Евгений Сухов

Короли блефа

Пролог

То, что творилось в день 8 февраля 1877 года в здании Московского окружного суда, можно было назвать форменной ажитацией. Судебный процесс по делу знаменитых «червонных валетов» с участием двенадцати присяжных заседателей собрал полный и решительнейший аншлаг. Желающих присутствовать на судебном заседании было столь много, что на него выдавались билеты, как на премьеру «Грозы» Островского в Малом театре, где роль трагической героини Катерины исполняла несравненная Гликерия Федотова.

– Прошу прощения, нет ли у вас лишнего билетика? – такую фразу, столь свойственную премьерному показу, можно было услышать уже за два квартала на подступах к Окружному суду.

А уж подле самого входа в здание суда, в толчее желающих проникнуть на заседание, эта фраза звучала едва ли не на каждом шагу:

– Нет ли у вас лишнего билетика, сударь? Нет? Как жаль… А то я бы мог приобрести его у вас на вполне выгодных, так сказать, условиях.

– Может, у вас, сударыня, найдется? Знаете, так хотелось попасть… Тоже нет? Ах какая жалость!

Триста мест в зале судебных заседаний было забронировано. Для свидетелей и потерпевших, каковых оказалось больше двух сотен, присяжных заседателей, судей, приставов и самих подсудимых в количестве сорока восьми душ, – случай, ранее в судебной практике не встречавшийся. Судить предстояло элиту, так сказать, сливки московского криминального мира по части хитроумных мошенничеств, головоломных надувательств, различного рода афер и разводок. Это была московская элита и в буквальном смысле слова: из общего числа подсудимых тридцать шесть человек являлись выходцами из известных московских фамилий, а двадцать восемь «валетов» и вовсе были потомственными дворянами. Что тоже было из ряда вон, и доселе подобного не наблюдалось. В числе законопреступных дворян был даже, как сказывали сведущие люди, князь Рюрикович одной из самых значимых российских фамилий – Вольдемар Долгоруков. Заарестованный князь выдавал себя за племянника московского генерал-губернатора и широко пользовался этим, компрометируя его высокопревосходительство. Был ли «червонный валет» Долгоруков действительно племянником князя Долгорукова, или это была лишь некая ширма – слухи по Москве ходили разные, – примечательно было лишь то, что Долгоруковы в один голос считали Вольдемара паршивой овцой, что свидетельствовало все же о некой принадлежности «валета» к столь прославленному княжескому роду. Впрочем, «валеты» любили присваивать себе титулы и фальшивые имена, ибо это было необходимо в их преступной деятельности.

Собственно, подсудимых могло быть и больше, нежели сорок восемь человек. Скрылся и, как говорили, пребывал и припеваючи здравствовал в Париже главный «червонный валет» Павел Карлович Шпейер. Кроме того, был помилован за несовершеннолетием, тем самым избежав суда, самый молодой «валет» – маркиз Артур де Сорсо (как он сам себя называл), отец которого являлся одним из самых деятельных членов клуба. Ну и, конечно, сумела избегнуть десницы правосудия небезызвестная Сонька Золотая Ручка, выведя из-под удара и увезя с собой в Румынию трех своих бывших мужей-подельников (редкая преданность прежним супружеским узам), а вместе с ними и своего нового дружка Мартина Якобсона, мало вписывающегося в состав элитного «Клуба «червонных валетов» из-за своего уркаганского прошлого. Приняли его в клуб по настоянию Соньки (которая была почетным его членом), совсем не ведая о том, что за поимку Якобсона полицией Швеции и Норвегии была назначена призовая сумма в двадцать тысяч золотых (весьма немалая сумма!). «Клуб «червонных валетов» фартовых и громил в свое лоно не принимал и тесное знакомство, а тем более сотрудничество с таковыми не практиковал и не приветствовал; но разве такой мастерице, как Сонька Золотая Ручка, откажешь? Да еще такой знаменитой женщине! С эдаким неодолимым обаянием и вежливым нахальством…

Одним из главных потерпевших на суде был его высокопревосходительство генерал-губернатор Москвы князь Владимир Андреевич Долгоруков. Правда, его сиятельство сам на суд не соизволил явиться, но прислал своего поверенного, представлявшего губернаторские чаяния и интересы. Всей Москве была известна история с продажей губернаторского дворца на Тверской генеральским сынком Пашей Шпейером заезжему английскому лорду. Афера была великолепнейшей и весьма остроумной. Паша вначале втерся в доверие к добрейшему князю Владимиру Андреевичу, а потом испросил у него разрешения показать одному знакомому лорду губернаторский дворец. Не ожидавший подвоха Долгоруков разрешил, и в один прекрасный день, когда губернатор отсутствовал, Шпейер в сопровождении дежурного чиновника показал англичанину дом.

Спустя некоторое время лорд приехал вступать во владение домом. Многочисленной челяди Владимира Андреевича едва удалось отстоять дворец. Скандал получился страшенный, ведь у лорда на руках имелась купчая на губернаторский дом. Причем оформлена она была по всем правилам – правда, в фальшивой нотариальной конторе на Ямской, которая до того, как исчезнуть, успела совершить одну-единственную сделку – продажу казенного губернаторского особняка. Сто тысяч рубликов серебром перекочевали из портмоне облапошенного лорда прямиком в карман хитроумного Паши Шпейера, который не без основания полагал, что подобная афера может выйти ему боком, а потому подготовил свое триумфальное отступление в Париж. Куда и последовал, когда запахло жареным.

А запахло жареным (да что там «жареным» – горелым!) для «червонных валетов» как раз после аферы с губернаторским дворцом. Ибо клубом всерьез заинтересовалась тайная полиция, с коей, как известно, шутки плохи; к тому же из Санкт-Петербурга пришло приказание от самого министра внутренних дел господина Тимашева «вести разыскную и дознавательскую деятельность, невзирая на чины и звания злоумышленников». Буквально в несколько месяцев на «валетов» был собран огромный обличающий материал, позволивший произвести арестования сорока восьми «червонных валетов» и предать их суду…

Процесс шел несколько дней. Главный обвинитель, молодой, но весьма опытный товарищ прокурора и магистр уголовного права Николай Валерианович Муравьев – кстати, ровесник Шпейера и других «валетов», – предъявил им обвинения по пятидесяти восьми преступлениям, совершенным за десять лет существования клуба. И почти все они были доказаны. «Валетам» удалось развести лохов – так они называли доверчивых людей – на сумму более 300 тысяч рублей. А сколько из обманутых мошенниками людей, в большинстве своем степенных купцов и негоциантов, не стали обращаться в суд из-за боязни потерять репутацию, что их обвели вокруг пальца какие-то молокососы, – и вовсе не поддается подсчету!

Поддерживая обвинение и вскрыв всю подноготную хитроумных афер и махинаций обвиняемых, Николай Валерианович остановился и на самом клубе «Червонные валеты».

– Все началось в октябре одна тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года в фешенебельном «веселом доме» на Маросейке, принадлежащем подсудимому Иннокентию Симонову, – степенно начал Муравьев, обращаясь то к непроницаемому председательствующему суда, то к присяжным заседателям, внимавшим с интересом. – В этом доме помимо борделя купеческий сын Симонов открыл подпольный игорный дом, что, как вы понимаете, уже само по себе законопреступно и богопротивно… Конечно, сие заведение было часто посещаемо представителями так называемой «золотой молодежи», пресыщенной светскими балами, шумными вечеринками и прочими развлечениями. А здесь, у Симонова, подавались приличные европейские вина, кухня была отменной, игра шла частенько по крупной и предоставлялась возможность пощекотать себе нервы. А после крепкого вина и карточной игры – добро пожаловать в апартаменты к милым барышням! И опять обслуживание по высшему разряду. Скоро среди состоятельных кутил предприятие подсудимого Симонова стало пользоваться небывалым успехом. В нем отдыхали, так сказать, душой и телом все господа, которых вы можете видеть сейчас на скамье подсудимых. Собственно, это весьма символично и закономерно: вначале пресыщенность развлечениями, потом желание новых, еще более острых ощущений, затем бордель, карты, девочки, и венец этого пути – скамья подсудимых!

Обвинитель торжествующим взглядом обвел присяжных, от которых зависело решение суда. Ведь вердикт выносили именно они, а стало быть, на них следовало воздействовать эмоционально и требовалось безукоризненно подвести доказательную базу. И Муравьев старался. К тому же у него в данном деле имелся личный интерес, о котором никто не знал. Один из обвиняемых – а именно Самсон Африканыч Неофитов, этот последыш захудалого татарского мурзы, которого крестил Иван Грозный после взятия Казани и потому даровал дворянский титул, – это напыщенный бонвиван, любящий жить только в свое удовольствие, увел у него Агнессу, особу, дорогую его сердцу. А ведь Николай Валерианович вот-вот должен был с ней обручиться! Ничего, теперь этот смазливый пройдоха получит по заслугам. И вообще, поди разбери этих женщин: вместо трезвого умом и добропорядочного Муравьева, у которого впереди большие чины и блестящая карьера крупного общественного деятеля, Агнесса предпочла гуляку и мошенника Самсона Африканыча Неофитова – зная, разумеется, обо всех его похождениях, о чем ведала, собственно, и вся светская Москва. Воистину, либо женщина существо и правда весьма порочное, либо не ведает, что творит…

– Итак, основу преступной организации, именуемой «Клубом «червонных валетов», и составила так называемая «золотая московская молодежь», посещающая незаконное и богопротивное предприятие подсудимого Иннокентия Симонова. Это были по большей части образованные молодые люди, не испытывающие особых финансовых затруднений. Почему же тогда они решились на законопреступные деяния?

Муравьев сделал паузу, показывая, что размышляет, причем если мыслительный процесс происходит на публике, значит, она также в нем участвует. Стало быть, то, что сейчас он скажет, – резюме как бы коллективное. В том числе и присяжных заседателей…

– Во-первых, как я уже сказал, светские развлечения им порядком поднадоели. А острых ощущений хотелось. Во-вторых, имея деньги, они жаждали денег еще больших. И в этом сказывалась порочность их натуры. Ну а в-третьих, они считали себя умнее других. Умнее меня, умнее вас, – Муравьев сделал жест в сторону председательствующего, – умнее и вас, – теперь жест последовал в сторону присяжных заседателей, – умнее всех тех, кто живет честно, по средствам и непосильным трудом зарабатывает себе хлеб насущный. Вот этого – зарабатывать трудом хлеб насущный – они совершенно не желали. Посему принялись обогащаться и щекотать нервы себе и другим путем проведения различного рода махинаций и афер как в экономической, так и финансовой сферах. Более того, они занялись также и банальными грабежами, ибо…

– Ты ври, да не завирайся, – подал с места голос Огонь-Догановский, столбовой дворянин и самый старый из «валетов», которому год назад стукнул полтинник. – Кого это мы грабили?!

– …ибо отнятие денежных средств незаконным путем классифицируется по-другому как грабеж!

По залу пробежал шумок. В нем преобладали поощрительные нотки. Это значило, что публика на стороне обвинения.

– Как же возникла преступная организация, именуемая «Клубом «червонных валетов»? Случилось это, как я уже имел честь доложить вам, господа присяжные заседатели, в октябре шестьдесят седьмого года. Не могу точно утверждать, что повлияло на название такого, с позволения сказать, клуба – авантюрные романы Понсона дю Террайля о мошеннике Рокамболе, столь модные и по сей день среди непритязательной читающей публики, а последний из трех романов так и назывался «Клуб «червонных валетов»; или шулерство в карты, когда на руках одного из будущих «валетов» подсудимого Огонь-Догановского скопилось враз четыре червонных валета? По сути, это не столь и важно. А важным является то, господа, что организация эта оформилась, и члены ее, пока что в количестве девяти человек, приняли устав и тайное приветствие друг друга – провести кончиком согнутого указательного пальца по переносице. Показательно, что сей знак был позаимствован «валетами» у австралийских каторжников и впоследствии перенят многими европейскими и американскими уголовными элементами, специализирующимися на мошенничестве, надувательстве и прочих аферах. Так что вы, господин судья, и вы, господа присяжные заседатели, можете убедиться, к чему имели тягу эти люди, находящиеся в данный момент на скамье подсудимых.

По залу снова пробежал шумок, а Муравьев, весьма приободренный, продолжал:

– Из девяти, так сказать, основателей «Клуба червонных валетов» восемь присутствуют здесь, в зале суда, в качестве подсудимых. Это купеческий сын Симонов; сын тайного советника Давыдовский, присвоивший себе титул графа; нижегородский помещик и многоженец Массари; профессиональный игрок в карты Огонь-Догановский и четыре совсем юных прожигателя жизни Неофитов, Брюхатов, Протопопов и Каустов. Девятым, кой единогласно был избран председателем клуба и его бессменным руководителем, был сын генерала от артиллерии Павел Шпейер. В настоящее время Павел Карлович не находится на скамье подсудимых, а пребывает в Париже, но наказание его лишь вопрос времени, поскольку, как известно, между Россией и Францией уже подписана конвенция о выдаче государственных и уголовных преступников.

Николай Валерианович перевел дух и продолжил:

– Первоначально дела «валетов» не отличались ни масштабом, ни выдумкой. Они по большей части пробавлялись мелкими аферами шутки ради да обыгрывали в карты разную подгулявшую публику, забредшую, с позволения сказать, в заведение Симонова. Однако позже, со вступлением в клуб таких лиц, как фальшивомонетчик Яков Верещагин, дважды судимый за финансовые махинации Голумбиевский, бухгалтер Учетного банка Щукин, судебный нотариус Подковщиков и чиновники различных ведомств Плеханов и Мазурин, «валеты» отыскали, наконец, способы проведения крупномасштабных махинаций и надувательств. Как видите, результат не замедлил сказаться: все вышеуказанные лица также присутствуют в зале суда на скамье подсудимых. Иными словами, как гласит известнейшая русская поговорка – сколь веревочке ни виться… Далее вы можете продолжить сами.

Сказав еще несколько, по мнению самого Муравьева, ударных фраз, он поблагодарил за терпение председательствующего суда и господ присяжных заседателей и закончил свою речь.

Защитники, то бишь присяжные поверенные подсудимых, говорили долго, но их не особо слушали. Похоже, у присяжных заседателей мнение сложилось уже после речи прокурорского обвинителя Муравьева. И в конце судебного разбирательства заседатели, среди которых и правда большинство были честными людьми, вынесли каждому из всех сорока восьми обвиняемых «валетов» вердикт:

ВИНОВЕН

Конечно, наказания были разными.

Давыдовский, Верещагин, Плеханов, Массари, Неофитов, Дмитриев, Протопопов, Огонь-Догановский и Каустов были приговорены к лишению всех прав состояния и ссылке на поселение в Сибирь – слава богу, Западную. Это было все же лучше, чем Сахалин, пусть даже Южный.

Кешу Симонова и Тараса Голумбиевского суд приговорил по низшей мере наказания к отдаче в арестантские отделения на четыре года, с лишением всех особенных прав и преимуществ.

Вольдемара Долгорукова суд приговорил к трем годам тюремного заключения с лишением особых прав.

«Маркиз» де Сорсо резолюцией суда был приговорен к лишению всех прав состояния и к ссылке на каторжные работы в Вологду, где и окончил свои невеселые дни.

Султан Эрганьянц, нахичеванский купец с кликухой Шах, был отдан на принудительное лечение в смирительный дом, потому как еще до оглашения судебного приговора пустил изо рта обильную желтую пену и громогласно объявил себя «царем всех армян» на весь зал заседаний. Через три четверти часа после того, как он потребовал у председательствующего вернуть ему корону и скипетр, приставы взяли Шаха под белы рученьки и вывели из зала, передав его санитарам из желтого дома.

Остальные «валеты» резолюцией суда были приговорены к лишению всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и имуществ с отданием в исправительные арестантские отделения от шести месяцев до двух лет.

Пять искренне раскаявшихся прямо на судебном следствии мошенников, не принимавших участия в крупных аферах, в том числе и потомственный почетный московский гражданин Мазурин, были наказаны огромными штрафами и общественным порицанием, после чего зареклись преступать закон даже в мелочах. И, кажется, сдержали слово.

Уже через год после памятного заседания о нем мало кто вспоминал. Еще через два года его вытеснили не менее громкие дела, где главными фигурантами являлись душегубцы с ярославской дороги и мздоимцы из московского губернаторского дома. Через три года оно напомнило о себе мошенниками, занимавшимися продажей фальшивых векселей.

А потом – миновало и три с половиной года…

Часть I

Вольдемар Долгоруков

Глава 1

Приехали, барин

Жарким июльским утром 1880 года к казанской пристани пароходной компании «Надежда» пришвартовался новенький двухпалубный пароход «Императрица Елисавета». В числе прочих пассажиров на каменистый берег сошел плотный молодой мужчина лет двадцати восьми. Был он при усах и аккуратно подстриженной русой бородке, в добротном в бледно-белую полоску костюме из английского сукна и с тростью черного дерева с роговой позолоченной рукоятью в левой руке.

Мужчина огляделся, подозвал расторопного татарина-извозчика и велел ехать на Воскресенскую улицу.

– Остановишь у «Европейской», – небрежно бросил он, плюхнувшись на сиденье.

Да, теперь он чувствовал себя вполне сносно. Не то что неделю назад, когда вышел из ворот Бутырского острога в сопровождении пристава, а в ушах еще звучали слова помощника начальника тюрьмы Шкляревского, читающего протокольную выписку:

«…Освободить из заключения в Бутырском тюремном замке Долгорукова Всеволода Аркадьевича за истечением срока наказания с запрещением проезда, остановки и проживания в столице Российской империи городе Санкт-Петербург, а также губернских городах Москва, Киев, Минск, Харьков, Одесса, Смоленск, Варшава и Рига. Также ему запрещены остановка и проживание в губернских городах Лодзь, Вильна, Тула, Баку, Кишинев, Ростов-на-Дону. Помимо вышеуказанного, запрещается проживание в губернских городах Российской империи Николаев, Ташкент, Саратов, Рязань, Пермь, Екатеринбург, Нижний Новгород, Самара…»

Выходило, что из губернских городов проезжать, останавливаться и жить можно было только в Томске, Тобольске, Енисейске, Вологде, Казани да вот еще Астрахани.

Вологда отпала сразу – само слово вызывало у Долгорукова скуку и зевоту. К тому же Вологда наряду с Соловками была испокон веков местом каторги и ссылки государственных преступников, разбойников и прочих уголовных элементов. Вдобавок именно здесь полгода назад помер от сердечного удара «маркиз» де Сорсо. Был он настоящим маркизом или не был – «валетов» не очень интересовало. А вот марвихером под кличкой Маркиз он был незаурядным. Словом, сие место – Вологда – надлежало обходить за сотни верст и уж никак не проживать в нем или даже останавливаться на время.

Не было тяги и желания отправиться в Сибирь, хотя на какое-то время промелькнула мысль податься в Тобольск, где коротали свои денечки его приятели, лучшие «червонные валеты»: старейшина и держатель общей казны клуба Алексей Васильевич Огонь-Догановский и Африканыч – Самсон Неофитов. Там же тянули ссыльную лямку еще семеро «валетов», в том числе «граф» Давыдовский и «землевладелец» Массари, светский лев и охотник за вдовушками с солидными капиталами. По тюремной почте до Вольдемара доходили слухи, что все девять «червонных валетов» живут в Тобольске весьма нескучно, втерлись в доверие к высоким чиновникам и накоротке с самим губернатором. А в тамошнем драматическом театре, надо сказать, старейшем в Сибири, при аншлаге идет пьеса Давыдовского «В краях сибирских», которую вот-вот поставит в Москве Пушкинский театр с Андреевым-Бурлаком и Южиным в главных ролях.

И все же в Сибирь, пусть и Западную… Причем добровольно… Нет, господа, боже упаси!

Ежели взять Астрахань, то в ней он никогда не был. Помимо того, как думал Долгоруков, там может быть слишком жарко и пыльно. И после недолгих раздумий была выбрана середина – Казань. Бывать в ней ему уже доводилось, с городом были связаны весьма приятные воспоминания, да и первая его афера была совершена именно здесь. Вследствие этого в кармане пристава, который вышел из тюремных ворот вместе с Вольдемаром, имелся билет на пароход третьим классом именно до Казани.

Пристав взял извозчика и препроводил бывшего арестанта до пристани. Ни полицейский, ни сам Вольдемар Долгоруков не заметили парня из цеховых в картузе с треснутым лаковым козырьком, который явился, словно из воздуха, и двинул вслед за ними. Не заметили они и слегка прихрамывающего гражданина с тростью, одетого в дорожный клетчатый костюм и с саквояжем в руке, в пенсне с синими солнцезащитными стеклами на носу, которое еще несколько лет назад носили преимущественно народовольцы. Гражданин в народовольческом пенсне стоял на другой стороне улицы и разговаривал со сторожем богатого особняка напротив, не обращая вроде бы ни малейшего внимания на вышедших из тюремных ворот Вольдемара и пристава. Он лишь кинул беглый взгляд в их сторону и продолжил неторопливую беседу. Более пристально он посмотрел в сторону шедших к извозчичьей бирже Долгорукова и полицейского, когда за ними увязался цеховой парнишка в картузе. По лицу его пробежала тень некоторого беспокойства, однако он закончил беседу со сторожем и, несмотря на явное социальное различие, вежливо с ним распрощался, приподняв шляпу, как и подобает воспитанному господину, принявшему всей душой долгожданные демократические преобразования в России. Затем неторопливой походкой он отправился в сторону биржи, где следом за первой парой и цеховым в картузе нанял извозчичью пролетку.

– Во-он за теми господами, голубчик, – произнес господин в пенсне с солнцезащитными стеклами и указал тростью в спины Долгорукова и пристава. – Только смотри не упусти.

– Не упустим, ваш бродь, – ответил с готовностью извозчик, явно приняв господина в пенсне за агента тайной полиции.

Через некоторое время возле одной из пристаней пароходной компании «Надежда» одна за другой остановились две пролетки, третья встала поодаль, у здания управления.

Из первой вышел плотной позитуры среднего роста господин при бородке и усах, одетый в визитный костюм, знавший, надо полагать, лучшие времена. В руках у него ничего не было. Следом вышел приехавший вместе с ним полицейский пристав с бронзовой медалью на груди за участие в русско-турецкой кампании. Вместе они ступили на пристань, где уже завел свою бельгийскую машину новенький двухпалубный пароход «Императрица Елисавета». Их никто не провожал; скорее походило на то, что кто-то один из них провожал в дорогу другого. Они молчали, словно были расстроены расставанием, когда выходили из пролетки, когда шли до пристани, когда один из них, тот, что был в визитном костюме, ступил на пароходные сходни. Впрочем, если присмотреться, на друзей они не походили, как и на добрых знакомых тоже…

Из второй пролетки, как только она остановилась у пристани, почти стрелой выскочил и помчался к билетным кассам цеховой в картузе с треснувшим козырьком. Он явно торопился успеть на отходящий в скором времени пароход «Императрица Елисавета». Позже он был замечен в самом хвосте пассажирской публики, садящейся на пароход. Нет, не приставом с геройской медалью на груди – тот не сводил взора с плотного господина в визитке. Цеховой, как, собственно, и плотный мужчина при усах, бородке и без багажа был замечен господином в народовольческом пенсне с солнцезащитными стеклами, приехавшим на третьей пролетке. Приподнявшись на продавленном многими седоками кожаном сиденье, он очень внимательно следил за ними обоими до тех самых пор, покуда капитан не отдал команду убрать сходни и «концы» и «Императрица Елисавета», прощально прогудев, задрожала всем корпусом и медленно отошла от причала, усиленно вспенив вокруг себя воду. Дождавшись, когда пароход отойдет на приличное расстояние, господин в народовольческом пенсне хмыкнул про себя и велел извозчику трогать. А «Императрица Елисавета», набирая обороты и развернувшись, поплыла, оставляя за кормой расширяющийся раструбом след.

* * *

Что такое, господа, третий класс на пароходе?

Это многоместные каюты без удобств в самом низу, в трюме, где нескончаемо шумит бельгийская паровая машина. Гул, вонь, крохотные оконца-иллюминаторы, законопаченные наглухо, никаких удобств и койки в два этажа. На нижнюю палубу выходить еще можно, на верхнюю – нет возможности. Даже ежели вы прилично одеты, вас развернут обратно, потому как на верхней палубе гуляет публика, состоящая сплошь из пассажиров первого класса. И вам туда нельзя, хотя ныне в России все сословия как бы равны.

Первый же класс, господа, – это просторные светлые каюты с ватерклозетом, душем, а то и ванной комнатой; роялем в общей гостиной и ломберными столами под зеленым сукном, ежели пассажирам вдруг захочется перекинуться в дурака, сыграть в баккара или сметать банчок.

Это мягкие удобные диваны, на которых можно комфортно расположиться после обильного обеда и подремать в приятной истоме, выкурить сигару или почитать свежие газеты, которые доставляются сюда ежедневно специальным курьером.

Есть в гостиной и эстрада, на которой по желанию господ пассажиров первого класса можно послушать молоденьких певичек и даже свести с ними более близкое и весьма пикантное знакомство. Еще можно вечерами ухахатываться над солоноватыми шутками Бима и Бома, над которыми вы бы даже не улыбнулись, слушая их в Петербурге или Москве, и попытаться разгадать фокусы, что на ваших глазах покажет какой-нибудь «магик и чародей Фернандино Берлускони», следующий, скажем, из Парижа в Бомбей проездом вместе со своей «очаровательнейшей ассистенткой Жаклин». И никому нет дела до того, что Фернандино Берлускони – никакая не мировая знаменитость и не итальянец, а просто цирковой фокусник уездного театрика по имени Федя Маслодуев, работающий по дивертисментам и старательно ломающий язык на итальянский манер. А ассистентка Жаклин на самом деле вовсе никакая не Жаклин, а его невенчанная супружница Клавира Померанцева из того же захудалого уездного театрика. Первый класс, милостивые государи, – это общая столовая, такая же огромная (конечно, по меркам парохода), как гостиная зала. Это отличная кухня, изысканные блюда. Это, по желанию, конечно, лучшие французские десертные вина вроде «Шато», «Шабли» или «Бургонь» до трехсот рубликов за бутылку. Да что там триста рублей! Недавно в Петербурге бутылка коллекционного «Шато д'Икем» урожая 1787 года была куплена известным коллекционером вин графом Тучковым, как о том писали газеты, за семь с половиной тысяч рублей! Шутка ли: такое вино пил еще Людовик ХVI, а в Североамериканских Штатах еще только собирались выбирать своего первого президента. Такая бутылочка через семь лет заимеет вековой возраст и будет стоить уже как минимум десять тысяч рубликов. А еще лет через десять-двенадцать – все пятнадцать! Неплохое вложение капиталов… Да-с!

Второй класс, судари вы мои, это нечто среднее между описанными первым и третьим классом, с некоторым тяготением к третьему. В нем колесят мелкие чиновники, коммивояжеры, мещане, имеющие кое-какую собственность, и театральные труппы, ангажированные каким-нибудь губернским провинциальным театром. Еще вторым классом путешествуют всяческого рода мошенники и воры средней руки, имеющие возможность для реализации своих законопреступных и богопротивных намерений попасть как на нижнюю палубу, так и на верхнюю.

Каюта третьего класса, куда Вольдемару был куплен билет, была, как и все прочие, неимоверно тесна и неизбывно вонюча. Пахло прошлогодним луком, водочным перегаром и застарелыми портянками, которые какой-то деятель от сохи развесил на спинке своей кровати, а сам, гад, ретировался на палубу. Долгоруков, недолго думая, решил сделать то же самое (то бишь не развесить свои носки сушиться, а выйти на палубу), надеясь занять какую-нибудь скамейку, дабы на ней скоротать предлинный день. Как он будет проводить ночи в своей каюте, Вольдемар даже не представлял.

А на нижней палубе вовсю кипела жизнь. Путь – кому до Нижнего Новгорода, кому до Казани, как и Долгорукову – еще только начинался, а пассажиры третьего класса уже столь основательно обжились на пароходе, будто провели на нем немалую часть своей жизни. Большинство из них уже что-нибудь жевало. Вольдемар не раз примечал, в том числе и за собой, что как только начинается какая-либо дальняя дорога, будь то в поезде или на пароходе, тотчас приходит зверский аппетит, требующий немедленного утоления.

Люди, по большей части, пробавлялись калеными яйцами с хлебом. Кое-где разливали водочку в припасенные стаканы, закусывая ее свежими, хрустящими на зубах, огурцами; в нескольких углах, уже откушав нехитрой снеди и приняв на грудь, играли в подкидного дурака или в «горку» на мелкую медь.

Пассажиры второго класса, как бы подчеркивая, что они нечто иное, нежели прочая публика на палубе, устроились за столиками с небольшими самоварами и попивали чай с вареньем и бубликами. Впрочем, картишки имели место и здесь. Как же без них! Можно было подсесть к ним и составить банчок вон с тем толстым господином в сюртуке, который весьма удачно понтировал, потому что лукавил. Это Долгоруков приметил сразу. Жульничал толстяк весьма умело, однако Вольдемар обыграл бы его в два счета: шулер пользовался приемами, которые для Долгорукова были просты и примитивны. Но Вольдемар не стал напрашиваться на игру. Ему хотелось примоститься где-нибудь, где не слишком тесно, и обдумать, что он будет делать дальше. В Казани у него не было ни друзей, ни просто знакомцев, а вот восемь рубликов, что лежали у него в кармане, были суммой, на которую не разгуляешься и в провинции.

На носу парохода оставалось еще несколько свободных мест. Долгоруков пошел было, чтобы занять место на скамейке, последней в ряду, но какой-то нахальный чумазый тип в татарском бешмете опередил его. Кинув на скамейку узел, чумазый уселся рядом, облокотившись на спинку и широко раздвинув ноги. Взгляд его, обращенный на Вольдемара, искрился победой и наглой усмешкой. Долгоруков в сердцах плюнул, резко повернулся и пошел в конец парохода, где присел прямо на палубу, разогретую солнцем, и прислонился спиной к борту. Слава богу, здесь никого не было…

Его мысли были далеко отсюда, когда рядом с ним остановился парень из цеховых, в картузе с треснутым посередине лакированным козырьком. Вольдемар нехотя поднял на него взгляд и встретился со взором парня. Цеховой рассматривал Долгорукого в упор, нимало не смущаясь.

«Что надо?» – недовольный прерванным уединением, хотел было уже спросить Вольдемар, как парень тут же легонько провел согнутым указательным пальцем по переносице. Долгоруков быстро ответил подобным жестом. Парень, улыбнувшись и весело сдвинув картуз на затылок, огляделся и, очевидно, не заметив ничего, что помешало бы им немного поболтать без посторонних глаз и ушей, присел рядом с Вольдемаром:

– По Москве до сих пор рассказывают, как вы продали винокуренный завод графа Салтыкова в Тульской губернии саксонскому подданному, сказавшись племянником нашего добрейшего губернатора Владимира Андреевича. – Долгоруков только хмыкнул. Ввязываться в беседу не было желания. – Еще рассказывают про два поместья в Малороссии, что послужили залогом для получения вами банковского кредита в восемьдесят пять тысяч рублей. Вы стали легендой, Вольдемар Аркадьевич…

– Всеволод, – поправил цехового Долгоруков.

– Что?

– Милейший, я уже давно Всеволод, именно так меня и назвали мои родители. Вольдемар же… умер. Почил, так сказать, в бозе.

Долгоруков сделал печальное лицо. Цеховой, подыгрывая ему, сдернул с головы картуз и шмыгнул носом. Долгоруков всхлипнул, быстро-быстро заморгал, и из глаз его скатились на щеку две крупные мужские слезы, оставляя после себя влажные дорожки.

– Потрясающе, – восхищенно произнес парень, проследя путь долгоруковых слез. – Как это у вас получается, Вольдемар Аркадьевич?

– Всеволод, – снова поправил Долгоруков парня.

– Ну да, конечно… Всеволод Аркадьевич.

– Простая тренировка, – усмехнулся Долгоруков.

– Я тоже пробовал.

– И что? – Долгоруков посмотрел на парня с интересом.

– Не получилось ни разу, – довольно печально произнес цеховой. – Может, секрет какой имеется?

– Имеется, – Всеволод как-то невесело заулыбался. – Ты, братец, терял кого-нибудь в жизни?

– В смысле?

– Ну, отец-мать живы?

– Нет.

– Ты плакал, когда они умерли?

– Нет, – не сразу ответил парень.

– Почему?

– Я их никогда не видел.

– Ясно, – произнес невесело Долгоруков. – Ну а бывало тебе жалко кого-нибудь до слез?

Парень задумался. Потом, посмурнев лицом, произнес:

– Бывало.

– Кого? – спросил Долгоруков.

– У нас в приюте собачонок один жил приблудный. Махонький такой. Почему-то больше всех ко мне привязался. Ну а я – к нему. Как увидит меня, хвостом машет и, представьте себе, улыбается. Я его подкармливал немного… Бывало, выхожу во двор, так он сидит, ждет. Меня ждет, не кого другого. А потом…

Парень замолчал.

– Что потом? – спросил Долгоруков.

– Потом он двух цыплят задавил. И сторож-татарин его убил. Взял за задние лапы и хрястнул головой об угол дома.

– Вот скотина, – заметил Долгоруков.

– Да, – согласился парень. – Я видел это, хотел ему помешать… Не успел. Плакал потом долго.

– Ну вот, – после недолгого молчания сказал Всеволод Аркадьевич. – Вот тот случай, который ты должен вспомнить, когда тебе надо будет пустить слезу. Причем вспомнить так, как будто все это произошло на твоих глазах только вчера. Нет, час назад! Понял? – Долгоруков посмотрел за борт на убегающую зеленоватую воду. – В нашем деле, братец, надобно играть. То бишь, по-другому, быть артистом больших и малых театров. Уметь перевоплощаться, так сказать, в предложенный или выбранный образ. Причем вживаться в свою роль так, чтобы потом ты сам не мог отличить, кто ты есть на самом деле…

Сева вдруг поймал себя на том, что говорит словами Павла Карловича Шпейера. Кажется, прошло не так уж и много времени, когда украденный портсигар привел его на Маросейку в дом Симонова, где он и увидел впервые председателя «клуба Червонных валетов». Нет, это он позже узнает про клуб, а пока что, выручив портсигар, он ушел. Чтобы потом вернуться. Потому что знакомство со Шпейером оставило в его душе такой след, какого не оставлял еще никто.

Даже Машенька Краснопевцева…

– А вы что вспоминаете, чтобы слезу выжать?

– Что? – не понял Долгоруков, погруженный в свои мысли.

– Вы, говорю, что вспоминаете, чтобы выжать слезу? – повторил вопрос парень.

– Я? Ну, я… Я обычно вспоминаю…

Он вдруг замолчал, снова уставившись в воду. Все-таки вода и огонь имеют какую-то притягательную для взора силу. И для мыслей тоже. Прямо магнетическую силу…

– Ладно, – обернувшись, наконец, к парню, произнес Долгоруков, – оставим это. Давай, что там у тебя.

Парень полез в карман и достал два паспорта.

– Вот, – сказал он. – Один настоящий, один… В общем, от настоящего почти не отличить. Вот вам билет в первый класс. Как мне было велено передать: негоже «червонному валету» третьим классом ехать… Вот и деньги, двести рублев. Просили извиниться за столь ничтожную сумму материальными затруднениями… Пожалуй, все.

Долгоруков принял бумаги из рук парня и сложил их во внутренний карман. Жить теперь было уже веселее…

Цеховой сошел на первой же остановке в Коломне. Сева проводил его взглядом и пошел в буфетную.

Когда он открыл дверь, на него пахнуло запахом жареного мяса и сдобной выпечки. Сразу же разыгрался аппетит. Денежки в размере четырехмесячной оплаты чиновника средней руки, лежащие теперь в его кармане, позволяли сделать приличный заказ, и он прошел в «белую» залу, где в отличие от залы «черной», закусывал и пил водку не «черный» люд, а пассажиры преимущественно первого класса.

Зала была пуста – обеденное время еще не подошло, – и это вполне устраивало Долгорукова. Не торопясь, он пересек залу и занял отдельный от прочих столик, сидя за которым, при желании можно было отгородиться от прочей публики портьерой.

Тотчас подскочил прилизанный половой, красноречиво покосился на поношенную «визитку» Севы, выложил на столик прейскурант и не очень почтительно застыл возле посетителя, ожидая заказа.

– Та-ак, – произнес Долгоруков, вчитываясь в прейскурант. – А принеси-ка ты мне, голубчик, кашки гурьевской с котлеточкой натюрель, севрюжку американ с хренком, кусочек… нет, два гранд патэ оглясе, икорочки зернистой и графинчик «Шато ла-Шапель» урожая шестьдесят второго года.

По мере оглашения заказа лицо полового все более вытягивалось и приобретало выражение несказанной почтительности, а спина становилась все более дугообразной. Когда же Сева сказал про вино, да еще урожая шестьдесят второго года, половой был уже сама исполнительность. Он мигом испарился, а когда материализовался вновь, выглядел крайне виноватым.

– Прошу прощения, ваше благородие, но у нас нет в наличии «Шато ла-Шапеля» урожая одна тысяча восемьсот шестьдесят второго года. Приносим вам свои извинения, и…

– Тогда шестьдесят седьмого…

– Тоже, к сожалению, не имеем-с…

Будь Сева по-прежнему князем Вольдемаром Долгоруковым, да еще «племянником» его сиятельства Владимира Андреевича, московского генерал-губернатора, он бы учинил такой скандалище, каковой держателю этой буфетной не снился даже в страшном сне. И нужное вино сразу бы появилось, и не только указанного года, но и из надобной долины, и закуски бы обналичествовались, коих не указано в прейскуранте, и за обед не взяли бы ни гроша. Но Долгоруков Вольдемаром уже не был, а являлся Всеволодом, как по паспорту, так и по внутреннему состоянию (тюрьма, брат, она многому учит), а посему скандал учинять не стал, но проявил выдержку и терпение.

И сказал совсем неожиданную для себя фразу:

– Вот как… Хм… Хорошо, а какое тогда, братец, имеется?

И когда половой назвал два более-менее подходящих урожайных года, выбрал одно из вин, лучшее.

Из буфетной он вышел насытившимся и малость хмельным. Мир казался доброжелательным и весьма приветливым, а будущее… Что ж, будущее во многом куем мы сами. Или так, во всяком случае, полагаем…

В Рязани пароход простоял два часа. Этого Севе хватило на то, чтобы посетить лучшую цирюльню и купить весьма приличный костюм английского сукна в полоску и трость черного дерева с роговой рукоятью. Еще он приобрел разного рода галантерейные вещички и большой дорожный чемодан, ибо известно, что пассажир без поклажи внушает опасение как насчет благонадежности, так и платежеспособности. Так что вышел в Рязани пассажир третьего класса, а вошел, правда, несколько в ином обличье – первого.

Каюта, в которой Всеволоду Аркадьевичу Долгорукову надлежало плыть до губернской Казани, была одноместной, как и подобает респектабельному господину, не желающему слушать храп соседа по ночам и не расположенному к обременительным беседам со случайным попутчиком. Шкап, кожаный диван с двумя креслами, вполне приличная прихожая с зеркалами до самого потолка, люстра на пятьдесят свечей, широченная французская софа, мягкие ковры на полу и личный ватерклозет. Словом, все было, как подобает.

К вечеру Вольдемар, то бишь Всеволод Аркадьевич, вышел в свет. Он выкурил сигару в гостиной, познакомился с двумя-тремя попутчиками («Всеволод Аркадьевич Долгоруков, не князь»), которые, как и он, плыли до Казани, и сыграл партию в баккара, набрав среди всех играющих наибольшее количество очков, ни разу не взяв третью карту.

Сева старался играть честно, придерживался умеренной карточной стратегии «Д’Аламбер» и сжульничал всего-то разик, когда ставка в игре перевалила за восемьсот рублей. Таким образом, когда пароход отчалил от Мурома, держа путь на Нижний Новгород, в кармане у Всеволода Долгорукова лежала тысяча рублей. Ну, или почти тысяча.

Нижний прошли ночью. Потом были Козьмодемьянск, Чебоксары и Свияжск, напоминающий своим видом ежа, вместо колючек у которого – купола колоколен и кресты церквей и соборов.

Издали Свияжск казался городом-монастырем. Когда же подошли ближе, оказалось, что в этом уездном городке, некогда соперничавшем с Казанью, есть все, что положено городу: управа, гостиный двор, казначейство, тюремный замок, земская больница, кабаки, лавки и даже обывательские дома.

От Свияжска ходу до Казани оставалось два часа.

Скоро вдали завиднелись изрытые мастеровыми Услонские горы с разбросанными по их склонам селами, деревнями и дачами.

И вот он в Казани…

– Пыриехали, парин.

– Как, уже? – удивился Долгоруков, впавший в задумчивость, а посему не особенно следивший за дорогой.

– Ага, – ответил извозчик и, обернувшись, вытянул руку.

Долгоруков сунул ему в заскорузлую, загорелую до черноты ладонь серебряный полтинник и вышел.

– Казань-городок – Москвы уголок, – вслух произнес он где-то вычитанную фразу.

– Щиво, парин? – заинтересованно полюбопытствовал возница.

– Нищиво, – ответил Всеволод Аркадьевич и шагнул в услужливо распахнутые ливрейным бородатым швейцаром двери гостиницы.

Глава 2

Знакомство

В Бутырском центральном пересыльном замке сиделось, в общем-то, сносно. Стараниями присяжного поверенного Арнольда Оттовича Шмайзера, время от времени затевающего разные апелляционные жалобы и тяжбы, плюс еще радениями кое-кого из «верхов», Долгоруков так и не был отправлен этапом в «края отдаленные» и «застрял», что называется, в Бутырках на весь означенный срок. Так что скоро в своей камере на двадцать коек он сделался старожилом, а оттого и старшим в ней, коих на жаргоне фартовых стали называть «смотрящими». Прибавляла авторитета среди сокамерников и принадлежность Долгорукова к «Клубу Червонных валетов», слава о котором шла по всей России.

Помимо прочего, его так и не обрядили в арестантскую робу, и он весь свой срок проходил в «визитке» – темном однобортном парадном костюме, – помеси сюртука и фрака с круглыми фалдами, предназначенной для визитов в присутственные места. Потому как был взят под стражу прямо из кабинета одного весьма известного земского деятеля, собирающегося баллотироваться в гласные Московской городской думы. Ежели еще принять во внимание, что ежегодно, в день рождения Вольдемара, на его счет в тюремной кассе переводились из Парижа приличные денежные суммы, на которые можно было весь последующий год вполне сносно отовариваться продуктами в тюремной лавке, то следует признать: да, арестанту Долгорукову три с половиной года «крытки» не показались каторгой. Хотя медом, конечно, их тоже не назовешь. Ибо неволя есть неволя. А денежки… Вольдемар знал, откуда они. От Паши Шпейера…

Познакомился Долгоруков с ним случайно, так ему тогда думалось. Теперь, по прошествии восьми лет, он так больше не полагал. Ибо случайностей в жизни попросту не бывает. И не мы выбираем дороги, а дороги – нас.

А произошло это знакомство в один из апрельских дней одна тысяча восемьсот семьдесят второго года, когда действительный студент выпускного курса юридического факультете Сева Долгоруков только что сдал на «отлично» свой последний экзамен и был безмерно счастлив. Ну, или почти безмерно.

В душе бушевала весна, на улице – тоже. Полнейшая гармония! И Сева со своим приятелем Сергеем Юшковым, с которым вместе снимали на двоих квартиру на Маросейке близ церкви Косьмы и Дамиана, решили погулять по Воздвиженке. Это была их любимая улица, дышащая историей, как они считали, больше других московских улиц и переулков. Здесь стояли древние хоромы бояр Нарышкиных и Стрешневых, дворцы Шереметева, Голицына и Разумовских; здесь улица украшалась прекрасным особняком золотопромышленника-миллионщика Базилевского, освещаемым по вечерам газовыми фонарями; цирком Гинне и, конечно, Арбатской площадью.

Было легко и весело; хотелось петь и целовать всех барышень подряд, попадавшихся им навстречу без кавалеров.

– А пошли в Думу, – предложил Юшков, разглядывая очередную витрину объявлений. – Там нынче в лотерею играют.

В здании городской Думы была толпа народу, и к лотерейным билетам Сева с приятелем протиснулись не сразу.

– Мне два билетика, будьте так добры, – сказал Долгоруков, сунул руку в карман и застыл.

– Ну, давай, бери, что же ты! – заторопил его Сергей.

– Портсигар украли!

– Что?

– Портсигар украли фамильный, подарок отца, – дрогнувшим голосом произнес Всеволод.

Сева стал осматриваться и увидел рядом с собой элегантно одетого франта с прилизанными волосами.

– Это он, касатик! – сказала Долгорукову невесть откуда взявшаяся крохотная старушка, указывая на франта.

– Что? – не понял Сева.

– Да он, хлыщ этот самый, у тебя, касатик, из карману что-то вытащил и другому такому же хлыщу в толпу передал. Своими глазами видела, милостивец ты мой. Чай, не слепая!

Всеволод Долгоруков поднял помрачневшее глаза на франта. Тот дернулся было, но Сергей уже крепко держал его за руку.

– Вы не имеете права, – торопливо произнес франт, пытаясь высвободиться из цепких рук Юшкова. – Это возмутительно! Я решительнейшим образом протестую против подобного со мной обращения!

– Верни портсигар!

На крик подошли усатые крепкие ребята из ближайшей полицейской части, вежливо поинтересовались, что произошло, и, выслушав, повели вдруг затосковавшего франта в участок.

– Он, он это, – семенила за ними старушка. – Своими глазами видала, милостивцы вы мои… Руку-то ему в карман, а там блеснуло что-то…

Из участка Сева с Сергеем отправились обедать. Долгоруков был явно расстроен и, не доев, скоро распрощался, так и не сказав, куда направился.

Он вернулся часов в шесть вечера, раскрасневшийся и весьма возбужденный.

– Ты откуда такой? – спросил его Сергей.

– Потом расскажу, – быстро ответил Сева и ушел в свою комнату.

– Да что случилось? – прошел вслед за ним Сергей и увидел, что Сева достает из комода «Смит и Вессон», оставшийся после отца, служившего в молодости прапорщиком на Дальнем Востоке. – Это зачем?

– Надо, – ответил Всеволод.

– Не пущу, пока все не расскажешь, – безапелляционно заявил приятелю Юшков.

– Нельзя, ты можешь испортить все дело, – ответил Сева.

– Не испорчу. Говори, – не отставал Серега.

– Ладно. Я ходил в участок, разговаривал с вором.

– Тебе разрешили?

– Разрешили. Ты же знаешь, полицеймейстер мой родственник…

– Так, дальше…

– А вор попался упрямый, как осел. Долго запирался: никого не знаю, ничего, мол, не ведаю… Тогда я обещал ему, что если он поможет вернуть портсигар, я вытащу его из участка. Насилу согласился. Потом написал записку к своим коллегам по ремеслу, дал их адрес и взял с меня честное слово, что я ничего никому не скажу. И пойду к ним один.

– А что за адрес? – спросил Сергей.

– Ты не поверишь, это на нашей… – начал было Сева, но, спохватившись, произнес: – Тьфу ты, не могу, извини. Я же слово дал. В общем, жди меня через час.

Нет, Долгоруков не боялся идти в логово законопреступников. Просто немного смущал адрес: Маросейка, дом Симонова. Он знал этот дом, что стоял почти напротив храма Николы Чудотворца и имел репутацию превеселого. То бишь дома с девочками…

Сева не без волнения подошел к шикарному подъезду и постучал в дверь тяжелым медным кольцом. Двери почти тотчас открылись, и весьма премиленькая горничная спросила:

– Вам кого?

– Я по записке… Вот, – ответил Долгоруков и показал горничной клочок бумаги. – Мне нужен господин Шпейер.

– Проходите, – не очень уверенно ответила барышня и отступила на шаг, пропуская Севу в прихожую.

Потом они поднялись по мраморной лестнице на второй этаж, и в небольшой гостиной перед кабинетом-библиотекой горничная попросила подождать.

– Хорошо, – ответил Сева и покорно присел на диван.

Ее не было минуты две. Потом горничная вышла и жестом пригласила Долгорукова войти. И Сева вошел…

На него выжидательно уставились три пары глаз. Одна принадлежала смешливому молодому господину, почти юноше с легким румянцем на щеках. Он был щеголеват, черноглаз, а вздернутый нос делал его лицо немного нагловатым и крайне притягательным. Некая легкая азиатчинка, которую едва можно было уловить в его облике, вместе со взглядом черных бездонных глаз и нахально вздернутым носом делали молодого человека столь обаятельно привлекательным, что ему с первого же взгляда невозможно было не довериться. Наверняка в него охапками влюблялись юные гимназистки и зрелые женщины, и охотно верилось, что он пользовался их доверчивостью. И вообще, из всей троицы, находящейся в комнате, он был самым располагающим.

Вторая пара глаз – серых, с легкой хитринкой – принадлежала простоватому на вид мужчине лет тридцати, который единственный из всех троих, был одет в домашний архалук, что позволяло предположить в нем хозяина дома, того самого Иннокентия Симонова, купеческого сына, держащего в своем доме «веселое» заведение, а иными словами, бордель.

Третья пара глаз – темно-карих и невероятно крупных – была особенно примечательной. Смотрели они пронзительно-ясно и одновременно весело. Было сразу видно, что их обладатель точно знает, что он хочет от жизни. И отчего-то верилось, что задуманное непременно исполнится. Ну просто не может не быть! Взор этих глаз, казалось, никогда не выражал сомнения или нерешительности. По крайней мере, так показалось Севе поначалу. Господину с пронизывающим взором, судя по всему, не было еще и тридцати. И, похоже, в этой троице он был главным. Очевидно, это и был тот самый Шпейер, о котором говорилось в записке.

– Вы кто? – спросил он.

– Я – Долгоруков, – ответил Сева с некоторым вызовом.

– Это мы видим, что долго-руков, – насмешливо произнес обладатель пронзительного взгляда, окидывая взором крепкую фигуру Севы. – Иначе в эти апартаменты вы попросту бы не попали.

– А вы – Шпейер? – спросил Сева.

– Да, – ответил тот. – Я – Шпейер. Павел Карлович. А это мои друзья: Иннокентий Потапович Симонов, – Шпейер указал поворотом головы на мужчину в архалуке, – и Самсон Африканыч Неофитов, – Павел Карлович посмотрел теперь на смешливого господина с румянцем на щеках, и тот располагающе улыбнулся.

– Долгоруков, Всеволод Аркадьевич, – сказал в свою очередь Сева, соблюдая нормы приличия. – Дворянин.

– Очень приятно, – сказал Шпейер. – Присаживайтесь.

– Благодарю, – сел Сева на свободное кресло.

– А вы и вправду Долгоруков? – спросил вдруг Неофитов.

– Да, – ответил Сева. – Только не князь.

– Значит, вы не родственник нашего многоуважаемого губернатора Владимира Андреевича? – снова спросил Неофитов. – Ну, скажем, родной племянник?

– Нет, – несколько удивленно ответил Сева.

– Жаль, – с подкупающей искренностью констатировал Самсон Африканыч Неофитов.

– Очень жаль, – подтвердил Симонов.

И вся троица рассмеялась.

– А что здесь такого смешного? – недовольно спросил Долгоруков. – Что я не князь или что я не племянник генерал-губернатора?

– Дорогой Всеволод Аркадьевич, – доверительно произнес Шпейер, и взгляд его, смягчившись, сделался менее пронзителен. – Не сердитесь. Это мы не над вами смеемся, а о своем…

– О девичьем, – добавил за Шпейера Неофитов, и трое мужчин снова рассмеялись.

Нет, они не походили ни на громил, ни на уркаганов и на первый взгляд казались вполне приличными и добропорядочными людьми. Впрочем, как и при второй, и при третьей встречах.

– Итак, господин «Долгоруков-некнязь», позвольте полюбопытствовать, что за дело привело вас к нам, – обратился к Севе Павел Карлович Шпейер уже вполне серьезно. – Машенька сказала, что у вас есть какая-то записка?

– Да, вот она, – сказал Сева и протянул записку Шпейеру.

– М-да-а, – протянул Павел Карлович, прочитав записку. И посмотрел на своих друзей: – Господа, Поль попался с поличным.

Лица мужчин сделались серьезными. Повисло неловкое молчание. Затем Шпейер сказал Севе:

– Вы нас извините, monsieur, но мы вынуждены на минутку оставить вас поскучать в одиночестве… Ибо нам необходимо посоветоваться, – доверительно добавил он.

Троица, помрачневшая лицами, удалилась в соседнюю комнату. Минут десять Долгоруков просидел один, разглядывая на стеллажах корешки книг. У Симонова было что почитать, начиная от «Опытов» Монтеня и заканчивая немецкими готическими романами.

Наконец, Шпейер вернулся. Один.

– Мне очень неловко говорить вам это, мой друг, – глядя прямо в глаза Севе, начал Павел Карлович, – но мы не можем возвратить вам портсигар сию минуту, так как он сейчас находится у одного из наших товарищей… Но завтра он непременно будет у вас.

Что ж, к такому повороту событий Сева был готов.

– Я так и знал… Заявляю вам, – твердо сказал он, – что портсигар мне нужен сегодня же; в противном случае я оставляю за собой свободу действий.

Глаза у Шпейера сделались скучными:

– Прошу прощения, я должен посоветоваться.

Он снова вышел и вернулся через минуту:

– Сколько вы желаете получить за ваш портсигар? Пятьдесят рублей? Сто? Двести?

Но Сева был непреклонен.

– Деньги мне не нужны, мне нужен портсигар.

– Хорошо, – раздумчиво произнес Павел Карлович. – Вы получите свой портсигар ровно через два часа… А вы и вправду сможете освободить нашего товарища?

– Да, – просто ответил Сева.

– Чаю?

Он просидел эти два часа со Шпейером. Павел Карлович оказался очень интересным собеседником со своим, оригинальным образом мыслей, которые – Всеволод не побоялся признаться себе в этом – в достаточной степени импонировали и ему самому. Впрочем, его жизненная философия была нехитра. Конечно – в жизни лучше, да и здоровее исполнять собственные желания, нежели чужие, и жить так, как ты хочешь сам, а не как хотят другие. Конечно – для мужчины важнее всего независимость. От обстоятельств и начальства, от женщин и обязательств, которые в тягость. Конечно – жить весело интереснее, нежели жить скучно. И некий риск в жизни обязательно должен присутствовать. Иначе можно покрыться плесенью раньше отмеренного природой срока. Или мхом, что ничуть не лучше. И уж не требует никаких доказательств то, что гробить свою жизнь на получение чинов и званий, кланяясь, виляя копчиком пред сильными мира сего и наступая на горло собственной песне (если она у вас, конечно, имеется), есть несомненная глупость, и дается она, жизнь, совершенно для иного…

Много еще о чем успели поговорить Павел Карлович и Всеволод Долгоруков. И когда вернулся Неофитов с каким-то пожилым господином – тогда этот господин показался Севе весьма пожилым, но по мере знакомства это впечатление полностью исчезло – и выложил на столик перед Долгоруковым фамильный портсигар, Сева и Павел Карлович стали почти друзьями. Наверное, эти два часа и повлияли на выбор, который Сева позже сделал, вполне отдавая себе отчет и совершенно осознанно. И стал «валетом»…

– Вот, – весело произнес Африканыч, как его называл пожилой господин. – Получите в целости и сохранности.

– Все в порядке? – поинтересовался Шпейер в своем обычном насмешливом тоне.

– Да, – ответил повеселевший Сева.

– Познакомьтесь, – Павел Карлович указал на пожилого господина, – мой добрый товарищ и друг, Алексей Васильевич Огонь-Догановский, столбовой дворянин. А это, – Шпейер доброжелательно посмотрел на Севу, – мой новый друг Всеволод Аркадьевич Долгоруков.

– Весьма приятно, – сказал Огонь-Догановский, охотно пожимая Севе руку. И вдруг задал вопрос, который Долгоруков уже слышал: – А вы не князь? Не родственник ли случаем нашему добрейшему генерал-губернатору Владимиру Андреевичу?

– Нет, – привычно ответил Сева. – Не князь и даже не родственник.

– Жаль, – протянул Алексей Васильевич уже слышанную Севой фразу.

И Долгоруков снова удивился:

– Почему жаль?

Это позже он поймет, почему всем было «жаль», когда заделается и «князем», и «племянником» московскому генерал-губернатору и сиятельству князю Долгорукову. А тогда… Тогда этот вопрос не давал ему покоя, даже когда он покинул этот странный и одновременно очень располагающий дом.

– Надеюсь, вы запрячете револьвер, который принесли с собой, снова в дальний ящик стола? – услышал Сева насмешливое.

– Д-да, – сконфуженно произнес Долгоруков и почувствовал, как шею и уши заливает горячая краска.

– Да вы не волнуйтесь, – сказал Шпейер и понимающе посмотрел на Севу. – Вы все сделали правильно. А теперь дайте честное слово, что, выйдя отсюда, вы забудете все, что с вами произошло.

– Забуду… Честное слово, – ответил Сева.

Шпейер удовлетворенно кивнул.

– И помните, что вы обещали освободить Поля, – добавил он.

– Помню, – сказал Сева.

– Прощайте.

– Прощайте, – ответил Сева и покинул дом. А потом отправился освобождать этого Поля. Что ему не сразу-то и удалось.

А еще через неделю Всеволод Аркадьевич вновь решил побывать в этом доме и нашел там желанный и горячий прием со стороны его обитателей, в том числе и освободившегося Поля. Потом пришел еще раз, а скоро и вовсе стал захаживать по-свойски. Не к девочкам, разумеется: Долгоруков был не любителем ласк за деньги и любви во исполнение обязательств. Он ждал настоящего. И дождался, будь оно неладно, ибо с ним приключилась первая настоящая любовь. А у многих она бывает счастливой? То-то и оно, что нет. После разрыва со своей любовью Сева – что греха таить – стал посещать и девочек. Но это уже будет в бытность его «червонным валетом» и почти сразу после его первой крупной аферы…

Глава 3

Первая афера

В гостинице Всеволод Долгоруков снял лучший номер с ванной комнатой, залой, спальней и кабинетом. Да и как иначе, ежели он записался в гостиничном журнале для приезжих как «сиятельство», то бишь князь, Всеволод Аркадьевич Долгоруков? А сие обязывало соответствовать.

В нумере он внимательно осмотрел себя перед зеркалом и спустился в ресторацию. Он хорошо помнил ее. За семь лет здесь мало что изменилось. Вот разве что появились газовые фонари…

Откушав золотистой ушицы с гренками, шниц по-венски и жареных чирков, запив все это стаканом благородного «бордо», Всеволод Аркадьевич неторопливо закурил папиросу с золотым ободком и спросил у полового свежие газеты.

– Какие желаете-с? – поинтересовались у него. – Столичные, московские, местные?

– Местные, – ответил Сева и невольно усмехнулся.

Именно с этого вопроса и началось его первое дело, первая крупная афера, принесшая ему «действительное» членство в «клубе червонных валетов» и уважение товарищей…

* * *

А дело было восемь лет назад, в 1873 году, правда, не в знойный июль, как ныне, а в прохладном мае. Так же, как сейчас, остановившись в «Европейской» и отобедав в ресторации, Всеволод Аркадьевич, а по документам дворянин Вольдемар Аркадьевич Панченко, неторопливо закурил «дукатовскую» папиросу тогда еще ручной крутки и спросил себе свежие газеты. Афера уже была тщательно подготовлена, на ее исполнение была затрачена весьма изрядная сумма, и оставалось только найти фигурантов для «разводки». То есть подходящую цель. А еще лучше – цели!

– Какие газетки желаете-с? Столичные, местные? – поинтересовались у него.

– Местные.

– Какие изволите наименования?

– Такие, чтобы было побольше разных объявлений, – уверенно ответил молодой человек.

Его устроил «Казанский телеграф», в котором две страницы из четырех были посвящены разного рода рекламным и иным объявлениям и предложениям всяческих услуг.

Всеволод внимательно вчитывался в объявления.

ЩЕТКИ

Зубные, головные, платяные, ногтяные, сапожные и проч., всевозможные гребни и расчески

в БОЛЬШОМ ВЫБОРЕ предлагает

Аптекарский магазин

Г. В. Майзельс

МАГАЗИНЫ 1. Рыбнорядская, д. Галкина.

2. Проломная, д. Жадиной, близ церкви Богоявления.

Вольдемар сделал какие-то пометки в своей памятной книжке с серебряным переплетом и принялся изучать объявления дальше.

Мебельный магазин, столярные

и обойно-драпировочныя мастерские

К. И. Мальмберга

Переведены

Казань, Угол Большой Проломной и Гостинодворской, д. Щербаковой. Большой выбор мебели. Цены умеренны.

Врач

И. К. КЛИМОВИЧ

М.-Лядская, д. Лисовского.

Прием по внутренним болезням от 5–7 веч.

«Панченко» снова сделал пометки в памятную книжку, а следующее объявление записал с особой тщательностью.

ВСЕ НОВОСТИ ЛЕТНЕГО СЕЗОНА

Модели шляп, сак-жакеты.

Последняя новинка сезона фасон «Люкенс»,

получены в магазине

Н. Н. Циммерлинг

Воскресенская ул., д. Семинарии.

Колоссальный выбор шляп, модели французских и варшавских фабрик. Богатый выбор цветов, лент и перьев. Прием заказовъ и переделки, изящная работа. Цены гораздо дешевле других магазинов. Готовые жакеты, саки, блузки; для заказов солидный выбор материи. Дешево продается готовое мужское платье; для заказов лучшие материи. Цены дешевые.

Готовый къ услугам Циммерлинг.

P. S. Покупатель, купивший платье и шляпу, пользуется скидкой 10%.

Молодой человек спросил себе кофею, докурил папиросу, потом сложил аккуратно газету, расплатился и пошел осматривать город.

* * *

Ной Нахманович Циммерлинг, бывший портной, весьма быстро сколотивший хороший капитал скупкой и перепродажей краденых драгоценностей и открывший не так давно на самой центральной улице города магазин тканей и готовой одежды, ставший вскоре модным у казанской элиты, имел привычку говорить медленно, глядя прямо в глаза собеседнику. Вот и сейчас он, снисходительно глядя на юношу в крохотном котелке, плотно облегающем фигуру сюртуке поверх атласного жилета, узеньких модных брючках и лаковых штиблетах с белым верхом, медленно изъяснялся, отделяя иногда одно слово от другого многозначительной паузой:

– Ты, Зилик, пока что еще слишком (короткая пауза) молод, чтобы заниматься такими (многозначительная пауза) коммерческими операциями. Попробуй вначале что-либо попроще, Зилик.

– Что же? – покрываясь пунцовым румянцем, спросил собеседник (по всей видимости, Зилик).

– Существует, и это тебе, конечно, известно, Зилик, такое полезное заведение, как ломбард…

– Но дядя…

– Не перебивай (паузу можно было воспринимать за недовольство) меня, Зилик… Так вот: в это заведение люди несут всякие хорошие вещи на время и получают за них деньги, тоже-таки на время. И заметь, Зилик (просто пауза, безо всякого значения), человек, заложивший вещь в ломбард, получает за нее только часть (многозначительная пауза) ее стоимости. Ему выдается квитанция, по которой вещь, заложенная в ломбард, может им быть получена обратно, если он, конечно, вернет деньги.

– Все это я знаю, дядя, но ведь…

– Я знаю, что ты знаешь, но дослушай-таки меня, Зилик, до конца… Итак, подходит срок выкупа заложенной вещи. Но у человека нет денег, чтобы выкупить ее. Глупый человек просрочит срок выкупа, и его заложенная вещь станет собственностью держателя ломбарда. Умный человек (пауза выглядела очень красноречивой), чувствуя, что ему не выкупить заложенную вещь, чтобы хоть частично компенсировать свои потери, продаст квитанцию другому, заинтересованному в этом лицу. А заинтересованное лицо, Зилик, идет в ломбард, предъявляет квитанцию и (пауза) выкупает заложенную вещь за цену, которая часто (значительная пауза) намного ниже реальной стоимости вещи. А затем он продает эту вещь за ее настоящую цену и остается с наваром, который, заметь, ему ничего не стоил. Понял, Зилик?

– Понял, – заулыбался Зилик. – А еще есть такие люди, дядя, которые, закладывая вещь, и не думают ее выкупать?

– Такие вещи очень часто есть вещи ворованные, Зилик. Но я вижу, что ты меня хорошо понял…

Дверной колокольчик звякнул дважды. Это значило, что в магазин, открыв и закрыв за собой дверь, вошел посетитель.

Ной Нахманович глянул в зал в оконце с зеркальным стеклом (такие стекла стали модными в последнее время даже у частных домовладельцев: изнутри в окно все видно, а с улицы – ничего, кроме собственного отражения). И увидел, что его приказчик беседует с невысоким плотным молодым человеком приятной наружности, одетым весьма и весьма прилично. В руке молодой человек держал дорогую костяную трость. По всему было видно, что сей клиент, вошедший в магазин, был, несомненно, состоятельным, а зажиточных господ Ной Нахманович обслуживал всегда лично. И клиенту приятно, и старому Ною в пользу…

– Так ты все понял, Зилик? – снова спросил Циммерлинг, поднимаясь со своего места.

– Да, все понял, дядя, – ответил понятливый племянник.

– Ну, ступай тогда. Передавай мои добрые пожелания тете Аде…

Зилик ушел, а Ной Нахманович вышел к молодому человеку, широко улыбаясь.

– Свободен, – сказал он приказчику, не поворачивая в его сторону головы, и тот немедленно дематериализовался. – Чем могу служить, сударь?

– Мне нужен костюм и шляпа, – несколько смущаясь, произнес плотный молодой человек с легким малоросским акцентом. Такому акценту, действительно малоросскому, Севе пришлось специально обучаться, будучи еще в Москве, у единственного хохла-«валета» Тараса Голумбиевского, потому как Паша Шпейер не терпел дилетантизма и любительщины и считал, что все их неудачи – а они хоть и редко, но случались – были именно из-за недостаточной подготовленности и непрофессионализма.

– На вас превосходный костюм, – сказал Циммерлинг и слегка тронул рукав пиджака. – Шили или покупали готовый?

– Шил, – ответил плотный молодой человек. – Видите ли, у меня фигура не очень, как бы это выразиться… стандартная.

– Ну что вы, – рассмеялся Ной Нахманович. – Фигура как фигура. Ничего особенного.

– Спасибо, – мягко улыбнулся Вольдемар.

– Итак, – Циммерлинг сделал жест, будто собирался заключить молодого человека в объятья. – Вы желаете купить готовый костюм или будете шить? У нас лучшие материи в городе. И лучшие модели шляп. Тоже во всем городе. Кстати, если вы приобретете костюм и шляпу одновременно (выразительная пауза), то приобретете и право на скидку в десять процентов. Такого, поверьте мне, молодой человек, больше вы нигде не найдете.

– В Париже, – промолвил его собеседник.

– Что? – не понял Циммерлинг.

– В Париже и Берлине тоже дают такую скидку.

– Что вы говорите? А вы бывали в Париже и Берлине? – искренне изумился Циммерлинг.

– Бывал, – опять немного смущаясь, ответил молодой человек. – По долгу службы.

– А где вы служите, если не секрет, конечно?

– Я доверенный одного частного лица, – не сразу ответил Вольдемар.

– И в нашем городе тоже по делу? – почти заговорщицки поинтересовался Ной Нахманович.

– Именно. Для того мне, собственно, и нужен еще один хороший костюм.

– И шляпа, – улыбнулся Циммерлинг, явно довольный клиентом.

– И шляпа, – улыбнулся молодой человек в ответ, правда, несколько рассеянно. – Видите ли, на пароходе у меня украли багаж с моим платьем, поэтому… Но зато, слава богу, все деньги целы, – и он достал из нагрудного кармана пиджака пузатенький бумажник, едва не выскочивший из его неуверенных рук.

– Да, – сочувственно произнес Циммерлинг, удивляясь про себя, как такого растяпу не обобрали догола. – Времена нынче пошли такие, что ухо надо держать востро…

Циммерлинг ушел за прилавок и вернулся с двумя модными костюмами и несколькими шляпами.

– Вот, – сказал Ной Нахманович. – Ваш размер, и все лучшее. Примерочная там.

Молодой человек отсутствовал недолго. В залу он вышел в новом синем костюме, сидевшем на нем как влитой, и модной фетровой шляпе, делавшей его несколько старше, но и солидней.

– Как это вам так удалось потрафить моему вкусу? – спросил молодой человек, сияя. – И размер тютелька в тютельку, и вообще…

– Опыт, молодой человек, опыт. Поживете с мое, так и вы будете знать, откуда дует ветер и почем фунт березовых шишек…

– А что, у берез бывают шишки? – засмеялся молодой человек.

– Не бывают, – серьезно ответил Циммерлинг. – Но почем фунт этих шишек, знать вы будете. С возрастом, конечно.

– Я вас понял, – сказал молодой человек, доставая бумажник. – Сколько с меня?

– Ну, теперь вы в таком костюме и шляпе очень даже просто решите все свои дела, – промолвил Ной Нахманович, отсчитывая молодому человеку сдачу с сотенной.

– Верно, – ответил тот. – В таком костюме и такой шляпе я быстрее найду себе компаньонов, которые… Ой… – Он запнулся и осторожно глянул на Циммерлинга. – Я, кажется, проговорился.

– Вы ищете компаньонов? – тихо спросил бывший скупщик краденого, а иными словами – барыга.

– Да, – не очень уверенно произнес Вольдемар.

– Тогда дайте объявление в газету, – простодушно сказал Ной Нахманович, словно не придав значения заминке и неуверенности молодого и, похоже, не очень далекого умом посетителя.

– Боюсь, мое предприятие будет принято за шутку, – с печалинкой в голосе ответил молодой человек. – Да и дело это, я думаю, в широкой огласке не нуждается…

«Он думает, – едко произнес про себя Ной Нахманович. – Чтобы думать, полагается иметь мозги…» Вслух же Циммерлинг сдержанно полюбопытствовал, как бы мимоходом:

– А что за дело?

Молодой человек помолчал, как бы решая в уме, отвечать владельцу магазина на его вопрос или нет, а затем, «отважившись», произнес как можно более наивно и по-детски просто:

– А вы никому не скажете?

– Ну, – напустил на себя слегка обиженный вид Циммерлинг. – Не скажу, раз не велите.

– Да тут такое дело, что вели не вели… Ладно, – Вольдемар даже рубанул рукой воздух, решившись говорить. – Честно говоря, меня просто распирает кому-нибудь об этом рассказать. Все равно ведь придется, а иначе как я найду себе компаньонов. Ведь верно?

– Ну да, конечно, – неопределенно сказал Циммерлинг, на самом деле внимательно приготовляясь слушать.

– Я – доверенный отставного майора Михаила Григорьевича Собакина, потомственного дворянина и землевладельца, – начал молодой человек. – Родственник его по женской линии… Да, я вам не представился: Вольдемар Аркадьевич Панченко, дворянин.

– Циммерлинг… Ной Нахманович и, скажу вам как другу, владелец лучшего в городе модного магазина. – Он улыбнулся: – Весьма, весьма приятно.

– И мне приятно, – ответил на улыбку Циммерлинга Вольдемар. – Тоже весьма.

– Продолжайте, пожалуйста, прошу вас.

– Я увлекаюсь археологическими изысканиями, – сделался серьезным «Панченко». – Окончил Харьковский университет, историко-филологический факультет. Был определен учителем гимназии в Нижний Новгород. Там и познакомился со стариком Собакиным. У него большая усадьба в Нижнем. Он пригласил меня обучать его детей, предоставил в пользование свою библиотеку. Знаете, какие у него великолепные собрания античных и арабских авторов, русские летописи, причем в неканонических редакциях? – Циммерлинг понимающе поджал губы, давая понять, что неканонические летописи его увлекают куда больше, чем продажа костюмов. – В университетах таких, верно, нет.

– Уверен, что нет.

«Панченко» сдвинул на затылок шляпу и стал натурально похож на хохла. Циммерлинг едва удержался, чтобы не улыбнуться.

– Ну, значит, обучаю я его детей, дочь и сына. На лето всем семейством они отбывают в свое родовое имение Козловку на Волге – красивейшее, знаете ли, место, да-а… Ну и я с ними. А остальные девять месяцев в году – в Нижнем. Занятия с детьми четыре часа в день, остальное время – мое. Я и пропадал в библиотеке хозяина буквально сутками…

Вольдемар бросил быстрый и незаметный взгляд на Циммерлинга: заинтересовал ли? Клюнул? Затем продолжил:

– И вот как-то однажды попадается мне в руки одно странное сочинение, а в нем глава, посвященная новгородским да псковским ушкуйникам. – «Панченко» посмотрел на владельца магазина: знает ли тот, кто такие ушкуйники, и пояснил на всякий случай: – Ушкуйники – это речные пираты. С севера приходили. Оказывается, они в течение более чем полувека, с середины четырнадцатого и до конца первого десятилетия пятнадцатого столетия, наводили ужас своими набегами буквально на все Поволжье и Прикамье. Они даже города приступами брали и доходили аж до Каспия.

– Речные пираты брали города? – поднял брови Циммерлинг.

– Да, да, не удивляйтесь, города, – с жаром воскликнул «Панченко». – Они не единожды захватывали Нижний, Кострому и один раз даже Казань.

– Вот как?

– Да, именно так! – Вольдемар без всякого усилия показывал свою невероятную увлеченность, и у него на лбу от великого усердия даже выступили капельки пота. – Но суть не в этом. А в том, что все награбленное они прятали в пещерах… И где бы вы думали?

– Где? – делано равнодушно спросил Циммерлинг.

– Близ нынешней деревни Козловки! – воскликнул «Панченко». – Там у них было логово, разбойничий стан, штаб-квартира, так сказать. А ныне земли эти принадлежат…

– Отставному майору Михаилу Собакину, – закончил за «Панченко» Циммерлинг.

– Именно! – заулыбался Вольдемар Аркадьевич. – Вот именно. Конечно, пещеры эти найти теперь трудно: входы завалены, сами пещеры скорее всего обрушены – времени-то вон сколько прошло. Но отыскать их, я думаю, будет не так уж трудно; становище разбойников было в Большом Овраге, там еще ключ из земли бьет, о котором в древнем сочинении писано…

– И сколько там кладов, в овраге этом? – перебил увлекшегося молодого человека Ной Нахманович.

– Клады не в овраге, а в холмах. Пираты рыли в них пещеры, тайные ходы, лазы всякие и там прятали награбленное. Я думаю, таких тайников невероятно много; вряд ли разбойники доверяли друг другу, потому и долю свою прятали один от другого тайно в разные места…

– А не блеф ли все это? – с большой долей сомнения спросил Ной Нахманович. – Просто старинная легенда, не имеющая ничего общего с реальностью… Хотя и красивая!

– Не блеф, – горячо заверил Вольдемар Аркадьевич, бледнея от значимости того, что он сейчас намеревался сказать Циммерлингу. – Видите ли, один из кладов нашел я сам…

* * *

– …а дальше он мне и говорит, что как нашел клад, к хозяину своему поехал, все ему рассказал. Предложил нанять рабочих, чтобы, значит, землю рыть и клады искать. А старик Собакин ему: на какие, мол, шиши? Я детей-то своих еле содержу.

«А может, тогда эти земли продать?» – спрашивает его тогда этот Панченко. – «Ага, – отвечает старик. – Ежели продать, то и сокровища в них не нам принадлежать будут. Надо, – говорит, – их в аренду сдать, чтобы, значит, то, что в них находится, по закону – наше. А кладоискателям – только часть. Ну, скажем, десятую».

На том они и порешили. Собакин официально, через нотариуса, назначил Панченко своим доверенным лицом и отправил в Казань. Не хотел, чтобы в Нижнем о том знали, да и Козловка все же в Казанской губернии находится, – закончил Циммерлинг.

– Да, занятная сказочка, – отозвался на рассказ Ноя Циммерлинга его собеседник. – И ты всему этому веришь?

– «Верю не верю» – другой разговор. А проверить и перепроверить не помешало бы. И если все сказанное правда – тему эту надо будет скорее застолбить, покуда другие не пронюхали.

Разговор происходил в ресторане Черноозерского сада, под супчик тарталет, осетрину натюрель с хренком и звуки дамского оркестриона под управлением великолепной Эллочки Прейссинг. На летней веранде, где расположились Ной Циммерлинг и Еся Остерман, народу было немного – занято всего-то половина столиков; да оно и к лучшему.

– А как ты думаешь проверить все это? – спросил Остерман и подцепил мельхиоровой вилочкой кусочек осетрины.

– А ты в деле? – вопросом на вопрос ответил Циммерлинг. – Этот Панченко, кажется, недалек, да к тому же и не очень умен плюс ко всему очень молод – и все это внушает мне доверие.

– Любопытное заключение, – усмехнулся Еся. – Хотя, возможно, и верное.

– Так ты таки в деле?

– Если все это не досужий вымысел, то я в деле. Кого ты еще планируешь взять?

– Шмуэля Брауде, Арона Обермана, Гиршу Майзельса, Янкеля Каца, Зилика с Яцеком, – пусть на подхвате поработают, – быстро ответил Ной Нахманович.

Было видно, что он основательно продумал данный вопрос.

– А старика Кушнера? – заинтересованно спросил собеседник.

Циммерлинг отрицательно покачал головой.

– Старик вряд ли подпишется.

Циммерлинг помолчал, отпил глоток ароматного ликера:

– Значит, так. Ты проверь все про этих речных пиратов – ушкуйников. Пусть Яцек этим займется. Не зря ведь он уже два года штаны протирает на юридическом факультете…

– Так ведь на юридическом, Ной, не на историческом же. Это две большие разницы.

– Ну, не так уж они и далеки друг от друга, Еся, – возразил единоплеменнику Ной Нахманович. – А я покуда съезжу, проверю, что там нашел Вольдемар Аркадьевич у Козловки этой…

Господин Ессевий Остерман, из мариупольских мещан, имел на Большой Проломной собственный двухэтажный дом, в котором на первом этаже помещался весьма прибыльный магазин. Торговал мещанин Остерман всем, что могло приносить какой-либо доход.

В его магазине можно было купить ружья, дробь, порох, пыжи и прочую охотничью дребедень.

Если вы строились, за арматурой надо было обратиться к Остерману. Равно как и за стеклами, в том числе зеркальными и цветными, лампами, подвальными иллюминаторами, клеем, досками, черепицей, гвоздями, шурупами и прочим ремонтно-строительным инструментарием.

Ежели в вашем доме образовался покойник, искусственные цветы и венки всех размеров также можно было приобрести у Ессевия Остермана.

Кроме того, Остерман принимал подряды на остекление частных и казенных домов, фабрик и заводов. Это его магазин торговал стеклянным кирпичом, из которого был выложен один из корпусов знаменитой алафузовской льнопрядильной фабрики, и его зеркальные окна в частных домах отражали взгляды прохожих в небедных кварталах губернской Казани.

С поручением Ноя Нахмановича Циммерлинга он справился отменно – как, собственно, справлялся со всеми делами, кои ему приходилось решать в свои сорок с небольшим лет.

Об ушкуйниках, как выяснил друг Яцек, писали Никоновская и Тверская летописи, историограф Карамзин и знаменитый казанец, ректор императорского университета Карл Фукс. Остерман все сведения аккуратно заносил в свою записную книжицу в кожаном переплете с золотым тиснением на обложке, и к концу следующего дня, после разговора с Циммерлингом в Черноозерском ресторане, в книжице появилась исполненная аккуратным бисерным почерком следующая запись:

«Ушкуйники – это так называемые речные пираты, потомки норманнов, пришедших на Русь вместе с князем Рюриком и его братьями. Ходили они на больших лодках-ушкуях, потому и прозвались ушкуйниками.

С середины XIV века ушкуйники повадились нападать на земли бывшей Волжской Булгарии.

Первое упоминание об ушкуйниках датируется 1359 годом. В этом году ими был взят и разграблен до основания город Жукотин на Каме (Никоновская летопись).

В 1365 году пираты на 200 барках и ушкуях разорили множество городков на Каме и Волге. Их стан – древнее городище на Волге, к тому времени уже не существующее, близ теперешней деревни Козловка Чебоксарского уезда (Карл Фукс).

Следующий пиратский рейд относим к 1373 году. Цель похода – столица Булгарии город Болгар. Город осадили, едва не взяли приступом. Власти откупились 3000 фунтами серебра. Пограбив на Волге купеческие караваны, вернулись в свой стан с огромной добычей (Карамзин. История государства Российского).

1374 год – пираты до 2 тысяч человек напали на Кострому. Разорять не стали. Взяли дань драгоценными каменьями и золотом.

Затем в том же году пошли на Н.-Новгород, взяли его приступом, разграбили и сожгли.

Поплыли к Сараю. Астраханский хан Салчей открыл ворота города, принял радушно, как самых дорогих гостей, напоил допьяна, после чего и вырезал всех до единого (Карл Фукс).

Вскоре составилась новая ватага. Атаман – Анфал (Амбал). Логовом выбрал то же городище близ Козловки – удобно тем, что располагается почти на границе чувашских, татарских и русских земель.

В 1391-м осуществляется рейд по Каме и Волге. Взяты и впоследствии разорены Жукотин и Казань (Тверская летопись).

Последнее упоминание о новгородских ушкуйниках относится к 1409 году. Пошли по Двине, вышли на Волгу, взяли дань с Костромы, захватили Н.-Новгород, снова разграбили и выжгли.

Прошли Казань, разорять не стали, взяли дань серебром, спустились к устью Камы и стали ждать Анфала (он был в стане с полутысячею разбойников), чтобы вместе идти брать Болгар. Когда Анфал прибыл, обеспокоенные беки болгарские и жукотинские объединились и послали к нему послов, дабы договориться о сумме дани за то, чтобы он не брал их города.

Договорились. Послы вернулись назад. Затем под прикрытием каравана с дарами беки снарядили отряд лучших воинов, и во время вручения дани дружина Анфала была перебита, а сам он утоплен в Каме».

– Ну что же, рассказ твоего хохла Панченко вроде подтверждается, – сказал Остерман, владелец магазинов и доходных домов, приехавшему из Козловки Ною Циммерлингу. – Были и ушкуйники, и города они брали, и стан на Волге близ Козловки имелся. И награбленных сокровищ со златом-серебром да с драгоценными камешками имели в бесчисленном количестве; вот только непонятно, где все это добро теперь запрятано…

– А я их видел, – без всякого предисловия выпалил Циммерлинг. – Своими глазами.

– Что ты видел? – опешил Остерман.

– Сокровища эти видел. Вернее, те, что Панченко отыскал.

И Ной Нахманович, волнуясь, что ему было совсем не свойственно, стал подробнейшим образом рассказывать про свою «разведку»…

* * *

На следующий день после посиделок в Черноозерской ресторации господина Ожегова отправился Ной Нахманович Циммерлинг в гостиницу «Европейскую», что на Воскресенской улице, благо еще в день знакомства с приятнейшим молодым человеком по фамилии Панченко узнал – так, ненароком, – где тот изволил остановиться.

К его удивлению, он застал в номере Вольдемара Аркадьевича купца Мясоедова и какого-то тощего студента, постоянно кашлявшего в мосластый кулак.

– Ай-ай-ай, – попенял Циммерлингу Вольдемар, поздоровавшись и представив его присутствующим. – Ведь я же просил, чтобы вы никому о моем предприятии не говорили.

– А я и не говорил никому, – неожиданно для себя сконфузившись, ответил Циммерлинг. – Ей-богу…

– Да брось ты, Ной, – подал голос знакомый Циммерлингу по купеческому клубу второй гильдии купец Мясоедов. – Полгорода говорит уже о козловских кладах.

– Поверьте, Вольдемар Аркадьевич, – приложил Ной Нахманович руку к тому месту, где у всех нормальных и более-менее порядочных людей надлежало быть сердцу. – Я о нашем деле никому не…

– О нашем? – загорелся Панченко. – Так вы тоже в деле?

– Ну-у, возможно, – замялся Циммерлинг, – вначале хотелось бы съездить на место, поглядеть…

– Поглядеть, значит, – не очень весело усмехнулся Панченко, и Циммерлинг – о ужас! – почувствовал себя виноватым за такое неверие людям. Впрочем, не шибко виноватым, а так, слегка, да в общем-то и не слегка даже, а чуток, сущую мелочь. Так, что-то вроде комариного укуса, который даже и не состоялся, а в ушах – тонкий звон комариного полета и некая досада на кончике языка.

– А что? – неожиданно поддержал Циммерлинга Мясоедов. – Товар, прежде чем его купить, поглядеть да пощупать завсегда надобно… Таково правило торговли.

– Хорошо, – согласился Панченко. – Вот завтра все и поедем. Вы поедете? – обратился он к студенту Нуждину.

– Нет, я не могу, – ответил тот. – Мне до вакации еще недели две.

– Ну, смотрите, – заключил с улыбкой Панченко. – Итак, господа, завтра в восемь утра – на Устье, у третьей пристани. И прошу вас не опаздывать, а то пароход уйдет без нас.

– …подъехали мы к Козловке. Причалили. Панченко взял извозчика и прямым ходом в имение Собакина, – продолжал рассказывать Остерману Циммерлинг. – Имение, надо сказать, весьма и весьма старинное, но неухоженное какое-то, а сад и вовсе запущен. Сразу видно, хозяин не шибко богат.

– Не факт, – вставил ремарку в образовавшуюся паузу Остерман. – Может, он того… для конспирации.

– Что? – не расслышал Циммерлинг.

– Ничего, продолжай…

– Ну, попили мы чайку в беседке, да и поехали, – продолжил свой рассказ Ной Нахманович. – А как до Большого Оврага добрались, где стан разбойничий был, Панченко и говорит:

«Господа… мол, не сочтите за оскорбление какое или неуважение к вам, но далее поедем с завязанными глазами».

«Это почему же?» – спрашивает его Мясоедов.

«А потому, – отвечает Вольдемар Аркадьевич, – дабы вы не видели, где я клад нашел. Вся земля, – говорит, – поделена на сто участков, и распределяться они будут жребием, чтобы никто в более выгодном положении относительно других не оказался. Такова, – говорит, – воля землевладельца. А ежели, – говорит, – я место свое вам открою, то вы наверняка захотите искать богатства где-либо поблизости, а это уже иным кладоискателям будет потеря и глубокая печаль…» Так и сказал.

Ну, одели мы с Филькой Мясоедовым черные повязки. Я для себя в уме все отмечаю: вот подъем крутой, вот спуск, вот повернули вправо, вот влево. С четверть часа так кружили. Потом потопали…

Долго водил их Вольдемар. И кругами, и наискосок. Примерно так же, как Моисей водил евреев сорок лет по пустыне, которую можно было перейти в две недели.

Когда он разрешил снять повязки, Циммерлинг и Мясоедов увидели себя, если можно так выразиться, в темной пещере без единого луча света. Затем кто-то чиркнул спичкой (это был, конечно, Вольдемар) и зажег свечной фонарь.

Они сделали около десяти шагов и оказались перед окованными медными пластинами старинными дверьми высотою по грудь.

– А откуда тут двери? – почему-то шепотом спросил Мясоедов.

– Здесь раньше находилось древнее городище, – ответил нормальным голосом «Панченко». – Может, раньше это было какое-нибудь подземелье или даже застенок…

– Или погреб, – добавил, волнуясь, Мясоедов.

– Или погреб, – легко согласился Вольдемар, внутренне усмехаясь. – Но это неважно. Тут важно совсем другое…

С этими словами он вынул из фонаря свечу и закрепил ее на конце своей трости. А трость просунул в отверстие двери, которое Циммерлинг и Мясоедов заметили сразу.

– Смотрите сюда, – сказал, явно волнуясь, «Панченко» и слегка подтолкнул к отверстию Циммерлинга.

Тот пригнулся, и в свод пещеры гукнул его восхищенный возглас-выдох:

– О-о-о!

В отверстие была видна небольшая комнатка-ниша, уставленная сундуками и всевозможными ларями с горками разноцветных каменьев, блестящих сосудов и старинного оружия (добыть его для проведения аферы оказалось труднее всего). Прямо перед дверью, в лужице серебряных монет, лежал на боку разбитый бочонок.

– Ну, хватит, Ной, дай посмотреть тоже, – затеребил Циммерлинга Мясоедов. Ной Нахманович с неохотой выпрямился и отступил от двери. В глазах его, как на фотографической карточке, застыли горы самоцветов, изумрудов и золотой посуды.

– Я беру десять делянок! – воскликнул вдруг Филька Мясоедов. – Нет, дюжину!

– А я беру пятьдесят, – срывающимся голосом произнес Ной Нахманович и в ответ на вопросительный взгляд Вольдемара добавил извиняющимся тоном: – У меня очень много родственников.

* * *

Все сделки на аренду земли были заключены самым наизаконнейшим образом у нотариуса Фриделя Мацинмахера. При нем же каждым из арендаторов собакинской земли были переданы деньги его доверенному лицу Вольдемару Аркадьевичу Панченко, всего восемь с половиной тысяч рублей, по восемьдесят пять рублей за участок. Двенадцать делянок, вытянутые по жребию под разными номерами, достались купцу Мясоедову, и он, наняв рабочих-копарей, тут же убыл на пароходе «В. К. Константин» рыть землю.

Пятьдесят делянок достались «бригаде» Циммерлинга: по десять ему и Остерману, восемь взял Гирша Майзельс, по семь – часовщик Янкель Кац и владелец магазина «Дрезден» на Гостином Дворе Шмуль Браудэ.

Четыре делянки арендовал мебельщик Карл Мальмберг, две – торговец колониальным товаром, а заодно топорами, зубилами, ломами и гвоздями Арон Оберман, и по одному участку досталось Зилику и Яцеку.

Старик Кушнер не взял ни одного.

Остальные тридцать восемь участков поделили между собой зубной врач Оскар Нудель; «интернациональная артистка», певица из Панаевского театра Клара Грэк; владелец часового магазина на Большой Проломной Сруль Поляк; племянник Циммерлинга и по совместительству скупщик ворованного жемчуга Мошка Вичуг, доктор по внутренним болезням Ицек Климович и «целительница-магнетизерка» Кларисса Надель-Пружанская. Один участок заарендовал женатый, а потому, надо полагать, и вечно кашляющий студент-юрист Яша Нуждин.

Поначалу Вольдемар Аркадьевич приходил на раскопки каждый день интересоваться результатами. И копари находили то позеленевшую серебряную пряжку от сабельной перевязи, а то и потускневшую нитку мелкого жемчуга, которые умело подбрасывал в раскопы «Панченко».

Потом, сказавшись, что он едет на доклад о работах к хозяину в Нижний Новгород, Вольдемар Аркадьевич запропал и более на раскопках уже не появлялся. С его исчезновением перестали появляться и находки.

Первым, уже в начале августа, бросил работы Филька Мясоедов.

– Обманули нас, слышь, Ной. Вокруг пальца обвели, как гимназистов неразумных! Но как лихо, мать его ети! Вот тебе и молодой. Вот тебе и не слишком умный. М-да-а… А я из-за этого на ярмонку в Нижний не поехал, – закончил сокрушаться Мясоедов. – Может, еще успею, а? Как думаешь, Ной?

После чего купчина быстро собрался, рассчитал копарей и уехал, только его и видели.

Но «бригада Циммерлинга» во главе с Ноем Нахмановичем продолжала копательные работы, слепо веря в успех, вернее, не желая верить в поражение, а точнее в то, что их, их, сынов Израилевых, облапошили и провели как несмышленых детей – ведь в «бригаде» Циммерлинга были сплошь неглупые люди, могущие «развести» кого и на что угодно.

Ной Нахманович чуть ли не ежедневно челночил из Казани в Козловку и обратно, истратив только на пароходные билеты изрядную сумму денег. Нельзя же было оставлять магазин вовсе без присмотра. А сколько было потрачено на рабочих-копарей! Сердце обливалось кровью, когда Ной Нахманович брал в руки памятную книжку и, внося в нее очередные расходы, выводил их общую сумму, увеличивающуюся день ото дня.

Когда заплакал в голос Яша Нуждин, поняв, что у него не осталось денег не только содержать семью, но и на билет в Казань; когда «интернациональная артистка» Клара Грэк представила Ною Нахмановичу счет потерь, которые, как говорила певичка, она понесла по его вине, пропустив около полутора десятков своих концертов в театре Панаева, а «целительница-магнетизерка» Надель-Пружанская перестала с ним здороваться, Циммерлинг не выдержал и отправился в Нижний Новгород.

Усадьба Собакиных находилась на Рождественской, одной из самых престижных улиц города. Ной Нахманович немного постоял у воротной арки, затем нажал кнопку электрического звонка.

Не открывали долго. Затем из глубины усадьбы послышались шаркающие шаги, громыхнул тяжелый засов, калитка открылась, и в проеме показалось старушечье лицо.

– Чево тебе, касатик? – спросило лицо, моргая выцветшими от старости глазами.

– Мне бы с Михаилом Григорьевичем увидеться, – ответил Циммерлинг, стараясь поймать взгляд старухи, смотревшей почему-то ему в грудь.

– А барина-то нету-у, – виновато протянула старуха и сделала попытку закрыть калитку.

– Погодите, погодите, – заторопился Ной Нахманович и придержал дверь. – А где он?

– Оне за границей на излечении, – ответила старуха и снова попыталась закрыть калитку.

– Погодите же! – не давая старой и, очевидно, слепой карге закрыть дверь, взмолился Циммерлинг. – Как долго он за границей?

– Да года три, поди, уже будет, – раздумчиво ответила старуха. – Али четыре… А кто ж его знает!

Ной Нахманович все уразумел. Правда, когда пропал Панченко, в голову стали закрадываться невеселые мысли, а не ловкая ли афера предприятие с кладами речных пиратов? Но он старался гнать прочь все сомнения, да и Вольдемар Аркадьевич совсем не походил на мошенника и проходимца. Благостный такой…

– А… господин Панченко, он дома? – с надеждой спросил Циммерлинг.

– Дома-а, где же им быть-то, – ответила старуха. – При детях оне.

– А с ним мне можно увидеться? – неожиданно заволновался Ной Нахманович. – Пройти можно в дом? Я купец из Казани, Циммерлинг моя фамилия.

Старуха приблизилась к нему, словно принюхивалась, подняла глаза, и Циммерлинг, наконец, встретился с ней взглядом. Затем она сделала шаг, встала на цыпочки и почти вплотную приблизила свое лицо к лицу Циммерлинга, словно собираясь запечатлеть на его челе материнский поцелуй.

– Нет, – ответила она, снова упершись взглядом в грудь Циммерлинга. – Лучше я его тебе, касатик, позову.

Она захлопнула калитку, громыхнула засовами и ушла. Не было ее долго. Наконец, вместе с шаркающими послышались твердые шаги. Калитка открылась, и в проем шагнул молодой худощавый человек приятной наружности.

– Прошу прощения, что не приглашаем вас в дом, – извиняющимся тоном сказал он. – Видите ли, хозяин уехал, и домоправительницей Марфу Ивановну оставил. А она – старый человек, так что…

– Вы Панченко? – не дал ему договорить Циммерлинг.

– Панченко, – удивившись, ответил молодой человек.

– Вольдемар Аркадьевич?

– Нет. Геннадий Аркадьевич. А что?

– И вы домашний учитель детей господина Собакина? – не ответил на вопрос молодого человека Ной Нахманович.

– Именно так.

– Все ясно, – заключил Циммерлинг и потерянно пошел прочь, повернувшись к удивленно глядящему на него молодому человеку разом ссутулившейся спиной.

– А что вам было угодно? – крикнул ему вслед настоящий Панченко.

Циммерлинг не обернулся и не ответил, лишь утомленно махнул рукой. Он шел, тупо глядя перед собой, и в глазах его вместо гор самоцветов, изумрудов и золотой посуды были лишь ветхий пепел и потухшие уголья.

На руках же отбывшего с триумфом в Москву Вольдемара Долгорукова имелись восемь с половиной тысяч рублей, добровольно отданных «арендаторами», мечтающими заиметь на грош пятаков.

* * *

Итак, откушав и закурив папиросу с золотым ободком, Всеволод Аркадьевич спросил газету. На вопрос, какие он предпочитает, Долгоруков ответил, как и восемь лет назад, едва улыбнувшись:

– Разумеется, местные, голубчик.

И снова выбрал «Казанский телеграф». Чего же изменять фортуне. Листая его, Всеволод Аркадьевич думал.

О чем?

О том, что вечер воспоминаний, пожалуй, подошел к завершению. И экскурс в прошлое закончен. «Вчера» уже не существует, а может, его и вовсе никогда не было. «Завтра» еще не настало, а может, его и не будет. Стало быть, есть только «сегодня».

Пора действовать. То есть жить в настоящем, жить сегодняшним днем. Что равнозначно «просто жить»…

Глава 4

Из воздуха, или О пользе газет

Газета, милостивые государи, есть периодический печатный орган, информирующий читателя о событиях, происходящих как в мире, так и в стране, в которой выходит газета, а то и в губернии или в городе, в котором он, читатель, имеет неосторожность (а может быть, и счастье) проживать.

Помимо прикладного назначения газета имеет и развлекательную функцию. В ней иногда печатаются короткие рассказы, чаще всего на злободневные темы, сентиментальные рождественские истории, рассчитанные преимущественно на домохозяек, и длинные повести с продолжением в следующих номерах. Попадаются и стихи. Вот, к примеру, что вычитал Сева в «Казанском телеграфе», когда курил послеобеденную папиросу…

Прощай, уста мои окованы судьбою,

Безмолвно должен я покинуть милый кров —

Как призрак, путь скользит и ныне пред тобою,

Неуловимый смысл моих прощальных слов.

Люблю я, наконец, мне сердце прошептало,

Люблю я, но тебя я должен позабыть.

Скажу себе скорей, что было, то не стало

И больше для меня вовек не может быть…

Как всегда, было много рекламы и прочих объявлений. Их Всеволод читал более внимательно. Ибо газета для такого человека, каким он являлся, была своеобразным источником вдохновения, так сказать, пищей для разного рода надувательств и авантюр и, ежели уместно так выразиться, одновременно и полным каталогом фигурантов, то бишь лохов, которых можно и должно облапошить…

МАГАЗИН ИНОСТРАННЫХ ВИН

поставщика к Высочайшему двору в Москве

К. Ф. Депре

на Черноозерской улице, в д. Куракина (бывшем Ноппер)

получены московские искусственные минеральные воды:

Зельтерская

Содовая

Лимонад-газез

Доверенный К. Ф. Депре

К. Крог.

Интересное рекламное объявление; Долгоруков пометил его галочкой.

И еще одно…

ПО ГРУЗИНСКОЙ УЛ., 5

в винном подвале содержатся и продаются

коллекционные вина и коньяки.

Поставил восклицательный знак без галочки.

Прочитав следующее объявление, он оставил его без внимания, ибо грудных детей, которых надлежит вскармливать, Всеволод Долгоруков покуда не имел и иметь не собирался…

Настоящая

молочная мука Нестле

для вскармливания грудных детей

в аптеках города.

Генрих Нестле,

Веве (Швейцария).

Что касается объявления, против которого Сева поставил галочку с восклицательным знаком, то оно гласило:

На Покровской улице подле ограды продается за отъездом хозяина каменный дом, при коем находится и сад, а на дворе колодезь с хорошею водою. Службы сего дома все почти каменные: две кухни, из коих одна с англинским очагом, людская изба и подвал для вин в лучшем виде. Самые комнаты дома расписаны со вкусом и с крашеными полами и снабжены всей необходимой для проживания мебелью.

Желающие купить оный дом с мебелью или без таковой, с обожданием половины суммы за проценты в течение года или двух могут спросить о цене у хозяина того дома.

В колонке «Приехавшие» Долгоруков пометил лишь несколько строк из многих – опять-таки галочкой с восклицательным знаком. Эти строки были следующие:

В «№№ «Париж» остановился приехавший из Санкт-Петербурга граф Тучков, известный коллекционер вин. Цель визита графа неизвестна. Возможно, его приезд в наш город связан с очередным пополнением его всемирно известной коллекции.

Долгоруков отложил газету, задумался. А когда поднялся из-за стола, у него уже был план, связывающий воедино коллекционное вино, поставщика к высочайшему двору в Москве К. Ф. Депре, дом на Покровской улице с подвалом для вин в лучшем виде и визит в губернскую Казань известного коллекционера вин графа Тучкова.

План был хорош. Теперь был нужен помощник. И деньги. Ибо задуманная Всеволодом Аркадьевичем афера, как и любое иное предприятие, требовала значительных вложений, дабы впоследствии принести ощутимую прибыль. Для осуществления задуманного плана надлежало добыть денег. Буквально из воздуха.

И Сева придумал, как это сделать. Вернее, вспомнил одно хитроумное изобретение своего товарища по «Клубу «червонных валетов» и по совместительству охотника до богатых вдовушек и бонмотиста Эдмонда Массари.

* * *

Ранним июльским утром в контору «Российского общества морского, речного и сухопутного страхования и транспортировки кладей» прибыло десять больших одинаковых ящиков с надписью:

ГОТОВОЕ БЕЛЬЕ

Груз каждого из первых пяти ящиков был оценен отправителем, мещанином уездного города Васильсурска Казанской губернии Жадиным Степаном Ферапонтовичем в девятьсот пятьдесят рублей, содержимое трех ящиков Степан Ферапонтович оценил в одну тысячу семьсот пятьдесят рублей, а товар в двух последних ящиках был оценен отправителем в две тысячи триста рублей каждый. Очевидно, в них находилось весьма дорогое белье, да и пункт доставки их был неблизок: город Гельсингфорс Нюландской губернии. Очевидно, в этой губернии Великого княжества Финляндского было худо с хорошим бельем. Три ящика должны были следовать до Мингрелии, а первые пять – в Фергану. Туркестан, похоже, крайне нуждался в дешевом белье. Или просто в белье как таковом.

Ящики запечатали и увезли, чтобы разослать по пунктам назначения, Жадин заплатил транспортную и страховую пошлины и получил за свои ящики товарные расписки на гербовой (как и положено) бумаге. А затем прямиком направился в банк, потому как такие расписки с указанием стоимости товара принимались в залог наравне с векселями. То есть их можно было обналичить в Ссудном или в Учетном банках, заложить в ломбарде или накупить на них товару согласно указанным суммам.

Через малое время мещанин Жадин, то бишь Всеволод Аркадьевич Долгоруков, лишился своих товарных расписок, зато сделался обладателем денежной суммы в размере четырнадцати с половиной тысяч рублей. В ящиках же с «готовым бельем» находилась старая ветошь, стружка и по большей части воздух. Так что столь приличные деньги натурально были сделаны из воздуха. Учитесь, господа!

Дальнейшая судьба ящиков отправителя не волновала. Скорее всего ящики будут стоять длительное время там, куда они прибудут, вызывая раздражение почтовых служащих, ведь их никто не востребует. А когда терпение служащих лопнет, они заявят в полицию. С разрешения начальства ящики будут распечатаны и вскрыты. Что последует далее – смех или удивление, – это зависит от ситуации. И можно с большой долей уверенности констатировать, что рассылка таких ящиков с «готовым бельем» будет сочтена за дурацкую шутку. Полицейские в сердцах сплюнут и удалятся, не располагая никакими зацепками и желанием проводить по поводу пустых ящиков расследование. Ведь за ними никто не явится, а значит, обманутых нет. И даже если найдется среди полициантов какой-нибудь дотошный служака и потянет за ниточку следствия, то конец ее непременно оборвется. Ибо приведет такая ниточка к мещанину уездного города Васильсурска Казанской губернии Степану Ферапонтовичу Жадину, какого в природе не существует, а ежели и существует, то он к афере с ящиками – ни сном ни духом.

С такой суммой разводку графа Тучкова начинать уже было можно.

* * *

Дом на Покровской улице возле церковной ограды был построен, наверное, пару веков назад. Двухэтажный, каменный, со стенами толщиной в два аршина, он стоял недалеко от крепости-кремля и имел большой яблонево-вишневый сад, правда, довольно запущенный.

Службы во дворе, о которых было писано в объявлении, тоже были старинной постройки, и ежели дом подвергался кое-какому ремонту, то служебные строения скорее всего так и не трогались со времен царя Алексея Михайловича Тишайшего и выглядели весьма древне.

Собственно, то, что дом и постройки крепко старые, – было только на руку Всеволоду Аркадьевичу: и для задуманной аферы это хорошо, и цена всего этого хозяйства не должна быть велика. Хозяин усадьбы, Александр Михайлович Лазаревский, отставной поручик, герой Дрезденского сражения, воевал с Наполеоном в Пруссии и Саксонии и брал Париж в четырнадцатом году. После ранения он был вынужден выйти в отставку и вернулся в Казань. К настоящему моменту силы оставили старика и вдовца, и он надумал перебраться к младшему сыну в древнюю столицу. Для того и продавал дом. Ну, и еще, чтобы не быть обузой.

– Двенадцать тысяч, такова моя цена, – заявил Долгорукову отставной поручик, когда осмотр усадьбы покупателем был произведен. – Не дорого, я полагаю. Если бы не мой скорый отъезд, менее чем за пятнадцать тысяч я бы вам дом не отдал.

– Понимаю, – кивнул головой Сева. – И, не буду кривить душой, не дорого, согласен, – добавил Всеволод Аркадьевич. – А как насчет обождания суммы?

– Половину суммы мне надобно сразу, а половину я готов обождать год или два, – сказал старик Лазаревский. И быстро поправился: – Лучше год, потому как мало ли… Я стар, и мой век сделался ныне короток.

– Хорошо, – не стал спорить со стариком Долгоруков. – Шесть тысяч сразу, шесть через год под вексель.

– Семь, – сказал старик.

– Что семь? – не понял Сева. Или как бы не понял.

– Через год – еще семь тысяч.

– Позвольте, вы же сказали, что дом стоит двенадцать? – напомнил старику его слова Долгоруков.

– Двенадцать, – согласился старик.

– Ну, так я вам отдаю сейчас шесть тысяч и через год – еще шесть.

– Через год – семь, – упорствовал отставной поручик.

– Почему семь?

– А проценты?!

– Ах да, – словно только что вспомнил пропечатанные в «Казанском телеграфе» условия продажи дома Сева. – Хорошо, по рукам. Так я зову нотариуса?

Первый шаг в афере по надувательству графа Тучкова был сделан. Всеволод Аркадьевич Долгоруков стал владельцем усадьбы на Покровской, а старик Лазаревский отбыл в Первопрестольную с шестью тысячами целковых и долговым векселем в семь тысяч, который Сева обязался погасить до первого августа восемьдесят первого года. Но ведь давать обязательства и выполнять их – разные вещи, правда?

Теперь надлежало сделать второй шаг. И он был произведен, когда Сева открыл дверь винного подвальчика на Грузинской улице, где, судя по объявлению, продавались помимо прочих коллекционные вина и коньяки.

– Здравствуйте, – произнес Долгоруков, когда звук дверного колокольчика смолк.

– Здравствуйте, – ответил ему хозяин подвальчика, оглядев посетителя оценивающим взглядом и убедившись, что тот вполне платежеспособен. – Чем могу служить?

– Мне нужна бутылочка коллекционного вина, – заявил Всеволод Аркадьевич, оглядывая прилавок. – У моего дяди юбилей, и я бы хотел сделать ему хороший подарок.

– Он коллекционирует вина? – поинтересовался хозяин.

– Да, – ответил Сева. – Он большой любитель коллекционных вин.

– А возраст? – спросил хозяин.

– Дяди?

– Нет, вина, – усмехнулся хозяин.

– Чем старше, тем лучше, – ответил Долгоруков.

– У нас имеются в продаже преимущественно вина «бордо». Есть «Шато Лафит Ротшильд» урожая пятьдесят девятого и шестьдесят второго годов. Еще советую обратить внимание, – хозяин достал бутылку с глубокой выемкой на донышке, – вот на это.

– Прошу прощения, я не очень разбираюсь…

– Это тоже «бордо». «Шато Брион» урожая шестьдесят девятого года. Виноград произрастал в очень благоприятный сезон на склонах речной долины. Осталась одна-единственная бутылка.

– А что-нибудь постарше возрастом у вас есть? – с надеждой спросил Долгоруков.

– То, что я вам предложил, – самые старые вина, – сказал хозяин винного погребка.

– Жаль, – разочарованно произнес Сева.

Повисла печальная пауза.

– А ваш дядя коллекционирует только вина? – спросил вдруг хозяин.

– А что? – с надеждой спросил Всеволод Аркадьевич. И добавил наугад: – Он еще коллекционирует и коньяки.

– Вот! – воскликнул хозяин. – Могу предложить вам нечто замечательное, – понизил он голос, тем самым, очевидно, стараясь придать своей фразе исключительную значимость. – Просто из ряда вон.

– Да, и что же это? – с интересом спросил Долгоруков.

– Раритет, – произнес хозяин с благоговением. – Мечта. То, от чего ваш дядя будет несказанно счастлив.

– Да говорите же, не томите, – почти простонал Сева, подыгрывая виноторговцу.

– Коньяк «Кло`д Крайфер» – произнес хозяин, уже перейдя на шепот. – Одна бутылка. Исключительно для вас.

– Да вы что?! – искренне удивился Долгоруков.

– Именно!

– Какого года?

– Одна тысяча семьсот восемьдесят восьмого, – восторженно ответил виноторговец. – Закупорена еще до Французской революции…

– Не может быть, – прошептал Сева восхищенно. – А можно на нее посмотреть?

– Извольте.

Хозяин ушел в заднюю комнату, скрипнула металлическая дверь (похоже, раритет содержался в несгораемом шкафу), и через минуту виноторговец вышел с бутылкой «Кло`д Крайфера» в руках. Держал он ее бережно, так заботливая мать держит едва народившееся дитя.

– Вот, – произнес он и осторожно поставил коньяк на прилавок.

Всеволод прикоснулся к бутылке и почувствовал некоторую шероховатость. Не иначе как вековая пыль въелась в стекло. А так бутылка весьма и весьма походила на обыкновенный «Бурбон».

– Желаете взглянуть на патент на него? – произнес хозяин.

Долгоруков молча кивнул. Невероятно, этой бутылке без малого сотня лет! А хватит у него денег, чтобы купить ее?

Патент, конечно же, был выполнен честь по чести. Не было сомнений, что коньяк и правда самый настоящий «Кло`д Крайфер» от 1788 года.

– Откуда это у вас? – не сдержался Сева.

– Досталось по случаю, – ловко ушел от ответа виноторговец. – Да вы не сомневайтесь, ваш дядя просто будет счастлив от такого подарка.

После чего оставалось задать лишь один вопрос:

– Сколько?

– Десять тысяч, – последовал ответ.

Такой суммы у Севы не было. На руках после приобретения дома на Покровской у него имелось лишь девять тысяч рублей с несколькими сотнями.

– Я слышал, совсем недавно в столице графом Тучковым было куплено раритетное вино за семь с половиной тысяч, – заметил Всеволод Аркадьевич.

– Так то вино, – парировал виноторговец. – А это – коньяк!

– Вино было старше вашего коньяка, – подал новую реплику Сева.

– Старше, – согласился хозяин винного подвальчика. – Однако всего лишь на один год.

– Восемь тысяч, – назвал свою цену Долгоруков.

– Пожалуй, для вас я могу скинуть пару сотен, – произнес хозяин.

– Восемь пятьсот, – назвал новую цену Всеволод Аркадьевич.

– Девять пятьсот, – парировал виноторговец.

– Восемь семьсот пятьдесят, – посмотрел прямо ему в глаза Долгоруков.

– Девять двести пятьдесят, – ответил хозяин.

Такую сумму Всеволод Аркадьевич уже мог наскрести.

– Хорошо, – сказал он и протянул торговцу руку. – Девять тысяч рублей. Ассигнациями.

Виноторговец немного помялся и пожал протянутую руку…

Бережно, очень бережно Долгоруков донес раритет до дома на Покровской. Потом взял извозчика и смотался на Черноозерскую улицу к дому Куракина (бывший Ноппер). Затем, велев извозчику ждать, вошел в дверь под вывеской:

МАГАЗИН ИНОСТРАННЫХ ВИН

поставщика к Высочайшему двору в Москве

К. Ф. Депре

И вскоре вышел оттуда в сопровождении приказчика, несшего большой ящик с французским «Бурбоном», столь похожим бутылкой на раритетный «Кло`д Крайфер».

Ящик был погружен в коляску, после чего Всеволод Аркадьевич Долгоруков вновь отбыл в свою усадьбу на Покровской.

Приехав и отпустив извозчика, Сева спустился в «подвал для вин в лучшем виде», как гласило в «Казанском телеграфе» объявление старика Лазаревского. Оно, возможно, так и было, однако, похоже, в подвал не ступала нога человека с четверть века. Очевидно, теряющий силы старый вояка боялся навернуться в полутьме с крутых подвальных ступенек и неожиданно отдать богу душу. Пустые стеллажи с десятком-дюжиной винных бутылок в специальных ячейках покрылись толстым слоем пыли; всюду лохмотьями висела паутина, через которую приходилось с трудом пробираться.

Здесь Долгоруков, осыпав пылью и собрав на них паутину, аккуратно разложил по ячейкам все десять бутылок только что купленного у «К. Ф. Депре» на Черноозерской французского коньяка «Бурбон», оставив одну ячейку посередине пустой. В нее, и с того, и с другого конца шестой по счету, он вложил также вывалянную в пыли и обтянутую паутиной бутылку коньяку «Кло`д Крайфер», закупоренную еще до Французской революции, которую некоторые российские деятели либерально-демократического лагеря стали уже называть Великой. Затем отряхнул руки, почистил щеточкой свой новенький костюм лучшего английского сукна, взял в руки трость с роговой рукоятью и пошел знакомиться с его сиятельством господином Тучковым.

Глава 5

На крючок, или Классика жанра

«№№ «Париж», как по старинке именовали отель «Париж», были одними из лучших в Казани. В них нередко останавливались великие князья, когда наведывались в Казань по той или иной надобности; действительные тайные советники, просто тайные советники, генералы от инфантерии, артиллерии или кавалерии, прибывшие с секретной и явной инспекторской визитацией. Постояльцами этих нумеров были: министры и товарищи министров, члены Государственного совета, сенаторы и думские гласные, обер-камергеры и обер-гофмаршалы, приехавшие по делам личным или служебным. Кроме столь высоких особ, дабы блюсти марку, лучшие нумера отеля снимали залетевшие в Казань немецкие ферсты, итальянские и французские маркизы и виконты с виконтессами, саксонские бароны и нашенские князья и графы.

Самые лучшие нумера загодя бронировали первогильдейные купцы и прочие негоцианты высокого полета, у коих денежек зачастую было много больше, нежели у германских ферстов или маркизов с виконтами, вместе взятыми. Само собой разумеется, что и граф Тучков остановился в «№№ «Париж», благо помимо титула у этого предприимчивого деятеля в сфере частных финансов денежки водились. И денежки, надо признать, весьма неплохие.

Сначала Всеволод Аркадьевич Долгоруков прошел так близко от графа, что они едва не столкнулись. Хотя в холле отеля было совершенно пусто. Граф машинально извинился, но молодой человек в превосходном костюме и с тростью никак на это не отреагировал.

«Каков наглец», – подумал про себя граф, подавляя желание посмотреть ему вслед.

А Всеволод ничего не подумал, потому как был сосредоточен и прятал в нагрудный карман портмоне, искусно похищенное из бокового кармана графского сюртука.

Подобным искусством – незаметного вынимания из карманов сюртуков и жилетных кармашков бумажников, ключей, портмоне, часов, портсигаров и брелоков – владели все «червонные валеты». Ну, или почти все. Как и карточными шулерствами. Потому как весьма часто для новой разрабатываемой аферы был нужен первоначальный капитал. И чем крупнее задумывалась афера, тем больше нужно было денег для ее осуществления. Ибо, как известно, чтобы получить что-то стоящее, надо непременно изрядно вложиться. А набрать капитал можно было помимо мелких афер – зачастую карманными кражами и шулерством в карты, а также прочими азартными играми на деньги. Ни то ни другое в «Клубе «червонных валетов» не приветствовалось, но уметь совершать кражи «валеты» должны были. Хотя бы на самом примитивном уровне. К тому же мало ли что может произойти. Все под богом ходим. И зарекаться от сумы да тюрьмы не стоит. Вполне может так случиться, что останешься ты у разбитого корыта. Тогда именно приобретенный навык – шулерство и карманные кражи – не даст пропасть и сдохнуть с голоду.

Конечно, для подготовки и проведения крупной аферы можно было позаимствовать денежек из общей кассы, которую держал Огонь-Догановский. Но договориться – вернее, уговорить Алексея Васильевича выдать денег на проведение очередной аферы из казны – было делом непростым. А зачастую просто неисполнимым. Вследствие этого приходилось добывать деньги по-разному…

По-своему приключившееся являлось классикой жанра: вытащить что-либо у фигуранта-фраера (или, как именовали такой объект «червонные валеты», – «цели»), а потом вернуть ему в качестве утерянного. Весьма неплохой повод для тесного знакомства. После чего имелась возможность втереться в приятельство. А уж когда «цель» будет доверять полностью, тогда умело «развести». Или «кинуть». Это уже как вам будет угодно…

Классику жанра Сева выполнил блестяще: выудил у Тучкова портмоне, едва коснувшись его. Затем Долгоруков догнал его и весьма учтиво спросил:

– Прошу прощения, это не ваше портмоне?

Тучков с удивлением воззрился на знакомое портмоне, затем хлопнул себя по сюртучному карману и, не обнаружив в нем привычной тяжести, медленно произнес:

– Кажется, мое…

– Вы его, верно, выронили, – улыбнулся Долгоруков. – Ведь в холле, кроме нас, никого нет.

«Он вовсе и не наглец, – подумал граф, осторожно принимая из рук Севы портмоне, набитое денежными купюрами. – А вполне приличный молодой человек». Вслух же произнес:

– Эдакий я, право, растеряха, – он развел руками, как бы извиняясь за причиненное молодому человеку беспокойство. – Благодарю вас… э-э-э…

– Князь Долгоруков. Всеволод Аркадьевич, – произнес Сева на затяжном «э-э-э» графа и тотчас начав корить себя за «князя». Ведь не хотел же он представляться с княжеским титулом, но вот язык без костей… Правду говорят: «Язык мой – враг мой»…

– Очень приятно, – тепло ответил Тучков. – Граф Дормидонт Савельевич Тучков-второй, – представился собеседник Севы. – А вы, часом, не Аркадия ли Андреевича сынок?

«Ну вот, пожалуйте вам, – подумалось Севе. – Начинается…»

– Он самый, – улыбнулся Долгоруков.

– Стало быть, вы племянник Владимира Андреевича, губернатора московского?

– Да, – ответил Сева и скромно потупил глаза.

Не был Всеволод Аркадьевич Долгоруков племянником московскому генерал-губернатору князю Владимиру Андреевичу. И князем не был. Ибо в России существовала еще одна ветвь Долгоруковых-некнязей. И выходила она вовсе не от рода Рюрикова – великого удельного князя черниговского Михаила Всеволодовича, убитого в ставке Бату-хана в тысяча двести сорок шестом году. И не от Ивана Андреевича, князя Оболенского прозвищем Долгоруков за его мстительный характер, от которого и пошли собственно князья Долгоруковы. А выходила ветвь Долгоруковых-некнязей от стольника царя Ивана Грозного Якова Степановича Борзова прозвищем также Долгоруков. Ибо прозвание Долгорукий, или Долгоруков, давалось не только за «длинные» (по-старорусски – долгие) руки, могущие достать любого обидчика или противника, но и человеку вороватому, то бишь нечистому на руку. Каковым, похоже, и был стольник государев Яков Степанович Борзов-Долгоруков. Он него пошла ветвь Долгоруковых-некнязей. Именно он был пращуром Всеволода Аркадьевича Долгорукова. И хоть род этот так же был дворянским и весьма старинным – двое Долгоруковых-некнязей легли в землю в Ливонской войне Грозного царя, – а все ж это были не те Долгорукие, которыми гордилась Россия.

Ну, да и господь с ним…

– Так мы с вами, кажется, знакомы! – воскликнул Дормидонт Савельевич. – Нас представил друг другу полковник Плещеев на рождественском балу в Дворянском собрании в Петербурге. Четыре года назад. Помните?

– Что-то такое припоминаю, граф, – ответил Сева. И добавил: – Правда, смутно.

– Ладно, не буду вас мучить, – сказал граф Тучков, беря Долгорукова под локоток. – Я и сам, признаться, плохо помню тот бал. Увлекся там, знаете ли, одной в наряде Психеи. Молодая. Ядреная. Грудь – во! – Дормидонт Савельевич вытянул вперед руки с ладонями горсточкой, показывая, какая грудь была у «Психеи». – Право, князь, голову потерял. Оказалось, горничная Марьи Ильиничны Нееловой. А такая, знаете ли – у-ух!

Вот и нашлась еще одна слабина у графа Тучкова, кроме коллекционирования старых вин. Молоденькие грудастые девицы! Вот только пригодится ли это Севе? Впрочем, знать об этом будет все равно нелишне.

Вообще, ежели найти слабое место у фигуранта, который выбран целью разводки, – так, считай, что половина дела выполнена! Потому как знаешь, на каких струнах фигуранта можно сыграть. Уж как неприступен был старик Остен-Сакен, ни в какую не желавший показывать кому бы то ни было свою коллекцию картин фламандских живописцев. Так ведь показал! Более того – даже сам напросился показать ее Шаху.

А почему?

Да потому, что Шах нашел у Остен-Сакена слабое место: любовь к кошкам и котам. И притащил старому барону какого-то малазийского кота, которого неизвестно где нашел. Скорее всего спер где-нибудь! То бишь позаимствовал, как сам Шах говорил про свои экспроприации.

Старый сквалыга был так рад этому малазийскому чудищу, бесшерстному и вечно дрожащему, словно тот постоянно мерз, и так признателен, что сам потащил Шаха в свою сокровищницу. Из которой по прошествии короткого времени пропала одна из самых дорогих картин Франса Франкена-Второго «Пиршество». Причем пропала так, что потом оказалась сразу в трех местах: в частной коллекции барона Розена, известного собирателя картин, Рижском музее изобразительных искусств и у клана Ротшильдов, которые отвалили за нее хорошие деньги. Все три картины оказались искусными подделками, но сыграл сам факт похищения картины, о котором раструбили все газеты. Не без помощи, конечно, «червонных валетов». В «Санкт-Петерубгских губернских ведомостях» даже был помещен фотографический снимок пустого места в коллекции барона Остен-Сакена, доказывающий, что картина была действительно похищена.

Естественно, никто из трех новых владельцев «Пиршества» Франса Франкена-Второго не преминул воспользоваться экспертизой подлинности полотна фламандского мастера. Однако Шах устроил так, что в двух случаях эксперт был подставной и, естественно, признал подлинность картин. Роль эксперта для представителя клана Ротшильдов и директора рижского музея блестяще исполнил Алексей Васильевич Огонь-Догановский. Причем так мастерски, что рижанин даже пригласил его на службу в свой музей экспертом с вполне приличным жалованьем. В третьем же случае, ибо барон фон Розен на совершение купли-продажи пришел со своим экспертом, Шах был вынужден предъявить к экспертизе подлинную картину Франса Франкена-Второго, которую в самый последний момент подменил копией.

Так что любовь к кошкам и котам обошлась барону Остен-Сакену в весьма кругленькую сумму… Но это к слову!

– А что привело вас в Казань? – осторожно поинтересовался Всеволод Аркадьевич.

– Страсть, – ответил граф Тучков. – Страсть к коллекционированию. Я ведь собиратель старинных вин и коньяков. Ведь это чудо, согласитесь, держать в руках бутылку, которой сотня лет или даже больше и которую, возможно, держал в руках сам Людовик Шестнадцатый. Кстати, князь, я ведь именно из-за такой бутылки приехал в эту глушь.

– Я, к сожалению, чужд подобных страстей, – с некоторой печалинкой сообщил Тучкову Всеволод Аркадьевич. – Вина и коньяки предпочитаю пить, а не коллекционировать. И ничего в них не понимаю. Кроме вкуса, конечно, – улыбнулся Долгоруков. – Кстати, – Сева метнул в графа быстрый взгляд, – в подвале моего дяди по матери, кажется, есть неплохой коньяк. Признаться, я выпил уже три бутылки. Ну, да дядя не обидится. Все равно этот дом уже мой. Не желаете отведать?

– А что за коньяк? – как бы ненароком спросил граф Тучков.

– Какой-то «Крайфер», кажется, – мимоходом и как-то вскользь ответил Всеволод Аркадьевич.

– «Кло`д Крайфер»? – вдруг явно взволновавшись, быстро спросил граф.

– Может быть, – неопределенно ответил Долгоруков.

– А какого года? – уже сильно заволновался Тучков.

Все-таки это действительно страсть – коллекционирование. Ведь только от страсти голос срывается на хрипоту и начинают дрожать руки. От страсти и… вожделения.

– Не знаю, – простодушно пожал плечами Сева. – На нем наклейка так заплесневела, что ни черта не разобрать! – уверенно произнес он и тотчас добавил: – Меня это не особенно волновало – главное, чтобы напиток был вкусный.

– Заплесневела? – раздумчиво спросил Дормидонт Савельевич.

Такое уже однажды с ним было: три года назад в Люблине. Его пригласили в один старинный дом, где был винный погреб. Конечно, Дормидонт Савельевич пожелал осмотреть не только дом, но и сам погреб. И обнаружил там – что бы вы думали? – бутылку французского коньяку «Генрих Четвертый»! Из-за почтенного возраста на наклейке уже ничего не прочитать. Очевидно, поэтому коньяк стоял в груде совершенно разных бутылок с испорченными наклейками, и, возможно, никто из хозяев так никогда бы и не узнал, что среди груды непонятных бутылок стоит настоящая жемчужина – знаменитый французский коньяк!

Но Дормидонт Савельевич понял это практически сразу. Потому что к тому времени давно уже из любителя-коллекционера превратился в коллекционера-профессионала, с первого же взгляда могущего узнать, что за вино или коньяк стоит перед ним.

Вот и тогда, в Люблине, он безошибочно определил, что перед ним «Генрих Четвертый». А когда взял бутылку и рассмотрел поближе – мурашки неровной щекочущей волной побежали у него по спине: в руках он держал «Генриха» от одна тысяча семьсот семьдесят шестого года. Самого первого года, с которого этот коньяк начал производиться в маленькой провинции с названием France's Cognac Grande Champagne region. Это граф определил по форме бутылки – слегка вытянутой и с укороченным горлышком, – потому как в последующие года «Генриха Четвертого» разливали в бутылки иной формы, толще и ниже.

Нет, князь не хотел ограбить хозяев, когда предложил купить у них за триста рублей всю эту груду вин с испорченными этикетками, в которой находился раритетный коньяк. Просто он не сказал им, что сей «Генрих Четвертый» стоит по меньшей мере пятнадцать тысяч рублей. А ежели хозяева предпочли бы поторговаться, то и все двадцать. Разве ж это воровство – не сказать всей правды? Да и не нужна была хозяевам дома эта бутылка доброго старинного коньяку. Иначе она стояла бы в витрине за стеклом, и на нее любовались бы они сами и их уважаемые гости. И восхищались бы тем, что столь знатной бутылочке – сотня лет. Век! Стало быть, ничего особенного и противузаконного граф Тучков не совершает. Просто приобретает полтора десятка старых, никому не нужных бутылок, да еще неизвестно с чем (может быть, содержимое уже давно превратилось в уксус!) за триста рублей.

И все…

– Вы знаете, князь, – вышел из раздумья граф, – именно из-за бутылки этого коньяка я сюда и приехал. Коньяк «Кло`д Крайфер» одна тысяча семьсот восемьдесят первого года. Початая бутылка, из которой пил сам Людовик Шестнадцатый на следующий день после издания в январе тысяча семьсот восемьдесят восьмого года эдикта, упраздняющего парламент. Так написано в патенте на этот коньяк.

– С ума сойти, – легкомысленно промолвил «князь».

– Да, именно так, – ответил Тучков. – От этого и вправду можно сойти с ума, если задуматься всерьез – обладать бутылкой коньяку, из которой почти сто лет назад пил знаменитый король Франции!

– Ну и сколько такая бутылка может стоить? – словно бы без всякой задней мысли спросил Сева.

– А будет она стоить столько, сколько запросит хозяин, – ушел от ответа Тучков и, дабы сменить тему разговора, сказал: – А вы не позволите попробовать этот ваш коньяк, которого вы выпили уже три бутылки?

– Да ради бога, – повеселел поскучневший было «князь» Долгоруков. – Правда, дом и сад немного запущены. Мой дядя по матери, герой Отечественной войны и заграничных походов, уже слишком стар, чтобы уследить за всем хозяйством. Да и силы не те – все-таки восемьдесят шесть лет. Но, думаю, это не слишком вас затруднит?

– Нисколько, – сказал Дормидонт Савельевич, успокоенный тем, что легкомысленный князь, как для себя определил характер Долгорукова Тучков, не задает больше вопросов относительно стоимости «Кло`д Крайфера», который пил король Франции Людовик Шестнадцатый. К тому же чем черт не шутит, может, в винном подвале дома дяди «князя», как и в том погребе в Люблине, где графу посчастливилось стать обладателем «Генриха Четвертого», он тоже найдет что-либо замечательное?

* * *

«Казань-городок – Москвы уголок», – так гласит бытующая в городе поговорка. И она справедлива. Хотя и отчасти.

Конечно, Казань в чем-то похожа на Москву. Кремль имеется, как и в Белокаменной, правда, не столь велик. Те же дворцы высшего начальства, только поплоше. Те же городские усадьбы, только в них меньше форса и обслуживающей бар челяди и прочих лакеев. Те же площади, улицы и переулки, только менее шумные и широкие, к тому же не все замощены. Те же магазины и лавки, только меньше шику и более ограничен перечень товаров. И обыватели те же, только одеты чуть небрежнее и ходят немного медленней. И обычаи… Патриархальнее, что ли. Словом, «уголок» – он и есть «уголок», часть от целого.

– Значит, вы купили этот дом? – спросил граф Тучков, когда они приехали на Покровскую улицу и вступили во владение Всеволода Аркадьевича Долгорукова.

– Да, пару дней назад, – несколько печально ответил Всеволод Аркадьевич. – А теперь сожалею. Дядю выручил, а сам, к слову сказать, остался «на бобах». Так почему-то часто со мной случается.

Сева сокрушенно посмотрел на графа, желая вызвать хотя бы оттенок сочувствия, но не дождался: Тучков прямо-таки рвался в винный подвал и слушал «князя» мало, хотя и не хотел показывать своего нетерпения.

– Но ведь нельзя было и не уважить дядю, не правда ли?

– Правда, – ответил Дормидонт Савельевич лишь для того, чтобы хоть что-то ответить. Его занимала одна мысль: как, не напрашиваясь, дабы не спугнуть Долгорукова, взглянуть на содержимое винного подвала.

– Ну, как вам дом? – безмятежно спросил «князь».

– Я бы сказал вполне, – отозвался Тучков, машинально оглядываясь вокруг себя.

– Видите ли, я хотел заменить здесь всю обстановку на более современную, но, – Долгоруков погрустнел, и получилась небольшая пауза, – некоторая стесненность в средствах пока не позволяет мне этого сделать. – Всеволод посмотрел на Дормидонта Савельевича, для того чтобы убедиться, услышал ли тот про его «стесненность»…

– Мы говорили о коньяке, – сдержанно напомнил граф.

– Ах да, прошу покорнейше, – сконфузился Долгоруков. – Сейчас я принесу вам тот самый коньяк.

– А мне, – граф все же не утерпел, – разрешите пройти с вами?

– Извольте, – охотно ответил Всеволод Аркадьевич, – если это доставит вам удовольствие, – и пошел первым.

Они вышли из просторной гостиной, прошли анфиладу комнат и стали спускаться в подвал. Тотчас запахло сыростью и еще чем-то, что вместе с запахом застарелого воздуха заставило Тучкова волнительно поежиться.

– Вот, – остановился возле ячеек с коньяком Сева. – Еще раз прошу извинить меня, граф, за запущенность…

– Пустяки, – ответил Дормидонт Савельевич, не спуская взгляда с коньячных бутылок в слое пыли и паутины. Он посчитал их. Одиннадцать штук. Неужели это…

– Что-то сыровато здесь, вы не находите? – неожиданно резко спросил Долгоруков и зябко повел плечами.

– Да, есть немного, – озадаченно ответил Тучков.

– Ну вот, вы вроде осмотрели все мои новые владения. Остался еще сад… Если, конечно, пожелаете. – Сева снова повел плечами: – Идемте отсюда. Мне, право, неловко, граф, что я привел вас сюда, где все так запущено и требует вложения сил и средств. – Долгоруков направился к выходу. – Пыль, паутина, еще этот неприятный запах… Право, мне неловко!

Дормидонту Савельевичу хотелось сказать, что пыль, паутина, да и «этот неприятный запах» – как раз то, что нужно для наилучшего хранения коньячных напитков. А потом именно в таком подвальчике может обнаружиться нечто особо ценное и дорогое, от обладания которым можно будет получить особое удовольствие и удовлетворение, а возможно, и немалую прибыль.

– Вам не стоит извиняться, у вас все чудесно, – отозвался граф, стараясь всеми силами не показать нарастающего ликования.

– Ах, простите меня великодушно, – спохватился вдруг Всеволод Аркадьевич и вернулся к ячейкам с коньячными бутылками. – Я ведь обещал угостить вас коньяком…

С этими словами Долгоруков, почти не глядя, вытащил из самой середины ряда ячеек бутылку и, отстранив ее от себя, дабы не испачкаться в пыли и паутине, пошел к двери. Когда он проходил мимо графа, сердце Дормидонта Савельевича учащенно забилось: он увидел, что именно столь небрежно держал в руках этот недалекий князь Долгоруков. Этого не могло быть, но все же было. Всеволод Аркадьевич, этот ни черта не смыслящий в дорогих и раритетных вещах человек, брезгливо отстранял от своего костюма бутылку с самым настоящим «Кло`д Крайфером» почти столетней выдержки. Неужели этот тупица предложит распить ее?

Тучков оглянулся на стеллажи с ячейками, где лежало еще десять точно таких бутылок.

Да это же клад! Настоящий клад стоимостью почти сто тысяч рублей! Неужели князь этого не понимает?!

Дормидонт Савельевич осторожно посмотрел на Долгорукова. Точно! Не знает и даже не предполагает. А ведь это хорошо! Это ему, графу Тучкову Дормидонту Савельевичу, знающему и, несомненно, умному человеку, только на руку…

Как обливалось кровью сердце у графа, когда безмозглый «князь» откупорил бутылку! А какой аромат тотчас вырвался из горлышка! Неописуемый. Божественный. Вековой!

Чарующим был и звук разливаемого коньяка. Того самого, времен французского короля Людовика Шестнадцатого, когда Конвент еще не подвел его под острое лезвие гильотины.

Дормидонт Савельевич краем глаза проследил, как Долгоруков потягивает коньяк. Пьет и сам не знает того, что эта янтарная загустевающая жидкость дороже золота! Воистину, дураков не сеют и не пашут. Они произрастают сами!

– Ну, как? – довольно спросил Всеволод Аркадьевич, когда первым выпил рюмку. – Правда, вкус недурственный?

При этом Долгоруков снова бросил на графа быстрый и незаметный взгляд, в котором прыгали крохотные бесенята.

– Правда, – разомкнул уста Тучков, стараясь не выдать своего состояния (кто бы знал, чего ему это стоило!), и, сделав каменное лицо, безмятежно добавил: – Великолепный французский коньяк.

– Вам понравилось?

– Конечно, напиток недурен, – ответил Тучков. – Так вы, князь, говорите, что уже выпили три бутылки этого коньяку?

Сева потупил взор:

– Каюсь, выпил. Понимаете… скучно было…

«Скучно ему было, черт его подери… – Графа едва не передернуло. – Скучно до того, что за два дня выпил три бутылки раритетного коньяку! Вкусно ему, видишь ли. Да он еще, похоже, и выпивоха… Дурак и пьяница – такого будет нетрудно обвести вокруг пальца…» – подумал граф Тучков.

Сам Дормидонт Савельевич пил крохотную рюмку мелкими – мельче не бывает – глоточками, прижимая раритетную влагу к небу и блаженно смакуя. Граф Тучков в сей момент был почти счастлив. И одновременно взбешен, что ему вместе с этим тупоголовым князем приходится пить столь ценнейший коллекционный напиток.

На граненом стекле оставались тоненькие блестящие струйки масляной жидкости, столь характерные для такого качественного напитка, – в какой-то момент графу захотелось вылизать и их.

– Еще? – спросил Всеволод Аркадьевич, когда, наконец, Дормидонт Савельевич досмаковал содержимое своей рюмочки.

– Нет, благодарю вас, – быстро ответил Дормидонт Савельевич. – Воздержусь.

– А я выпью, – произнес беспечно Долгоруков и налил себе рюмку до краев. Слегка приподняв, добавил: – За знакомство!

Тучков сдержанно кивнул, кляня в душе Всеволода Аркадьевича Долгорукова самыми распоследними словами, в том числе и не произносимыми в воспитанном обществе. «Вот ведь, гад, – думалось графу с неизбывной тоской и душевной болью. – Эдак он всю бутылку высосет зараз…»

– Прошу прошения за мою просьбу, – наконец не выдержал Дормидонт Савельевич, когда, выпив вторую рюмку, Долгоруков, похоже, намеревался налить себе и третью. – А не могли бы вы уступить мне эту бутылочку?

– Зачем? – простодушно осведомился Сева.

– Ну-у, я же в некотором роде коллекционер, – ответил Тучков и тотчас прикусил язык.

Боже, зачем он признался! Сейчас этот непосредственный князь задаст ему какой-нибудь дурацкий вопрос, и на него надо будет что-то отвечать. А Дормидонту Савельевичу крайне не хотелось, чтобы Долгоруков интересовался этим коньяком и в особенности его стоимостью. Но вопроса, к невероятному облегчению Тучкова, не последовало.

Всеволод Аркадьевич просто сказал, пожав плечами:

– Берите.

Граф бережно закупорил бутылку и взял ее в руки. Шероховатость стекла говорила о том, что бутылка хранилась очень долго. Похоже, он держал в руках коньяк, разлитый в бутылку еще в прошлом веке.

– Благодарю вас, князь, – совершенно искренне произнес граф. – А теперь разрешите откланяться. Дела, знаете ли.

– Заходите, – радушно произнес Всеволод Аркадьевич, провожая гостя до порога. – Я всегда к вашим услугам.

– Непременно, – ответил Дормидонт Савельевич, откланявшись и бережно прижимая к себе початую бутылку «Кло`д Крайфера».

Испачкаться он не боялся…

Глава 6

Классика жанра, или Ловись, рыбка

Ежели на Москве наличествует Хитров рынок и Сухаревка, куда в ночное время постороннему человеку лучше не соваться, потому как возвернуться из этих мест можно голым, то бишь обчищенным до нитки, громилами и уркачами – и это если повезет, ибо можно не вернуться и вовсе, – то в Казани имеется Хлебный рынок и Мокрая слобода. Весьма стремные места!

И правда, «Казань-городок – Москвы уголок». И хоть масштабы мельче, но Мокрая слобода в Казани то же, что и Хитровка на Москве. Похожие тупички и закоулки, куда лучше не забредать даже днем; те же ночлежные дома с «фатерами», занятыми бывшими мастеровыми, попрошайками, блудницами, босяками, беспашпортными и «гулящими» людьми, ворами и громилами, а еще бывшими некогда «приличными» людьми, допившимися «до ручки» и опустившимися донельзя, и прочей человеческой швалью.

Это дно. Падать далее некуда. По-другому – конец пути.

Это вход в темный тоннель, оканчивающийся не светом в противоположном конце, а зловонной преисподней. И вот сюда-то направил свои стопы Всеволод Аркадьевич Долгоруков. Задача его была в следующем: найти по возможности трезвого на сей момент «бывшего» человека, а лучше – актера, который бы мог сыграть предложенную ему роль представителя «Товарищества виноторговли К. Ф. Депре».

Когда Сева вошел в дом Бутова, в каковом разом помещалась ночлежка, трактир и самого низшего пошиба притон, а иными словами, публичный дом, его разом обступили замызганные и чумазые дети.

– Дай, дяденька, дай, – звучало со всех сторон. – Дай копеечку!

Вот этого делать было нельзя ни в коем разе. Стоит только дать гривенник одному, как на вас налетит десяток малолетних попрошаек, ежели не более, и вы в сей толчее ни за что не уследите, как у вас уведут часы, ключи, портмоне, зонтик, трость и даже запонки.

Долгоруков к подобному демаршу попрошаек, видимо, был готов, потому как мгновенно выявил в толпе детей заводилу, коего все слушались, и повел деловой и обстоятельный разговор именно с ним. Через минуту возле Севы было пусто, в точности как вокруг знаменитого тополя на Тверской, который не захотел загореться в пожаре восемьсот двенадцатого года. И когда французы покинули Москву несолоно хлебавши, тополь остался торчать на площади немым укором как императору-воителю Наполеону Буонапарте, взявшему древнюю столицу России, так и благословенному императору Александру Павловичу, добровольно отдавшему ее. Всю беспризорную мелочь разогнал сам заводила, потому как об этом его попросил Долгоруков. И всю основную работу провел именно этот пацан лет тринадцати, который стал приводить Севе, расположившемуся на скамеечке в сквере, одного за другим насельников ночлежки, еще не совсем потерявших человеческий облик.

Всеволод Аркадьевич отобрал двоих.

Первым был бывший чиновник особых поручений еще при военном губернаторе Казани Ираклии Абрамовиче Баратынском, брате известного поэта и друга Пушкина. Несмотря на пятидесятилетний возраст и, очевидно, частые водочные возлияния, он даже в штопаных панталонах и драном на локтях сюртуке выглядел довольно представительно, к тому же свободно изъяснялся по-французски. В ночлежный дом, то бишь на дно, бывший чиновник особых поручений попал из-за сразившей его любви, когда он был уже женат и имел двоих детей. Женщина ему попалась, как называют таковых, роковая, вытянула у него вместе с деньгами все жилы, а с ними и ум, и Иван Николаевич Быстрицкий, как звали этого чиновника, совершил законопротивный проступок, похитив деньги из губернаторской канцелярии. Началось следствие, кража вскоре открылась, и Иван Николаевич был предан суду, решением которого был лишен всех прав состояния и отправлен в Сибирь.

Естественно, Натали, как звали роковую женщину, тотчас отвернулась от него, и Быстрицкий в отчаянии наложил на себя руки. То есть самоповесился прямо на этапе. Если бы не какой-то каторжанин, к настоящему времени Иван Николаевич давно кормил бы могильных червей. Каторжанин вынул его из петли и, как мог, привел в чувство, взяв с Быстрицкого клятву, что более подобный проступок не повторится.

Срок свой бывший чиновник особых поручений при военном губернаторе отбыл полностью и вернулся в родные пенаты, где давно уже стал никому не нужен: ни бывшей жене, которая через Сенатскую комиссию добилась развода, ни детям.

Куда деваться? И Быстрицкий стал попивать, ибо ежели в России часто не хватает денег на еду, то на выпивку денежка каким-то невероятным способом, но завсегда находится.

Иван Николаевич всякий день проводил в кабаках и трактирах, а поскольку был грамотен, то именно к нему обращались униженные и оскорбленные с просьбой написать прошения, а то и жалобы. И он писал, прямо за кабацким столом, после чего, получив за труды денежку, пропивал ее за тем же столом. И нельзя сказать, что таковая жизнь ему не обрыдла, однако иной не предвиделось, и приходилось мириться.

Также Севе понравился – ежели, конечно, таковое слово в описании уместно – бывший актер Городского драматического театра Павел Лукич Свешников. Колоритнейшая натура!

– Я был в театре лучшим! – громогласно заявил он. – Я играл со стариком Писаревым и с самой Полиной Антипьевной Стрепетовой. Одним из условий ее контракта с нашим театром было то, чтобы мужа ее, Тихона Ивановича Кабанова, в «Грозе» Островского играл только я, и именно я! И всегда был аншлаг. Три раза – верите? – целых три раза я был бенефициантом. Меня ценили, и сам господин антрепренер Медведев говорил, что…

Свешников вдруг замолчал, тяжелая голова поникла, и он горестно вздохнул. Похоже, артист, вышедший в тираж, и сейчас играл. Роль, которую ему определила сама жизнь: бывшего актера, знавшего успех, любовь публики и рукоплескания. И потерявшего ныне все из-за склонности закладывать за воротник. Или за галстух. Это уж как вам будет угодно…

– А зачем же вы забросили театральную карьеру, милейший?

– Интриги! – Перст, поднятый кверху, угрожающе закачался. – У таланта всегда много недоброжелателей.

– А еще какие роли вам приходилось играть? – по-деловому спросил бывшего актера Долгоруков.

– Мне, молодой человек, – гордо вскинул голову Свешников, – много кого приходилось играть. К примеру, Аргана в «Мнимом больном» великого Мольера, Русакова в «Не в свои сани не садись» господина Островского, Мордоплюева из «Жениха»…

– Аргана? – переспросил Всеволод Аркадьевич.

– Аргана, – ответил бывший актер. И, закатив глаза, процитировал: – «Что мне нравится в моем аптекаре, господине Флеране, так это то, что его счета составлены всегда необыкновенно учтиво: «…утробу вашей милости – тридцать су». Да, господин Флеран, однако недостаточно быть учтивым, надо также быть благоразумным и не драть три шкуры с больных. Тридцать су за промывательное! Слуга покорный…» Видите, до сих пор помню! – торжествующе воскликнул артист.

– Что вы играли Аргана – это очень хорошо, – сказал Всеволод и выбрал актера.

Уж ежели этот Свешников играл мнимого больного, то мнимого помощника председателя правления «Товарищества виноторговли К. Ф. Депре» он, верно, сыграет. А больше от него ничего и не требовалось. Использоваться он будет, что называется, втемную. По крайней мере в этом деле.

Быстрицкого Долгоруков тоже решил взять на заметку. Одному ему все равно трудно. Нужны помощники. И массовка. Так что бывший чиновник особых поручений тоже может сгодиться…

– У меня к вам будет одно предложение, – учтиво обратился Сева к Свешникову.

– Ну, это смотря какое предложение, – без особого энтузиазма произнес бывший актер.

– Я вам заплачу, – быстро добавил Всеволод Аркадьевич, памятуя, что актеры – народ капризный. Даже в таком положении, в каком оказался Свешников, подходец требуется.

– Сколько? – весьма резво спросил «мнимый больной».

– Четвертную, – ответил Сева.

Двадцать пять рублей для Павла Лукича Свешникова были в настоящий момент очень большими деньгами. Суммой! Собственно, для него большими деньгами была и «красненькая». Да что там «красненькая» – трешница и та являлась для Павла Лукича приличной суммой. И даже рупь. Поэтому бывший актер без промедления согласился:

– Говорите ваше предложение, молодой человек. Я слушаю…

– Я собираюсь продать дом…

– Та-ак, – кивнул давно немытой головой Свешников. – Интересное начало.

– Собираюсь продать как можно дороже. – Долгоруков пристально посмотрел на Свешникова, чтобы удостовериться, что тот его внимательно слушает.

Павел Лукич слушал внимательно. Убедившись в заинтересованности актера, Сева продолжил:

– Для этого мне нужен помощник. Суть вашей помощи будет состоять в следующем…

Всеволод Аркадьевич наклонился ближе к бывшему актеру и стал с жаром рассказывать, и даже если бы кто-то решился их подслушивать, так черта лысого бы услышал!

* * *

– Ну что же, граф, могу сказать вам одно: вам опять повезло.

– Вы уверены?

– Абсолютно. И бутылка, и коньяк – все подлинное. Где вам удалось найти эту бутылку?

– Повезло, вы правы, – уклончиво ответил Тучков. – А год?

– Одна тысяча семьсот восемьдесят восьмой. – Эксперт повертел в руках пробку, понюхал и вернул Дормидонту Савельевичу. – Невероятно, но факт. И как вам только удается находить такие раритетные вещи?

– Кто ищет, тот находит, – не без гордости процитировал кого-то из великих граф Тучков.

– Это верно, – согласился эксперт. – Что ж, с новым значительным приобретением вас.

– Благодарю, весьма вам признателен, – чрезвычайно душевно произнес Тучков, у которого уже созрел план, как завладеть оставшимися в винном подвале дома на Покровской улице еще десятью бутылками «Кло`д Крайфера». И тогда…

А вот тогда он станет обладателем богатейшей коллекции французских коньяков почти вековой выдержки, которой более ни у кого нет. Ну кто еще сможет похвастаться обладанием одиннадцатью бутылками «Кло`д Крайфера» семьсот восемьдесят восьмого года?

Никто.

Кроме него, разумеется.

* * *

Конечно, сомнения присутствовали. Как же без них?

А вдруг граф Дормидонт Савельевич Тучков удовольствуется уже имеющимся у него в руках раритетом: «Кло`д Крайфером», который пил Людовик Шестнадцатый и он сам с «князем» Всеволодом Аркадьевичем Долгоруковым? То бишь с ним, с Севой? Тогда расчеты относительно графа Тучкова были изначально ошибочны. Но это произойдет в том случае, если его ум возобладает над страстью коллекционера.

Ладно, время покажет, разучился ли Сева Долгоруков разбираться в людях и правильно делать ставки на их слабости. Или все это подрастерял в кутузке. Ежели разучился, что ж, придется переквалифицироваться в рядовые мошенники, обжуливая доверчивых граждан старыми, как мир, приемами, известными еще со времен Священной Римской империи. А пока что надо заняться актером: привести его в божеский вид, прикупить цивильную одежду, научить, что говорить и как себя подобает вести…

Однажды Сева уже имел дело с одним отставным актером, некогда весьма известным, прибившимся к их группе, когда они были еще «червонными валетами». Актер этот был близко знаком с Щепкиным и играл в паре с самим Провом Садовским. Очевидно, именно от последнего он перенял неодолимую тягу к импровизации. К примеру, когда они играли «Короля Лира», где Садовский исполнял роль короля, а актер – шута, Садовский позволил себе несколько изменить текст, как он потом объяснил, «сообразуясь с нынешними реалиями русской речи». Подобное случилось в «Льве Гурыче Синичкине» Ленского, где Синичкин в исполнении Садовского в своих куплетах после слов: «А, впрочем, надобно признаться, что, с позволения сказать, грешно за дочь мою бояться…» вместо фразы: «Ее нельзя вам не принять» вставил фразу собственного сочинения: «Ее так просто не объять». В данном случае, сообразуясь с фактурой актрисы, игравшей дочь Льва Гурыча Синичкина, ибо актриса была настолько толста, что и правда «объять» ее было не так-то просто.

И тот актер едва не завалил все дело, начав импровизировать, вместо того чтобы просто и четко говорить заученные слова и принимать правильный вид.

Поэтому надлежало поработать со Свешниковым весьма плотно, дабы в «момент истины» он не «дал петуха». Чем и занялся Сева оставшуюся часть дня. И с чего начал утро дня следующего.

* * *

Приодетый, помытый и постриженный Свешников выглядел, как говорится, вполне представительно. Говорил степенно, с достоинством, роль свою помнил назубок.

– После того как цена дома поднимется до пятидесяти тысяч, начинайте время от времени поглядывать на меня и прислушиваться к моим словам, – завершая обучение подельника, сказал Всеволод. – Как только я произнесу фразу: «Господа, вы меня ставите в невыносимо неловкое положение», немедленно завершайте торг и уходите. Извините, что не предлагаю часть гонорара авансом, но одежда тоже стоит денег, а наличные, как мы с вами и договорились, вы получите после того, как на руках у вашего соперника будет купчая на дом. Встретимся с вами… – Долгоруков задумался, – ну, скажем, в летней ресторации Панаевского сада часиков в восемь пополудни. Договорились?

– Идет, – ответил Свешников и улыбнулся: – Я вам полностью доверяю, Всеволод Аркадьевич.

– Вот и славно, – резюмировал Долгоруков. – А теперь, – он щелкнул луковицей «Брегета» и посмотрел на циферблат, – нам остается только дожидаться…

* * *

Дормидонт Савельевич приехал на Покровскую улицу на лихаче. Повелел остановиться у самого дома, ступил в приподнятом настроении на дорогу и, щедро расплатившись, вошел в распахнутую створку ворот и почти тотчас услышал говор. Один голос, принадлежащий «князю» Долгорукову, он узнал сразу; другой голос был Тучкову незнаком. Этот незнакомый с заметной хрипотцой бас мог относиться, несомненно, только к господину степенному и знающему себе цену…

Граф пошел медленнее, стараясь ступать неслышно, дабы не пропустить ничего, что доносилось из-за раскрытого окна гостиной.

– …Да я этот дом сам купил за пятнадцать тысяч. И то по родству, – услышал Дормидонт Савельевич раздосадованный голос Всеволода Аркадьевича. – А вы мне предлагаете те же пятнадцать тысяч. Какой резон мне вам его продавать?!

– Вы человек приезжий, – оппонировал Долгорукову степенный. – Привыкли жить в столицах и за границей. Ну зачем вам дом в провинции? Ведь для вас он – обуза, и ничего более.

– В Казани жили мои предки по материнской линии, – не очень уверенно сопротивлялся Всеволод Аркадьевич. – Это, можно сказать, родовое гнездо моей матушки, царствие ей небесное.

– Ну хорошо, – голос степенного приобрел металлические нотки, – даю вам за дом шестнадцать тысяч. И то исключительно из-за уважения к вашей покойной матушке.

Тучков прибавил шагу. Еще несколько минут, и то, за чем он сюда явился, может оказаться в чужих руках. И тогда прощай, коллекция, которой ни у кого нет. И у него не будет! Допустить подобное было никак нельзя.

– Простите, можно войти? – громко спросил граф, ступив в комнаты дома.

– Входите! – донесся до Тучкова жизнерадостный голос Всеволода Аркадьевича.

– Благодарю, – ответил Дормидонт Савельевич и скорым шагом прошел в гостиную.

Навстречу ему с кресел поднялись сам князь Долгоруков и представительного вида мужчина годов пятидесяти. Отличный костюм и импозантный вид говорили о его весьма неплохом достатке…

– Вот, Арнольд Витальевич, имею честь представить вам графа Тучкова, – обратился к степенному Всеволод Аркадьевич. – А это, – он повернулся всем корпусом в сторону Дормидонта Савельевича и жестом указал на степенного, – господин Докучевич.

– Арнольд Витальевич, – склонил голову в поклоне степенный.

– Дормидонт Савельевич, – ответил на поклон граф Тучков. И тотчас перешел к делу: – Видите ли, князь, целью моего сегодняшнего визита к вам является предложение купить у вас этот дом.

Граф мельком взглянул на Докучевича, лицо которого посмурнело. «Ага, – ехидно подумал Дормидонт Савельевич, внутренне радуясь перемене настроения степенного, – не ко двору я вам, похоже, пришелся? Ничего, придется потерпеть».

– Поскольку вчера я не единожды слышал от вас, дорогой мой князь, правда, мимоходом, что вы довольно стеснены нынче в средствах, – продолжал Тучков, словно бы не замечая Докучевича, – я нашел возможным помочь вам, приобретя у вас этот дом, скажем, за двадцать тысяч. В Казани я бываю частенько, останавливаться приходится в нумерах, а тут у меня будет собственный дом. Все удобнее, нежели гостиница. Ведь вы этот дом, кажется, купили за пятнадцать? Так что, продав его за двадцать, вам будет прямейшая выгода.

– Да-а, – неуверенно ответил Сева. – Я, конечно, очень признателен вам за столь выгодное для меня предложение и изъявление дружеских чувств, однако у меня уже есть покупатель.

– И кто же это? – насмешливо спросил Дормидонт Савельевич, по-прежнему не обращая никакого внимания на Докучевича, как будто того тут и не было вовсе.

– Да вот, – Всеволод Аркадьевич как-то растерянно взмахнул руками и указал на Арнольда Витальевича.

– Вот как! – едва не воскликнул Тучков. – И зачем же вам, уважаемый, этот дом?

– За тем же, что и вам, – не без скрытого смысла произнес Докучевич, слегка сбив спесь с графа и заставив того немного испугаться.

А вдруг этот Арнольд Витальевич знает то же, что знает он, граф Тучков? Вдруг он ведает, что лежит в винном подвале, оттого и пришел торговать этот дом?

– Простите, а вы чем занимаетесь? – спросил вдруг Дормидонт Савельевич, причем весьма подозрительно.

– Я помощник руководителя одной очень известной фирмы, – ответил Докучевич.

– Господин Докучевич является помощником председателя правления «Товарищества виноторговли Ка Эф Депре», – добавил простодушный Всеволод Аркадьевич.

Так вот оно что!

«Ай да интуиция у меня, – не без гордости за себя подумал граф Тучков. – Как я быстро раскусил этого… деятеля».

Теперь все было ясно. «Этот Арнольд Витальевич Докучевич, несомненно, знает, что лежит в винном подвале этого дома. Проведал, змей, каким-то образом! А поскольку стоимость того, что в этом подвале лежит, в несколько раз превышает стоимость самого дома, вот он и хочет сторговать весь дом». Что, собственно, собирался проделать и сам Дормидонт Савельевич.

– Мне кажется, вы забыли, что я еще вчера подал вам мысль о продаже вашего дома мне, – произнес Тучков, слегка осуждающе посмотрев на Долгорукова. – Сразу после того, как мы угостились вашим замечательным французским коньяком. – Дормидонт Савельевич не удержался и бросил злорадствующий взгляд на Докучевича. Вот, мол, вам: вы торгуете дом из-за раритетного коньяка, а я его пью. – Неужели вы не помните, князь?

– Что-то такое припоминаю, – неуверенно отозвался Долгоруков. – Смутно, правда.

– Я могу напомнить…

– Позвольте, – вступил в разговор Докучевич, – я тоже не далее как вчера намекнул Всеволоду Аркадьевичу о том, что не против приобрести у него сей дом… Двадцать две тысячи вас устроит?

С этими словами Арнольд Витальевич победоносно посмотрел на Тучкова.

– Двадцать пять, – решительно заявил Дормидонт Савельевич. – Я даю за ваш дом двадцать пять тысяч.

– Господа, господа, – как бы защищаясь, поднял руки Долгоруков. – Вы ставите меня в весьма затруднительное положение…

– Да что тут особенно затруднительного, – отозвался на реплику Севы Дормидонт Савельевич. – Вы ведь собирались продавать дом?

– Ну… Да… Конечно… Но все-таки…

– Я у вас его покупаю!

– Тридцать тысяч, – громко объявил Докучевич.

Тучков и Долгоруков разом посмотрели на «помощника председателя правления «Товарищества виноторговли К. Ф. Депре». Тучков – потому, что соперник, похоже, попался не из легких. А Сева – потому, что план его вошел в решающую стадию и следовало не оплошать.

– Тридцать пять, – сказал как отрубил Тучков.

– Сорок, – произнес Докучевич и улыбнулся.

– Сорок пять!

– Пятьдесят тысяч, – Арнольд Витальевич сказал это так, словно ставил кому-то печать прямо на лоб.

– Пятьдесят пять, – увесисто парировал Дормидонт Савельевич.

Докучевич, став на короткое мгновение бывшим актером провинциального драматического театра, бросил быстрый взгляд на Севу. Но тот молчал, как-то печально глядя внутрь себя. Ему явно было неловко из-за этого торга.

«А ведь из него мог бы получиться превосходный актер, – подумал Свешников – Докучевич, наблюдая за игрой Севы. – По-настоящему превосходный».

– Что, дорогой Арнольд Витальевич, выдохлись? – злорадно спросил Тучков.

– И не надейтесь! – гордо заявил Докучевич. – Шестьдесят тысяч.

– Господа, – почти простонал Всеволод Аркадьевич. – Помилуйте меня, ради бога…

– Шестьдесят пять тысяч рублей, – чеканя каждый слог, произнес Дормидонт Савельевич.

Свешников снова кинул быстрый взгляд на Долгорукова. Но тот молчал. И бывший актер как можно более торжественно произнес:

– Семьдесят тысяч.

Повисла зловещая тишина.

Докучевич внутренне трясся.

Всеволод Аркадьевич заметно побледнел.

Дормидонт Савельевич, напротив, покраснел. И нарушил тишину словами:

– Восемьдесят тысяч…

Снова повисла тишина. Которую теперь нарушил Долгоруков, который тихо и с каким-то надрывом произнес:

– Господа, вы меня ставите в невыносимо неловкое положение.

Свешников снова бросил на Севу быстрый взгляд, и, наконец, взоры их встретились. «На этом все», – прочитал актер во взгляде нанимателя.

– Ну, знаете, – Докучевич был вне себя. – И вы, князь… Кроме того, что вам неловко, вам больше нечего сказать?

«Князь» молчал.

Дормидонт Савельевич торжествовал победу.

– Вы… Вы… – Арнольд Витальевич повернулся на каблуках и, не прощаясь, вышел из гостиной.

Долгоруков поник головой. Ему явно было стыдно из-за такого торга. Но восемьдесят тысяч за дом, который стоит от силы пятнадцать…

– Поздравляю вас, князь, – внутренне усмехаясь, произнес Дормидонт Савельевич. – Весьма и весьма удачная продажа.

– Да уж, – только и нашелся, что ответить, Долгоруков.

– Да вы не тушуйтесь, вы-то здесь при чем? – успокаивающим тоном произнес Тучков, совершенно не ведая, что через пару часов придется успокаивать его самого. – Торг сей не вы завели, не вам, стало быть, за него и переживать. Ну а нам с Арнольдом Витальевичем… бог простит.

– Вы так думаете? – приободренный, поднял голову Сева.

– Конечно, – легко ответил Тучков. – Зато теперь ваше финансовое положение прекрасно.

«Да, теперь мое финансовое положение неплохое», – подумал Сева и улыбнулся. Для афериста – весело, по роли недалекого князя – немного смущенно.

– Право, не знаю, что вам и ответить…

– Знаете, князь, – заспешил Тучков, – мне бы хотелось поскорее оформить нашу сделку. Не подскажете, где тут ближайшая контора нотариуса?

Через три четверти часа на руках графа Тучкова была гербовая бумага, удостоверяющая, что он является действительным и единственным владельцем дома с садом и службами на Покровской улице.

Долгоруков съехал, и Дормидонт Савельевич вошел в дом его владельцем. Он прошел анфиладою комнат и спустился в винный подвал. Десять раритетных бутылок лежали в своих ячейках нетронутыми.

Снимая с лица паутину, он прошел к ним. Потрогал. Потом достал одну. Стекло ее было гладким, как будто она только что была изготовлена и совсем недавно успела остыть. Наклейка тоже была совсем свежей.

Он протер бутылку ладонью, и у него сильно кольнуло под левой лопаткой.

Это был никакой не «Кло`д Крайфер».

Это был обычный французский «Бурбон».

Тучков достал из ячейки еще одну бутылку. «Бурбон»…

Еще бутылку. Опять обыкновенный «Бурбон».

Еще…

Десятую бутылку из ячейки он запустил в угол. Толстое стекло не разбилось, и бутылка, отскочив от стены, покатилась по полу с отвратительно-издевательским звуком.

– Восемьдесят тысяч, – произнес Дормидонт Савельевич шепотом. – Восемьдесят тысяч!

Интонация слов была такой, будто граф оплакивал покойника. Оно так примерно и было: восемьдесят тысяч можно вполне определенно считать невосполнимой потерей. Ведь не пойдешь же в полицию жаловаться, что тебя обвел вокруг пальца молодой мошенник, коего граф посчитал придурком. А придурком оказался сам Дормидонт Савельевич.

Да и с чем идти жаловаться? Купчая составлена по всем правилам. Долгоруков покупать дом за такие деньги совершенно не принуждал – граф сам, добровольно выложил их.

Конечно, на этого «князя» полиция, что называется, «положит глаз». Но не более того. Ибо никакого криминала со стороны Долгорукова здесь нет. Репутация же самого графа Тучкова настолько упадет, что каждый уличный мальчишка будет показывать на него пальцем и кричать:

– Надули, надули!

И что за жизнь такая пошла! Махинаторы на каждом шагу… Худо. Нет, не то слово. Просто ужасно. А уж как жаль, господа, пропавшие восемьдесят тысяч, вы бы только знали. Одним словом, э-эх…

Всеволоду Аркадьевичу же, напротив, было очень хорошо.

Часть II

Ленчик

Глава 7

Сын льва

Ленчик был, как говорится, из молодых, да ранних.

Начал и правда рано. Годков с одиннадцати, научившись играть в «горку», он стал просиживать дни и вечера с картишками в руках, придумывая фортели и плутовства, которые могли бы гарантировать ему непременный выигрыш. А как еще заиметь деньжат на проживание, коли вы родились на Суконке, то бишь в Суконной слободе? Где, окромя суконной фабрики и рабочих казарм, только пара продуктовых лавок, с десяток трактиров и кабаков да три развеселых дома с мамзельками? А из родителев у вас одна только старая подслеповатая бабка, которая, к слову сказать, тоже хочет кушать. И чем еще заняться после трех классов начальной школы? Не на фабрику же идти работать… Ведь это тяжело и скучно. Не, пусть на Суконке работают лошади. Они – двужильные!

К пятнадцати годкам никто, даже из взрослых сильных картежников, каковые знали Ленчика, не решался садиться с ним за карточный стол. Потому как на собственном примере ведали – обдерет, как липку! Ленчик, как его звали все на Суконке, знал практически все карточные шулерства и еще с пяток хитроумных неприметных со стороны фортелей, которые придумал сам и которые были неведомы даже шулерам-профессионалам.

Один раз он попробовал поиграть на пароходе и прокатился до Нижнего Новгорода. Слышал, что так делают профессиональные шулера. Привез рублей двадцать. Понравилось. Решил прокатиться до Нижнего еще раз. Снова напросился играть, когда в третьем классе затеялась игра. На сей раз выиграл свыше тридцати рублей, после чего двое разъяренных проигрышем мужиков избили его до полусмерти, отобрали деньги и едва не выбросили с парохода в Волгу. После этого случая Ленчик зарекся играть на пароходах (по крайней мере в третьем классе) и стал придумывать ходы-выходы к тому, как бы ему заработать деньжат каким-нибудь иным способом. Как раз в это время – была середина семидесятых годов – до Казани докатились слухи, что в Москве существует «Клуб «червонных валетов», члены которого весьма изобретательны в различного рода надувательствах и мошенничествах и при этом совершенно неуловимы. Словосочетание «червонные валеты» до того импонировало Ленчику, что он решил использовать его в одной задумке, до чрезвычайности простой и крайне эффективной.

Задумка Ленчика, весьма граничащая с вымогательством и шантажом, приносила приличные плоды. Уже через месяц он отъелся, купил себе синюю атласную рубаху, похожую на казачий бешмет, картуз с лаковым козырьком, полосатые штаны и такую же жилетку и смазные сапоги. Обедал и ужинал он решительнейшим образом лишь в трактирах, перестав покупать калачи и разную съедобную и не очень требуху в обжорном ряду на рынке Суконной слободы или Рыбном базаре. Более того, он позволил себе снять на целые сутки «апартаменты» в лучшем публичном доме Суконки, что держала мадам Серебрякова, и ангажировать себе лучшую мамзельку по имени Муся. В этих апартаментах с Мусей он стал мужчиной и в них же первый раз поймал триппер, излечившись от него посредством французских пилюль от насморка.

А потом он допустил ошибку.

Дело в том, что поначалу Ленчик шантажировал граждан, у которых рыльце, как говорится, было в пушку. Затем он стал вымогать деньги и у прочих богатых граждан. Основная его ошибка заключалась в том, что в своей задумке он пошел по второму кругу: стал шантажировать и вымогать деньги у тех, кто уже заплатил ему, чем просто их разозлил.

После очередной «акции» Ленчика в кабинет пристава третьей полицейской части города уже с самого утра выстроились в очередь две дюжины возмущенных горожан. У многих из них на руках были конверты с письмами, представлявшими вырванный тетрадный лист в линейку. Содержание писем тоже было почти одинаковым. Весьма бесхитростным, только середина второй фразы была иной:

«Миластивый государь.

Ежли вы не пазнее как сего дня до обеда не изволите полажить в вазу у фотографическова павильона Шматовскова в Державинском саду («дупло дуба что стаит на входе в Собачий переулок»; «под сломанную перилу Горбатова моста» и т. п.) 250 руб. вам грозит не минуемая смерть.

Мы не шутим.

Червоные валеты».

Суммы же в письмах чаще всего варьировались: злоумышленник-шантажист где-то просил пятьдесят рублей, а где-то триста, пятьсот и даже доходило до тысячи.

– А где я им тыщу-то наберу? – возмущался господин в котелке из очереди, потрясая письмом. – Может, эти «червонные валеты» думают, что я миллионщик?!

Пристав, обескураженный таким наплывом жалобщиков, тем не менее принял всех. Причем двоим из них впоследствии пришлось наливать из графина воды, а почтенную даму, похожую телосложением на циркового атлета Бартоломео Бертолуччи (в миру Сосипатра Трофимыча), даже пришлось приводить в чувство посредством вдыхания нашатырного спирта, причем спирта понадобилось такое огромное количество, что после этого в кабинете пристава целый день пахло то ли кошачьей мочой, то ли общественным нужником.

Собственно, в деле этом все было ясно как божий день. Пристав третьей полицейской части велел двум городовым переодеться в статское и отправил их следить за упомянутой в одном из писем вазой в саду Державина.

Около девяти часов вечера один из городовых увидел, что к вазе подходит, опасливо озираясь, парень в полосатых штанах и такой же жилетке и опускает в вазу руку. Первый городовой дал второму знак, и они, подкравшись к парню, повалили его на землю.

– Попался, вымогатель! – прошипел парню в ухо первый городовой, усердно заламывая ему руки.

Ленчик не сопротивлялся.

На вопрос пристава, он ли посылал письма с угрозами по почте, Ленчик ответил:

– Нет.

А когда получил от городового в ухо, тотчас поправился:

– Я, господин пристав.

– А кто-нибудь принуждал тебя к этому? – спросил пристав.

– Нет, никто не принуждал, – ответил Ленчик и добавил: – Разве что нужда горькая, – и для убедительности выдавил слезу.

– Что-то не похоже, чтобы ты шибко нуждался, – сказал пристав, оглядывая нарядного Ленчика.

– У меня бабка болеет, ваше благородие господин пристав, – шмыгнул носом Ленчик. – А лекарствия вона какие дорогие. – Ленчик посмотрел на пристава своими пронзительно-голубыми глазами. – Одна она у меня, никого больше нет. Вот помрет – и останусь я один на всем белом свете. Не виноват я.

– А кто виноват, Александр Пушкин? – задал пристав риторический вопрос, используемый вот уже несколько десятков лет в среде учителей и полицейских.

– Нет, – серьезно ответил Ленчик.

– Тогда кто?

– Сострадание мое несусветное, – снова шмыгнул носом Ленчик. – Жалостно мне бабку-то.

Впоследствии, на судебном разбирательстве, было учтено, что у Ленчика, кроме старой бабки, действительно никого нет. И ежели его от общества «удалить» (в смысле отправить куда-нибудь в арестантские роты), то бабка его останется без присмотра, вследствие чего может раньше времени отдать богу душу. Потому как выглядела она и вправду весьма паршиво. Сие обстоятельство и повлияло на вердикт: отпустить Ленчика на свободу с условием неповторения противузаконных проступков. Любых. На что Ленчик дал свое твердое обещание, перекрестившись для пущей убедительности трижды – «за Христа ради».

* * *

Человек, господа хорошие, есть хозяин своего слова. То есть может его дать, а может взять его и обратно. Ленчик слово, данное на суде, взял обратно. Стало быть, проявил себя полнейшим хозяином. Да и правду сказать, что значит слово несовершеннолетнего гражданина, да к тому же мошенника? Так, блеф, бесполезное и кратковременное сотрясение воздуха, не более того.

Правда, задержание для Ленчика не прошло бесследно – он стал осторожнее, а значит, поумнел.

В картишки себе на пропитание можно было заработать. Особливо с малознакомыми или, что еще лучше, с приезжими. Свои Ленчика уже знали и играть с ним не садились, разве что по бесшабашному удальству, а то и по пьяни. Однако все это была мелочь, а душа требовала куда большего! Чтобы жить, к примеру, как Костян Крупенников, купецкий сын, у коего была уже своя фатера, собственный выезд и несколько костюмов англинского сукна, а обедал и ужинал Костян исключительно в отдельном кабинете в «Славянском базаре», часто не один, а с мамзельками.

Вот это была жизнь!

Знакомство с Митей Выборгским расширило кругозор Ленчика в избранном им жизненном направлении. Оказывается, играть с людьми и манипулировать ими можно, не только дергая за струны, зовущиеся азартом и страхом. У людей есть еще масса слабых и сильных струн. Да-да, и сильных, на которых тоже можно играть, ежели, конечно, умеючи. Скажем, хитрость – черта характера не слабая. Так вот, если ее правильно использовать в своих целях, то с нее тоже можно иметь навар. Как с чужой смелости, честности, даже сообразительности. Примерно так говорил ему Митя, когда они стали работать в паре.

А познакомились они весьма банально. Митя «работал» в трактире «Европа», который чаще называли «Гробы», вследствие того, что находился он как раз над мастерской гробовых дел мастера Остапчука «Гробы и прочие ритуальные принадлежности». «Работал» – означало объегоривал доверчивых или подвыпивших посетителей посредством трех половинок скорлупок от грецкого ореха и глиняного шарика. На глазах у играющего он прятал шарик под одну из скорлупок, потом быстро двигал скорлупки в разных направлениях по столешнице, как бы тасуя их, а затем, выставив скорлупки в ряд, предлагал играющему указать ту, под которой был шарик. Играющий, неотрывно следивший за той скорлупкой, под которую Митя положил шарик, указывал на нее, но под скорлупкой шарика не оказывалось. Потому что он оказывался под другой. Играющий снова делал ставку и теперь уже точно, как ему казалось, следил за скорлупкой, под которую был положен шарик. Теперь-то уж он не ошибется! Да и Митя крутил по столу скорлупками не столь уж и быстро, чтобы нужную из них можно было потерять из виду. Но когда он выстраивал скорлупки в ряд и просил указать на ту, под которой спрятан шарик, игрок вновь указывал на пустую. Это злило и прибавляло азарта.

Если игрок был слишком азартен или пустоголов, то такой мог проиграться до нитки и уйти из трактира без штанов, чему Ленчик сам дважды был свидетелем.

Вспыльчивый лез драться. И получал по зубам, потому как вышибалой в «Гробах» (или в «Европе», это как вам заблагорассудится) служил сам Бабай – рябой плосколицый татарин под два метра ростом и с кулачищами, как груди у подавальщицы Мани, то бишь размером со средней величины арбуз. И такое представление Ленчик имел возможность лицезреть уже не однажды. К тому же Митя со своей деревянной ногой был для трактира «Гробы» как бы некой неотъемлемой частью – ну, как, к примеру, пальма в кадке или шарманка в углу, а то как красный фонарь перед публичным домом. К тому же Митяй приносил прибыль, потому как шибко проигравшийся, ежели, конечно, у него еще оставалась какая-то денежка после игры с Митей, заливал горе водочкой и запивал его пивом.

Недоверчивый, проигравшись несколько раз, вскоре начинал подозревать лукавство.

– Ну, вот же! Я же видел, что он тут был! – вскрикивал недоверчивый бедолага всякий раз при очередном проигрыше, указывая на скорлупку, под которой ничего не было. – Я же своими глазами видел, что шарик был под этой скорлупкой… Мухлюешь, подлюка!

– А ты протри зенки-то. Может, лучше видеть будешь… – угрожающе доносилось из угла, где сидел Бабай.

Недоверчивый стихал и начинал следить уже не за скорлупками, а за пальцами Мити, надеясь уличить его в лукавстве. Но тот был ловок, и углядеть подвох было весьма сложно. Если вообще возможно – Митя был мастером своего дела.

Словом, игроки были разные. Но было одно, что их всех объединяло: все они были лохами. То есть людьми, предназначенными именно для того, чтобы обвести их вокруг пальца и облапошить.

А вот Ленчик лохом не был. Потому как всю механику этих трех скорлупок и шарика знал назубок. Он и сам мог бы катать шарик под скорлупками, только вот скучноватое занятие, граждане, да и однообразное. Полета мысли – никакой! Да и ловкости здесь, если разобраться, особой не надобно: прилепляй шарик к пальцам и вкатывай его незаметно под ту скорлупку, под которой лох увидеть его абсолютно не ожидает. И, естественно, на нее не покажет. Или не вкатывай вовсе, это уж как заблагорассудится.

Однажды от нечего делать он решил сыграть с Митей. По гривенничку. И выиграл. Потом по полтинничку. И опять выиграл.

Митя предложил ставку по рублику. Ленчик согласился. И снова выиграл. Озадаченный кидала предложил сыграть по трешнице. Ленчик предложение принял, а когда скорлупки встали в ряд, ни одну поднимать не стал.

– Ну, что же ты, – заторопил его Митя.

– А можно, я тебе на ухо скажу, где шарик? – спросил Ленчик.

– Че, забоялся? – нахально улыбнулся Митя, и тут Ленчик наклонился и шепнул:

– Нигде.

Митя испуганно воззрился на клиента.

– Шарик у тебя между указательным и средним пальцем, – прошептал Ленчик. – И если я щас раскрою все три скорлупки, то…

С этими словами Ленчик указал на среднюю.

Если бы не публика, скопившаяся возле столика Мити, то кидала, конечно, поднял бы пустую скорлупку и забрал выигрыш. Но кругом стояли люди, а у Мити как-никак имелась «репутация», по которой полагалось иной раз проигрывать. И он, поднимая среднюю скорлупку, незаметно вкатил в нее глиняный шарик, покуда эта сопля и правда не поднял все три скорлупки.

– Твоя взяла, – громко произнес Митя, передавая мальчугану трешницу. – Ну что, еще разок?

– Нет, благодарствуйте, – вежливо ответил Ленчик и отошел от колченогого кидалы.

– А поделиться? – подкатил к Ленчику мужичок с губами в коросте.

Ленчик дал ему пятачок.

– И все? – нагло спросил мужичок.

– А ну, отвяжись от парня, – громко, едва ли не на всю залу рявкнул на мужичка какой-то подвыпивший купчина, позитурой весьма схожий с Бабаем. С таким связываться было себе дороже, и мужичок в коросте быстренько отвалил. А правильнее сказать, просто испарился. А купчина подвел Ленчика к своему столику, уставленному пустыми пивными бутылками, усадил и спросил: – Пива хочешь?

– Не откажусь, – ответил Ленчик.

Купчина заказал себе и Ленчику «Баварского» и раков. Раки были чудо и просто таяли во рту.

– Меня зовут Родионом Филипповичем, – сказал купчина, опрокидывая очередную кружку в рот. Рот был большой, поэтому полуштофная кружка в сравнении с ним выглядела маленькой. С Ленчиком как раз было наоборот. – А тебя как?

– Ленчик, – просто ответил Ленчик. И поправился: – Ну, это, Леонид.

– Сын льва! – констатировал Родион Филиппович, выказывая некоторое знание греческого языка или скорее остатки классического образования. – Сын льва, а значит, и сам лев, только маленький.

– Че? – спросил Ленчик.

– Ниче! – передразнил Ленчика купчина. – Твое имя, Леонид, переводится с греческого, как «сын льва». Понял?

– Ага, – ответил Ленчик и принялся за очередного рака.

– Я чего хотел спросить-то, – начал купчина. – Как ты у него выигрываешь? – Родион Филиппович мотнул головой в сторону Мити и вперил взор в глаза Ленчика. – Я три раза играл и ни разу не выиграл. А ты ни разу не проиграл. Есть какая-то система?

Несмотря на огромное количество выпитого пива, глаза у купчины были совершенно трезвые.

– Есть, – ответил Ленчик и ответил на взгляд Родиона Филипповича своим пронзительно-голубым взором.

– И ты ее знаешь? – Купчина заинтересованно пододвинулся ближе.

– Знаю, – ответил Ленчик. – Обыкновенная арифметика…

– И сможешь выиграть у него еще три раза подряд?

– Запросто, – ответил Ленчик.

– А пошли, – резко поднялся со своего места купчина и схватил Ленчика за рукав.

Когда они подошли, колченогий Митя «нагревал» очередного лоха.

– Но я же видел, видел! – волновался лох, указывая на скорлупку, под которой было пусто. – Шарик был именно под ней!

– А ты зенки-то разуй. Может, будешь лучше видеть… – угрожающе донеслось из угла, где сидел Бабай.

– Можно сыграть? – спросил Митю Ленчик.

– Отчего же нельзя, можно, – ответил Митя, стараясь поймать взгляд Ленчика. Но тот смотрел мимо.

– По полтинничку идет? – спросил сын льва.

– Идет, – ответил Митя и стал вертеть скорлупками. Когда он остановился, Ленчик указал на среднюю. Митя поднял ее. Шарик был под ней.

Купчина удовлетворенно крякнул.

– А по рублику? – спросил Ленчик.

– Давай, – ответил Митя, тщетно пытаясь поймать взгляд Ленчика.

Скорлупками Митя на сей раз вертел дольше обычного. Купчина уже стал нервничать, глядя на бесконечное перемещение половинок кожуры грецкого ореха по столу. Наконец, скорлупки выстроились в ряд. И Ленчик снова указал на среднюю.

– Да нет же! – воскликнул Родион Филиппович, который волновался, похоже, больше Ленчика и Мити, вместе взятых. – Надо было на левую указывать!

И тут же осекся, когда шарик оказался именно под средней.

Вокруг их столика стал собираться народ.

– А давай по червончику? – весело произнес Ленчик.

Наступила тишина. Все ждали, что ответит Митя. А тот тщетно ловил взгляд наглого парня…

– Нет, – нарушил вдруг тишину не Митин голос. – По сотенной!

Все посмотрели на купчину, потому как это сказал он. А Родион Филиппович смотрел на Митю:

– Ну, что скажешь?

– Это не по правилам, – тихо сказал кто-то из собравшихся у Митиного столика.

– Как это не по правилам? – возмутился купчина. – Я просто-напросто впрягаюсь за парня. Так ведь, Ленчик?

– Как хотите, – ответил Ленчик и встретился, наконец, взглядом с Митей Выборгским.

Два мошенника быстро поняли друг друга. Много быстрее, чем находят взаимопонимание честные люди. Что, в общем-то, обидно, неправильно и крайне неприятно. И отчего у нас в жизни не так хорошо, как хотелось бы. Вернее, от чего наша жизнь бывает столь невыносимо гадка и не хороша… Нет, Ленчик и Митя Выборгский не просто посмотрели друг другу в глаза. Они вполне продуктивно и обстоятельно побеседовали.

«Ты же не хочешь меня раздеть? – сказал Ленчику взгляд Мити. – К тому же если я и наскребу сотню, то это все, что у меня есть».

«Я не хочу тебя раздевать, – ответил Мите взгляд Ленчика. – Это будет против наших правил. Я хочу, чтобы ты принял предложение лоха и действовал так, как действуешь всегда».

«Я верю тебе», – сказал взгляд Мити.

«И правильно делаешь», – взглядом ответил Ленчик.

– Значит, вы ставите сотенную за парня? – спросил Митя, переведя взор на купчину.

– Ставлю! – безапелляционно ответил Родион Филиппович.

– Что ж, это можно, – бесстрастно ответил Митя и, отсчитав сто рублей трешницами да целковыми (и правда, у него едва хватило наскрести сотню), положил их рядом с сотенной купчины. – Погнали?

Он демонстративно положил шарик под скорлупку, что была в центре, и стал гонять три скорлупки по столу. Ленчик неотрывно следил за той, под которой был шарик. Когда тасование кончилось и все три скорлупки выстроились в ряд, та, под которой должен был оказаться шарик и под коей его, конечно, уже не было, снова оказалась посередине. И Ленчик указал пальцем именно на нее. Родион Филиппович при этом удовлетворенно хмыкнул: он тоже следил за скорлупками и был уверен, что шарик именно под этой скорлупой, что оказалась в центре.

Медленно, очень медленно Митя поднимал скорлупку. А когда полностью раскрыл, шарика под ней не оказалось.

– Ваша не пляшет, – весело произнес кидала и с удовольствием сунул сотенную купца в один из своих карманов. Самый дальний и тайный, который человеку стороннему просто-напросто не найти…

– Погоди, это как это? – сморгнул Родион Филиппович, проследя за исчезновением сотенной купюры.

– Да так это, – с усмешечкой ответил Митя. – Проиграл – плати…

– Но… – Купчина повернулся к Ленчику: – Ты же сказал, что знаешь эту систему!

– Знаю, – ответил Ленчик. – И че?

– Ты сказал, что выиграешь у него подряд три раза, – продолжал наседать на Ленчика Родион Филиппович. – Говорил?

– Говорил, – подтвердил Ленчик. – Я и выиграл у него до этого три раза подряд. И че?

– Нет, ты уже после этого говорил, что выиграешь у него три раза подряд! – не унимался купец.

– Я не говорил, что выиграю, – посмотрел на Родиона Филипповича своим пронзительно-голубым взором сын льва. – Я сказал, что могу выиграть…

– Ну, паря, смотри… – купчина попытался было придвинуться к Ленчику, но ему преградил дорогу Бабай.

– Не балуй, – как-то не очень по-доброму произнес он.

– И вообще, я просил вас ставить за меня? – вдруг взвился Ленчик. – Просил? Кто-нибудь слышал, что я просил этого господина впрягаться за меня? Угрожает еще!

– Не-е, он сам… – послышалось из группы зевак, что толклись возле Митиного стола.

– Точно, сам того захотел…

Родион Филиппович вдруг все понял. Понял, что его развели. И кто? Сопля зеленая.

Он посмотрел на Ленчика, сделавшегося героем дня.

И ведь что самое обидное? Облапошили его, второй гильдии купца, явно не сговариваясь. То есть он просто попался под руку. И его развели, как какого-нибудь придурка, не готовясь, а, как это называется у музыкантов и актеров? Во! Импровизируя по ходу развития пьесы. А сюжет пьесы придумал он сам. Так что пенять не на кого…

Так дверью в этом трактире еще никто не хлопал. Мало того что отлетел наличник, так еще и отвалился кусок штукатурки величиной с две ладони, обнажив кирпичную кладку. За купчиной ринулся было Бабай, но был остановлен грозным окликом трактирщика. А через минуту Митя и Ленчик жали друг другу руки.

– Ну, ты и… молодчик, – скалил желтые прокуренные зубы Митя, отсчитывая пятьдесят целковых и затем протягивая их Ленчику. – Держи, заслужил. А может, тово, будем работать в паре?

– Это как? – спросил Ленчик.

– А как сегодня, – ответил Митя.

Так они познакомились.

Митя Выборгский и правда оказался из Выборга. Как его занесло в Казань, обещался рассказать после как-нибудь. «При оказии», – как выразился он. В тот день они с Ленчиком угостили всех завсегдатаев трактира, а Бабаю купили огромный кусок баранины, с которым татарин расправился в считаные минуты.

Напились они с Митей в тот день крепко. Митя пьяно пел и стучал в такт своей деревянной ногой:

Со святыми упокой, да упокой.

Человек я был такой, да такой.

Любил выпить, закусить, закусить,

Да другую папрасить, па-пра-сить…

На следующий день они нагрели одного лоха на сорок рублей… Жизнь представлялась белой полосой.

Глава 8

Теория Йодля, или Каприз ценою в сто двадцать рублей

Самая захватывающая игра случалась по вечерам, воскресным дням и да вот еще по церковным праздникам, когда грех не выпить.

Ленчик приходил в трактир часикам к семи вечера как обычный посетитель, ужинал, а затем подходил к столику колченогого Мити. Играл всегда по мелочи: на гривенник, четвертачок, полтину – и всегда выигрывал. Остальные посетители, кто изволил играть в скорлупки, как водится, проигрывали. И всегда находился среди них какой-нибудь хитроумный (как он сам о себе думал), который исподволь интересовался у Ленчика, как это ему удается выигрывать у колченогого по нескольку раз кряду. И Ленчик по «простоте душевной» ответствовал, что сложного в сем ничегошеньки нету. Надобно просто знать «систему».

– Какую? – заинтересованно спрашивали у него.

– Систему расчета вероятностей по теории Йодля, – добродушно отвечал Ленчик, рассматривая потенциального лоха чистыми глазами.

Это придумал Митя: расчет, вероятность, Йодль. Правды ради надо сказать, что такой академик был, но вряд ли он занимался системой расчета выигрышей в азартной игре в скорлупки.

– Значит, ты снова можешь у него выиграть? – продолжали допытываться у Ленчика.

– Ага, – беспечно отвечал он. Потом шел к столику Мити и выигрывал три раза кряду.

– Здорово! – восхищался хитроумный и предлагал Ленчику сотенную, чтобы тот поставил ее против Мити. – Выиграешь – червончик твой.

Ленчик не задавал глупый вопрос: а если не выиграю. Этим вопросом можно было посеять в «клиэнте» сомнение. Он просто молча брал сотенную, шел к столу Мити и предлагал ему сыграть на нее. Митя – не сразу, правда – соглашался. И выигрывал. И «клиэнт» оставался с носом. Когда же он начинал возмущаться и корить Ленчика в проигрыше, тот отвечал:

– Система не сработала. Такое бывает.

Иногда «клиэнт» пытался отнять деньги у Мити и получал по мордасам от Бабая, стоявшего начеку. Иногда не в меру возбужденный проигрышем «хитроумный» начинал шумно выяснять отношения с Ленчиком – и тоже получал по мордасам от Бабая. А Бабай чуть позже получал от Мити или Ленчика в знак благодарности баранью лопатку. Иногда ему покупали колбасу из конины. Пробовали? Вкуснятина. Особенно если закоптить.

Игрища в «Гробах» происходили обычно по вечерам. Днем же Ленчик промышлял иным. Это называлось «загнать болонку»…

* * *

Антон Палыч опубликует свою «Даму с собачкой» в «Русской мысли» через восемнадцать лет. В настоящий момент он оканчивал второй курс медицинского факультета Московского университета и пописывал свои «мелочишки» – фельетоны и юморески – под псевдонимом Антоша Чехонте. И собирал их для издания своей первой книжки рассказов. Но это вовсе не означало, что дам с собачками еще не было. Еще как были! И весьма во множестве. Особенно по вечерам.

А иногда у них даже пропадали эти самые собачки, главным образом безмозглые болонки. И особенно участились таковые пропажи в губернской Казани.

Следует отметить, что Казань особым воровством от других городов не отличалась. Покуда. Не пришло еще покамест то время. Она не кишела ворами, как Одесса или Варшава, не гремела по всей стране наличием маниаков, как, к примеру, Люблин или Тавастгус. Знаменитый раскапыватель могил и убивец пухленьких женщин по прозвищу Тарантул – Йохан Хнелльман, прославившийся уже не на всю Россию, а на всю Европу (о нем даже писали газеты Нью-Йорка и Чикаго), проживал и злодействовал именно в губернском Тавастгусе. Его последователь Пяйяннинский Потрошитель, – то бишь Элиас Сенротт, режущий всех веснушчатых девушек до двадцати восьми дет и детишек обоего пола с веснушками и без, – прозвался Пяйяннинским Потрошителем потому, что смертоубийствовал в окрестностях озера Пяйянне, а это восток все той же Тавастгусской губернии. Однако факт остается фактом: в Казани в период с одна тысяча восемьсот семьдесят седьмого года по одна тысяча восемьсот семьдесят восьмой – преимущественно у дам или их прислуги – пропало двадцать шесть комнатных собачек, что превысило среднегодовую статистику пропаж собачек по Российской империи в одиннадцать раз! Подобный факт заинтересовал даже казанского полицеймейстера барона Кнохеля, и ежели бы не его увлечение в описываемые времена мадемуазель Зи-Зи – Зиночкой Каховской, отнимавшее все его служебные силы, материальные ресурсы, время и мысли, то его высокородие непременно бы отыскал похитителя (а то и похитителей) и примерно наказал их, дабы другим было неповадно.

Трюку с болонкой Ленчика научил Митяй.

– Я сам его практиковал, – рассказывал Митя, – когда вот, – он постучал по фальшивой ноге, – деревяшки этой еще не было. А научил меня ему Голумбиевский, – протянул он уважительно. – Слышал о таком?

– Не доводилось, – помотал головой Ленчик.

– Жаль. Известной личностью был Тарас Степанович в Петербурге. Потом, после одного дела, осудили его, дали четыре года каторги. А когда он от хозяина вернулся, так в Москву перебрался, потому как в Петербурге ему проживать запретили. К «червонным валетам» позже примкнул. Об этих-то хоть слыхивал?

– А то, – гордо заявил ему в ответ Ленчик, вспомнив о своих «подметных» письмах. – Знаменитые господа! – В подробности своего первого ареста он благоразумно вникать не стал.

По первому разу совершать трюк «загнать болонку» было как-то стремно. Одно дело – собачку у дамочки спереть. Это плевое! А вот сыграть роль студента или, предположим, купеческого сынка – эта задача будет посложнее. Любой обман тотчас в глаза бросается. Кабатчики али лавошники – народ ушлый, – враз фальшивку узрят. И мало того, что навтыкают по ребрам да мордасам, так еще и легавым сдадут.

Потом ниче, пообвыкся.

Помощника себе взял, Васю Рыжего. Он хоть и приметный на вид рыжиною своею, зато в некотором возрасте, обличьем степенен и с бородой. А борода у него – так одно загляденье: на два раствора и едва ли не до пупа. Одним словом – вылитый купец! Пришлось его приодеть для дела: штаны плисовые купить, рубаху атласную, жилет и цепочку часовую из дутого золота, чтобы, значит, из жилетного кармана свисала, будто в самом кармане дорогущие швейцарские часы «Брегет». Конечно, лучше бы дамочку какую подходящую в подручные к себе определить, им веры отчего-то больше (хотя, быть может, и зря). Да где ж ее взять, дамочку-то?

Показательным, можно сказать, классическим образцом фортеля с болонкой была разводка торговца бакалейным товаром Игната Ильича Снеткина. Лавочка его находилась на улице Проломной – торгового прошпекта длиною почти с целую версту. Магазинов на ней, рестораций, питейных заведений и кондитерских разных – уйма! Ну и публика, стало быть, соответствующая, чинная, степенная и при хороших деньгах.

Ленчик узрел даму с собачкой на той же Проломной. Дама шла не спеша, а собачка плелась возле ее ног на коротком поводке, подметая шерстяным животом мостовую. Дама, что говорится, была вся из себя, словно сошедшая со страниц модного французского журнала, и ее сопровождал кавалер ей под стать: эдакий франт с тростью, в блестящем цилиндре и лаковых полуботинках, в которые можно было бы смотреться при бритье.

Парочка вошли в галантерейный магазин. Дама препоручила собачку мужчине, который, похоже, терпеть ее не мог, и занялась разглядыванием товаров. А мужчина между тем занялся разглядыванием других дам, что сильно отвлекло его внимание от вверенной ему болонки. И когда он дождался, наконец, свою даму, противоположный конец поводка, что кавалер держал в руке, был пуст.

– А где Матильда?! – вскричала дама, увидев, что пустой конец поводка волочится по полу.

– Н-н-не знаю, – растерянно произнес кавалер, бледнея, потому как знал, что на орехи ему обеспечено. И не только на орехи…

На следующий день в бакалейную лавку на Проломной улице, что близ церкви Богоявления Господня, вошел приятного вида молодой человек в поношенном студенческом мундире. Под мышкой у него торчала болонка в богатом ошейнике и взирала на мир сквозь густую челку блестящими глазами. Она не дергала лапками, не протестовала и вообще не брыкалась, потому как была накормлена новым хозяином до такой степени, что даже шевелиться не было никакого желания.

– Здравствуйте, – произнес студент и… заплакал.

– Что с тобой? – спросил бакалейщик, недоумевая.

– Ничего-ничего, – ответил студент и стал шарить по карманам. Не найдя ничего, он бессильно прислонился к стене и уронил голову на грудь.

– Да что случилось?

Студент поднял на бакалейщика глаза, наполненные слезами, и, давясь рыданиями, произнес:

– Меня выгнали с квартиры, и мне теперь негде жить.

– Найди новую, – сказал бакалейщик с нотками участия.

– Это невозможно, – с неизбывной печалью выдохнул студент и шмыгнул носом.

– Почему?

– У меня нет денег. Отец пришлет мне их только через две недели. А где… – студент убито посмотрел на бакалейщика, – где я буду жить эти две недели? У меня в Казани ни родственников, ни знакомых.

– Да, дела-а, – протянул лавочник, выражая тем самым сочувствие студенту.

Ну а что еще он мог сделать? Пустить его к себе? Так у него самого семеро по лавкам. Да еще Клавдея… Она такое ему задаст, ежели он хоть на одну ночь приведет постороннего человека, что небо с овчинку покажется.

Взгляд студента вдруг упал на болонку.

– Дяденька, – вдруг почти взмолился он со слезой в голосе, – купите собачку. Хорошая собачка…

– Да на кой она мне? – оторопел бакалейщик.

– Она очень умная и чистоплотная. Купите, дяденька! – продолжал ныть студент. – У вас дети есть?

– Ну, есть.

– Купите собачку своим детишкам! – почти взмолился студент. – Вот обрадуются маленькие. Я за нее много и не попрошу, всего-то полтораста рублей.

– Скока? – мало не лишился дара речи бакалейщик.

– Полтораста, – ответил студент. – Но она стоит много больше. Редкая, знаете ли, порода. Ценная очень.

– Ты мне тут не заливай, – отрезал бакалейщик. – Сказал не куплю, значит, не куплю. Она мне задаром не нужна!

– А за сто двадцать пять? – попытал счастья студент.

– Ступай себе, юноша…

– А за сотню? Это половина ее цены! – плаксиво добавил студент.

– Нет, – отрезал бакалейщик. – Не надобно мне ваших собачек.

«Своих дома имею, – хотел было добавить в сердцах бакалейщик. – И не одну. А самая главная из них в юбке ходит. Настоящая овчарка! Одно лишь знает, что лаять да цапаться…»

– Тогда возьмите ее в залог, – не отставал студент. – Вы мне даете пять рублей, а я вам в залог оставляю эту собачку. И она останется у вас, пока я не верну вам деньги. Идет? А деньги я вам верну ровно через две недели. А может, и раньше. Достану где-нибудь и верну. Вы согласны? Собачка эта и правда очень дорогая, – студент вдруг стал очень серьезным и крайне печальным. – Более двухсот рублей стоит. Или около того. А деньги… Так я их вам скоро верну. А если вы сомневаетесь во мне – ну, что я верну деньги, так имеете полное право оставить собачку себе. Или продать. За полторы сотни ее у вас с руками оторвут, вот увидите!

– Расска-азывай, – недоверчиво протянул лавочник, однако на болонку посмотрел оценивающе.

– Да нет, это сущая правда! – Студент, почуяв, видно, что бакалейщик начинает понемногу сдавать позиции, усилил напор. – У кого угодно можете спросить. Это очень редкая порода собачек: болонка королевская. Ну, потому что раньше только у королей такие собачки были. И еще королев. В нашем городе еще одна такая только имеется. У графини Полторацкой.

– Правда, что ли? – спросил почти сломленный бакалейщик. Кто бы мог подумать, что этот лающий клубок шерсти может столько стоить.

– Да вы посмотрите мне в глаза! – воскликнул студент и выпучил на лавочника свои «честные», но главным образом пронзительно-голубые зенки. – Или на ошейник гляньте. Да на ней только ошейник, верно, рубля три стоит, ежели не более. Маменька у меня не бедная была…

– Вот я тебе трешницу-то и дам, – и правда глянув на ошейник болонки и удостоверившись, что он действительно не дешев, произнес лавочник. – Все равно в собачьих породах я не разбираюсь.

Бакалейщик выдвинул изнутри ящичек прилавка и достал деньги:

– На!

– А синенькую вы никак мне не можете пожаловать? – на всякий случай спросил студент, по которому было видно, что он, в общем, доволен совершившейся сделкой. – Ведь эта собачка после маменькиной кончины мне как память.

– Нет, – отрезал лавочник. – И не проси. Бери вот трешницу, а то и этого не получишь.

Студент быстро принял из рук бакалейщика трехрублевую купюру и благодарно сказал:

– Спаси вас бог, добрый человек.

– Ладно. Ступай себе.

– А можно, я Матильдочку навещать буду?

– Кого?

– Ну, Матильдочку. – Студент кивнул на болонку. – Собачку так маменька прозвала.

– Мо-ожно, – не очень охотно протянул бакалейщик.

– Вот спасибочки! – улыбнулся студент. – Так я тогда завтра утречком и приду…

Он благодарно кивнул бакалейщику и вышел из лавки. В его пронзительно-голубых глазах весело прыгали крохотные бесенята.

* * *

Делать добрые дела, господа хорошие, оказывается, весьма приятственно. И для здоровья очень пользительно.

В течение всего последующего дня бакалейщик Игнат Ильич Снеткин пребывал в благостном расположении духа, несомненно, навеянного отданием трешницы нуждающемуся студенту. Да и то сказать: люди ведь есть, по большей части человеки, а стало быть, должны по-человечески помогать друг другу в трудную минуту. А иначе как же? Сгинем все ко псам собачьим. Забегая вперед, следует сказать, что и дома, Снеткина не покинуло доброе расположение духа, сказавшееся на его последующих благочестивых деяниях.

Он не стал по своему обыкновению орать на глупых дочек и придираться к холодному ужину, что выставила ему его Клавдея, а ночью неожиданно для себя самого и на радость супруге совершил с ней весьма продолжительный и качественный акт соития, коего не наблюдалось на протяжении как минимум месяцев шести. Потом Игнат Ильич счастливо заснул, а его супружница Клавдея еще долго лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к своему нутру, пребывающему в теплой и сладкой истоме.

Что касается пса, то бишь собачки, то весь день она просидела смирно, глядя на нового хозяина блестящими из-под челки глазами. Лишь единожды тявкнула на посетителя в поддевке и кирзовых сапогах, и то лишь потому, что тот был крепко выпивши и распространял вокруг себя такое амбре, что хоть святых выноси. А так болонка никакой заботы Игнату Ильичу не доставляла, и тот вскоре смирился с тем, что у него появилась такая живность. Несколько раз он бросал недоверчивые взгляды на собачку – неужто такая, по сути, страхолюдина может стоить полторы сотни рублев? Да быть таково не может. Враки!

Оказалось, может.

Ближе к вечеру в лавку Игната Ильича вошел купчина едва ли не под сажень ростом с большой окладистой бородой на два раствора и атласной рубахе под дорогим жилетом. Судя по всему, посетитель был из гильдейного купечества, и Снеткин уже начал раздумывать о том, а не вознамерен ли купчина приобрести у него товар оптом? Такое нередко случалось.

Купец открыл было рот, чтобы что-то сказать, и тут его взгляд упал на болонку. Какое-то время он завороженно молчал, а потом произнес:

– Мать честная…

– Что вы сказали? – услужливо спросил Снеткин.

– Откуда она у вас? – не удосужился ответом купец.

– Кто? – не понял Игнат Ильич.

– Королевская болонка, спрашиваю, откуда? – рявкнул купец.

– В залог оставили…

Купец остолбенел и выпучил на лавочника глаза:

– В залог?

– Именно в залог-с, – ответил Снеткин.

– Королевскую болонку – в залог?! – почти вскричал купец.

– Ну… да, – не нашелся более ничего сказать Игнат Ильич.

– Да ты знаешь, сколько такая псина стоит? – перейдя на «ты», спросил Снеткина купец.

– Знаю, – самоуверенно ответил бакалейщик.

– И сколько же?

– Двести рублев, – ответил Игнат Ильич.

– Не-е, – протянул купец. – Это простая королевская болонка стоит двести рублей. – Он пристально посмотрел на собачку и даже почмокал губами. – А эта собачка не просто королевская болонка. Она, – купец сделал паузу, чтобы его слова прозвучали с особой значимостью, – мальтийская королевская болонка!

– И что это значит? – посмотрел на купца Снеткин.

– А это значит, что она стоит не двести, а триста рублей! – торжественно промолвил купец, не сводя взгляда с собачки.

Игнат Ильич тоже посмотрел на нее, причем весьма уважительно. Какое-то время они оба не отрывали взгляда от болонки. А потом купец произнес:

– Слушай, продай мне эту собаку!

– Она не моя, – опешил Игнат Ильич.

– А чья?

– Одного студента. Он днями был. Просил меня ее купить, а потом…

– Вот! – обрадовался купец. – Значит, она ему не нужна, раз хотел ее продать…

– Он очень нуждался в деньгах, – ответил Снеткин. – Я помог ему, и он оставил собачку мне в залог.

– Ну, продай мне ее, – начал упрашивать Игната Ильича купец. – Я такую вот собачку полгода уже ищу. Понимаешь, – купец доверительно посмотрел на Снеткина, – жена моя такую хочет. Ну, чтобы была королевской породы. И именно мальтийской. Втемяшилось, понимаешь, ей в башку, что она хочет болонку. И чтоб не хуже, чем у графини Полторацкой. Видела она, понимаешь, у графини такую собачку. Ну и тоже захотелось. Говорит, чем я хуже этой графини?

– Не могу, почтеннейший!

Купец почти вплотную приблизил свою физиономию к лицу Снеткина:

– А и правда, чем мы, торговые люди, хуже графьев? Да ничем! И денежек у нас поболее, чем у них будет. И в хоромах живем, что их дворцы. Так почему и не позволить себе такую вот собачку? В общем, всю плешь мне выела: найди, дескать, и купи. Бабы, сам знаешь, такой народ, – на лицо купца нашла легкая тень, – что ежели что в голову придет – колом потом не выбьешь. Ну не на Мальту же мне за ней ехать!

– Ну и сколько вы, к примеру, можете за такую собачку предложить? – нерешительно спросил Снеткин.

– Сколько она и стоит – триста рублей, – быстро ответил купец.

В голове у Игната Ильича быстро произошел математический расчет: ежели он купит у студента собачку за сто рублей, а продаст купцу за триста, так это цельных двести рублей сверху! И главное, абсолютно без всяческих затрат и усилий!

Когда студент обещался зайти проведать собачку? Завтра поутру? Вот тогда он ее у него и купит…

– Хорошо, – ответил купцу Игнат Ильич. – Приходите завтра, ближе к обеду. Продам я вам эту собачку.

– Правда? – обрадовался купец.

– Да, правда, – ответил Снеткин. – Приходите завтра с деньгами, и Матильда – ваша!

– Как славно! – обрадованно воскликнул купец. – Пойду, супруге своей это расскажу. Вот уж она утешится!

Купец, заверив Игната Ильича, что завтра он непременно будет ровно в час пополудни, откланялся и ушел, а Снеткин, весело глянув на болонку и даже, кажется, подмигнув ей, стал закрывать лавку. Все хорошее, что должно было случиться сегодня, уже случилось…

Ждать больше было нечего.

* * *

Студент, как и обещался, пришел утречком, где-то через час после того, как Снеткин открыл лавку.

– Ну, как тут моя Матильдочка поживает? – спросил он, поздоровавшись с Игнатом Ильичом.

– Все хорошо, – принудил себя улыбнуться бакалейщик. – Собачка оказалась спокойной и без проблем. Даже не тявкает.

– А я что говорил, – Ленчик, вполне уже вжившийся в роль студента, похоже, искренне обрадовался. – Королевская собачка!

– Да, королевская, – раздумчиво согласился Игнат Ильич. – Пожалуй, я готов ее у вас купить.

– Купить? – Ленчик округлил глаза, и они из пронзительно-голубых сделались небесно-голубыми и бездонными.

– Да, купить, – подтвердил лавочник. – Ведь вы же предлагали мне не далее как вчера купить ее за сто рублей.

– Да, – замялся Ленчик-студент, – предлагал, но…

– Что «но»? – насторожился бакалейщик.

– Вы же мне дали три рубля, и их мне, надеюсь, хватит, чтобы продержаться эти две недели, покуда мне не пришлют денег. А потом, – Ленчик немного виновато посмотрел на Снеткина, – я отдам вам деньги, а вы мне вернете Матильду.

– А если вам не пришлют денег? – спросил Игнат Ильич.

– Пришлют, – заверил его Ленчик.

– Ну а если? – продолжал тянуть на себя одеяло Снеткин.

– Тогда я останусь на бобах, – резюмировал предполагаемую ситуацию Ленчик-студент.

– Во-от, – удовлетворенно протянул Игнат Ильич. – Вы прождете две недели понапрасну, а мне эти две недели придется кормить Матильду…

– Я отдам вам вместо трех рублей пять, – твердо заверил его Ленчик.

– Конечно, отдадите, куда вы денетесь, – ухмыльнулся Снеткин. – Но это в том случае, ежели вам все же пришлют денег. А если не пришлют?

– Пришлю-у-ут, – не очень уверенно протянул Ленчик. – А зачем вам собака-то? Вы ведь ее даром брать не хотели?

– Привык я к ней как-то, – нисколько не смутившись, отвечал бакалейщик.

– Ну, если так… В руки она попала хорошие. Не знаю, как у меня там дальше сложится. Сколько же вы предлагаете за Матильду?

– Сто рублей, – быстро ответил Игнат Ильич. – И это не я предлагаю, а вы мне предлагали. Вчера. Помните?

– Вчера я был в совершенно отчаянном положении, – парировал Ленчик. – А сегодня…

– А сегодня у вас менее отчаянное положение, так?

– Совершенно верно, – согласился студент.

– И это благодаря мне, – ткнул себя кулаком в грудь Игнат Ильич. – Разве не так?

– Да, – после недолгого молчания согласился Ленчик. – Вы правы… Сто пятьдесят.

– Сто десять, и вы не возвращаете мне долг, – кинул встречное предложение Снеткин.

– Но Матильда стоит как минимум двести рублей, – не собирался просто так сдаваться студент.

– Не знаю, не уверен, – не согласился с ним бакалейщик.

– Моя матушка… – Ленчик сделал кислое лицо. – Она так любила Матильдочку… Сто сорок.

– Сто пятнадцать, – заявил в ответ Игнат Ильич.

– Хорошо, – Ленчик вздохнул и, как бы превозмогая себя, произнес: – Сто тридцать.

– Ладно. – Снеткин вздохнул и протянул руку студенту: – Сто двадцать. И вы не возвращаете долг.

Ленчик протянутую руку бакалейщика пожал, что означало полное принятие его условий. Игнат Ильич отсчитал мошеннику сто двадцать рублей, после чего тот, учтиво поблагодарив Снеткина, пошел к выходу.

– А вы не хотели бы попрощаться с Матильдой? – спросил Игнат Ильич студента уже в спину.

– Нет, – полуобернувшись, ответил Ленчик. И добавил убито: – Боюсь, я могу не выдержать этого расставания.

Махнув рукой, он шмыгнул носом и быстро вышел из лавки. А Игнат Ильич, потирая от предвкушения навара руки, стал дожидаться рыжего купца. Он дождался часа пополудни, но купец не шел. В два часа Снеткин стал волноваться. В три он уже не находил себе места. А к концу дня извелся вовсе.

Рыжий купец так и не пришел в тот день за собачкой. Как и во все последующие дни. А Матильдочка… Она так и стала проживать в семье Снеткина как его приобретение или каприз, и только он один знал, что каприз случая обошелся ему в сто двадцать три рубля, когда красная цена ему была от силы пятнадцать целковых.

Глава 9

Гривенник, или В духе «Червонных валетов»

В начале июня одна тысяча восемьсот восьмидесятого года от Рождества Христова, в точности на третий день после Троициной недели, в трактир на углу Гостинодворской и Большой Проломной зашли двое босяков в грязных робах. По всему было видно, что здесь они впервые. Неуверенно потоптавшись возле стойки, они прошли в заднюю половину трактира, что была поплоше, и спросили себе щей, гречневой каши и пару чая. Отобедав, долго шептались промеж себя, а затем, рассчитавшись с половым, подошли к стойке.

– Чего еще желаете? – лениво спросил трактирщик, от лоснящейся рожи которого можно было надраить сапоги.

– Мы, это, – неуверенно начал первый, что был почище и помоложе, – из деревни на заработки, значица, сюды-то подались. Авось сладится.

– Ну да, – поддакнул второй, рыжий и постарше, в драных портах и видавшем виды картузе, белесом от цементной пыли. – Из деревни Елдыриной, что, значит, по-над речкой Малой Елдыркой спокон веку стоит. А чай, слыхали?

– Нет, не слышал, – мотнул головой трактирщик. – Чего надо-то?

– Дыкть, мы те и сказываем, что прибыли сюды на заработки из деревни Елдыриной, что, значит, по-над речкой…

– …Малой Елдыркой спокон веку стоит, – раздраженно закончил за рыжего мужика трактирщик. – Дальше-то што?

Мужики переглянулись, как бы поражаясь непонятливости трактирщика. Уж на что они де серы, а этот красномордый, вообще, видно, по пояс сверху деревянный.

– А значит это, мил-человек, что в городу мы в первый раз, – произнес менторским заговорщицким тоном тот, что почище и помоложе, – и ничегошеньки тута не знаем и не ведаем, какие здеся порядки в заводе.

– Да, господин хороший, мы ведь дальше волостного села Прелая Пустошь и не бывавши ни в жисть, – добавил дранопорточный.

– Ну, так что с того? – взорвался трактирщик, быстро багровея до свекольного цвета. – Что вы мне голову тут своими дурацкими россказнями морочите? Елдырка… Прелая Пустошь… Мне-то, вашу мать, какое дело до этих ваших Елдырок?!

– Да мы токмо, мил-человек, совету хотели у тя спросить, как у человека сведущего, – испуганно проблеял тот, что был почище и помоложе. И кивнул рыжему товарищу, будто разрешал что-то. И тот извлек из глубокого кармана драных портов, кончавшегося где-то около колен, несколько заляпанных цементом кружочков и положил их на стойку:

– Это ведь деньги?

Трактирщик недоверчиво глянул на кружочки, затем взял один в руки. Из-под толстого слоя цемента, как из-за грозовой тучи солнце, выглядывал краешек золотого полуимпериала старой чеканки.

Трактирщик невольно сглотнул.

– Да, это деньги, – пораженно пробормотал он и, спохватившись, добавил: – Только уже не в ходу. Откуда они у вас?

Мужики переглянулись.

– Дыкть, мы тебе и толку-уем, – протянул тот, что был почище и помоложе, и посмотрел на трактирщика лучисто-голубым взглядом, – что подались мы сюды на заработки, подрядились дом един ломать, посколь на его месте какой-то купчина новые хоромы наладился строить. А тут разбирали одну стену – из нее кругляки енти и посыпались.

– И что, много их? – как бы мимоходом спросил трактирщик.

– Шестьсот тридцать четыре штуки, – ответил молодой.

– Сколь? – быстро сморгнул трактирщик.

– Шестьсот тридцать четыре, – повторил голубоглазый. – А по весу – более двух пудов будет.

– И что, они вот так там и лежат? – снова сморгнул трактирщик, стараясь справиться со все более нарастающим волнением. И везет же этим стоеросовым дубинам!

Молодой и постарше переглянулись между собой, как бы говоря друг другу, до чего же тупоголовый попался им собеседник-трактирщик. Тот, что был почище и голубоглаз, усмехнулся и стал говорить трактирщику тоном, каким обычно взрослые разговаривают с малым дитем:

– Ну, подумай сам, господин хороший. Если они будут просто лежать, так ведь махом сопрут. Народ-то здеся – ух, какой ушлый! Не то что у нас, в Елдыриной. А ежели это клад самый что ни на есть? Вот, значит, это, мы подумали, да и схоронили в надежном месте. Два мешка ентих кругляков набралось. Едва доперли! Чуть руки не отвалились.

– Так вот ты нам и подскажи, мил-человек, – продолжил второй, что постарше, – что нам с ентим кладом делать и к кому надлежит обратиться. Слыхали мы, что за клады тем, кто их, значица, нашел, по закону вознаграждения полагаются. Да боимся. А ну как обманут? Народец-то здеся – шапку на голове надоть придерживать, иначе сопрут. Я думаю, чай, в участок надобно иттить, а вот Егорша сумлевается.

И старший с укоризной посмотрел на молодого.

– Правильно делает твой Егорша! – взволнованно промолвил трактирщик и, взяв штоф, суетливо налил три стопки водки. – В участке-то вас скорее всего облапошат.

– Так что же нам делать-то? – смиренно спросили мужики, пропитываясь все большим доверием.

– Вы пейте, господа, притомились небось.

– Оно конечно-то…

Махнув водки и душевно поблагодарив за угощение, голубоглазый продолжал:

– В городу-то мы впервой, на заработки, стало быть, приехали из деревни Елдыриной. Порядков городских, какие тута у вас в заводе, не знаем; кому ж довериться?

– Мне, – судорожно выдохнул трактирщик.

Мужики снова переглянулись.

– Никак купить нас хошь, мил-человек? – спросил, заволновавшись, дранопорточный. – За простаков нас держишь? Думаешь, коль мы из деревни, то нас можно и того…

– Ты, это, погодь, – оборвал товарища Егорша. – Пусть господин хороший доскажет.

– Я, – трактирщик шумно сглотнул. – Я могу купить все, – оглядевшись по сторонам, снизил он голос. – Без обману, все честь по чести. И никуда вам боле ходить не надо, все одно вас, деревенских, облапошат. Как пить дать! А я за ваши кругляки цену хорошую дам.

– А сколь дашь? – хитро прищурился Егорша. – Ты не думай, мы не пни тебе какие-нибудь безмозглые, мы цену эдаким вот вещам зна-аем, чего же их тогда в стену-то будут прятать…

– Восемь гривен за штуку дам, – не моргнув глазом, назвал цену полуимпериалам трактирщик, хотя стоили они, самое малое, двадцать рублей ассигнациями. И сделал серьезное лицо.

– Сколь? – разочарованно протянул Егорша.

– Восемь гривен, – нимало не смущаясь, повторил трактирщик. – Ну, так и быть, восемь с полтиной. Согласны?

Рыжий мужик выпучил глаза и, поражаясь, видно, собственной смелости, выпалил:

– Два рубли.

Трактирщик засмеялся. Мужики явно были непроходимы и тупы и настоящей цены монетам, конечно, не знали.

– Рупь, – коротко бросил он, торгуясь.

Сошлись на рубле с пятиалтынными, ударили по рукам, весьма довольные друг другом.

– Значит, вечером жду, – сказал, прощаясь, трактирщик, и когда мужики ушли, налил себе в чайный стакан очищенной горькой и выпил единым залпом. Удача, что случается в этой жизни весьма редко, сама шла в руки.

* * *

Они пришли в восьмом часу пополудни, грязные, запорошенные цементной пылью, будто мельники в муке. И принесли один мешок весом пуда в полтора. В нем лежали такого же размера цементные кружочки, в каких были замурованы полуимпериалы, что они показывали трактирщику днем.

– А где остальное? – спросил трактирщик, пошарив рукой в мешке и убедившись, что, кроме цементных кругляков, там ничего нет.

– А где наши деньги? – в тон трактирщику спросил Егорша, опасливо озираясь, ибо посетителей было много и половые сновали мимо них весьма часто.

Трактирщик молча похлопал себя по нагрудному карману.

– Покажь, – недоверчиво промолвил Егорша.

– Ладно, заходь, – усмехнулся красномордый держатель трактира и откинул стойку.

Камора, куда привел их трактирщик, была небольшой: клеенчатая кушетка с мятой подушкой, крохотное оконце у самого потолка, домашний стол с несколькими стульями и большой кованый сундук под амбарным замком в углу занимали все ее пространство.

– Присаживайтесь покуда.

Красномордый достал деньги и, изредка поглядывая на деревенских простофиль, примостившихся рядком на краю кушетки и не сводивших взгляда с пачки ассигнаций, пересчитал их.

– Вот, семьсот двадцать девять рубликов и гривенничек, – припечатал монетку пальцем к купюрам трактирщик. – Несите остальное.

– А это куды ж, нешто обратно тащить? – указав на мешок с кругляками, спросил дранопорточный. – Боязно с кладом за спиной по городу шастать. Заарестуют еще.

– Зачем же обратно-то? – удивился трактирщик. – Пусть здесь стоит. Никто не тронет.

– Э-э нет, – сощурился Егорша, и его взгляд из пронзительно-голубого сделался острым. – Почем нам знать, что ты его не присвоишь? Мы вот что сделаем… – он достал из кармана платок. – Давай деньги.

Трактирщик, помявшись, отдал. Егорша завернул деньги в платок и положил их в мешок. Мешок крепко перевязал бечевой.

– Вот, – сказал он. – Давайте покладем мешок в сундук, закроем его, а ключ ты отдашь нам. Идет?

– Идет, – хохоча в душе над наивностью крестьян, ответил трактирщик. – Несите второй мешок.

Крестьяне ушли. Сгорая от нетерпения, трактирщик ждал час, два, всю ночь. Утром следующего дня он вторым ключом отпер замок и достал мешок. Схватив горсть цементных кругляков, разбил один, другой, но никаких полуимпериалов внутри, конечно, не оказалось. Дрожащими руками он развернул платок. На стопке газетных обрезков лежал, нахально светясь, один-разъединственный серебряный гривенник…

* * *

Аферу с «кладом» золотых полуимпериалов придумал Ленчик. Ему давно уже хотелось «работать» по-крупному, самому разрабатывая и осуществляя планы афер.

Вася Рыжий стал его постоянным партнером-подельником и играл, несмотря на то, что был едва ли не в два раза старше Ленчика, вторую скрипку.

Время от времени Ленчик работал в паре с Митей. Иногда его даже специальным нарочным мальчишкой вызывали из дома, когда в «Гробах» появлялся новый «клиэнт», который был при деньгах. Тогда Ленчик приходил, обыгрывал Митю несколько раз, после чего «клиэнт» начинал интересоваться, как это Ленчику удается выигрывать у одноногого, когда все подряд ему проигрывают.

– Я знаю систему, – бесхитростно отвечал Ленчик.

– Какую? – интересовался клиент.

– Систему Йодля, – отвечал Ленчик, но вдаваться в подробности отказывался.

– Расскажи!

– Это секрет, – говорил он слишком любопытному посетителю «Гробов». – Я скажу тебе, ты скажешь еще кому-нибудь, и все начнут выигрывать. А это мне не с руки.

«Клиэнт» клялся и божился, что никому и никогда не откроет секрет успеха Ленчика, но парень стоял на своем и не говорил, в чем же заключается принцип системы академика Йодля.

Тогда «клиэнт» предлагал ему сыграть против Мити на пару.

– Ты играешь, а я финансирую.

Против этого Ленчик ничего не имел, соглашался и «проигрывал». Бывало, лох возмущался и начинал бузить и «качать права», но это ни к чему хорошему не приводило: из своего угла поднимался саженного роста Бабай, который тотчас усмирял бузившего своими бесхитростными методами. После чего сей посетитель уже более никогда не наведывался в «Гробы». Выручка же делилась между Ленчиком и Митей пополам. И оба потом угощали Бабая и завсегдатаев трактира, что весьма нравилось трактирщику. Схема аферы со скорлупками была беспроигрышной, но Ленчику уже казалась скучной. К тому же она казалась ему теперь довольно мелковатой и малоинтересной. Ленчик перерос уровень игры в скорлупки, как дети вырастают из своих коротких штанишек.

Иногда практиковалась и афера с «королевскими болонками». До случая, покуда один из «клиэнтов» Ленчика, держатель ломбарда Иоганн Гафт, не похвастал своему двоюродному брату, служившему надзирателем в полицейском участке, какую дорогую собачку оставил ему в залог один «нуждающийся студент». Надзиратель захотел взглянуть на «мальтийскую королевскую болонку», пришел к родственнику, и тот продемонстрировал ему обыкновенную болонку, каковых в городе было по крайней мере сотня-другая.

– Ты дурак, – сказал надзиратель своему двоюродному брату. – Тебя разводят, а ты и ухом не ведешь.

И когда наступил момент торговли болонки у «студента», из-за ширмы вышел надзиратель и потребовал у Ленчика показать студенческое удостоверение.

Ленчик охотно согласился, полез во внутренний карман студенческой тужурки, но вместо удостоверения достал щепоть табаку и сыпанул ею в лицо надзирателя. Несколько крошек попало полицейскому в глаза, и Ленчик благополучно ретировался. Аферу «загнать болонку» пришлось на время оставить, дабы банально не загреметь в тюрьму за мошенничество. Позже, когда он задумался, почему же с держателем ломбарда у него случился прокол, Ленчик пришел к единственно верному выводу, что знал о «клиэнте» слишком мало. К примеру, то, что у Иоганна Гафта есть родственник в полиции, знать надлежало обязательно.

Зимой восьмидесятого года Ленчик и Вася Рыжий удачно провернули еще две аферы с золотыми полуимпериалами. Неизвестно каким образом, но описание одного из этих случаев просочилось на страницы казанской газеты «Биржевой листок». Очевидно, какой-то пройдошливый репортер каким-то образом узнал об этой афере, либо облапошенный мошенниками торгаш не побоялся испортить себе репутацию и рассказал о случившемся полициантам. И уже от них сия история стала известна ушлому репортеру. Ибо известно: у каждого стоящего репортера есть в полиции свои глаза и уши. То бишь сродственник, хороший знакомый или платный секретный осведомитель. Так или иначе в одном из декабрьских номеров «Биржевого листка» рядом с рождественским рассказом появился под рубрикой «Вместо фельетона» едкий и иронический материал, подписанный псевдонимом Всевидящее Око. Назывался он «Редкая афера»…

РЕДКАЯ АФЕРА, или ПО СТОПАМ «ЧЕРВОННЫХ ВАЛЕТОВ»

Афера в духе Соньки Золотой Ручки, корнета Савина или «червонных валетов» произошла на днях в нашем городе. Что ж, до провинции все новые начинания, как добрые, так и худые, доходят много позже, нежели до столиц. Теперь же и губернская Казань может похвастать, что не лыком шита и что, наконец, докатилась и до нее так называемая волна цивилизации – в городе появились свои мошенники, не уступающие в остроумии членам небезызвестного московского «Клуба «червонных валетов». Возможно также, что в разработке аферы, о которой ниже пойдет речь, принимал участие один из действительных членов «Клуба «червонных валетов», некто господин D., отбывший вмененный ему судом тюремный срок и не столь давно поселившийся в одной из гостиниц нашего города. Это лишь предположение, разрешение коего не входит в компетенцию нашей газеты, но является прямой обязанностью органов благочиния и правопорядка, то бишь полиции.

Итак.

Жил себе поживал некто господин N. Занимался кое-какой торговлишкой, имел достаток, какового не имеют полные профессора Императорского университета, и собирался даже завести собственный выезд. И вот однажды, «в студеную зимнюю пору», коими славен месяц декабрь, посетили его заведение двое мужичков, каковые вышли не из лесу, а приехали, по их словам, из деревни Елдыриной на заработки. К слову сказать, ваш покорный слуга, написавший эти строки, взял под честное слово в Императорской публичной библиотеке полный каталог населенных пунктов Казанской губернии, включая выселки и починки в три двора, однако селения с таковым прямо-таки фривольным названием не обнаружил. Но это так, к слову. Так вот, обогревшись и попив чаю, мужички обратились к господину N. с вопросом: что сие такое? И показали ему заляпанный строительным раствором старый полуимпериал.

«Это старинные деньги», – ответил господин N. И поинтересовался между тем, где они его нашли.

«Да дом один ломали, вот и нашли», – ответили мужички. Из стены, дескать, вывалились.

«И много?» – поинтересовался господин N.

«Восемьсот одиннадцать штук», – не моргнув глазом ответили псевдоелдыринцы. И спросили у господина N. совета, что, дескать, им с этими старинными деньгами делать.

Алчность, дорогие читатели, – один из смертных грехов и, как известно, сгубила не одну христианскую душу. А нехристианскую – тем паче. Скупой рыцарь забыл из-за денег про честь и совесть, и у него крайне испортился характер, а злой Кощей, дни и ночи чахнущий над златом, получил вследствие этого тяжелейшее онкологическое заболевание и, как известно, помер в страшных судорогах.

Господин N., возгоревшись алчностью, решил купить у мужичков все заляпанные раствором монеты, предложив за них смехотворную цену – по полтора рублика за полуимпериал, стоящий по меньшей мере раз в семь дороже. Мол, мужички все равно в золотых монетах ничегошеньки не понимают, потому как никогда их не имели, а он-де поимеет большой барыш.

Мужички-«елдыринцы» согласились, принесли один (из двух) мешков засохшей строительной крошки и потребовали показать деньги. Господин N. показал. Псевдокрестьяне пересчитали деньги и вернули их господину N. с тем, что покуда они ходят за вторым мешком, и чтобы все было бы без обману, он бы спрятал мешок и деньги в несгораемый шкаф, а ключ бы отдал им. Господин N. с их условиями согласился, спрятал мешок и деньги в шкаф, а ключ отдал мужичкам. После этого он их больше не видел, а когда ждать их терпение лопнуло, господин N. открыл вторым ключом свой несгораемый сейф, однако вместо империалов обнаружил в мешке лишь одну растворную крошку, а вместо денег – аккуратно нарезанную газетную бумагу. В воровской среде это называется «куклой». Так алчущий скорого богачества господин N. потерял тысячу двести рублей с лишком, зато приобрел опыт, который тоже, согласитесь, стоит денег (в данном случае немалых!). Впрочем, так чаще всего и случается с господами, падкими на то, чтобы заполучить на грош ворох пятаков. А так, дорогие читатели, не бывает. Дармовой кусок мяса, как известно, только в капкане.

Всевидящее Око

Ленчик сию газету читал. Прочитал ее и Митя. Вася – нет, потому что был неграмотен и умел только расписываться, то бишь ставить против своей фамилии аккуратный крестик. Посему Ленчик прочел ему «Редкую аферу» вслух. Сам Ленчик был горд, что придуманный им трюк с полуимпериалами и «куклой» был назван остроумным и редким, а его самого сравнили с «червонными валетами».

– Вот бы свести знакомство с кем-нибудь из «валетов», – сказал он однажды Васе Рыжему. – А еще лучше – поучаствовать в каком-нибудь деле, ими разработанном. Поучиться у них… А то варимся мы с тобой, Вася, в собственном соку.

– Но вот пишут же в газетах, что наша афера с полуимпериалами ничуть не хуже афер Соньки Золотой Ручки или тех же «червонных валетов», – возразил Ленчику его товарищ и подельник. – И деньги мы взяли приличные, на жизнь теперь хватит.

– Пока хватит, – раздумчиво произнес Ленчик. – А дальше что, когда закончатся?

– А дальше ты придумаешь что-нибудь новенькое, – сказал Вася и с надеждой посмотрел на Ленчика. Для Васи Рыжего его юный друг был ничуть не хуже любого из «валетов».

– Легко сказать, – усмехнулся Ленчик.

И принялся обдумывать план новой аферы. Но в голове было гулко и пусто, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Потом вместо плана аферы стал вырисовываться иной план, похожий на аферу, но лежащий в иной плоскости. Ленчик решил найти того «действительного члена «Клуба «червонных валетов», о котором было написано в начале статьи «Редкая афера» и который, по словам Всевидящего Ока, поселился после отсидки тюремного срока в одной из городских гостиниц.

Но вот как его найти?

С чего начинать поиск, Ленчику было уже ясно. Его план мало отличался от плана очередной аферы, хотя ничего противозаконного в нем на первый взгляд не было. Ну, выдаст он себя снова за студента. Так ведь не в корыстных целях, а для того, чтобы просто найти человека. К тому же сыграть в очередной раз данную роль не представлялось особенно сложным. Рука в этом деле, как говорится, была уже набита…

Номерок «Биржевого листка» с рождественским рассказом и иронической статьей Всевидящего Ока «Редкая афера, или По стопам «червонных валетов» прочел и некий господин плотной позитуры, с усами и аккуратно подстриженной бородкой, летами под тридцать, уже более полугода проживающий в гостинице «Европейская».

Спустившись в ресторацию для завтрака, он, по своему обыкновению, попросил себе свежих газет, в том числе и «Биржевой листок». Материал Всевидящего Ока сразу бросился ему в глаза из-за «червонных валетов» – фразы, вынесенной прямо в заголовок. Прочитал он статью с большим интересом и даже дважды хохотнул, хотя вначале и хмурился. А потом сложил газету вчетверо и спрятал ее во внутренний карман сюртука. Попив в окончание завтрака крепкого кофейку и неторопливо выкурив сигару, господин понемногу вернул себе благодушное настроение и из «Европейской» прошел к себе в нумер. Добравшись до комнаты, снял сюртук, достал их кармана «Биржевой листок», лег на диван и еще раз внимательнейшим образом перечитал «Редкую аферу». Забавно, право! Да, от таких помощников, как эти мужички из «деревни Елдыриной», он бы не отказался. Конечно, их надобно поднатаскать, обучить более достоверному «вживанию в роль», проверить в одном-двух несложных делах. Афера, план которой был почти завершен, требовала как раз двух сведущих в мошенничествах и разводке помощников. По правде сказать, могли бы сойти бывший актер Городского драматического театра Павел Лукич Свешников и бывший чиновник особых поручений при казанском губернаторе Иван Николаевич Быстрицкий. Оба претендента были весьма грамотны, не лишены человеческого обаяния, биты жизнью, а потому с ролями, отведенными им, справились бы, без сомнения. Однако было одно обстоятельство, что перечеркивало все плюсы обоих фигурантов, – оба они были пьющими. Причем пьющими запойно. А это означало, что даже если они не запьют в самый ответственный момент аферы, то проболтаться о ней могут случайному знакомому в душевной благодарности за выставленное угощение. А сие было чревато.

Но как найти этих двух «елдыринцев»?

Человек в нумере гостиницы «Европейская» отложил «Биржевой листок». И уставился в потолок. Но на нем не было ничего написано…

Глава 10

Присаживайтесь, молодой человек

– Мне бы поговорить со Всевидящим Оком.

– Да? А просто со Всевидящим вам переговорить не хочется? Или, что уж там дробить, со Вседержителем?

– Нет. Только с человеком, который подписывается Всевидящее Око, – серьезно ответил Ленчик.

Было морозное утро, и он, крепко продрогнув в студенческой шинельке, пришел в редакцию «Биржевого листка», чтобы начать поиски того, кто был ему нужен. Нет, это был не репортер с псевдонимом Всевидящее Око, хотя первым шагом в его плане было знакомство именно с ним. Ленчик намеревался найти бывшего «червонного валета» господина D., о котором было упомянуто в «Редкой афере». А для этого следовало поговорить с репортером…

– А зачем он вам?

– У меня личное, – ответил Ленчик-студент и смутился.

– Да? – несколько косо посмотрел на него человек, с которым он разговаривал.

– Да, – просто ответил Ленчик.

– Ла-адно, – протянул человек и указал на дверь. – Всевидящее Око там. Длинный такой, худой и бородатый. Иваном Васильевичем его кличут.

– Благодарю вас.

– Да не за что, – человек ухмыльнулся. – Вы уже второй человек, который его сегодня спрашивает.

– А кто был первый? – мимоходом спросил Ленчик.

– Дама.

– Какая дама?

– Обыкновенная, в шубке песцовой. Весьма привлекательная. Он у нас становится популярным.

– Так я пошел? – спросил Ленчик.

– Иди же, – последовал ответ.

Длинный, худой и бородатый был в комнате не один. Когда Ленчик открыл дверь, на него уставилось три пары глаз. И все их обладатели показались Ленчику худыми и длинными. А бородатыми были все трое.

– Мне бы Ивана Васильевича, – робко произнес Ленчик.

– Зачем? – спросил один их худых и бородатых.

– Поговорить.

– О чем? – спросил другой.

– Это личное, – ответил Ленчик и потупил взор.

– Ну, я Иван Васильевич, – сказал третий бородатый.

– Так это вы Всевидящее Око? – произнес Ленчик, постаравшись, чтобы это прозвучало с оттенком восхищения.

– Я, – ответил бородатый и худой. – А что, не похоже?

– Что, еще один из почитателей? – обратился к Ивану Васильевичу другой бородатый.

– Не знаю, – пожал плечами Всевидящее Око. И пригласил Ленчика в другую комнату.

– Ну, – спросило Око, внимательно глядя на Ленчика. – Чего тебе надобно, студиозус?

– Я много читал ваших статей, – начал Ленчик издалека, – и мне очень нравится ваш слог. Поэтому-то я и пришел к вам.

– Следует говорить не «статей», а «материалов», – заметил Ленчику Иван Васильевич. – Так будет правильней. И профессиональней.

– Хорошо, – ответил Ленчик. – Спасибо.

– Что, небось тоже хочешь стать газетчиком? – прищурил глаз Всевидящее Око.

– Мечтаю, – выдохнул Ленчик и посмотрел на репортера каким-то преданным взглядом.

– Собачья работа, учти, – уже мягче произнес Иван Васильевич, пропитываясь симпатией. – Но интересная. Ты на каком факультете?

– На филологическом, – не моргнув глазом соврал Ленчик.

– Хороший факультет, – сказал Всевидящее Око.

– Неплохой, – согласился Ленчик. И дабы Око не стал расспрашивать его о профессорах, быте и прочем из студенческой жизни, о чем он знал лишь самую малость, быстренько перевел разговор в иную плоскость:

– Я имею к вам большую просьбу, – сказал он.

– Валяй, – просто ответил Иван Васильевич.

– У вас недавно была опубликована статья… – Всевидящее Око поморщился, и Ленчик тут же поправился: – То есть материал об одной необычной афере. Назывался он «Редкая афера, или По стопам «червонных валетов»…

– Было такое дело, – подтвердил Иван Васильевич, просветлев. – И как тебе?

– Здорово! – восхищенно произнес Ленчик. – Я четыре раза прочитал (это была правда). – Так вот…

– И что тебе особенно понравилось? – спросил Иван Васильевич. Его, как, собственно, и любого пишущего человека, сочинителя или репортера – неважно, – интересовало мнение относительно его творчества и тянуло об этом поговорить. И, конечно, чтобы ко всему, что он делает, относились с «должным» пиететом.

– Ваша манера излагать материал, – ответил Ленчик домашнее и заготовленное. – Мне очень импонирует (это слово он вычитал где-то год назад в «Казанских губернских ведомостях» и время от времени вставлял его в свою речь – ну, нравилось оно ему очень) то, как вы пишете. Остро, хлестко и вообще очень точно.

– Ты думаешь? – Всевидящее Око принял задумчивый вид. Студент нравился ему все больше

– Да, – твердо ответил Ленчик. – И я бы тоже хотел научиться писать так, как вы…

– Научишься, – заверил его Иван Васильевич. – Ладно, говори свою просьбу, студиозус.

– В том вашем материале об афере вы начали с того, что предположили участие в ней одного из «червонных валетов», некоего господина «Дэ», который приехал в наш город после отбытия наказания, – сказал Ленчик. – Вы упомянули также, что он поселился в одной из гостиниц Казани. Получается, что вы знаете, где поселился этот господин «Дэ» и как его зовут. Так ведь?

– Ну, так, – не сразу согласился Иван Васильевич.

– Я хочу сделать материал о «червонных валетах», – Ленчик заискивающе посмотрел на Всевидящее Око. – О том, что с ними стало после того, как они отбыли сроки наказания. Чем занимаются теперь, исправились или же ожесточились. Ну, в общем, знать о них все.

– Я бы тоже этого хотел, – заметил Иван Васильевич. – Но Долгорукий даже разговаривать со мной не стал…

– Так его зовут Долгорукий? – едва не воскликнул Ленчик, конечно, слышавший о похождениях «князя» в Первопрестольной. – Вольдемар?

– Почему Вольдемар? – переспросил репортер. – Его зовут Всеволодом. Всеволод Аркадьевич.

– И где он остановился? – спросил Ленчик, сгорая от нетерпения.

– Он тебе все равно ничего не расскажет, – не ответил на вопрос Всевидящее Око.

– А я попрошу, – сказал Ленчик.

– Проси не проси – ты из него и слова не вытянешь, – заверил его Иван Васильевич.

– Но попробовать же стоит? – возразил ему Ленчик-студент.

– Попробовать? – усмехнулся Иван Васильевич. – Может, и стоит… Ну что ж, попробуй, студиозус. Отчего же не попробовать.

– Так где, вы говорите, он остановился? – спросил Ленчик.

– Я не говорил, – ответил Иван Васильевич и почесал шею под бородой.

– Ну так скажите, – попросил Ленчик. – Буду вам премного благодарен.

– В «Европейской», – ответил Всевидящее Око. – Только он тебе все равно ничего не скажет.

– Посмотрим, – ответил Ленчик. – У меня к нему свой подход имеется.

– Поглядим, – снова усмехнулся репортер. – У тебя ко мне все?

– Все, благодарю вас, – сказал Ленчик.

– Будь здоров, студиозус, – сказал Иван Васильевич и протянул руку.

– Буду, – ответил Ленчик и пожал руку Оку.

* * *

Славно хрустел снежок под ногами. Дышалось легко и свободно, настроение было замечательное, ведь первая часть плана была выполнена – Ленчик теперь знал, где искать Долгорукова. Весьма радовало то, что «червонным валетом», осевшим в Казани, оказался именно он.

О, об этом человеке он знал больше, чем о других «валетах»! Из когорты членов «Клуба «червонных валетов», о которых в свое время писали газеты, фигура «князя» Вольдемара Аркадьевича Долгорукова была одной из наиболее значительных. Наряду с Павлом Карловичем Шпейером, Сонькой Золотой Ручкой, казначеем клуба Огонь-Догановским, держателем «клуба» Кешей Симоновым, Самсоном Африканычем Неофитовым и Эдмондом Массари.

Несомненно, одну из сольных партий в «Клубе «червонных валетов» играл Долгоруков. Именно его направляли в различные присутственные места «червонные валеты», чтобы он «пробивал» нужные «валетам» дела и решал вопросы. И он их успешно решал и пробивал. Причем без особого труда, потому как, войдя, скажем, в Московскую городскую управу, он скромненько так, потупив взор, представлялся «князем» Вольдемаром Долгоруким и «племянником» самого московского генерал-губернатора. Естественно, после такого представления «племянник самого» принимался высокими чинами с особым почетом и уважением и не знал ни в чем отказу. А владельцы разного рода предприятий охотно ссужали «племянника» и «владельца фабрик и заводов» с фальшивыми документами денежными суммами и векселями – и, главное, не торопили с их возвращением.

С именем «князя» Долгорукова была связана прогремевшая на всю Москву афера с конезаводом.

Заполучив документы на открытие в Москве конного завода, Долгоруков попутно открыл контору по найму на работу служащих завода: чиновников, конторщиков и прочих специалистов, знающих толк в казенных бумагах и лошадях. В нескольких газетах было напечатано объявление о таковом найме, обозначен залог, каковой должны были, как и положено, внести претенденты на службу в обмен на предоставление высокооплачиваемой работы на конном заводе, и в контору валом повалили желающие.

Вольдемар принимал всех и каждого. Желающие служить на конном заводе и получать за это превосходное жалованье охотно расставались с залогом в тысячу рублей, после чего получали должность.

Поскольку завод находился покуда в зачаточном состоянии, «в фазе появления», как говорил сам Долгоруков, у новых служащих никакой работы не было.

– Будет, – успокаивал их Долгоруков, – погодите. Скоро завалю вас работой по самое темечко. Еще вопить будете!

– А жалованье? – спрашивали вновь принятые служащие.

– А жалованье вам всем будет выплачено независимо от того, была у вас в данный месяц работа или нет, – раздавал щедрые обещания «князь» и «племянник».

Наконец, полностью укомплектовав завод служащими и получив на руки что-то около тридцати тысяч, Вольдемар Долгоруков исчез. Говорили, что он уехал в Италию с Эдмондом Массари, своим приятелем и тоже «червонным валетом», к родственникам последнего. А служащие конезавода, которого, как оказалось, не существовало в природе, остались с носом. То есть их просто надули!

Однако эта история имела продолжение. В Риме Долгорукову попалось на глаза одно газетное сообщение, что конный парк итальянской армии совершенно устарел, требует обновления и немедленнейшей реорганизации. Поскольку в последнее время Долгоруков надел на себя личину конезаводчика и она ему пришлась впору, он решил посмотреть, насколько она ему будет впору в Италии. Заимев нужные связи, «князь» и «племянник московского генерал-губернатора» представился итальянскому правительству как крупный русский конезаводчик и предложил себя в качестве поставщика лошадей для кавалерии и артиллерии. Причем предложил не кому-нибудь, а самому военному министру. Министр же предложил «князю» составить проект по обновлению конного парка итальянской армии и план поставок лошадей.

– Если проект и план нас устроят, вы получите такой заказ, который позволит заработать вам лично целое состояние, – заверил его министр.

Владеть «целыми состояниями» Вольдемар любил, поэтому охотно согласился.

– Хорошо, – ответил он военному министру, а еще через пару дней как проект, так и план были подготовлены.

– Не буду скрывать, это просто замечательно! – сказал, ознакомившись с бумагами Долгорукова, военный министр и передал проект обновления и план поставок на рассмотрение Особой комиссии при итальянском военном министерстве в Риме. Комиссия же признала план русского конезаводчика настолько рациональным и дельным, что по распоряжению самого итальянского короля Долгорукову персонально была поручена поставка лошадей для всей армии.

«Князь» получил весьма значительный аванс и принялся за поставку лошадей. Их он брал в аренду у разного рода владельцев и конезаводчиков, выплачивая, естественно, меньшую цену, нежели настоящая стоимость лошадей. Посему некоторое время лошади в итальянскую армию поступали исправно по плану и были лучшего качества. На Долгорукова не могли нарадоваться. Он уже стал считаться довольно крупной фигурой даже в среде видных государственных деятелей Италии. Всеволоду Аркадьевичу, будь он натуры иной и менее авантюристической, можно было бы на этом и остановиться: закрепить политический капитал и преспокойно делать карьеру в военном министерстве Италии, однако у «червонного валета» склад характера был иной. Отработав аванс и заручившись полным доверием военного министра и его окружения, Вольдемар получил для закупки остальных лошадей огромную сумму. И в одно солнечное и безоблачное утро исчез из Рима, как, впрочем, и из королевства, именуемого Италией. Полиция ринулась на поиски мошенника, но попробуйте найти «племянника московского генерал-губернатора», которого и в природе-то не существует. В общем, итальянская афера наделала много шума в дипломатических кругах и кое-как была замята, что значило прекращение уголовного дела относительно Вольдемара Долгорукова. И эта афера сошла ему с рук, хотя он и попал под негласный надзор полиции везде, где бы он ни появлялся. Вернувшись в Россию, он отсидел за мошенничество полгода и вышел на свободу, уже никем не преследуемый и готовый к новым махинациям и авантюрам. Так что в среде «червонных валетов» он был весьма и весьма примечательной фигурой.

В гостиницу «Европейская» Ленчик пришел запорошенный снегом и долго очищался от него в прихожей. Затем твердым шагом направился к служащему, что ведал журналом для приезжих и встречал вновь прибывших постояльцев, записывая их в этот журнал и выдавая им ключи от нумеров.

– Добрый день, – поприветствовал Ленчик-студент служащего.

– Здравствуйте, – ответил тот. – Чем могу служить господину студенту?

– Мой дядя… Он остановился у вас, – произнес Ленчик уверенно и посмотрел в глаза гостиничного служителя чистым и пронзительно-голубым взором, который, естественно, не умел лгать. – Он сказал мне прийти к нему и назвал нумер, но я, – здесь Ленчик сделал виноватое лицо, – забыл его. Вы не поможете мне?

– Отчего же, помогу, – ответил портье и спросил: – В некотором роде это наша обязанность… А кто ваш дядя?

– Его зовут Всеволод Аркадьевич Долгоруков, – спокойно сказал Ленчик. И выжидающе посмотрел на гостиничного служителя.

– Сей момент, – ответил портье и открыл книгу для приезжих. Немного полистал ее, ткнул пальцев в строчку и произнес: – Ага, вот. Нумер восемнадцатый.

– Ну, конечно же, восемнадцатый, – обрадованно воскликнул Ленчик и благодарно посмотрел на служителя. – Спасибо вам.

– Это было не очень трудно, – ответил служитель.

– А… дядя… Он сейчас у себя? – спросил Ленчик.

– Да, – сказал служитель.

– Ну, так я пройду?

– Конечно, – ответил служитель и ободряюще улыбнулся.

Он ведь тоже когда-то был студентом, учился на юридическом факультете. Правда, всего-то год, покуда его не отчислили за участие в студенческих беспорядках: группа студентов, приняв на грудь приличное количество померанцевой водочки, устроила бузу в актовом зале. Им не нравился новый университетский устав, запрещающий курить в аудиториях во время лекций, распивать горячительные напитки в стенах университета и устраивать несанкционированные ректором сходки. Утихомиривать студентов пришел университетский инспектор, которого мало что оскорбили словесно, так еще и поколотили до крови и малость попинали ногами. Вызванный им полицейский наряд арестовал студентов – здесь тоже не обошлось без драки – и препроводил в следственную тюрьму, после чего приказом ректора все участники бузы были из университета отчислены. Восстановиться не удалось и пришлось искать работу. А привычку бузить тюрьма отбила…

Восемнадцатый нумер находился на втором этаже, от лестницы налево четвертая дверь.

Ленчик подошел к двери, не без труда унял небольшой мандраж, который вдруг появился, и постучал.

– Войдите, – донеслось из-за двери, и Ленчик открыл дверь.

– Здравствуйте.

– Добрый день, – ответил на приветствие Долгоруков и внимательно посмотрел на вошедшего. – Чем могу служить, господин студент?

Взгляд Всеволода Аркадьевича стал насмешлив. Заметив это, Ленчик немного смутился.

– Я не студент, – сказал он.

– Заметно, – улыбнулся Долгоруков. – Итак?

– А почему заметно? – спросил Ленчик.

– Вы немного не так держитесь, – ответил Всеволод Аркадьевич.

– То есть?

– Студенты – народ весьма развязный, – произнес Долгоруков. – Или нет, я бы сказал иначе… Отвязный. Они считают себя лучше других и, главное, умнее других. С годами это проходит… А другие – это все остальные, кто не студенты. Многие из них считают себя умнее профессоров, которые им преподают. Мол, все профессора – ретрограды, и их давно пора менять. Ими, студентами, что в скором времени и произойдет. Всенепременно. Они уверенны и самоуверенны, это как хотите… Их суждения – это всегда истина в последней инстанции. Они дерзки и безапелляционны. Чего, – Всеволод Аркадьевич снова окинул взглядом Ленчика, – никак не скажешь о вас. Ежели бы вы были в действительности студентом, то, разговаривая со мной, испытывали бы внутренне превосходство и каким-нибудь образом дали мне это понять.

– Как? – быстро спросил Ленчик, понимая, что человек из нумера восемнадцать совершенно прав: расположение поменялось на искреннее восхищение.

– Ну, скажем, демонстративно выставили бы одну ногу вперед и изменили бы взгляд, – сказал Всеволод Аркадьевич, – сделав его более дерзким, что ли…

Ленчик ухмыльнулся, изменил обожающий взгляд пронзительно-голубых глаз на нагловато-насмешливый, выставив при этом вперед ногу. Он еще хотел и подбочениться, но посчитал, что это будет излишним. Ибо перебор всегда хуже, нежели недобор.

– Да, где-то так, – согласился на изменения в Ленчике Долгоруков. – Теперь я вижу перед собой студента. Итак, чем могу служить, «господин студент»?

– Я бы хотел с вами… работать, – ответил Ленчик.

– То есть? – сделал удивленное лицо Всеволод Аркадьевич. Удивленное не настолько, что «о чем вы говорите, не понимаю», а примерно где-то так: «То, что вы сказали, я не совсем понял, простите».

– Я бы хотел стать членом вашей команды и принять участие в… каком-нибудь вашем новом деле, – ответил Ленчик и сменил ногу. – Я бы хотел учиться у вас…

– Интересно, – Долгоруков прошелся по комнате, посмотрел в окно (наверняка на предмет наличия шпиков) и задернул портьеру. – А вы не ошиблись случайно адресом?

– Нет, не ошибся, – твердо ответил Ленчик.

– Но у меня нет никакой команды, – сказал Всеволод Аркадьевич. – Нет никаких новых дел, как вы изволили выразиться… и я не преподаю каких бы то ни было предметов.

– Но в «Биржевом листке» писали, что, возможно, это вы спланировали аферу с золотыми полуимпериалами, – осторожно произнес Ленчик.

– Я к этому не имею никакого отношения, – просто ответил Долгоруков. – Я не планирую афер, мошенничеств, надувательств, разводок и прочих противузаконных безобразий. И если вы знаете, кто я, – Всеволод Аркадьевич посмотрел прямо в глаза Ленчику, – то смею вас заверить, что, вернувшись из мест, не столь отдаленных, я полностью исправился… Так сказать, стал вполне законопослушным гражданином, чтущим закон и правопорядок. За всем этим не смею вас более задерживать и прошу… – шагнул он к порогу, чтобы распахнуть дверь.

– Вы правы, – не дал договорить Долгорукову Ленчик. – Вы не планировали аферы с полуимпериалами и никоим образом не могли участвовали в этой разводке.

– Это правда, молодой человек, – кивнул головой Всеволод Аркадьевич, – вижу, что мы поняли друг друга.

– Потому что ее спланировал я.

Долгоруков вскинул на Ленчика быстрый взгляд.

«Это правда»?

Взор Ленчика отвечал:

«Да».

«Но не слишком ли ты молод для таких афер?»

«Нет, не слишком, – ответил Всеволоду Аркадьевичу взгляд Ленчика. – В самый раз».

Долгоруков еще какое-то время изучающе смотрел на Ленчика, а затем медленно произнес:

– Что ж… То, что вы сейчас сказали, решительно меняет сказанное мной ранее. Вы можете остаться… Да что же мы стоим? – словно бы спохватился Всеволод Аркадьевич. – Присаживайтесь, молодой человек. И, прошу вас, чувствуйте себя как дома…

Часть III

Африканыч

Глава 11

Истинный джентльмен, или Как постичь науку любви

Она была просто великолепна. А как она чувственно стонала! Не стонала – она пела арию! Вот она – напевность и широта мелодичного дыхания.

– Еще! Быстрее! Ну же, милый, ну…

Чуть хрипловатый, но все равно прелестный голосок умолял, настаивал, требовал. Африканыч ускорил темп, хотя тот и так был совершенно бешеным. Это было не соитие, вернее, не только соитие: это была стихия обуреваемых неистовством тел. Настоящий ураган. Смерч, сметающий на своем пути все преграды.

Существо, что стонало и извивалось под Неофитовым, нещадно при этом царапаясь, было, конечно же, прехорошенькой женщиной. И не просто прехорошенькой – красавицей с роскошным водопадом золотистых кудрей, разбросанных по подушкам так картинно, что, явись в спальню художник эпохи Ренессанса, так непременно обессмертил бы увиденное на своих полотнах. Наверняка его внимание приковали бы два обнаженных тела, извивающихся от неги, страсти и наслаждения на белоснежных простынях, наполовину съехавших на пол. Правда, чтобы написать такую картину, причем с натуры, художнику надлежало бы на некоторое время сделаться кастратом или на худой конец половым бессильцем, иначе бы он просто не выдержал напряжения, царившего в спальне…

Впрочем, опустим детали.

– Ах, – громко воскликнул Африканыч и забился в сладостных конвульсиях. Однако, как истинный джентльмен, несомненно, желающий доставить даме неземную радость, он продолжал свой исступленный процесс, ничуть не сбавляя темпа.

– Как сла-адко, – шептала златокудрая дама пересохшими губами, крепко обхватив его за спину и умело помогая ему в его движениях. – Еще… Умоляю, еще-е-е…

Вскоре протяжное «еще-е-е» переродилось в долгий стон, а затем и в натужный крик. Златокудрая выгнула спину, вздрогнула разок, затем, разом ослабев, с долгим выдохом опустилась на простыни. Ее закрытые от блаженства и неги глаза приоткрылись и с неизбывной благодарностью посмотрели на Неофитова.

– Вы удовлетворены, сударыня? – откинулся на простыни Самсон Африканыч, переводя дыхание.

– Это было просто великолепно, – полушепотом произнесла она. – Я не чувствую своих ног.

– Я старался.

– Я это понимаю и очень оценила.

Златокудрая улыбнулась, показав белые зубки, и уже пристально посмотрела на Неофитова:

– Теперь я понимаю, за что тебя любят женщины.

– И за что же? – довольно улыбнулся Самсон Африканыч.

– За темперамент, – расхохоталась златокудрая. – За темперамент и за то, что ты отдаешь женщине все, все свои силы, – добавила она. – Естественно, получая за это тоже все, что только можно получить от женщины…

– А что можно получить от женщины, кроме ее тела и того, что она считает самым драгоценным? – улыбнулся в ответ Неофитов. – Ну, плюс расположение, разумеется. Неужели есть что-то еще?

– Есть, – ответила златокудрая и, приподнявшись на локте, попыталась взглянуть в глаза Неофитова.

– И что это? – шутливым шепотом спросил Самсон Африканыч, изображая неизбывное удивление.

– Это любовь, – серьезно ответила златокудрая и принялась одеваться.

Процесс одевания затянулся надолго, ибо помимо панталон, нижних юбок, лифов и прочей женской одежной дребедени со всеми этими кружавчиками, ленточками, тесемочками, завязочками и рюшечками надлежало привести в порядок волосы и лицо, чтобы оно не столь сияло довольством. Потому как знающий и опытный человек по такому лицу тотчас определит, что сия дама имела любовные сношения с мужчиной, закончившиеся тем, чем они для дам далеко не всегда заканчиваются. А это, как считала златокудрая, хоть и приятно, но довольно совестно.

Когда процесс приведения себя в порядок все же закончился, дама нежно промурлыкала:

– Так мы еще увидимся?

– Всенепременно, – заверил ее Неофитов, думая в это время о том, что неплохо бы сегодня посетить театр и посмотреть на эту новую приму Виельгорскую, о которой толкует весь Тобольск. Поговаривают, она чудо какая прехорошенькая!

* * *

Самсона Африканыча женщины и в самом деле обожали. И ведь было за что. Напрасно главный обвинитель «червоных валетов», молодой, но весьма опытный товарищ прокурора и магистр уголовного права Николай Валерианович Муравьев считал Неофитова лишь напыщенным бонвиваном и прожигателем жизни. Так он считал, потому что Неофитов отнял у прокурорского обвинителя невесту. Вернее, она сама предпочла Самсона Африканыча, веселого, щедрого и ничего не боящегося, нудному и педантичному «праведнику» Муравьеву.

Африканыч, как звали его друзья, не был простым прожигателем жизни и напыщенным бонвиваном. Он вообще не был напыщенным. Естественно, будучи статным красавцем, весьма образованным и остроумным, щедрым для друзей и женщин, с морем обаяния и элегантной небрежности, которая приобретается после долгих тренировок перед зеркалом, он знал себе цену. И любил жизнь. Но только интересную, с опасностями и удовольствиями. И, конечно, с женщинами. То есть любил жизнь в самых увлекательных ее проявлениях. А иначе пресно, господа!

Кажется, он какое-то время служил в гвардии корнетом, но после смерти отца, дабы принять на себя владение немалым капиталом и приличной недвижимостью, вышел в отставку еще в совершенно юном возрасте и принялся жить. То бишь в его понимании, веселиться и ни в чем себе не отказывать. Именно во исполнение собственного понимания жизни он и попал в веселый дом купеческого сына Кеши Симонова и сделался его завсегдатаем. В доме Симонова на Маросейке он познакомился с великолепным Пашей Шпейером, «князем» Вольдемаром Долгоруковым, картежником-виртуозом Алексеем Васильевичем Огонь-Догановским, Шахом – купцом из Нахичевани по имени Султан Эрганьянц, светским львом Эдмондом Массари, обхаживающим очередную богатую вдовушку, и остальными будущими «червонными валетами». Все они нравились Самсону своим вольнолюбивым характером, веселостью, смелостью и нежеланием делать то, что надлежало людям их положения: то есть служить, зарабатывать награды и чины и кланяться пред властями предержащими.

А какой это был завидный жених, Самсон Неофитов! Два дома на Пречистенке, три деревни в разных губерниях, отцов капитал, еще не полностью промотанный, да еще и сам красавец и умница – разве мало найдется охотниц до такого жениха? Вот и липли к нему барышни да женщины, потому как, несомненно, лучше жить жизнь с богатым, молодым да веселым, нежели с небогатым да старым, пусть и в приличных чинах. Африканыч же связывать себя оковами брака не спешил, жил в собственное удовольствие и резвился вовсю. Уже года через два после его вступления в отцово наследство Самсон Неофитов вполне заслуженно считался на Москве наипервейшим ловеласом, причем слухи о нем в обществе ходили не всегда лестные. Впрочем, это не мешало женщинам интересоваться им, а может, это-то и привлекало. Ведь женщины – существа непредсказуемые. И их, что бы они ни говорили и как бы ни воплощали собой скромность, всегда тянет к мужчинам, в чем-либо растленным, ибо порок есть неотъемлемая часть их женской природы. И с этим, господа, ничего не поделаешь…

Так вот, познакомившись с Самсоном Неофитовым и подпав под чары его непреодолимого обаяния, женщины и девицы в большинстве своем уже не могли обойтись без встреч с ним, в том числе и интимных. Их тянуло к нему неодолимо, потому что они чувствовали в нем сладостный порок. А любовником Самсон был превосходнейшим, вносившим в плотские утехи добрую долю непринужденной игры и романтики. Барышни и дамы, в том числе и замужние, что было особенно пикантно, буквально осаждали его предложениями о встречах. Неофитов даже завел специальную памятную книжку, куда вносил имена своих пассий и время встреч, дабы не заблудиться в чехарде этих нескончаемых рандеву и не попасть впросак, назвав, скажем, Аманду Карловну Машенькой, а Машеньку – милой Аннет. Случалось, он даже вынужден был отказывать в интимных свиданиях, что и его пассии, и ему самому было довольно печально. Однако что делать? Ведь у него на все про все было лишь одно естество, а в сутках всего двадцать четыре часа. Вот ежели бы в сутках было времени поболее, а мужских естеств имелась хотя бы пара, вот тогда…

Впрочем, все это фантазмы, господа, на что у нас с вами просто нет времени.

Надо признать, это начал не он: ну то есть совращать девиц и женщин. Первыми начали именно они.

Неофитову не было еще и пятнадцати, когда он стал мужчиной в плотском значении этого слова. То бишь когда впервые познал женщину.

Случилось это в отцовом имении под Москвой, где они обычно проводили летние месяцы. Отец Неофитова, Африкан Африканыч, был весьма творческой натурой и любил сцену и устраивал у себя в имении театральные представления, в которых участвовали его дворня, соседи, а иногда и юный Самсон, ежели ему находилась подходящая роль.

Вот и в то лето, когда юному Неофитову только-только исполнилось четырнадцать лет, Африкан Африканыч решил поставить спектакль. Старший Неофитов, следует сказать, был приверженцем старого, классического театра, где драмы составляли основную часть репертуара. И для своей постановки он выбрал пьесу старика Вольтера «Фанатизм, или Пророк Магомет». Ну, помните, в которой шейх Мекки Зопир – злейший враг Магомета – пленяет юную Пальмиру, которую Магомет считает своей рабыней и требует ее вернуть в Медину (город, обращенный в исламскую веру, где Пальмира выросла и воспитывалась). Иначе, дескать, он, Магомет, пойдет войной на Мекку, и тогда шейху наступит полный конец. Пальмира просит шейха о том, чтобы он исполнил волю Магомета, ее учителя, хотя очень ценит доброту и мягкость шейха, который привязался к Пальмире, ибо больше привязываться шейху было не к кому: Магомет истребил всю его семью. Шейх отвечает отказом. Он не желает потакать тирану, плохо обращающемуся со своими рабами. Около шестисот тридцатого года от Рождества Христова, когда и происходит основное действие, в Мекку прибывает воевода Магомета Омар и предлагает от имени Пророка мир между Мединой и Меккой, ежели, конечно, шейх отдаст Магомету Пальмиру. Или продаст. А дабы шейх не сомневался в добрых намерениях Магомета, Омар привозит с собой юного Сеида, возлюбленного Пальмиры, дабы оставить его у шейха в качестве заложника будущего мира.

Роль шейха Зопира играл сам Африкан Африканыч, роль Пальмиры исполняла двадцативосьмилетняя Анастасия Романовна Копылова, вдовствующая соседка Неофитовых по имению, воеводу Омара взялся исполнить Михаил Афанасьевич Кочемасов, отставной полковник, гостивший у Неофитовых, свиту Омара играли слуги Неофитова, а вот роль юного Сеида была поручена Самсону. Поначалу играть молодому Неофитову вовсе не предполагалось. Сеидом Африкан Африканыч видел своего конюха Ваську, кудрявого разбитного парня, который прошлым летом играл Тоскара, сына локлинского царя Старна и брата Моины из пьесы Озерова «Фингал». Смерть Тоскара, которого убивает володетель Морвены Фингал, заставила всплакнуть даже завзятого театрала старика Худоровского, некогда игравшего с самими Плавильщиковым и Синявской. Однако Васька запил, получив отказ в интимной связи от Феклуши Бабуриной, дворовой девки Неофитовых. Запил надолго и крепко. Вывести его из запоя не удалось даже рассолами. На четвертый день русской болезни Васьки Африкан Африканыч пошел к этой Феклуше и имел с ней разговор на предмет ее согласия «оказать конюху Василию благорасположение, дабы он перестал, скотина, пить».

– А что значит оказать благорасположение? – сузила глаза Феклуша.

– Ну, ублажить его как-то, – сказал смущенно Неофитов-старший, глядя в сторону.

– Ублажить?! – едва не закричала капризная девка (ишь, волю взяли). – Значит, отдаться ему, ироду? Не-е, барин, эти времена прошли, когда мы, девушки, в этих вопросах бар слушались да потакали им всячески. Теперича иное время настало!

– Значит, не договорились? – уныло спросил Африкан Африканыч.

– Не договорились! – отрезала Феклуша, подбоченившись. – Ни за какие коврижки.

Вот так из-за отсутствия Васьки, в корень израстроенного несговорчивостью Феклуши, роль Сеида досталась Самсону. Отрок тоже поначалу отнекивался, но коли батюшка приказывает, что остается делать послушному сыну? Только исполнять.

Еще во время репетиций Самсон не раз замечал странные взгляды, которые бросала на него вдовствующая Копылова.

«Это из-за роли» – так для себя объяснил красноречивые взгляды Самсон.

Ему тоже было как-то неловко играть роль возлюбленного Анастасии Романовны, но, впрочем, даже самая сердечная роль – всего лишь занятная игра. Однако прикосновения Копыловой и его собственные к молодой вдове, столь необходимые по ходу пьесы, вызывали в нем некоторую смутно-приятную тревогу. Его естество на эти касания реагировало однозначно: оно мгновенно просыпалось, потягивалось и начинало расти, обретая твердость. Дабы этого никто не заметил со стороны, Самсон слегка оттопыривал зад, однако от взора Копыловой все же не ускользнули данное обстоятельство и его враз сменившаяся походка. Сначала в ее глазах прыгали веселые хитринки и лицо делалось обворожительно-смешливым, но затем оно приобрело задумчивое выражение. После этого Самсон еще несколько раз ловил на себе взгляды вдовицы Копыловой, но они уже были не прежними, а какими-то серьезными, что ли.

Впрочем, особого значения Неофитов-младший этим взглядам не придавал.

После двухнедельных репетиций спектакль был готов к премьере. На него собрались гости из всей округи, а из Москвы приехал даже тайный советник Николай Васильевич Неелов с супругой и великовозрастной дочкой, приходившийся Неофитовым родственником по линии бабки.

Пришло время, и спектакль начался. Все шло славно. Омар приехал, состоялась аудиенция у шейха, который в своей речи напомнил Омару, кем был еще десять лет назад его владыка, Магомет:

…Простой погонщик, плут, бродяга, муж неверный,

ничтожнейший болтун, обманщик беспримерный…

Омар спокойно выслушал шейха, даже разик кивнул головой, на какое-то время превратившись в помещика Кочемасова, а затем нагло предложив шейху Зопиру объявить цену за Пальмиру. Шейх гневно отверг предложение, и тогда Омар заявил, что сделает все, чтобы склонить на сторону Магомета Сенат.

Далее публика могла лицезреть, как любят друг друга Сеид и Пальмира. Ведь когда шейх завладел Пальмирой, Сеид – Самсон не находил себе места и даже в отчаянии готов был наложить на себя руки! Но теперь они снова вместе. (Здесь надлежало обниматься, и Пальмира – Копылова сделала это с большой охотой, прижавшись к Неофитову-младшему так плотно, словно собиралась в нем раствориться.) И Сеид верит, что Магомет соединит их судьбы в одну.

Тем временем Магомет, которого играл истопник Исхак-Хайрутдин с лысой, как коленка, головой, уже подходил с войском к Мекке в надежде хитростью завладеть ею, уничтожить шейха и вернуть себе Пальмиру, которую давно вожделеет. Пророк яростно завидует Сеиду и хочет порешить его, как соперника. Магомету удается войти в город, и он встречается с шейхом один на один.

Кто победит в словесной брани?

Внедрившись подкупом, и лестью, и обманом,

несчастья ты принес всем покоренным странам,

и, в град святой вступив, дерзаешь ты, злодей,

навязывать нам ложь религии своей.

Так говорит Магомету, негодуя, шейх Зопир. Но Пророк ответствует, что, дескать, настал его час, народ за него, Магомета, и Зопир должен пред ним преклониться и сдать город.

И тут выясняется, что семья Зопира, которую он внутренне оплакивает по всему ходу пьесы, не уничтожена! Шейх просто не знает, что Сеид и Пальмира – его родные дети, воспитывавшиеся при Магомете. Но об этом знает злой Омар. Он и велит Сеиду убить старого шейха, обещая ему от имени Магомета Пальмиру.

Вот тут для Самсона Неофитова начинались сложности.

Во-первых, он никогда не помышлял убивать собственного отца, даже мыслей подобных никогда не приходило в голову, но по ходу пьесы он должен был на это решиться.

Во-вторых, он еще не ведал, что из-за любимой можно не только прикончить родного отца, но и порешить матушку, если б таковая у него имелась. Потому как любовь – штука серьезная и сердитая.

Ну, а в-третьих, Самсон никогда никого не убивал. Даже противного таракана или гадкую муху.

То есть для роли Сеида у него не имелось никакого жизненного опыта, но играть было необходимо… (Забегая вперед, следует признать, что опыт домашних спектаклей – спасибо батюшке – весьма пригодился в дальнейшем Самсону Африканычу в его карьере на поприще мошенника и афериста и члена «Клуба «червоных валетов».) И Неофитов-младший, стараясь не оплошать, играл спектакль так, как его чувствовал, вороша в памяти нехитрые ребячьи проказы и безобидные приключения с дворовыми девками.

Пришло время Сеиду убить шейха. И он это делает. А после удара вдруг узнает, что прирезал своего отца.

Объятый ужасом случившегося (для этого Самсон так выкатил глаза, что они едва не выскочили из орбит, хотя надо было просто застыть, окаменеть и тем самым более правдоподобно и страшно передать ужас, охвативший его душу), Сеид должен был воскликнуть:

Верните мне мой меч! И я, себя кляня…

Самсон же выговорил:

– Мечните мне мой верн!

Публика засмеялась.

Сеид стушевался и пролил чашу с айраном, куда Омар подмешал яд. Якобы отхлебнув из пустой чаши, Сеид – Самсон схватился за живот, и публика снова засмеялась, потому как его потуги явно смахивали на приступ нешуточной диареи. Ладно, что на помощь подоспела Пальмира – Копылова. Воскликнув, «пусть не в Сеида он вонзится, а в меня», она налетела со всей силы на меч, потрепыхалась малость, как бабочка, наколотая на иглу в гербарии, и затихла. В общем, все умерли. Кроме досточтимого Пророка Магомета, да продлит Всевышний дыхание его.

По окончании спектакля, когда все сели ужинать, сконфуженный Неофитов-младший убежал в дальнюю комнату и уткнулся в подушки. Здесь его и нашла Пальмира, то есть Анастасия Романовна Копылова.

– Что с тобой? – Она ласково погладила его по голове. Как маленького, которому было необходимо, чтобы его пожалели.

– Я испортил весь спектакль, – буркнул он в подушку, не поворачивая головы. Хотелось плакать, и он с трудом сдерживал слезы. Провалиться бы сейчас в тартарары, и чтобы никого не было рядом. – Я опозорился.

– Это все пустое, забудь. – Копылова присела рядом и положила руку ему на плечо. Рука ее была горячей…

– Нет, не пустое! – сорвавшись на фальцет, почти истерически воскликнул он и рывком повернулся. – Не пустое! – посмотрел он на Анастасию Романовну страдальческим взглядом. – Я испортил все представление, которое готовилось моим отцом две недели. Я болван!

– Прекрати, ради бога! – она снова погладила его по волосам, а затем ее горячая ладонь опустилась на его щеку. – Спектакль всем понравился, поверь мне. А сейчас, – она кивнула в сторону, где была столовая, – они уже забыли про спектакль и болтают невесть о чем. Поверь мне, милый.

С этими словами она погладила его по щеке, а затем, наклонившись, поцеловала в губы.

Он слегка отпрянул и с удивлением посмотрел на Копылову:

– Что вы делаете, сударыня?

– Ничего, – улыбнулась она, мягко продолжая поглаживать его ладонью по щеке. – Успокойся и расслабься.

Она положила вторую ладонь ему на грудь и забралась пальцами под сорочку. Тонкие пальцы ее слегка подрагивали, и эта дрожь невольно передалась юному Неофитову.

Боже… Боже мой! Неужели она…

Неофитов не додумал мысль. Анастасия Романовна снова склонилась над ним и впилась в губы долгим поцелуем. Он был несказанно сладок и томителен. Сладок до того, что Самсон, не отдавая себе отчета, тихонько простонал.

– Что, милый, что, мой хороший? – шепотом спросила она. – Славный мой, сладкий мой. – Она как бы случайно коснулась низа его живота, убирая руку с груди. Естество Самсона столь мгновенно отреагировало на прикосновение, что Копылова даже не успела убрать руку. В глазах ее вспыхнули искорки, рот приоткрылся, а щеки стал заливать легкий румянец. Она вернула ладонь на прежнее место и, глядя на Самсона потемневшими глазами, прерывисто спросила: – А это… что… у… нас… такое… твердое?

– Вы… Не… М-м-м… – только и смог произнести Неофитов, когда ее пальчики, забравшись под полотно его шальвар, коснулись восставшей плоти. Ему стало вдруг так тепло, так сладостно, что захотелось остановить время. И чтобы так продолжалось всю оставшуюся жизнь. А Копылова, не сводя с него взгляда и прерывисто дыша, стала другой рукою расстегивать себе лиф.

Мечты…

Если, конечно же, мечтать самозабвенно и страстно, то мечтания почти всегда воплощаются в жизнь, особенно мечты юношеские, касающиеся близости с женщиной. Ведь подобное рано или поздно случается. Иногда эта близость не оправдывает юношеских ожиданий, иногда она много ярче того, что грезилось ночами на горячей от желания простыне. Но это всегда томительно сладко!

Самсон, конечно, мечтал о женщине. Причем, как и большинство юношей его возраста, о женщине старше себя и опытной. Но таковой пока не встречалось, так что все приходилось постигать самому: из книг, рассказов старших товарищей и запрещенных французских открыток с голыми дамами в разных позах.

То, что сейчас происходило с ним, было много ярче его грез.

Женщина, впившись в его губы, ласкала его тело, а он мог видеть ее грудь и трогать ее.

– Тебе хорошо? – спрашивала она, когда, переводя дыхание, отрывалась от его губ. – Тебе приятно, мой хороший?

В ответ он только кивал быстро-быстро, боясь упустить из своих ощущений даже самую малость.

Потом случилось невообразимое.

Горячая волна пошла от самых пальцев ног, постепенно охватывая все тело. И когда она достигла его лица, Неофитов выгнулся и испустил громкий стон наслаждения. А потом, задрав платье и приспустив панталоны, Анастасия Романовна забралась на Самсона верхом. Покачиваясь на нем, женщина закрыла глаза и откинула голову назад. Ее волосы распустились по плечам, и, казалось, она стала нереальной, будто из сказки, и что это все неправда – просто ему это грезится неимоверно ярко и явственно.

Но нет…

Когда Анастасия Романовна громко застонала, выгнувшись, и задрожала всем телом, ощущение нереальности пропало.

Все было наяву!

Она открыла глаза, благодарно улыбнулась ему и уже мягко, одним прикосновением, поцеловала его в губы.

– Тебе было хорошо, мой мальчик? – спросила она, когда, встав с постели, стала поправлять на себе платье и волосы.

– Да, – выдохнул он.

– Вот и славно, – произнесла она. – И пусть это будет нашим маленьким секретом, хорошо?

Самсон кивнул. Будничность ее действий, спокойные слова подействовали на него отрезвляюще.

Сказка закончилась. Но ведь это не значит, что она уже не может повториться?

– Мы еще… увидимся? – спросил он.

– Конечно, милый, – отозвалась Анастасия Копылова, уже почти полностью приведя себя в порядок. – Ты всегда можешь приехать ко мне в гости. Если захочешь, конечно.

Неофитов-младший едва не задохнулся.

«Если захочешь»… Конечно, он захочет. Да он хочет уже сейчас!

– Ну что, теперь ты уже не думаешь о спектакле? – посмотрела она на него с хитринкой. – Правда, это было пустое?

– Правда, – согласился Самсон.

– Тогда выходи к гостям. Через четверть часа.

Анастасия Романовна одобряюще кивнула ему и вышла из комнаты, шурша платьем. А он лежал и прислушивался к себе. Он стал другим. Не таким, каким был. Не маленьким.

Он стал мужчиной…

Несколько раз тайком он приезжал к Копыловой. Они пили чай в беседке, болтали ни о чем, а потом шли в спальню и занимались любовью. О, что это были за минуты! Нет, часы. Они целые часы проводили в постели, и Анастасия Романовна – Самсон так и не приучил себя говорить ей «ты» – обучала его премудростям и разнообразиям телесной любви. Иногда это было нежно. Иногда грубо и жестко. Но всегда по-разному.

Анастасия Романовна научила его не стесняться что-то просить от женщины. И спрашивать, в свою очередь, чего хочет женщина от него. Хочет и ждет.

Это было сказочное, неповторимое лето.

За неполные три месяца он обучился любовной игре настолько, что мог дать несколько очков вперед любому фабиану, постигшему науку любви без такой женщины, каковой была Анастасия Романовна. Время, какое надобилось мужчинам, чтобы познать тело женщины и его скрытые способности – то есть год, а то и два, – уместилось для Самсона Неофитова в три неполных месяца.

А потом сказка кончилась. Как заканчивается все, что имеет начало. Сказка прошла, но началась жизнь. А чтобы жизнь походила на сказку, надо уметь раскрасить ее волшебными цветами.

Самсон Неофитов делать это вполне научился…

Глава 12

«Училище добродетели и страшилище порокам»

Театр был гордостью Тобольска. Как-никак, все-таки первый в Сибири. Еще в Петровскую эпоху зачало его, как, впрочем, и многие российские театры, лицо духовное, архиерейское, а именно преосвященнейший митрополит Сибирский и Тобольский Филофей. Как гласит летопись, был он большой «охотник до феатральных представлений, славные и богатые комедии делал, и когда должно на комедию зрителям собиратца, тогда он, владыка, в соборные колокола благовест производил, а феатр был меж Соборною и Сергиевскою церквами к ввозу, куда народ собирался»…

Славного архиерея горячо поддержали послушники архиерейской школы, и уже в первое десятилетие восемнадцатого века шли в означенном «феатре» спектакли на библейские сюжеты, пьесы для которых писались по большей части лицами монашествующими и грамотою владеющими. Комедиантские игрища – как звались тогда театральные представления – ставились для назидания жителей Тобольска и более мощного воздействия на души и сердца прихожан моралью библейских тем. Помимо пьес монахов и священнослужителей ставились и аллегорические пьесы вроде «Торжества мира» и «Ревности православия», что были посвящены победам императора Петра Алексеевича.

По кончине митрополита Филофея театр не угас; напротив, он получил свежее развитие. Новый митрополит Антоний, просвещенный и воспитанный в Киевской духовной академии, пошел немного дальше: сумел выхлопотать для актеров вознаграждение от публики за исполнение ролей. А надо сказать, что актерами в те времена были исключительно учителя и ученики Тобольской славяно-латинской школы, и гонорары, стало быть, шли на содержание недостаточных учащихся и жалованье учителям.

К середине восемнадцатого века, при митрополите Сибирском и Тобольском Антонии, театральные представления стали давать семинаристы, которые и понесли любовь к театру еще дальше: уже в мирские слои тобольского общества. И как результат: на смену репертуару на библейские темы приходит репертуар светский. Опера «Калиф на час» Горчакова; героико-романтическая драма «Царь Максимилиан» – самая первая из так называемых народных и прочие уже собирали массу народа. Так понемногу формировалась театральная публика. А скоро публичный театр стал профессиональным.

Ах, сколько раз горел театр! Дотла выгорал. И столько же раз восстанавливался – правда, на новых местах. Строиться по новой на пепелище было не с руки, вот и скакал «Оперный дом» – как звали театр до века девятнадцатого – от одной площади на другую, с центра города в нижнюю часть посада Богоявленского прихода. Здесь театр укрепился. И уже более не горел. Хотя и был по-прежнему деревянным. Почти сто лет он простоял до того времени, как сослали в Тобольск решением суда «девятку» «червонных валетов». И все равно выглядел театр весьма достойно. И по нынешнюю пору был он вместительным и удобным, имел, как и положено, ложи, партер и галерею (галерку), что же касается состава актерского, то лучшего для провинциального театра было нечего и желать. Чего только стоил один Гедеон Баратаев, актер с княжеским титулом, играющий на сцене Тобольского театра более тридцати лет! Его король Лир мог послужить бы эталоном игры и первым примером для всех больших и малых императорских театров. Да и то, куда подеваться дворянину с двумя душами крепостных? Их ведь тоже кормить надобно. Вот и пошел Гедеон Нурмухаметович в актеры. И правильно сделал.

Ипполит Игнатов, играющий по преимуществу первые роли любовников (ибо пригож был какой-то античной красотой), словно был рожден для театра: роли не играл, но проживал, что являлось, несомненно, высшей планкой актерского мастерства.

Великолепной актрисой, по меркам провинциально театра, была супруга князя, Агния Баратаева, в девичестве Агния Пунш, внучка польского конфедерата, сосланного за участие в мятежах против русской короны в Тобольск да так и оставшегося здесь жить.

А Семен Кунцевич! Некогда торговец галантереей и прочими безделицами, столь необходимыми дамам, он, увлекшись театром, бросил свое и отцово дело и поступил на службу в театр, о чем ни разу не пожалел. В городе сказывали, что к увлечению театром его подтолкнула любовь к одной молодой актрисе, которая долго водила Семена Натаныча за нос, а потом приняла предложение антрепренера Саратовского театра оперы и драмы и в одно мгновение исчезла, оставив Кунцевича зализывать нанесенные ею сердечные раны. Натаныч раны зализал да так и остался в театре, играя характерные роли. Изображал он по преимуществу пройдох в пьесах Островского – что диктовала его внешность и, главное, выдающийся нос, – а его Кречинский был верхом актерского мастерства. Ни на одну из женщин он больше не смотрел, а вот на мужчин… Впрочем, это был всего лишь слух, не подтвержденный ни единым фактом.

Ну и конечно, Елизавета Дмитриевна Виельгорская, или попросту Лизанька, – новая прима, затмившая своей игрой звезду театра Евгению Мажанову, бывшую крепостную актрису домашнего театра Нафанаила Арцыбышева, которую выкупил для тобольской подмостки еще сказочник Ершов. Неофитов видел Лизаньку лишь единожды на балу у генерал-губернатора. Но ему не удалось станцевать с ней ни разу, потому как Виельгорская была ангажирована, кажется, еще до начала танцев. Он лишь в числе многих был ей представлен, чем дело и закончилось. А хотелось большего…

В этом сезоне с большим успехом шла стихотворная драма-сказка «Иван – купецкий сын» декабриста Кюхельбекера. Дочь бухарского хана Андану, влюбившуюся в Ивана, играла Виельгорская, ее кормилицу Зарему – Агния Баратаева, Ивана – «первый любовник» театра Ипполит Игнатов.

Неофитов пришел смотреть «Ивана» вместе с другим «валетом» – «графом» Давыдовским. Сын тайного советника здесь, в ссылке, занялся сочинительством и делал на этом поприще немалые успехи. Первая же его пьеса, «В края сибирские», была поставлена на сцене Тобольского театра, имела большой успех и подвигла Давыдовского сочинять и далее. Он написал еще две пьесы, одна из которых готовилась к постановке, и принялся за роман, описывающий похождения как его собственные, так и его друзей-«валетов». Неофитову в романе было уготовано одно из центральных мест.

Конечно, они взяли лучшие места в ложах. И когда на сцене подошла очередь для явления второго, они смогли лицезреть Андану – Виельгорскую во всем ее великолепии. А потом прозвучали слова Анданы, обращенные уже не к мамке Зареме, а как бы внутрь себя:

Говорить, молчать ли буду, —

Таю в сладостном огне:

Он мне чудится повсюду!

Эти слова были сказаны с таким чувством, с такой страстью, что Неофитов почувствовал уколы ревности.

«Она явно влюблена, – подумал он. – Что ж, тем слаще будет победа».

Все время спектакля Самсон не мог оторвать взора от Елизаветы Дмитриевны. Она была восхитительна!

Ему что-то шептал Давыдовский – он не слышал. Неофитова не было рядом с «графом»: вернее, тело-то сидело в креслах, а вот душа… Душа Самсона была там, в театральной Бухаре, которая уже казалась настоящей. Дух Неофитова, его суть присутствовала при разговоре Ивана со спасенным им Булатом, витала в комнате, где Иван собирался в обратный путь домой, а когда Андана, сгорая от любви к купецкому сыну, переоделась мальчиком и нанялась к нему слугой, душа Самсона была рядом, слышала весь их разговор и пыталась предостеречь Андану от необдуманного поступка.

А потом была степь, трусость и предательство Ивана, благородство Булата и муки прозревшей Анданы, убившей собственного сына. Ее и Ивана. И деньги, за которые Иван продал честь любящей женщины, дружбу и совесть. И здесь деньги, деньги… Права была великая императрица, государыня Екатерина Вторая, сказавшая некогда, что «театр – это такое место, которое должно быть во всей строгости училищем добродетели и страшилищем порокам»…

Когда опустился занавес, какое-то время стояла полная тишина. А потом зал словно взорвался рукоплесканиями. Актеров, занятых в «Иване – купецком сыне», вызывали аж четыре раза! А в цветах для Анданы – Елизаветы можно было утонуть. Ну, не с головой, конечно, но по пояс – наверняка! У многих из публики в глазах стояли слезы. Черт возьми, ведь это так печально, когда счастье, за которое можно было ухватиться, стоит протянуть руку, уходит потому, что эта рука в нужный момент не протягивается. И последний шаг к счастью, который остается ступить, не ступается.

Извечная тайна: почему человек так стремится к счастью и в то же время так боится быть счастливым? Почему благополучие и покой для него предпочтительнее? Ведь дело даже не в Иване, а в человеческой природе. Ведь ухватить еще раз счастье, заполучить его в свои руки, – увы, такой возможности может более не представиться.

Неофитов ждал выхода из театра Виельгорской, почти как влюбленный юноша. Или как воздыхатель-поклонник, один из тех, что с пылающими от восхищения взорами проводят под окнами примы дни и ночи в надежде увидеть своего кумира. В смысле, кумиршу. А уж если удастся поймать ее благосклонный взгляд или – какое счастье! – заговорить с ней, то сие, несомненно, будет являть верх неземного блаженства. Правда, Самсону Неофитову в отличие от большинства воздыхателей желалось блаженства вполне земного, но следует признать: он в достаточной мере испытал чувства, что клокотали в сердцах поклонников Елизаветы Дмитриевны Виельгорской.

Когда она вышла из здания театра, то целая вереница юношей и мужчин несла за ней букеты цветов. Все они складывались в коляску актрисы, и в экипаже для нее практически не осталось уже места. Тогда Неофитов быстро подошел к кучеру, сунул ему рублевик в ладонь и тоном, не терпящим возражений, произнес:

– Езжай, братец, к дому Лизаветы Дмитриевны без нее.

Кучер открыл было рот, но Самсон прошипел ему: «Я что тебе сказал?!» – и так посмотрел на мужика, что тот, кивнув и буркнув что-то вроде: «Ну вот, достанется мне седни на орехи», тронул.

Елизавета Дмитриевна растерянно посмотрела на отъезжающую коляску, и тут ее кто-то нежно взял под локоток и произнес чарующим баритоном:

– Лизавета Дмитриевна, не беспокойтесь, прошу вас…

Она перевела взор на говорившего.

– Вы, кажется, меня не помните? – лучисто улыбнулся Самсон Неофитов своей завораживающей улыбкой, против которой не могло устоять большинство встречавшихся ему женщин. – Нас познакомил на балу у генерал-губернатора его высокородие полковник Акакий Ильич Шинкарев…

– Ах да, кажется, припоминаю… Господин Неофитов, если не ошибаюсь? – приподняла бровки Виельгорская.

– Не ошибаетесь, Лизавета Дмитриевна, это именно он. То бишь я, – Самсон шаркнул ножкой. Кажется, он был польщен, что его помнят, из чего мгновенно сделал вывод, что следует ковать железо, пока оно горячо. Горячо у Неофитова было и в голове, и в теле. – Позвольте, я вас подвезу, – сказал он, причем это был скорее не вопрос, а неоспоримое утверждение, давно и вполне решенное.

Виельгорская снова вскинула брови и задержала взгляд на Неофитове. Очевидно, он произвел на нее должное впечатление, ибо она весьма благожелательно спросила:

– А где же мой экипаж?

– Я отправил его к вам на квартиру, – просто и без обиняков сказал Неофитов.

– Но зачем?

– Чтобы предложить вам свои услуги – довести вас до дома и тем самым провести с вами наедине несколько минут, которые сделают меня счастливым, – честно ответил Неофитов. – Кроме того, ваш экипаж был до того загружен цветами от ваших воздыхателей и поклонников, что вам все равно не хватило бы в нем места. Вы ведь не стали бы выбрасывать цветы?

– Нет, – ответила Лизавета.

– Ну, вот видите, – произнес Самсон решительным тоном и предложил актрисе руку. И она приняла ее.

Когда они уселись друг против друга в коляску Неофитова, Елизавета Дмитриевна спросила:

– Вы как-то странно говорили про моих воздыхателей и поклонников. А вы, стало быть, не входите в их число?

– Я лелею себя надеждой быть вашим… другом, – ответил Неофитов, сделав упор на последнем слове, и со значением посмотрел в глаза Виельгорской.

– Но вам нравится, как я играю… хотя бы немного? – слегка обиженно спросила Лизавета. Впрочем, обиженность ее была явно наигранна. А вот что было на самом деле – опытному мужчине вполне возможно было прочитать по ее глазам.

Неофитов прочитал. Это была явная заинтересованность. Для начала совсем неплохо…

– Нравится – не то слово, – ответил Самсон, когда коляска тронулась. – Я в восхищении. В восторге. Знаете, что такое восторг?

– Конечно, знаю, – не очень уверенно ответила Лизавета.

– И что это такое? – посмотрел на нее Неофитов с любопытством.

– Это когда ты очень чем-то доволен…

– Не совсем так, – после недолгого молчания произнес Самсон Африканыч. – Восторг – это преклонение. Это такой океан чувств, в котором можно запросто захлебнуться и утонуть от нахлынувшего счастья. Это когда тебя нет, потому что ты растворен в обожаемом предмете весь, без остатка. Возможно, восторг есть высшее проявление чувств.

– Мне казалось, что высшим проявлением чувств является любовь, – раздумчиво проговорила Виельгорская и как-то странно посмотрела на Неофитова.

– Вы правы, – коляску качнуло, и Самсон как бы случайно коснулся своими коленями колен Лизаветы. – Любовь есть высшее проявление чувств. Но восторг в чем-то мощнее, сильнее любви. Это словно защитное поле любви. Ее броня. Пока существует восторг, любовь невозможно ни убить, ни даже ранить. И в человеке, которым вы восторгаетесь, нет ничего, что вам бы не нравилось. И что впоследствии может вызвать у вас раздражение. Ибо раздражение есть…

– …палач любви, – закончила за Неофитова Лизавета Дмитриевна.

– Верно, – он посмотрел на нее влюбленными глазами. Нет, восторженными. Он умел это делать очень хорошо.

– Вы, наверное, правы…

Ее взгляд, который встретился со взглядом Самсона, был уже другим. В нем тоже присутствовало нечто, напоминающее упоение…

– Вы знаете, мне что-то очень не хочется с вами расставаться, – тихо произнес Неофитов и взял руку Лизаветы в свою. Она не отдернула. Даже не попыталась высвободиться. Она не понимала, что с ней. И в то же время чувствовала, что произошло нечто такое, что изменило все. Даже мир. Он стал совершенно иным. То, что случилось, поменяло краски всего того, что ее окружало: домов, одежды людей, листвы на деревьях; даже небо из серого стало голубым. Пронзительнее и звонче сделался воздух. И это лицо, что сейчас было так близко. Лицо красивого мужчины. Оно было прекрасно. И глаза, смотрящие на нее с восхищением. Нет, с восторгом, именно с восторгом… Они просто лучились им. И в них хотелось смотреть и смотреть, не отрываясь…

– И я знаю, как отвадить от вас всех этих ваших поклонников.

– И как же? – спросила Лизавета.

– Они, верно, одолели вас своим вниманием до невозможности, – не ответил на вопрос Самсон.

– Вы правы, одолели. – Она смотрела на Неофитова так, словно пыталась увидеть его мысли. – Так как же их отвадить?

– Очень просто, – Самсон придвинулся ближе к ней. – Надо просто выбрать из них одного, самого преданного, того, кто от вас в восторге, – он сделал небольшую паузу, – и тогда остальные поймут, что проиграли, потеряют всяческую надежду и перестанут беспокоить вас.

– Такого еще надобно найти, – ответила Лизавета.

– Ах, Лизавета Дмитриевна, – вздохнул Неофитов. – Вам нет необходимости искать его.

– Почему это? – уже зная ответ, спросила Виельгорская, явно лукавя.

– Потому вы его уже нашли. И он сидит прямо против вас…

Елизавета отвела взгляд от Неофитова. Потому что это было прямое заявление мужчины, предлагающего ей себя. И она не собиралась отказываться от этого предложения.

– Да, да, – мягко улыбнулся ее спутник. – Этот поклонник прямо перед вами. И он от вас без ума. Неужели, – он подпустил в голос малую толику обиды, – вы еще сомневаетесь в этом?

Неофитов быстро пересел к ней и поцеловал ее руку.

– Прошу вас, – срывающимся голосом произнес он. – Прошу…

– Чего вы просите? – шепотом произнесла она.

– Поедемте ко мне. Поедемте…

Он стал покрывать ее руку поцелуями. Потом поднял голову и приблизил к ней свое лицо.

– Господи, какой вы несносный… Это так неожиданно. А как же приличия?

– Божественная, зачем вы мучаете меня? – прошептали его губы. – Неужели вы не видите моих страданий? Я погибаю, я сгораю от любви к вам. И полюбил вас в тот самый миг, когда впервые вас увидел. Помогите же мне! Подарите мне хотя бы один поцелуй, и я буду спасен!

Женщина молча взирала на влюбленного безумца.

Неофитов, глядя на нее в упор, коснулся своими губами ее губ и слегка отпрянул. Это был верный прием, который действовал всегда безотказно: если женщина невольно потянется за мужчиной, то, следовательно, она готова следовать за ним туда, куда он ее позовет; готова ему отдаться и даже готова стать его рабыней…

Елизавета невольно потянулась за ним.

Самсон улыбнулся, крепко впился в ее губы и тотчас ощутил вкус вишни. Какое-то время она не отвечала ему, просто позволяя себя целовать, потом также страстно впилась в его губы.

Теперь это был поцелуй любовников.

Так его целовала лишь маленькая Лили, когда он вышел из здания Московского окружного суда после окончания судебного следствия касательно шайки фальшивомонетчиков, к которой, по его собственным словам, «хотели пристегнуть и его, да ничего у них не вышло». Нет, поначалу прокурор грозился обеспечить его бессрочной каторгой, потом тюремным сроком с лишением прав состояния и прочими страшилками, потому как обвинение ему было выдвинуто тяжелое: участие в афере с изготовлением фальшивых ценных бумаг и соучастие в двойном убийстве. Только вот с доказательной базой вышел настоящий конфуз. А впрочем, занятное было дельце…

* * *

Тучи над «червонными валетами» стали сгущаться после того, как председатель клуба Паша Шпейер продал губернаторский дворец заезжему английскому лорду. Московский генерал-губернатор Долгоруков, посчитавший эту аферу личным оскорблением, рвал и метал. Он «накрутил хвост» обер-полицеймейстеру, тот, соответственно, накрутил хвосты обоим московским полицеймейстерам, а последние, в свою очередь, – приставам частей и Сыскному отделению. Его начальнику был отдан недвусмысленный приказ: найти компрометаж на «валетов», какого бы роду-племени они ни были, и предать их суду со всеми вытекающими последствиями, вплоть до каторги!

Начальник Сыскного отделения вместе со своими сыскарями взяли под козырек и стали усиленно копать под «Клуб «червонных валетов». И тут один из надзирателей сыскной полиции через агентов-осведомителей узнает, что в Москве действует подпольная фабрика фальшивомонетчиков, столь ловко подделывающих ценные бумаги, что в их подлинности не сомневаются не только специалисты-криминологи, но и сами банковские служащие.

– Узнай, где эта контора располагается, и сообщи мне, – поставил надзиратель своему секретному агенту задачу и принялся ждать.

Ждать пришлось недолго. Через день осведомитель сообщил, что фабрика по подделке ценных бумаг, причем любых и любого достоинства, размещается в Губернском острожном замке. По-другому, в тюрьме, где преступники должны отбывать наказание, но не продолжать совершать противузаконные деяния! Как выяснилось впоследствии, все нужные для производства фальшивок материалы и хитроумный инструментарий тюремные мастера получают с воли, причем по первому требованию и в неограниченных количествах.

Надзиратель сыскной полиции поначалу таким сведениям не поверил. Точнее поверил, но с оглядкой. Решили провести проверку. Но как ее организовать, чтобы не спугнуть преступников? И был разработан целый план.

Во-первых, надлежит начать активно искать подходы к преступникам, в частности к тем, кто действует на воле. Во-вторых, войти к ним в доверие, а еще лучше внедрить каким-либо образом в преступную среду своего осведомителя.

Еще через пару недель затраченные усилия дали первые результаты. В Сыскном отделении стало известно, что по производству фальшивых ценных бумаг действует целая преступная шайка, часть которой находится на воле, а часть – в тюрьме. И выпуск поддельных бумаг буквально поставлен на поток. Уж не «валеты» ли взялись за дело? Судя по наглости и размаху преступного предприятия, – вполне возможно.

Вскоре у Московской сыскной полиции появилась возможность прихлопнуть одним ударом двух зайцев: раскрыть шайку изготовителей фальшивок и угодить его высокопревосходительству князю Владимиру Андреевичу Долгорукову, собрав компромат на «червонных валетов». И Московское сыскное отделение принялось за работу.

Агент-осведомитель, втершийся в доверие к фальшивомонетчикам, находящимся на воле, добился того, что его познакомили с одним из организаторов аферы. Им оказался молодой московский дворянин и известный в Первопрестольной ловелас и фабиан в одном лице Самсон Африканыч Неофитов.

– Чем могу вам помочь? – спросил агента Неофитов, когда их знакомство состоялось.

– Я бы хотел, чтобы на моем векселе появилось еще несколько нулей, – ответил агент и протянул Неофитову выданный сыскной полицией настоящий вексель на сто рублей.

– Кхм… Сколько? – спросил Самсон Африканыч.

– Что «сколько»? – не понял агент.

– Сколько вы хотите добавочных нулей? – усмехаясь, спросил Неофитов.

– Два! – выпалил агент.

– А может быть, три? – с усмешкой спросил Неофитов.

– Пусть будет два, – настаивал на своем осведомитель.

– Хорошо, принято, – по-деловому ответил Неофитов, как-то странно посмотрев на нового знакомого, и принял из его рук вексель.

Теперь сыщики не спускали с Самсона глаз, фиксируя все его контакты (пусть даже они носили мимолетный характер) и досконально интересуясь его деятельностью.

Вскоре было установлено, что вексель был переправлен в тюрьму с партией чистого белья, зашитым в обшлаг мужской сорочки. Еще через трое суток он вернулся на волю, зашитым уже в грязное белье, и стоил уже не сто рублей, как прежде, а десять тысяч! Подделка была выполнена настолько мастерски и так качественно, что банк, куда агент понес вексель для его обналичивания, никакой подделки не обнаружил и уже был готов выплатить деньги. И выплатил бы!

Это был успех, но только наполовину. Надлежало еще узнать, что за чудо-мастера орудуют в стенах тюрьмы.

Сыщики приложили немалые усилия, чтобы завербовать в свои тайные агенты одного из арестантов Губернского замка, пообещав ему скорое освобождение. Тот, в свою очередь, тоже приложил немалые старания для поисков глубоко законспирированной преступной группы и скоро узнал все о тюремных мастерах-фальшивомонетчиках и их связях с волей. Ожидания оправдались: за аферой стояли люди благородного происхождения из высших слоев московского общества, входящие в «Клуб «червонных валетов».

А вот это был несомненный успех: одним махом накрыть ставший притчей во языцех проклятый «Клуб «червонных валетов», о котором говорили едва ли не во всех московских гостиных, и тем самым завоевать благорасположение его сиятельства, всесильного московского генерал-губернатора Долгорукова. К тому же ссучившийся арестант согласился дать на суде официальные показания против членов клуба!

Суд должен был состояться через рекордно короткий срок. Однако за день до судебного следствия неожиданно подвергся нападению громил агент-осведомитель сыскного отделения: в утро суда он был найден на набережной Яузы с перерезанным горлом, без портмоне, ботинок и портов. И неожиданно уже по дороге в здание суда стало плохо с арестантом-доносчиком, которого вместо судебной залы отвезли в больничную палату, где он и скончался в страшных судорогах и непрекращающихся до самого последнего вздоха конвульсиях. При вскрытии было констатировано отравление мышьяком, что и нашло свое отражение во врачебном заключении, представленном на суде.

С отсутствием двух основных свидетелей дело против «червонных валетов» стало рассыпаться. Неофитов про подельников молчал, изображал искреннее удивление, строил невинные глаза, а иногда и благородно возмущался и негодовал против предъявляемых ему обвинений. Естественно, он не имеет никакого отношения к смерти агента Сыскного отделения и тем паче отравлению продажного арестанта (что было правдой). И что бы там ни говорил и ни требовал прокурор, его причастность к этим смертям надо еще доказать, на что у стороны обвинения нет даже и намеков. Кроме того, он никак не мог быть вчера вечером на набережной реки Яузы, потому как весь день провел на квартире у своей невесты Лили, что она может при необходимости клятвенно подтвердить.

Само собой разумеется, он не является организатором или одним из руководителей шайки фальшивомонетчиков, не знает, кто в ней состоит, и более того – никогда о таковой не слышал, а стало быть, не принимал в ней никакого участия. А если у обвинителя имеется иное мнение, то пусть он его обоснует фактами и свидетельскими показаниями.

Что же касается «Клуба «червонных валетов», то это всего-то простой картежный клуб, где собираются любители карточной игры. Ну, есть ведь клубы любителей игры на бильярде. Имеются клубы собаководов. Наличествуют охотничьи клубы, клубы любителей старины и даже клубы собирателей марок, то есть филателистов. Почему же не быть в таком случае клубу любителей карточной игры? И что в этом такого особенного?! Ведь в карты играют люди даже высшего общества.

В общем, ничего у обвинителя не вышло, и никаких последствий для клуба «червоные валеты» данное судебное разбирательство не имело. Хотя полиция и продолжала копать под клуб (и в конечном итоге все же накопала), а сам Самсон Африканыч Неофитов был взят под негласное наблюдение. Вследствие чего и был собран на него достаточный материал, чтобы упечь в Сибирь вместе с остальными восемью «валетами»…

* * *

– Вот, вы тоже улыбаетесь мне, – сказал Неофитов, когда оторвался от губ Елизаветы. – Значит, едем?

Не дождавшись согласия (впрочем, оно, судя по всему, имелось), он велел кучеру изменить маршрут.

– Сворачивай домой, – приказал Самсон.

Через несколько минут экипаж Неофитова въехал на деревянную мостовую Благовещенской улицы, одной из лучших в городе. На ней Неофитов снимал двухэтажный, наполовину каменный, наполовину деревянный дом, каковыми, собственно, и была застроена лучшая часть города.

– Ну вот мы и приехали, – констатировал Самсон Африканыч, когда его экипаж остановился возле весьма симпатичного дома, чистого и опрятного.

Он помог Виельгорской выйти из коляски и, чтобы как-то отвлечь от мыслей, смущавших ее и явно навевающих неловкость (актриса приехала на дом к мужчине, зачем, спрашивается?), принялся что-то говорить о театре, галантно и витиевато. Он смотрел и говорил, и звук его голоса завораживал Лизавету так же, как и его взгляд.

Следует сказать, что она не была легкомысленной простушкой, которую мог охмурить любой мужчина, преуспевший в искусстве соблазнения. Елизавета была женщина вполне разумная и понимающая, что она делает и что ей предстоит, когда она перешагнет порог неженатого мужчины, который, как он сам говорит, в восторге от нее и который нравится ей самой все больше и больше.

Пока они шли к дому по гравийной дорожке, шуршащей под их подошвами, пока входили в дом и шли анфиладой комнат в гостиную, а затем и в кабинет Неофитова, Самсон Африканыч развлекал даму разговорами. Скоро он перешел к воспоминаниям о себе и поведал, что тоже когда-то принимал участие в спектаклях, устраиваемых папенькой в домашнем театре.

– И какие же роли вы играли? – придав голосу нотки интереса, спросила Виельгорская.

Разумеется, ей интересно было услышать, что ответит Неофитов, но больше всего ее занимал вопрос, как это все случится. И как она поведет себя, когда это начнет происходить. Но то, что близость случится, в этом Лизавета Дмитриевна ничуть не сомневалась…

– Мой батюшка был приверженцем старого репертуара, – немного смущаясь, ответил Неофитов. – Знаете, Сумароков, Озеров, Вольтер…

– Да? – встрепенулась Лизавета. – И что же вы играли, к примеру, из Вольтера?

– У меня была роль Сеида в «Пророке Магомете», – еще более смущаясь, ответил Неофитов.

Смущение Самсона не было наигранным. Это чувствовала Виельгорская, и то, что взрослый опытный мужчина вдруг испытывает некоторую неловкость, как юноша, и вот-вот зальется краской смущения, вызвало в ней такой приток нежности и умиления, что она едва сдержала себя от того, чтобы заключить его в свои объятия.

– Я знаю эту пьесу, – почти заставила себя произнести Елизавета Дмитриевна. – Она весьма печальна… И как вам удалась роль Сеида?

– Я ее, можно сказать, провалил.

И Самсон со смехом и иронизируя над собой, рассказал о том, как ошибся в словах, как выкатывал глаза, изображая удивление, и как пролил чашу с ядом, которую был должен испить. Умолчал он, естественно, о самом главном – о том, как его потом «успокоила» одна чудесная женщина, сделав мужчиной…

Над рассказом Неофитова Виельгорская смеялась до слез. Вместе со смехом прошло некое волнение перед тем, что должно было вскорости свершиться. Лизавета почувствовала себя спокойно и вольно, почти как дома или как со старым проверенным другом, от которого не ждешь ничего дурного.

Потом они ужинали с французским вином. Неофитов шутил, и она смеялась этим шуткам, а время шло, и все чаще в ее голову закрадывалась мысль: когда начнется наступление и она выбросит белый флаг? Нет, не сдастся, а добровольно откроет врата крепости…

– Что же вы ничего не едите?

– Я ем, – ответила Лизавета и подцепила серебряной вилкой кусочек отварного языка. Он мгновенно растаял во рту, вызвав желание съесть еще один. И она съела.

– Давайте выпьