стреляющие мощной водяной струей. Она сбивает противника с ног и причиняет нечеловеческие страдания. Возможен летальный исход.

– Теперь действуем, как договаривались, – Радченко понизил голос. – Разойдемся кто куда. Встречаемся через двадцать минут на другой парковке.

* * *

Начальник службы безопасности Вадим Гурский сидел за рулем зеленой «Хонды», наблюдая, как двое мужчин и женщина вышли из «Ситроена» и пропали за дверями магазина.

– Наша девочка пошла за покупками, – сказал Гурский. Он помолчал, что-то вспоминая, и добавил: – «И медленно пройдя меж пьяными, всегда без спутников, одна…»

– Какими пьяными? – спросил человек, сидевший сзади.

Гурский опустил стекло, выплюнул жвачку и подумал, что самая великая человеческая добродетель – это терпение. В поездке ему потребуется много терпения, целое море. А может быть, океан. В зеркальце он видел другую машину из своей конторы. Темный внедорожник «Ниссан» стоял в заднем ряду, за рулем сидел Паша Пулемет. Лобовое стекло отражало солнечные блики, поэтому пассажиров не было видно.

– Это поэт написал, ну, насчет женщины и пьяных, – терпеливо объяснил Гурский. – Александр Блок, «Стихи о прекрасной даме».

– Ясно. А то я подумал, тут пьяные шатаются…

Рядом с начальником сидел Толик Тузенко по прозвищу Туз, отбарабанивший в охране Солода больше пяти лет. Это был безотказный опытный кадр, всегда соглашавшийся на сверхурочную работу, ночные дежурства и разъезды по стране. Главное, на него можно положиться во всем и быть уверенным, что этот парень не подведет. Кроме того, он хороший спортсмен и отличный стрелок.

При всем том Туз оставался неисправимым нытиком, повернутым на сексуальной теме. Все сослуживцы знали, что его вечно тяготят семейные проблемы: жена ему изменяет с первыми встречными проходимцами, Тузенко отвечает ей тем же. У двух сыновей, школьников младших классов, отец пользуется непререкаемым авторитетом. И почему так, сам черт не разберет.

На заднем сиденье елозил томившийся от безделья Эльдар Камов. Он вечно улыбался, обнажая безукоризненно сделанные вставные зубы, и нахально пялил на собеседников искристые темные глаза, похожие на жирные маслины. Свои зубы он потерял, когда в карточном притоне во время облавы один ретивый мент дважды заехал ему в верхнюю челюсть прикладом автомата. В отличие от Тузенко, Эльдар всегда оставался оптимистом и во всяком никудышном деле умел найти положительные стороны. С эрудицией и чувством юмора у Камова были проблемы.

– Что-то они долго, – процедил Тузенко. – Пойти посмотреть, что ли?

– Сиди, – ответил Гурский.

– Дай людям время, – отозвался с заднего сиденья Эльдар. – Эти парни костюмы выбирают. Ну, в которых в гроб лягут. Это же ответственное дело – выбрать костюм для такого случая. Не каждый день человек того…

И засмеялся.

– Да, не каждый день, – меланхолично кивнул Тузенко и обратился к начальнику. – Представляете, я прожил в своем доме почти двадцать лет. Это же целая жизнь. Там двор тихий, я всех жильцов знаю. У нас в доме в основном пожилые люди. И вдруг – бах. На первом этаже закрыли булочную, а вместо нее сделали магазин интимных товаров. Всякие там надувные бабы, ошейники для извращенцев, вибраторы, резиновые члены… Да… Стыдно детям в глаза смотреть.

– Чьим детям? – спросил Эльдар.

– Своим. Не твоим же.

– А ты и не смотри, – посоветовал Эльдар. – Ведь не ты хозяин магазина. А детей туда наверняка не пускают.

– Туда всех пускают. У кого деньги есть.

– Тогда купи жене вибратор, – не отставал Эльдар. – Тебе самому станет спокойнее, когда уедешь по делам.

Туз посоветовал Эльдару самому купить вибратор, поглубже засунуть его в одно место и включить в розетку. Спор разгорался. Как обычно, эта пустая перепалка кончится обменом грубостями с последующим примирением. Гурский поглядывал на часы и хмурился. Время летело со скоростью пули, а «Ситроен» стоял на своем месте. Пожалуй, пора посмотреть, чем занимаются молодые люди в магазине. Может быть, те костюмы, за которыми они приехали, уже выбраны и упакованы. Он мигнул фарами и увидел в зеркальце, как Паша Пулемет и еще один парень вышли из машины и направились к главному входу.

* * *

Телефонный звонок раздался в тот момент, когда Девяткин поднялся из-за рабочего стола и подумал, что сейчас самое время пообедать в закусочной «Голубой огонек», а не в милицейской столовке. А вечером по дороге домой неплохо сделать небольшой крюк и завернуть в ресторан «Карпатские узоры»: там делают шикарный шашлык и вино приличное. Что ж, так он и поступит. Потому что в домашнем холодильнике образовалась космическая пустота.

Если уж не врать самому себе, жалкое холостяцкое существование, все эти обеды в сомнительных столовых и закусочных, вечные бытовые неудобства, – когда-нибудь они его доконают. Он навсегда испортит пищеварительную систему, заработает язвенную болезнь или что похуже. Будет вынужден уйти из милиции, наймется на должность вахтера или лифтера и будет тихо угасать, выписывая пропуска или гоняя вверх-вниз кабину лифта. Перспектива безрадостная, мрачная, даже думать об этом не хочется. Но выход из положения есть; мало того, он очевиден. Эта дамочка из театра эстрады, она не просто красивая женщина, она… Девяткин взял трубку ожившего телефона, и мысль оборвалась.

– Оперуполномоченный младший лейтенант Фадеев докладывает, – голос в трубке был незнакомым. – Я из Апрелевки звоню по поводу ориентировки. Ну, на того человека, который ранен в ногу.

Девяткин снова опустился в кресло.

– Нашелся?

– Так точно, товарищ майор, – отчеканил лейтенант. – Нашли.

– А подробнее?

– Зовут его Ахмед Абаев, родом из Баку. Сорок семь лет. Снимал комнату у здешней бабки. По поводу своего ранения в ногу Абаев, видимо, к врачу не обращался. Сам пытался вылечиться. В последний день ему вдруг стало хуже, он собирался уезжать на родину, но все отменил и остался. Прошлой ночью бредил во сне. Повторял: «не убивайте», «прошу, не убивайте». Короче, старуха забеспокоилась. И, когда квартирант впал в беспамятство, вызвала милицию. Мы с напарником вошли в квартиру, заглянули в комнату. Он лежит на кушетке, смотрит на нас и ноет. Как побитая собака.

– Где этот хмырь сейчас?

– В настоящий момент, видимо, спит или находится в забытье. Я пока не вызывал врача. В вашей ориентировке сказано, чтобы место нахождения свидетеля по его обнаружении не разглашать.

– Откуда вы звоните?

– Вернулся в управление, – ответил Фадеев. – Доложил начальству. Приказали вам звонить.

– Молодец, – сказал Девяткин, всегда скупой на похвалу. – Ты меня очень порадовал. Теперь диктуй адрес. Буду на месте часа через полтора-два. Раньше вряд ли успею.

Записав адрес, Юрий по телефону внутренней связи позвонил старшему лейтенанту Лебедеву, приказал вызвать казенную служебную машину и быстро собраться в дорогу. Лебедев перезвонил через пару минут и сказал, что в гараже свободных машин нет, все в разъездах. Обещают только часа через три, не раньше. Девяткин со вздохом подумал, что опять придется гонять свою машину.

* * *

Радченко прошел еще несколько торговых залов, спустился на первый этаж, заглянул в отдел офисной мебели и постоял у книжного шкафа, проверяя, удобно ли открываются дверцы. Никаких претензий к шкафу не возникло: дверцы не скрипели, внутренние полки оказались крепкими.

Тогда Радченко переместился к большому письменному столу, внимательно изучил устройство его ящиков и решил про себя, что в его домашнем кабинете этот стол едва ли поместится. Если поставить его у окна, придется отодвинуть назад, ближе к двери, кожаный диван. В кабинете складно встал бы вот тот стол, поменьше. Но у него черный цвет, а комната выходит окнами на север. И без черного стола света немного. Радченко поднялся и, решив, что никто за ним не наблюдает, побродил по магазину еще какое-то время, проверяя свое предположение.

Наконец он взглянул на часы, по эскалатору спустился на автомобильную стоянку в подвальный этаж, нашел сектор А. Здесь царили полумрак и прохлада, машин немного и людей не видно. Он быстро прошел по ряду, вытащил из кармана ключи и нажал красную кнопку на брелке сигнализации. Открыв дверцу, сел за руль черного джипа «Чероки». Через пару минут появились Стас с Аллой, они устроилась на заднем сиденье, где их закрывали затемненные стекла. Радченко открыл спортивную сумку, надел темные очки и красную бейсболку. Тронул машину, вырулил со стоянки. Оказавшись наверху, свернул к воротам. Через пару минут выехал на шоссе и прибавил газу, поглядывая в зеркало заднего вида и улыбаясь.

– Оторвались? – спросил Стас, еще не веря в удачу. – Кажется, оторвались?

– А ты боялся, – кивнул Радченко. – Все эти ребята, которые тусуются вокруг Солода, на самом деле просто недотепы. Купились на простой фокус. Задачка, которую бы разгадал школьник: один магазин и две машины. Вышел из одной тачки, зашел в магазин и так далее.

Когда отъехали от Москвы километров на сто пятьдесят, остановились у придорожной забегаловки и наспех перекусили бутербродами. Стас купил две колоды карт, занял свое место на заднем сиденье и, чтобы убить время, начал травить анекдоты, старые и скучные.

Когда после седьмого анекдота Алла даже не улыбнулась, Стас предложил сыграть в двадцать одно. Он распечатал две колоды карт, перемешал их. Вытащил из внутреннего кармана куртки ручку в металлическом хромированном корпусе и блокнотик, тоже блестящий как зеркальце, будто его обложка тоже была сделана из хромированного металла. Сказал, что для памяти станет записывать в блокнотик результаты, чтобы потом не было споров, сколько раз он проиграл Алле или она ему. Ставка чисто символическая – один доллар.

Какое-то время Радченко прислушивался к коротким репликам, затем врубил радио и послушал сводку погоды. Наконец спросил, как протекает карточный поединок.

– Если верить записям, я пока не проиграл. А вот Алла уже влетела на двадцать два доллара.

– Наверное, ты мухлюешь, – сказал Радченко.

– Простое везение, – ответил Стас и открыл карты. – Счет изменился. Теперь двадцать три – ноль. В пользу мастера. Жаль, что ставка только доллар. Надо было начинать с сотни.

Машина подпрыгнула на ухабе, карты, разложенные на заднем сиденье, смешались. Радченко глянул в зеркальце, и сердце провалилось в темную глубину страха. Зеленая «Хонда» с номером, начинавшимся с двух восьмерок, следовала сзади, сохраняя дистанцию в пятьдесят метров.

Дмитрий подумал, что если там, в Москве, оторваться от преследования не получилось, то здесь, в провинции, сделать это будет куда труднее. Он съехал на обочину и остановился.

– Игра окончена, – сказал Радченко. – Стас, садись за руль.

Гуляев, спрятав в карман блестящую ручку с блокнотом, выбрался из машины. Бросив взгляд за спину, горько вздохнул и занял водительское место. Резко взял с места и погнал машину по дороге, пристроившись за каким-то фургоном. Радченко, покопавшись в блокноте, набрал телефонный номер дежурной части главного управления внутренних дел города Зареченска, до границы которого, если верить карте, оставалось километров двадцать пять.

– Милиция? – Радченко вдруг заговорил каким-то простуженным стариковским голосом. – Имею сообщение особой важности. Прошу соединить меня с самым главным начальником. Подождать? Нет времени ждать, дорогой товарищ. К городу приближается вооруженная банда… Хорошо, понял.

Что-то щелкнуло, и в наушнике послышался басовитый голос заместителя начальника городского управления внутренних дел подполковника Василия Кошевого. Радченко снова заявил, что к городу на машине «Хонда» с московским номером приближается банда грабителей и убийц. Эти подонки затевают что-то серьезное. Но еще есть возможность остановить преступников, пока они не совершили кровавое злодеяние.

– Машина бандитов на западном шоссе, примерно в пятнадцати километрах от границы города, – сказал Радченко. – Кажется, в салоне трое. Бандиты вооружены. Кто я? Имя? Нет, простите, гражданин начальник, открыться не могу. Опасаюсь мести опасных преступников, которые до сих пор на свободе. Да, зеленая «Хонда», две восьмерки…

Радченко дал отбой и попросил Стаса снизить скорость. Через четверть часа по правой стороне дороги показался хорошо освещенный пост дорожной автоинспекции. Возле приземистого строения из красного кирпича стояли два светлых автомобиля с синими полосами вдоль кузова и надписью «милиция». У кромки шоссе выстроились в ряд четыре милиционера с автоматами и офицер с полосатой палкой в правой руке. Еще один мент сидел в крайней машине, готовился в случае чего дать задний ход и перекрыть шоссе.

* * *

Девяткин переступил порог квартиры, располагавшейся на первом этаже, и поморщился от запаха, ударившего в нос. Кислый аромат перебродившей браги и сладковатая вонь гниющей человеческой плоти смешивались, образуя совершенно особый тошнотворный запах, не выразимый словами. Младший лейтенант Фадеев, худощавый молодой человек в форме, шагнул из темноты прихожей навстречу; прижав кончики пальцев к фуражке, приготовился отдать рапорт, но Девяткин махнул рукой. Мол, все сам посмотрю.

– Вам туда, – показал рукой лейтенант и замолчал.

Девяткин пошел дальше по полутемному коридору, с трудом разминулся с какой-то старухой в темном платке, видно, хозяйкой. Распахнув дверь, вошел в крохотную комнату. Человек, лежавший на узкой короткой кровати, поджал ноги к животу и укрылся тяжелым ватным одеялом. Девяткин потянул одеяло за край. Человек с темными волосами лежал без движения и не дышал. На нем были синие трусы с белой полосой и голубая майка без рукавов.

По простыне были рассыпаны желтые продолговатые таблетки, рядом с подушкой лежала коробочка из-под лекарств. Левая нога раздулась и посинела; повязка из серых бинтов сбилась на сторону, обнажая нижний край раны. Девяткин глотнул несвежего воздуха, осмотрел вздувшуюся, посиневшую ногу, потрогал ее кончиками пальцев. И подумал, что тут все ясно без вскрытия и медицинского заключения. Можно ставить рубль за сто: раненый скончался от развившейся гангрены и общего заражения крови.

– Когда? – Девяткин задал первый вопрос, пришедший на ум; ответ уже не имел никакого значения. – Когда это случилось?

– Мой напарник сидел на кухне. По его словам, около часа назад Абаев перестал ворочаться и стонать, – доложил возникший на пороге комнаты Фадеев. – Вроде бы заснул. А он уже того, да… Значит, отбегался, строитель. Вы на такси к нам добирались?

– Я добирался на своей машине… – Девяткин почувствовал, как при слове «такси» у него задергался левый глаз; со стороны казалось, что он из озорства весело подмигивает лейтенанту. – И вообще, это не имеет отношения к делу. Хозяйку опросили?

– Так точно. Протокол на кухонном столе. В квартире найден бидон браги, которую старуха использует для изготовления сивухи. И еще самогонный аппарат. Брагу мы вылили в канализацию, самогонный аппарат будет конфискован.

– Не горячись, лейтенант, – покачал головой Девяткин. – Позови бабку.

Бабушка Маруся уже сама протиснулась в комнату. Услышав, что начальник из Москвы вроде не хочет отбирать у нее самогонный аппарат, она почувствовала, как в сердце снова забрезжил свет надежды. Слабый неверный свет, словно лампадка в церкви. Бабка протерла уголком платка мокрые от слез глаза и снизу вверх посмотрела на Девяткина, представительного мужчину в хорошем костюме и при галстуке.

– Я ему говорила, что к врачу надо, – не дожидаясь вопросов, начала старуха. – Сколько его уговаривала. А он ладит одно: ушиб ногу, она сама заживет. Вчера вроде ему лучше стало. Он домой засобирался. Ну, за столом с ним посидели на прощание. Он в свою комнату вернулся, полежал. Уже надо на автобус идти. И вдруг как заорет от боли! Горсть таблеток выпил, ничего не помогает…

Бабка горестно замолчала, вспомнила про самогонный аппарат и выдавила из себя еще пару слезинок.

– И чего дальше? – поторопил Девяткин.

– Так и мучился всю ночь, – ответила старуха. – И меня замучил. Звал и говорил, что надо позвонить знакомому врачу. Просил, чтобы я набрала телефон того врача. Он номер хорошо помнил, да вдруг забыл. Записывать надо, тогда не забудешь. А потом Ахмед вроде как в беспамятство впал…

– И когда же это случилось? – спросил Девяткин. – Ну, когда он ногу ушиб?

– Вот на численник смотри, – бабка ткнула пальцем в висевший на стене календарь. – Вот число. Ровно девять дней назад.

Девяткин распахнул окно, позвал с улицы старшего лейтенанта Лебедева. Вдвоем они быстро обыскали комнату, но не нашли ничего интересного. Кое-какие тряпки в чемодане, нетронутый пузырек с таблетками, бинты. В потертом кошельке четыреста двадцать долларов, небольшая сумма в рублях, две женские фотографии и дисконтная карта магазина ювелирных изделий «Лазурит».

– Я в комнату заглянула, он на кровати сидит, – сказала бабушка Маруся, когда Девяткин показал ей фотографии. – Сидит и смотрит на фотографию. Ну, чернобровая женщина, на цыганку похожа. Я спросила, мол, что за баба на карточке. А он замялся так, помолчал и говорит, что это родственница. Жена брата или кто… Не помню уж. Ну, врал, собака такая. Он всегда врал, когда я спрашивала.

– Видно, это жены его, – выдвинул версию Лебедев. – Обе женщины южного типа.

– Да, похоже, это жены Ахмеда, – кивнул Девяткин, понимая, что та единственная ниточка, что вела к истине, оборвалась около часа назад в этой каморке, на этой вот тахте, на простынях, испачканных засохшей кровью. – Черт возьми…

Он вышел на кухню, включил верхний свет и стал разглядывать дисконтную карточку магазина «Лазурит». Если верить надписи на обратной стороне, ее обладатель получал право на покупку любого ювелирного изделия со скидкой пятнадцать процентов. Карта похожа на обычную банковскую, на ней есть магнитная полоса с секретным кодом, а также светлый прямоугольник, где стоит подпись владельца. Сощурив глаза, Девяткин присмотрелся внимательнее. Буква В с точкой. А дальше подпись владельца, довольно разборчивая: Панич. Покойный строитель не похож на постоянного посетителя ювелирного магазина, которому предоставили скидку. Но кто такой В. Панич? Это женщина или мужчина? И как дисконтная карта оказалась в кошельке Ахмеда? Девяткин позвал старшего лейтенанта Лебедева и приказал:

– Срочно свяжись с нашим информационным центром. И выясни: были или нет в Москве и области зарегистрированы заявления граждан по поводу исчезновения родственника или знакомого с фамилией Панич. И еще: возможно, Панич числится среди людей, умерших насильственной смертью в ближайшие две-три недели. Фамилия редкая, быстро найдут.

– Разрешите вести переговоры с улицы или из вашей машины? – попросил Лебедев. – А то в этом клоповнике дышать нечем.

Через полчаса он вернулся и доложил, что три дня назад поступило заявление от некоей Нины Семеновны Панич, пятидесяти восьми лет, проживающей на соседней станции Дачная. Нина Семеновна сообщает, что ее дочь Вера исчезла девять или десять дней назад и до сих пор о месте ее нахождения ничего не известно. Точнее, она выехала по делам в Москву, но обратно не вернулась. Адрес и телефон прилагаются.

Глава 12

Когда начало смеркаться, сидевший за рулем «Хонды» Вадим Гурский почувствовал первый приступ усталости. Позади трудная дорога, тряская, очень неудобная и опасная. А впереди уже маячил своими огнями такой же тяжелый длинный вечер. Над трассой стелилась удушливая серая дымка, солнце, позолотив край неба, спряталось где-то за деревьями, за убогими дачными домиками. Впереди, судя по карте, какой-то захолустный городишко. Как только машина его проскочит, Гурский прикорнет на заднем сиденье, а его место за рулем займет Эльдар, уже озверевший от безделья.

Сидевший рядом Толик Тузенко откашлялся в кулак и сказал:

– Все-таки удивляюсь иногда…

Фраза оборвалась на полуслове, Туз закурил.

– Удивляюсь, как люди справляются с этим кошмаром, который называется жизнью… – Он начинал свою историю издалека, медленно, но верно пробиваясь к любимой сексуальной теме. – Особенно сейчас женщинам трудно. Тут в газете поместили одну статейку. «Исповедь на мятой простыне» называется. Вот там женщина вечерами ложится в холодную постель и думает только об одном: господи, хоть бы кто меня изнасиловал. То есть она хочет найти мужчину, но негде. Все, кого она встречает, – только гомики. Или полные импотенты.

– Секс нужен человеку, чтобы заполнить душевную пустоту, – отозвался сзади Эльдар. – Это ученые доказали. У меня в душе – космическая пустота. Значит, мне надо много секса. Это улучшает жизненный тонус.

Вадим Гурский мог скомандовать, чтобы все заткнулись, но в отношении с подчиненными он допускал известную долю либерализма. Кроме того, в дальней дороге треп на сексуальные темы не дает заснуть за рулем.

Увидев в двадцати метрах перед капотом милиционера с полосатым жезлом в руке, Гурский не сразу понял, что это именно ему мент дает отмашку, приказывая остановиться. Свернув к обочине, машина встала. В следующую секунду водитель и двое пассажиров оказались в кольце неизвестно откуда появившихся ментов. Гурский увидел в руках блюстителей порядка автоматы, глянул на их свирепые морды, что-то хотел сказать своим парням, но не успел. Дверцу распахнули с наружной стороны, какой-то дюжий мент намертво вцепился в ворот пиджака и стал тащить Гурского из машины.

– Всем выйти! – орал кто-то. – Лечь на землю! Руки за голову! Я сказал – на землю… Лечь!!!

Нападение было настолько диким, неожиданным, что оставалось только подчиниться. Гурский кое-как выбрался из машины, в следующую секунду получил удар подошвой сапога в голень левой ноги, охнул от боли и очутился на разогретом солнцем пыльном асфальте. Кто-то завернул его руки за спину, на запястьях защелкнулись браслеты наручников. Каблук сапога уперся в спину, под правую лопатку. В позвоночник ткнулся ствол автомата.

– Не поднимать головы, – надрывался мент. – Лежать, твари! Не шевелиться!

Гурский уткнулся носом в пыль. Он слышал, как менты шуруют в машине. Вот открыли багажник. Видно, кто-то полез под брезент и присвистнул, увидев, что там лежит.

– Бляха-муха, ты только глянь! Глазам не верю… Два автомата Калашникова, пистолеты, три снаряженных магазина… Карабин… Патронов целый ящик. Все разные, россыпью и в пачках. А тут что? Гранаты «Ф-1» – четыре штуки. «РГД-5» – восемь штук. Или девять…

– Подожди, сейчас опись составим, – ответил другой голос. – И приложим к протоколу задержания. Кто у нас писать самый грамотный?

Чьи-то руки ухватили Гурского за плечи, потащили куда-то. Сначала волоком по асфальту, потом вверх по лестнице. Через пару минут его отвели в тесную комнату с бетонным полом и потолком, освещенную люминесцентными лампами. Пост дорожно-постовой службы оказался не каким-то убогим курятником, а приличным домом с толстыми стенами и большим подвалом, где можно держать под замком хоть десяток пьяных шоферюг да еще проводить допросы.

– Ты что же, в наши края на охоту приехал?

Вопрос задал молодой лейтенант с приятным лицом, в свежей накрахмаленной рубахе с черным шевроном на рукаве и нашивкой за ранение. Мент перебирал документы Гурского: водительские права, паспорт, какие-то квитанции. Отложив бумаги, лейтенант поднял трубку, приказал дактилоскопировать двух других бандитов и снять с них показания.

На углу стола сидел здоровенный сержант. Он закатал по локоть рукава форменной рубашки и поплевал на ладони, будто готовился к тяжелой работе. Рядом на столе лежала длинная черная палка, которой тут, видимо, пользуются часто, чтобы не отбивать кулаки. Мент ждал знака, чтобы завязать с Гурским знакомство: вбить в физиономию задержанного тяжелый кулак, а потом приложить по спине палкой. Сдвинув бумаги в сторону, лейтенант перевел вопросительный взгляд на Гурского.

– Ну, что скажешь? Только со мной без вранья, понял?

– Я начальник службы безопасности одной фирмы, – Гурский был рад, что ему дали слово сказать. – Там, в документах, все записано. В машине находились мои сотрудники. Посмотрите, в бумажнике лицензия на оружие.

– Мне плевать, в какой лавочке ты работаешь, – лицо лейтенанта неожиданно сделалось злым, каким-то серым. Он заговорил отрывисто, будто пес залаял: – Служба безопасности или частная охранная фирма, – мне по барабану. Только я по мордам и по блатным татуировкам вижу, кто твои подчиненные. Сотрудники они, мать твою…. Лицензия у тебя на пистолет Макарова, серийный номер такой-то. Это хорошо. Но остальной арсенал как будем записывать?

– Слушайте, гражданин лейтенант. – Гурский сглотнул слюну. – Мне нужно сделать только один телефонный звонок. Я имею на это право по закону. Я прошу.

– Пошел на хер, – коротко ответил лейтенант. – Я сниму с тебя первичные показания, потом отправлю в городское управление внутренних дел. Там с тобой поработают вплотную. Ну, куда ехал? Если станешь вола вертеть, до утра не допыхтишь.

Мент, сидевший на столе, взял дубину, поднял ее, завел за плечо, словно хотел почесать спину. На самом деле приготовился обрушить удар на голову Гурского, быстро уяснившего себе, что угрозы лейтенанта – не пустые слова. Менты его, конечно же, не убьют, но покалечить могут. Здоровенный сержант, не опуская руку с дубиной, спрыгнул со стола и сделал шаг к задержанному, словно выбирал место, куда побольнее ударить. Гурский понимал одно: надо выгадать время. В этом его спасение.

– Я расскажу, все расскажу, – прошептал он. – Только не надо насилия. Мне два года назад делали трепанацию черепа. В связи с ранением… С тех пор я берегу голову.

* * *

Девяткин вошел в шикарное парадное, облицованное светлым уральским мрамором с серыми прожилками, сказал несколько слов двум охранникам, стоявшим с внутренней стороны стеклянных дверей. Один из молодых людей, одетый в серо-голубой классический костюм на трех пуговицах и светлую сорочку, был так любезен, что проводил гостя не к общему лифту, которым пользовались все жильцы дома, а к лифту особенному. Он располагался где-то за стойкой портье, в небольшом отдельном холле, по углам которого расставили кадки с тропическими растениями.

Бесшумно растворились двери кабины, похожей на коробку, отделанной гобеленовой тканью, медью и натуральной кожей. Этой штукой пользовались только господин Солод, его телохранители и особо доверенные лица. Охранник отвесил Девяткину что-то вроде полупоклона, двери закрылась, кабина рванулась вверх и тут же остановилась, за несколько секунд долетев до верхнего этажа. Девяткин сделал шаг вперед и оказался в квартире Солода, внутренний интерьер которой был выполнен по эскизам, когда-то сделанным самим хозяином.

Здесь Девяткина встретила среднего возраста женщина в темном платье, провела за собой в большую светлую комнату, где дорогого гостя уже ждал Леонид Иванович Солод, одетый в простую клетчатую рубаху и брюки с красными помочами. Заранее нарисовав в воображении картину общения с ментом, он выбрал беспроигрышную роль своего в доску парня, простоватого и честного. Богатого не потому, что получил огромное наследство или воровал вагонами. Нет. Богатого потому, что много работал. И еще знал, где живет большая удача.

В данный момент он, похоронив любимую жену, совершенно раздавлен горем. Жизнь, превратившаяся в мучение, в изощренную пытку, продолжается только потому, что в душе еще слабо теплится надежда на справедливость. Он уповает на профессиональное следствие и строгий суд над убийцей или убийцами жены. Именно эта надежда поддерживает угасающие жизненные силы Солода.

– Черт побери, я рад, что вы заглянули. – Солод хлопнул Девяткина по плечу, хотел обнять за плечи, но в последний момент передумал, решив, что панибратские отношения с ментами – это не его стиль. – Минута в минуту. Можно часы проверять. Не признаю никакие церемонии. Но когда опаздывают, просто из себя выхожу. А то знаешь, какие гады попадаются… Мнят из себя много. Думают, что крутые, а на самом деле просто дерьмо собачье.

– Да, я того же мнения.

– Я уж напрямик: есть новости по моему делу? Или пока рано об этом спрашивать?

Усадив гостя на белый кожаный диван и вложив в его ладонь массивный стакан с марочным коньяком, хозяин внимательно слушал самого себя. И пришел к выводу, что изъясняется он немного коряво, но убедительно, как-то душевно. Будто слова идут прямо от сердца. Девяткин ответил то, что полагается отвечать в таких случаях. Милиция работает, делает все возможное и невозможное и так далее.

– Я вас таким себе и представлял. – Солод завладел рукой гостя, помял ее, потискал и наконец отпустил. – Типаж мужественного человека с ярко выраженным брутальным началом. Настоящий крутой детектив. Кстати, вы на такси приехали?

– С чего это вы решили?

– Ну, я в окно глянул. Смотрю, вы у желтой машины стоите; значит, такси.

– Это моя тачка, – сказал Девяткин. Вот и сейчас: как только произнесли слово «такси», у него стал подергиваться левый глаз. – Я люблю яркие цвета.

– Понимаю, понимаю, – улыбнулся Солод. – Но машину вам надо другую, посолиднее. Впрочем, это не мое дело… Со мной всегда так: ляпну что-нибудь, а потом думаю: за каким чертом я это сказал? Кстати, я сам когда-то, на заре туманной юности, хотел идти в милиционеры. Да, было такое желание. Но мешал избыток веса и природная леность. И еще милиционеры тогда мало зарабатывали. Да и сейчас не густо…

Солод навел справки о Девяткине. Все, что он услышал, показалось глупостью или чистым неразбавленным враньем. Говорили, что этот майор – честный, якобы взяток сроду не брал. Конечно, это очень сомнительно, чтобы мент не брал деньги. Это противоречит логике и здравому смыслу человеческого бытия. Как известно, взяток не берут только те, кому их не дают. И еще круглые идиоты. На идиота Девяткин не похож, значит… Значит, Солода неправильно информировали. Взятки мент, конечно же, берет, но всегда осторожничает и не сорит деньгами налево и направо. Поэтому и о его маленьких слабостях ничего никому не известно.

Еще говорили, будто Девяткин – принципиальный, он переловил много бандитов и убийц, и если уж вцепится в свою жертву, пощады не жди. Это плохо, потому что жизненные принципы – одна из форм человеческой глупости. Жить с ними очень неудобно. И всем окружающим – сплошное мучение.

– Да, милиционеры мало зарабатывают, – повторил Солод и сокрушенно покачал головой, будто именно эта тема не давала ему покоя бессонными ночами. – Очень мало.

Предложить немного денег – можно, даже нужно, решил он. От этого вреда не будет. Только надо не в лоб, а как бы между делом…

– Я человек простой, без выкрутасов, – сказал Леонид. – Если у вас намечаются финансовые затруднения или другую машину решили купить, то – пожалуйста. Готов выделить любую сумму. В долг или как вам угодно… Из чисто дружеских побуждений. Со мной – без всякого стеснения. Одно слово – и все сделано.

Девяткин мгновенно почувствовал зуд в кулаках. Захотелось выплеснуть в морду Солода его коньяк, развернуться и въехать этому придурку по зубам. И еще добавить слева в ухо. Чтобы слух потерял на неделю, ходил с повязкой и своим друзьям бандитам врал, будто ухо простудил, отдыхая на природе, или с лестницы загремел и головой приложился о ступеньку. А потом плюнуть на его персидский ковер и хлопнуть дверью, отделанной слоновой костью. Но Девяткин лишь улыбнулся и ответил, дружелюбно глядя в глаза собеседника:

– Машиной я доволен. А как только деньги понадобятся, дам знать.

Солод долил в свой стакан коньяка, сделал большой глоток и выразился в том духе, что после кончины жены понял, как мало сделал в этой жизни добрых дел. Но еще есть шанс наверстать упущенное – скажем, пожертвовать некоторую сумму церкви или еще что в этом роде придумать.

– Но это позже, – Солод скорбно сжал губы. – А пока я должен прийти в себя. Поймите, эти люди… Эти свиньи… Они ведь ударили в самое больное место. Эти подонки просто-таки надругались, я другого слова не подберу, именно – надругались… Да… Они надругались над ее памятью. То есть над моей памятью о жене. То есть о покойной жене.

Солод замолчал и решил, что заговорился. Забрался далеко, в не изученные еще глубины стилистики. И поэтому сам понять не может, над кем или над чем надругались эти самые подонки. И о каких, собственно, подонках он вел речь.

– Нет им прощения, – добавил Солод и замолчал.

– Да, да, я понимаю всю глубину вашего горя, – ответил Девяткин. – Вас переполняет отчаяние, горечь потери. Молодая женщина ушла из жизни. Это несправедливо, это ужасно. Но обстоятельства гибели странные. Я бы сказал, что у следствия сейчас больше вопросов, чем их было неделю назад.

Солод подумал, что пустой разговор наконец выходит на интересную тему о ходе следствия и его результатах. Собственно, эта встреча для того и нужна, чтобы прояснить ситуацию. Понять, что за информация у ментов.

Накануне он связался с одним из своих влиятельных друзей, попросил срочно устроить разговор с начальником следственного управления МУРа полковником Богатыревым. Телефонный разговор легко организовали, и Солод выспросил у полковника все, что тот смог или захотел сказать. А напоследок Леонид добавил, что очень хочет увидеться с офицером милиции, который ведет дело об убийстве жены. Богатырев ответил в том смысле, что такие встречи против правил, но исключение сделать можно. Он попросит своего подчиненного как можно скорее заглянуть к Солоду на огонек и коротко рассказать о ходе следствия. Уже с утра Девяткин позвонил в приемную и поинтересовался, когда и где удобно встретиться.

– Вот как? – Солод удивленно вскинул брови. – Я думал, дело двигается…

– Двигается, – печально кивнул головой Девяткин. – Вопрос только, в каком направлении. Буду откровенен: Алла Носкова, по нашим данным, была убита не там, где нашли ее труп. Совсем в другом месте, это даже не в Москве. Южное направление, город Апрелевка. Преступники перевезли тело в парк возле ветеринарной академии, когда Алла Олеговна была уже мертва.

– Что вы говорите?

Стакан с коньяком дрогнул в руке Солода. Он подумал, что мент – не самый умный человек, какие встречались на жизненном пути. По ступенькам карьерного роста поднимается с трудом. Вряд ли ему под силу размотать сложное дело. Если начальство требует результата, майор наверняка находит выход из положения. Задерживает какого-нибудь душевнобольного наркомана и лупит его дубиной до тех пор, пока тот не сознается в убийстве и не подпишет все бумаги. Или так: для начала ломает подследственному позвоночник, а потом, если тот еще жив, задает свои дурные вопросы и пишет протокол.

– Точно говорю: когда Аллу Олеговну бросили в парке, она уже скончалась, – повторил Девяткин. – И вот отсюда начинаются белые пятна. Зачем, с какой целью злоумышленники все это устроили? Что делала ваша супруга ночью в Апрелевке? У нас был важный свидетель. Но… Бандиты дотянулись и до него. Увы, мы не смогли помешать. Да, должен признаться, что успехи наши минимальны. До сих пор мы блуждаем во мраке.

Последнее сообщение привело Солода в состояние, близкое к эйфории. По существу, менты сами расписываются в собственной немощи. Прямым текстом сообщают: перспектив у дела никаких. Он покачал головой и, не стыдясь своих чувств, вытащил носовой платок, промокнул слезу, повисшую на реснице, и с чувством высморкался. Пару минут сидел молча, словно переваривал услышанное.

– Что ж, и плохие новости легче переносить на сытый желудок, – сказал он наконец. – Я распорядился, чтобы в малой гостиной накрыли столик. Перекусим.

Девяткин уже хотел отказаться, но вспомнил, что на завтрак съел лишь одно вареное яйцо, случайно завалявшееся в пустом холодильнике, и теперь чертовски голоден. А в милицейской столовке перерыв до вечера. Он ответил, что с удовольствием составит компанию уважаемому Леониду Ивановичу. Но при одном условии: за обедом ни слова об убийстве, следствии и прочих ужасных вещах. Лучше переброситься анекдотами. В ответ хозяин позволил себе что-то вроде печальной улыбки и повел гостя в глубину комнат.

* * *

Паша Пулемет, сидевший за рулем внедорожника «Ниссан», издали видел, как менты остановили машину босса. Он ехал следом, сохраняя внушительную дистанцию. Поэтому, поравнявшись с постом дорожно-постовой службы, снизил скорость и своими глазами смог рассмотреть вооруженных автоматами ментов, обступивших машину Гурского. Паша прибавил газу, доехав до ближнего моста, развернулся и поехал обратно к Москве. Затем снова развернулся и поехал к тому месту, где стояла зеленая «Хонда». На черепашьей скорости проследовал мимо поста. На этот раз он увидел Гурского, лежавшего на пыльном асфальте у обочины. Менты вытаскивали из машины двух сотрудников службы безопасности, видно, хотели положить их в дорожную пыль и заковать в наручники.

– Видел? – спросил Паша человека, сидевшего рядом.

Это был молчаливый худой мужчина лет тридцати пяти по имени Игорь, который вечно отвечал на вопросы с задержкой, словно боялся ляпнуть что-нибудь не то, и усвоил привычку тщательно обдумывать каждое слово перед тем, как его сказать. Поэтому среди своих ребят он получил прозвище Тормоз. Игорь почесал затылок, долго хранил молчание и наконец ответил:

– Вроде наших замели.

«Ниссан» остановился в некотором отдалении от милиционеров, Пулемет набрал номер телефона своего самого большого начальника и, когда Солод снял трубку, постарался в нескольких коротких фразах раскрыть суть происшествия. Так было условлено с самого начала: если одну из машин ненароком останавливают менты, значит, шефа тут же ставят в известность о происшествии.

– Какая-то эта «Хонда» несчастливая, – закончил рассказ Паша. – И в прошлом году ее менты тормознули в неподходящий момент. А в другой раз…

– Спасибо за сообщение, – холодно ответил Солод. – Теперь жди.

День растаял, как грошовая свечка в жаркой церкви. Время текло быстро, сумерки над шоссе сгустились, удушающую жару немного разогнал свежий ветерок. Пулемет дожевал третью зубочистку и уже полез за четвертой, когда заиграла мелодия телефонного звонка. Голос Солода был по-прежнему лишен человеческих эмоций.

– Деньги не потерял?

– Как можно? Все при нас.

Паша покосился на заднее сиденье. Там лежал тоненький старомодный портфель с некоторой суммой наличными. Эти деньги, выезжая в дорогу, полагалось иметь под рукой – на непредвиденный случай вроде этого. Портфель подложил под голову еще один сослуживец, некто Вася Крючкин по прозвищу Крюк. Он, кажется, сладко проспал всю дорогу от Москвы, а если и просыпался, только для того, чтобы напиться воды. Накануне Вася загулял на чьей-то свадьбе, и это просто чудо, что после страшной пьянки он вовремя, минута в минуту, прибыл на работу. Чудо, что вообще не забыл о том, что числится на какой-то работе.

– Я позвонил кому надо, все решили, – сказал Солод. – Езжай сейчас в город. Там кафе «Иволга» у центральной площади. У входа будет ждать человек, он в ментовской форме, майор. Фамилия Коваль. Передашь ему четыре штуки и пили обратно.

– Значит, менты денег хотят? – переспросил Пулемет, быстро смекнув, что плата божеская, могли спросить дороже.

– А ты что подумал? – вопросом ответил Солод. – Они мечтают вас на той центральной площади с оркестром встретить и угостить по высшему разряду в лучшем ресторане? И потом красивых телок подогнать, да? Звони, когда все сделаешь.

Паша завел двигатель и поехал к городу. Вася Крючкин на заднем сиденье беспокойно ворочался, слабым дрожащим голосом просил воды, икал и стонал в голос. То ли похмельные страдания дошли до какого-то предела, за которым уже невозможно их терпеть молча, то ли Васю мучил приступ застарелой постыдной болезни, трудно поддающейся излечению.

Поплутав в лабиринте темных улиц, Пулемет выехал на единственную освещенную площадь и понял, что попал по адресу. Он зажег свет в салоне, открыл портфель и, отсчитав деньги, завернул их в обрывок газеты. Майор милиции пыхтел папироской, развалившись на широкой скамейке рядом с кафе. У него было серое, какое-то мертвенное лицо и бегающие по сторонам глазки.

– Ты, что ль, Коваль? – спросил Пулемет.

Мент кивнул, взял в руки сверток и, не обращая внимания на прохожих, пересчитал деньги, зашуршал газетой и сунул мзду за пазуху. Поднялся, собираясь уходить, но оглянулся и спросил:

– Перекусить не хочешь? – кивнул на кафе. – Или выпить с устатку? У нас тут все, как в столице.

Пулемет давно испытывал голод и странное брожение в животе, будто он махнул стакан жидкости для стирки белья. Он готов принять заманчивое предложение, но вспомнил глухой недружелюбный голос Солода, и аппетит неожиданно пропал, а желудок успокоился.

– Другим разом. Наших парней скоро выпустят?

– Сейчас начальник позвонит. И сразу.

Мент пропал в темноте, Паша вернулся к машине, заехал на бензозаправочную станцию, купил несколько шоколадок и сладкой воды. Он вернулся к посту дорожно-постовой службы, поставив машину неподалеку, и стал ждать. Над трассой горели редкие фонари, мимо проносились машины. Дом, где расположился пост, светился тремя зарешеченными окнами. Время перевалило за полночь. Стонавший на заднем сиденье Крючкин выхлебал всю купленную воду, а заодно съел шоколад. Пулемет позвонил в Москву и доложил обо всех делах; Солод отвечал, что все на мази, нужно только время.

– И не беспокой меня больше по пустякам, – сказал он напоследок.

– Блин, сейчас вытащу из багажника свой «АКМ» и раскрошу в щепки эту ментовскую помойку, – пообещал Паша Пулемет. – Если через четверть часа босс не выйдет, пусть менты запасаются гробами.

Глава 13

В малой гостиной Солода обед плавно перетек в ужин. Дело немного портило то обстоятельство, что хозяину несколько раз пришлось выйти в соседнюю комнату, чтобы провести телефонные переговоры с Пашей Пулеметом. Он возвращался назад и, виновато улыбаясь, что-то лепетал о деловых партнерах, которые беспокоят не вовремя. Просто не знают, какого дорогого гостя сейчас принимает Солод. Девяткину понравились горячие закуски и жаркое из птицы. И он бы остался, чтобы попробовать десерт, который вот-вот должны были доставить из одного хорошего ресторана. Но тут зазвенел мобильный телефон. Девяткин, ответив «да» и «нет», отставил в сторону недопитую рюмку и, поблагодарив Солода за гостеприимство, поднялся.

– У меня тоже никакого житья не стало, – пожаловался он, выходя в холл. – Вместо личной жизни – одна работа.

Солод, решив, что время терять нельзя, подхватил Девяткина под локоть и прошептал в ухо:

– Только на минутку, прошу вас.

И затащил гостя в свой малый кабинет, комнату без окон, уставленную шкафами ручной работы, за стеклами которых пылились антикварные книги. Письменный стол из карельской березы тоже напоминал музейный экспонат. Усадив гостя в кресло, Солод сел за стол и сказал, что здесь, в этой комнате, их никто не услышит и не помешает разговору. Он постучал пальцами по серебряному чернильному прибору в форме старинного дворца, решая, каким подарком удивить милиционера.

В ящиках стола, что справа, лежали золотые цепочки разной длины и разного плетения, крестики, браслеты. Вещи определенной цены – в строго определенном ящике. По левую руку – подарки подороже: часы работы швейцарских мастеров, золотые зажигалки, инкрустированные камнями, портсигары, тоже золотые, разной величины, с камнями и без. Солод дернул за шнурок настольной лампы, в эту же секунду включились и заработали две видеокамеры, нацеленные на посетителя. Эти записи Солод оставит себе так, на всякий случай. Если расследование Девяткина вдруг зайдет слишком далеко, мента можно прижать, напомнив о дорогом подарке. А заодно направить видеозапись начальству в МУР и следственный комитет при МВД. Пусть знают, чего стоят их неподкупные следователи.

– Дорогой мой Юрий Андреевич, – сказал Солод. – Я не часто встречаюсь с настоящими сыщиками. Я надолго запомню эту важную и полезную для меня встречу. И хочу, чтобы вы сохранили обо мне память. Хоть мимолетную.

Он открыл ящик, вытащил массивный золотой портсигар с крупным алмазом на крышке и протянул Девяткину.

– Вот небольшой подарок. Сувенир на память.

Девяткин внимательно посмотрел на вещицу, но пальцем не пошевелил, чтобы взять ее.

– При всем уважении отказываюсь категорически, – сказал он. – Тронут до глубины души. Но не могу. Да и сами подумайте, где мне форсить этим портсигаром? На работе? Тут же нехорошие разговоры пойдут. Спросят: как это ты на свою зарплату такие вещи покупаешь?

– В отпуске пользуйтесь.

– А отпуск я провожу в одной деревне под Санкт-Петербургом. Там чудная рыбалка. А жителей – десяток стариков. Там такую штуку никто не оценит, не поймет. Так что…

– Ну что ж, как знаете.

Солод положил портсигар в ящик и мысленно выругал себя за то, что выбрал не тот подарок. Нужно было часы давать – тут бы мент не устоял. Но теперь поздно совать другое подношение, мент заподозрит неладное. Солод дернул за шнурок лампы, выключив камеры и микрофон.

Он проводил Девяткина до лифта, подождал, пока не сомкнулись двери. И подумал, что милиционер – все-таки сволочь неблагодарная.

* * *

Ни через четверть часа, ни через час Гурского не выпустили из помещения милицейского поста. Все это время он лежал на деревянной скамейке в отдельной камере, что находилась в глубоком подвале, с потолком, изъеденным сыростью и грибком. На скамейку когда-то постелили свежего сена, чтобы задержанным удобнее было спать. Вместо подушки бросили промасленный ватник, порванный на спине. Трава давно сопрела, а ватник распространял такой стойкий запах мазута, что с непривычки голова кружилась.

Чтобы попусту не портить себе нервы, Гурский попробовал задремать. Привиделся ему не сон, а быль.

Тот теплый день на исходе весны состоял из одних разочарований и неудач. Утром Вадим Гурский поднялся в съемную квартиру на двадцатом этаже, где у дверей его встретила миловидная женщина в строгом деловом костюме. Она проводила гостя в кабинет, обставленный дорогой безвкусной мебелью, усадила в кресло ручной работы, стоящее возле кофейного столика, инкрустированного золотом. Ушла и вернулась с чашкой кофе и вазочкой с сухим печеньем. Кофе не успел остыть, когда появился хозяин кабинета, средних лет невысокий мужчина. Он протопал босыми ногами по персидскому ковру, оставляя мокрые следы. Из одежды на нем был лишь полосатый халат, перехваченный на талии веревкой. Он пожал руку Гурского своей горячей узкой ладошкой, сел на кожаный диван и крикнул секретарю, чтобы принесла альбомы.

– Ну, я сделал все что мог, – сказал хозяин апартаментов. – Но я не бог. Сколько моих девочек ты посмотрел на компьютере?

– Две тысячи сто семь. Это из Москвы и ближних городков и поселков.

Мужчину звали Павлом Луниным, он держал в Москве и ближнем Подмосковье три десятка подпольных публичных домов. Его девки работали в десятках ресторанов и гостиниц столицы. В прежние времена он организовывал выезд девушек из России и Украины за границу, в публичные дома Турции, страны Восточной Европы и даже в Японию. И заработал на этом состояние. Позже, когда цены на живой товар за границей и в России подравнялись, Лунин бросил экспортные операции и расширил свой бизнес в Москве. Открыл несколько ресторанов для обеспеченных господ и массажные салоны. Время от времени эти заведения закрывала милиция, но Лунин платил всем, кому надо платить, и бардаки с ресторанами открывали уже через пару дней. Бизнес расширялся, а прибыль росла.

– Ну вот, две с лишним тысячи, – Лунин развел руками. – Я рад помочь, но я не бог. Даже не знаю, какого типа девушка тебе нужна.

– Я довольно подробно описал ее внешность на словах.

– Вот именно: на словах. Хотя бы покажи фотографию.

– Не могу, – ответил Гурский. – Мне нужна женщина, похожая на мою подругу. Которая, скажем так, надолго уехала. А любовь осталась. Понимаете?

– Не понимаю. Почему не показать фото, если оно у вас есть?

– У меня его нет.

Показать фотографию жены босса этому сутенеру – значит поставить под угрозу всю задуманную и просчитанную операцию. Лунин никогда не видел Аллу Носкову. А если случайно увидит? Ведь человеческий мир так тесен. Начнет трепаться, делиться своими мыслями с друзьями и знакомыми… Что тогда делать? Ответ очевиден. Придется выбросить в это здоровенное окно самого Лунина, его секретаря, любовницу и всех друзей. Впрочем, друзей у него нет. И это облегчит задачу.

– Одна просьба, – улыбнулся Гурский. – Пожалуйста, не рассказывайте никому, даже самым близким людям, что я обращался к вам с этой просьбой. А иначе…

– Вы меня обижаете, – всплеснул руками Лунин. – Ко мне приходят большие люди. И просьбы у них бывают очень экзотические. Мой бизнес построен на принципе: ты не знаешь, и я не знаю. Вот так.

– Это хорошо, это правильно, – кивнул Гурский.

Он замолчал, когда секретарь принесла несколько альбомов с фотографиями девочек. Лунин приклеился к телефонной трубке и начал что-то кричать. Гурский просидел в неудобном кресле еще полтора часа, пока не заболела спина. Он пересмотрел несколько сотен снимков, перелистал полтора десятка альбомов и не нашел ничего. Он вглядывался в незнакомые лица шлюх и думал о том, что идти ему больше некуда. Уже третью неделю он отирается в злачных местах, общается с сомнительными типами вроде этого Лунина. От физиономий девиц, торгующих телом, уже рябит в глазах, тошнота подкатывает к горлу. Но толку почти никакого.

До сегодняшнего утра во внутреннем кармане Гурского лежали фотографии трех девчонок, немного смахивающих на Аллу Носкову. Но две из них похожи только лицом, а сложение совсем другое. Одна ниже ростом и шире в кости; другая, наоборот, слишком высокая, с костлявыми коленями и патологически худыми ногами. Это бросается в глаза, этого нельзя скрыть. Девчонки отличаются от Аллы, как плохая копия картины отличается от оригинала, в который вложил душу великий мастер.

Но был у Гурского третий вариант. Ровесница Аллы, очень похожее сложение, одинаковый рост. Главное же – похожи черты лица. Волосы, уши, линия губ, немного покатый лоб, подбородок с небольшой ямочкой… Все хорошо. Однако нос чуть длинноват, а глаза посажены слишком близко. Впрочем, нос – проблема разрешимая. Его можно сломать, расплющить, порезать ножом… Конечно, это будет грубая бездарная работа, но все-таки этот вариант лучше, чем ничего. А что делать с этими близко сидящими глазами? Если в морге умело загримируют покойную, то люди, пришедшие проводить ее в последний путь, наверняка будут уверены, что женщина, лежащая в гробу, – Алла Носкова.

Но вчера вечером Гурский узнал, что девица отпросилась съездить на неделю к больной матери в Самару. На обратной дороге, пьяная, вывалилась из поезда и сломала шею. Гурский хотел явиться к шефу и сказать правду: он сделал все, что мог. Но подходящую девчонку найти не удалось, поэтому придется провести прощальную церемонию, не показывая лица пострадавшей. В закрытом гробу будет лежать изуродованная до неузнаваемости женщина. А при опознании тела в морге Солод заявит, что узнал жену по характерным родимым пятнам на плече или спине. Когда тело кремируют, поди разберись, кого сожгли. Но, зная жесткий нрав босса, начинать этот неприятный разговор не хотелось.

Гурский уже пытался осторожно прикоснуться к этой теме, но Солод начал орать как сумасшедший. Потом немного успокоился и сказал: «Прощание с покойной должно выглядеть так натурально, что все знакомые и незнакомые люди должны заплакать, глядя на прекрасную женщину в гробу. И, разумеется, на меня. Скорбящего вдовца, который не может найти утешения ни в чем, даже в молитве. Ни у кого не должно возникнуть вздорной мысли, что это не Алла. Перетряхни хоть всю Россию, но положи в гроб копию моей жены. И точка».

В тот день, пересмотрев еще кучу фотографий, Гурский ушел разочарованным. Лунин тоже хмурился и отводил взгляд, словно чувствовал свою вину. Гурский, уже потерявший надежду, побывал в агентстве, которое готовило девочек для эскорт-услуг. Проторчал в другом заведении, где работали только с очень большими людьми и за очень большие деньги. Подбирали красавиц для развлечения крупных бизнесменов и политиков. В пять вечера он вспомнил, что не обедал сегодня. Остановил машину возле первой попавшейся закусочной. Взял суп, большой кусок пиццы, кофе с молоком и сто пятьдесят коньяка. Проглотил бутерброд с супом, махнул коньяку. И стал смотреть, как по стеклу витрины ползут дождевые капли. Зажигались первые огни, куда-то спешили пешеходы. Он отхлебывал из бумажного стаканчика кофе и думал, что посыпать голову пеплом еще рано. На примете есть парочка модельных агентств. Может быть, там найдется подходящая девчонка.

Гурский поднял взгляд и за соседним столиком у окна увидел женщину, которая ела песочное пирожное и просматривала газетные объявления. В первую секунду показалось, что напротив него сидела Алла, жена Солода, и, не желая здороваться, делала вид, что увлечена чтением объявлений и никого вокруг не замечает. Это немудрено – отношения Гурского и Аллы никогда не были приятельскими. В следующую секунду он понял, что перед ним сидит незнакомая женщина, на поиски которой он потратил месяц. И мог бы потратить еще хоть год. Но вряд ли добился бы результата.

– Это судьба, – тихо прошептал Гурский. – Черт побери.

После короткого наблюдения за женщиной он сделал вывод, что она недавно осталась без работы и сейчас пытается найти новое место, но пока безуспешно. Не видно обручального кольца, значит, не замужем. У нее нет богатого любовника, нет машины. На прошлой работе зарплата была невысокой. Об этом говорили поношенное пальтецо, неновый зонт и туфли, которые давно вышли из моды. У женщины высшее образование и довольно широкая эрудиция – кроссворд на другой странице газеты отгадан полностью. Гурский пересел за столик женщины, попросил прощения за беспокойство и сразу взял быка за рога.

– Я вижу, вы работу ищете, – улыбнувшись, сказал он. – Читаете раздел: бухгалтерия и финансы.

– Ищу, – женщина смотрела на него без интереса, это был взгляд усталого человека. – А вы хотите мне предложить работу по специальности экономист?

– Почему бы и нет. – Улыбка Гурского стала еще шире. – Я по глазам вижу, что вы сегодня проходили собеседование в какой-то конторе. Но на место, куда вы хотите попасть, слишком много претендентов. Правильно?

– Правильно, – ответила женщина.

– Вообще-то я старший специалист фирмы «Соколов и компаньоны». Наша специализация – подбор кадров для иностранных фирм или компаний с иностранным участием. Соискателям, если все получится, гарантирована зарплата на уровне европейской. Плюс медицинская страховка и другие блага цивилизации. Анкета у вас с собой? Ах, да, я еще не показал свои документы. А то еще подумаете обо мне что-то нехорошее…

Гурский выложил на стол подложный паспорт на имя некоего Русланова, служебное удостоверение старшего специалиста фирмы и визитную карточку все того же Русланова.

– У меня большой опыт работы с людьми. Мне достаточно увидеть человека один раз – и все, – говорил он, пока женщина разглядывала этот бумажный мусор. – Как правило, мои выводы абсолютно точны. В настоящее время я занимаюсь подбором кадров для одной шведской фирмы, которая скоро начнет работать в России. Производят продукты быстрого питания. Еще есть вакансия в фирме по производству упаковки…

Гурский молол всякий вздор и думал о том, что лед недоверия уже растаял. Русский человек – особенный. Почему-то он всегда верит, что незнакомец, показавший какие-то сомнительные бумажки с фотографией и печатью, не может быть злоумышленником. А заговорить зубы этой женщине не составит большого труда.

– На рассмотрение и утверждение кандидатуры на какую-то должность у нас уходит около месяца, – речь Гурского лилась ровно и быстро. – Не так уж много. На первом этапе потребуются только анкета и заявление. Остальное позже. Однако в течение этого срока мы будем регулярно видеться, чтобы уточнить некоторые данные или что-то обсудить.

Женщина раскрыла сумку, достала бумажную папку, в которой лежала анкета.

– Вот, пожалуйста, – сказала она.

– Спасибо, – Гурский открыл папку, бегло просмотрел анкету. – Вера Панич. Очень приятно. У меня сегодня был трудный день. Знаете, пустые хлопоты… Иностранцы капризничали. Сами не знают, чего хотят. Значит, вы живете в Подмосковье? Могу подвезти до вокзала. И не надо благодарить.

Он уже знал во всех деталях, что будет дальше. Через пару дней Алла Носкова со своим певцом уезжают в Америку. Значит, женщина, с которой он сейчас так мило болтает, скончается через три недели. Точнее, будет убита неизвестными грабителями.

* * *

В соседней камере отдыхали Толик Тузенко и Эльдар Камов. Им тоже было грустно и тоскливо, потому что путешествие закончилось в сырой вонючей каморке. Время от времени Гурский вскакивал со своего неудобного ложа и принимался мерить шагами тесное пространство. Затем он останавливался, тупо глядел на часы и думал о том, что Алла со своей компанией уже уехала так далеко, что догнать ее будет непросто. И тогда принимался стучать кулаками в железную дверь. Но никто не отзывался на стуки и крики.

Наконец появился тот здоровый сержант милиции, что собирался отделать Гурского своей дубиной. От его хамства не осталось и следа, он был приветлив и улыбчив.

– Прошу прощения, что раньше не того… не отпустили, – пробормотал мент, стряхивая с рубахи Гурского прилипшие соломинки. – Накладка вышла. Сверху насчет вас звонили. А тут у нас… Ну, полная запарка. Всегда к ночи так. Просто некому к телефону подойти. Еще раз прошу прощения.

– А где мои стволы? Где патроны?

– Все уже перенесли в машину и положили на прежнее место. – Мент улыбался, но, кажется, ему было не по себе. – Ни один патрон не потерялся. У нас такого не бывает, чтобы вещи терялись…

Мент провел Гурского наверх, в дежурную часть, за столами писали какие-то бумажки еще два мента. А третий, тот самый молодой лейтенант, что пытался провести допрос, тоже шуршал бумажками, показывая всем, как он занят. На Гурского этот сопляк даже не посмотрел, демонстративно отвернулся, уставился в темное окно. Сержант положил на стол перед Гурским отобранные при задержании вещи: бумажник, ключи, мобильный телефон, сигареты. Гурский неторопливо пересчитал деньги в бумажнике, сунул его в карман. Затем взял мобильник. Набрал телефон Солода и сказал, что его только сейчас выпускают.

– Только сейчас? – переспросил Солод. Он еще не спал, а перебирал бутылки с коллекционным вином. Одна из самых пыльных бутылок выскользнула из рук и, грохнувшись на пол, разлетелась вдребезги, понаставив пятен на светлых брюках. – Ты это серьезно? Только сейчас?! Пулемет отвез деньги четыре с лишним часа назад! Вы должны быть за сто километров от этого сраного города…

– Я все еще тут.

– Ну, б… Утром буду разбираться.

Гурский дал отбой, поднял взгляд на сержанта, затем глянул на лейтенанта, который все таращился в окошко. И за одно короткое мгновение понял все. Конечно, из городского управления сюда звонили, и не раз. Этот чертов лейтенант сам поднимал трубку, врал, что задержанных уже выпустил. Но вопреки приказу начальства продержал Гурского и его парней в сыром подвале четыре часа. А теперь делает вид, что они даже не знакомы. Гурский рассовал по карманам свои вещи, затем поднялся на ноги, подошел к столу, за которым сидел молодой офицер.

– Твое начальство получило деньги четыре часа назад, – сказал он. – Бабки привезли и передали из рук в руки. Так какого хера ты держал меня тут?

Лейтенант, нахмурившись, молчал. Было заметно, как его щеки наливаются розовой краской, будто только что он вошел с мороза в жарко натопленную комнату. Щека подергивалась от напряжения, на скулах перекатывались желваки.

– Ну, что ты, зараза, молчишь?! – заорал Гурский. – Ведь вы же взяли бабки? Взяли. Тогда почему я до сих пор здесь? Тогда не хера было брать! Вам привезли столько, сколько вы спросили. Вашему самому главному начальнику.

Лейтенант, сжав зубы, молчал. Сержант, отвернувшись в сторону, делал вид, что все происходящее лично к нему отношения не имеет.

– Тварь проклятая. – Гурский, наклонившись, заглянул в серые глаза лейтенанта и подумал, что перед ним совсем еще молодой парень, мальчишка, тупой и упрямый. – Ты просто поганый кусок дерьма. Чтоб ты сдох, скотина.

Милиционеры, сидевшие за другими столами, уткнулись в свои бумажки, будто хотели выучить их наизусть. Гурский схватил телефон и, подняв его над головой, шарахнул об пол. Из треснувшего корпуса вывалилось днище, вылез букет разноцветных проводов. Еще бы секунда, и Гурский, сложив ладони замком, саданул бы лейтенанта по загривку, по шее и еще бы по морде добавил пару раз, чтобы кровью умылся. Но в последнюю секунду сдержался, выместив гнев на копировальном аппарате, стоявшем в углу на невысоком столике. Гурский сбросил копир на бетонный пол, треснул по нему каблуком башмака, согнул ногу и еще раз ударил.

– Ты завтра же снимешь погоны! – выкрикнул Гурский. – И отправишься улицы подметать. Или мыть общественный нужник. Я об этом позабочусь. Нормальной работы в этом паршивом городе ты уже не найдешь.

Гурский пнул ногой дверь, вышел из помещения и, остановившись на высоком крыльце, прикурил сигарету. Тут дверь за его спиной приоткрылась; вылез тот самый сержант и протянул Гурскому свернутые трубочкой листки.

– Это протокол, что мы составляли, – сказал сержант. – Ну, общие данные… Как его, порвать? Или вы сами?

Гурский взял бумажки, разорвал их в куски и пустил по ветру. Он вернулся к машине, залез в багажник, проверив, на месте ли оружие. Затем дождался, когда вернутся его парни, и, злой на весь мир, погнал зеленую «Хонду» дальше по шоссе. Он думал, что упущенное время будет трудно наверстать.

Глава 14

Всю ночь за рулем машины сидел Стас Гуляев, под утро его место занял немного отдохнувший Радченко. Прежде чем тронуться дальше, он полистал атлас автомобильных дорог и сказал, что они подъезжают к большому южному городу, где можно будет избавиться от машины и обзавестись новыми мобильными телефонами. Люди Солода наверняка висят у них на хвосте. Может быть, Солоду известно, куда они направляются и где находятся в настоящее время. Технически выяснить координаты машины можно – если, скажем, запеленговать сигнал мобильного телефона водителя или пассажиров и следовать за этим сигналом.

– Есть другой способ, более надежный, – Радченко показал пальцем на экран навигационной системы, вмонтированной в приборную панель машины. – Вот эта штука не только принимает сигнал спутника, она показывает, где мы находимся.

– Что еще хорошего скажешь? – спросил Стас.

– Есть другие способы выяснить, где мы находились в такой-то день, в такой-то час и минуту, – ответил Радченко. – Совершенно точно определить место. Другими словами: если эти парни нас вдруг потеряют, у них остается шанс узнать, куда именно мы заезжали. Значит, они смогут найти людей, к которым мы обратились за помощью. И принять меры. Свидетели защиты умрут насильственной смертью. Или бесследно исчезнут еще до того, как откроется первое судебное заседание.

– Мне интересно: каким же способом? – спросила Алла, внимательно слушавшая разговор. – Как это можно сделать?

– Первое – при помощи той же GPS, в которую заносится и в которой хранится информация. Эти данные считывают во время передачи информации со спутника. Или люди Солода могут найти в Москве наш джип «Чероки». Многие современные машины, я не говорю о российских, комплектуют таким устройством, ну, как бы сказать… Что-то вроде черного ящика на самолете. Это устройство пишет всю информацию: где тачка находилась и когда. Задача в том, чтобы подключиться к этому черному ящику и все срисовать. Как это сделать, знают, например, сотрудники специальных служб.

– Ты больной человек, – усмехнулась Алла. – У тебя шпиономания. Это одна из форм паранойи. Довольно тяжелая.

– Я знаю мало технических подробностей об этой штуке, но вам придется мне поверить на слово, – ответил Радченко. – Если хотите жить. Поймите, парни Солода по возвращении в Москву найдут эту машину. И вся информация у них в руках.

– Одно из двух: или ты слишком умный, или полный псих, – сказал Гуляев. – А чего ты раньше об этом не подумал? Ну, о мобильниках и системе навигации?

– Я в голову не брал, что Солод получил доступ к этой тачке или нашим мобильникам. – Радченко развел руками. – Не представлял, что за такой короткий срок его люди все успеют. Я должен был об этом подумать. Но… Теперь отдайте мне свои телефоны. Обеспечу вас другими аппаратами, избавлюсь от этой машины и достану другую тачку.

Вскоре доехали до города, Алла и Стас вышли на узкой улице, прямо у распахнутых дверей кафе «Остров». Они помахали вслед Радченко, но он, поглощенный своими заботами, не смотрел в зеркало.

* * *

Вадим Гурский гнал «Хонду» всю ночь. Он рисковал, выполняя сложные и опасные маневры. Выскакивал на встречную полосу, совершал обгоны транспорта справа и слева, нарушал все писаные и неписаные правила движения, но медленно нагонял беглецов. К утру он убедился, что шанс наверстать упущенное не потерян. Когда рассвело, стало ясно, что расстояние между ним и машиной, в которой находятся Алла Носкова и ее друзья, всего сотня километров. И дистанция продолжает сокращаться. Гурский воспрял духом.

Сидевший рядом Толик Тузенко, обычно болтливый, за ночь не сказал и сотни слов, впав в состояние напряженного ожидания. Эльдар тоже помалкивал. Он не дремал, а следил за дорогой и большим экраном навигационной системы, где автомобиль Радченко был обозначен красной мигающей точкой, а их машина – темным квадратиком. Иногда он, не зажигая верхнего света, чтобы не мешать водителю, включал фонарик и сверялся с картой, разложенной на коленях. Карандашом что-то помечал на бумаге и шептал себе под нос:

– Так-так… Ну, хрендец вам.

Первую остановку сделали на бензоколонке. Вторую – возле закусочной в пятидесяти километрах от большого города. Втроем вышли из машины, чтобы немного размяться, взяли вчерашние пироги с капустой, не первой свежести бутерброды и воду в больших бутылках. Вторая машина, которую вел Паша Пулемет, здорово отстала. Но теперь это не имело большого значения – главное, беглецы нашлись. Они рядом. Гурский сел за руль, засунул в рот пирог и рванул машину так, что пыль поднялась облаком. Он вытер губы рукавом и горестно вздохнул.

– Скудный завтрак старика. Да… Так когда-то написал один поэт. Впрочем, поэт не самый великий. И завтрак не самый скудный. Да и я еще не старик.

Некоторое время ехали молча, словно переосмысливая исполненную глубины поэтическую строфу. Нарушил молчание тот же Гурский.

– Вот они, а вот мы, – он ткнул жирным пальцем в экран навигационной системы. – Тачка стоит без движения где-то в городе. Уже добрых полчаса стоит. Эти ребята ехали всю ночь, но к утру выдохлись. Свернули в город и решили передохнуть. Отлично, пусть отдыхают.

– Я ведь родом из этих мест, – сказал сидевший рядом Толик Тузенко. – В школу тут ходил до восьмого класса. Потом доучивался в училище, получил профессию. Да.

– Продавца арбузов? – подал голос Эльдар.

– Помню, отца хотели в Москву перевести, – Туз не заметил последней реплики. – На высокую должность, да. Я к тому времени получил взрослый разряд по боксу. Меня собирались загрести в армию, но угодил я в тюрьму. Менты как-то пронюхали, что наши спортсмены наезжали на коммерсантов, вымогали деньги. Одного дружбана до смерти зашибли. Ну, короче… Вспоминать не хочется. Ошибки молодости. Так что город я знаю как свои пять. Даже лучше. Я так понимаю, джип стоит в районе центрального рынка. Ну-ка, дай.

Он обернулся назад, взял карту и пару минут водил по бумаге длинным ногтем, поглядывал на экран навигационной системы и наконец сделал окончательный вывод:

– Они на рыночной площади. А мы там будем через час с небольшим.

* * *

Уже наступил полдень, когда Юрий Девяткин и сопровождавший его старший лейтенант Лебедев добрались до поселка Дачное. Проехали вдоль первой от шоссе улицы и, повернув направо, оказались у приземистого здания поселкового совета. Здесь благоухала на всю округу круглая клумба с пестрыми бело-розовыми цветами. Посередине клумбы на мягкой прогретой солнцем земле спал пьяный. Еще пара поворотов, и машина остановилась у низкого забора, где на почтовом ящике краской написали номер дома. Ошибки нет, здесь живет Нина Сергеевна Панич, вдова, пятидесяти восьми лет, в прошлом работница химической фабрики «Смена». Ее дочь Вера, если верить заявлению матери, бесследно пропала около двух недель назад.

Милиционеры вышли из машины, толкнули незапертую калитку и оказались на участке, где перед домом с застекленной верандой раскидала корявые ветки старая верба. Девяткин первым поднялся на крыльцо, хотел постучать в дверь, но тут на веранде появилась невысокая женщина лет шестидесяти, одетая в застиранное ситцевое платье. Волосы с проседью зачесаны на затылок, большие глаза глядят на мир удивленно, а острый нос напоминает о том, что женщина любопытна и разговорчива.

– Тут не закрыто, – сказала Панич и распахнула дверь, не спросив, кто пришел. – Вы по поводу Веры, моей дочери? Из милиции, да? – Женщина пристально смотрела на Девяткина, безошибочно угадав в нем начальника. – Есть новости?

– Подождите, не все сразу, – нахмурился Девяткин. – Я отвечу на вопросы. На некоторые вопросы… Но сначала давайте хоть в дом пройдем.

Он хотел сказать, что плохие известия надо выслушивать сидя на стуле, чтобы не упасть в обморок и не повредить при падении голову. Но промолчал. Хозяйка провела милиционеров в комнату, просторную и чистую, окна выходили на задний двор, где прямо под окном красовалась застекленная теплица, где разрослись кусты помидоров.

Расселись за круглым столом. Девяткин представился, предъявил служебное удостоверение. Затем неторопливо расстегнул толстую папку и стал перебирать бесполезные бумажки. Он тянул время, решая про себя, как начать разговор: подойти к теме издалека или выложить факты сразу, без лишних слов. Девяткин выбрал последний вариант, по опыту зная, что пространные разговоры только пугают людей. Лебедев с отрешенным видом смотрел в потолок; хозяйка, поглядывая на Девяткина и волнуясь, теребила пальцами край белой скатерти.

– Давайте сделаем так: я предъявлю вам для опознания пять женских фотографий, наклеенных на лист картона, – сказал Девяткин. – Женщины примерно одного возраста и внешне похожи: вытянутые лица, светлые волосы и прочее. Снимки пронумерованы. Если на одной из фотографий вы узнаете свою дочь, назовите номер снимка. Тогда мы пригласим сюда представителя местной прокуратуры, двух понятых и составим официальный документ, то есть протокол. Ну, о том, что на представленном снимке вы узнали свою дочь. Договорились? Только не волнуйтесь.

– Я уже устала волноваться. – Женщина зажала в кулаке угол скатерти. – Каждый день только волнуюсь, волнуюсь… А мне нельзя. У меня тяжелая форма диабета. Я тридцать лет отработала на вредном производстве…

Чувствуя близкую беду, женщина глубоко вздохнула, стараясь не заплакать.

– Успокойтесь, пожалуйста. Иначе я не смогу продолжить.

– Да, да. Я не буду. Я молчу.

– Перед тем как начнем, несколько общих вопросов. Тот день, когда ваша дочь пропала, выдался дождливым. Не помните случайно, каким зонтом пользовалась Вера? Его цвет? Цвет ручки?

– Красный зонт, однотонный, – ответила Панич. – И ручка красная. Вера три сезона с этим зонтом ходила. Хотела новый купить, но последнее время лишних денег совсем не было. Дочь на работе сократили в связи с реорганизацией ее конторы.

– Где именно она работала?

– На холодильном комбинате, учетчицей в бухгалтерии. По специальности она экономист. Ну, последние два месяца работу искала. А за некоторое время до исчезновения вернулась из города счастливая, глаза сверкают, румянец на щеках. Сказала, что, кажется, нашла должность в сто раз лучше прежней. А в тот день… В тот день поехала встречаться с каким-то там представителем фирмы. Ну, чтобы все документы оформить. Точно не знаю. Он обещал сразу выплатить аванс… Я, наверное, много говорю. Со мной всегда так, когда волнуюсь. Прямо тра-та-та… Без остановки. Простите.

– Ничего, говорите.

– Вера была замужем, но недолго. Ее бывший муж Илья Кобзев – злой человек. Он и после развода ее не оставлял. Звонил часто на ночь глядя. Говорил, что им нужно встретиться, чего-то там обсудить. А что обсуждать? Детей общих нет, имущества общего не нажили. Вера долго заснуть не могла после этих звонков. У нее теперь жених Эдик, он хотел этому Илье шею намылить. Но тот последнее время звонить перестал. Уехал, что ли, куда…

Девяткин молча кивнул старшему лейтенанту – мол, запоминай, Саша. Все запоминай, про бывшего мужа Илью и про теперешнего жениха Эдика. А позже выводы будем делать.

Он вытянул из папки картонный лист с приклеенными и пронумерованными фотографиями, положил его на стол тыльной стороной вверх, снова попросил Панич успокоиться и сосредоточиться на главном, а Лебедева – принести стакан воды. Еще Девяткин спросил, где хозяйка держит лекарство от сердца. Наконец перевернул лист.

Минуту Нина Сергеевна сидела молча, с напряженным лицом. Она смотрела в правый верхний угол, где под номером три прикрепили фотографию ее дочери. Цветной снимок лица пострадавшей сделан в морге судебным фотографом. Качество приличное, хорошо видны ссадины на скуле, распухшая переносица и кровоизлияние на левом виске. Глаза женщины открыты и смотрят на мир с ледяным равнодушием.

Девяткин мог бы попросить ретушера из фотолаборатории убрать следы жестоких побоев. Но в этом случае, если дело дойдет до суда, возможны осложнения. Адвокаты убийцы наверняка попросят суд признать данное следственное действие ничтожным, поскольку для опознания была предъявлена отретушированная фотография, по которой трудно узнать человека. Суд наверняка удовлетворит протест. Тут надо соблюсти все формальности, чтобы ни одна сволочь потом не придралась. Но вот вопрос: доживет ли до суда мать Веры? Или ей суждено разделить участь Ахмеда Абаева и Петра Афонина?

– Вот оно, значит, как, – сказала Панич и закачалась на стуле, будто была готова упасть с него. – Вот оно…

Старший лейтенант уже стоял за спиной женщины, готовый подхватить ее, если вдруг та сползет со стула или станет падать на пол. Пару минут Панич просидела с закрытыми глазами, будто лишилась чувств. Но потом вдруг тряхнула головой и прошептала:

– Говорят, что материнское сердце чувствует, если с ребенком происходит несчастье. А я ничего не чувствовала. Волновалась – это да. Особенно вечером. Все ждала ее. Была уверена, что с Верой… Что с ней ничего такого не произойдет. Наверное, я плохая мать.

Панич прижала одну ладонь к щеке, вторую положила на грудь и так застыла в немом оцепенении. Она даже не пыталась вытереть слезы, которые стекали по щекам.

* * *

Радченко поставил машину на большой площади возле центрального рынка. На этом бойком месте, где деньги текли рекой, в закусочных и кафе вечно собиралось местное жулье, скупщики краденого и карточные каталы. По вечерам, когда открывались два лучших ресторана, сюда подъезжали шмаровозы и мамки со своими девочками. В гостинице у рынка частенько отдыхали перегонщики автомобилей, угнанных в Москве и Питере. Отсюда, из этого города, машины отправляли в другие южные города России, на Кавказ.

Выбираясь из джипа, Радченко поймал на себе множество любопытных взглядов – в этих краях далеко не все автолюбители видели последнюю модель джипа «Чероки». И сейчас многие мужчины не скрывали интереса, поглядывая в сторону машины. Что ж, пусть эта тачка станет легкой добычей местных жуликов. Радченко повертел на пальце брелок, затем сунул его в задний кармашек спортивной сумки и застегнул «молнию». Он вошел на территорию рынка, уже заполненного покупателями свежих овощей и фруктов, мяса и домашней колбасы. Для начала завернул в крытый деревянный павильон, где торговали рыбой.

Он прошелся по рядам, приценился к вяленому лещу и долго торговался, сбивая цену. Кто-то сзади наступил Радченко на ногу, кто-то толкнул локтем; он сделал вид, что, увлеченный спором с продавцом, ничего не заметил. Наконец, сторговавшись, он завернул покупку во вчерашнюю газету, бросил взгляд за спину. Рядом вертелся долговязый загорелый парень в светлой рубахе. Взгляды встретились, и парень отступил в сторону, пропав в толчее у прилавков. Радченко вышел из павильона и повернул в ряд, где торгуют орехами. Теперь он точно определил, что долговязый парень не отстает.

– Почем орешки?

– Ты откуда? – вопросом ответил мужчина кавказского типа, в черном пиджаке и огромной кепке. – Вижу, приезжий, гость. Значит, большая скидка будет.

Радченко вступил в оживленный разговор с торговцем жареным миндалем, ненароком перевесив спортивную сумку на другое плечо. Так, чтобы в кармашек с ключами вору можно было забраться легко и безопасно. Взял кулек орешков, спросил продавца, какую погоду обещают на завтра. Ключи могли бы уже исчезнуть из сумки, но в ряду появились два милиционера. Заняв позицию на углу у павильона с квасом, они взяли по кружке и стали оглядываться по сторонам, будто кого-то искали.

В эту минуту Дима уже дошагал до другого ряда, стал прицениваться к баночке с липовым медом. Женщина-продавщица уступила самую малость, и Радченко, устав от спора, кивнул и полез за кошельком. Расплачиваясь, бросил быстрый взгляд за сумку. Так и есть: «молния» расстегнута, кармашек, где лежали ключи от машины, пуст. Парень в белой рубашке стоял у лотка, где торгуют сигаретами. Вот он что-то сказал продавцу, сделав вид, что берет сигареты, передал ему только что украденные ключи.

Радченко отвернулся, чтобы чем-то себя занять, пересчитал мелочь и пошел дальше по рядам. Надо думать, ключи недолго полежат под прилавком торговца сигаретами – их заберет или уже забрал еще кто-то из воровской шайки. Совсем скоро от джипа даже запаха не останется.

* * *

После завтрака Алла и Стас завернули в краеведческий музей, который помещался в старинном особняке постройки прошлого века. Внизу под лестницей к стене прибили табличку: «Наверх…» Дальше не прочитать, табличка замазана краской.

Поднявшись по ступеням, они оказались в комнатах, пропахших пылью веков. Побродили по большому, видимо, центральному залу музея, где под стеклами стендов были рассыпаны чьи-то желтые кости и ржавые железки: то ли монеты, то ли какие-то бляхи. Пошли дальше, в следующий зал, но и там под стеклом лежали все те же ржавые железяки и кости. Комнаты, где разместилась экспозиция, выходили окнами на улицу. Если внизу проезжала машина, стекла в витринах позвякивали, а кости мелко дрожали, что рождало в душе какое-то жуткое, гнетущее ощущение – будто стоишь на краю раскопанной могилы и смотришь в ее пугающую темноту. Впечатление усиливалось тем, что людей, в том числе работников музея, видно не было.

– Пойдем отсюда, – сказала Алла. – Что-то мне не по себе.

– Сейчас, – Гуляев склонился над витриной. – А вот смотри – кольцо. Какое-то ржавое. Оказывается, нет… Это фрагмент кандальной цепи.

– Пойдем же.

– Ну, сейчас. Человек тут первый раз. А ты не хочешь, чтобы я поближе познакомился с историей края. Я историю очень люблю.

– Это скорее музей анатомии. Хранилище костей. От них этот гнилостный запах.

– Ч-и-и, – Стас прижал палец к губам. – Тихо. Вон же написано: «Убедительная просьба громко не разговаривать».

Алла остановилась перед репродукцией картины, изображавшей коня, стоявшего возле раненого или убитого воина, одетого в старинную кольчугу и шлем с острым верхом. На заднем плане светился кровавый закат. На другой картине какой-то человек, закутанный в меховую шубу с высоким воротником, стоял посередине большого заснеженного поля у могильного камня. Шел снег, вдалеке догорали развалины какого-то города, обнесенного полуразрушенной крепостной стеной. Возможно, когда-то давно пожар охватил именно этот город. Алла подумала, что плохо знает историю России.

– Посмотри только, – Стас поманил ее пальцем.

Он задержался у витрины, изучая изъеденный ржавчиной тяжелый амбарный замок и дверную петлю, силясь понять, что это за экспонаты. Но картонная табличка, объяснявшая происхождение вещей, была исцарапана гвоздем. Удалось прочитать только начало предложения: «Замок пыточной камеры, которая…» Дальше ни одного слова не разобрать.

– Смотри, замок от пыточной камеры, – сказал Стас. – Здоровый какой…

– Да, очень интересно. Спасибо, хоть нет самой камеры. В натуральную величину. С палачом внутри.

Некоторое разнообразие в экспозицию внесло чье-то обгоревшее пальто, надетое на манекен, стоявший за толстым стеклом витрины. С нижнего края пальто свисали клочья разодранной подкладки. Отдельно лежала каракулевая шапка, тоже обгоревшая, в коричневых подпалинах. Внизу стояли сморщенные темные башмаки. Чешуйки краски отвалились, обнажив грубую фактуру кожи. Таблички о том, кому из исторических персонажей принадлежало поврежденное огнем пальто, башмаки и шапка, почему-то не оказалось на месте.

– В Америке я был на выставке личных вещей Наполеона и одной близкой ему женщины, – прошептал Стас. – Меня удивило, что носильные вещи – очень маленькие. Совсем крошечные ботинки, мундир, сорочки. Будто они подростку принадлежали. И женская одежда – тоже совсем маленькая. Оказалось, люди того времени были весьма хрупкого сложения. Мы в сравнении с ними великаны. Вот и это пальто, ты только приглядись… Будто с плеча подростка. И ботинки тоже…

– Готова спорить, что это пальто к Наполеону отношения не имеет. И ботинки с шапкой тоже.

– Как знать, – пожал плечами Стас. – В тысяча восемьсот двенадцатом году французские войска бежали из горящей Москвы хаотично, рассеявшись по большой территории. Может быть, именно это пальто надел убегающий Наполеон, сбросив для маскировки мундир и шляпу. Вот следы огня. Весьма вероятно, это именно след знаменитого Московского пожара.

Стас огляделся и увидел убеленную сединами старушку, сидевшую на стуле у задней двери и увлеченно вязавшую шерстяной чулок.

– Ладно, пойдем, – он потянул Аллу за локоть. – Все равно не узнаем, чье это пальто.

– Пальто и шапка – нашего экскурсовода, – неожиданно оторвалась от вязанья старушка. Посетители в музей давно не заходили, она была рада переброситься словом с гостями. – Он в подвале свои зимние вещи хранил. И лыжи. На прошлой неделе там трубу прорвало. Пальто повредило… Он сюда его повесил, чтобы просохло. А в подвале сырость. Мне не жалко, пусть висит.

– А почему на пальто следы огня?

– Пожар у нас в прошлом году был, – ответила старушка. – Но, слава богу, успели потушить. Такие дела.

– А… Теперь все понятно, – Стас выглядел разочарованным. – А мы уж подумали…

– Может, вы хотите, чтобы я экскурсию провела? – спросила женщина. – Пожалуйста. Это бесплатно.

– Нет, нет, – поспешно отказался Стас. – Спасибо. Как-нибудь в другой раз. Сейчас мы очень спешим.

Через минуту они вышли на улицу, залитую солнечным светом, глотнули свежего воздуха. Алла перевела дух, Стас только головой покачал. Казалось, будто они вернулись из царства мертвых на землю живых.

– Французские войска бежали из Москвы хаотично, – передразнила Алла и рассмеялась. – Они рассеялись на большой территории. Весьма вероятно, что Наполеон в целях маскировки сошелся с одинокой русской женщиной. А экскурсовод этого музея – этот самый экскурсовод, который отличается хрупким сложением, – прямой потомок французского императора. Сейчас он донашивает пальто знаменитого родственника – шапку и ботинки…

– Пойдем лучше в кино, – поморщился Стас. – У нас еще полно времени.

Глава 15

Открылась дверь, Девяткин увидел хозяина квартиры, высокого мужчину лет двадцати семи, отдаленно напоминающего известного актера, любимца женщин. Но, в отличие от того актера, лицо молодого человека оказалось мятым и отечным, а глаза – красными, как у кролика, страдающего бессонницей.

Мужчина подтянул тренировочные штаны, внимательно посмотрел на гостя и, ничего не спросив, ушел в сторону, пропуская того в квартиру. Девяткин прошел в большую комнату, осмотрелся, постоял у окна, будто залюбовавшись видом старой тепловой станции с шестью трубами, что наискосок от дома. Пахло какой-то кислятиной, на подоконнике – полдюжины пива, тарелка с кружками колбасы и початая бутылка водки. На ее горлышко была надета пустая рюмка.

– Ты, что ли, Эдик? – Девяткин раскрыл милицейское удостоверение и подержал его перед носом хозяина. – Ну, бывший жених покойной Веры Панич?

– Предположим. – Мужчина отступил назад, встал посередине комнаты под люстрой и, подтянув спадавшие штаны, скрестил руки на груди.

– Наверное, нам придется отложить разговор. Поговорим, когда ты кончишь горе водкой заливать.

Девяткин кивнул на подоконник, заставленный посудой, но уходить не стал.

– Я и выпил-то всего ничего, – усмехнулся Эдик. – Вчера пузырь водки и сегодня пару рюмок. А вы, вижу, трезвенник? Наверное, в тяжелые минуты жизни покупаете кило шоколадных конфет, а на запивку молока. И тем утешаетесь.

– В тебе пропадает талант сатирика. Да… Сатирика и юмориста.

– Вам моего горя не понять, – Эдик, заложив руки за спину, принялся блуждать по комнате. – Я потерял любимую женщину… Впрочем, все не так. Я потерял ее раньше. Не в тот день, когда Веру убили.

– Это как же понимать?

– В буквальном смысле слова, – Эдик рубанул воздух ладонью. – О покойниках плохо не говорят. Но правду в мешок не спрячешь. Верка оказалась обыкновенной шлюхой, потаскушкой. Ее бывший муж звонил мне как-то и говорил: не связывайся с этой бабой, пожалеешь. Она одно любит: гульнуть. Я не верил, дурак. А потом он…

Эдик замолчал, прошелся от окна до стены.

– Наверное, зря я начал, – его голос сделался тише. – Вы из милиции. И подробности личной жизни вам до лампочки.

– Значит, не до лампочки, – ответил Девяткин. – Я слушаю тебя внимательно. У вас ведь дело шло к свадьбе. И никаких низменных пристрастий ты за Верой не замечал. Она была порядочной женщиной, не искала сомнительных приключений, не заглядывала на дно бутылки… в отличие от тебя.

– Много вы знаете.

– Если есть что рассказать, начинай по порядку.

Эдик упал в кресло, задрав ногу на ногу, стал морщить лоб, будто что-то вспоминал. Наконец он сказал, что с Верой они познакомились год назад. Она показалась Эдику человеком порядочным и честным. И красотка, каких поискать. С самого начала он считал их отношения серьезными, думал, что из Веры выйдет прекрасная жена. Три месяца назад Эдик сделал своей любимой предложение и получил согласие. Свадьбу они планировали устроить осенью.

Жизнь казалась сказкой. Но настроение портили телефонные звонки некоего Ильи Кобзева, бывшего мужа Веры. Этот тип, который ей в отцы годится, где-то разыскал рабочий телефон Эдика. И как-то в будний день вечером, когда в редакции газеты было полно срочной работы, позвонил. Сказал, что хочет поговорить, предостеречь от роковой ошибки. Эдик бросил трубку. Второй звонок раздался через неделю. Кобзев говорил спокойным голосом; вообще он казался человеком рассудительным и неглупым.

– Только не бросайте трубку, – сказал он. – Иначе я не буду больше звонить. А вы влипнете в неприятную историю со своей женитьбой. Превратитесь в посмешище для друзей и родни. Я сам был на вашем месте, прожил с этой женщиной почти два года. Точнее сказать – промучился…

– Говорите, я вас слушаю, – Эдик посмотрел на часы, в тот вечер он никуда не спешил.

Кобзев рассказал, что молодая жена гуляла от него направо и налево. Он пытался поговорить с Верой, наставить ее на путь истинный, но она слушать ничего не хотела. Закрутила новый роман с каким-то летчиком; потом был биржевой брокер, которого сменил помощник режиссера с одной московской киностудии. Эдик слушал собеседника, посмеиваясь, он не верил этой болтовне. Но тень сомнения незаметно легла на сердце.

Надо заметить, что Кобзев складывал свой рассказ о любовных похождениях бывшей жены очень живо, переполняя повествование множеством мелких подробностей и пикантных деталей, которые может придумать только человек с богатым воображением. Или… Об этом не хотелось думать, но если хотя бы десятая часть того, что рассказал этот тип, вдруг окажется правдой, получается, что на пути Эдика встретилась не та женщина.

– Слушайте, этот разговор – он в пользу бедных, – ответил он. – Вы поливаете грязью близкого мне человека, но не приводите ни одного доказательства. А словам я не верю. Все, что было с Верой до встречи со мной, – дело прошлое. Меня это не касается.

– Я хотел предостеречь вас от ошибки. Ну, как старший товарищ. Как друг. А вы говорите о каких-то доказательствах, будто мы с вами в суде выступаем… Постель – это дело такое, сугубо интимное. Это не уголовное преступление. Тут нет прямых и косвенных улик: орудия убийства, кровь, следы насилия… Разве что сомнительные пятна на простынях – и все. Но и это не доказательства. Да, будь моя воля, я за измену судил бы. Как это делают в восточных странах. Потому что измена близкому человеку хуже воровства. Хуже грабежа. Может быть, хуже убийства.

Эдик понял, что собеседнику больше нечего добавить к сказанному, и сухо попрощался.

Вскоре Кобзев позвонил снова. Это было где-то за две-три недели до исчезновения Веры. Он сказал, что и сейчас, когда до свадьбы всего ничего, эта потаскушка тайком погуливает от жениха. Можно представить, что будет, когда молодые люди узаконят отношения. Эдику, как последнему идиоту, придется искать жену по злачным местам, кабакам и гостиницам, унижаться, не спать ночами… Кобзев выдержал паузу и доверительным шепотом сообщил, что Вера якобы встречалась в гостинице, что напротив метро «Сокольники», с одним приличным господином. Сначала они посидели в ресторане внизу, потом поднялись в номер.

– Ка… Какой номер? – спросил Эдик, чувствуя, как сердце проваливается в желудок.

– Обычный гостиничный номер. С кроватью, – без запинки ответил Кобзев. – Эта встреча состоялась на прошлой неделе десятого числа. С шести до восьми вечера. И еще было одно свидание. С тем же поклонником. Два дня назад, на Тверской улице у гостиницы «Минск». Время контакта то же самое. В номере они провели около сорока пяти минут.

Эдик взял календарик и стал вспоминать. На прошлой неделе во вторник он предлагал Вере встретиться вечером, но она отказалась. Сказала, что свободного времени мало, она ищет работу. Эдик еще удивился: какие поиски работы в семь вечера? Но промолчал. Во вторник на этой неделе история повторилась. Он пригласил Веру на концерт знаменитой певицы, но у невесты опять не нашлось времени. Он тогда подумал, что Вера ведет себя странно. Но быстро нашел объяснение: она переживает из-за того, что потеряла работу, ищет и не может найти хорошее место.

– Мне противно слушать этот бред, – ответил Эдик.

– Не горячитесь, – сказал Кобзев. – Я точно знаю, что у нее есть мужик. Во время прошлого разговора вы хотели получить доказательства. Я, как вы помните, фотограф, и не самый плохой в этом городе. Это сейчас я снимаю свадьбы, разные торжественные мероприятия. А в прошлом работал на одну большую газету, даже получил несколько профессиональных премий. Теперь включите компьютер. Найдете в почтовом ящике фотографии, которые вас заинтересуют. И не благодарите меня. Так бы поступил на моем месте всякий честный человек. Мужчина, живущий по совести.

Через пять минут Эдик распечатал фотографии, которые прислал Кобзев.

– Только не рассказывай, что фотографии ты сжег в порыве нахлынувших чувств, – сказал Девяткин. – А их пеплом посыпал голову.

Эдик хотел соврать, но в последний момент почему-то передумал. Вышел в соседнюю комнату и вернулся с большим желтым конвертом. Девяткин, присев на диван, вытряхнул фотографии, бегло просмотрел все десять снимков. Затем посмотрел их по второму разу. Эдик, скрестив руки на груди, стоял у подоконника и боролся с желанием опрокинуть еще одну стопку водки.

Никаких скабрезных картинок с обнаженной натурой на фото не было. Первые пять снимков сделаны в зале ресторана. Видимо, тот самый гостиничный ресторан неподалеку от парка «Сокольники». Людей в зале немного, свет не слишком яркий. Снимали с расстояния в пятьдесят метров, фотограф пользовался длиннофокусным объективом. Оставаясь незамеченным, прятался за колонной или перегородкой. Освещение плохое, поэтому и качество не самое лучшее, но узнать людей можно.

Вера и мужчина приятной наружности лет сорока с небольшим сидели в дальнем углу и о чем-то оживленно разговаривали. На столе какие-то закуски, два фужера то ли с вином, то ли с водой. Еще четыре фото сделаны на улице, видимо, из машины. Моросит дождь. Вера, закрываясь от дождя красным зонтом, стоит на тротуаре у входа в гостиницу «Минск». Рядом тот же мужчина, что был в ресторане. Они о чем-то разговаривают. Точнее, говорит мужчина, а Вера слушает. На последней карточке мужчина передает Вере то ли сложенный вчетверо лист бумаги, то ли почтовый конверт.

Девяткин потер ладонью гладко выбритый подбородок и подумал, что удача не бегает от людей, которые очень хотят с ней встретиться. Отправляясь к Эдику, он не надеялся узнать ничего интересного, и вдруг…

Мужчина очень фотогеничный, с правильными чертами лица, волевым подбородком и темной полоской усов. Кроме того, он любит и умеет хорошо одеваться. Впрочем, почему бы не одеваться с иголочки, если денег полные карманы. Солод, если верить слухам, платил своим людям щедро. И, разумеется, никогда не забывал начальника службы безопасности Вадима Гурского. Да, на фотографиях Гурский выглядит даже лучше, чем в жизни…

Девяткин засунул карточки в конверт.

– Когда ты последний раз говорил с Верой? – спросил он.

– За день до ее исчезновения, – ответил Эдик. – Позвонил и предложил увидеться на следующий день. Она опять отказалась: дескать, намечается важная встреча с одним человеком. Это насчет работы. Я хотел выложить все, что знаю. Спросить: это ты с тем мужиком встречаешься, с которым в кабак ходила?.. И так далее. Но сдержался. Решил: скажу при встрече. Но больше мы не увиделись.

Девяткин поднялся.

– Фотографии я забираю, – сказал он. – Позже зайдет мой человек, он оформит протокол изъятия, а ты подпишешь. Понял?

– Вы узнали этого мужчину на фотографии? – вдруг заволновался Эдик.

– Узнал, – кивнул Девяткин. – И скажу тебе вот что. Для ревности у тебя не было никаких оснований. Напрасно ты волновался. Тебе принадлежит летний дом на окраине Апрелевки, правильно? И летом ты, как правило, ночуешь там. В тот вечер, когда твою невесту убили, она направлялась к тебе. Наверное, решила сделать сюрприз. Хотела сообщить что-то важное, поделиться радостью. Или просто соскучилась… Вот так-то, жених.

* * *

Подъезжая к городу, Гурский заметил некоторые перемены на экране навигационной системы. Приемник показывал, что машина, которую они преследовали, снялась с якоря и покатила на городскую окраину. Видимо, Алла Носкова и ее друзья подкрепились в какой-то забегаловке у рынка и направились дальше, к выезду из города.

Гурский думал, что ситуация под контролем и волноваться не следует. При въезде в город он инстинктивно сбавил скорость у поста дорожно-постовой службы и удивился своей осторожности. «Хонда» проскочила центральную площадь у рынка, где совсем недавно стоял джип «Чероки», и промчалась по широкому проспекту, застроенному новыми домами и магазинами. Затем свернула направо, пролетела километров пять по приличному асфальту.

– Нет, не узнаю города, – сказал Толик Туз. – Вот тут, на этом самом месте, была рюмочная «Алмаз». А теперь ее нет. И ресторан «Прибой» снесли. Нет, не узнаю город.

Если верить навигационной системе, джип совсем рядом; остается проехать несколько улиц, сделать несколько поворотов – и они у цели. «Хонда» въехала в район, застроенный частными домами. Пришлось сбавить скорость, дальше пошел разбитый асфальт, попадались открытые канализационные люки, из-за высоких заборов слышался собачий лай. Машина свернула в кривой переулок, покатила вдоль бетонного забора. И остановилась у закрытых железных ворот, над которыми висела покосившаяся вывеска, выполненная масляной краской на кусках жести: «Технический центр «Прогресс». Мелкий ремонт автомобилей. Кузовные работы».

– Все, приехали, – сказал Гурский. – У наших друзей неполадки с машиной.

Гурский развернулся, остановил «Хонду» на углу улицы, откуда хорошо просматривались ворота «Прогресса», заглушил мотор и сказал:

– Толик, ты здешний, знаешь тут каждую собаку. Значит, тебе идти на разведку.

– Я не говорил, что знаю каждую собаку, – проворчал Туз.

Памятуя о том, что приказы Гурского не принято обсуждать, он быстро вылез из машины и пошел в обратную сторону. Нажал кнопку звонка, открылась калитка, проделанная в воротах, Туз шагнул вперед и пропал из поля зрения. Он вернулся через двадцать минут и доложил о результатах. За воротами большой двор, слева что-то вроде склада для хранения запасных частей. Справа контора «Прогресса», где скучает какой-то мужик, – сразу видно, хозяин этой мастерской. Рядом боксы, там ремонтируют машины, ворота боксов открыты. Вместо джипа «Чероки» там стоят две старые таратайки и почти новый «Мерседес-550». Два механика копаются в одной из машин. Туз сказал хозяину, что у его джипа «Либерти» проблемы с зажиганием. Мол, друзья советовали обратиться в «Прогресс».

Хозяин помотал бритой наголо круглой головой и ответил, что произошла ошибка, недоразумение. Ремонтом американских машин в «Прогрессе» никогда не занимались, потому что механики не знают, с какого боку к этим тачкам подступиться. На вывеске понятно написано: только мелкий ремонт и кузовные работы. «Но мне дали этот адрес», – настаивал Туз. «Хорошо, – спокойно ответил мужчина. – Пусть люди, которые дали адрес, мне позвонят». Туз ушел, спиной чувствуя подозрительные взгляды хозяина этой крысиной норы и его рабочих, которые больше похожи на вокзальных жуликов.

Выслушав рассказ, Гурский потер ладонью небритый подбородок.

– Кажется, наша девочка попала в дурную историю, – сказал он. – Я сам неплохо знаю этот вшивый городишко и здешние порядки. Тут столько проезжего народа пропало без вести – счета нет. Из-за самой дешевой машины могут убить и похоронить где-нибудь в степи. Или бетоном залить. А уж за новый джип с живого шкуру спустят или тупым ножом башку отрежут. А нам нужно, чтобы Алла живой доехала туда, куда направляется. Живой, а не мертвой. Вот так. Если кто и пустит ей пулю между глаз – то это я, а не какая-то местная скотина.

– Что же делать? – спросил Эльдар. Его улыбка погасла, взгляд сделался жестким, потому что начиналось серьезное дело, а не пустой треп. – Войти и…

Вместо ответа Гурский нажал на кнопку и услышал по громкой связи голос Паши Пулемета.

– Мы в часе езды от вас, – спросил Пулемет. – Какие новости, командир?

– Не самые лучшие, – ответил Гурский. – Поторопитесь, у нас проблемы.

Он дал отбой и некоторое время сидел молча, прикидывая, как лучше подобраться к «Прогрессу» и что делать дальше. Навигационная система показывает, что джип стоит где-то в ста метрах отсюда, за этим вот бетонным забором, за этими воротами. А хозяин лавочки нагло врет. Похоже, Алла Носкова оказалась здесь не по своей воле. И еще вопрос: жива она или уже… Гурский сжал кулаки до костяного хруста и подумал, что, если с Аллой что-то случится, хозяин «Прогресса» горько пожалеет о том, что родился на свет божий и дожил до сегодняшнего дня.

Но сидеть и дожидаться, когда сюда подъедет подкрепление, тоже глупо. Час – это слишком долго. За это время может многое произойти. Гурский приказал, чтобы парни вытаскивали из багажника стволы и патроны. Затем вышел из машины и направился к мастерской.

* * *

Хозяин «Прогресса» Коля Сомов, для своих ребят просто Сом, недолго радовался новому джипу «Чероки», который пригнал с рыночной площади его доверенный человек, промышлявший кражами автотранспорта для дальнейшей перепродажи. Сомов успел бегло осмотреть машину, убедился, что тачка совсем новая, в ней кожаный салон, люк и сто одна полезная опция. Лето – страдная пора, через его мастерскую проходит много угнанных машин, с которых для начала нужно смыть кровь, которой нередко забрызган салон. А дальше – готовить тачку к продаже. В основном попадаются неновые иностранные машины, нередко битые, на которых много не наваришь. Другое дело – этот красавец-джип…

– Хороша. – Сом трижды обошел вокруг машины, пощелкал языком. – Блин, бывают в жизни моменты…

– Красивая какая! Высший класс.

Из дощатой будки, стоявшей у ворот, вылез мужчина лет пятидесяти, сторож по кличке Гарик. На голове кепка с длинным козырьком, темный куцый пиджачок на голое тело. На лацкане болтается потускневшая медаль «За спасение на пожаре». Года полтора назад во время перестрелки людей Сома с бандитской группировкой из соседнего города пуля по касательной задела голову. Ранение быстро зажило, но с тех пор память стала подводить Гарика. Сейчас он точно не помнил, кого именно спас на пожаре, что это был за пожар и когда случился. Сторож даже не мог сказать, он ли совершил этот геройский поступок или пиджак с медалью попал к нему случайно и на самом деле принадлежит совсем другому человеку, чужому, даже незнакомому.

– У нас вроде такой машины еще не было.

Гарик провел ладонью по заднему крылу, ласково и нежно. Будто не машину трогал, а прикасался к любимой жене, с которой прожил в будке при мастерской последние пять лет и был счастлив в браке. Жена была убита шальной пулей, когда один из пьяных клиентов затеял автоматную стрельбу прямо здесь, на заднем дворе мастерской. Впрочем, точных обстоятельств гибели жены Гарик не помнил.

– Не было такой тачки, – повторил он. – Ну, если мне память не изменяет.

– Не изменяет, – сказал Сом. – Тачка что надо. Два человека заказывали мне именно новые джипы. И сейчас на ум пришло имя третьего покупателя. Устрою между ними торги, кто больше даст. А?

– Правильно, кто больше даст, – одобрил Гарик. – Только так. И не иначе.

– Кстати, ты вечером все машины помой, – приказал Сом. – Вчера еще обещал.

– Помою, – кивнул Гарик. – Если не забуду.

Он вернулся в свою конуру с окошком, выходившим во двор. Сом зашел следом, отодвинул в сторону двуствольное ружье, стоявшее прямо в проходе между кроватью и дверью, взял со стола красный фломастер и лист бумаги, крупно написал на нем: «Вечером помыть все машины». И пришпилил лист на стену над койкой, на которой спал Гарик. Рядом с этим напоминанием висело еще несколько. Среди них: «Ты не забыл погулять с собакой?» Собаку Гарика месяца три назад подстрелил Сом, когда пробовал новый пистолет и не смог найти подходящей мишени, кроме этого пса, бродившего по двору. Гарик все собирался снять со стены листок с напоминанием, но каждый раз забывал.

Сом вернулся на двор, залез в салон и посидел на водительском месте. Если грамотно перебить номера кузова и двигателя, поменять табличку и выправить кое-какие документы, машина уйдет через неделю. В салоне нашлась завалившаяся за коврик визитная карточка какого-то московского адвоката. Карточку Сом сжег, решив, что стянуть машину у проезжего адвоката – святое дело. Тот получит страховку, купит новую машину и забудет о старой, а Сом станет богаче. Он вылез, приказал своим парням перегнать машину в дальний бокс, закрыть ворота и браться за дело.

Едва тачка оказалась в боксе, пожаловал какой-то незнакомый фраер и спросил, не берется ли Сом за ремонт джипов. Сом что-то соврал, а этого придурка выпер за ворота. Сам зашел в свою комнату, позвонил своему лучшему механику и сказал, что есть срочная работа, надо прийти. Затем долго изучал запись камеры наружного наблюдения, установленной над воротами мастерской. Забеспокоившись, набрал номер известного в городе бандита по имени Рома.

– У меня, кажется, проблемы, – сказал Сом, привыкший обо всем рассказывать долго и подробно. – И случились они, как всегда, в самое неподходящее время.

– Опять туалетная бумага кончилась? Ну, когда ты сидел на унитазе?

– Не трави, – поморщился Сом. – Возле мастерской крутятся какие-то хмыри. Подъехали на тачке с московскими номерами. Пришли своих парней на всякий случай, а то у меня сердце не на месте.

– У меня запарка, – ответил Рома. – И я не присылаю людей просто так, «на всякий случай». Выясни, что за хмыри появились, тогда и звони, – и бросил трубку.

Сом встал, вытащил из нижнего ящика стола крупнокалиберный «браунинг», зарядил его и положил на стол под газету. Поднялся, встал у подоконника, но тут постучали в ворота. Сом глянул на экран монитора и сделал сигнал беспамятному Гарику – мол, открывай и прошмонай гостя, чтобы не пронес ствол или нож.

* * *

Через калитку вошел прилично одетый мужчина лет сорока пяти с тонкой полоской усов на приятном лице. Он проследовал в комнату Сома, постучал в дверь и переступил порог, когда хозяин уже сидел в кресле, задрав ноги на стол. Поздоровался, назвал свое имя и фамилию, добавил, что он работает на авторитетного московского бизнесмена по имени Леонид Солод. Сом тоже представился и сказал, что работает сам на себя, но имя Солода слышали и в провинции.

– Случилось недоразумение, – сказал Гурский, стараясь побороть гнев, переполнявший душу. – У вас машина, на которой ехала жена господина Солода и двое мужчин, что ее сопровождали. Меня не интересуют эти мужчины, не интересует машина. Мне надо знать: где женщина? И что с ней?

Сом на секунду задумался, переваривая услышанное. Он точно знал, что водитель тачки – одинокий мужик, который остановился возле рынка. На визитке было написано, что он адвокат. Никаких жен известных людей поблизости не было. Сом попросил гостя подождать минуту во дворе. Когда тот вышел, набрал номер Романа и рассказал все, что удалось узнать.

– Пошли этого скота на хер, – посоветовал Рома. – Жена Солода погибла где-то недели две назад при невыясненных обстоятельствах. Об этом во всех газетах писали. Этот гад гонит дым в жопу. Сейчас пришлю своих парней. На всякий случай, типа.

Сом позвал со двора Гурского, сел за стол и сказал:

– Ты наверняка вообразил, что тут одни мудаки живут. Не знаю, про какую бабу ты травил. Не знаю, кто ты такой есть в своей Москве. Но на нашей территории ты – никто. Можешь вытряхиваться. И скажи спасибо, что жив. Пока еще жив. Все. Теперь пошел отсюда…

Сом видел, как побагровело лицо собеседника. Не сказав ни слова, Гурский вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся к машине, достал из-под сиденья пистолет, проверил его. Эльдар и Туз молча переглянулись, решив, что базар кончился плохо и теперь стрельбы и крови не избежать. Гурский связался с Пашей Пулеметом и спросил, почему он до сих пор не на месте.

– Я в пяти минутах езды, – ответил Пулемет. – Жму на всю железку.

И точно: через пять минут внедорожник «Ниссан» остановился позади «Хонды». Гурский перекрестился щепотью и передернул затвор пистолета.

Глава 16

Фотограф Илья Кобзев занимал большую квартиру, выходившую окнами на реку. Он встретил Девяткина без особой радости: скоро уезжать по делам, времени на разговоры не осталось.

– Вы по поводу соседей? – Кобзев кивнул на противоположную стену. – Ну, которые тишину в ночное время нарушают? Это я писал заявление. И все факты, изложенные в нем, имели место. Подтверждаю.

Кобзев предупредил милиционера, что со временем у него туго. Завтра с утра в Туле открывается международное совещание работников мясной промышленности, ожидают приезда первых лиц государства. Кобзев получил заказ на серию фотографий: торжественное открытие совещания, вручение наград и прочая лабуда. До Тулы ехать полдня, в дорогу еще ничего не собрано: ни вещи, ни аппаратура.

Но Девяткин никуда не спешил. Только что он плотно поел и был настроен на философский лад. Расположившись на диване, стал наблюдать, как Кобзев копается в дорожном чемодане.

– Вы задавайте вопросы, если они есть, – поторопил хозяин. – А то мне уезжать скоро.

Кобзев был невысоким мужчиной лет пятидесяти пяти, с маленьким острым носом и заметной лысиной. Глядя на человека, он щурил глаза, будто плохо видел. Дома носил длинный полосатый халат с продранными локтями и резиновые тапочки.

– Эх, Илья Павлович, наша жизнь – лишь пустые планы, – заметил Девяткин. – Мы что-то загадываем, на что-то надеемся, куда-то торопимся… Но всюду не успеваем. А человеческие надежды – это лишь пепел на ладони. И его унесет легкий порыв ветра. Вот один мой знакомый тоже собрался в Тулу. Дело было в прошлом году, осенью. Помнится, дождик шел, слякоть. Короче, тот мужик вместо Тулы приехал в судебный морг. И там ему сделали вскрытие. Да, такие дела…

– Это как же понимать? – Кобзев застыл над раскрытым чемоданом и уставился на гостя.

– Ну, так и следует понимать. В буквальном смысле. По пьяному делу вывалился человек из поезда – и привет. А в Туле, между прочим, его ждала любимая женщина…

– Во-первых, я не пью. – Кобзев распрямил спину и одернул полосатый халат. Он почувствовал, как в сердце зашевелился страх. – А во-вторых… Во-вторых, я на машине еду. И любимая женщина меня уже давно не ждет. Намеки у вас какие-то странные, товарищ майор.

– А я без намеков с вами говорю, – усмехнулся Девяткин. – Я говорю как есть, напрямик. Мне сдается, что первые лица государства как-нибудь переживут, если не увидят вас на совещании.

– Но я уже аванс получил… – Кобзев понял, что милиционер настроен серьезно.

– Аванс вернете, – ответил Девяткин. Он встал, вытащил из папки фотографии, которые получил накануне, и протянул их хозяину квартиры. – Ваша работа?

– Не могу точно припомнить.

Кобзев пожал плечами, не зная, как себя вести в этой ситуации: врать до последнего или, наоборот, честно во всем признаться. Он, выгадывая время на раздумье, внимательно разглядывал фото, будто видел их впервые, хмурился и качал головой. Кобзев пришел к выводу, что правду говорить нельзя ни в коем случае – потом неприятностей не оберешься. Но и врать не следует. Могут проверить, и тогда…

– Впрочем, работа, конечно же, моя, – он поскреб ногтями лысину. – На снимках бывшая жена Вера, а это… Какой-то человек вместе с ней. Может быть, сослуживец. Я увидел Веру случайно и сделал несколько снимков. Вроде как на память. А потом отправил фотографии жениху моей бывшей супруги. Для его личной коллекции. Чтобы молодой человек знал, что у его невесты много друзей мужского пола. И с мужчинами Вера почему-то любит встречаться возле гостиниц… Надеюсь, сделав фотографии, я не вступил в конфликт с законом?

– Ну, по части закона мы еще посмотрим, – Девяткин нахмурился. – А сказки рассказывать ты мастер. Твоя бывшая жена развелась с тобой, потому что ты отравил ее жизнь своей патологической ревностью. Ты устраивал скандалы в публичных местах, следил за ней с утра до вечера, подслушивал телефонные разговоры, писал ее начальству анонимные письма. Ты превратил ее жизнь в ад. Но и после развода не давал ей спокойно дышать. Доставал ночными звонками, среди общих знакомых распространял грязные сплетни. А когда узнал, что Вера снова собирается замуж, решил этому помешать. Отправил ее жениху эти снимки и сопроводил их своими комментариями. Так что у милиции к тебе еще будут вопросы.

– Что ж, я готов… Я всегда стоял за правду. Горой стоял. Да… Для меня любая ложь – все равно что предательство. А моя бывшая жена…

– Ладно, помалкивай, – сказал Девяткин. – Авось за умного сойдешь. Значит, на сегодня у нас такая программа. Сейчас сюда поднимутся оперативники, пригласим понятых и проведем обыск. Все фотографии и другие материалы, интересующие следствие, будут изъяты. Потом мы проедем в Главное управление внутренних дел на Петровку, поговорим с тобой. Ответишь на вопросы – и все. Свободен. Только есть у меня нехорошее предчувствие…

– Что такое? – насторожился Кобзев.

– Сдается мне, что недолго ты на свободе погуляешь.

– Это отчего ж такое предчувствие? – голос Кобзева сделался каким-то низким, сиплым, а правая коленка задрожала. – Чего ж так?

– Посмотри внимательно на свои фотографии, – усмехнулся Девяткин. – Вот человек, который беседует с твоей бывшей женой в ресторане и на улице. Ты случайно не знаешь, кто он? Не знаешь. Тогда я скажу: это один из самых опасных людей в Москве. По нашим данным, он имеет прямое отношение к гибели Веры. А работает этот малый на очень крутого гангстера. Богом клянусь, что этот человек и его босс будут готовы заплатить за твои снимки любую цену.

– Заплатить? – тупо переспросил Кобзев.

– Ну, в смысле готовы заплатить, чтобы этих снимков не стало. И чтобы от фотографа, который их сделал, не осталось даже мокрого места. Даже воспоминания. Пока эти парни ничего не знают о фотографиях и о твоем существовании тоже не догадываются. Но как только информация дойдет до них… Короче, я тебе не завидую. Пожалеешь, что на свет появился. Такие невеселые дела.

Кобзев сбросил со стула раскрытый чемодан и сел, потому что теперь начали трястись обе коленки.

* * *

Паша Пулемет выслушал короткую инструкцию Гурского, кивнул – мол, все понял. Скинул пиджак, переоделся в серый плащ с глубокими карманами, сел за руль «Ниссана» и, резко развернув машину, пропал за поворотом. Через четверть часа он снова появился, но теперь уже сидел в кабине грузовика «КамАЗ» рядом с водителем, молодым мужиком в матросской тельняшке. Семитонный видавший виды самосвал с желтой кабиной и серым кузовом выпустил из трубы ядовитый выхлоп и остановился в сотне метров от ворот «Прогресса». В зеркало Паша заметил, как Гурский махнул рукой, давая знак к началу работы.

– Ты все понял? – спросил Паша водителя.

– Это хозяйский грузовик, не мой, – ответил водитель. – Меня убьют, если я его покурочу.

– Я тебя раньше убью, чем хозяин, – пообещал Паша. – Гораздо раньше. Ну, все понял? Тогда повтори.

– Высадить железные ворота, – сказал водитель. – Подать машину назад. И новым ударом разломать боксы. Отъехать назад и врезать по дому. Чтобы рассыпался на кирпичи. Только я ни за что не отвечаю. Машина старая, вам лучше другую…

– Ну, с богом. – Паша переложил автомат с магазином в сто патронов с колен на пол, передернул затвор пистолета. – Давай.

Самосвал тронулся с места, подъехал к воротам «Прогресса». Водитель дал задний ход, поставил машину так, чтобы удар переднего стального бампера пришелся точно в середину ворот. Переключил передачу и нажал на педаль газа. Семитонная машина рванулась вперед. Раздался хлопок – это сломались железные петли ворот. Бампер грузовика снес левую створку. Удар оказался такой силы, что воротина согнулась и отлетела в сторону. Правая створка ударилась в дощатую будку, где жил сторож Гарик, снесла переднюю стену и половину перегородки, делившей комнату на две половины. Над просторным двором поднялся столб желтой пыли, которую ветер сносил к дороге…

* * *

Хозяин автомастерской Сом последние полчаса просидел у монитора, стараясь понять, что происходит на улице. За все это время он увидел только велосипедиста да старуху с соломенной кошелкой, тащившуюся неизвестно куда. Камера видеонаблюдения, установленная над крышей дома, давала не слишком качественную картинку. Кроме того, она не могла захватить всю панораму улицы, только небольшое пространство дороги перед воротами.

На душе Сома было неспокойно, а в минуты опасности он страдал жутким, каким-то звериным аппетитом. Вытащив из холодильника вареную колбасу, он остро наточенным тесаком отрубил несколько толстых ломтей, бросил их на газету и снова уставился на экран. Ветер гнал по дороге пыль, появился старик с палкой. Остановился прикурить и двинул дальше. Сом взял сырой тяжелый кусок колбасы, на котором отпечатались крупные газетные буквы. Приглядевшись, он прочитал по слогам:

– Мать пре… при.. пришла. Мать пришла, – и добавил от себя: – Господи. Твою мать.

Настроение после чтения почему-то совсем испортилось, Сом глядел, как старуха с кошелкой пошла в другую сторону. Он еще раз позвонил местному авторитету Роме и спросил, когда подъедут его парни. Рома ответил, что люди уже выехали и прибудут с минуты на минуту. Если, конечно, не завернут в кафе «Прибой», чтобы промочить горло.

Сом опустил трубку и стал считать, сколько людей сейчас находится в мастерской. Получалось, пятеро, не считая Гарика. Или шестеро, потому что утром, кажется, пришел механик Саша Гладкий. Или все-таки семеро? Вечером вчерашнего дня подвалил еще один боец с какой-то девкой, которую подцепил возле вокзала. Семеро – это сила. И у всех парней стволы. Сом сказал вслух самому себе, что какой-то залетный псих из Москвы не может причинить ему и братве никакого вреда. Все страхи – это сигаретный дым, который выветрится через форточку за пять минут. Но беспокойство, засевшее в сердце, не отпускало. Надо бы послать на разведку кого-то из парней – пусть посмотрит, что творится на улице, в соседних переулках, и доложит обстановку.

Он уже хотел позвать кого-нибудь, когда увидел «КамАЗ», остановившийся на противоположной стороне улицы. Сом понял, что случится дальше. Он хотел схватить пистолет, всегда лежавший на столе справа, но в руке почему-то оказался кусок колбасы. Он выругался, метнулся к холодильнику, на котором оставил ствол, и тут услышал удар металла о металл, еще удар, скрежет железа. С потолка посыпалась пыль, вздрогнули стены, вылетело одно оконное стекло. Через мгновение рассыпалось второе стекло, и комната наполнилась едкой пылью, мгновенно забившей глотку.

– Тревога! – заорал Сом. – Тревога, мать вашу…

Его крик, кажется, никто не услышал. Сом схватил пистолет и, дважды споткнувшись, подбежал к тому месту, где секунду назад была дверь. Но все, что осталось от двери, – разломанные щепки, валявшиеся у порога, словно дрова. Шкаф сам отодвинулся от стены и теперь загораживал проход наружу. Кое-как протиснувшись между шкафом и дверным косяком, Сом выскочил на двор, заполненный черным дымом, валившим из выхлопной трубы грузовика, и густой пылью. Озираясь вокруг, он пытался что-то разглядеть за пыльной завесой. Грузовик между тем не двигался с места; он стоял посередине двора, занимая его добрую половину.

Тут кто-то истошно закричал – и началась беспорядочная стрельба. Пули летели с улицы. Со стороны дома в ответ тоже стреляли, но определить, где находятся враги, было невозможно. Сом, сжимая пистолет, застыл на месте, прикидывая, что делать дальше. Но тут увидел темный контур человеческой фигуры буквально в десяти шагах от себя. Человек вышел из-за грузовика; видимо, он тоже был немного растерян. В пыли и чаду Сом не разглядел лица незнакомца, но четко определил, что в руке у него ствол. Сом выстрелил трижды, целя в живот.

Раненый вскрикнул, отступил назад. Потом встал на колени, выронив оружие, и повалился на землю. Перевернувшись на бок, позвал маму. Сом хотел добить человека выстрелом в голову, но в жалобном голосе звучала знакомая нота. Бросившись вперед, Сом упал на колени перед раненым. Это был механик Саша Гладкий, прибывший по вызову хозяина и напоровшийся на его пулю. Саша широко распахнул рот, он прерывисто дышал и неотрывно глядел на Сома белыми, вылезшими из орбит глазами.

– Я тебя вытащу, – бездумно пообещал Сом, смутно представлявший, как именно вытаскивают раненых из-под огня. И в какую сторону следует тащить Сашу. – Спокойно. Только не напрягайся. Я тебя… я тебе…

В простреленном навылет животе что-то булькало. Так булькает жижа в гнилом болоте. Саша шире открыл рот и, сглотнув кровь, произнес:

– На хера ты пристрелил меня? А?

– Я не хотел, – сказал Сом. – Так получилось.

– Падаль ты. Навоз.

Саша поднес к глазам ладони. Он увидел имя любимой женщины, выколотое на запястье, и бордовую кровь на ладонях. Сглотнув сладкую слюну, подумал, что кровь – она вроде машинного масла. Тоже густая и вязкая, только в отличие от масла – красная. Это открытие, сделанное в последние мгновения жизни, почему-то поразило Сашу в самое сердце. Он набрал полные легкие воздуха и, как-то изловчившись, плюнул кровью в морду Сома. Тот, вскочив на ноги, попятился к стене, стирая плевок ладонью.

* * *

Тем временем Гурский вместе с Эльдаром Камовым добрались до соседнего участка, постучали в калитку. Но никто не открыл, только с другой стороны подбежала крупная собака и, встав на задние лапы, стала скрести когтями по доскам забора. Эльдар налег плечом на калитку, но петли даже не скрипнули. Тогда он подпрыгнул, зацепившись пальцами за верхний край досок, подтянулся. И уже через пару секунд сидел на заборе, поставив одну ногу на внутреннюю перекладину.

Внизу серая овчарка тявкала и гремела цепью. Она продолжала отчаянно прыгать, стараясь схватить чужака за штанину, стащить вниз и разорвать на части. Эльдар достал пистолет, дождался, когда пес подпрыгнет, и выстрелил собаке в горло, почти в упор. Пес полетел вниз, заливая кровью кусты малины. Эльдар спустился вниз и открыл калитку Гурскому. Тот глянул на собаку и снял с ее шеи один конец цепи, а другой конец отстегнул от будки.

Из дома, стоявшего у забора, за незваными гостями наблюдал его хозяин и приходящая домработница. Они стояли на коленях возле окна и прикрывались прозрачной занавеской, оставаясь невидимыми снаружи.

Увидев, что собака убита, хозяин решил, что теперь пришла его очередь умирать. Он прошептал что-то на ухо домработницы, которая после смерти законной жены стала для него самым близким человеком; затем лег на живот и, опасаясь шальной пули, пополз к телефону. Надо хотя бы перед смертью сообщить о случившемся в милицию. Но проворная домработница проскользнула на кухню.

– Ползи в подвал, дуралей этакий, – сказала она. – А то в милиции не знают, что тут стрельба.

Хозяин следом за женщиной шмыгнул в подвал, закрыл тяжелую, как могильная плита, крышку и стал ждать. Сверху послышались шаги: это Эльдар с Гурским проследовали через дом, забрались на чердак, где нашли самодельную длинную лестницу. С чердака они выбрались на крышу дома, перебросили лестницу на плоскую крышу мастерской «Прогресс», что стояла за забором.

* * *

Грузовик, выпустив облако дыма, стал сдавать назад. Задним скатом он наехал на бочку с соляркой, опрокинул и раздавил ее. Густая жидкость быстро разлилась по земле, по асфальту, едва не достигнув боксов, где стояли машины, и тут же загорелась.

Неожиданно грузовик остановился, вздрогнул; водитель, увидев перед собой стену огня, затрясся, как в лихорадке. Он вывернул руль, стараясь попасть в створ ворот. Задние колеса проехали по ногам раненого Саши Гладкого, но водитель, кажется, этого не заметил. Грузовик кузовом сшиб бетонную секцию забора, за которой прятался Вася Крючкин, лучший друг Пулемета. Вася не успел подняться, отбежать в сторону, он не успел сказать «ой». Рухнув сверху, бетонная плита прихлопнула человека, словно муху.

Грузовик задрожал и снова встал. В кабине воняло соляркой, сюда проникала пыль и копоть. Паша Пулемет приставил ствол пистолета к шее водителя и заорал, перекрикивая шум мотора:

– Кати назад, тварь! Или…

– У меня… у меня… – водитель, волнуясь, не мог сформулировать мысль. – Тут задняя передача заедает.

– Двигай назад, – повторил Паша.

Водитель переключился на нейтральную передачу, снова дал задний ход. На этот раз получилось. Грузовик, дернувшись, медленно поехал назад. Кузовом сломал деревянные столбы забора на противоположной стороне, въехал задними колесами в неглубокую канаву и встал. Две пули, прилетевшие со стороны дома, врезались в лобовое стекло, прошили заднюю стенку кабины. Третья пуля застряла в сиденье, чудом не задев перепуганного насмерть водителя.

– Теперь вперед, – приказал Паша и с такой силой ткнул в водителя стволом, что у того из разодранной шеи пошла кровь. – Давай, гад!

– Скаты горят, – шептал водила серыми губами. – Если огонь до бака дойдет, мы тут поджаримся…

– Вперед, скотина! – Пулемет сам чувствовал запах горелой резины, понимал, что надо выбираться из машины, но не уходил. – Вперед, я сказал…

– Она, зараза, ехать не хочет, – на реснице водителя повисла слеза. – Теперь передняя передача не втыкается. Старая это машина…

– Езжай, – крикнул Пулемет, – или сдохнешь!!

Теряя терпение, он взвел курок пистолета. Водила снова и снова переключал переднюю передачу, но грузовик упрямо стоял на месте. От задних скатов поднимался к небу черный дым, пламя разгоралось, уже готовое перекинуться на бензобак. Пулемет сунул за пазуху пистолет и длинно выругался. Водитель перевел дух; он понял, что машину уже не спасти, но сам он чудом остался жив, вылез из пламени, ушел от пуль. Теперь пора делать ноги. Он распахнул дверцу, поставил ногу на подножку, готовый спуститься на землю. Но обернулся, будто услышал что-то важное. Лицо за секунду сделалось серым. Пуля вошла в бок, изменив направление, выломала ребро и вышла из другого бока.

– Ой, блин, – сказал водитель. – Зацепило. Ой.

Он крепко держался за ручку дверцы и металлическую скобу, приваренную к нижней части сиденья, и почему-то боялся разжать пальцы и упасть, будто внизу его ждала гибель. Попытался нашарить ногой ступеньку, но ее не оказалось на месте. Штаны быстро пропитались кровью и сделались тяжелыми и горячими. Водитель, задыхаясь копотью горящих скатов, висел в метре над землей и быстро терял силы. Другая пуля чиркнула по животу, разорвав мышцы. Водитель полетел вниз и уже в полете поймал третью пулю, насквозь пробившую шею.

Тем временем Паша Пулемет с автоматом наперевес уже перебежал через дорогу, упал в канаву и, справившись с дыханием, распластался на земле. Направил ствол в сторону дома и выпустил длинную очередь, не видя перед собой определенной цели. По земле стелился тяжелый удушливый дым от горящего мазута. Ветер гнал эту гадость в сторону Паши, у которого слезы сами лились из глаз, а лицо и глотка почернели.

Еще один боец, Игорь Тормоз, вооруженный автоматом, под покровом дыма пробрался на двор, никем не замеченный, и там срезал короткой очередью какого-то чумазого человека в грязной спецовке, вооруженного только гаечным ключом. Затем Тормоз проскочил в дом, промчался коридором и, выбив ногой дверь одной из комнат, расстрелял молодого парня, совершенно голого. Тот стоял посередине комнаты, пытаясь надеть трусы, но от волнения никак не мог справиться с простым делом. Тормоз выпустил короткую очередь в сторону кровати, где под одеялом кто-то копошился. Он шагнул вперед, хотел сдернуть одеяло с кровати. Тут за спиной раздался шорох. Тормоз хотел оглянуться, но получил три пули в спину. Он умер почти мгновенно, так и не узнав, кто же его убил.

* * *

Сом под прикрытием дыма отступал к боксам в глубину двора. Остановившись, проорал во всю глотку:

– Все сюда!!! – Крик был такой силы, что в доме дрогнули еще уцелевшие стекла. – Сюда!!!

Ответом стала беспорядочная стрельба с обеих сторон. Он хотел крикнуть, что в боксах стоят машины, в том числе тот клятый джип, а главное, совершенно новый дорогущий «Мерседес», оставленный авторитетным человеком, с которым лучше не связываться. Если машина сгорит, Сом заплачет кровавыми слезами. Этот «Мерседес» надо спасти во что бы то ни стало. Сом, не замечая свиста пуль и близкой опасности, заметался по двору. Подумалось, что еще есть надежда на пожарных. Но глупая мысль тут же забылась. Пожарные приедут, когда сгорит все, что может гореть. И все, что не может гореть, тоже сгорит.

Он хотел заорать, чтобы парни выкатывали «Мерседес» из бокса, выгнали его со двора. Но, видимо, кто-то из его людей оказался догадливее и быстрее на ногу, чем сам хозяин. Сквозь дым Сом увидел, что светлый «Мерседес» медленно выезжает из темноты, и на мгновение перевел дух.

И тут неизвестно откуда ударила автоматная очередь. Пули прошли слева направо, чудом миновав Сома, оставили ямки в земле и раскололи кирпичи в стенах дома. На глазах заднее стекло «Мерседеса» превратилось в мелкое крошево из стекла. Парень, выводивший тачку из бокса, был убит двумя пулями, прошившими сиденье и застрявшими в груди. Третья пуля в мелкие осколки раздробила плечевой сустав, почти оторвав руку, которая повисла на узком куске кожи.

Еще через пару секунд машина загорелась. Еще мгновение – и взорвался бензобак. Сом повалился на землю, кожей ощутив, как жаркая вонючая волна взрыва прошла совсем низко, прямо над его головой. Что-то тяжелое ударилось о землю где-то рядом, буквально в нескольких шагах от него. Сом поднял голову, увидел впереди и сзади лишь огонь и дым от горящего мазута и резины. Поднявшись, он остановился, ощущая тяжесть в ногах и боль в голове. В двух шагах от него лицом вниз лежал чей-то труп в серых от пыли дымящихся лохмотьях. Тело какое-то плоское, будто вдавленное в твердый утоптанный грунт. Вместо правой руки торчал кровавый мясной обрубок.

– Мать твою, – сказал Сом, чувствуя, что против воли на глаза наворачиваются слезы. – Что же это за херня такая…

Глава 17

Паша Пулемет расстрелял два магазина на сто патронов и только закончил перезаряжать оружие, когда услышал за спиной визг тормозов. Он понял все без объяснений. Это на выручку здешним бандитам спешат их друзья. Лежа в канаве, он обернулся через плечо. Увидел, как всего в двадцати метрах от него встала белая машина, распахнулась передняя дверца. Паша не стал дожидаться, когда пассажиры выберутся из тачки и начнут пальбу. Он вскочил с пожухлой травы и, встав у канавы в полный рост, широко расставил ноги.

Дым стелился по земле, в глотке першило, взгляд туманили слезы, но Паша твердо знал, что теперь с этого убойного расстояния он не промахнется, даже если ему завяжут глаза. Паша видел, как водитель распахнул дверцу, вскинул руку с пистолетом, целя в него, но не ушел с линии огня – только крепче сжал рукоятку автомата и плавно согнул указательный палец.

Раздался пистолетный хлопок, пуля прошла над головой. В следующую секунду зашлась сухим треском автоматная очередь. Водитель сразу получил три пули в грудь, упал на колени – и словил еще одну пулю, навылет, пробившую нижнюю челюсть и вырвавшую шейные позвонки. Голова неестественно запрокинулась назад, за спину. Пули перебили передние фары, резанули по лобовому стеклу, достали людей, не успевших выбраться из машины. Пассажиры были вооружены, но худшего момента для начала стычки – не придумаешь. Никто из четверых парней не имел возможности ответить выстрелом на выстрел, никто не получил шанса спастись в придорожной канаве.

Кто-то с заднего сиденья, уже раненный, перебрался на водительское кресло, попытался подать машину задом, уйти из-под огня. Но спасения не было. Очередь резанула вдоль и поперек кузова, набила дырок в колесах и крыльях, еще и еще раз прошлась по кабине. Автомат замолчал, расстреляв последний патрон. Паша шагнул назад, вытер пятерней пот, проступивший на затылке, и опустил дымящийся ствол автомата.

* * *

Сом вздрогнул, когда из дыма выскочил симпатичный чернявый парень – это он пригнал сегодня с рыночной площади джип. Один рукав светлой рубахи был разорван в клочья и перепачкан кровью. Кровь была на лице, на груди; штаны тоже залиты кровью, будто этот человек только что вернулся со скотобойни. Он посмотрел на Сома диким взглядом, будто не узнал хозяина, поднял руку с зажатым пистолетом и трижды выстрелил в невидимого за дымом противника.

– Эй, постой, слышь! – крикнул Сом, вспоминая, как зовут парня. Но не вспомнил. – Погоди ты, дурень…

Парень даже не посмотрел в его сторону, сверкнул безумными глазами и пропал в темноте дверного проема. Сом подумал, что влип в скверную историю – его мастерскую разгромили, машины сожгли и покурочили. Но осталось время, чтобы спасти собственную шкуру. Он бросился в дом, остановился в темном коридоре, который вел в просторную комнату и на кухню, решая, куда бежать дальше, и двинул на кухню. Там через окно можно выбраться на задний двор. По соседству за забором – частный дом с большим садом. Сом затеряется среди деревьев, там его ни одна собака не найдет.

Он рванулся на кухню, влетел туда на полной скорости – и увидел на полу у распахнутого окна тело того самого парня в белой рубахе, которого встретил минуту назад. Тот лежал поперек кухни, прижимая ладони к груди, на которой расплывались два бурых пятна. Глаза глубоко запали, а щеки ввалились. Вероятно, он тоже хотел уйти из дома через задний двор, но или…

Сом не довел мысль до конца: откуда-то из-за угла выскочил незнакомый человек и всадил литой кулак прямо ему в подбородок. Сом рухнул на доски пола, человек упал на него сверху и наотмашь пару раз так ударил по лицу, что перед глазами раскрылся темный свод ночного неба, по которому летел сноп ярких звездочек…

Когда сознание вернулось, по-прежнему пахло гарью и близким пожаром. Сом, лежавший на боку, мгновенно понял, что находится в беспомощном состоянии. Его руки крепко скручены проволокой, ноги тоже к чему-то привязаны. И так крепко, что больно пальцами пошевелить. Он увидел перед собой человеческие пятки и подумал, что ногами к нему лежит парень, угнавший джип. Пятки были желтые, в мелких трещинках.

Кто-то дернул Сома за плечо, переворачивая на спину. Гурский сидел посередине кухни на табурете; в одной руке он держал пистолет, в другой руке – цепь, снятую с убитой собаки.

– Мы не закончили разговор, – сказал Гурский. – Я вернулся, чтобы еще немного поболтать. Значит, ты сказал, что я тут никто? И еще я должен сказать «спасибо»… Ну, за то, что еще жив. Так?

Не дожидаясь ответа, Гурский поднялся, сунув пистолет под ремень, и отвел за спину руку с собачьей цепью. Зазвенев, цепь опустилась на грудь. Удар оказался таким сильным и болезненным, что Сом до крови прикусил губу, стараясь не закричать. Но все же закричал. Он хотел что-то сказать в свое оправдание, вымолить прощение, но Гурский нанес второй удар, такой же сильный и болезненный. Рубаха Сома лопнула на груди, быстро пропиталась кровью. Сознание помутилось, перед глазами разлилась темнота, но кто-то выплеснул на Сома ведро воды. Вода была теплая, солоноватая на вкус. Облизав кровоточащие губы, Сом подумал, что его забьют до смерти этой собачьей цепью. Он выдавил из себя:

– У меня бабки спрятаны в сейфе. В подвале… Я все отдам.

– Я не за деньгами пришел, – Гурский сплюнул. – Где люди, которые были в джипе? Двое мужчин и молодая женщина, где они?

– Я не знаю, – помотал головой Сом. – На хрен мне эти мужики с бабой… Мне пригоняют тачки. И все… И все на этом…

Зазвенела цепь, Сом закричал от нестерпимой боли и лишился чувств, но этот нокдаун длился недолго. Его снова окатили водой, он разлепил веки. И подумал: надо что-то говорить, сообщить своему мучителю нечто полезное, важное. Иначе конец.

– Адрес, – прошептал он. – Я дам их адрес.

Гурский запыхался, он тяжело дышал. Рубашка прилипла к телу, жара как в бане, а вместо воздуха в легкие попадал смрадный дым. Он уже не надеялся услышать от своей жертвы ничего, кроме истошных криков. Только поглядел на циферблат часов и подумал, что пора уносить ноги, потому что огонь подобрался близко. Скоро от кухни останутся одни головешки. Еще он подумал, что эта стрельба с пожаром продолжается какие-то жалкие четверть часа. А кажется, все началось давным-давно. Вчера. Или еще раньше.

– Улица Строительная, дом шесть.

– Ерунда, – Гурский вытер пот. – Это адрес юридической конторы, где работает адвокат Радченко. Другой адрес есть?

В эту минуту, когда Сом оказался между жизнью и смертью, он точно вспомнил те несколько слов, что были кое-как накорябаны на задней стороне визитной карточки, найденной под ковриком того джипа.

– Слушай сюда…

Гурский наклонился ниже, стараясь не пропустить ни единого слова.

– Элиста, улица Озерная, три. Романенко Алексей Алексеевич.

– Дом частный?

– Не знаю, – всхлипнул Сом.

– Надо было раньше говорить, парень, – Гурский плюнул сквозь зубы. – Как сказал один поэт… Впрочем, не важно, что он там сказал. Когда ты увидишь, что с тобой случилось, ну, короче… Тебе самому жить не захочется.

Он вытащил пистолет и дважды выстрелил в голову Сома.

* * *

Милиция приехала, когда надворные постройки и дом, где еще утром размещалась мастерская «Прогресс», почти догорели. Над пепелищем низко стелился дым, пахло горелой резиной. У разбитых ворот стояло дерево с черным стволом и свернувшимися от огня листьями. По эту сторону забора собрались несколько стариков. Сбившись в одну группу, они тихо переговаривались и смотрели на человека, топтавшегося посередине двора.

Это был знакомый всем здешний сторож Гарик, страдавший провалами памяти. Когда грузовик, разбив ворота, въехал на территорию мастерской, он повредил бампером стену будки, где жил мужчина. На голову Гарику свалился кирпич, а тяжелая балка припечатала бедолагу к полу. Мужчина опомнился всего минут пять назад. Он вышел во двор, захватив ружье, но остановился в растерянности, не зная, в кого стрелять. Своих не видно, и чужих, учинивших разгром и пожар, тоже нет. Но тут подъехала милицейская машина, выскочили два дюжих парня в форме, скрутили сторожа, отобрали ружье и затолкали на заднее сиденье служебной машины.

– Ты, гад, тут стрельбу устроил? – спросил старший по званию милиционер и ударил Гарика кулаком в лицо. – Ты людей поубивал, выродок?

– Вроде бы нет, – Гарик вытер рукавом кровь. – Если, конечно, мне память не изменяет.

– Мастерскую и дом ты спалил? – Милиционер подмигнул другому менту; мол, можно считать, что главный подозреваемый уже задержан. Значит, светит благодарность с занесением в личное дело. И премия в размере месячного оклада не будет лишней. – Отвечай, скот. Ты поджигал?

– Не помню, – честно ответил Гарик. При виде милиционеров им овладела апатия. Два раза он уже отбывал тюремный срок, и тут своей слабой головой он сообразил, что, видимо, придется сесть в третий раз. И надолго. – На черта мне мастерскую поджигать? Я там жил. Ну, в будке.

– Разберемся, – пообещал милиционер и, коротко размахнувшись, ударил Гарика в левое ухо. – Сдается мне, что ты из чувства мести все это устроил. Или из зависти. Так? И был задержан на пожарище с оружием в руках. При скоплении свидетелей.

Гарик загрустил и стал смотреть на группу зевак, которых все прибывало.

* * *

Ближе к вечеру Радченко закруглил все дела. Он купил подержанные «Жигули» синего цвета, два мобильных телефона, зарегистрированных на посторонних людей, и кое-какие мелочи в дорогу. Остановив машину возле ресторана «Русич», занял столик у окна и заказал дежурное блюдо. Через витрину видна площадь и пара тополей. Где-то на горизонте, с южной стороны города, поднимался столб черного дыма. Пожар полыхал уже давно, но никто не спешил его тушить. Дымное облако становилось гуще и темнее, даже сюда долетал запах горелой резины.

Радченко сосредоточенно пытался разрезать маленький кусочек жилистого мяса, плавающий в жидкой мучной подливке, и прихлебывал из стакана сладкий яблочный сок. Он думал, что главное сделано. От погони оторвались, теперь можно вздохнуть свободно. К завтрашнему утру авось доберутся до места. В Элисте они встретятся с нужными людьми, которые напишут заявления о том, что они опознают Аллу. А дальше все пойдет как по маслу. Радченко возьмет железнодорожный билет и на поезде вернется в Москву; там передаст в суд пакет документов и станет ждать, когда дело назначат к рассмотрению.

Алла и Стас Гуляев, которым нельзя сейчас возвращаться, на машине пересекут границу и окажутся в Казахстане. Оттуда до города Атырау всего часа три пути. Конечно, это не Рио-де-Жанейро, но место тихое и, главное, безопасное. Там живет верный человек, он на время приютит московских гостей. Люди Солода наверняка будут искать беглецов, но шансы на успех ничтожны. Алла и Гуляев вернутся в Москву к началу судебного процесса. А этот процесс Солод проиграет. Даже если он наймет лучших адвокатов, из зала суда отправится не в загородный особняк, а в тюрьму. А потом… Ну, собственно, это уже конец истории. Гуляев вернется обратно в Америку, Алла тоже наверняка захочет уехать… Но не стоит загадывать так далеко, иначе не сбудется.

Радченко поднялся из-за столика, оставил официанту приличные чаевые. Он чувствовал, что фирменная котлета лишь слегка притупила чувство голода. Через четверть часа Дима остановил «Жигули» у кинотеатра «Восток», здесь в сквере его ждали Стас и Алла. Устроившись на заднем сиденье, Стас внимательно осмотрел салон машины. Хотел что-то сказать, но только скорчил кислую рожу и покачал головой.

– Кондиционер в этой консервной банке есть? – спросил он.

– Только вентилятор, – ответил Радченко.

– Ничего, потерпим, – сказала Алла. – Лишь бы нас больше не преследовали.

Радченко уже выехал из города и погнал машину в юго-западном направлении, решив до ночи сделать две с половиной сотни километров, не меньше.

– Чем вы занимались целый день? – спросил он. – Надеюсь, время провели с пользой?

– Еще бы, – кивнул Гуляев. – В краеведческом музее видели пальто самого Наполеона, потерянное во время бегства из России. И другие его вещи. Совершенно уникальные. Шапку, ботинки… Представляешь? Ботинки Наполеона. Я почувствовал дыхание самой истории. Жаль, тебя с нами не было. Ты многое потерял.

– Жаль, – кивнул Радченко.

– Ну, ты тоже время потратил не без пользы, – продолжил Стас. – Поменял новый джип на этот раритет с автомобильной свалки. И, как я подозреваю, даже не взял доплаты.

Не дожидаясь ответа, он вытащил блокнот с серебряной обложкой, из другого кармана достал две запечатанные колоды карт, снял упаковку, перемешал их и раздал. Через полчаса он обыграл Аллу на сто долларов, еще через полчаса – на двести. Сам проиграл двадцатку, словно специально сдал партию, чтобы Носкова не потеряла интерес к игре.

– Все, я больше не буду. – Алла отсчитала деньги. – Пока ты не скажешь, как это у тебя получается. Ты дуришь меня, но я не понимаю как. В такое везение я не верю.

– Можешь не верить, а можешь просто поучиться играть, – снисходительно бросил Стас. – У меня богатая практика, а ты… Всего лишь начинающий любитель.

– Неправда, – ответила Алла. – Чтобы играть в очко, большого ума не нужно. Тут все зависит от везения. Или ты передергиваешь на раздаче, или карты меченые.

– Я покупал обе колоды на твоих глазах, – возразил Гуляев. – И распечатал их здесь, в этой машине. Когда же я их успел пометить? Смешно слушать.

Он хотел что-то добавить, но вдруг замолчал и горестно вздохнул, словно почувствовал близкие неприятности. Алла смотрела за окно, где до самого горизонта протянулось кочковатое поле, на котором колыхалась на ветру выгоревшая под солнцем лебеда. Солнце скользнуло за горизонт, над заброшенным гумном взлетела воронья стая.

Тряская дорога петляла из стороны в сторону, норовя сбросить машину в глубокую канаву. Навстречу попался грузовик, и снова ни зги не видно, только где-то далеко, на самом краю поля, блестит огонек, будто кто-то жжет лучину или свечу. Но налетел ветер, притащив с собой густой шлейф пыли, огонек погас. И снова вокруг – лишь поздний вечер без звезд и луны.

– Жутко тут. – Алла старалась увидеть какие-то признаки человеческой жизни, дом или встречную машину. Но дорога уводила дальше в неизвестность, где, кажется, никогда не жили люди. – Господи… Будто мы на краю земли.

– Так и есть, – ответил Радченко. – Если верить карте, это самый короткий путь до Элисты, куда мы и направляемся. И проходит эта грунтовка по безлюдным местам, вдалеке от основных дорог. Тут на десятки километров нет ни селений, ни хуторов. Только голая степь, песок и пыль. Путник может потратить на поиски воды сутки, двое или трое. Но это дело случая, как в картах. Повезет – найдешь воду. Не повезет – твое высохшее тело обглодают шакалы.

– Это вы к чему? – насторожился Стас.

– Сейчас я остановлю машину, – ответил Радченко, не поворачивая головы. – И ты выйдешь. Если очень повезет, за сутки доберешься до железной дороги и купишь билет до Москвы.

– Что за юмор?

– Одно из двух: или рассказываешь секрет своих карточных фокусов, или выходишь. – Радченко нажал на тормоз, машина остановилась. – Может быть, по дороге в Москву ты подумаешь о своей пропащей жизни. И сделаешь правильные выводы. Например: врать нехорошо. Или так: врать друзьям вдвойне нехорошо. Скажу тебе как юрист, который занимается уголовными делами. Запомни: много людей умерло насильственной смертью только потому, что время от времени врали. А сейчас у тебя есть счастливая возможность сказать правду. Ну, теперь выбирай: выходишь или…

– Вы что, серьезно? – Стас округлил глаза. – Дикость какая. Поехали дальше, я все расскажу. Ну, езжай же. А то и вправду шакалы начнут собираться. Или степные волки.

– Поедем, когда поговорим.

Радченко взял бутылку с водой и сделал несколько жадных глотков. Стас, не дожидаясь уточняющих вопросов, сказал:

– Сколько себя помню, увлекался всякими необычными штуками вроде гипноза. «Практикум гипнотизера» – моя настольная книга. Еще когда учился в школе, откладывал каждый грош, чтобы брать уроки у одного старика. Он жил на Манхэттене, в Китайском квартале. Родился там – и за всю жизнь ни разу не побывал на родине, даже за пределы Китайского квартала выходил всего три-четыре раза. Он, кажется, не знал, что где-то рядом есть большой человеческий мир. И где-то за океаном существует большой Китай. При жизни у него было много родни, но он умер одиноким и очень старым, потому что пережил всех близких родственников. Все его уроки я пересказать не смогу, времени не хватит.

– Ты коротко, – сказал Радченко.

– Вот хотя бы: ты решил показать какой-то фокус большой аудитории. В этом случае номер надо готовить. Нужна специальная аппаратура, куча ассистентов и все такое. Короче, это не для нас. Если фокус показываешь двум-трем друзьям, готовить ничего не надо. Проще ввести их в состояние гипноза и заставить поверить в то, что все происходящее – чистая правда. Вот ты, Алла, последний раз получила на раздаче девятнадцать очков. Тебе надо было открываться. Но вместо этого ты берешь еще одну карту. И получается перебор. Тебе кажется, что решение ты приняла сама, на самом деле все сделал я. Вместо карт ты смотрела на мой блестящий карандаш, а я тем временем внушил тебе мысль, что надо взять еще одну карту. И ты это сделала.

– Это как же?

– Вот эта блестящая книжечка в моей руке и металлическая хромированная ручка отвлекают твое внимание, не дают сосредоточиться на игре. – Гуляев перевернул листки записной книжки, на которых не было ничего записано. – Они же служат средством, которое помогает ввести человека в состояние прострации. Врач, вводя вас в гипнотическое состояние, водит хромированным шпателем или молоточком из стороны в сторону, заставляя смотреть на этот молоточек. А сам вслух отдает команды: закройте глаза, усните. Я пользуюсь записной книжкой или хромированным карандашом. А мысленно отдаю команды. Понятно? Ну, если бы я мог научно объяснить и обосновать свои действия, то получил бы Нобелевскую премию. Или еще какую-нибудь. Но я не могу. Я сложно объясняю, а на самом деле все очень просто.

– И все-таки я не понимаю…

– Что тут понимать? – улыбнулся Гуляев. – По телевизору нам с утра до вечера внушают, что черное – это белое, а белое – черное. Врут, врут и снова врут. И мы почему-то верим. Хотя не под гипнозом и еще не утратили способность думать самостоятельно. То есть утратили, но еще не полностью.

– Меня нельзя ввести в состояние гипноза, – сказала Алла. – Так сказал один врач, светило медицины.

– Да, есть люди, которые не поддаются гипнозу, – кивнул Гуляев. – Но их меньшинство. А то медицинское светило пусть устроится на работу дворником. По картам мы тебя уже проверили, можно еще раз попробовать.

Радченко обернулся назад, наблюдая за происходящим. Гуляев повертел в руках свой блестящий блокнот и ручку в металлическом корпусе. Нахмурил лоб, будто вспомнал что-то и не мог вспомнить.

– Сделаем так. Дима продиктует любое предложение, что придет в голову. А ты его запишешь на бумаге.

Алла взяла блокнот и ручку.

– Диктую, – сказал Радченко. – Пиши: «Тогда были другие времена, и мы были молоды». Все, точка.

Гуляев взял блокнот из рук Аллы, не закрывая, и положил его на сиденье надписью вниз.

– Итак, все произошло на твоих, Дима, глазах, – сказал Стас. – Ты продиктовал предложение, Алла записала его. Но скажу сразу: она находилась в состоянии гипноза. Чтобы ввести Аллу в это состояние, у меня практически не было времени. Ну, несколько секунд не в счет. Тем не менее я это сделал. Теперь посмотрим, что получилось. Исходное предложение: «Тогда были другие времена, и мы были молоды».

Стас перевернул блокнот, вложил его в руки Радченко:

– Читай. Узнаешь почерк?

– Читаю. «Вранье, что деньги не пахнут. Эти деньги пахнут. И пахнут плохо».

Минуту все молчали, переглядываясь. Радченко пролистал блокнот с первой до последней страницы, но не увидел других записей. Затем записную книжку изучила Алла. Она покачала головой и внимательно осмотрела хромированную ручку, пощелкала кнопкой.

– Почему ты не продаешь пылесосы или автомобили? – спросил Радченко. – У тебя были бы самые высокие комиссионные в Америке.

– Человек выйдет из состояния гипноза и на следующий день вернет мне пылесос, – вздохнул Стас. – А за все эти штучки меня выгонят с работы. Поэтому интерес к гипнозу у меня чисто научный.

– В таком случае деньги, выигранные у Аллы, придется вернуть.

Гуляев улыбнулся и полез за бумажником.

* * *

Начальник следственного управления Николай Богатырев посмотрел на Девяткина с живым интересом, будто не поверил тому, что услышал. И на всякий случай переспросил:

– Значит, ты предлагаешь задержать Солода?

– Совершенно верно, – кивнул Девяткин. – Пока он не смылся за границу. Он сможет жить припеваючи где-нибудь на Багамских островах. Оттуда через подставные фирмы будет управлять своими активами в России и считать растущую прибыль. Предлагаю задержать его согласно закону на три дня. За это время мы сможем провести обыски в загородном доме Солода и его московских квартирах. По истечении трех дней мы предъявим ему официальное обвинение в организации убийства.

– Интересно. – Богатырев нарисовал на листке блокнота пару каракулей. – Я просмотрел твои бумаги. Все в порядке, концы с концами сходятся. Но не забывай, кто такой Солод. Мы не уличного воришку ловим. Не забывай о его деньгах и связях. И теперь я задам вопрос. Это очень простой вопрос и одновременно очень важный. Итак: ты уверен, что с такой доказательной базой мы сумеем его прижать?

– Собранных доказательств на троих хватит. – Девяткин раскрыл папку разыскного дела. – Вот некоторые полностью доказанные факты, на которых будет строиться обвинение. В парке возле ветеринарной академии найдено тело молодой женщины Веры Панич. На самом деле женщина убита в поселке Апрелевка. Ее тело перевезли в парк, где любила гулять жена Солода Алла. В покойной женщине Солод опознает свою жену. Тело Панич кремируют. Солод наследует деньги жены, ценные бумаги и недвижимость.

– Корыстный мотив очевиден, – кивнул Богатырев.

– Следствие располагает доказательствами того, что была убита и кремирована не жена Солода, а случайная женщина. Беда Веры Панич в том, что она была очень похожа на Аллу Носкову. Настоящая жена Солода в это время находилась в гостях у отца, который постоянно проживает в Америке. Алла поспешила вернуться в Москву, ходила по инстанциям, пытаясь доказать, что жива, а не мертва. Ситуация выглядит комичной, но на самом деле все очень серьезно. Дело осложняется тем, что документы Аллы пропали в Америке. Она въехала в Россию по справке, полученной в консульстве. В милиции, куда она обращается, Аллу приняли за сумасшедшую.

– Так. И что дальше?

– Я изложил факты. По каждому эпизоду у меня есть доказательства и свидетели. В их числе мать Веры Панич, ее жених, а также бывший муж, фотограф. Кстати, благодаря его снимкам мы установили и собрали доказательный материал о том, что Вера Панич встречалась с начальником службы безопасности Солода, неким Вадимом Гурским. Последняя встреча на Тверской – в день ее гибели. Ранее они виделись в ресторане одной гостиницы, это возле парка «Сокольники». Панич искала работу по специальности. Так вот, официант, который обслуживал их столик в ресторане, хорошо запомнил эту парочку. По его словам, речь шла как раз о работе. Мужчина предлагал Панич какую-то должность с высоким окладом. Уверял, что она справится и высоко поднимется по служебной лестнице.

Богатырев, педант и большой любитель вопросов, молчал, сосредоточенно постукивая кончиком карандаша по столу. И Девяткин смог продолжить:

– В тот день у Панич была еще одна встреча в Москве, женщина едва успела на последнюю электричку. Она направлялась к своему жениху, с которым не виделась неделю. Хотела поделиться радостной новостью. Убийцы знали, куда едет Вера. Ее ждали в тихом месте. Полагаю, кто-то из людей Солода ехал с ней в одном поезде. А дальше все известно.

– Не могу понять, почему он не убил жену, а инсценировал ее смерть? Пожалел беременную женщину?

– Ответ один: она нужна ему живая, – сказал Девяткин. – Я разговаривал с хозяином юридической фирмы «Саморуков и компаньоны» господином Полозовым. Он выложил свои карты. Алла сейчас находится в другом городе, где именно – секрет фирмы. Она скрывается от Солода и его людей. Вместе с ней опытный адвокат Радченко. Если мы задержим Солода и предъявим ему соответствующие обвинения, Алла вернется в Москву и выступит свидетелем обвинения. Кроме того, я прошу санкцию на задержание начальника службы безопасности Вадима Гурского, а также некоего Павла Клокова по кличке Пулемет. И еще нескольких граждан.

– Добро, – кивнул Богатырев. – Ты меня убедил. Но, послушай… Если Алла Носкова не появится в Москве, если она бесследно исчезнет или будет убита, – Солода придется отпустить. И принести ему наши извинения. Но Солод прощать не умеет. Мне до пенсии остается немного. В случае чего я раньше времени потеряю работу. А ты потеряешь голову.

Глава 18

Все утро Леонид Солод провел в своем загородном доме. Чуть свет он получил добрые новости из Элисты. И теперь заканчивал завтрак в компании старого знакомого Сергея Сергеевича Свистунова по прозвищу Свист, гостившего тут второй день.

Хозяин и гость, коротая время, ждали новую порцию хороших известий. С кофе выпили пару рюмок коньяка. Добавили еще по рюмке и обменялись мнениями о телевизионных передачах, ловле рыбы в прохладную погоду и одной общей знакомой, ресторанной певице. Сошлись на том, что телевидение потакает самым низменным потребностям зрителей, в холодную погоду карп хорошо берет червя, а та ресторанная певица – это нечто в своем роде. Даже не женщина, а настоящий огонь. Можно обжечься, если хватать ее голыми руками.

После завтрака прогулялись по липовой аллее, наслаждаясь беседой. При этом Свист громко и часто сморкался в траву прямо на ходу, заставляя хозяина брезгливо морщиться. Наконец свернули к флигелю, где в своем парадном кабинете Солод принимал особо важных гостей или курил в свое удовольствие. В приемной дежурная секретарь сказала, что буквально минуту назад поступило письмо от Гурского.

– Хорошо, – кивнул Солод. – Я посмотрю.

В кабинете он прочитал коротенькое сообщение, поступившее по электронной почте, и распечатал фотографии из Элисты. А потом долго рассматривал старика в темной рубахе и галошах на босу ногу, покосившийся дом, убогие сараи, сбитые из негодных досок. Затем передал фотографии гостю.

Свист вытащил из потертого портфеля и нацепил на хрящеватый нос очки с толстыми стеклами и стал пялиться на карточки. Он сидел в кресле, сгорбившись, щуря близорукие глаза и накручивая на палец прядь пегих волос. Свист выглядел старше своих шестидесяти. На всех десяти пальцах, на обоих запястьях и внешних сторонах ладоней можно разглядеть выцветшие от времени татуировки, напоминавшие о том, что человек отбывал тюремный срок на Севере, среди уголовников был в авторитете и славился жестокостью.

– Он, он самый, – сказал Свист. – Ошибка исключена. Постарел, конечно. Но кто из нас молодеет… Выходит, нашли. Сколько ни прятался, а нашли.

– Потому что искал не какой-нибудь Хрен Иванович, а искал я, – поправил Солод и задал вопрос, на который знал ответ – сам был уверен, что ошибка исключена: – Ты ничего не путаешь? Не ошибаешься?

– Как можно? – Свист развел руки по сторонам, будто хотел обнять ту ресторанную певицу, достоинства которой обсуждались за завтраком; но певицы поблизости не было. – Уж память у меня – дай бог каждому. А где он сейчас?

– Меньше узнаешь – дольше поживешь, – ответил Солод. – Ты свою премию получишь в полном размере, как договорились. А все остальное – не твоего ума дело.

– Вот я тебе сейчас кое-что интересное покажу… – забормотал Свист.

После коньяка его всегда тянуло рассказывать старые истории, которые Солод уже сто раз слышал. Но сегодня особый день, долгие поиски подошли к концу. И никому не хотелось портить настроения, даже старому дуралею Свисту. Пусть показывает, если есть желание.

Покопавшись в портфеле, гость достал и разложил на письменном столе большую карту Магаданской области, потертую, местами прохудившуюся на сгибах.

– Магадан – золотая жила страны, – Свист ласково разгладил карту ладонью. – Крайний северо-восток России. Четыреста шестьдесят тысяч квадратных километров и всего-навсего двести двадцать тысяч населения. В основном горы и реки. И золота – завались, под ногами валяются самородки. Хорошее место. Богатое. Только зима там холодная, и длится она девять месяцев. А лето ничем не лучше зимы.

Свист показал пальцем на кружок, нарисованный красным карандашом, и сказал, что это прииск Лебяжий. Двадцать лет назад он был одним из богатейших золотых месторождений. А рядом, по притокам реки Колымы, – другие места, тоже небедные. Прииск Первомайский, Горный… В ту пору все они входили в золотодобывающую артель «Линза».

Драгоценный металл сдавали государству по договорным ценам, потому что в ту пору фиксированной цены не было. Да и законы о добыче золота были либеральные. Совсем не те, что сейчас. Это был хороший бизнес для работяг и, конечно же, для начальства. Многие люди тогда нажили состояния. Но подавляющее число старателей сгинули в вечной мерзлоте от голода и болезней.

Олег Иванович Носков был генеральным директором «Линзы». Часть золота, что он сдавал государству, тут же, на месте, покупал обратно с большой скидкой. И на самолетах отправлял слитки и песок на материк, то есть на Большую землю, в центральные города России. В Москве и Пскове у Носкова были предприятия по производству ювелирных украшений: золотые браслеты, цепочки, кольца… Как водится, на приисках вели отчетность: сколько золота добыли, какая выручка и прибыль. Но где сейчас та отчетность? За давностью лет никто не скажет.

– Только вот тут, – Свист пнул ногой свой раздувшийся от бумаг портфель, давно потерявший первоначальный цвет и оригинальные замки, взамен которых приделали другие, – тут сохранились бумажки, которые позволяют судить, сколько золота ушло из Магадана на Большую землю за те пятнадцать лет, что Носков руководил «Линзой». Посмотрим другие бумажки и узнаем, сколько золота поступило на ювелирные фабрики. Многие документы, которые числятся навсегда утраченными, остались у меня. На память о прожитых годах. И больших деньгах.

Солод открыл бар, скрытый в широченной стойке письменного стола.

– Я всегда говорил, что память человеческую беречь надо, – кивнул он. – Что есть человек без памяти? Животное. Грязная паршивая скотина.

– Совершенно верно, – поддакнул Свист.

Солод налил себе и Свисту немного коньяка. И подумал, что три с половиной тонны золота по нынешним деньгам – это сто миллионов долларов. Хорошая цифра, за такие деньги надо бороться. Впрочем, борьба оказалась не столь утомительной и опасной, как казалось год назад, когда каша только заваривалась.

Солод сделал глоток и представил себе гору золота и себя самого, лежащего на этой горе. Может, какому художнику такую картину заказать? Просто ради хохмы. И название уже готово: «Царь горы». Солод с нескрываемой теплотой и нежностью посмотрел на своего гостя и подумал, что Свист рассчитывает на десять процентов стоимости товара. Человек всегда на что-то рассчитывает. И пусть. Но хрен ему на рыло, а не десять процентов. Надо похоронить его под той самой цветочной клумбой, в которую Свист недавно сморкался. Двойная выгода: деньги не надо отдавать. И, главное, на дерьме хорошо цветы растут.

Свист прикончил дорогой коньяк одним глотком, будто пил магаданский неразбавленный спирт, произведенный из еловых опилок. Крякнул, вытер губы пятерней и продолжил рассказ.

Позднее на заводах контролирующие органы проводили проверки. В те годы любили проводить всякие проверки, плохо соображая, на кой черт они нужны. Ну, прямо как сейчас. И выяснилось, что значительная часть золота не была использована для производственных нужд. Но хранилище оказалось пустым. По разным оценкам, пропало три с половиной тонны золота в слитках и самородках. А те журналы учета, что вели на заводах, сгорели во время пожаров, последовавших один за другим. Оригиналы и копии приходно-расходных ордеров тоже сгорели, хотя лежали в специальных несгораемых сейфах. Словом, судьба золота покрыта мраком. Драгоценный металл был застрахован, и Носков получил возмещение. Но, как позже выяснилось, та страховая компания ему и принадлежала. Короче, он заплатил деньги самому себе.

Свист наподдал ногой по портфелю.

– Ну, не все, конечно, сгорело, – добавил он. – Кое-какие крохи уцелели.

– Кто бы сомневался, – кивнул Солод.

Если исходить из духа и буквы закона, пострадал в этой истории с пожарами только Олег Носков. Это он, по версии, выдуманной милиционерами, понес убытки. На самом деле Носков хотел одного: вывезти золотишко подальше от глаз людских, спрятать его в надежном месте и жить дальше со спокойным сердцем. Он человек старой закалки, всю жизнь отдавший добыче золота. Носков не верит ни в черта, ни в бога. Не верит в русские банки, не верит в валюту или ценные бумаги. Он знает, что люди могут предать, бизнес может рухнуть. И тогда человек окажется на паперти с протянутой рукой. Но с золотом, особенно если его много, никогда не пропадешь.

Когда на ювелирные предприятия Носкова стали наезжать бандиты, пришлось отдать им долю в прибылях. Носков быстро понял, что старые времена навсегда уходят в прошлое. Появилось много желающих прибрать к рукам его бизнес. Заводы по производству ювелирных украшений и другие активы рано или поздно отберут бандиты. А ему открутят голову, живым закопают где-нибудь в лесу или утопят в выгребной яме. Носков сумел выгодно продать часть собственности, другую часть отписал единственной дочери и зятю.

А вот куда делось то золото?

* * *

Около года назад в ветреный дождливый день в приемной Леонида Солода появился плохо одетый человек с блатными татуировками на пальцах и запястьях. В портфеле из свиной кожи лежала вот эта самая затертая карта Магаданской области, списки работников золотодобывающей артели «Линза» и еще много всяких любопытных документов.

Человек назвался Сергеем Свистуновым и кое-что рассказал о себе. Когда последний раз освободился из лагеря, где сидел за разбой, то не стал уезжать из Магадана. Устроился на работу там же, где сидел, в ста пятидесяти километрах от Магадана, на речке Колыме. В течение семи лет он трудился как проклятый, занимал разные должности в «Линзе». Был оператором промывочной машины, бригадиром старателей, работал на местном аэродроме, откуда золото отправляли в Москву.

Впоследствии Свист перебрался в столицу, устроился в отдел снабжения на заводе золотых украшений. После двух памятных пожаров он самостоятельно занялся поисками магаданского золота. Потому что к тому времени знал точно: золото существует. И за ним присматривает ближайший друг Носкова, некий Фрумкин. Этот тип бездетный, живет с женой, но не сидит на одном месте, а переезжает с места на место. Года три назад его след нашелся в Калуге, затем Фрумкин неожиданно пропал. И вынырнул в Саратове. Но и там скоро потерялся.

Через местный архив удалось установить, что супруги Фрумкины погибли от взрыва газового баллона в своем частном доме на окраине города. Однако ни в самом Саратове, ни в его окрестностях Фрумкины не похоронены. Свист сразу решил, что смерть супругов – всего лишь уловка, попытка сбить со следа тех, кто по этому следу идет.

Тогда же в Саратове, работая в архиве, он признался себе, что одному это дело не осилить. Три с лишним тонны этого богатства Свисту без надобности. Ему нужна некоторая сумма наличными. Он хоть и немолод, а красиво пожить хочется. Тем более чувствует себя Свист прекрасно, будто вчера третий десяток разменял. Поэтому он пришел к Солоду, человеку деловому, хваткому, у которого с тестем отношения не сложились. Вместе с Солодом они решат все проблемы.

«Ладно, я послушал твои сказки, – проворчал тогда Солод. – А теперь ты слушай мой вопрос. У тебя есть доказательства, что это золото существует? Реально существует, а не в твоем воспаленном воображении?»

«Вот. – Свист приподнял с пола и поставил на стол портфель, набитый бумагами. – Взять хотя бы эти два письма, написанные в Магадане и адресованные в Москву. Ваш тесть пишет своему другу. Тут о здоровье, тут о погоде. А тут… Прямым текстом спрашивает, удалось ли Фрумкину найти для хранения сырья место понадежнее? А дальше… Еще одно предложение. Написано, что в ближайшее время ваш тесть подкинет еще килограммов триста. Надо сказать, что письма к Фрумкину не попали. А люди, которые их привезли, бесследно исчезли. Как исчезает в столице множество проезжих людей».

Солод молча кивал головой и, не отрываясь, зачарованным взглядом смотрел на карту, будто по ней рассыпали золотой песок.

* * *

До Элисты добрались под утро, когда на востоке темный свод неба стал наливаться красками жизни. Въехали в город, поколесили по улицам, встретив лишь одного прохожего, бородатого старика в тюбетейке. Полосатый халат болтался на худых покатых плечах, как на вешалке. Еще попалась телега, груженная сетками с мелкой, как орехи, картошкой. Повозку тащила лошадь, возница шел рядом. Он проводил машину долгим взглядом и сквозь зубы плюнул ей вслед.

На Озерной улице, находившейся на окраине, застроенной лачугами из необожженного кирпича, не оказалось ни озера, ни большой лужи. Ночью прошел дождь, но теперь о нем напоминала лишь загустевшая грязь в дорожных колеях и полная бочка зеленоватой воды, стоявшая у деревянных ворот. Отсюда с дороги дом за забором почти не виден, только кусок крыши, крытой листами железа, изъеденными ржавчиной. Радченко посмотрел на экран GPS, убедившись, что адресом они не ошиблись.

– Похоже, нас здесь не ждут, – сказал он. – Или просто слишком рано.

– Что? – Стас, всю дорогу пытавшийся задремать, открыл глаза. – Мы уже приехали? Да… Это не самое романтическое место на свете. То, что я вижу, даже не похоже на Россию. Тут деревьев нет. Только песок и красная глина.

– И все же это Россия, республика Калмыкия, – ответил Радченко. – Триста километров на юг – Каспийское море. На его противоположной стороне – Ирак. Если взять на север, окажешься в Казахстане. Наверное, слышал о такой стране, бывшей республике бывшего Советского Союза? А там и до границы с Китаем не так далеко.

– Занесло нас… – Стас вытащил из кармана мятую пачку сигарет.

Алла, выбравшись из машины, остановилась возле калитки, проделанной в воротах. В нерешительности постояла минуту, хотела постучать, но дверь распахнулась сама, навстречу вышел высокий худой старик в коротковатых штанах, резиновых галошах на босу ногу и свободной черной рубахе навыпуск. Старик был чисто выбрит, седые волосы трепал разгулявшийся ветер. Алла шагнула вперед, подняла руки, обняв старика за плечи, и крепко прижалась лицом к его груди. Мужик гладил Аллу по голове своей широкой, как лопата, ладонью и что-то говорил. Ветер дул в лицо, выжимая из глаз холодные слезы.

– Это к нему мы ехали через всю Россию? – спросил Стас. – Господи… Ты хоть знаешь, что это за тип?

– Перед тобой известная личность: Романенко Алексей Алексеевич, он же Фрумкин, старый друг отца Аллы. – Радченко, не спавший две ночи подряд, едва ворочал языком. – Похож на нищего. Но относительно недавно он руководил одной из крупнейших артелей, добывающей золото. Так получилось, что мать Аллы умерла рано, и девочка все время была при отце. А он мотался по Северу. В те годы он был хозяином богатейших в стране золотых приисков. Алла ходила в школу в небольшом поселке. Романенко-Фрумкина и его жену Зою девочка знала с детства. Когда отец надолго уезжал, Алла жила в семье Романенко, у которого своих детей не было. Позднее отец Аллы уехал за границу, а друг с женой долго странствовали по России. Наконец переехали в эту дыру.

– Почему именно сюда?

– Ну, Элиста – их не первая и не последняя остановка. Наверное, у старика есть причины прятаться от людей. Ну, «прятаться» – громко сказано. Но и встреч с бывшими приятелями Романенко не ищет – уж это точно. Он менял имена, менял места жительства. Во всех случаях это были захолустные, удаленные от центра населенные пункты. Единственный человек, с кем он продолжает поддерживать отношения, – это отец Аллы. Странно, правда?

– От своего босса я никогда не слышал о Романенко-Фрумкине, – ответил Гуляев. – Сдается мне, что этот старик не в ладах с законом.

– Я проверял, тут все чисто, – ответил Радченко. – У него нет судимостей. Он не связан с криминальными структурами. Супруги Романенко – единственные люди, которые не отказали в помощи, когда Алла об этой помощи попросила. И еще. По своим каналам я попытался навести справки о Романенко и его жене Зое Федоровне, но не нашел в архивах никаких документов. В Пенсионном фонде на этих людей нет данных. Они даже не получают пенсию по старости. По бумагам выходит, что они и на свете не живут.

Глава 19

Радченко загнал машину во двор. Через полчаса хозяева и гости сидели за столом в просторной комнате, заставленной старомодной мебелью. В полированном серванте стопками стояли запылившиеся тарелки пестрого китайского сервиза и хрустальные стаканы, тоже пыльные. Видно, чужие люди в этот дом захаживали нечасто. Но хозяева не страдали от одиночества.

В углу на тумбочке возвышался проигрыватель для виниловых пластинок, рядом – телевизор, единственная ценная вещь в доме, не считая двух ружей, стоявших в темном углу у бельевого шкафа. Посередине комнаты под потолком висел оранжевый матерчатый абажур с длинными нитяными кистями, какие вышли из моды еще в незапамятные времена. На стене репродукция картины «Березовая роща», помещенная в тяжелую золоченую раму. Рядом – выцветшие фотографии в самодельных рамках.

Из окон хорошо виден задний двор, пара дровяных сараев, за которыми начинался глубокий овраг, заросший бурьяном и молодыми деревцами. Вдалеке, на другом краю оврага, потемневший от старости дом с заколоченными окнами и покосившейся печной трубой. Поодаль второй брошенный дом с кособоким крыльцом без ступеней смотрел на мир пустыми глазницами окон. Перехватив взгляд Радченко, старик сказал:

– Много народа отсюда уехало. Кому повезло продать дом, а кто просто бросил. Ну, на Севере я видел места и похуже.

– Да, – отозвался Радченко. – Далеко вас занесло.

– Мы со старухой не любим большие города, – ответил Романенко. – Много шума, много грязи. Нам бы что-нибудь поспокойнее. Потише.

Зоя Федоровна, невысокая женщина лет шестидесяти семи, с зачесанными назад седыми волосами, надела темно-синее ситцевое платье в цветочек. Она не спала полночи, дожидаясь гостей, хлопотала на кухне и теперь выглядела усталой и немного растерянной. Обнимала Аллу, прижимаясь к ней, и начинала плакать. Повторяла, что своих детей бог не послал, но Алла и есть родная дочь. Жаль только, что последнее время они совсем не видятся. Старуха неожиданно замолкла, отошла к окну и стала смотреть на жирных голубей, сидевших на заборе.

– Птицы опять под окном нагадили, – сказала Зоя Федоровна, ни к кому не обращаясь. – Все ищут чего-то. Господи, как надоели… Хоть бы отравы какой посыпать. Проклятые.

Отругав птиц, старуха побежала в кухню, стала греметь кастрюлями, разговаривая сама с собой. Стас Гуляев, молча сидевший за столом, думал, что хозяйка хоть и заговаривается, по десять раз повторяя одно и то же, не разучилась вкусно готовить.

Радченко, усталый и голодный, не хотел тратить время на споры. На широком столе, накрытом белой скатертью, уже стояла сковорода с жареным мясом, над кастрюлькой с вареной картошкой поднимался пар, а на кувшине с холодным квасом выступили капельки влаги. Старик разлил водку, плеснул в стаканы красного вина для женщин и, подняв рюмку, сказал:

– Из Америки позвонил отец Аллы, мой добрый друг Олег Носков. Он сказал, что дочка будет здесь через два-три дня. Мы с Зоей чуть не заплакали. Честно сказать, уж не надеялся я увидеть Аллу. Человеческая жизнь, к сожалению, коротка… Что ж, давайте, дорогие мои друзья, выпьем за эту встречу. Чтобы почаще нам видеться.

Старик замолчал, не уточнив, какая же причина мешала встретиться с Аллой раньше, скажем, год назад. Хватанул рюмку и даже не поморщился. Взял кусок огурца, но положил обратно. Достал платок и вытер набежавшие слезы. Потом встала Алла, подняла стакан с красным вином. Сказала, что в детстве и юности, когда отец жил и работал на Севере, ему приходилась много ездить. В эти недели, а то и месяцы Алла жила в семье дяди Алеши и тети Зои, которые в то время заменили ей и отца, и безвременно умершую мать.

– Я хочу пожелать вам доброго здоровья и счастья. – Алла достала платок, готовая прослезиться. – Я помнила о вас все эти годы. Но отец предупредил меня, чтобы я вас не искала. А если кто спросит, отвечала: ничего не знаю о вашей судьбе. И вот вы нашлись…

Стасу Гуляеву этот утренник приятных воспоминаний со слезами на глазах был неинтересен. Утолив голод, он почувствовал, как голова тяжелеет и кружится от водки и духоты.

* * *

Вадим Гурский лежал на чердаке заброшенного дома, приникнув глазами к биноклю с двенадцатикратным увеличением. Рядом, разбросав по сторонам кривые ноги, вытянулся на полу Толик Тузенко. Он таращился на мир через оптический прицел крупнокалиберного карабина и, задумавшись о чем-то, тяжело вздыхал. Лежать было неудобно, жестко. Подстилка из влажной соломы пахла мышами. Кипа пожелтевших от времени газет, сваленных в углу, напоминала о том, что люди бросили этот дом лет десять назад. Сюда даже бродяги не заглядывали, потому что нечем поживиться. И согреться негде: печку разобрали на кирпичи, а бедную хозяйскую утварь растащили.

– Гнилое тут местечко. – Тузенко почесал глаз, натертый о резиновую гармошку оптического прицела. – Как говорят в народе: не баба сгубит, а вши съедят.

– У тебя на уме одни бабы, – не отрываясь от бинокля, сказал Гурский. – Жену, что ли, вспомнил?

– Что жена? – вздохнул Туз. – Вот была у меня подруга, женщина потрясающих форм. Возможно, она возбудила во мне первое и единственное, блин, искреннее чувство. Помню, она любила фруктовые ириски «Мамба». И еще она не носила трусов. Даже зимой. С одной стороны, это очень удобно. Я не про ириски, конечно. Удобно, когда подруга не носит трусов. Захотел и тут же ее – раз… И в дамки. С другой стороны… это как-то негигиенично.

– Говори потише, – сказал Гурский. – Дай людям поспать.

Туз замолчал, к чему-то прислушиваясь. На крыше трепыхались, готовые улететь, куски кровельного железа. Когда налетал порыв ветра, казалось, что наверху кто-то ходит, стуча тяжелыми сапогами. Вскоре стал накрапывать дождь, тяжелые капли, просачиваясь сквозь дырявую крышу, падали на спину и непокрытую голову. В дальнем углу, забравшись в спальные мешки, отдыхали Паша Пулемет и Эльдар Камов. Пулемет громко сопел и, выпуская из груди воздух, шлепал губами, будто выдавал автоматную очередь: ту-ту-ту…

Гурский не замечал ни звуков, ни мелких бытовых неудобств, потому что охота, особенно на человека, дает гораздо больше, чем отнимает. Получаешь лошадиную дозу адреналина, азарт. Душу будоражит запах крови. Его настоящий охотник чувствует издалека, может, за километры. Этот запах не дает спать, заставляет сердце биться быстрее.

Через стекла бинокля Гурский разглядывал заросли осинника, уходящие в глубину оврага. Там, в этой глубине, не угадывалось ни дорожки, ни тропинки. Видно, через этот овраг на ту сторону никто годами не ходил. Судя по запаху, на дне образовалось гнилое болото.

Гурский взял чуть выше и стал рассматривать дом на другой стороне. Сбитый из потемневших досок, крытый железом, внешне он ничем не выделялся среди местных хибар. Дом обнесен забором с трех сторон, с четвертой стороны – непроходимый овраг. Возле дома какие-то сараи и банька, похожая на собачью конуру. Вот на крыльцо дома вышел старик, обутый в резиновые галоши. Он едва тащил два полных ведра, шел осторожно, стараясь не расплескать содержимое. Медленно спустился вниз, за сараи.

Гурский отложил бинокль, взял в руки фотоаппарат с длиннофокусным объективом, сделал несколько снимков. Старик выплеснул помои в овраг и, прибавив шагу, заспешил обратно, спасаясь от дождя.

– Наше путешествие близко к завершению, – сказал Гурский. – Вообще все прошло довольно гладко. Но вот эта антисанитария, отсутствие канализации и нормальной питьевой воды меня просто убивает. В Европе и Америке такого не увидишь.

– Ты был в Америке? – удивился Туз. – И как там?

– Нормально, – пожал плечами Гурский. – Сервис на высоком уровне. Дома повыше тех, что в Москве. И машины побольше наших. Если в багажник нашей тачки помешается только один труп, то в американскую свободно положишь двух жмуриков. Да что там двух… Запросто троих положишь.

Гурский засмеялся, довольной собственным остроумием. Перебрался в дальний угол, вытащил из спортивной сумки ноутбук, подсоединил его к фотоаппарату. Пару минут разглядывал снимки старика, сделанные только что, и остался доволен работой. Подсоединив спутниковый телефон к компьютеру, он отправил фотографии в Москву, сопроводив их коротким письмом.

Покончив с этим делом, Гурский расстелил спальный мешок, забрался в него и постарался заснуть. Но сна не было – голову туманила дремота, тяжелая, как сырой неподвижный туман.

Гурский снова увидел вечерний Нью-Йорк, услышал шум автомобилей и голоса пешеходов. Он только что поужинал в недорогом итальянском ресторане, вышел на улицу и, подняв воротник плаща, неторопливо зашагал к южному входу в Центральный парк. В этот весенний хмурый вечер быстро стемнело. Он прошел пару кварталов вверх по улице, замечая, что пешеходов становится все меньше. Здешние обитатели давно сидят дома, а туристы вечерами гуляют по Таймс-сквер и Бродвею. И не заглядывают в парк, таящий в своей темноте что-то пугающее.

Дождавшись зеленого света, Гурский перешел улицу и оказался по другую сторону невысокой ограды. Прошел сотню метров и обернулся, сквозь полупрозрачные кроны деревьев была хорошо видна реклама на крышах отелей, светящиеся квадратики окон. Верхние этажи дальних небоскребов накрывали низкие облака. Поздними вечерами парк превращался в необитаемый остров, темный и загадочный. Прохожих не видно, а фонари, стоявшие вдоль пешеходной дорожки, давали слишком мало света.

Гурский, уже бывавший здесь, неплохо ориентировался. Он прошел мимо огромных черных камней, поросших мхом, свернул на другую дорожку. Остановился под пешеходным мостом и, бросив быстрый взгляд за спину, прикурил сигарету. Еще полчаса он бродил по аллеям, встретив всего двух пешеходов. Без четверти одиннадцать он вышел на небольшую площадку возле памятника Колумбу. Лавочки были пусты, накрапывал мелкий дождь. Гурский надвинул на глаза козырек кепки, натянул кожаные перчатки. И увидел, как из темноты и дождя соткалась человеческая фигура. В куцем пиджаке, с непокрытой головой Максим Карлов выглядел жалко. Гурский тряхнул протянутую руку и через силу улыбнулся.

– Поздравляю с окончанием гастролей, – сказал он. – Заработал немного?

– Немного, – кивнул Максим. – Но я рассчитывал на меньшее. Сегодня был последний концерт на Брайтоне.

– Я знаю, – кивнул Гурский.

– Когда вы позвонили, я испугался, не случилось ли чего. Этот ваш звонок… Это было так неожиданно. Я не знал, что вы в Нью-Йорке.

Гурский взял певца под локоть и потянул за собой в глубину парка. Правую руку опустил в карман плаща, развернул мягкую тряпицу, вытащив из нее нож с коротким широким лезвием. Не вынимая руку из кармана, он крепко сжал рукоятку из рифленой резины.

– Все в порядке, – сказал он. – Просто у меня тут кое-какие дела. Ну, а поскольку я приехал, и тебя решил навестить. Как Алла?

– Она счастлива, – ответил Карлов. – Считает мои гастроли настоящим успехом. Верит, что по возвращении, когда она оформит развод с мужем, начнется новая жизнь.

Они прошагали вдоль длинной пустой аллеи, спустились к пруду. Вода плескалась у самых ног. Где-то вдалеке слышались сирены полицейских автомобилей. Гурский смотрел на далекие огоньки высотных домов на другом берегу пруда, будто пришел сюда именно для того, чтобы насладиться этим зрелищем.

– Мне нравится это место, тихое такое, – сказал он. – И запахи здесь, как в лесу. Запахи острее всего чувствуются ночью. Правда?

– Точно, – певец передернул озябшими плечами. – Вы, кажется, что-то хотели передать или сообщить. Я обещал Алле вернуться не позже полуночи.

– Ах, да. Вылетело из головы. Со мной всегда так: отвлекаюсь на мелочи и забываю о главном. Короче говоря, надо бы устроить так, чтобы Алла задержалась здесь на месяц. Но, как я понимаю, ей не терпится вернуться в Москву. Уже билеты взяты, и все такое… Да… А надо бы ее тут задержать. Нужен какой-то уважительный повод. Веская причина, чтобы остаться. У тебя есть мысли на этот счет?

– Я об этом не задумывался, – Карлов покачал головой. – Трудно найти вескую причину…

Он не успел договорить, даже не увидел, как Гурский вытащил руку из кармана, сделал короткий замах и ударил с левой стороны, вогнав лезвие ножа в горло по самую рукоятку. Певец даже не вскрикнул, опустился на колени и упал на землю. Перевернулся с живота на спину, а потом на бок, будто ему неудобно было лежать. Гурский отступил назад. Клинок вытаскивать не стал, опасаясь, что из раны хлынет кровь и перепачкает его плащ и брючки.

Он стоял в стороне и сосредоточенно наблюдал за последними минутами агонии. Карлов, лежа на боку, тихо хрипел, хватая воздух открытым ртом. Сгибал и разгибал ноги и таращил белые глаза. Через пару минут все кончилось. Певец вытянулся в струнку и затих, прижав окровавленные ладони к лицу.

Гурский поднялся вверх по склону, поскользнулся на мокрой траве, чуть было не упав. Шепотом выругавшись, он выбрался на дорожку и быстро зашагал к выходу из парка, встретив на пути лишь пьяного бродягу.

Глава 20

Стас Гуляев почувствовал, что дышать стало трудно, а тело тонет в теплом матрасе, проваливаясь в его бездонную глубину. Выбраться на поверхность нет никакой возможности. Ноги налились тяжестью, тело потеряло способность к сопротивлению. Сквозь сонную одурь Стас подумал, что это глупо и пошло – утонуть в матрасе. Так люди не умирают, а вот ему досталась именно эта глупая и смешная смерть.

Открыв глаза, он увидел над собой близкую двускатную крышу сенного сарая. Кажется, стоило вытянуть руку – и можно притронуться к неструганым доскам, сквозь которые видны листы жести. Стас вспомнил вчерашнее и сегодняшнее застолье, злую водку, от которой в голове зашумело после первой же рюмки. Помнится, хозяйка проводила его в какую-то тесную комнатенку с окном, закрытым внешними ставнями. Кроме самодельного лежака, там помещался здоровенный сундук и старинная деревянная прялка. Через час Стас понял, что в этой душной келье он не заснет. Никого не встретив на пути, вышел из дома на пустой двор, напился холодной воды из ведра.

Сквозь широкие щели между досками стало заметно, что сумрак раннего вечера становился гуще, из оврага выползала темнота. Стас подумал, что заканчивается второй день, который они провели в гостях у стариков Романенко. На отдых остается не так много времени: Радченко говорил, что его поезд до Ставрополя уходит сегодня около десяти вечера. Стас вместе с Аллой должны выехать отсюда на машине в полночь. Они пересекут границу с Казахстаном перед рассветом, а завтра утром окажутся в городе Атырау.

С отъездом можно подождать до завтрашнего утра. Но в темное время на дорогах меньше ментов и любопытных граждан. Сквозь щель в досках Стас видел, как с ограды лениво взлетела ворона. Ветер поскрипывал распахнутой настежь дверью сарая.

Он закрыл глаза, с трудом выбрался из вязкой дремоты, помотал головой. Подумал, что Радченко наверняка не спал. Он успел сделать все дела: помог старикам правильно составить заявления в суд и сделал видеозапись, где супруги Романенко подтверждают, что знакомы с Аллой Носковой много лет и убеждены, что женщина, сидящая рядом с ними, и есть Алла.

Послышалось, заскрипела дверь. Стас хотел крикнуть, что он здесь, но в последнюю секунду, услышав сухой стариковский кашель, передумал. Снова скрипнула дверь.

– Не закрывай, – сказал хозяин. – Там никого нет.

– Нам скоро уезжать, – голос Аллы звучал грустно. – Но мы обязательно увидимся. И совсем скоро.

– Нам со старухой тоже придется уехать, – ответил Романенко. – Может быть, уже завтра. Потому что я хочу дожить до суда. Хочу приехать в Москву и выступить на заседании. У меня есть на примете небольшой город, снимем там дом. Мы с твоим отцом поддерживаем связь раз в месяц. Если надо, два-три раза. Поэтому я всегда в курсе происходящего. И ты можешь рассчитывать на мою помощь.

– Спасибо, дядя Алеша.

– Еще вот чего скажу… – Романенко замялся. – Ты не переживай, если твой бывший муж уже продал часть имущества, а деньги рассовал по разным банкам. Не горюй. Этот дом под Москвой, квартира и все остальное имущество твоих слез не стоят. Слушай меня: денег у тебя много. Сколько ни трать, хватит на всю жизнь и внукам останется. Собственно, деньги помещены в золото. Я говорил с твоим отцом по спутниковому телефону, и он согласился с тем, что настало время обо всем тебе рассказать. Жизнь моя, как говорится, клонится к закату. Не так я уверен в себе, как в прежние времена. И с женой хлопот немало. Словом, ты должна знать, где то золото спрятано.

– Может быть, не надо мне этого знать?

– Человек не вечен. А речь о больших деньгах.

– Насколько больших?

– Сто миллионов долларов, не меньше, – ответил Романенко. – Никак не меньше. Десятая часть золота – моя, остальное – твоего отца. Мне золотишко без надобности. Из родственников только двоюродный брат остался, и тот глубокий старик. Словом, все на тебя записано. Вместе с золотом – портфель с бумагами. Сама увидишь. Все оформлено, как требуется, по закону.

– Но если все по закону, почему нельзя использовать банковское хранилище?

Старик рассмеялся странным смехом, похожим на сухой кашель.

– Эх, милая… Вспомни, сколько этих банков сгинуло вместе с деньгами и ценностями. Не помнишь? И никто не помнит, потому что счета им нет.

– Но что я стану делать с таким богатством?

– Голова на плечах есть – значит, найдешь, что делать.

Гуляев услышал какие-то шорохи, затем шепот. Он старался разобрать, о чем речь, но понимал лишь отдельные слова. Алла что-то спросила, тоже шепотом. Старик что-то зашептал в ответ, еще тише. Потом скрипнула дверь, и все стихло.

Гуляев минут пять лежал на сене, стараясь не думать о том, что услышал. Выходит, что этот человек в залатанных портках и галошах на босу ногу чертовски богат. Но почему тогда он живет в этой хибаре? Почему он не купит особняк где-нибудь в Европе? Хороших мест много. Ему наверняка понравилось бы Южное побережье Франции. Свою бабку он мог бы поместить в специализированную лечебницу для богатых, где ей предоставят такой уход, что старуха решит, что она как-то незаметно перешагнула границу между жизнью и смертью и теперь обитает в раю. Может статься, врачи вправят ей мозги.

Почему Романенко… Мысль оборвалась. Нет смысла задавать себе вопросы, ответ на которые очевиден. Этот дед стережет золото, как цепной пес. Отказывает себе в самых малых удовольствиях, в хорошем доме, в сладком куске, чтобы никто из соседей не подумал, что у него завелся лишний рубль.

– Сто миллионов долларов, – вслух повторял Стас. – Сто миллионов. Господи… Кажется, он не шутит. Он точно не шутит.

* * *

Обыск начался в шесть утра. Милиционеры в штатском прибыли одновременно в три московские квартиры Солода. Оперативниками, проводившими обыск в загородной резиденции, руководил Девяткин. Все началось с обычных в таких случаях процедур. Охранников Солода собрали в одной комнате. Солоду предложили добровольно сдать незарегистрированное оружие, наркотики и крупные суммы в иностранной валюте, происхождение которых он не может объяснить. Он вежливо ответил, что наркотики употреблял всего пару раз в жизни, так, баловства ради. Денег дома не держит. Оружия полно в подвальном помещении, там устроен тир. Но, пожалуй, на все стволы есть разрешение.

Тридцать опытных оперативников были разбиты на несколько групп, они начали работу во всех постройках усадьбы. Девяткин остался в кабинете хозяина дома, заняв кресло для посетителей. Он хотел задать несколько вопросов, но Солод заявил, что до приезда адвоката станет говорить только на отвлеченные темы, не имеющие отношения, как он выразился, к сегодняшнему досадному инциденту.

– Я совершенно не ожидал этого… Даже названия не подберу. Этого демарша, набега. В день первой встречи с вами я почувствовал общность интересов. Думал, что наше знакомство перерастет в дружеское чувство. Но, к сожалению, ошибся.

– Людям свойственно ошибаться. – В голосе Девяткина слышалась неподдельная горечь по несостоявшейся дружбе.

На письменном столе стоял стакан горячего чая, на подносе лежали турецкие сладости и пирожные свежей выпечки. Солод меланхолично ел эклер, запивая его чаем. Несколько раз он уже переживал подобные процедуры. Было это давно, в те романтические годы, когда он занимался любыми, самыми грязными делами, лишь бы заработать копейку. Тогда Солод и не мечтал подступиться к тем высотам бизнеса, которые оседлал теперь.

Помнится, во время последнего задержания он отсидел пару недель в тюремной камере, набитой опустившимися бродягами, вонючими человеческими отбросами, которым незачем жить на свете. Стояла летняя удушливая жара; чтобы спастись от нее, Солод часами лежал на бетонном полу под нарами. Он уже начал хандрить и подумывал о том, чтобы чистосердечно признаться в убийстве турецкого бизнесмена, открывшего в Москве свой бизнес. А заодно, чтобы сократить свой будущий тюремный срок, сдать пару парней, помогавших ему. Но через близких друзей удалось передать ментам кучу денег, и дело замяли. Гибель какого-то безродного турка никого в этом городе не интересовала.

Солод пышно отпраздновал выписку из тюрьмы в ресторане «Яр». На радостях разбил бутылкой шампанского пару огромных зеркал. После застолья он вновь обрел душевный покой и чувство юмора. Даже прибавил в весе.

Сейчас Солод был спокоен. Еще накануне вечером он был предупрежден о предстоящем обыске одним добрым знакомым, чиновником из Министерства внутренних дел. Поэтому к визиту ментов сумел подготовиться. Велел служанке сложить в сумку спортивный костюм, пару книг, белье и туалетные принадлежности. Надел приличный костюм, повязал галстук. Закрывшись в кабинете, стер с жесткого диска компьютера кое-какие файлы. Сжег в камине бумажки, которые не должны увидеть посторонние люди. Разумеется, за одну ночь все концы не спрячешь, но это не беда. Документы, личные записи без помощи Солода не расшифрует самый башковитый эксперт. А Солод ментам помогать не станет. Это все равно что вырыть самому себе могилу, встать на ее крае и застрелиться.

– Значит, скоро в тюрьму поедем? – Солод, причмокивая, грыз сухое печенье. – Обвинение мне сегодня предъявят?

– В тюрьму поедем, но еще не скоро, – ответил Девяткин. – Обыск закончится только к вечеру. Обвинение предъявят не сегодня, а в установленный законом срок.

– Благодарю за исчерпывающий ответ, – Солод хотел засмеяться, но сдержался. – Я всегда полагал, что каждому человеку – честному обывателю или бизнесмену, семьянину или одинокому мужчине – не вредно посидеть в тюрьме. Ну, некоторое время. Скажем, неделю… Это помогает привести в порядок мысли. И чувства, разумеется. Заставляет посмотреть на привычные вещи под иным углом.

– Вы настроились на недельный отдых в камере?

– Только между нами. Я выйду раньше, чем вы предъявите мне обвинение. Как только меня выпустят, вызову машину и вернусь сюда. Сяду в кресло, в котором сейчас сижу. И выпью вместо чая двести виски. За свое здоровье и вашу скоропостижную…

Не закончив фразу, Солод усмехнулся, покашлял в кулак и поправил манжету белой рубашки и галстук.

– За здоровье пить рано, – вяло огрызнулся Девяткин.

– А вы все ездите на той желтой машине? – спросил Солод. – Кажется, она похожа на такси, только без шашечек.

– Я решил ее продать, – честно ответил Девяткин. – Но возможен другой вариант. Я стану брать плату со всех пассажиров, включая родственников и знакомых. Потому что окружающие достали меня вопросами про такси.

– Так я и знал, что все будут подкалывать. – Солод расцвел в улыбке. – Скажите, если, конечно, это не государственная тайна… Ту женщину, что выдавала себя за мою супругу, уже нашли?

– Это не тайна, – ответил Девяткин. – Искать Аллу Носкову нет никакой необходимости. По моим данным, она скоро вернется в Москву и окажет посильную помощь следствию. Как вы понимаете, показания вашей бывшей жены очень важны.

– Слушайте, господин Девяткин, слушайте внимательно… Нас в этой комнате двое. Поэтому скажу пару слов не для протокола. Женщина, которая называет себя моей женой, никогда в Москву не вернется. И показаний не даст. И на судебном процессе не выступит. Все это – лишь ваши пустые фантазии. Вы романтик, поэтому любите выдавать желаемое за действительное. Я бы пожелал удачи во всех ваших начинаниях. Но не хочу.

Вскоре в кабинете появились два прокурора из Москвы, прибывшие неизвестно зачем. В синих мундирах с золотыми пуговицами они выглядели очень внушительно. Устроившись за столиком в углу, прокуроры тихо переговаривались, листали автомобильные журналы и косили взглядом на Девяткина. Следом за ними приехал хорошо одетый мужчина с портфелем. Это был один из лучших адвокатов Москвы, некий Константин Хромов. С порога он заявил, что обыск проводится с нарушением процессуальных норм и присутствующие здесь прокуроры должны отметить эти нарушения. Во-первых, оперативники не имели права начинать следственные действия без адвоката, во-вторых…

Не дослушав, Солод рукой махнул, мол, оставь свои замечания при себе. И помалкивай.

– Костя, пусть они ищут, чего им надо, – сказал он. – За это им зарплата капает. Садись к столу. Чаю хочешь? Или чего перекусить?

– Спасибо, сыт. – Хромов вытащил какие-то бумажки и стал делать пометки в блокноте.

Вскоре в кабинет вошли шесть парней в гражданских костюмах, начали обыск и изъятие документов. Они составляли опись найденных в сейфах и письменном столе бумаг, складывали их в коробки из плотного картона. Эти коробки перевязывали шпагатом, на каждую ставили круглую печать и пломбу. Солод равнодушно наблюдал за происходящим, демонстративно зевал и думал, что все труды ментов напрасны. В бумагах они не найдут ничего интересного.

– Я анекдот один вспомнил, – сказал Солод. – Про одного жирафа, у которого была слишком длинная шея.

– Так рассказывай, – сказал юрист.

– Лучше воздержусь. А то представители закона, – он глянул на Девяткина, – воспримут мои иносказания как скрытую угрозу.

Адвокат расплылся в улыбке. Прокуроры в дальнем углу засмеялись. Солод открыл коробку и, выбрав сигару, закурил. Вот если бы милиционеры приехали сюда, захватив с собой пару лучших разыскных собак, и с этими собаками потоптались по клумбам вдоль липовой аллеи… Вот тогда у них появился бы шанс найти под цветочками свежий, почти не тронутый разложением труп Сергея Свистунова по кличке Свист. Установить личность бывшего уголовника будет непросто: кости лица раздроблены бейсбольной битой, с пальцев удалена кожа, с тела срезаны бородавки, татуировки и родинки. Но искать труп в цветочной клумбе никому в голову не придет.

Солод задумался о том, что человеческая жизнь чертовски коротка. А Свист был неплохим человеком и хотел получить всего десять процентов от стоимости того золота… Солод прогнал вздорные мысли. Дело тут не в деньгах. Свиста надо было кончать, потому что он опасный свидетель. И если уж заговорит… Впрочем, он уже никогда не заговорит.

– Я слышал, у вас тут свой тир и даже кегельбан, – сказал Девяткин. – Хотелось бы осмотреть помещения.

– Это – пожалуйста, – встрепенулся Солод.

Он нажал кнопку на нижней части столешницы. Один из книжных шкафов отъехал в сторону; взглядам открылся коридор и лестница, ведущая вниз. Хозяин провел милиционеров и адвоката в подвал, зажег верхний свет и даже пустил пару шаров. Потом все перекочевали в тир, осмотрели карабины в оружейных шкафах. Солод показал, как привести в движение мишени, как осветить их, как приблизить или отдалить.

– Все просто, – сказал он, закончив короткую экскурсию.

– Какие пистолеты предпочитаете?

– Я старомодный человек, – ответил Солод. – Доверяю фирме «Кольт». У этих пистолетов высокая убойная сила, они хорошо лежат в руке. А если для души… Недавно получил изготовленный по заказу револьвер «таурус». Он инкрустирован черненым серебром, накладки из кости и всякое такое. Это скорее произведение искусства.

– Из какого оружия упражняетесь в тире?

– «Вальтер П99», например. А вас есть пристрастия?

– Стреляю я редко, – ответил Девяткин. – Тут уж не до пристрастий.

– Если будете записывать номера карабинов и ружей, большая просьба: не поцарапайте, – попросил Солод. – Тут есть уникальные вещи, ручная работа.

– Не поцарапаем, – пообещал Девяткин. – Открывайте шкафы.

* * *

Романенко распахнул ворота, «Жигули» выехали со двора и остановились на дороге. Алла высунула руку и помахала старикам, которые вслед за машиной вышли на улицу. Света хватало. Над воротами горела яркая лампочка с жестяным отражателем. Вокруг нее клубился густой рой мошкары. Сидевший за рулем Стас хорошо видел Романенко. В своей темной рубахе и серой кепке он стоял посередине дороги. Одной рукой старик держал за руку супругу, другой рукой снял кепку и помахал Алле и Стасу. Машина тронулась, фигуры стариков становились все меньше и меньше. И наконец пропали в темноте.

Романенко еще некоторое время постоял на дороге, ожидая не пойми чего. Может быть, он надеялся, что Алла вдруг вернется назад и поживет здесь, рядом с родными людьми, еще хоть один день. Конечно, их старый дом – это не пятизвездочный отель, но воздух здесь здоровый – свежий и сухой. А на рынке можно купить козий сыр, баранину и овощи… Старик спохватился, решив, что мысли текут совсем не в том направлении. Завтра ему самому нужно брать билет и катиться отсюда вместе со старухой куда подальше. Даже если появилась малейшая опасность, оставаться тут нельзя.

– Пойдем, Зоя, – сказал старик. – Они не вернутся.

– Чего? – переспросила жена, которая не всегда понимала с первого раза.

– Я говорю, пойдем, – повторил Алексей Алексеевич. – Уже холодно.

– Пойдем, – кивнула Зоя Федоровна. – А где же тот молодой мужчина… Ну, симпатичный такой, с портфелем? Кажется, Дима?

– Он час назад уехал на станцию. – Старик глянул на наручные часы на потертом ремешке и подумал, что поезд Радченко отошел четверть часа назад. – Сел в поезд и едет к Москве.

– А почему же он с Аллой не поехал? – спросила старуха. – Такой положительный молодой человек. Серьезный.

– У него другие дела. Ему в Москву надо.

Он пропустил жену вперед. Зоя Федоровна поднялась на крыльцо и исчезла за дверью. Романенко запер ворота на замок с внешней стороны, вошел на двор через калитку, запер ее на врезной замок. С внутренней стороны укрепил ворота поперечной перекладиной, которая лежала на массивных железных скобах.

Подняв голову, он посмотрел на темное небо, на россыпь близких звезд и почувствовал, как без всякой причины тревожно забилось сердце. Вспомнил, что вчера ездил в центральную городскую аптеку, но забыл купить лекарство от давления, что принимает жена. Зоя чувствует себя неважно, капли могут понадобиться. Но, кажется, где-то завалялся пузырек с таблетками, понижающими давление. Надо вспомнить, где именно. Он увидел, как свет загорелся в крайнем окне – значит, Зоя уже собирается спать.

Романенко шагнул к крыльцу и увидел прямо перед собой темную человеческую фигуру. Широкоплечий высокий мужчина стоял, опустив руки, и молчал. Второй человек вышел из-за угла дома и остановился. Романенко тоже замер на месте, не зная, что делать: то ли о чем-то спросить незнакомцев, то ли закричать, предупреждая жену о близкой опасности. Но тут из темноты вылетел тяжелый кулак и врезался в гладко выбритый подбородок. Старик тихо вскрикнул. И получил еще один чувствительный удар в шею.

Он рухнул на землю, ощутив щекой мелкие острые камушки и травинку, щекотавшую ухо.

* * *

Темная дорога петляла по городской окраине, застроенной одноэтажными домами. Редко попадалось освещенное окно, совсем не было прохожих и встречных машин. Где-то вдалеке заливисто лаяли собаки, в небе шарил луч зенитного прожектора. Через четверть часа машина выехала на пустую асфальтовую дорогу и повернула на восток.

Справа и слева, уходя в кромешную темноту, тянулась степь, местами голая, местами заросшая верблюжьей колючкой и рыжей, сгоревшей под солнцем полынью. Дальше, на едва различимом в темноте горизонте, поднимались пологие склоны холмов. Только где-то далеко сзади блестели мелкие огоньки автомобильных фар. Стас оглянулся на этот свет.

– Можешь не волноваться попусту, это не нас преследуют. – Алла достала из сумки маленький затертый справочник, пошелестела страницами. – Просто это единственная дорога, которая ведет от Элисты до границы с Казахстаном. Кстати, в незапамятные времена именно здесь проходил Великий шелковый путь, связывающий Азию с Европой. В этой степи чувствуешь дыхание истории человечества. Дыхание вечности. Представь: республика занимает такую площадь, какую занимают Дания, Бельгия, Швейцария и Нидерланды, вместе взятые. А население всего двести тысяч человек, больше половины живут в Элисте. Сколько событий, сколько тайн скрывает эта пустынная земля… Когда-то здешние воины покорили значительную часть Монголии и победили самого Тамерлана. По пути из Европы в Турцию здесь с боями прошла армия Александра Македонского. И понесла первые потери. Из Китая сюда пришел буддизм…

– Да, да, – кивнул Стас. – А теперь вот нас черти занесли в эту глушь.

– Не поминай черта к ночи. Ты только подумай, что тут было несколько столетий назад. И станет ясно, что за многие века почти ничего не изменилось. Если не считать этой единственной асфальтовой дороги. Ну, что ты молчишь?

– Думаю, что те огоньки – ну, которые сзади, – они не исчезли. Машина не идет на обгон и не отстает. Странно.

– Это называется: пуганая ворона куста боится, – Алла засмеялась. – Ты лучше меня знаешь, что нас никто не может преследовать. Мы давно оторвались от тех парней в зеленой «Хонде». Когда вернемся в Москву, я запишу тебя на прием к психиатру.

– Я не стараюсь тебя напугать. Но плохие мысли сами лезут в голову. Кстати, хотел тебе сказать, что слышал разговор со стариком. Там, на сеновале. Я спал наверху и проснулся, как раз когда вы вошли. Лежал, слушал и боялся чихнуть.

– Значит, ты знаешь, где спрятано золото?

– Когда старик стал говорить о деле, он перешел на интимный шепот, – вздохнул Стас. – И я ничего не услышал. Но понял одно: золота много, очень много. А этот старик со своей бабкой всю жизнь караулили это богатство. А себе отказывали в сладком куске или обновке. Чтобы никто не подумал, что они богаче нищих. Жили в таких местах, где нормальный человек недели не выдержит, – на Крайнем Севере или здесь. Ты пробовала воду из колодца? Не вода, а скипидар. Плесни такую воду на собаку, с нее слезет шкура. Ради чего эти муки и лишения? Чтобы оставить тебе гору золота, с которым ты не знаешь, что делать? Кстати, я могу ввести тебя в состояние гипноза, и ты мне расскажешь все свои тайны. Вот так.

– Но ты этого не сделаешь, – улыбнулась Алла. – Потому что мы друзья, а ты не способен на подлость. Дядя Алеша и тетя Зоя думают, что я хочу судиться с бывшим мужем из-за имущества. Из-за тех же денег.

– Как я понимаю, ты хочешь восстановить свое имя, вернуть права, которые у тебя отняли…

– Я должна вернуть себе имя и свою жизнь, чтобы бороться дальше. Чтобы узнать, кто убил ту женщину, которую сожгли в крематории вместо меня. Чтобы убийцы Максима Карлова сели на скамью подсудимых и сгнили в тюрьме. Точнее, я уже знаю ответы на некоторые вопросы. Нужно только доказать в суде. И я это сделаю. Умру, но сделаю.

– Ты веришь в справедливость?

– Дело не в этом, – покачала головой Алла. – Понимаешь, я рано вышла замуж. По существу, у меня и настоящей любви никогда не было. А Солод, он показался мне тогда очень мужественной, сильной натурой. И отец настаивал на этом браке. До замужества у меня была весьма интересная жизнь. Я училась на филологическом факультете Московского университета, состояла в байкерском клубе «Триумф». Ездила на байке по ночным улицам и думала, что у меня много друзей, а впереди большая счастливая жизнь. И тут, растолкав всех друзей, в мою жизнь ввалился Солод.

– Это твое решение выйти замуж. Ты ведь не по приговору суда жила с ним.

– Но я была глупой девчонкой. Я думала, что мне нужен такой человек, как Солод. За которым как за каменной стеной. Но я ошибалась. Кроме того, Леонид как-то незаметно рассорил меня с друзьями и знакомыми. Потом восстал против байкерского клуба. И я снова уступила. Как уступала потом сотни раз – и в большом, и в малом. И осталась одна. Мы редко приглашали гостей. А если приглашали, то это были какие-то бизнесмены или чиновники. И сами редко выбирались на люди. Ребенка Солод не хотел, говорил, что еще не настало время. Последние годы я была очень одинока. И страдала от этого. А Солоду, кажется, нравилось наблюдать, как я тоскую по людям, по человеческой дружбе. И по любви. Я давно поняла, что мы с Солодом должны расстаться. Но все тянула с этим разговором, не решалась начать.

– Когда отношения выяснили, Солод стал тянуть с разводом?

– Точно. Мне назло. И тут я встретила певца Максима Карлова, – Алла закрыла глаза и потерла веки пальцами. – Господи, я как вспомню о нем, у меня мурашки по коже бегают… Это был квартирный концерт. Он пел под гитару для друзей. И я попала на вечеринку с одной знакомой. Она позвонила, предложила сходить…

– Квартирный концерт? Это что: один исполнитель и двое слушателей?

– Слушателями была заполнена большая комната. Но мне казалось, что в тот вечер он пел только для меня. И смотрел только на меня одну. Представь. Он допел романс, который заканчивается такими словами: «И снова низко голову склоняя, я эти руки женские целую». А потом вдруг встал, подошел ко мне, опустился на колени и поцеловал руку. Я взглянула в его глаза и подумала: «Боже мой, это судьба». А потом все закружилось, потеряло очертания и понеслось куда-то. Это как будто с горки на санках несешься. Дух захватывает. И страшно, и сладко. А потом убили Макса – и остановка. Это был единственный человек, которого я любила по-настоящему. Всей душой, как только могла. И сейчас люблю. У тебя была в жизни настоящая любовь?

– Не знаю, – ответил Стас.

– Я хочу, чтобы ты понял главное. Все, что я делаю, – из-за него. Если бы вопрос был в деньгах, я бы, наверное, отступила. Но все это – ради Макса. И неважно, что его больше нет. Неважно, верю я в справедливость или не верю. Важно, чтобы убийцы ответили за смерть этого человека. Ты бы лучше понял меня, если бы знал Карлова ближе. Это был по-настоящему талантливый поэт и музыкант. И прекрасный человек с тонкой ранимой душой большого художника. Он рано лишился родителей. Рос в детдоме. Там у них на праздник давали на десерт кусок хлеба, на который сыпали натертую морковь, а сверху – сахар. Ему не везло в жизни, но он не озлобился, не затаил обиды на людей. Как бы Макса ни обижали при жизни, за него никогда никто не заступался. Теперь ты понимаешь, почему я поступаю именно так, а не иначе.

– Стараюсь понять, – кивнул Стас. – Позвони старикам, пока еще есть возможность дозвониться. Мы удаляемся от города. В степи мобильный телефон сигнала не поймает.

Минуту Алла возилась с телефоном.

– Трубку никто не берет, – сказала она. – Видно, спать легли.

– Старик говорил, что они ложатся поздно, – возразил Стас. – Это я точно помню. Он сказал: теперь мне не нужно много времени на сон. Мол, мы ложимся поздно ночью, а встаем рано утром.

– Сегодня они устали. И легли раньше. Тете Зое нездоровится.

– Звони снова.

Стас видел сзади огоньки автомобильных фар и думал о том, что пистолет остался в сумке Радченко.

Глава 21

Алексей Алексеевич Романенко лежал в большой комнате на неровных досках пола. Он наблюдал, как кровавое пятно медленно расплывается вокруг его головы, и слышал бесконечные телефонные звонки. А на кровати сидела и плакала, прижимая ладони к лицу, жена Зоя.

Сначала Романенко было больно, потом он несколько раз терял сознание, но быстро приходил в себя. Он видел, как жену бросили на кровать и стали хлестать по спине собачьим ошейником. А дальше снова кровавый туман. Сейчас он видел, как какой-то мужик поднял полено из тех, что были свалены у печки, подошел к Зое, размахнувшись, ударил ее по шее. Полено отскочило куда-то в темноту, женщина закричала.

– Не бейте ее, – прошептал Романенко. – Прошу вас, ради бога… Она больной человек.

– Зато ты, гляжу, здоровый, – сказал Вадим Гурский. – Говори громче, тварь. Или тебе зубы жмут?

– Чего? – с усилием переспросил Романенко.

– Я говорю: зубов во рту у тебя много, вот они и жмут. Ну, это дело поправимое…

Гурский сидел на стуле задом наперед, положив предплечья на спинку, и дымил сигаретой. Когда казалось, что табак горчит, сплевывал на пол. Вытянув ногу, он пнул старика в лицо подметкой башмака, норовя попасть по передним зубам. Толик Тузенко стоял возле кровати. Он хотел приложить старуху кулаком, но передумал, решив, что с этой сволочью надо поделикатнее, а то еще откинет лыжи. А с него спросят. Он накрутил волосы старухи на пятерню и стал давить ей на затылок ладонью, пока та не закричала в голос. Другой рукой хлестнул по спине обрывком телефонного провода. Старуха снова закричала, повалившись на бок, перепачкала кровью подушку. И стала дышать тяжело и часто.

* * *

Стас увеличил скорость до ста десяти километров. Машина мчалась по ровному шоссе в темноту. Огоньки фар, отраженные зеркалом, не исчезали и не становились ближе. Водитель идущей сзади машины тоже прибавил скорость, но сохранил ту же дистанцию, метров триста с гаком. Стас сбросил газ, нажал на тормоз и, съехав на обочину, остановился.

Он увидел, что задняя машина – кажется, внедорожник – тоже притормаживает. Вот она остановилась, через мгновение тачка пропала из вида. Это водитель выключил фары и габаритные огни. Наступила тишина, только в степи стрекотали цикады, и ветер гонял по асфальту отломившиеся от корней клубки спутанной травы.

– Ну, что? – спросил Стас. – И сейчас скажешь, что едут не за нами?

– И сейчас скажу, – ответила Алла. – Какой-то придурок просто развлекается от нечего делать. Но нам-то зачем шутки шутить? Поехали.

– Дай телефон. – Стас взял трубку, по памяти набрал новый номер Радченко. И, услышав его голос, обрадовался. – Привет, ты уже едешь?

– Все еще на станции торчу. Поезд подали с опозданием почти на час. Когда все расселись по местам, выяснилось, что у них локомотив неисправен. Сейчас его меняют. Я успел перекусить в буфете. Теперь гуляю по перрону. И мучаюсь изжогой.

Стас коротко обрисовал ситуацию и добавил:

– Может быть, это лишь пустые страхи, но… Я сердцем чувствую: что-то идет не так.

– Где вы сейчас?

– Примерно в пятидесяти километрах от города. Справа по шоссе – кусты и приметный издали, покосившийся телеграфный столб с подпоркой. На столбе выцветшей краской написан номер – пятьдесят один. Сейчас я сверну с дороги налево. Следы протекторов на такой почве видны сутки. Ну, если нет очень сильного ветра. Это я так сказал, на всякий случай. Ты нас в степи не ищи, езжай с богом. А я довезу Аллу до места.

– Обязательно довези, – сказал Радченко. – Чего бы это ни стоило, довези. Обещаешь?

– Само собой, – кивнул Стас. – Ну, все. Теперь пока. Нет времени на разговоры.

Он дал отбой, нажал на акселератор и, вывернув руль, съехал с дороги и погнал машину в степь. Едва Стас тронулся, сзади вспыхнули фары дальнего света. Задняя машина, ускоряя бег, покатилась по шоссе.

– Мы уйдем? – спросила Алла изменившимся глухим голосом.

– Уйдем, если ты умеешь быстро бегать.

«Жигули» трясло и бросало из стороны в сторону. Езда по гладкой с виду степи оказалась сплошным наказанием. Временами попадались только мелкие кочки, затем грунт становился ровнее, а дальше начинался мягкий песок и пологий склон холма. «Жигули» забирались наверх с трудом, выплевывая из-под колес песок и камушки, достигали вершины и, перевалив через нее, катились вниз. И начинали прыгать по новым ухабам, круче прежних. Приходилось сбавлять ход, но тут следовал новый подъем, и Стас прибавлял газу, чтобы не застрять.

В зеркальце показывались и гасли огни машины, что ехала следом. Расстояние сократилось примерно до двухсот метров. Стало видно, что это довольно большой черный внедорожник, который взлетает на холмы легко, будто едет по ровному полю. С таким тягаться трудно. Стас рассчитывал выехать на относительно ровный участок, где можно будет выключить фонари и габаритные огни, разогнаться, попетлять в темноте. И, получив хотя бы небольшое преимущество во времени, затеряться в ночи. И в конце концов оторваться от погони.

Но ровного участка не попадалось, а гонять тачку впотьмах по холмам, пусть и невысоким, – это почти самоубийство. Легкая машина ни разу не забуксовала, заехав на песок. Она карабкалась вверх и не глохла. И то неплохо. Но долго так продолжаться не будет. Стас подумал, что им не уйти. Надо приготовиться к тому, что события будут развиваться по наихудшему сценарию.

– Сейчас начало подъема, затем будет спуск вниз, – торопливо заговорил он, от волнения срываясь на крик. – На этом участке они нас не увидят. Потому что мы спрятаны за вершиной холма. Я тормозну. Ты прыгай. И что есть сил беги направо. Я тебя догоню. Если потеряемся, встреча будет на старом кладбище. По карте это десять километров строго на восток.

– А если я не найду кладбище?

– Найдешь. За последние сто лет оно никуда не переезжало.

– Без тебя я не побегу.

– Дура, тогда мы вдвоем сдохнем в этой пустыне. Беги.

– Ты обещаешь, что догонишь? Обещаешь…

– Давай же! – заорал Стас.

Периферическим зрением он увидел, как распахнулась дверца. И захлопнулась. Правое сиденье оказалось пустым.

* * *

Тузенко вытер ладонью липкий пот. В этом чертовом доме духота и жара, как в бане. Он отступил от кровати назад, потому что старуха снова потеряла сознание. И подумал, что эта стерва только с виду вся больная и слабая, а на самом деле – жилистая и живучая, как змея.

– Вообще-то у меня первой любви вообще не было. – Толик подошел к ведру с водой, зачерпнул кружку и напился. Вода была ржавая, горько-соленая. – Сразу вторая любовь. Высокая такая девка, носатая. Дианой звали. Возомнила, что я очень богатый. Я подарил ей позолоченные часы и пылесос. У нее пылесоса не было. А она мне отдала свое сердце.

– Ты дешево отделался, – сказал Гурский.

– Наоборот, это неравноценный обмен. Пылесос денег стоит, а сердце Дианы задаром никому не нужно было. Кстати, есть такая примета, вроде как народная мудрость: если сигарета гаснет, значит, жена изменяет.

– Я и смотрю, у тебя все время сигарета гаснет.

Толик еще о чем-то спросил, но Гурский не слушал. Он представлял, как, вернувшись в Москву, отправится в Центральные бани, смоет дорожную грязь, а затем растянется на массажном столе. Там еще девчоночка новая, совсем свежая работает. Выходит к ВИП-клиентам в коротком прозрачном халатике. Руки у нее такие быстрые, нежные… И ротик как карамелька.

А потом… Надо не забыть отправить перевод матери в небольшой город Котлас. Прошлый раз он посылал деньги две недели назад и еще позвонил, напомнил, чтобы мать ни в чем себе не отказывала, покупала что хочет. Но она хитрила, пересылала деньги старшему сыну и дочери, оставляя себе сущие копейки. Гурский, сколько себя помнил, сам помогал старшему брату, который давно и безнадежно запутался в неудачах, в женщинах. А с бабами ему никогда не везло. Помогал Гурский и младшей сестре, растившей без мужа двух детей.

– Старик, упрямство до добра не доводит.

Гурский покосился на ножовку для распиловки железа и молоток, лежавший на обеденном столе. Это был тяжелый молоток, тронутый ржавчиной, с рукояткой, обмотанной изоляционной лентой. Одним ударом можно сломать бедренную кость или раздолбать палец в кровавую лепешку.

– Ты, старик, все расскажешь. Но когда у тебя развяжется язык, мы зайдем слишком далеко. Понимаешь? Так далеко, что ни тебя, ни старуху я уже не смогу оставить в живых. Но и этого мало. Алла будет умирать на твоих глазах. Трудно умирать. И ты все досмотришь до конца. Конечно, если сердце выдержит глядеть на такое. Ну как, поговорим?

– Где Алла?

– Ее привезут. Скоро.

– Тогда подожду, – сказал старик. – Когда привезут.

Гурский поднялся, прикурил сигарету и подумал, что не стоит волноваться, все идет как надо. Два-три часа назад, наблюдая за домом Романенко с другой стороны оврага, он и его люди не пропустили ни одну мелочь. Видели, как со спортивной сумкой за ворота вышел Радченко. Буквально через минуту по улице проехал рейсовый автобус, идущий к станции. В этом паршивом городишке у всех автобусов только два маршрута: от станции и обратно. Юрист никуда не денется, пусть катится. Гурский свяжется с кем надо, и Радченко достанут на подъезде к Москве. Отберут документы и вышвырнут из поезда. Башкой вниз.

С Аллой тоже все ясно: ее хотят спрятать где-нибудь в глухом месте, подальше от людских глаз. Может быть, в пустынном селении по эту сторону границы. Или в Казахстане – этот вариант еще лучше. Окажись Гурский в положении зверя, на которого ведут смертельную охоту, он сам поступил бы подобным образом. Через час, когда со двора старика выехали «Жигули», следом за ними помчался внедорожник «Ниссан». Паша Пулемет и Эльдар Камов получили простую инструкцию: действовать очень осторожно. Хорошо бы взять Аллу и сопровождающего ее мужика живыми и невредимыми.

Женщина громко закричала. Гурский прикурил сигарету, плюнул на пол.

– У тебя, старик, нет сердца. На том месте, где должно биться сердце, кусок камня. Посмотри, как жена мучается.

Романенко до боли сжал челюсти, сомкнул веки и так замер. Поднявшись на ноги, Гурский взял со стола молоток.

* * *

Первые несколько часов, проведенные в тюрьме Главного управления внутренних дел Москвы, показались Солоду вечностью. Его одиночная камера, насквозь провонявшая хлоркой, находилась в подвальном этаже. Окошко под потолком оказалось таким маленьким и мутным, что дневной свет внутрь почти не проникал. Над дверью весь день и всю ночь горела яркая лампочка в металлической сетке. Вдоль правой стены узкая койка, на которой в дневное время лежать и сидеть не полагалось. Поэтому Солод томился, усевшись на привинченном к полу табурете за крошечным столиком. Он мусолил страницы книги, что привез из дома. Это был роман, написанный живым выразительным языком, местами смешной, местами грустный. Но теперь смешные эпизоды виделись Солоду в темном свете, а грустные сцены казались беспросветно глупыми, надуманными. Чтение вызывало приступы раздражения.

Солод откладывал книгу и принимался ходить по камере взад-вперед. Всего пять шагов от двери до стола и обратно. Измученный этими телодвижениями, он снова падал на табуретку и листал книгу. Из коридора доносились шаги – это через глазок в железной двери за задержанным внимательно наблюдает тюремный контролер.

Солод немного оживился, когда ближе к вечеру его вызвали на первый допрос. В следственном кабинете он увидел Девяткина и своего адвоката. Девяткин заявил, что завтра Солоду будет предъявлено обвинение в организации похищения и убийстве при отягчающих обстоятельствах гражданки Веры Панич двадцати пяти лет, жительницы поселка Дачное.

– Если у вас есть вопросы или заявления, можете сделать их сейчас, – сказал Девяткин.

Солод проворчал, что отказывается давать показания и не станет отвечать на вопросы. Затем сложил руки на груди и угрюмо замолчал. Адвокат механически кивал головой и что-то черкал в блокноте. Девяткин вызвал конвой и приказал отвести задержанного в камеру.

Вернувшись, Солод снова стал мусолить книжку, но на этот раз с интересом. Во время несостоявшегося допроса адвокат несколько раз подмигнул ему. Значит, все в порядке. Надолго в этой клетке Солод не задержится.

До вечера, когда дали отбой и погасили свет, он просидел на табуретке, вспоминая одну историю.

Стояла ранняя весна, моросил дождь вперемежку со снегом, лужи покрывал ломкий лед. Над старым одноэтажным зданием на задворках усадьбы, где он принимал посетителей, поднималось серое облако печного дыма. Хозяин расположился на низком лежаке; он шуршал газетами, отрываясь от чтения, слушал, как в окно барабанят тяжелые капли, а под полом скребутся голодные мыши.

Это был понедельник, неприемный день, поэтому в соседней комнате не сидели ни секретарь, ни люди, которым назначена аудиенция. Скромно одетая женщина внесла поднос с пирогами, орехами, халвой и большим фарфоровым чайником, расписанным цветами и вязью арабских слов. Поставила поднос на низкий столик возле топчана и удалилась неслышными шагами.

Дверь не успела закрыться, как зазвенел звонок переговорного устройства, и начальник службы безопасности Вадим Гурский сказал, что все готово, человек дожидается в служебном помещении.

– Давай его сюда, – ответил Солод.

Через минуту вторая дверь, ведущая в комнату охраны, открылась. Порог переступил долговязый мужчина в очках. Вытянутое лицо, вьющиеся каштановые волосы, усики. На длинном носу очки в пластиковой оправе с треснувшим стеклом. Одет в костюм, какие давным-давно вышли из моды, свежую белую рубашку и однотонный галстук. В руках зачехленная гитара. Выглядит как учитель музыки из младших классов и волнуется, словно сейчас ему предстоит провести первый в жизни урок, решил Солод. В целом картина благостная. Пожалуй, мужчина больше похож на пуделя, чем на учителя. На ласкового домашнего пуделя, исхудавшего и запущенного. Вид портил распухший нос, ссадина на скуле и синяк под левым глазом.

Сопровождал мужчину Вадим Гурский. Начальник службы безопасности остановился у окна и скрестил руки на груди. Он кивнул мужчине на стул, стоявший у противоположной от кушетки стены – мол, садись и не мозоль глаза. Человек робко устроился на стуле, прислонив гитару к стене, наклонил вперед корпус. Словно собирался сказать, что очутился здесь не по своей воле. Утром его, полусонного, вытащили из кровати незнакомые люди. Ни слова не говоря, набили морду. И дали пять минут, чтобы привести себя в порядок и выбрать лучшие из тряпок, что болтались в шкафу. Мужчина шмыгнул носом и ничего не сказал.

Солод продолжал лежать, не меняя позы, только движением руки смахнул на пол ворох мятых газет. И, распахнув халат, поскреб ногтями волосатый живот.

– Значит, это ты и есть Максим Карлов? – дружелюбно спросил он. На этот раз Солод разговаривал достаточно громко, чтобы собеседник не пропустил ни единого слова. – Кто я, знаешь?

– Знаю. – Максим потрогал ссадину на скуле и косо глянул на Гурского.

– Хорошо, что ты нашел время заглянуть, – кивнул Солод. – Я много чего о тебе слышал. Ну, что ты песни пишешь. Романтик в душе – ты сам так себя называешь. Еще на гитаре играешь… Да, да… И люди ходят тебя послушать, платят за это деньги. Значит, хорошо поешь. Да… Еще ты с концертами ездил по России. Словом, молодец. Поправь, если я что напутал.

– Нет, нет… Все так.

– Я сам когда-то мечтал гитару освоить, – вздохнул Солод. – Но оказался слишком ленивым для музыки. И живот большой, гитара на коленях не помещалась. Падала все время. Да… На пол падала.

– Если нужно несколько уроков игры на инструменте, я готов…

– Я уже стар, чтобы учиться этому, – помотал головой Солод. – Не разделяю общего мнения, что лучше поздно, чем никогда. Я бы по-своему сказал: лучше – никогда, чем поздно. Ну, а теперь сбацай чего-нибудь. На твой вкус.

Певец вопросительно глянул на Гурского. Тот молча кивнул головой: сказано петь, значит, пой, а не выдрючивайся. Карлов быстро расчехлил гитару, пристроил ее на правом колене. И, перебирая струны, запел:

– Поднявший меч на наш союз достоин будет худшей кары…

Голос певца звенел от волнения, а плохо настроенная гитара фальшивила. Солод неподвижно растянулся на лежаке, закатив глаза, вдохновенно чесал живот. Когда песня закончилась, щелкнул пальцами, мол, давай дальше. Сам спустил голые ноги на пол, налил чашку чая, с аппетитом съел пару пирогов и освободил от бумажки шоколадную конфету. Он одобрительно кивнул головой, когда песня кончилась.

– Хорошо, душевно, – сказал он. – С песнями у тебя нет проблем. А с картами… Дурак ты. Лучше бы не садился, если не умеешь. А если сел, помни, что карточные долги – священны. Короче, я тебе помог. Выкупил всю твою задолженность до последней копейки. Теперь никакие кавказцы на тебя больше не наедут. И голову не отрежут, как обещали.

Карлов прижал руки к впалой груди и всхлипнул, готовый пустить слезу.

– Этого не надо, не люблю. – Солод брезгливо поморщился, показал рукой на чайный столик. – Ты угощайся. Бери, чего нравится.

Певец сглотнул слюну. Во рту со вчерашнего дня не было маковой росинки, а в глотке пересохло, словно в пустыне жарким днем. Он перевел вопросительный взгляд на Гурского, неподвижно стоявшего возле окна. Тот отрицательно помотал головой.

– Спасибо, я сыт, – ответил Карлов. – Большое спасибо.

Откуда-то из-под халата Солод извлек несколько цветных фотографий и вытянул руку, дожидаясь, когда певец возьмет снимки и рассмотрит их. Карлов быстро перебрал фотографии и, не зная, что делать дальше, вопросительно посмотрел на Гурского. Тот не сделал никакой подсказки. Солод дожевывал пирог с квашеной капустой. Вытерев губы рукавом халата, спросил:

– Нравится баба?

– Интересная женщина, – робко ответил Карлов, догадавшись, что именно этого ответа от него ждут. – Даже очень.

– Хочешь ее трахнуть?

– Но я… А кто она такая?

– Моя жена всего-навсего.

Карлов побледнел от страха. Солод взял новый пирог, разломил его, посмотрел, что за начинка внутри, и отложил в сторону. Взял другой пирог, тоже разломил и стал жевать.

– Ну, чего молчишь? Потрахаешь ее немного. Поиграешь в любовь. Ты ведь учился в театральной студии, знаешь, как это делается. Ахи, охи, при луне вздохи… Стихи ей почитаешь, на гитаре потренькаешь. И она уже твоя. Сама природа тебе помогает. На дворе весна, время любви и всего такого прочего. Короче, устроим тебе с ней случайную встречу на одном из твоих квартирных концертов. А дальше уж ты сам. Своими силами овладеешь… Да… Овладеешь ситуацией.

– Почему именно я? И как же…

Солод не дал певцу закончить вопрос.

– Такие ребята – ну, вроде тебя – нравятся моей жене, – сказал он. – Ей это все по кайфу: гитара, романтика… Сам слышал, как она крутила твои записи. Все никак не вырастет, не превратится во взрослого человека. А твои долги я обнулю, об этом больше не думай. В дальнейшем дадим тебе несколько поручений, не очень сложных.

– Спасибо! Уж и не знаю, как благодарить.

– Но предупреждаю: надумаешь динамо крутить… Будешь подыхать очень тяжело и, главное, долго. Пять дней, неделю… Не стану описывать все то, что тебе придется перетерпеть. Потому что даже меня от этого тошнит. Вадим Вадимович, – он кивнул на Гурского, – поставит задачу более конкретно, все объяснит. Ответит на вопросы. Ты не стесняйся, спрашивай. И усы свои дурацкие сбрей. Алла не любит, когда усы.

– Я все понял, – шмыгнул носом Карлов. – Я вообще понятливый.

– В таком случае больше не задерживаю.

Солод подобрал с пола еще не читанную газету и снова развалился на топчане.

Глава 22

Радченко в который раз прошелся от конца поезда до первого вагона. Остановился, наблюдая, как пассажиры, стоявшие на перроне, дожидались новостей. Уже ночь; состав должен был отъехать от города километров на сто или дальше, но все еще стоит на месте. На душе было тоскливо и тревожно. Дима вдруг вспомнил своего сына, беспокойно спящего в кроватке. Вспомнилось лицо жены, каким его видел последний раз: напряженное, сердитое. Слезы в глазах. Сейчас, в этот самый момент Галя наверняка еще не легла спать. Она ждет его и волнуется. Она не может не волноваться – всегда одно и то же, когда он уезжает надолго.

Он обещал вернуться, и он, конечно же, вернется. Вернется… Но только не этим поездом.

Радченко развернулся и быстро зашагал назад. Нашел свой вагон, схватившись за поручень, забрался вверх по ступенькам, прошел до середины полутемного коридора, раскрыл дверь купе. Возле окна сидела молодая женщина в белом спортивном костюме. Она жевала яблоко и смотрела на незнакомца без всякого интереса. Повернувшись к ней спиной, Дима достал с верхней полки спортивную сумку. Вытащил и сунул под куртку пистолет и запасную обойму. Снова застегнул «молнию», вышел в коридор.

Через минуту он разыскал проводницу, вложил в ее горячую ладонь несколько крупных купюр, а взамен получил обещание, что его сумка доедет до Москвы в целости и сохранности. И там, на вокзале, будет передана в руки господина Полозова, хозяина адвокатской конторы «Саморуков и компаньоны». Ему лично и никому другому. Во избежание недоразумений сумку лучше хранить в другом вагоне. И не в багажном отделении, а, скажем, в холодильнике, где держат продукты. Радченко записал телефон проводницы и ее имя.

– Это очень важно, – повторил он.

– Довезу в лучшем виде. – Женщина кивала головой и улыбалась, сверкая вставным железным зубом. Не избалованная деньгами, она вдруг получила хорошую премию за пустяковую услугу. – Будьте уверены, доедет сумка.

Радченко выбежал на полутемную вокзальную площадь. Такси не видно, на другой стороне несколько частных машин, возле крайней курит водитель…

* * *

Гурский сорвал с карниза занавеску, набросил ее на ногу старика, с которой слетела галоша. Так хотя бы не забрызгаешь кровью приличные брюки. Постоял над своей жертвой, примериваясь, с какой стороны половчее ударить, чтобы сломать тонкие кости ступни. Это болезненно. Крови будет немного, но вид изуродованной ноги, как правило, производит должное впечатление. Собеседник становится разговорчивее, общительнее.

Закричала женщина, тонко и пронзительно. Толик Тузенко отошел от кровати на середину комнаты, он стянул с себя и бросил на стул матерчатую куртку. И подумал, что давно надо было раздеться до пояса, потому что духота тут нестерпимая. Он снял через голову майку с рисунком на груди: змея поедает собственный хвост. Бросил барахло на стул, а сам, зачерпнув из ведра кружку воды, сделал два жадных глотка. Обернулся назад и увидел, что старуха не лежит, а сидит на кровати. Она держит в руках одно из двуствольных ружей, что стояли возле шкафа. Тузенко почувствовал, что челюсть распахнулась сама, помимо воли.

– Эй, не балуй, – крикнул он. – Брось это…

Толик, еще не поверив в реальность происходящего, шагнул к кровати, зачем-то вытянул вперед руку. Он подумал, что стариковские ружья нужно было с самого начала убрать куда-нибудь подальше, с глаз долой. Или хотя бы проверить, заряжены они или нет. Но он и предположить не мог, что старуха умеет обращаться с оружием. Мысли вихрем пронеслись одна за другой, оставив после себя легкое головокружение.

Он успел сделать еще полшага – и услышал такой грохот, будто где-то рядом саданули из танкового орудия. Уши заложило от этого грохота. В грудь ударили с такой силой, что он, еще не почувствовав боли, оказался в глубоком нокдауне. Слетев с катушек, перевернулся через голову и оказался где-то под столом, успев опрокинуть пару стульев, табуретку и ведро с водой.

В этот критический момент Гурский, поглощенный своими заботами, стоял спиной к кровати. Услышав, как заскрипели пружины матраса, как закричал Тузенко и грохнул выстрел, он стал действовать неосознанно, положившись на выработанный до автоматизма навык стрелка. Отступив в сторону, повернул корпус, выдернул из-под ремня пистолет и трижды выстрелил, не целясь, на звук. Обернулся и увидел, что раненая старуха еще сидит на кровати, сжимая ружье, и целится в него. Он выстрелил зряче, зная, что не промажет. Ружье упало на пол. Старуха сползла с кровати, из ее полуоткрытого рта полилась кровь.

Гурский опустил руку с пистолетом и стал ошалело вращать глазами, силясь понять, что произошло за несколько коротких мгновений. Засунул пистолет под ремень. Шагнув к кровати, поднял с пола ружье, открыл его. И увидел, что в патроннике только одна гильза, а не две. Заряд картечи из единственного патрона Зоя Федоровна подарила своему мучителю. В Гурского ей стрелять было уже нечем.

– Вот черт, сука старая… – Гурский почувствовал досаду. Его, профессионала, прошедшего школу ФСБ, обманула жалкая полоумная старуха. Она уложила наповал опытного бойца Тузенко и не сказала ни слова о золоте. И в придачу получила легкую смерть от пули. – Мать твою, зараза…

Старик ожил, зашевелился на полу. Он все понял. И, кажется, обрадовался тому, что произошло. Он глянул на Гурского своими тусклыми мертвыми глазами и неожиданно громко сказал:

– Теперь, сучье рыло, кого пытать будешь? Меня? Валяй, гнида, я выдержу.

И засмеялся таким гнусным, похожим на карканье вороны смехом, что Гурский передернул плечами, словно в ознобе. Ему стало не по себе в этой темной затхлой комнате, пропитанной миазмами крови, смерти и порохового смрада.

Толик Тузенко елозил под столом, стонал, прижимая руки к разорванной груди, размазывал кровь по голому животу, по лицу и сильной жилистой шее. Он уже впал в предсмертное забытье. И вспомнилась ему сельская юность и любимая девушка, которой он назначил свидание за околицей деревни, возле заброшенного колодца. В том месте росли самые высокие в округе лопухи. Никто из сельчан не увидел бы любовников даже светлым днем. Но она не пришла, а он прождал до поздней ночи. А на следующий день девчонка уехала из деревни, и больше он свою любовь не видел.

Почему она не пришла? Почему уехала? Толик на секунду открыл глаза и громко, так, что Гурский вздрогнул, спросил:

– Почему?

Потом провалился в темный омут беспамятства. И не вернулся обратно.

* * *

«Жигули» осилили еще один подъем на пологий холм и уже перевалили его плоскую вершину, когда что-то застучало под капотом, мотор чихнул и заглох. Машина медленно покатилась вниз. Не мешкая, Стас Гуляев, раскрыв бардачок, схватил фонарь с длинной рукояткой, толкнул дверцу плечом и, вывалившись из салона, оказался на песчаном откосе. Вскочил на ноги и без оглядки бросился в темноту. Машина тем временем скатилась вниз и, проехав еще немного по ровному месту, встала. Водительская дверца осталась распахнутой, в салоне горел свет.

Гуляев бежал и думал, что теперь вся надежда на быстрые ноги и, главное, на удачу. Надо запутать погоню, увести ее как можно дальше от того места, где из машины выпрыгнула Алла. Он мчался что было силы, мчался, куда ноги несли. Иногда, замедляя бег, оборачивался и видел, как вдалеке где-то слева появлялись и пропадали огоньки фар. Быстро почувствовав первую усталость, Стас не сбавил обороты.

Бежать было непросто. На голых склонах холмов, что поднимались вверх, песка почти не было – только твердый грунт. С северной стороны, на противоположном склоне, песка много. Здесь приходилось замедлять бег. Но когда впереди появлялось ровное открытое пространство, становилось легче, и ноги сами несли его куда-то в неизвестность.

Перевалив через вершины нескольких небольших холмов, Спас упал, зацепившись джинсами за колючий куст. И пару минут лежал на земле, стараясь отдышаться. Луна, выглянув из-за облака, осветила пейзаж. Впереди начинался новый подъем на холм, справа темнели заросли колючки. Он поднялся и сперва медленно, затем быстрее пошел вперед. Наконец побежал трусцой, оглядываясь назад. Теперь горящих фар не видно. Темное небо на горизонте сливается с темной плоскостью земли. Вокруг разлилась тишина, какая бывает только в зимнем лесу или здесь, в пустыне.

Стас бежал долго, пока не перехватило дыхание. Тогда он опустился на землю, лег на бок. Отдышавшись, смог встать только с третьей попытки – так кружилась голова. Хотелось пить. Бутылка с водой осталась в машине, и жажда мучила сильнее, чем песок и пыль, забивавшие глотку. Стас постарался определиться с направлением движения. Если Алла пошла строго направо, значит, ему следует взять на северо-восток. Но как определить стороны светы, если не видно звезд? А лунного света, почти без остатка поглощенного облаком, едва хватает, чтобы осветить пустынное пространство.

Стас снова растянулся на земле, зацепившись за длинный корень кустарника. Чем-то порезал ладонь, но быстро поднялся и заспешил дальше. Изначально он взял северо-восточное направление. Но, весьма возможно, давно сбился с правильного пути и блуждает не поймешь где. И черт с ним… Будь что будет, главное – не сбавлять темп. Надо покрыть как можно больше километров, скрыться, затеряться в ночи. На бегу Стас потерял часы, соскочившие с запястья, и теперь часто посматривал на горизонт, ожидая первого проблеска рассвета. Тогда, может быть, станет понятно, в каком направлении двигаться дальше. Но небесный свод оставался темным. Видимо, до рассвета еще много времени, очень много.

* * *

Эльдар Камов, сидевший за рулем «Ниссана», немного нервничал, когда фонари «Жигулей» терялись из вида. Он, выполняя приказ Гурского, действовал осторожно, стараясь не испортить дело. Паша Пулемет, сидевший рядом на переднем сиденье, жевал зубочистку и хранил угрюмое молчание. Когда фонари «Жигулей» пропали за вершиной очередного холма и больше не показались, Эльдар прибавил газу. Вскоре «Ниссан» остановился рядом с брошенными «Жигулями».

Эльдар обошел машину, монтировкой сломал замок багажника. Ничего интересного. Колесо со стертой покрышкой, набор инструментов, домкрат. Он заглянул в салон, выудил с заднего сиденья рюкзак, вытряхнул на землю женские вещи. Перетряхнул сумку с мужским барахлом, порылся в бардачке и, разочарованный результатом, отступил в сторону.

Паша Пулемет, забравшись на ближний холмик, долго осматривал местность через монокуляр ночного видения, внешне напоминавший оптический прицел карабина или винтовки. В стеклянном глазке он видел холмы и неровный профиль горизонта, окрашенные в неестественные зеленовато-серые цвета. В сером небе нарезала круги крупная птица, орел или ястреб. Но больше ничего живого не видно. Возможно, беглецы залегли где-то рядом, не успев отбежать слишком далеко. Скрючились на песке, лежат, не поднимая головы, и трясутся от страха. Или уже решили, что им выпал чудесный шанс на спасение… Святая наивность.

Пулемет включил яркий фонарь, обследовал склон, по которому машина скатилась вниз, и нашел какие-то неясные отпечатки на песке. На север уходила цепочка человеческих следов. Пулемет еще раз осмотрел склон и убедился, что беглец, судя по большому размеру обуви, – мужчина. И он один. Значит, Алла выпрыгнула раньше. Погоня в пустыне продолжалась около получаса. Далеко по песку не уйдешь – выносливости не хватит. И обратно к дороге беглецы не повернут, испугаются выйти на открытое пространство.

Паша Пулемет, вернувшись к машине, изучил карту и показания GPS-системы. Прикурив сигарету, прошелся вокруг «Жигулей», рассказал о своих находках Эльдару и подвел итог:

– Можно искать их по горячим следам прямо сейчас. Можно дождаться рассвета. Алла и этот мужик разбежались в разные стороны, но, скорее всего, договорились о встрече в определенном месте. Наверняка у каждого из них есть GPS. И эти ребята не заблудятся ночью в пустыне.

– До ближайшей деревни сто с лишним верст, – задумчиво почесал затылок Эльдар. – А по песку человек больше полутора километров в час не сделает. Ветер совсем слабый, и перемену погоды по радио не обещают. Следы на песке будут видны долго. Конечно, мы догоним этих гадов. Но если радио врет и начнет дуть ветер… Впрочем, радио только и делает, что врет. Поехали по следам мужчины.

– А как же баба? – спросил Пулемет.

– Мы еще вернемся. И найдем ее следы.

– Надо Гурскому сообщить.

Пулемет некоторое время возился со спутниковым телефоном, набирая номер и ожидая соединения. Когда услышал тяжелое дыхание и ругань начальника, решил, что позвонил не вовремя. В трубке слышались человеческие стоны, скрип половиц и тяжелое сопение. И, наконец, что-то забулькало. Впечатление такое, будто Гурский уже в Москве и в данный момент готовился принять ванну.

– Что это льется? – спросил Паша.

– У тебя есть другие вопросы, умные? Тогда задавай.

В голосе Гурского звенела злость. Только что он вылил на пол большой комнаты канистру бензина и уже собирался вернуться к порогу и оттуда бросить на мокрый половик горящую спичку, но ни спичек, ни зажигалки в карманах не нашлось. Ружейный выстрел наверняка разбудил соседей, значит, надо торопиться. Скорее уходить отсюда. А тут спички куда-то подевались…

– Что там у вас? – спросил он. – Только коротко. В телеграфном стиле.

Пулемет выложил информацию и добавил:

– Мне кажется, мужик, за которым мы гоняемся, не очень-то нам нужен. Лучше бабу поискать.

– Ты ошибаешься, – ответил Гурский. – Нужен.

Прижимая трубку плечом к уху, он вернулся в комнату, взял со стола забытую пачку сигарет и вчерашнюю газету. Под столом нашел зажигалку. Потом вышел на крыльцо, оставив дверь распахнутой. Прикурил, жадно, до легкого головокружения, затянулся табачным дымом; свернул газету трубочкой и поджег. Бумага занялась веселым оранжевым огоньком. Гурский бросил газету на половик, проводив глазами голубоватое пламя, метнувшееся от порога в тесный коридор, а оттуда – в большую комнату.

Он шагнул назад, спустился на несколько ступеней, когда из дома пахнуло жаром. Эта горячая волна прошла где-то над головой, поднялась вверх. Гурский сделал несколько шагов назад и увидел, как темные окна дома осветились изнутри. Дрожащий свет становился ярче и больше.

– Этот тип мне нужен, – повторил Гурский в трубку. – Пусть не живым. Хоть мертвым.

Он выплюнул окурок и дал отбой.

* * *

Тяжело вздохнув, Эльдар сел на водительское место. Пулемет занял соседнее сиденье и сунул в рот зубочистку. Машина ехала медленно, покачиваясь на кочках, словно лодка на волнах. В свете фар цепочка следов петляла, уводила куда-то на восток, потом поворачивала на север – и вдруг пропадала. Приходилось выбираться из машины и, светя фонарями, рыскать в темноте. Машина катилась дальше, останавливалась, когда следы исчезали. То ли беглец был профессионалом и умел изощренно запутывать охотников, идущих за ним, то ли, не зная местности, он сам во всем путался.

– Зараза, – бормотал Эльдар себе под нос. – Вот зараза. Бегает, как заяц по полю. Не по прямой. Все петлями норовит.

С очередного склона следы беглеца спускались к руслу высохшей речки. Здесь, внизу, где разросся колючий кустарник и пырей, следов не было видно. Машина проехала вперед километр, но на склонах в свете фар не нашлось ничего интересного. Пришлось вернуться к исходной точке, оставить внедорожник внизу и пойти пешком по двум берегам высохшей речки.

Даже ночь тут была слишком душной и жаркой, чтобы ходить пешком. Паша быстро выдохся и чуть было не грохнулся вниз со склона, когда провалился ногой в нору суслика. Извергая поток ругательств, он брел вперед, пока не заметил на песке отпечатки башмаков, появившиеся из колючих кустов. Видимо, парень, путая погоню, бежал по дну реки, но потом решил, что сбил преследователей со следа. Поднялся наверх и двинул на север. Это его ошибка. Надо бы и дальше идти руслом реки, а там – куда кривая вывезет. Авось бог дал бы бедолаге крошечный шанс на спасение.

Вернулись к машине и снова ехали по темноте, разглядывая прерывистый след на песке.

– Ну, все, этот гад меня разозлил. – Пулемет разжевал и выплюнул зубочистку.

– Меня он разозлил давно, – кивнул Эльдар.

Еще пару минут прошли в молчании, но Пулемет вдруг взмахнул рукой.

– Вон он. Стой. Стой же!

Эльдар нажал на тормоз, вгляделся в темноту. Слева начинался самый высокий холм из тех, что довелось увидеть за сегодняшнюю ночь. Снизу казалось, что он поднимался к самому небу и что, забравшись на его вершину, оттуда, с высоты, можно легко допрыгнуть до луны. Странная иллюзия усилилась, когда Эльдар разглядел на склоне мужскую фигуру. Казалось, человек лезет не на гребень холма, а пытается попасть прямо на небо, чтобы спрятаться там за тучами.

Подъем давался нелегко. Человек растянулся во весь рост, тяжело поднялся и стал карабкаться вверх, быстро перебирая ногами. Чтобы перевалить за гребень холма, ему нужна минута, не больше. Если этот гад успеет скрыться на той стороне, могут возникнуть осложнения. Пойди там наверху поищи его следы. Кроме того, на этот высокий холм загонять машину рискованно, она запросто перевернется.

Паша Пулемет уже распахнул дверцу, спрыгнул на землю и достал с заднего сиденья карабин с оптическим прицелом. До цели было метров сто пятьдесят, а то и больше. Паша припал глазом к резиновой гармошке окуляра. Он увидел контур человеческой фигуры, прицельную сетку, совмещенную с целью. Выстрел оказался негромким. Пуля ударилась в песок чуть выше человеческой головы. Мужчина обернулся и бросился к вершине, до которой оставалось совсем немного. Паша выстрелил – пуля не достала до цели полуметра…

* * *

Зеленая «Хонда» проехала несколько темных улиц и остановилась на пустом перекрестке. Движения ночью нет, людей не видно. Вадим Гурский развернул карту города, стал разглядывать рисунок местных дорог, жилых домов и производственных объектов, обозначенных прямоугольниками и квадратами. Хотелось спать. Но снять номер в гостинице, расположенной на центральной площади, по понятным причинам нельзя. Проще всего остановиться где-нибудь на темной улице и вздремнуть хотя бы час. Но зеленая «Хонда» – слишком приметная машина для этого городка, да и московские номера тут видят нечасто. Если мимо проедет патрульная машина милиции и менты обратят на них внимание…

После короткого раздумья он повернул налево, проехал улицу, упиравшуюся в глухой покосившийся забор, и остановился. На заборе закрепили большой лист жести, на нем по трафарету что-то написали. Буквы выцвели, краска высохла и местами осыпалась. Но Гурский все же уяснил: за забором расположен какой-то склад, временно закрытый на ремонт.

Пожалуй, лучшего места для отдыха не найти. Гурский включил фары дальнего света и въехал в пустой проем, место которого когда-то занимали ворота. Он увидел приземистый дом с черными провалами окон. С противоположной стороны здания в подвал спускалась узкая асфальтовая дорога. Видимо, внизу будет оборудован погрузочный модуль или гараж.

– Там гараж, – сказал Гурский самому себе.

Остановив машину, он раздумывал: спускаться вниз или остаться наверху. Но тут в багажнике загремела пустая канистра, и послышался сухой надрывный кашель. Значит, старик уже очнулся. Безопаснее спуститься вниз. Гурский вытащил пистолет из-под ремня и переложил его в правый карман куртки.

Глава 23

Эльдар, выбравшийся из машины, стоял рядом. Покусывая губу, наблюдал за стрелком и его мишенью. Человек полз к вершине на карачках. Он боялся встать в полный рост, оступиться и полететь вниз. Потому что сзади ждала смерть.

– Он уходит, – сказал Эльдар. – Ниже бери. Ниже.

– Я и беру ниже, – прошептал Паша и крепче прижал к плечу приклад карабина. – Прицел сбит. Черт…

Человек добрался до вершины холма, встал, готовый ринуться вперед и пропасть из вида. Выстрел раздался раньше, чем мужчина сделал спасительный шаг. Через стекла бинокля Эльдар хорошо видел, как беглец застыл на месте, будто оступился. Левая нога подогнулась; он ничком упал на песок, разбросав по сторонам руки, и съехал вниз. Задралась рубаха, куртка завернулась, а кровавое пятно стало расплываться по левой штанине выше колена. Человек перевернулся на спину, стараясь осмотреть рану.

Пулемет, а за ним Эльдар полезли на холм. Они, не сговариваясь, думали об одном: совсем скоро можно будет позволить себе короткий отдых, а потом со свежими силами приняться за поиски женщины. Еще до рассвета все будет кончено. Эльдар шел первым, на его груди болтался тяжелый бинокль, в правой руке он сжимал ручку фонаря. Паша, отдуваясь, карабкался следом. Ноги утопали в песке по щиколотку, а пот заливал глаза.

Они осторожно приблизились к раненому, опасаясь, что у того под полой куртки может быть спрятано оружие. Однако руки человека оставались на виду; раненый, не обращая внимания на чужаков, смотрел куда-то в сторону. Поэтому Эльдар, позабыв о страхах, взвел курок пистолета и приблизился к мужчине на расстояние шага. Полез под куртку, прощупал карманы, но оружия не нашел. Тогда он отступил назад, вгляделся в темное облепленное песком лицо и сказал тусклым голосом:

– Это не он. Мать его за ногу… Не наш.

Мужчина лет двадцати с раскосыми азиатскими глазами и смуглым обветренным лицом лежал на песке, плакал и смотрел в небо.

– Тебя как зовут-то? – спросил Эльдар.

– Батыр Арсанов. Это ты убил меня?

– Ну, так сразу и убил… Жить будешь. Внукам расскажешь эту историю.

Улыбнувшись, Эльдар присел на корточки. Человек тяжело дышал, он сглатывал слезы, давился рыданиями, оплакивая так рано оборвавшуюся жизнь. Он чувствовал, что пуля, перебив бедренную кость, задела важные кровеносные сосуды, вырвала кусок плоти. Он изойдет кровью раньше, чем его довезут до города.

– Я тебе помогу, – пообещал Эльдар. – Вместо жгута я перетяну твою ногу ремнем и наложу повязку. А потом довезу до ближайшей больницы. Надо только к машине спуститься. Ну, за бинтом. Ты не умрешь, не бойся. Рана не очень опасная. Только расскажи, что случилось и как ты тут оказался. С самого начала расскажи.

Паша Пулемет сел на песок, потому что ноги не держали. Он молча разглядывал незнакомого мужчину и жевал зубочистку.

– Я живу в поселке, далеко отсюда, – слабым голом сказал раненый. – Четыре дня назад погнал в Элисту двух баранов. Продать на рынке. Три дня хорошо шли. А сейчас, совсем недавно, остановился на ночлег. Я сидел у костра. Вдруг из темноты человек бежит. Подбежал, воды напился из чайника. И говорит, что сюда бандиты едут. Убивать будут мало-мало… Надо спасаться. И побежал в темноту. Я увидел вдалеке свет фар. Подумал, что машина едет. Видно, с бандитами. Залил костер из чайника. Баранов бросил и побежал.

– Куда ж ты направлялся? – спросил Эльдар.

– Куда ноги несли. Перепугался бандитов.

– Это ты бежал по дну высохшей реки?

– А то кто же. Принесешь бинт?

– Конечно, сейчас принесу, – ответил Эльдар. – Бинт не проблема.

Пулемет и Эльдар молча переглянулись, мысленно представив, какой длинный и трудный путь им пришлось проделать, направляясь по ложному следу. Эльдар тоже сел на песок, решая, что предпринять дальше. Он прикурил сигарету и стал баловаться фонарем, направлял его свет в лицо Батыра, затем нажимал кнопку, выключая лампочку, и снова включал.

Пастух лежал молча, смотрел в пустоту; было видно, как на его шее дрожит голубая тонкая жилка. Он уже не плакал, потому что на слезы не осталось сил. Батыр понял, что никто не спустится за бинтом и не перевяжет рану. И городской больницы ему не видать как своих ушей. Его обманули. Но почему-то отнесся к этому открытию спокойно.

Эльдар продолжал баловаться фонарем. Он думал, что Батыр наверняка уже понял, что не жилец, и перед смертью обязательно скажет какие-то глубокомысленные слова. Важные, исполненные божественного смысла. Возможно, самые мудрые и глубокие слова из тех, что успел сказать за свою короткую жизнь. Ведь если разобраться, этот темный пастух, обитатель пустыни, дитя природы, куда ближе к богу, чем городской человек, давно забывший о своих корнях. И сам бог вложит в уста Батыра свою мудрость. А те слова, что сказаны человеком на краю могилы, – самые значимые в жизни. Батыр и вправду зашевелился, застонал, разлепил сухие губы.

– Кажется, завтра дождь будет, – сказал он медленно. – К дождю всегда ноги… Ноги как-то зудят. И чешутся.

Человек всхлипнул и замолчал. Эльдар зажег фонарь. Синяя жилка на шее больше не пульсировала. Эльдар повторил про себя слова, сказанные перед смертью Батыром, пытаясь угадать в них потаенный высокий смысл, но ничего не угадал. Он прошептал себе под нос:

– Ноги… Зудят… И чешутся… Дождь будет.

Поднялся и пошел вниз по склону к машине.

* * *

Гурский подумал, что еще не поздно поменять решение, но все-таки не стал ничего менять. Машина тронулась, съехала вниз и остановилась. Впереди – темное пространство подвала. Потолок, который подпирали несколько бетонных колонн, сочился влагой, у дальней стены кучи мусора.

Гурский расстегнул сумку, стоявшую на переднем сиденье. Он налил в колпачок термоса теплого чая и освободил от бумаги бутерброд, купленный сутки назад. Прибавил мощности кондиционера, вспомнив, что по его распоряжению в конструкцию «Хонды» внесены небольшие технические изменения: свежий воздух через пластиковый патрубок попадает в багажник. На случай, если там нужно перевозить живого человека, а не бездыханное тело. Этим техническим новшеством Гурский уже пользовался раньше, и вот оно снова пригодилось.

Важно, чтобы старик не задохнулся внутри багажника, чтобы оказался в форме к началу следующего разговора. А эта заброшенная стройка, этот подвал, где люди, кажется, не появляются неделями, а то месяцами, – идеальное место для отдыха и дальнейшей дружеской беседы. Снаружи крики Романенко – а он наверняка будет не просто кричать, выть от нестерпимой боли – никто не услышит.

Возня в багажнике затихла; видимо, старик немного успокоился.

– Эй, тебе не тесно? – повысив голос, спросил Гурский. – Или уже привык?

Снова раздался сухой кашель.

– Старик, ты слишком много курил. И должен был умереть от рака легких. Но тебе повезло. Кстати, не всем дуракам так везет. Да… Твоя жизнь оборвется совсем по другой причине. По причине ослиного упрямства. И жадности.

В ответ раздался сухой кашель и матерная брань.

– Слышь, ты какие-нибудь анекдоты помнишь? Рассказал бы парочку.

Гурский выпил еще чая и подумал, что впереди непростой день. Он не довел мысль до конца, когда увидел, как на кирпичную стену легла и пропала чья-то тень. Если в подвале ночуют бродяги, все осложняется. Или это тень бездомной кошки? Гурский вышел из машины и осмотрелся. Сзади, выхваченная из темноты светом задних фонарей, – массивная колонна и неровное полотно асфальта. Впереди в свете фар хорошо различима стена из кирпича, ржавая бочка и кучи мусора. Что происходит справа и слева, не видно. Надо бы фонарем посветить.

Гурский прислушался. Тишина. Только где-то капли воды падают вниз с потолка, покрытого наростами бело-зеленой плесени. На мгновение показалось, будто за спиной послышался шорох, что-то задвигалось. Он хотел обернуться, но получил такой удар по затылку, что рухнул на асфальт как подкошенный. Темнота, окружавшая со всех сторон, сделалась кромешной, непроглядной.

* * *

На городской окраине возле оврага Радченко появился, когда дом старика Романенко полыхал вовсю. Провалилась крыша, выпустив из-под себя столб ядовито-желтого дыма. Рассыпался сенной сарай, раскрасив темное небо миллионами разноцветных искр. Местами загорелся забор. Но тут вступили в дело пожарные. Они размотали брезентовую кишку, подсоединили ее к насосу, выпустили на забор жиденькую струю воды. И на том закончили работу.

Две пожарные машины стояли поперек пустой темной улицы. Зевак собралось совсем немного – лишь три старухи, переговариваясь между собой, стояли в стороне. И еще на велосипеде подъехал какой-то парнишка; он выбрал позицию неподалеку от распахнутых ворот и завороженно глядел на огонь, будто ждал какого-то чуда.

Радченко обратился к офицеру-пожарному, который прогуливался возле машин:

– А вы что, пожар тушить не планируете?

– Огонь скоро сам погаснет, – пожарный прикурил сигарету.

– А если там люди?

– Сходи проверь, – ответил пожарник. – Потом мне доложишь.

– Вы так и будете стоять и смотреть?

– Чего ты прицепился? – нахмурился офицер. – На дне оврага был ручей. Теперь он высох. Где я возьму воду? Может быть, ты взаймы дашь? Если там были люди, ничего от них давно не осталось. Если только кости. А кости мы найдем, когда станем разбирать завалы. Ты кто такой?

– Прохожий.

– Вот и топай себе дальше, прохожий.

Радченко только вздохнул и вернулся к такси, на котором приехал сюда с вокзала. Сел рядом с водителем и попросил отвезти его в ближайшее отделение милиции.

* * *

Последний час Стас Гуляев уже не бежал без оглядки, а едва передвигал ноги. Он часто падал, медленно, будто нехотя поднимался и брел дальше, чтобы снова упасть на песок. На востоке сумрак ночи немного рассеялся, и теперь можно определить, в какую сторону держать путь. Вскоре набрел на ветхие сараи для скота и одинокую лачугу, в которой давно никто не жил. Во внутреннем дворе нашел останки верблюда, погибшего то ли от голода, то ли от болезней. Хищные птицы и грызуны уже потрудились здесь, оставив от животного только кости и высохшую на солнце шкуру, поросшую рыжей шерстью с серыми проплешинами.

Посередине двора помещался колодец, обложенный природным камнем; тут же нашлось помятое ведро и длинная ржавая цепь. Стас сбросил ведро вниз, в темную глубину и, почувствовав, как оно потяжелело, стал тянуть цепь с удвоенной силой. В ведре оказалась дохлая высохшая птица и немного песка вперемежку с мелкими камнями. Видимо, колодец высох, когда отсюда ушли люди. Или наоборот.

Стас хотел плюнуть, но во рту пересохло. Повернулся и поплелся дальше. Увязая в песке по щиколотку, он перебирался с холма на холм, чувствуя, что сил осталось немного, он запросто может свалиться на песок – и неизвестно, сможет ли подняться. Шел и думал, что все материальные ценности человеческой цивилизации – ничто в сравнении с кувшином холодной прозрачной воды. На худой конец, сойдет и теплая, не совсем прозрачная.

Когда небо налилось акварельными красками близкого утра, он забрался на довольно высокий холм и с высоты увидел цель своего путешествия – в долине высились беспорядочно расставленные надгробья из песчаника или глины, обнесенные наполовину рассыпавшимся саманным забором. У подножья холма возле деревянных ворот стоял крошечный домик с одним окном и дверью, выходящей прямо в пустыню. Над домиком торчала высокая труба, из которой валил густой черный дым. Стас подумал, что этот дом вовсе не мираж, какие иногда являются одиноким путникам. У миражей нет запаха. А тут воняет горелой резиной и соляркой. Возле хибары стояла повозка на двух колесах. Рядом в поисках пищи бродил осел.

Стас подумал, что ноги принесли его туда, куда он хотел попасть. Перед ним старинное кладбище, обозначенное на карте кружком и крестиком. Другого кладбища на карте нет. Значит, именно здесь он должен встретить Аллу. Конечно, если она не заблудилась.

Спустившись с холма, Стас постоял на пороге хибары. Постучал в дверь. Не дождавшись ответа, толкнул дверь и переступил порог. В единственной комнате царил полумрак. В углу стоял здоровенный молочный бидон, переделанный под печку. В дальнем углу на полу разложен тюфяк с прелой соломой, заменявший матрас, и матерчатая скатерть с красными кистями, служившая одеялом. Вместо подушек хозяин хижины использовал два джутовых мешка, из которых торчали несвежие, дурно пахнущие тряпки. Возле бидона на пустом ящике сидел мужчина. В руках он держал одноствольное ружье, к которому вместо ремня привязал потертую веревку.

– Здравствуйте, – сказал Стас, остановившись на пороге. И увидел, что ствол ружья уже смотрит ему в живот. – Может, я не вовремя? Наверное, лучше уйти?

– Лучше остаться, – мужчина говорил хриплым, простуженным голосом. – Тем более уходить некуда, вокруг пустыня. Ты ответишь на пару вопросов. А там посмотрим, что дальше делать. Так… Теперь сними куртку. И вытряхни на пол весь мусор из своих карманов.

Вскоре на полу оказались перочинный нож, фонарь, две колоды карт, бумажник, записная книжка в блестящей серебряной обложке и ручка в металлическом корпусе. Хозяин приказал Стасу отступить к противоположной стене, повернуться спиной, наклонить голову вперед и так замереть, не двигаться, дожидаясь следующей команды. Нагнувшись, он поднял бумажник, внимательно осмотрел его содержимое, дважды пересчитал деньги и, оставшись довольным неожиданным уловом, сунул бумажник куда-то в штаны, в специальный потайной карман, пришитый с внутренней стороны.

– Можешь отойти назад и сесть, – приказал хозяин.

Он глядел на незваного гостя яркими голубыми глазами. Если судить по этим глазам, человеку не больше тридцати. Но вот лицо, дочерна загорелое, с тонкой пергаментной кожей и бесцветными губами… Морщинистое, без времени состарившееся лицо говорило о том, что тридцать лет давно-давно разменяны. На мужчине был куцый пиджак со сморщенными лацканами, надетый на голое тело. Портки, вытянутые на коленях, и стоптанные ботинки со сбитыми каблуками. Человек кивнул на пустой ящик, мол, присаживайся. Рядом с ящиком на узком подоконнике лежала фляжка в чехле из толстого войлока. Заметив взгляд Стаса, хозяин домика сказал:

– Пей, у меня запас есть. И рассказывай, кто такой. И каким ветром сюда занесло.

Напившись мутной воды с привкусом ржавчины, Стас вытер потрескавшиеся губы и перевел дух. Теперь он испытывал такую усталость, что растянулся бы на этом земляном полу и проспал сутки. А если бы не разбудили – пару суток.

– Только вы ружье на меня не направляйте, – попросил он. – Еще, чего доброго, выстрелит.

– Значит, судьба твоя такая, – мужчина и не подумал убрать ружье. – Умереть в пустыне от огнестрельного ранения в живот. Я слушаю.

Стас вкратце, не вдаваясь в лишние подробности, рассказал о злоключениях прошлой ночи. Выходило, что какая-то неизвестная машина гналась за ним и женщиной, его спутницей, по шоссе и дальше по бездорожью, когда они свернули в пустыню.

– Складно врешь, – мужчина чмокнул губами, будто посылал Стасу воздушный поцелуй. – Значит, ты ехал на машине вместе с женщиной. А потом вы растерялись. И условились встретиться на кладбище. Надо же такое дерьмо придумать…

– Соврать можно и поинтереснее. Я правду говорю.

– Сам ты из каких краев?

– Из Америки. Город Нью-Йорк. Я там живу.

Мужчина засмеялся тихо, будто из суеверного страха боялся разбудить спящих на кладбище мертвецов. Держа на прицеле гостя, он сотрясался от смеха, пока на глазах не выступили слезы. Отсмеявшись, смахнул слезинки рукавом куртки. И сказал, что за такие шутки в этих краях положено убивать. Но сначала лжецу отрезают уши и, разумеется, его поганый язык. Но хозяин не очень-то уважает такие варварские традиции. Поэтому Стас получит возможность рассказать новую историю, на этот раз правдивую. А если он снова вздумает врать, то навсегда останется здесь, на кладбище. Стасу даже в некотором смысле повезло: подходящего места во всей округе не найти. Тут единственное кладбище на многие сотни квадратных километров пустыни. Это просто-таки счастливый случай, что путник найдет свою смерть именно здесь, а не в другом месте. Да, Стас везучий.

– Ну, говори, – мужчина навел на Стаса ствол ружья и нахмурился.

* * *

Поднявшись на крыльцо двухэтажного каменного дома с решетками на темных окнах, Радченко долго стучал в железную дверь отделения милиции. Наконец на пороге появился заспанный человек маленького роста, одетый в мятый милицейский китель. Мужчина зевнул, тупо уставился на раннего гостя и спросил:

– Ты по какому праву тут шумишь? И откуда такой взялся?

Минуту он изучал удостоверение члена Московской коллегии адвокатов. Затем, наморщив лоб, сказал:

– Я лейтенант Рустам Алимов. Что у тебя за дело?

– В двух кварталах отсюда горит частный дом, – объяснил Радченко. – У меня есть сведения, что в доме на момент поджога находилось как минимум два человека. Думаю, пожар устроили, чтобы замаскировать двойное убийство. Нужно немедленно начать следственные действия и попытаться по горячим следам задержать убийц.

– Я смотрю, ты умный парень, – усмехнулся Алимов. – Если так, почему ты до сих пор не начальник городской милиции?

– Я серьезно.

– И я тоже. Сильно дом горит? Тогда милиции там делать пока что нечего. Пусть пожарные для начала его потушат. А мы уж потом, – он зевнул, широко распахнув пасть, – мы и навалимся. Прямо с утра.

– К утру там все затопчут пожарные и любопытные граждане, – покачал головой Радченко. – Ни следов, ни улик, ничего не останется. Понимаете, сейчас еще остается шанс найти убийцу или убийц. Можно перекрыть выезды из города, передать ориентировку патрульным машинам. Пусть поищут «Хонду Аккорд», новая модель, цвет – темно-зеленый металлик. У меня есть подробное описание внешности предполагаемого убийцы. Одного конкретного человека по имени Вадим Гурский. Это он…

– Слушай, ты ведь в наших краях человек случайный, приезжий? – Лейтенант выразительно поморщился, будто испытал приступ зубной боли. – И учишь нас, опытных местных милиционеров, как ловить убийц? Это ведь невежливо. Ты не слишком много на себя берешь? Не боишься, что нарвешься на неприятности? Запомни: нам не нужны учителя. Как-нибудь сами разберемся, где ловить и кого.

– Послушайте, речь о жизни людей. Понимаете?

– Разумеется, – кивнул лейтенант. – И вот что я смогу сделать. У нас есть свободные камеры в подвале. Отдохнешь до обеда. А там начальство приедет и решит, что с тобой дальше делать. Отпустить или как… У нас тут с такими ребятами, вроде тебя, ну, которые мешают работать милиции, случаются неприятности. Да… Твои приключения могут кончиться больницей. Или чем похуже. Братской могилой, в которой хоронят неопознанные трупы. Только потом не говори, что я тебя не предупреждал. Ясно?

Радченко молча кивнул. Здесь он правды не найдет и помощи не получит.

– Ты хочешь что-то добавить? – спросил милиционер.

– Нет, нет, – ответил Радченко. – Я, пожалуй, пойду.

– Вижу, ты сообразительный, – физиономию лейтенанта тронула странная гримаса, похожая на улыбку. – Ступай с богом.

Железная дверь захлопнулась, Радченко спустился к такси, поджидавшему внизу.

– Куда теперь везти? – спросил водитель.

– Срочно, прямо сейчас, мне нужна машина, на которой можно проехать по пустыне.

– Где именно проехать?

– Полсотни километров от города на восток по шоссе. А там, может, по пустыне еще полсотни. Я хорошо заплачу.

Водитель окинул пассажира оценивающим взглядом, прикидывая про себя, что конкретно означает обещание хорошо заплатить.

– Машину достать можно, – сказал он. – Во дворе моего дома стоит «УАЗ». Этой тачке двенадцать лет, но пройдет там, куда ни одна новая машина не доберется. Настоящий легкий вездеход. Сколько положишь за поездку?

…Лейтенант Рустам Алимов запер входную дверь и вернулся на пост дежурного. Минуту он переваривал только что полученную информацию, чесал затылок и решал, что делать дальше: то ли закрыться в комнате отдыха и поспать еще пару часов, то ли немного поработать, а уж потом спать. Алимов слыл сыщиком высокой квалификации, человеком ответственным и принципиальным. Поговаривали, что в скором времени ему светит присвоение очередного звания.

Вспомнив об этом, Алимов снял телефонную трубку и связался с городским управлением внутренних дел. Он сообщил дежурному, что, по оперативным данным, на улице Строительной в горящем доме находятся два трупа. Предположительно – хозяева строения старики Романенко. Лейтенант подумал и добавил:

– По тем же оперативным данным, убийца еще не успел покинуть город. Он ездит на машине «Хонда Аккорд» последней модели зеленого цвета. Вооружен. При задержании соблюдать особую осторожность. Информацию передал лейтенант Алимов. Мою фамилию записал?

– Так точно, – ответил дежурный. – А информация у тебя не тухлая?

– Информация первый сорт. Сообщи всем патрульным машинам. Пусть ищут.

Алимов положил трубку и подумал, что лично ему в задержании опасного убийцы участие принимать не придется. И слава богу. У него статус слишком высокий, чтобы за бандитами гоняться. Он дежурит по отделению, ходит к начальству на доклад и работает с важными бумагами. Алимов зевнул и отправился в комнату отдыха досматривать последний сон, который всегда самый сладкий.

Глава 24

Стас на минуту задумался. Он уже интуитивно понял, какую историю готов выслушать, каким словам готов поверить этот человек. Рассказ должен быть убедительным и простым – это главное.

– Я со своей девчонкой приехал в Элисту, тут живет старый друг, – сказал он. – Катались на машине по Волгоградской области. Ну, я предложил завернуть сюда. Мы погостили в городе пару дней. Но делать там нечего. Скукотища, хоть в петлю полезай. Или в озере топись. Только озер в городе нет. Вчера вечером мы с Аллой, чтобы разогнать тоску, немного выпили. И выехали за город, в пустыню… У моего друга негде заняться любовью. Квартира тесная, каждый шорох слышен. Короче, мы решили на природе. Съехали с шоссе, машина застряла в песке. Мы куда-то долго шли, а потом спьяну потеряли друг друга.

– Так бы сразу и говорил, – мужик подмигнул гостю голубым глазом. – Теперь вижу, что не врешь. Меня люди Егором зовут.

Мужчина открыл дверцу печки, бросил в огонь кусок автомобильной покрышки, туда же вывалил окурки из жестяной банки. Затем плюнул на земляной пол и растер буро-розовый плевок подошвой ботинка.

– Дров в пустыне немного, поэтому печь топлю старыми покрышками, – сказал он. – У меня туберкулез. Кровью харкаю. Грудь болит. Главное – кости мерзнут, поэтому печь топлю, даже когда тепло. Вообще-то, с туберкулезом в этих краях люди долго живут, потому что климат сухой. На кладбище я вроде сторожа. Приезжаю сюда раз-другой в месяц. И остаюсь на два-три дня.

– Разве мертвых нужно сторожить? – удивился Стас. – Это кладбище лет двести простояло и еще столько же простоит. В другое место не переедет.

– Живые могут сами о себе позаботиться. – Егор плюнул под ноги и задымил новой папиросой. – А мертвецы… Им защита нужна. Чтобы лихие люди – ну, которые любят копаться в чужих могилах, – зря не беспокоили. Знаешь, как бывает: разроют могилу, а у покойников кольца золотые, серьги, монисты… Монеты попадаются… Зубы, которые из золота, можно выломать. Вот я и гляжу тут за порядком, чтобы бандиты не баловали.

– Понял, – зевнул Стас.

– Э, я смотрю, ты спишь. Подожди, сейчас тебе покажут место. Там можешь дрыхнуть до вечера. Тогда еще поговорим.

Егор поднялся, открыл дверь. Оказавшись по другую сторону порога, сунул в рот два пальца и громко свистнул. На свист никто не отозвался. Тогда он свистнул громче, так, что стоявший рядом осел повел ушами и отступил подальше. И снова не было ответа. Тогда Егор поднял вверх ствол ружья, нажал на спусковой крючок. Но вместо выстрела услышал сухой щелчок спусковой пружины и курка. Он перезарядил ружье, сунув взамен негодного патрона с дефектным капсюлем другой патрон. Сейчас ружье выстрелило, пустив вверх высокий сноп искр. Через несколько секунд ответный выстрел прогремел на дальнем конце кладбища.

* * *

Внедорожник «Ниссан» въехал на вершину песчаного холма и стал медленно спускаться вниз, когда задние и передние колеса вдруг забуксовали. Сидевший за рулем Эльдар Камов подумал, что ехал слишком медленно. Тяжелая машина, потеряв скорость, зарылась в песок. И теперь снова придется ее откапывать. За последние полтора часа они застревают уже третий раз. И освобождаются из плена с помощью тяжелой потогонной работы.

При свете раннего серенького утра можно было разглядеть, что колеса зарылись не слишком глубоко, дел тут на четверть часа. Эльдар вытащил из багажного отделения две саперные лопаты, одну отдал Пулемету. Опустившись на колени, стал выбрасывать песок из-под заднего колеса. Пулемет стоял в стороне и молча курил. Разговаривать никому не хотелось. Эльдар чувствовал только усталость и глубокое разочарование. Всю ночь они рыскали по этой проклятой пустыне. Находили следы, теряли их, снова находили. Эта мука продолжалась долго. К утру вышли на след женщины. Это был глубокий, хорошо различимый на песке след. Женщина поднялась на холм, спустилась с него в низину, где песка почти не было.

И тут отпечатки ног неожиданно оборвались, будто дамочка села на вертолет и улетела неизвестно куда. Машина дважды объехала ту низменность, но все безрезультатно. Последние полтора часа они колесили по пустыне, беспорядочно меняя направление движения. И надеялись найти хоть какое-то подобие человеческих следов, но только впустую потеряли время. Пулемет предложил продолжить поиски, хотя по его кислой роже было видно, что эта идея его не вдохновляет. Мало-помалу следы заметает ветер, через час наверняка их уже не различишь.

– Надо к шоссе поворачивать, – сказал Эльдар. – Там, на открытом месте, у нас будет хоть какой-то шанс…

– Какой еще шанс? – отозвался Паша Пулемет. – Мы сможем контролировать от силы три-четыре километра шоссе. Не более того.

Он выплюнул окурок, взял свою лопату и наклонился над передним колесом. Но выпрямился, повернув голову, прислушался.

– Ты слышал?

– Что слышал?

– Выстрел. Ружейный выстрел.

Пулемет замер, обратившись в слух. Воткнув лопатку в песок, Эльдар бросил работу. Где-то далеко на северо-востоке раздался второй ружейный выстрел.

– Вот куда надо ехать, – сказал Пулемет.

Он схватил лопату и за пять минут освободил колесо от песка. Когда обошел машину и глянул на другой скат, лицо его вытянулось.

– Тут работы на час, – сказал он. – Пошли так. А то опять опоздаем.

Он повесил на шею автомат, сунул за пояс два пистолета. На одно плечо пристроил фляжки с водой, на другое – подсумок с патронами и гранатами. По опыту Пулемет знал, что без воды в пустыне можно прожить некоторое время. А вот без патронов долго не протянешь.

* * *

Егор вернулся в лачугу, сел на ящик и сказал, что завтра утром он и трое его друзей отправятся в сторону города. Они покажут обратную дорогу… Егор сделал эффектную паузу и закончил мысль.

– Тебе и твоей девчонке. Ты до города пешком дойдешь. А девочка на арбе доедет. Как королева. Вот так…

– Значит, Алла здесь?

– Она пришла сюда, когда еще не рассвело. Думала, тут нет людей. Села возле порога и тут же заснула. Я пошел проверить, что за шорохи. А она сидит. Симпатичная такая. Но умыться ей не мешает. Короче, я отправил ее отдыхать. И ты поспи. К ужину разбужу, тогда и поговорим.

– Спасибо, – сказал Стас. – Большое спасибо. Я бы без вас тут пропал.

Через несколько минут на пороге возник высокий бородатый мужик в матросском тельнике; на голове косо сидела военная фуражка, а из-под ремня торчала рукоятка револьвера. Он что-то шепнул на ухо своему хозяину, затем велел Стасу подниматься и следовать впереди него. Прошли через кладбище, встретив несколько раскопанных могил, на дне которых ковырялись два парня азиатского типа. Видно, Егор меньше всего думал об охране кладбища. Он со своими помощниками раскапывал могилы, снимая с покойников мало-мальски ценные вещи.

Бородатый шагал так быстро, что наступал Стасу на пятки. Наконец остановились у склепа, сложенного из плит песчаника.

– А где Алла? – обернувшись, спросил Стас. – Где женщина?

Бородатый молча толкнул Стаса в спину. Пришлось спуститься вниз по ступеням, заметенным песком. За спиной закрылась каменная плита. Стас сел на песок, прислонился спиной к песчаной плите и тут же заснул.

* * *

Вадим Гурский очнулся от холода, пробиравшего до костей. С усилием открыл глаза и увидел перед собой бетонный пол, чуть дальше чей-то башмак. Еще дальше – каменную стену и узкие окна под потолком. Сквозь них сочился свет раннего утра. Гурский находился в том же подземном гараже, куда загнал «Хонду» и где хотел перекусить и поспать. Кажется, чем-то обеспокоенный, он вышел из машины. А дальше… Дальше начиналась полоса беспамятства.

– Слышь, Вова, – слова были сказаны ломким юношеским голосом. – Этот гад шевелится.

– Значит, очухался, – ответил взрослый голос, низкий и прокуренный.

Под нос Гурского бросили слюнявый окурок, источавший какую-то особую непередаваемую вонь. Кто-то пнул его в плечо подметкой башмака. Гурский хотел поднять голову, но почувствовал острую боль в затылке и шее. Руки замерзли и онемели, ноги затекли. Обеими ладонями он оттолкнулся от пола и сел, привалившись спиной к бетонной колонне. Потер пальцами шею, покрытую чешуйками засохшей крови.

В шаге от Гурского стоял парень лет шестнадцати азиатской внешности. Он держал обеими руками рукоятку пистолета, направляя ствол в лицо беспомощного человека. Второй парень, долговязый и худой, занял позицию справа. Он сжимал в руках обрезок железной трубы. «Хонда» стояла на том же месте, только мотор выключили. В голове Гурского гудел пчелиный улей, а боль расходилась по спине.

– Сиди, гад, – сказал сопляк, державший пистолет. – Руки положи на колени и не двигайся.

– Если что, стреляй ему прямо в морду, – сказал Вова. – Такую мразь не жалко.

Возле машины стоял немолодой мужчина с чумазым лицом. Длинная не по размеру куртка спадала с худых плеч. На носу очки в железной оправе с треснувшим стеклом, на мизинце правой руки золотой перстень с зеленым камнем. Бродяга увлеченно копался в бумажнике Гурского. Выудив деньги из одного отделения, он пересчитал их, одну купюру свернул трубочкой и сунул за ухо. Остальные банкноты положил на место. Затем извлек две банковские кредитные карты и четыре дисконтных, из разных магазинов.

– Вот же, блин, морока. – Вова выплюнул окурок и вытер мокрый простуженный нос рукавом куртки. – Зараза, не разберешься.

Он не впервые имел дело с подобными штуками и пока не решил, что делать с кусочками пластика: выбросить или сохранить до лучших времен. После короткого раздумья засунул их обратно в бумажник и приступил к изучению двух фотографий, лежавших в заднем отделении. Фото Гурского вместе с матерью. И еще другое фото матери, старое, где старушка стоит возле цветущего яблоневого дерева. Человек разорвал карточки в мелкие куски и бросил на пол. Спрятав бумажник во внутреннем кармане, шагнул к Гурскому. Малолетние помощники расступились.

– Твоя машина? – спросил Вова.

– Документы в бардачке, – ответил Гурский. – Там все написано.

– Эти, что ли? – Вова достал из штанов сложенные вчетверо бумаги. – Ты, зараза, по-русски объясни, что в них сказано.

Гурский посмотрел на запястье левой руки, но часов на месте не оказалось. Бродяги, заметив этот взгляд, засмеялись. Пистолет, лежавший в кармане, оказался в грязных лапах молодого бродяги. Бумажник и ключи от машины у Вовы. Гурский постарался представить, сколько времени он находился в забытье. По всем прикидкам выходило около часа. Видимо, по затылку ему врезали эти малолетки, потом обшарили карманы своей жертвы. И сбегали за Вовой, потому что не могли сами решить, как поступить с машиной. Гурский подумал, что мотор в тачке выключен давно, значит, в багажнике нет вентиляции. Эта мысль обожгла словно кипяток. Из багажника не слышно стариковского кашля. А ведь Романенко все время кашлял, когда ехали сюда.

– Пожалуйста, откройте багажник, – придушенным голосом попросил Гурский. – Красная кнопка на брелке. Нажмите. Там человек. Он может задохнуться, если…

– Пошел в задницу, – ответил Вова. – Тут я приказываю.

– Но я прошу…

– Заткни пасть. И говори, только когда спрашивают. Чья машина?

Гурский почувствовал легкое головокружение.

– В документах написано, что тачка зарегистрирована на московскую фирму «Комтер», – сказал он. – Фирма занимается оптовой торговлей компьютерами. А я сотрудник другой фирмы. В моих документах указано, где и кем я работаю.

– Класть я хотел на тебя и твои документы, – Вова плюнул на асфальт. – Я о машине спрашиваю. Сколько она в Москве стит? Ну, цена у нее какая?

Гурский ответил, парни многозначительно переглянулись.

– Но без документов она будет стоить десятую часть этих денег, – добавил он. – Даже меньше того.

Видимо, и эта, урезанная вдесятеро цифра поразила воображение присутствующих оборванцев. В тусклых безжизненных глазах Вовы загорелся живой огонек.

– Не врешь? – он сглотнул набежавшую слюну. – Ты поможешь нам ее толкнуть. Потому что… Потому что ты знаешь, как это делается. Я через час приведу одного солидного человека, покупателя. А ты ему все расскажешь об этой машине. И с документами разобраться поможешь. У нас тут с бумагами проще, чем в Москве. Была бы машина, а документы можно другие купить. Ты пока сиди. И не чирикай. Если захочешь навострить лыжи, башку отстрелим.

Гурский подумал, что ворованная машина – это не пакетик с героином. Ее не так легко продать. А бросать новую импортную тачку, которая стоит целое состояние, в этом проклятом подвале, по мнению этих бродяг, – верх идиотизма. В подвале должен остаться только его труп, обезображенный или сожженный.

– Послушайте, я прошу вас, – сказал Гурский. – Это ведь не очень большая услуга – откройте багажник машины. Я ведь согласился помочь вам в ее продаже.

– Еще бы ты не согласился, гад. Тебе сказано: не открою. Или ты совсем тупой? У машины будет новый хозяин. Пусть он и лазает по багажникам.

– Внутри ценные вещи, – сказал Гурский. – Вы сможете забрать их себе. И продать.

Вова заколебался, он вертел в руке брелок, но не решался открыть багажник, опасаясь, что там персонально для него припасена какая-то гадость. Он не мог предположить, какая именно, но настойчивость, с которой московский сукин сын просил об одолжении, настораживала. Любопытство тянуло Вову к машине. Он подошел к багажнику и стал рассматривать брелок. Гурский чувствовал, что головокружение проходит. Он подтянул к себе обе ноги, согнув их в коленях. На правой голени была закреплена кобура с короткоствольным малокалиберным револьвером, в барабане которого умещалось четыре патрона. Как только Гурский очнулся, он почувствовал, что кобура на месте. Но цел ли револьвер…

Он коснулся пальцами кобуры и понял, что оружие на месте. Оставалось приподнять штанину, расстегнуть липучку на матерчатой перепонке, и револьвер сам прыгнет в руку. Но рядом стояли два вооруженных парня. Один из них выстрелит первым. Даже если Гурский проделает все движения молниеносно, он не успеет поднять ствол и произвести выстрел. Потому что к тому времени будет убит.

– В багажнике много всякого добра, – сказал он. – Там бинокль. И еще новый карабин. Ценная вещь. А патроны к нему под задним сиденьем.

Вова, облизав сухие заветренные губы, наконец решился: нажал на кнопку. Потянул вверх крышку багажника, на его физиономии появилась брезгливая гримаса. Двое парней отступили от Гурского, им тоже хотелось сунуть свои носы в багажник. Посмотреть на карабин и бинокль. Ближний малый опустил ствол пистолета, сделал пару шагов назад. Его друг повернулся к машине вполоборота.

Гурский, сунув ладонь под брючину, расстегнул перепонку кобуры. Рукоятка четырехзарядного хромированного револьвера легла на ладонь, указательный палец нашел спусковую скобу. Мелькнула мысль, что револьвер не пистолет, для стрельбы из него не нужно никаких дополнительных движений. Только прицелься и нажми на спусковой крючок. Гурский не сделал ни одного лишнего движения, он не поменял позы, не отодвинулся в сторону. Он сразу выбрал цель: парень с пистолетом представлял наибольшую опасность.

Гурский поднял руку с оружием. Револьвер выстрелил тихо. Пороховая вонь мгновенно пропитала воздух. Молодой человек отступил назад, не выпуская из рук оружия, схватился одной рукой за шею. Пуля вошла под подбородок, оторвала кончик языка и застряла в небе. Гурский выстрелил второй раз, пустив пулю почти в то же самое место. Она, изменив направление, прошила дыхательное горло и застряла в нижней челюсти.

Другой парень, державший в руках обрезок водопроводной трубы, первым оценил ситуацию и метнулся назад к воротам гаража. Гурский, вскочив на ноги, выстрелил ему в затылок. И не промахнулся, потому что стрелка и цель разделяли всего несколько шагов. Парень, запутавшись в собственных ногах, упал на асфальт, перевернулся на спину и обратно на живот. Вова стоял как парализованный и глядел в темноту. Он думал, что вся его жизнь, по существу, была одной большой ошибкой. Большой коллекцией неудач. Но главный промах он допустил сегодня утром, когда не убил этого гада из Москвы.

Вова кинулся той же дорогой к выходу из подвала. Гурский выстрелил от бедра. Пуля пробила куртку, но отскочила от толстого офицерского ремня, на котором держались Вовины штаны. Гурский схватил с пола железную палку и, заведя руку за спину, резко выбросил ее вперед и разжал пальцы. Совершив в воздухе четыре оборота, обрезок трубы плашмя ударил Вову ниже затылка. Удар был такой чудовищной силы, что раздробил сразу два шейных позвонка. Голова дернулась назад, вперед, снова ушла назад и запрокинулась вверх. Обладая хорошей стартовой скоростью, Вова успел набрать приличное ускорение. Но не смог остановиться в ту секунду, когда его грешная нетрезвая жизнь вдруг оборвалась, а душа рассталась с телом.

Он совершил несколько длинных головокружительных прыжков, словно солист балета, исполняющий «Испанский танец», высоко взлетел над землей и рухнул на кучу мусора. Неестественно вывернув голову назад, Вова удивленно глядел себе за спину на мертвых товарищей и живого московского гостя. Гурский, позабыв обо всем, стоял над раскрытым багажником машины.

Руки и ноги старика, связанные телефонным проводом, безжизненно обмякли. Лицо с глубоко прорезанными морщинами вытянулось и посинело. Кажется, широко открытый рот продолжал хватать воздух. Но воздуха не было. Багажник был забит разным барахлом, в том числе двумя туристическими палатками в чехлах, канистрой с бензином, бутылями с водой, инструментом, каким-то тряпьем и консервами. Свободного места почти не осталось. Если выключить подачу воздуха, человек задохнется в этой тесноте и духоте через четверть часа, а то и раньше.

С досады Гурский плюнул на пол, схватив старика за плечи и брючный ремень, выволок наружу и опустил на асфальт.

Глава 25

Радченко разглядывал пейзаж и думал, что позади бесконечный день и бессонная ночь. А впереди еще один день, наверняка трудный и опасный. И чем он кончится, нельзя угадать. Сейчас он должен разыскать в пустыне Стаса и Аллу, вытащить их из этого жаркого безводного края и проводить до границы с Казахстаном. А дальше будет легче.

Асфальтовое шоссе тянулось через унылую равнину, заметенную песком. Вскоре показались невысокие холмы, местами голые, местами поросшие колючим кустарником.

– Медленно едем, – сказал Радченко.

– Мотор жалко, – ответил водитель. Это был мужчина лет тридцати пяти с круглым лицом, обтянутым желтой обветренной кожей, темноволосый, с узкими глазами. – Боюсь, перегреется. Ты не волнуйся, успеем. Главное, что воды взяли много. В этих местах вода первое дело.

Он не успел закончить мысль; в моторе что-то застучало, машина съехала на обочину и встала. Водитель сказал, что починка займет всего пару минут. Он вышел и открыл капот. Радченко тоже выбрался из провонявшего бензином салона на воздух. И остановился, наблюдая, как по встречной полосе проехала милицейская машина с включенными фарами и проблесковыми маячками на крыше.

– Тут милиция просто так никогда не ездит, – крикнул водитель. – Значит, убили кого-то…

– Почему обязательно убили?

– А потому что наша милиция пустяками не занимается. Они так и говорят: нас по пустякам лучше не беспокоить. Если не хочешь в подвале неделю посидеть.

Водитель вылез из-под капота и закурил. На востоке небо просветлело, поднявшийся ветер разогнал низкие облака. Радченко безуспешно боролся с усталостью; он наверняка уснул бы, стоя на ногах. Но водитель уже исправил поломку, завел двигатель. Звали водителя Мустафа, он родился и прожил все тридцать пять лет жизни в Элисте. И покидал родной город только один раз: когда уходил в армию. Узнав, что Радченко – адвокат из Москвы, решил получить бесплатную консультацию по юридическим вопросам.

– Моего дядю, когда он не вернул в срок двух баранов, убили, – рассказывал Мустафа, растягивая слова. – Правда, убили не сразу. Только со второй попытки. С первой попытки убили дядиного соседа. Перепутали впотьмах. У нас ночи очень темные. А потом и дядю того… Убийц мы знаем, и милиционеры их знают. Но не хотят задерживать. Потому что убийцы им хорошо заплатили. Вот вы, образованный человек, скажите, как тут быть? С чего начать?

Радченко объяснил, что по закону надо написать жалобу на милиционеров в местную прокуратуру. В этой бумаге следует подробно изложить факты и обстоятельства гибели дяди. Если меры к розыску убийц не будут приняты, надо обращаться в республиканскую прокуратуру. Мустафа кивал головой, стараясь запомнить слова адвоката.

Шоссе бежало дальше и дальше, слабенький мотор гудел, как турбина реактивного самолета. Машина дрожала, словно готовилась взлететь или развалиться на части. Пару раз приходилось останавливаться, Мустафа говорил, что мотор перегревается. И прятался за открытым капотом. Радченко вылезал и ходил по дороге, разминая ноги. Машина вскоре трогалась, и водитель начинал новый рассказ:

– Мой родной брат зашел в ресторан. И больше оттуда не вышел. Я привез его на площадь и ждал в машине. Прямо перед входом. Он сказал: «Сейчас перекушу и вернусь». Брат должен был встретиться там с одним знакомым, у которого брал деньги взаймы. И отдавал с процентами. Брат хотел просить об отсрочке платежа, потому что в тот год у него все овцы подохли от болезни. Ну вот, я сижу, жду. Час его нет, два нет, три, четыре нет… Пять часов сижу.

– И что дальше?

– Очень есть захотел. И пить тоже.

– А с братом что?

– Ясно что… Вот уж четвертый год, как он вошел в тот ресторан. Но обратно не вышел. В милиции дали справку, что по их линии брат считается пропавшим без вести. А у него четверо детей. На человека, пропавшего без вести, пенсию от государства не платят. Вот уже четыре года, как дети с голода пухнут. И вот мой вопрос. Как бы сделать, чтобы пропавшего брата в погибшие записали? Ну, официально признали мертвым. Тогда пенсию дадут.

– Для начала необходимо, чтобы милиция провела детальное расследование. По факту исчезновения человека. А уж потом…

– В милицию родственники много раз ходили, – поморщился Мустафа. – А там говорят: это дело давнее. Чего теперь расследовать, надо было раньше чесаться. Будто это мы, родственники, во всем виноваты. Один умный человек мне говорил, что моего брата в том ресторане того… Прямо на кухне лопатой зарубили. А ночью вывезли тело в степь, сожгли и закопали. Мне даже убийцу показали. Седой такой мужчина, с усами. Высокий, представительный, ходит с портфелем. Носит пиджак и глаженые брюки. Хромает на левую ногу…

– Дела об исчезновении человека или убийстве не имеют срока давности, – начал Радченко. – Потому что эти деяния отнесены к категории особо опасных… Слушай, Мустафа, у тебя что, бандиты всех родственников убили? И ты остался круглым сиротой?

– Почему всех убили? – вопросом ответил водитель. – Пока еще не всех. Кое-кто еще жив.

– И то хорошо… Вон стоит кривой столб, видишь? Останови. Кажется, нам где-то здесь поворачивать.

Радченко вышел из машины. На этой стороне дороги – заросли колючих кустов, чуть дальше стоял деревянный столб с подпоркой; на нем красовалась цифра пятьдесят один, выведенная белой масляной краской. Все соответствует описанию. Радченко перешел на другую сторону. Тут следов машины, свернувшей с шоссе в пустыню, не видно. Дмитрий прошелся вдоль края шоссе метров пятьдесят. Странно… То ли Стас сворачивал не в этом месте, а где-то дальше, то ли ветер замел следы протекторов. Он повернул назад, прошагал метров сто и обнаружил на песке четкие следы протекторов, уходящие к ближним холмам.

Радченко перешел на противоположную сторону, встал возле машины. Мустафа опустил капот машины, вытер руки. Ветер усиливался; он дул с севера, тащил за собой тучи песка и пыли. И тут Радченко замер на месте: мимо него в сторону Казахстана проехала зеленая «Хонда». Проводив машину взглядом, он едва не открыл рот от удивления…

* * *

Вадим Гурский ехал медленно, наблюдая за дорогой. Где-то в пятидесяти километрах от города надо будет свернуть налево и проехать по пустыне около двадцати километров до того места, где стоит внедорожник «Ниссан». Песок тут неглубокий и твердый. Если держать скорость и не останавливаться, «Хонда» благополучно доберется до цели. Гурский поглядывал на экран навигационной системы и думал, что после серии фатальных неудач должно повезти по-крупному.

По спутниковому телефону Эльдар Камов сказал, что след Аллы нашли в районе старого кладбища. Значит, Стас Гуляев где-то рядом. Наверняка прячется за надгробьями и трясется от страха. Он хорошо понимает, что прибыл в пункт назначения, откуда уже нет пути назад. И пути вперед тоже нет. Кладбище – последняя остановка.

В том месте, где дорога плавно изгибалась, Гурский повернул голову и увидел, как справа между холмов мелькнули и пропали проблесковые огоньки милицейской машины. Он успел круто вывернуть руль, съехать с дороги. Не сбавляя скорости, сделал поворот и оказался за плоским холмом, скрывавшим его машину от тех, кто едет по шоссе. Заглушив двигатель, опустил стекло – и услышал шум промчавшейся по дороге машины. Куда это так спешат менты? Не за ним ли? Гурский постоял пару минут, выехал из своего укрытия и покатил дальше.

По-прежнему утреннее шоссе было пустым, на востоке занималась заря. С севера дул ветер. Налетая порывами, он разметал по асфальту песок, словно снег. Гурский хотел включить радио и послушать сводку погоды на сегодня. Рука потянулась к переключателю, когда показался «УАЗ», стоявший на обочине. Водитель вылез из-под капота и теперь вытирал руки тряпкой. Рядом с ним спиной к Гурскому стоял какой-то мужчина в матерчатой куртке. Эта запыленная куртка, прямая спина, посадка головы, каштановые волосы показались знакомыми. Сбавив скорость, «Хонда» проехала мимо, Гурский обернулся. На дороге топтался Дима Радченко, который, по всем расчетам, должен находиться за сотни километров отсюда, в поезде Элиста – Москва.

– Что ж, тем лучше, – сказал Гурский вслух. – Тем лучше…

Он нажал на тормоз, машина встала. Гурский взял крупнокалиберный двенадцатизарядный «браунинг», лежавший на пассажирском сиденье. Вставил в рукоятку снаряженную обойму, передернул затвор и, распахнув дверцу, вышел из машины. До «УАЗа» метров сорок. Торопиться некуда, можно подойти поближе и задать Радченко пару вопросов. И только потом прихлопнуть его.

Гурский остановился, решая, куда делись Радченко и водитель, которые только что стояли вот на том месте и о чем-то разговаривали. Вокруг пустыня, открытое пространство и справа и слева. Ветер гоняет сухие ветви кустов, свернутые в клубки. Торчат черные телеграфные столбы, похожие на обгоревшие спички. Высоко в небе парит ястреб, поодаль нарезает круги вторая хищная птица. Они чувствуют: совсем скоро здесь будет чем поживиться. Что ж, ястребы ошибаются редко.

Он держал руку с оружием за спиной и медленно приближался к чужой машине. Десять шагов, двадцать… Куда же делись люди? Ясно, что Радченко не успел добежать до ближайшего холма, чтобы скрыться за ним. А больше здесь прятаться негде. Значит, пассажир и водитель стоят за машиной. Гурский сделал еще десять шагов вперед, теперь от «УАЗа» его отделяло всего метров двадцать. Налетел ветер, швырнул в лицо горсть песка.

– Выходи, Дима, поболтаем, – крикнул Гурский. – Нам ведь есть о чем поболтать.

Радченко, чуть согнувшись, стоял за машиной, решая, ответить или промолчать. Он не был готов к этой встрече на пустынной дороге. И сейчас пытался решить, что же делать. Но готового ответа не было. Рядом стоял Мустафа. Он машинально тер руки грязной тряпкой, глядел на Радченко снизу вверх и проклинал про себя тот час, когда встретил этого пассажира.

– Это твой друг? – шепотом спросил Мустафа.

– Друг – это громко сказано, – тоже шепотом ответил Радченко. – Просто добрый знакомый.

– Он зовет. А почему ты не отвечаешь?

– Язык устал отвечать.

Радченко распахнул куртку, вытащил из-под ремня пистолет. Он подумал, что Гурский наверняка отличный стрелок, шансы противника довольно высокие. Распластавшись на асфальте, Радченко заглянул под машину, но не увидел ног Гурского. То ли передние колеса загораживали обзор, то ли Гурский стоял слишком далеко. Дима поднялся, прижавшись плечом к задней двери вездехода, прислушался.

Водитель с неожиданным проворством и силой сграбастал Радченко за лацканы куртки и притянул к себе. Радченко попробовал оторвать руки его от куртки, но Мустафа вцепился намертво.

– Ты что надумал, адвокат? – прошептал он. – Кого хочешь убить?

– Мне не до разговоров. Отстань, дурак…

Мустафа отпустил куртку, но двумя руками захватил предплечье Радченко. Крутанул его с такой силой, что рукоятка пистолета выскользнула из ладони, как намыленная. Пистолет упал на асфальт, ловкий Мустафа задником ботинка загнал оружие под машину. Радченко коротко развернулся и съездил противника кулаком в ухо. Задрав ногу, пнул Мустафу в живот, открытой ладонью ударил по лицу. Охнув, водитель опустился на колени и застонал от боли. Но Радченко схватил его за шиворот и поставил на ноги.

– Не двигайся, – прохрипел он. – И заткнись. Иначе мы оба тут сдохнем. А теперь полезай под машину за пистолетом. Живо.

* * *

Утром Девяткин расположился в рабочем кресле и еще не успел развернуть свежую газету, как раздался звонок из приемной начальника следственного управления Богатырева. Через десять минут Девяткин, свежий и бодрый, предстал перед глазами начальника. По унылому виду полковника можно было определить, что хороших новостей нет.

– Дело Солода затребовал к себе следственный комитет при прокуратуре, – сказал Богатырев. – Нам предписано освободить задержанного. Следователи прокуратуры будут разбираться с Солодом сами, без нашей помощи. Ну, по своим каналам я получил информацию, что в течение этой недели дело Солода будет приостановлено. В связи с отсутствием состава преступления. Другими словами, Солод никого не убивал, а кремированная женщина – его законная жена. Я предвидел, что именно этим все и закончится.

– А как же доказательства, собранные следствием? – Девяткин положил на стол тяжелые кулаки и стал их разглядывать так внимательно, будто видел в первый и последний раз и хотел надолго запомнить. Его лицо почти не изменилось, только глаза потемнели и морщины на лбу стали глубже, чем прежде. – Как быть с работой, которую мы провели? Все псу под хвост?

– Это тебе по должности положено: собирать доказательства, чтобы изобличить преступника, – ответил Богатырев. – Ну, не получилось в этот раз… У Солода слишком высокие покровители, друзья и собутыльники. И ты это прекрасно знал, когда его задерживал. По моим данным, в прокуратуру звонили с самого верха. Звонили такие люди, которым нельзя отказать. Понял? Эти люди не просят, они отдают распоряжения.

– Ну, хорошо. – Девяткин продолжал смотреть не на начальника, а на свои кулаки. – А как же свидетели? Как же та молодая женщина Вера Панич, труп которой нашли в парке? Как же ее мать, которая думает, что на этом свете есть хоть капля справедливости? Она надеется на нас, ждет… Как я посмотрю в глаза этой женщине?

– А ты не смотри, – поморщился Богатырев. – И не надо, Юра, этого пафоса. Ты прекрасно знаешь, что в архив списывали еще и не такие дела. Дела о садистских убийствах, о бандитизме, об изнасилованиях несовершеннолетних, об истязаниях молодых женщин… Их не давали раскрутить, потому что там замешаны дети очень больших людей. Или любовники. Или любовницы… Каста неприкасаемых, для которых закон – это абстрактное понятие.

– Но это дело совершенно особое, – упрямо покачал головой Девяткин. – Его нельзя просто так спустить на тормозах. Нельзя списать в архив, где бумаги сожрут голодные мыши. Погибли наши коллеги. Вспомните милицейский наряд, расстрелянный людьми Солода. Вспомните капитана Сергея Сыча, который погиб, защищая свидетеля. Как быть с ними? С их детьми и женами? Я готов согласиться с тем, что для очень больших людей у нас написаны какие-то особые законы. Но я не могу сказать себе: прости и забудь. Потому что знаю: я не готов забыть. И не прощу.

– Я понимаю, что ты прав, – вздохнул Богатырев. – И здесь не о чем спорить. Все в этой истории ясно без лишних объяснений. Поэтому я не стану возражать, если ты прямо сейчас возьмешь отпуск на несколько дней. Позади тяжелое муторное следствие. Ты наверняка нуждаешься в отдыхе, покое. Ты ведь раньше рыбалкой увлекался? Так вот, возьми удочки, палатку – и отправляйся, скажем, на Онежское озеро. Красивейшее место, безлюдный край. Там тысячи небольших островов, где можно прожить хоть неделю, не встретив ни одного человека. Это ведь очень важно – побыть одному во время отпуска. Как ты думаешь?

Девяткин молча кивал головой, уже уяснив себе, куда клонит начальник и о чем он, собственно, ведет речь.

– Короче, отдыхай и наслаждайся жизнью, – продолжил Богатырев. – Но я не удивлюсь, если в твое отсутствие с господином Солодом произойдет несчастный случай. Да… Со смертельным исходом. Потому что все мы ходим под богом. Я сам человек далекий от религии, поэтому про бога мне доподлинно известно одно: он не фраер. Он видит все и может покарать грешника. То есть должен покарать… Ладно, иди, а то я совсем в словах запутался. Заявление на отпуск оставишь в канцелярии. Желаю приятно провести время.

* * *

Гурский, выжидая, стоял в двадцати шагах от внедорожника. Он не рискнул подойти ближе, боясь нарваться на пулю. За машиной происходила какая-то непонятная возня. Гурский не стал дважды предлагать Радченко выйти и поговорить. Он приподнял руку с пистолетом, уперев локоть в бок, и произвел пять выстрелов. Пули пробили передние скаты и радиатор. Гурский сделал еще несколько шагов вперед. И выстрелил еще три раза.

Он надеялся, что Радченко, напуганный и взволнованный, высунется хоть на секунду, и тогда можно будет произвести прицельный выстрел. Гурский быстро шагнул в сторону. Теперь он видел машину не только спереди, но и сбоку. На мгновение заметил сутулую спину водителя, который, спасаясь от пуль, хотел спрятаться с другой стороны вездехода.

Гурский дважды выстрелил навскидку. Одна пуля попала в плечо водителя, другая – в правую ногу, чуть выше колена. Мустафа упал на живот, ударившись лицом об асфальт. Он потерял сознание, но через пару секунд пришел в себя, решив, что единственный шанс спастись – это заползти под машину. А там, может быть, бог поможет горемыке… Обламывая ногти об асфальт, он пополз вперед, приволакивая простреленную ногу. Оказавшись под днищем машины, снова лишился чувств.

– Ну что, хочешь поговорить? – крикнул Гурский.

– Пошел ты…

– Молодой человек, а вы хам, – засмеялся Гурский. – Вам нужно брать уроки этикета. Один урок я, так и быть, дам. Всего один урок, напоследок.

Гурский не подходил ближе. Черт знает, вооружен ли Радченко и что у него на уме. Гурский выстрелил в заднюю часть машины, пули прошили бензобак. Пришла мысль, что прямо сейчас все кончится: еще два-три выстрела, и вспыхнет бензин. Раненый водитель заживо сгорит прямо там, под «УАЗом», а Радченко выскочит на открытое место и получит пулю, которую долго выпрашивал. И давно заслужил.

Дима, присев на корточки за колесом, думал о том, что бежать некуда. И надеяться больше не на что. Гурский не даст ему высунуться. Что же остается? Пропадать, дожидаться смерти? Он заглянул под машину и увидел лужу крови напополам с бензином. Водитель Мустафа, раскинув по сторонам ноги, плавал в этой луже. То ли он умер, то ли потерял сознание. Пистолет должен был лежать где-то там. Но оружия не видно. Мустафа открыл рот и высунул длинный язык, будто передразнивал своего пассажира.

Гурский выпустил в бензобак еще две пули, но огонь не вспыхнул. Перезарядив пистолет, он решил, что горючки в баке немного. Надо целиться ниже, тогда все получится.

Ветер донес шум приближающейся машины, Гурский отступил в сторону с проезжей части, спрятал руку с пистолетом за спиной. Помахал милиционерам свободной рукой, будто искренне обрадовался их появлению. Милицейскую машину было видно издали, она приближалась быстро.

Сидевший за рулем молодой милиционер увидел человека на дороге, затем приметил зеленую «Хонду», стоявшую поодаль. Водитель перевел вопросительный взгляд на лейтенанта, сидевшего справа. Тот молча кивнул головой, мол, все вижу. Лейтенант поднес к губам переговорное устройство коротковолновой рации, нажал кнопку:

– Внимание, я Третий, – сказал он. – Вижу автомобиль «Хонда» зеленого цвета, объявленный в розыск четыре часа назад. Номерной знак…

Сбросив газ, машина свернула к обочине, стала притормаживать. Сквозь прозрачное стекло хорошо видны сволочные рожи двух ментов. Тот, что сидел в пассажирском кресле, держал в руке коротковолновую радиостанцию. Водитель то ли облизывался, предвкушая хорошую взятку, то ли что-то говорил.

Гурский приподнял руку с пистолетом и, не дожидаясь, когда машина остановится, трижды выстрелил в водителя. Фуражка, сбитая пулей, слетела с головы, будто ее сдул резкий порыв ветра. Одна из пуль попала под левый глаз, прошив голову, раздробила затылочную кость и застряла в подголовнике сиденья. Второй милиционер, залитый кровью напарника, бросил рацию. Распахнул дверь, хотел выпрыгнуть из машины на ходу, но получил две пули в грудь. Еще живой, он выпал на асфальт. Машина проехала метров десять и остановилась.

Раненый милиционер поднялся на колени, попытался расстегнуть висевшую на ремне кобуру. Гурский дважды выстрелил, целя в лицо мента, но неожиданно промахнулся. Одна пуля прошла выше головы на добрых десять сантиметров, вторая оторвала половину левого уха.

Радченко, ссутулившись, сидел на асфальте. Он не мог видеть то, что происходило на дороге. Слышно, как один за другим сыпанули пистолетные выстрелы. Вот они смолкли и ударили вновь. Радченко наклонился, в который раз стараясь разглядеть под машиной пистолет. Но оружия не было нигде. Только раненый Мустафа тяжело дышал, то терял сознание, то приходил в себя от боли и резкого запаха бензина, которым пропиталась одежда. Глянул на Радченко мутными глазами и прошептал:

– Я подыхаю… На вот, возьми…

Он запустил здоровую руку под куртку. В следующую секунду Радченко почувствовал кончиками пальцев скользкую от бензина и крови рукоятку пистолета. Сердце бешено заколотилось в груди, стало жарко. Волнение и страх, что он испытывал минуту назад, исчезли.

Гурский прицелился тщательнее. Мент, стоя на коленях, расстегнув застежку, вытащил из кобуры пистолет. Постарался прицелиться. Рука дрожала, выписывая восьмерки. Гурский подумал, что игра затянулась, и нажал на спусковой крючок. Сухо щелкнул выстрел. Пуля вошла под сердце. Мент выпустил пистолет и как-то неловко, боком повалился в придорожную канаву. Гурский повернулся к «УАЗу». Он хотел выпустить еще пару пуль в бензобак, чтобы проклятая машина наконец загорелась, но увидел человеческую тень, появившуюся ниоткуда.

Радченко стоял в полный рост слева в двадцати шагах. Гурский успел повернуть корпус в сторону противника, но на выстрел не хватило доли секунды. Он еще не почувствовал боли, не услышал выстрела, когда что-то тяжелое ударило в живот. И снова ударило, на этот раз в грудь. Мир перевернулся и разлетелся в мелкие осколки, словно разбитое зеркало. Гурский увидел высокое выцветшее от солнца небо. Он лежал на асфальте, чувствуя, что силы уходят, а ладонь правой руки, сжимавшая оружие, пуста. Он застонал, хотел что-то сказать, но не смог, потому что рот был полон горячей крови. Свет солнца, поднявшегося высоко, почему-то померк, сделался темно-серым, а потом и совсем погас.

Радченко еще какое-то время пытался вытащить из-под вездехода Мустафу, но тот не подавал признаков жизни. Тогда Дима обследовал салон и багажник «Хонды» и нашел кучу оружия с патронами. Спереди на пассажирском сиденье лежала карта, где крестиком было отмечено старое кладбище примерно в двадцати пяти километрах севернее дороги. Светился экран навигационного устройства, на темном фоне – мерцающий зеленый прямоугольник. Ясно, это и есть «Хонда», стоящая на шоссе. Еще обозначен красный квадрат. Что это такое, не совсем понятно. Объект находится в двадцати километрах отсюда, где-то рядом с кладбищем. Доберется ли машина Гурского до этого красного квадратика? На долгие раздумья не оставалось времени, Радченко забрал сумку, хлопнул дверцей и завел мотор.

Через полчаса «Хонда» села брюхом на песок, и сдвинуть ее с места не могла никакая сила. Радченко взял компас, фляжку с водой, пачку галет. Повесил на одно плечо спортивную сумку, на другое плечо – ремень карабина и двинулся дальше пешком. Еще через час он вышел к «Ниссану», стоявшему между двух невысоких холмов. Радченко решил, что на этот раз ему здорово повезло, но ошибся. Он попытался разобраться с навигационной системой машины, но из этой затеи ничего не вышло. Экран мерцал, на его темной поверхности зажигались и пропадали какие-то разноцветные точки, квадраты и прямоугольники.

– Черт, – шептал Радченко. – Черт бы вас всех…

Несколько минут он тыкал пальцем в кнопки настройки, но добился только того, что изображение полностью исчезло с экрана. Радченко хотел перезагрузить навигационную систему, но тут увидел облако темного дыма, поднимавшееся над неровной линией горизонта. Он нашел саперную лопату и стал освобождать колеса автомобиля от песка. Закончил работу через полчаса и погнал «Ниссан» туда, где поднималось дымное облако.

Глава 26

Стас Гуляев спал глубоко и спокойно. Приснилось ему что-то из прошлого. Важный отрезок жизни, всего лишь одно утро, определившее всю дальнейшую судьбу…

Над Нью-Йорком распустился розовый бутон чистого неба. На душе Стаса тоже не было ни единого облачка, омрачавшего прекрасное настроение. Он постоял в прихожей перед зеркалом, разглядывая свое отражение. Поправил узел бордового в голубую полоску галстука, проверил, торчит ли из нагрудного кармана треугольник шелкового платочка и тщательно ли наглажены брюки. Смазанные гелем волосы отливали золотом, очки с простыми стеклами придавали физиономии значительность, которой не хватало в жизни.

– На работу собрался? – спросил появившийся из комнаты отец.

– Сегодня я взял отгул. – Стас подумал, что отец не заметил ни его шикарного костюма, ни модной стрижки.

– Почему ты взял отгул? – проскрипел отец. – Заболел?

– Позже объясню. – Стас подхватил портфель. – За ужином. Наверное, этот ужин съедим в «Национале». Будем запивать лобстеров шампанским.

– В «Националь» ты обещаешь отвести меня уже десять лет. Но дальше диетической столовой мы пока не ходили.

Стас вышел на улицу, дошагал до ближайшей станции метро, сел на поезд-экспресс, следующий без остановок из Бруклина до южной части Манхэттена. В поездке он думал, что портфель, местами потертый, выглядит как-то несолидно. В нем помещался перевод статей из западных научных журналов, посвященных методикам и технологиям добычи золота в условиях вечной мерзлоты. Когда-то Носков владел несколькими крупными артелями, которые мыли золото на русском Севере. Свой бизнес он продал или, скажем так, был вынужден уступить более влиятельным людям; но до сих пор старик интересовался вопросами передовой технологии золотодобычи.

Переводы выполняло агентство «Двести языков». С секретарем этой конторы по имени Сара Зоркина он был неплохо знаком, и получить готовые переводы не составило труда. Накануне Стас позвонил в офис Олега Ивановича. Сказал, что журнальные статьи будут доставлены, как обычно, к девяти утра. Он изучил распорядок дня Носкова: по средам с девяти до полудня тот всегда торчал в своем офисе. То ли решал мелкие вопросы, то ли просто пил кофе и читал газеты.

Стас поднялся на поверхность, прошагал квартал и остановился возле витрины, чтобы полюбоваться своим отражением в зеркальном стекле. В начищенных до блеска ботинках и самом лучшем костюме, взятом напрокат в магазине-ателье «Лейбман и сыновья», он выглядел на миллион долларов. Стас заспешил вверх по улице, решив про себя, что его старая жизнь кончится сегодня.

О состоянии Олега Ивановича Носкова ходили легенды. Посвященные люди утверждали, что этот человек пусть не самый богатый из всех русских, живущих по эту сторону океана, но он не беднее… Далее следовал перечень из трех фамилий, которые частенько поминал журнал «Форбс». Сплетням Гуляев верил больше, чем «Форбс». Журнальные статьи немного стоят. Российские богачи научились надежно прятать свои капиталы, и никакому изданию, даже самому авторитетному, не узнать, сколько денег раскидано по тайным счетам от Швейцарии до Каймановых островов.

Гуляев давно проявлял интерес к жизни богатых русских в Нью-Йорке, собрал множество газетных вырезок, облазил Интернет, выясняя, кто кого круче. И решил: достаточно лишь познакомиться с таким человеком, а дальше… Дальше появится шанс построить обеспеченную и спокойную жизнь, о которой бедные соотечественники и мечтать не смеют. Правда, на этом тернистом пути немало трудностей. К русским мультимиллионерам непросто подобраться. И чертовски трудно стать для такого богатея незаменимым человеком. Пока прежние попытки Стаса кончались неудачей. Не так давно он не без труда добрался до приемной одного мультимиллионера, но дальше его не пустили. Там требовался человек со знанием китайского языка.

Во второй раз повезло больше. Стас попал на собеседование к личному секретарю одного из влиятельнейших русских бизнесменов. Тупой бессодержательный разговор десять минут крутился вокруг бейсбола, потом неожиданно оборвался. Стас понял, что место, на которое он метил, уже занято.

…Стас взлетел на лифте на сорок второй этаж, прошел длинным коридором между двумя рядами темных дверей и оказался перед стеклянной стеной, за которой помещалась стойка секретаря. Двое мужчин в ожидании приема листали журналы. Секретарь, черная женщина лет сорока пяти в строгом костюме, подняла взгляд на Стаса, выслушала его и стала ждать, когда он вытащит конверт с переводами.

– Простите, я бы хотел лично передать бумаги, – сказал Стас. – В фирме «Двести языков» я не курьер, а переводчик. И сам работал над этим текстом. Там есть пара моментов, которые я бы хотел объяснить заказчику. Потому что могут возникнуть вопросы. Дело касается давления воды, которое подается в машину. Там написано….

– Я доложу Олегу Ивановичу, – улыбнулась секретарь. – Вы все расскажете сами. Если он захочет слушать. Вы русский?

– По паспорту американец.

Стас занял один из свободных стульев и уставился в экран телевизора. По Си-эн-эн шла программа «Комната новостей». Стас думал о том, что, если удастся попасть в кабинет Носкова, он выиграет самый важный поединок в своей жизни. В этом нет сомнений. Информацию о Носкове Стас начал собирать с того дня, как Олег Иванович поселился в Нью-Йорке и купил квартиру на Пятой авеню. Он навел справки и пришел к выводу, что риелтор надул покупателя как минимум на три миллиона баксов. Значит, старик не очень смыслит в недвижимости, а его советников надо спустить с лестницы.

Носков купил «Линкольн» представительского класса. Конечно, в его гараже со временем соберется много машин, но начинать с «Линкольна» не следует. Лучше всего взять «Бентли». Но если жалко денег, подойдет «Астон Мартин» последней модели. Шикарный стиль и намек на то, что хозяин тачки спортивен и не чужд здорового авантюризма. К Носкову сейчас приглядывается много людей, а он совершает ошибки, которые даже не замечает. За последние три месяца досье на Носкова перестало умещаться в портфеле, а Стас получил представление о характере, пристрастиях и жизненном укладе этого человека, его привычках и слабостях.

Наверняка Носков был хорошим бизнесменом там, у себя в России, с ее законами и порядками. Но здесь, в Америке, он не умел жить с размахом. У него пока еще нет высококвалифицированных помощников, нет хороших финансовых советников. Люди из здешнего окружения помогают разбрасывать деньги направо и налево. И сами же эти деньги подбирают. Стас решил для себя, что должность секретаря по особым поручениям при Олеге Ивановиче – предел сегодняшних мечтаний. А завтра видно будет.

Приемная опустела, куда-то подевались мужчины, читавшие газеты. Секретарь, выглянув из-за своей стойки, сказала, что господин Гуляев может войти.

Кабинет Носкова оказался огромным помещением, нескладно обставленным, со множеством книжных стеллажей, несколькими столами и плазменными панелями, развешанными по стенам. Еще тут были кресла разных расцветок и размеров, восточный ковер ручной работы. Хозяин, одетый в белую рубаху без галстука и помятые брюки, сидел за необъятным столом возле окна с видом на Манхэттен. Он расправлял газетную страницу, будто собирался читать.

– Привет. – Носков мельком взглянул на посетителя. – Мне сказали, у тебя какие-то замечания по технологии промывки золота?

– Не у меня, – Гуляев положил на край стола конверт с переводами. – Тут в одном переводе не совсем вразумительный момент. Вода к породе подается под давлением…

– Ничего, я разберусь, – Носков уставился в газету. – У тебя еще что-то?

– Дайте мне четыре минуты, чтобы изложить мое дело, – сказал Гуляев, замечая, что голос звучит не так твердо, как хотелось бы. – А пока посмотрите вот это.

Он положил на стол пару страниц текста, таблицу, аккуратно вычерченный график и отступил назад.

– Это траты, которые вы совершили за два последних месяца. А вторая колонка цифр – это те деньги, которые можно было сэкономить.

– Что вы хотите? – Носков смотрел на посетителя с недоумением.

– Я почел бы за счастье стать вашим консультантом или секретарем. Я многое умею, многое знаю. Я хороший переводчик, отлично готовлю, разбираюсь в автомобилях, прекрасно знаю Нью-Йорк и его окрестности. Я могу заменить телохранителя, потому что владею карате и умею стрелять. Я интересовался тем, что о вас писали в газетах. Вы попусту теряете огромные деньги, совершая некоторые дорогие приобретения. Вам не хватает дельного консультанта.

Стас говорил еще минут пять. Носков молча выслушал его, отодвинул в сторону газету и сказал:

– Я напрасно потерял с вами время. В переводчиках и секретарях не нуждаюсь. Теперь же не смею задерживать.

Гуляеву показалось, что он пропустил сильный удар в подбородок. Но каким-то чудом удержался на ногах. Стас не ждал такого ответа; он был уверен в победе, потому что все его аргументы логичны, доказаны цифрами и обоснованы. Он был зол на тупого старика, который не видел или не хотел увидеть в нем ценного помощника. Стас был согласен работать за небольшие деньги, Носков мог бы проверить его в деле. И не пожалел бы о положительном решении, потому что все затраты на содержание такого помощника окупились бы с лихвой. Но не захотел.

Стас повернулся и медленно пошел к двери, но вдруг остановился, заметив на стене большую фотографию девушки. Светлые волосы до плеч, прямой нос. Голубые глаза, кажется, заглянули в самую душу Стаса. Да, за этой девушкой он пошел бы на край света. Только такие женщины не попадались Стасу ни на улице, ни в кафе. И на край света не звали. Эта минутная задержка определила судьбу Стаса.

Старик неожиданно ожил.

– На фото моя дочь, – сказал Носков. – Совсем взрослая. Нравится?

Стас обернулся. Почему-то вылетело из головы, что где-то в России у Носкова живет взрослая дочь.

– Очень нравится, – сказал Стас. – Просто слов нет.

– Она замужем, – проворчал Носков. – К сожалению, замужем… И ко мне приезжает редко. Так что у тебя нет даже шанса с ней познакомиться.

Стас молча пожал плечами.

– Послушай, что скажу. – Носков отложил газету. – Никогда не учи обеспеченного человека, как тратить деньги. Неужели ты думаешь, что я не знаю цену той квартиры на Пятой авеню? Или от тебя первого услышал, что «Линкольн» – не самая подходящая для меня машина? Если надо купить приличную яхту или самолет, я просто возьму в руки справочник или открою журнал «Робб Репорт».

Гуляев переминался с ноги на ногу, не зная, что ответить.

– Ты говорил, что разбираешься в машинах? Мне нравятся кое-какие раритеты пятидесятых-шестидесятых годов. Я хочу собрать небольшую коллекцию. Скажем, экземпляров сто – сто десять. В этих пределах. Разумеется, никаких копий, только оригинальные модели.

– Я работал на большом автомобильном аукционе в соседнем штате, – Стас почувствовал, как сердце в груди забилось чаще. – Я куплю и продам любую машину. По самой выгодной цене. Я разберу и соберу ее по винтику.

– В карты ты играешь? Блатные игры: сека, бура…

– Запросто. Я знал одного парня, который в этих играх большой специалист. В России он сидел в тюрьме для малолетних преступников.

– Да… А то хочется иногда перекинуться, – сказал Носков. – Я еще на Севере пристрастился к этим играм. А партнера не найти.

В тот вечер Стас впервые отвел отца в «Националь», заказал лобстеров и бутылку шампанского. А через полгода он стал ближайшим помощником Носкова…

…Стас проснулся неожиданно, будто кто-то толкнул его в грудь. Где-то близко ударил одиночный выстрел. Громкий хлопок, за ним другой и третий. Похоже, стреляли из ружья. Он подумал, что поспал совсем недолго, час или около того. Но за это время произошло что-то важное. Стас вспомнил того заросшего бородой богатыря, что привел его сюда, и передернул плечами, будто в ознобе. Затем поднялся вверх по ступенькам, уперся плечом в плиту из песчаника, закрывавшую склеп с наружной стороны. Постарался опрокинуть ее, но не смог.

* * *

Паша Пулемет и Эльдар Камов увидели кладбище с вершины песчаного холма. Прямо у подножья приютилась будка с высокой, нещадно дымившей трубой. Ветер спиралью закрутил темный дым. Тут же, возле входной двери, прогуливался беспризорный осел, поодаль стояла двухколесная телега.

Растянувшись на песке, еще не нагретом солнцем, друзья разглядывали окрестности. Через бинокль хорошо видно, как пара кривоногих уродов, одетых в матросские тельняшки, копается посередине кладбища. Они опрокинули осыпавшееся надгробье, сдвинули его в сторону, металлическими палками разворотили цоколь могилы, выполненный из того же песчаника. Затем сели в тени другого надгробья и, выкурив по сигарете, взялись за лопаты. Видно, эти парни шуруют в могилах, забирая все ценное, что можно найти. Большинство памятников и надгробий не пощадили солнце и ветер. Камни растрескались и осыпались, но и среди этих останков можно выделить богатые захоронения.

Мародеры, похоже, приезжают сюда не первый раз, видно около полусотни раскопанных ям. Эльдар внимательнее осмотрел местность и приметил еще двоих мародеров. Один в тельняшке махал лопатой; второй валялся на песочке в стороне и, надвинув на глаза козырек бейсбольной шапочки, смолил сигарету. Рядом у надгробья стволами вверх стояли два охотничьих ружья. Продолжив наблюдение, Эльдар увидел еще одного человека на дальней окраине кладбища возле ограды. Он уже выкопал яму по пояс и теперь вылез из нее, чтобы передохнуть. Надо понимать, что в хибаре с высокой трубой находился по крайней мере еще один человек. Итого шестеро.

Паша Пулемет лежал рядом и сосредоточенно грыз пластиковую зубочистку. Он хотел что-то прошептать, но передумал. Из-за дальнего угла кладбищенской ограды вдруг вышла Алла, одетая в джинсы, майку и трикотажную светлую кофточку с разорванным рукавом. Она шла медленно, прихрамывая на правую ногу. Светлые волосы, еще недавно такие красивые, с золотым отливом, сделались серыми, какими-то безжизненными. Лицо бледное, то ли от усталости, то ли от страха. За женщиной шагал верзила, заросший густой бородой. В руках он держал палку с железным наконечником, на поясе брюк болтался семизарядный револьвер.

– Ну вот, а ты говорил, – сказал Эльдар.

– По поводу чего я говорил? – Пулемет достал новую зубочистку. – И что именно?

– Говорил, что теперь мы хрен чего найдем.

– Я этого не говорил. Тебе, видно, солнце голову уже напекло.

– Не говорил, значит, думал, – ответил Эльдар.

Паша поморщился и не стал отвечать на эти тупые подколки. Эльдар не мог скрыть торжества. Это была еще не победа, но до победы оставался всего лишь шаг. Он отполз в сторону, вытащил из подсумка спутниковый телефон, набрал номер и сделал короткий доклад. Тусклый усталый голос Гурского вдруг обрел новое свежее звучание. Босс словно выплюнул изо рта кашу и заговорил твердо и четко. Он попросил уточнить координаты на месте.

– Приемник GPS в машине остался, – ответил Эльдар. – Ориентируйтесь на сигнал приемника. А мы рядом.

– Тогда так: кончайте там все без меня, – приказал Гурский. – Ты за старшего. Алла нужна нам живая, понял? Живая и здоровая. Потом поищите ее спутника. Он должен быть где-то там. Кончите этого парня и возвращайтесь к машине. К этому времени я постараюсь туда добраться.

Гурский пару секунд решал, выкладывать ли неприятные известия или пока попридержать их. В итоге ничего не сказал, попрощался и дал отбой. Эльдар занял прежнюю позицию, вопросительно посмотрел на Пашу Пулемета. Тот, усмехнувшись, сказал:

– Если мой житейский опыт меня не подводит, то все произойдет так. Эти парни сейчас потрахают Аллу, а потом ее прикончат.

– Тогда какого хрена мы ждем?

– Нельзя зайти в эту будку и начать стрельбу, – покачал головой Пулемет. – Шальная пуля обязательно заденет Аллу. Это закон подлости. И что мы с ней будем делать? Ну, с мертвой или раненой? Подождем. Пусть эти парни ее поимеют. Потом выйдут на воздух отдышаться – и тогда они наши.

Высказав эту мысль, он принялся скрести голову ногтями, вычесывая из волос песок.

* * *

Алла сидела на деревянном ящике возле окна и глядела, как хозяин будки шурует в печке железным крюком. На другом ящике у двери сидел молчаливый бородатый человек, что привел ее сюда. Он смолил сигарету и, складывая губы кружком, выпускал изо рта кольца дыма.

– Я ведь тебе жизнь спас, – Егор бросил на пол железный крюк и закрыл дверцу печки. – Если бы не я, ты бы насмерть замерзла, сидя ночью возле двери.

– Насмерть замерзла? – переспросила Алла.

– Тут ночи очень холодные, – кивнул Егор. – Ты того не заметила, потому что все время бежала. А потом села и… Да, могла насмерть замерзнуть. Я так понимаю. Поэтому я твой спаситель, вот так. А долг платежом красен. Я первый, а уж ребята потом. Как говорится, становись в очередь.

Егор бросил красноречивый взгляд на тюфяк с гнилой соломой. Мол, не маленькая, сама все должна понимать, без лишних объяснений. Но Алла сидела молча, уставившись в запыленное подернутое паутиной окошко, выходившее на дорогу. Егор придвинул ближе к женщине свой ящик, сплюнул и сказал:

– Ты не смотри, что у меня туберкулез. Я вообще-то мужик крепкий, жилистый. И еще я везучий, добычливый. Со мной не пропадешь. Вон в углу консервы. Бери банку, если хочешь.

– Я не хочу есть, – Алла покачала головой.

– Ладно, это позже, – в голубых глазах Егора плясали оранжевые огоньки. – Ты если что – только скажи. Одно твое слово – и все сделаем. Добро?

Он придвинулся ближе, положил руку на плечо Аллы.

– Я не люблю, чтобы силой, понимаешь? Всегда лучше, чтобы по согласию.

Бородач, сидевший у двери, стал проявлять первые признаки нетерпения. Не отрываясь он смотрел на женщину, рисуя в своем воображении яркие эротические сценки, проводил языком по верхней губе и сглатывал слюну. Он был тут не простым копателем – он был бригадир, второй начальник после Егора. И эту бабу он возьмет, как только Егор сделает свое дело. Но долго ждать не хотелось. Бородач сдвигал и раздвигал ноги, чувствуя, как горячая кровь бежит по жилам, а возбуждение накатывает горячими волнами.

– Ну, что мы тут, как нищие, сидим? – Егор поднялся. – Пойдем вон приляжем. А то за разговорами долго не управимся.

Неожиданно Алла вскочила на ноги и рванулась к двери. Но Егор словно ждал этого момента, откуда-то сзади выставил ногу, на которую налетела женщина. Падая, задела бородача, сидевшего у двери. Соскочили резиновые сандалии, рукав кофточки лопнул по шву. Егор схватил пленницу за голову, намотал волосы на пальцы, сжал кулак. Он и вправду оказался жилистым и сильным.

Бородач, подскочив, попытался ухватить Аллу за ноги, но пропустил удар пяткой в пах. Минуту он недвижимо стоял посередине комнаты и тихо стонал, зажав ладони между ног. Егор, не отпуская волосы своей пленницы, размахнулся свободной рукой и ударил ее ладонью по лицу. Алла успела по-кошачьи выбросить вперед руку, в кровь расцарапав лицо Егора. Он ощерил крупные коричневые от табака зубы, зарычал по-звериному. И снова ударил, на этот раз сильнее. Левая половина лица Аллы сделалась горячей, будто на нее плеснули кипятком.

Глава 27

Эльдар поймал в прицельную сетку человека в тельняшке, отдыхавшего возле раскопанной могилы. Худой почерневший от загара человек, расстелив на земле брезентовую куртку, лежал и глядел в бледно-голубое небо. Он видел крупного ястреба, кружившего в вышине над кладбищем. Потом достал из кармана штанов кусок хлеба, разломил его надвое и стал медленно жевать.

– День сегодня хороший, ветерком тянет, – сказал Паша Пулемет. Он распластался на песке и следил за территорией кладбища через окуляры бинокля. – Послать бы все дела к такой-то матери и отдохнуть немного.

– На том свете отдохнем, – прошептал в ответ Эльдар.

По привычке он не прищуривал левый глаз. Медленно согнул указательный палец и надавил на спусковой крючок, точно зная, что пуля попадет в то место, куда он целит. Ветер унес едва слышный хлопок. Выскочила и упала на песок дымящаяся гильза. Пуля вошла в живот жертвы чуть выше лобковой кости, прошила его насквозь под острым углом и, вырвав кусок почки, ушла в грунт. Человек поднялся на ноги, будто пуля попала не в него, а в кого-то другого. Покачнулся, схватился руками за живот, шагнул к выкопанной могиле. Упал на ее краю, прижал ноги к животу. И одной рукой стал беспокойно водить по песку, будто искал что-то, а другой рукой – размазывать кровь по телу.

Его напарник вылез из ямы. Перепуганный, застыл на месте, стал бешено озираться по сторонам. Он еще не понимал, что случилось. Он видел лишь кровь, бледное лицо человека, лежавшего на краю ямы. Не было ни выстрела, ни сигнала об опасности. И вдруг…

– Во дает, – Паша Пулемет сунул в рот зубочистку. – Вот же дубина.

Эльдар подумал, что не напрасно принес с собой именно оптическую винтовку Драгунова с глушителем, а не тот злосчастный карабин. Будто предчувствовал, что здесь придется действовать на расстоянии, не обнаруживая себя. У пристрелянной винтовки отличный бой, достать цель в радиусе километра не составляет труда.

Он поспешил выстрелить второй раз и третий, пока мародер, почуявший близкую смерть, не успел спрятаться в могиле. Тогда его легко не возьмешь. Первая пуля попала в плечо человека, сбила его с ног, вторая вошла в бок. Кольнула, словно раскаленная спица. И свалила мужика в могилу. Эльдар достал мятый платок, вытер со лба мелкую испарину. Он подумал, что человек не убит наповал. Он, зараза, еще жив. Но не беда. Через некоторое время эта тварь подохнет на дне ямы, которую сама себе выкопала.

* * *

Алла, изловчившись, вцепилась зубами в плечо Егора, прокусив насквозь задубевшую от грязи рубаху и майку. Егор вскрикнул от боли, даже пошатнулся. Из его груди прорвался сухой удушливый кашель. Он ослабил хватку, прижал руку к горлу. Воспользовавшись моментом, Алла попыталась наклониться и вытянуть руку, стараясь достать до железной палки с крюком, стоявшей у печки. Она коснулась металла пальцами, но обожглась, отдернула руку. Егор дернул ее за волосы назад, запрокинул голову к потолку, закопченному до черноты, ударил костяным коленом в бедро и повалил на пол.

Алла, лежа на спине, толкала противника рукой в грудь. Егор продолжал кашлять, захлебываясь кровавой мокротой. Он как-то ослаб; борьба его здорово утомила, но он продолжал мертвой хваткой сжимать в кулаке женские волосы. Алла встала на карачки, стараясь так добраться до двери. Но Егор дернул голову за волосы назад, затем резко толкнул затылок вперед, ударил Аллу лбом о раскаленную железную печку. Девушка упала животом на заплеванный пол, пытаясь ползти к двери. Но Егор держал за волосы одной рукой, а другую руку сунул под горло, сжимая пальцы.

На глаза навернулись слезы боли, мир закружился, закачался. Прямоугольник двери расплылся перед глазами. Алла поджала ноги, а затем резко распрямила их, ударив в печку, сделанную из молочного бидона. Печка качнулась, готовая опрокинуться, но чудом устояла. Зато гнутая труба, прикрученная к потолку медной проволокой, развалилась на три части и полетела вниз. Черный удушливый дым повалил из печки прямо в комнату. С потолка посыпалась пыль и птичий помет. Печное тепло быстро наполнило помещение, сделалось жарко, как в бане.

– Сука, убью, – прохрипел в ухо Егор. – Удавлю!

Мужчина кашлял не переставая, ловил воздух открытым ртом, но воздуха не было. Он задыхался и давился кашлем от густого смрада горелой резины и тлеющего тряпья. Пришедший в себя бородач распахнул настежь дверь, намотал на кулак полотенце и, размахнувшись, высадил окно вместе с рамой, несколько раз ударив по стеклам. Кашель Егора сделался тише. Плюнув на пол, он заломил голову Аллы назад, заставил ее подняться на ноги и, толкнув в грудь, бросил на соломенный тюфяк.

Алла уже плохо понимала, что происходит. Она попыталась подняться и запуталась в скатерти, заменявшей одеяло. Вцепилась в ворот куртки Егора, стараясь оторвать его от себя, но только сломала ногти на двух пальцах. Егор ударил ее кулаком в лицо. Бородач, опомнившись, бросился на женщину и проворно расстегнул ремень ее джинсов.

* * *

Эльдар через прицел винтовки осмотрел территорию кладбища. Судя по тому, как трепещет и клонится куст барбариса, скорость ветра не меньше пятнадцати метров в секунду. Комов минуту возился с прицелом, делая поправки на ветер. За это время ничего не изменилось. Двое парней, куривших возле высокого надгробья посередине кладбища, сидели на тех же местах и о чем-то неторопливо переговаривались. Один из них, спасаясь от прямых солнечных лучей, накинул на голову белое полотенце.

Второй мужик пересел на место, куда падала тень надгробья, и закурил новую сигарету. Выпустив дым, поднял с земли большой закопченный на костре чайник; не открывая крышку, взвесил его в руке, решая про себя, сколько воды осталось. Выплюнув окурок, сделал из носика пару жадных глотков. Перевел дух и снова присосался. Пуля вошла в закопченный бок чайника, пробила его насквозь и угодила в открытый рот мужчины. Чайник покатился по песку, вода разлилась. Второй мужчина не успел стащить полотенце, когда пуля вошла в лоб над правым глазом. Человек упал навзничь; полотенце прилипло к лицу, быстро набухло, пропитавшись кровью.

Эльдар вздрогнул от близкого ружейного выстрела, инстинктивно пригнул голову, схватил бинокль. Снова высунулся. Раздался второй выстрел, Эльдар услышал близкий свист картечи. Он снова пригнулся и высунулся из-за холма. На этот раз никто не стрелял. Какой-то человек в красной майке перебежал от надгробья к надгробью и скрылся из вида. Удивительно, как этому мужику удавалось так долго оставаться незамеченным. Видно, спал в тени за какой-то могилой. И вот проснулся… Человек высунулся из-за надгробной плиты и снова спрятался, видно, перезаряжал ружье.

* * *

Стас возился довольно долго, стараясь сдвинуть здоровую плиту из песчаника. Получалось плохо. Наконец он нашарил ладонями вмятину в камне. Уперся в нее ладонями, подошвами башмаков оттолкнулся от задней стены. Собрав все силы, рывком сдвинул плиту в сторону. Теперь из узкой щели внутрь просачивался солнечный свет. Стас снова навалился на плиту, и просвет сделался чуть шире. Оттолкнувшись башмаками от пола, Стас грудью налег на камень, сдвинул плиту и вывалился из склепа на жаркий песок. Попал из темноты в мир, залитый ослепительным солнечным светом.

Где-то поблизости ударил ружейный выстрел. Стас бросился бегом вверх по склону, но не слишком быстро. Левая нога болела, икроножную мышцу сводила судорога. Он спрятался за вершиной холма, сделал несколько коротких перебежек. Распластавшись на песке, долго приходил в себя после пробежки. Воздуха не хватало, ноги сводило судорогой. Во время долгой нерасчетливой борьбы с каменной плитой Стал сломал безымянный и средний палец правой руки и получил довольно глубокое рассечение левого предплечья, из которого, не останавливаясь, лилась кровь. И, судя по не проходящей пульсирующей боли в левой стопе, вывихнул ногу.

Отлежавшись, он подполз к краю дюны. Внизу у подножья увидел осла с провисшей спиной, двухколесную телегу и хижину, над которой поднимался столб черного удушливого дыма. Утром в этой хибаре грелся у печки тот гад, больной туберкулезом. Справа, на территории кладбища, был хорошо виден человек в красной майке. Сжимая ружье, он прятался за надгробьем и чего-то ждал, опасаясь выходить на открытое пространство. Но вот человек выставил голову из-за надгробной плиты, сделал шаг в сторону, затем шагнул смелее. Но вдруг вскрикнул, выпустил свое оружие из рук и, падая, пропал из вида.

Теперь на вершине соседнего склона Стас заметил человека с винтовкой. Человек лежал неподвижно, в своей запылившейся куртке был почти незаметен. Прижав глаз к резиновой гармошке оптического прицела, он ждал момента для точного выстрела. Рядом лежал второй мужчина в сером плаще; этот был поздоровее первого и ростом, кажется, выше. Бритая голова блестела на солнце, будто смазанная машинным маслом. Вот человек поднялся, стряхнув песок с плаща, взял автомат Калашникова и стал спускаться вниз по откосу холма. Паша Пулемет никуда не спешил, зная, что эту партию он выиграл подчистую.

Стас замер и с тоской подумал, что от людей Гурского не спрячешься нигде. Ни в пустыне, ни в вечных снегах, ни на краю света. Сам Гурский наверняка где-то поблизости. Впрочем, только черт знает, где он. Стас провел языком по сухим растрескавшимся губам и подумал, что отдал бы полжизни за фляжку воды.

Перевернувшись на бок, Гуляев вытянул руки, посмотрел на разодранные до крови ладони, на дрожащие от слабости пальцы. На борьбу с проклятой каменной плитой он истратил последний запас сил. А сил этих после ночного марафона оставалось совсем немного. Он уходил от погони так долго, так тяжело… И только для того, чтобы теперь столкнуться со своими преследователями едва ли не нос к носу. Что ж, наверное, он проиграл. Люди Гурского вооружены до зубов, а у него нет даже жалкого перочинного ножика.

Стас подумал, что когда-то в молодости занимался карате. Тогда тренер-кореец, бывший телохранитель одной очень знаменитой особы, говорил, что из Гуляева, возможно, что-то получится – если ученик будет работать много, очень много, не щадя себя. И Стас работал, но не так много, как требовалось. Конечно, в честной схватке с каждым из этих парней его шансы на победу были бы велики. Но не сегодня, не сейчас. Он снова стал смотреть, как растопыренные пальцы дрожат от слабости. Сжал пальцы в кулаки, разжал их, испытав боль в каждом суставе. И почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

Скоро его заметят и подстрелят. Надо что-то делать. Но что сделаешь голыми руками? Стас увидел в стороне плоский камень, продолговатый, довольно большой, с острыми краями. Если взять его в руки и подползти к тому парню с винтовкой… Только не надо напрямик. Надо так, чтобы появиться из-за спины, чтобы ударить неожиданно. И все решить сразу, одним махом. Потому что сил и времени на драку, даже на второй удар, может не остаться.

* * *

Алла хватала воздух широко раскрытым ртом, но дышать было нечем. Из разбитых губ сочилась кровь, передние зубы шатались, стоило прикоснуться к ним языком. Болела челюсть под ухом, а голова кружилась все сильнее. Бородач хотел спустить штаны, но почувствовал, что нужен хотя бы минутный передых. Иначе он просто задохнется в этой душегубке, в черном дыму и копоти. Человек выскочил на воздух, встал у стены, хватая свежий воздух широко открытым ртом. Глаза слезились, в горле саднило. От былого желания мало что осталось. Но отступать тоже нельзя, это не по-мужски. Сейчас он вернется, и тогда…

Егор навалился на свою жертву грудью, понимая, что трудную борьбу он выиграл. И теперь получит свой заслуженный бонус. Алла собрала остатки сил.

– Помогите, – крик вышел сдавленным, тихим. Едва ли его услышали за стенами лачуги. – Помогите, кто-нибудь…

– Молчи, зараза, – хриплым шепотом отозвался Егор. – Кол тебе в рот. Дашь по-хорошему, жить будешь…

Он дергал за ворот майки, пытаясь разорвать ее на груди.

– Помогите, – на этот раз вышло громче. – Господи…

Егор крепко держал ее за волосы, другой рукой сдавливал скользкую от пота шею, надеясь придушить свою жертву. Не до смерти, хотя бы до обморока.

Бородач встал возле двери, вдохнул чистого воздуха. Он протер кулаком глаза, повертел головой, вытряхивая из ушей песок. Когда он поднял взгляд, увидел человека, спускавшегося с холма. На незнакомом мужчине был серый плащ, на плече – сумка защитного цвета, в руках – автомат. Бородач вспомнил о револьвере, висящем на ремне, обхватил рукоятку пальцами, но на большее не хватило времени.

Паша Пулемет нажал на спуск. Очередь прошла вдоль постройки, перерезав бородача надвое. Он только открыл рот и рухнул вперед, уткнувшись закопченной физиономией в песок.

Эльдар неподвижно лежал на краю дюны, высматривая через оптический прицел новую добычу. Кладбище казалось пустым, дул горячий ветер, швыряя в глаза колкий песок и пыль. Крупная птица спикировала вниз с высоты. Села на надгробный камень, прыгнула вниз и пропала из виду. Эльдар подумал, что птичка не боится его винтовки. И людей совсем не боится – ни мертвых, ни живых. Думает только о свежем мясе. Что ж, сегодня птичка будет долго пировать. Сюда слетится много птиц. Падали много, на всех хватит.

Солнце побагровело, словно пропиталось пролитой кровью. Эльдар разглядывал сквозь прицел человека в красной майке; он лежал на боку и, похоже, двигал рукой. Камов присмотрелся. Нет, с такой здоровенной раной в левой стороне груди ни рукой, ни ногой не пошевелишь. Эльдар провел сухим языком по губам и нёбу. Не поворачивая головы, правой рукой постарался нашарить фляжку, лежавшую на песке. Но ничего не обнаружил. Тогда он оторвался от прицела, пошевелил головой. И тут почувствовал, как устала, налилась тяжестью шея.

В поисках фляжки он глянул назад. Показалось, огромная другая птица вспорхнула над ним и спикировала вниз. В последнее мгновение своей жизни Эльдар успел разглядеть подкравшегося сзади человека. А в его руках был здоровый камень с острыми зубцами по краям. Камень взлетел вверх и стремительно опустился вниз. Человек падал вниз вместе с камнем. Эльдар не успел вскрикнуть, только втянул голову в плечи и закрыл глаза. Обжигающая боль прошила тело от третьего позвонка до копчика. Эльдар еще дышал минуту или около того. Это было легкое поверхностное дыхание, которое сделалось реже, ослабло. А потом совсем пропало.

Минуту Стас лежал на убитом, не в силах пошевелиться. Те немногие силы, что оставались, он вложил в этот мощный неожиданный удар, перерубивший позвоночник, словно сухую веточку. Теперь надо отдохнуть, совсем немного, а там… Он чувствовал, как чужая кровь, липкая и горячая, пропитывает его рубаху и майку. Но не отполз в сторону, не двинулся с места. Только подтянул за кожаный ремешок фляжку в чехле из войлока, отвинтил колпачок и напился теплой воды, отдающей железом.

* * *

Паша Пулемет вошел в дверь лачуги, встал на пороге, стараясь разглядеть сквозь дым и копоть, что за возня происходит на полу у противоположной стены. Щуря глаза, он шагнул вперед. Егор, услышав выстрелы и увидев человека в дверях, хотел подняться, но получил такой удар автоматным прикладом в спину, что отлетел к стене. Паша Пулемет не мог стрелять в помещении; он боялся, что пуля, срикошетив, заденет Аллу.

Женщина лежала на гнилом тюфяке и тяжело дышала. Пулемет ухватил Егора за одну ногу, выволок на улицу, наступил подметкой башмака на живот противника и строго спросил:

– Ты кто?

– Я местный, здешний, – Егор покосился на тело убитого друга. И горько заплакал, уяснив, что ждет его в следующую минуту. – Я ничего такого не хотел… Ничего такого… У меня есть деньги. Трудовые накопления. Можешь не беспокоиться, я поделюсь.

Пулемет выплюнул разжеванную зубочистку, снял с плеча автоматный ремень и выпустил короткую очередь в голову Егора. Затем вернулся в будку, на руках вынес оттуда и положил на песок Аллу. Она открыла запорошенные пылью глаза, увидела солнце и лишилась чувств.

Левой рукой Паша Пулемет полез в карман, чтобы достать новую зубочистку. Уже вытащил ее, когда увидел человека, спускавшегося с ближнего холма вниз. Все его тело было испачкано алой кровью, но лицо осталось чистым, только на подбородке засохли кровавые брызги. Человек шел тяжело, припадая на левую ногу и с трудом сохраняя равновесие. В руках он держал винтовку Драгунова с оптическим прицелом, тоже испачканную кровью. Пулемет растерялся настолько, что пакетик с зубочистками упал на песок. Паша узнал этого парня по имени Стас, которого видел на фотографиях.

Не двигаясь с места, Пулемет поднял автомат одной рукой, собираясь срезать незваного гостя короткой очередью. Но вдруг остановился, замер, будто услышал вдалеке колокольный звон. Он чувствовал, что больше не владеет своим размякшим телом. Боль в груди пришла секундой позже. Автоматный ствол опустился, короткая очередь прошлась по песку. Стас, шагая вперед, не остановился, чтобы снова прицелиться. Он выпустил три пули в грудь Паши Пулемета, бросил винтовку и встал на колени перед Аллой.

Узнав Стаса и улыбнувшись ему, она открыла глаза и снова закрыла их. Все стихло, ветер шевелил пряди женских волос, Алла дышала глубоко и спокойно. Стас сел на песок, он прислонился спиной к стене хибары, вытянул ноги и подтянул ближе винтовку, готовый защищать Аллу до последнего вздоха. Но вокруг не было ни врагов, ни друзей. Только старый осел с провисший спиной подошел ближе. Он долго смотрел на незнакомца, а потом ткнулся мокрой мордой ему в лоб.

– Я жива? – спросила Алла.

– Ты жива, – ответил Стас. – Сейчас я поднимусь и принесу воду. Фляжка осталась наверху, на этой дюне. Потерпи немного…

– А ты как, в порядке?

– Да, почти в полном порядке, – ответил Стас. – Отлично себя чувствую. Только нога побаливает. А так ничего. И еще отдохнуть надо бы. А потом мы запряжем в телегу осла. И поедем. Подальше отсюда. Как можно дальше.

Стас смотрел, как на дальнем холме появился силуэт автомобиля. Он поднял винтовку, прижался глазом к резиновой гармошке прицела. Машина сделалась совсем близкой. Стас увидел, как распахнулась водительская дверь, из салона выбрался Радченко. Стас крикнул что-то, но вместо крика из горла вышел сдавленный хрип, который унес порыв ветра. Радченко смотрел в другую сторону и, кажется, собирался снова садиться в машину. Стас поднял вверх ствол винтовки и дважды выстрелил в воздух.

Глава 28

К вечеру испортилась погода и навалилась хандра. Леонид Солод вышел из своего особняка, по ступеням из белого мрамора спустился с огромного крыльца на дорожку, выложенную плиткой из природного камня. Неожиданно остановился, оглянулся назад. За спиной стоял пожилой слуга. Он держал огромный зонт над головой хозяина, стараясь, чтобы ни одна капля не упала за воротник Солода. Слуга, бывший управляющий одного из московских ресторанов, носил пышные седые бакенбарды и усы. По торжественным случаям, вроде сегодняшнего, он облачался в камзол, сшитый на старинный русский манер, черные штаны с золотыми лампасами и какую-то нелепую фуражку.

– Сходи на кухню, Вася, – приказал Солод. – Скажи повару, что гостей не будет. Ужин на пятерых, включая меня самого, отменяется. Никаких там лобстеров, пирогов и десертов. Я поем в столовой. Позже.

Он взял из рук Васи зонт и пошел дальше. Шагал медленно, вдыхая влажный воздух, напоенный ароматом лип и цветов, которые в последние дни, после того, как здесь закопали старика Свиста, стали лучше расти. И еще: цветы пахли как-то по-особенному. Сладковатый медовый запах распространялся далеко, достигая флигеля.

По возвращении из тюрьмы Солод хотел загулять в ресторане так, как гулял когда-то в молодые годы. Но вдруг понял, что не хочет шумного застолья, друзей, оркестра и даже знаменитой певицы в темном декольтированном платье. Помнится, она так исполняла русские романсы, что публика пьянела без вина. Солод вызвал помощника и отменил банкет в кабаке, распорядившись пригласить на вечерний ужин известного юриста с супругой и видного дипломата, старшего советника посольства в одной из европейских стран.

Прошло еще какое-то время, и, когда начало темнеть, Солод понял, что не хочет никого видеть. Он снова вызвал помощника и приказал дозвониться всем приглашенным, попросить прощения за то, что ужин не состоится. Надо сказать гостям, что Солод почувствовал себя неважно после тягот и лишений, перенесенных в милицейских казематах, и теперь с трудом отходит от пережитого. У его постели якобы дежурит опытный врач. Медицинское светило утверждает, что жизнь вне опасности, но требуется отдых.

Сейчас Солод желал только одного: услышать в телефонной трубке голос Вадима Гурского. Но тот, потерявшись где-то в районе Элисты, упорно молчал. На телефонные звонки по спутниковому телефону не отвечал ни он сам, ни его парни, и что происходит там, за две тысячи верст от Москвы, неизвестно. Время идет, но ясности не прибавляется.

Солод сказал себе, что пока нет поводов для серьезного беспокойства. Ну, не смог Гурский выйти на связь, так что с того? Он может руководствоваться какими-то своими, известными только ему резонами. Не позвонил сегодня, так объявится завтра. И скажет, что возвращается с хорошими новостями. Гурский не мальчишка, а профессионал высокого класса, его преданность хозяину вне всяких сомнений. Но если известий не будет, на его поиски придется отрядить парней из охраны и парочку хороших юристов. Гурский найдется. Все это так, все верно. И все же на душе было тяжело и гадко…

Солод вошел в мезонин, в приемной возле стола секретаря бросил раскрытый зонт, по плохо освещенному коридору прошел к кабинету, распахнув дверь ударом ноги. Здесь был включен только нижний свет. В камине потрескивали дрова, а бутылка двадцатичетырехлетнего скотча, оставленная на рабочем столе еще до его задержания ментами, притягивала взгляд, словно ножки красивой женщины. Солод взял с книжного стеллажа стакан, вытащил из холодильника банку содовой. Упав в кресло, налил виски на три пальца, капнул немного воды. Сделал глоток, сунул в рот сигару.

И вспомнил физиономию Девяткина, наглую и самоуверенную. В эту минуту показалось, что именно проклятый Девяткин – виновник всех его неприятностей, больших и малых. Солод сжал стакан, но тут же ослабил хватку, подумав, что стекло может лопнуть, а он порежет битым стеклом ладонь и пальцы. Надо подумать, что сделать с этим козлом. Какую ему устроить жизнь и какую смерть. Конечно, хочется все сделать побыстрее, но торопиться в таких случаях не следует. Пусть Девяткина для начала с позором вытурят с ментовской службы, скажем, за получение взятки.

Это будет нетрудно подстроить. Взятка – это хорошо… Но надо чего-то довесить. Скажем: чрезмерное применение силы на допросах, а в результате – смерть подследственного. Хорошо бы беременной женщины, а еще лучше подростка. Это тоже можно будет устроить. Найдутся менты, которые за деньги выполнят грязную работу, а потом дадут показания против Девяткина. А там суд, тюрьма… Издевательства и побои сокамерников и надзирателей… Тяжелые травмы, отбитые почки, гниющие язвы на теле… Медленная мучительная агония в тюремном лазарете… Неплохо.

И хорошо бы еще навести справки, есть ли у Девяткина близкие родственники. С ними ведь может произойти несчастный случай, их могут ограбить и порезать уголовники. А потом – больница, пьяный неквалифицированный хирург, похожий на мясника… Девяткин узнает о трагических событиях, когда сам одной ногой уже будет в могиле. И не сможет спасти близких людей, даже не увидит их перед смертью. Это будет больно…

Телефонный звонок заставил Солода вздрогнуть. Он снял трубку и услышал низкий шепелявый голос человека, который представился Сашей Кротовым.

– Да, помню, помню, – ответил Солод. – А как же… Конечно.

Он действительно вспомнил приятеля, некоего Кротова, с которым не виделся… уже и не вспомнить, сколько лет. Когда-то давно, на заре туманной юности, работали вместе – за разумную плату предоставляли коммерсантам защиту от бандитов. Собственно, никто на коммерсантов не нападал. Сам Солод договаривался с уголовниками, чтобы те пугали богатых мальчиков, а он их якобы защищал и стриг купоны. Позднее он нашел себе более прибыльное занятие, а Кротов угодил за решетку.

Да, в свое время у Солода было много друзей. Теперь они уступили место нужным людям и партнерам по бизнесу. Но иногда старые приятели, многих из которых Солод считал умершими, вдруг появлялись из ниоткуда. Через общих знакомых доставали его телефон. Звонили, не понимая, что между ними и Солодом теперь лежит пропасть, которую нельзя перепрыгнуть или обойти стороной. Их бывший друг стал большим человеком, у него высокое общественное положение, связи, деньги. А старые дружки остаются на обочине жизни. Перебиваются мелкими заработками, дальше завтрашнего дня не заглядывают, водят дружбу с сомнительными личностями.

– Ну, как жив, старина? – голос Кротова звучал с нарочитой бодростью. – У меня через две недели день рождения. Юбилей. Сорок пять годиков стукнет. Хотелось бы увидеть тебя на торжестве. Будет Сашка Шилов. Помнишь? Он недавно женился в седьмой раз. Да… Купил новой жене шубу и машину. Я ему говорю: ты совсем воровать разучился, если покупаешь такие вещи. Раньше ты просто брал все то, что нравилось. Ты меня слушаешь?

– Внимательно слушаю.

– И еще новость: Кныш отравился поддельной водкой, – Кротов вздохнул. – Умер на прошлой неделе. Он, мертвый, сидел за столом и держал в руках гитару. Это надо было видеть. Продавца водки нашли наши ребята. Магазин сожгли, а его самого… Ну, это не для телефона. Правда, Кнышу от этого не легче.

Солод вспомнил Кныша сразу. Высокий нескладный малый с узким девичьим личиком и длинным широким носом. Он знал бессчетное множество похабных анекдотов и любил их рассказывать к месту и не к месту, особенно при девушках. В свое время именно Кныш помогал Солоду за гроши скупать дома жителей здешнего поселка, чтобы расширить границы усадьбы. Это он запугивал старух и стариков, отстегивал взятки милиции. Это он облил бензином дом профессора, некогда стоявший на месте вот этого самого флигеля. Помнится, Кныш смеялся, когда своими глазами увидел, как двое пожилых людей сгорели в этом доме заживо. Солод тоже смеялся, до слез. Но теперь об этом вспоминать не хотелось.

– Мы тут решили собрать немного денег, – сказал Кротов. – Ну, для вдовы. Чтобы ей полегче было. Хотя бы первое время. И чтобы надгробье поставить на могилу. Да… Из белого мрамора.

Эта болтовня уже надоела. Одна только мысль о том, что Солод когда-то был близок с компанией воров и бандитов, а всякую мразь, вроде Кныша и Кротова, называл друзьями, – вызывала изжогу.

– На день рождения к тебе не смогу прийти, – ответил Солод. – А по поводу того, чтобы скинуться… Я очень сомневаюсь, что Кнышу понравился бы памятник из мрамора, тем более белого. Он ведь не девица на выданье. Ему надо поставить дешевый железный крест – и то слишком шикарно. А вдов у него, насколько я понимаю, осталось слишком много. Если построить их в ряд, очередь получится на целый квартал. Не разберешь, какой вдове помогать, а какую послать подальше. Все. Будь здоров.

– Погоди, Леонид…

Но Солод уже опустил трубку и, выключив настольную лампу, стал наблюдать, как дождь хлещет по витражным окнам. Огромный кабинет наполнился звуками, которые минуту назад не были слышны. Тихие шорохи, похожие на шелест мокрых листьев, раскаты грома. И еще странные звуки, напоминающие скрип рассохшихся половиц. Они слышны где-то рядом, за спиной, кажутся такими явственными, что хочется обернуться… Но сзади никого нет.

Свет фонарей, стоявших в начале липовой аллеи, ложился на стекла. Витражи оставляли свое отражение на противоположной стене. В дрожащем свете, в потоках дождя цветные картины оживали, приходили в движение. Кажется, что орел, сделанный из кусочков цветного стекла, раскрывший в полете крылья, теперь взмахивает ими, готовится спикировать вниз и схватить изогнутым клювом добычу. Фигура священника в темной рясе, сложенной из коричневого и черного стекла, двигалась, словно служитель культа, читая Библию, переминался с ноги на ногу. Наверняка он думает не о боге, думает о греховных материях. Солод плеснул в стакан еще немного виски и воды.

Раздался звонок, он снял трубку телефона внутренней связи.

– Добрый вечер! Я хотел доложить, что вечерний обход территории завершен. Ничего подозрительного не обнаружено.

Говорил некий Борисов из службы безопасности. Он заменял Гурского, пока тот находился в отъезде. Голос был заспанным; казалось, что Борисов весь вечер валялся на разложенном диване в помещении охраны, а проснувшись, доложил шефу, что, не смыкая глаз, оберегал его покой.

– Хотел узнать, не будет ли каких-то распоряжений?

– Вы ведь недавно тут работаете? – спросил Солод. – Гурский почему-то не объяснил вам простые вещи. Значит, я объясню. Мне не трудно. Но второй раз повторять не стану, потому что после второго замечания я сотрудников увольняю. Итак, усвойте для начала вот что. Если вы со своими помощниками обошли территорию усадьбы и не обнаружили ничего подозрительного, не надо об этом докладывать. Просто делайте свою работу, не отчитывайтесь передо мной в каждом шаге. И старайтесь быть незаметным. Не лезьте ко мне на глаза. Это вам понятно?

– Так точно. Виноват.

– Второе, – в голосе Солода зазвучали железные нотки. – Слушайте внимательно и запоминайте. Связывайтесь со мной только в случае крайней необходимости. Крайней.

Он опустил трубку, сделал глоток виски. От мрачной созерцательности снова оторвали какие-то странные звуки, похожие на тихие шаги. Именно в этот момент Солод почувствовал тот проклятый запах гари, который появлялся иногда здесь. Точно – воняло тлеющими тряпками, пеплом и человеческой плотью, сгоревшей где-то в глубине того пожарища. Солод принюхался, обвел взглядом темные углы кабинета, покосился на камин. Затем поднес к лицу ладони, понюхал пальцы. Чушь собачья. Никакого запаха, разумеется, нет. И быть не может. Все эти звуки и запахи – лишь плод расстроенных нервов. Надо, чтобы доктор подобрал хорошее лекарство. Пусть завтра же приедет и…

Впрочем, лучшим лекарством был и останется скотч. А доктор пошел бы в задницу.

* * *

Солод поднялся и включил лампу, стоявшую на каминной полке. Полоса света из-под абажура легла так, что в поле зрения попала замаскированная книжными стеллажами дверь, ведущая вниз, в помещение, где находятся кегельбан и тир. Почему-то всегда запертая, она на сей раз оказалась приоткрытой. Темная полоса между книжными стеллажами выглядела загадочно. Вероятность того, что хозяин сам открыл замаскированную дверь, слишком мала. Для этого надо нажать кнопку, спрятанную с внутренней стороны столешницы.

Почувствовав легкое беспокойство, Солод вернулся к столу. Он прикоснулся к телефону, уже хотел снять трубку и позвонить начальнику охраны. Пусть его парни проверят, что творится внизу, кто там блуждает в потемках. Из отдельно стоящего дома, где находится служебное помещение охраны, в подвал ведет поземный ход, длинный и узкий, как крысиная нора.

Солод отдернул руку от телефона, решив, что этим поручением вызовет тупые шутки и хамские улыбки охранников. Подумают, босс после возвращения из милиции начинает бояться собственной тени. Видно, в Главном управлении внутренних дел его так пугнули, что теперь понадобится человек, который ночью будет дежурить у дверей спальни и провожать хозяина до сортира. Повод для злобного зубоскальства всегда найдется. И вообще, в охране появилось слишком много лишних случайных людей. Гурскому предстоит, как только он вернется, навести порядок.

Открыв верхний ящик стола, Солод опустил в карман брюк «браунинг». Толкнул стеллаж с книгами, заменяющий дверь в подвал. Шагнув вперед, провел по бетонной стене рукой, нащупал выключатель. Коридор и лестницу, уходящую вниз, осветили люминесцентные лампы. Солод прошел вперед, остановился, оглянулся. Сердце вдруг заныло без всякой причины. Еще можно было вернуться и вызвать охрану. Но чего ему бояться в собственном доме? Солода можно обвинить в чем угодно, но не в трусости. Он спустился вниз. Два пролета, двадцать восемь ступеней. Солод оказался в полутемной подземной галерее, которая протянулась метров на триста.

– Эй, тут кто есть?

– Есть… Есть… Есть…

Эхо прокатилось под сводчатым потолком. И снова гулкая тишина. Только бетон местами сочился влагой, тускло блестели вентиляционные короба, уходившие куда-то в темноту. Слишком темно; горят только аварийные лампочки, которые никогда не выключаются. Надо бы врубить все освещение. Солод подошел к стене, откинул плоскую панель, под которой помещались переключатели, и стал вспоминать, что нужно сделать, чтобы свет загорелся вдоль всей галереи. Кажется, так… Он беспорядочно пощелкал выключателями, но света по-прежнему не хватало. Загорелись лишь две бесполезные лампочки возле лестницы. И снова, на этот раз где-то рядом, послышались звуки, похожие на шаги. Солод вгляделся в полумрак, вытащил из кармана пистолет, передернул затвор и быстро зашагал в сторону тира.

– Кто здесь? Выходи! – на ходу крикнул он, отметив про себя, что голос дрогнул, сорвавшись на высокой ноте.

И снова впереди раздался какой-то странный звук – на этот раз другой, будто железякой провели по бетонной стене. Теперь Солод слышал только свои шаги и глухие удары сердца, отдающие в голову. Подумал, что сюда можно попасть только из его кабинета и помещения охраны; значит, чужих рядом нет и быть не может. Но тут же вспомнился отдельный вход с дальнего конца усадьбы. Там стояла каменная будка, оттуда можно пробраться сюда по техническому тоннелю. Через него проходят канализационные трубы, электрические и телефонные кабели. И как он только забыл про этот третий ход? Надо было с него и начать – подняться на поверхность, найти это строение и посмотреть, на месте ли замок.

Солод успокоил себя мыслью, что территория усадьбы – не проходной двор и в технический тоннель попасть непросто. Но трудно успокоиться, когда страх уже поселился в душе. Солод уже прошагал полутемный кегельбан, вошел в помещение тира. Попытался включить верхний свет, но выключатель не сработал. И тут горела пара тусклых лампочек: одна – у двери, вторая – возле шкафов с карабинами и охотничьими ружьями.

– Эй, кто тут? – крикнул Солод, чтобы подбодрить самого себя. – Эй, вылезай…

Теперь он был почти полностью уверен: если кто и прячется в подвале, то прячется именно здесь, в полутемном помещении тира, за кареткой с мишенями. Что ж, кто бы ни был этот злоумышленник, мелкий воришка или опытный бандит, он выбрал не то место, где можно поживиться. И спрятался совсем не там, где надо прятаться. Солод подошел к стрелковому месту, с другой стороны которого начиналась огневая зона. Сдвинул панель, закрывавшую кнопки управления, и убедился, что верхний свет не включается. Зато можно осветить пространство иным способом.

Он повернул рукоятку, включив движущуюся мишень «бегущий кабан». Заработал мотор, пришла в движение цепь электрической установки. Фонарь направленного света выхватил из полумрака темную фигуру, похожую на кабана, пробежавшего в пятидесяти метрах от стрелка. Силуэт второй мишени пошел в обратном направлении. Солод нажал кнопку «стоп», но направленный свет не погас.

Теперь он мог рассмотреть не пробиваемые пулями ограждения вдоль стен и потолка огневой зоны. Панели, выполненные из специального материала, были предназначены для перехвата пуль, вылетавших из огневой зоны. Они стояли под углом двадцать градусов к стене и потолку и защищали стрелка от срикошетившей пули. Солод обратил внимание, что четыре панели на правой стене были демонтированы и лежали на полу. Тут же валялась отвертка, несколько шурупов и какой-то мусор. Взгляду открывалась кирпичная кладка, неровная, заляпанная бетоном стена.

Солод стал вспоминать, не отдавал ли он распоряжений о ремонте тира. Возможно, управляющий в его отсутствие велел заменить панели, пришедшие в негодность. Пользоваться таким тиром опасно, подумал Солод и тут же поправил себя: он пришел сюда не по мишеням стрелять. И снова услышал звук, близкий и явственный. На секунду застыл в оцепенении, соображая, что это могло быть, потом потянул рубильник вниз. Заработал электрический мотор, каретка с мишенями двинулась вперед, от задней стены к линии огня.

Черные на белом контуры человеческих фигур выстроились в двигающуюся очередь. Замигали лампы направленного света, показывая, какую именно мишень надо поразить стрелку. Солод приподнял руку с оружием. Когда мишени переместятся справа налево, задняя стена откроется полностью и он увидит, кто посмел забраться в тир. Луч света мигнул, высветив среднюю мишень в ряду. И погас. Солод подумал, что немного волнуется. Но теперь волноваться надо не ему.

Свет вспыхнул, выхватив из полумрака человеческую фигуру. Мужчина, медленно перемещаясь вместе с мишенями, вышел из их тени. Свет мигнул и вспыхнул. На этот раз Солод во всех деталях разглядел Девяткина, одетого в куртку армейского образца и черный свитер. И снова это выражение лица – наглое, самоуверенное. Солод перевел ствол пистолета левее, отметив, что рука с оружием слишком напряжена и подрагивает. Девяткин… Кто бы мог подумать. Может, оно и лучше, что все кончится именно так.

Свет погас, Солод выстрелил трижды. Но когда лампы вновь загорелись, не увидел тела, распростертого на бетонном полу. Он не увидел ничего, кроме движущихся мишеней. Солод четырежды выстрелил в темноту и подумал: не дай бог промахнуться. Шанса перезарядить пистолет у него не будет. Лампа мигнула и погасла. Откуда-то сбоку из темноты раздался хлопок, не похожий на пистолетный выстрел. Что-то ударило справа, под ребра, Солод выронил оружие. Упал на бок, перевернулся на спину.

Пистолет лежал близко, Солод вытянул руку и коснулся рукоятки кончиками пальцев. Наверное, они были скользкими от крови. Пистолет никак не давался в руку, выпрыгивал из ладони, словно живая рыба. Солод захотел придвинуться ближе к оружию, но не смог. Свет вспыхивал и гас. Солод, собираясь с силами, закрыл глаза, а когда открыл их, увидел башмаки Девяткина. Мент стоял в шаге от него и молчал. Вот он наклонился, поднял пистолет Солода, сунул его в какую-то тряпку, а в окровавленную ладонь вложил другой пистолет.

– Слышь, стой, стой, – сказал Солод. Он сплевывал кровь, заполнявшую рот, потому что она мешала говорить. – Скажи мне… Честно скажи…

– Спрашивай, – ответил Девяткин.

– Она жива? Моя жена еще жива или…

– Она жива, – ответил Девяткин. – Я сам узнал об этом недавно. С ней все в порядке.

Солод хотел что-то сказать, но не смог; тихо засмеялся, потом заплакал. Он лежал на бетонном полу, смотрел в сводчатый потолок, чувствуя, как рубаха и брюки быстро пропитались кровью, сделались горячими и липкими. Всего один выстрел, всего один… И точно в печень. Пуля прошила тело насквозь, ударилась о заднюю стену. И все… Только одно попадание. Солод подумал, что еще можно дозвониться до охраны. Если эти парни поспешат, можно успеть в больницу…

Но сам оборвал эту мысль. Глупо тратить последние минуты жизни на пустые фантазии. Уже никуда нельзя успеть, ничего нельзя изменить. Он вобрал в себя воздух, но не нашел сил, чтобы выпустить его из груди. Какое-то время Солод слышал удаляющиеся шаги. Вот они сделались тише. Еще тише. А потом и совсем пропали.

Эпилог

Рабочий день близился к концу. Девяткин убрал документы в сейф и хотел уже закрыть служебный кабинет и отправиться домой, но ожил телефон. Пришлось снова сесть в кресло и сказать «алло». Голос в трубке показался знакомым.

– Это адвокат…

– Можешь не продолжать, Радченко, – сказал Девяткин. – Я тебя с первого слова узнал. Да, давно не виделись. Хотел с тобой поговорить. Знаю, что ты был в отъезде. Ну, как самочувствие?

– Все отлично, – ответил Радченко. – Я тоже хотел поговорить. Можно хоть сейчас, если у вас есть немного времени. Собственно, поэтому и звоню. Может, в ресторане посидим?

– Погода слишком хорошая. Запиши адрес одного кафе. Это далековато, почти на выезде из города, но в том заведении отменное пиво. А главное – шикарная открытая веранда. Чудесный вид на небольшую березовую рощу. Кажется, что сидишь в лесу. Как тебе предложение?

– Ради настоящей березовой рощи я на все готов.

– Через час тебя устроит?

Девяткин продиктовал адрес и положил трубку.

Всего за полчаса он успел добраться до кафе. Устроился за столиком на той самой летней веранде. Здесь, в начале лета, он просиживал часами с Оксаной, знакомой певицей и танцовщицей из Театра оперетты. Они нежно ворковали и строили планы на будущую совместную жизнь. Как тогда казалось, романтические отношения непременно должны кончиться свадьбой. В голове возникало приятное головокружение, от счастья хотелось подарить цветы всем присутствующим женщинам…

Но вскоре театр уехал на гастроли в Волгоград. Оксана не звонила. От одной общей знакомой Девяткин случайно узнал, что его прекрасная подруга вовсе не танцовщица и не певица, а продавщица театрального буфета. Впрочем, он и раньше предполагал, что насчет танцев Оксана привирает. Ноги у нее полноваты и талия расплылась. С такой комплекцией на сцену не пускают. Да и голос слабенький. До поры до времени он держал эти догадки при себе. Вслед за первой новостью появилась другая: в городе Брянске у буфетчицы живет законный муж, там же подрастает сын.

Когда гастроли кончились, состоялось выяснение отношений. Оксана разрыдалась и попросила прощения. А напоследок сказала, что бросать семью ради случайного увлечения она, человек высокой нравственности, никогда бы не решилась. Девяткин сказал себе, что лучшие годы жизни еще не прожиты и свою единственную любовь он когда-нибудь встретит. В темном месте. На узкой дорожке.

Когда подошел официант, он заказал закуску из морепродуктов и пива. Сделав первый глоток, вытер пивную пену с губ и стал осматривать окрестности. За месяц с небольшим, пока Девяткин не захаживал сюда, вид с летней веранды разительно изменился. Противоположную сторону улицы обнесли забором – там ломали два старых дома. Работа шла без остановки. Пыль поднималась сизыми облаками; до посетителей кафе долетал грохот экскаватора, шум грузовиков, вывозивших строительный мусор. На этой стороне улицы Девяткин не увидел ни березовой рощи, ни живописной поляны перед ней. Обзор закрывал четырехметровый глухой забор, за которым угадывалось какое-то движение.

Девяткин позвал официанта, показал пальцем на забор и спросил:

– Давно у вас это произведение искусства поставили?

– Вторую неделю, – вздохнул тот. – Строительство нового дома скоро начнут. Да… Половина постоянных клиентов разбежалась. И остальные скоро разбегутся.

Девяткин и сам был готов последовать за теми клиентами, что уже разбежались, но встреча с Радченко была назначена именно здесь. Дима появился без опозданий, вместе с ним пришла красивая женщина лет двадцати семи. Под свободным платьем угадывался округлившийся живот.

– Очень приятно, – сказал Девяткин, пожимая узкую ладонь. – Наслышан о вас, Алла. И хотел познакомиться, но все как-то повода не было.

– А где же березовая роща? – спросила Алла. – Дима говорил, что с этой веранды чудесный вид. Когда мы сюда приехали, показалось, что перепутали адрес.

– Вместо рощи могу предложить только этот деревянный забор, – Девяткин кивнул в сторону стройки. – Но мы можем уйти. Я знаю одно местечко, совершенно очаровательное. Это не так далеко отсюда.

– Нет, мы ненадолго, – покачала головой Алла. Она позвала официанта и попросила два стакана воды со льдом. – Просто мы очень хотели повидаться с вами не в служебном кабинете, а в неофициальной обстановке. Дима сказал, что вы его старый знакомый. Мир тесен.

– И я хотел встретиться. – Девяткин пристально посмотрел на Радченко и Аллу. – Но вас трудно было найти, даже через милицию. Где же вы пропадали так долго?

– Солод угрожал Алле, – ответил Радченко. – Мы не стали дожидаться, когда он сдержит обещание. Смылись из Москвы, переезжали с места на место. Нигде подолгу не задерживались. Собственно, о гибели Солода мы узнали совершенно случайно. Алле потребовалась медицинская помощь после одного неприятного инцидента, и она провела две недели в больнице. Только не спрашивайте меня, в какой именно больнице и что это был за инцидент. Ответа не будет.

– Я ни о чем не стану спрашивать, – ответил Девяткин. – Но кое-какие мысли и предположения на этот счет у меня есть. Продолжай.

– Жизни Аллы ничего не угрожало, но ей нужен был отдых, – сказал Радченко. – Газеты приходили с опозданием почти на неделю. И вот как-то попалась одна московская газета, а на первой полосе – репортаж о Солоде. Трагически погиб известный бизнесмен, меценат и все такое… Сначала я глазам не поверил. А потом понял, что все кончено и мы можем возвращаться в Москву. Мы втроем в этой больнице неплохо отдохнули. Третий – это наш друг Стас Гуляев…

– Знаю, что с вами был еще один попутчик, американец, – кивнул Девяткин. – Он еще в Москве?

– Улетел вчера, – Алла внимательно посмотрела на Девяткина и отвела взгляд. – Стас – помощник моего отца. Такой симпатичный парень. В больнице он развлекал нас карточными фокусами и сочинял разные смешные истории. Он такой забавный. Еще увлекается гипнозом. А за пару дней до отъезда вдруг признался мне в любви. Сказал, что влюбился в меня едва ли не с первого взгляда, когда первый раз увидел мою фотографию в кабинете отца. Сто раз хотел мне об этом рассказать, но не было подходящего момента. Еще он сказал, что если я не приеду к нему в Штаты, то он бросит все и переедет сюда. Я ответила ему отказом. Вежливо, но твердо.

– Влюбиться в вас нетрудно, – кивнул Девяткин.

– Спасибо, – улыбнулась Алла. – И мне Стас нравится, но… Но думать о супружеской жизни я не могу. Не имею права. У меня совсем другие планы.

– И какие же у вас, Алла, планы? Или это секрет?

– Скоро я получу обратно деньги, ценные бумаги, недвижимость. Все, что подарил мне отец и прикарманил Солод. И еще… Как только будут улажены формальности, я стану хозяйкой целой горы золота. В буквальном смысле слова. Это золото мой отец в свое время купил, но не мог вывезти из страны и решил его спрятать. До лучших времен. А хранителем богатства стал друг отца… Впрочем, это уже другая история. Очень грустная. Трагичная.

– Что же вы будете делать с этим богатством? – улыбнулся Девяткин. – Бедному человеку интересно знать, куда состоятельные люди девают свои деньги.

– Никаких секретов. Вы, наверное, слышали, что у меня был близкий человек. Поэт и певец Максим Карлов. Он трагически погиб во время гастролей в Америке. Макс был очень талантливым человеком с нежной ранимой душой. Но осталась фонотека с записями его музыки, его песен. Остались фотографии. Он любил фотографировать на досуге. Словом, я хочу, чтобы люди узнали Максима ближе. Поэтому значительную часть денег направлю на благотворительность. Построю народный университет имени Максима Карлова. Не менее десяти факультетов. Студенты станут изучать гуманитарные науки. Разумеется, будут стипендии его имени, гранты, премии… Имя Максима не будет забыто. Вот в этом я пока вижу смысл своего существования.

– Похвально, – кивнул Девяткин.

– И конечно же, ребенок, – улыбнулась Алла. – Всего два месяца осталось. Я уже знаю, что это будет мальчик. Назову его Максимом. А теперь, может быть, вы нам что-нибудь расскажете? Дима сказал, что только вы знаете, что же произошло с моим бывшим мужем.

– В действительности моя информация почти ничем не отличается от той, что была в газетах, – Девяткин опустошил кружку. – Солод частенько упражнялся в своем стрелковом тире. И в тот роковой вечер он решил спуститься в подвал и пострелять. Впоследствии в его крови обнаружили алкоголь. А под градусом за оружие лучше не браться – это золотое правило. На беду, кто-то – возможно, сам Солод – отвинтил несколько панелей с правой стены тира. Эти панели из специального синтетического материала. Они нужны, чтобы в них застревали пули, выпущенные мимо мишеней; тем самым исключается возможность рикошета. Но, как я уже сказал, несколько панелей были демонтированы и лежали тут же, на полу в тире. Как я понимаю, они пришли в негодность. Солод собственноручно решил их заменить, но по какой-то причине не довел дело до конца. Снял старые панели, а новые не поставил. И начал стрелковые упражнения.

– Значит, он погиб от шальной пули?

– Правильно сказать – от рикошета, – уточнил Девяткин. – Следствие по факту его гибели только что подошло к концу. Последний день его жизни расписан буквально по минутам. Собраны показания свидетелей: исполняющего обязанности начальника охраны, референта Солода, управляющего поместьем, слуг. Проведен ряд экспертиз. Баллистическая экспертиза подтвердила главную версию следствия. Свинцовая пуля крупного калибра со стальным сердечником была выпущена из пистолета, который Солод держал в руке. Когда он выстрелил, пуля попала в стену, не защищенную панелями. Произошел рикошет… Пуля вернулась, пробила печень Солода, вышла из спины и расплющилась в лепешку, ударившись о заднюю стену. Такие дела. Кстати, ближайший помощник Солода, начальник его охраны Вадим Гурский, был убит за две тысячи километров от Москвы в тот самый день, когда погиб его босс. Наверное, какие-то бандитские разборки. Убийц ищут, но надежды на успех нет.

– Спасибо за рассказ, – кивнула Алла. – Дима мне сразу сказал: если уж майор Девяткин не расскажет правды, значит, мы ничего никогда не узнаем. Нам достанутся только пустые слухи и домыслы.

– Теперь, когда следствие окончено, обстоятельства его гибели перестали быть тайной. Поэтому я все рассказал, как было. Вы скажете, что смерть нелепая…

– Я только одно скажу, – покачала головой Алла. – Эта смерть решила многие проблемы. Но не все. Мне еще предстоит доказать в суде, что я – это я. Живая и здоровая, а не мертвая. Правда, задача становится очень простой, сводится к формальности. Потому что Солод не сможет мне помешать. И свидетелям, которые придут на суд, нечего бояться.

– С вами все понятно, – Девяткин повернулся к Радченко. – А у Димы какие новости?

– Мы с женой и сыном собираемся в отпуск, – сказал Радченко. – В делах наступило затишье. Я получил большую премию и мечтаю потратить ее всю, до копейки. И еще одно обстоятельство: в последнее время мне стало казаться, что я немного устал.

– Ну, тогда желаю удачи. – Девяткин пожал руку Радченко и его спутнице. – Все-таки неподходящее я выбрал место для встречи. Жаль.

– Все в порядке, – ответил Радченко и подмигнул одним глазом. – Вы всегда выбираете подходящее время и место. Это талант…

Content

Андрей Троицкий
Любовь, похожая на смерть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог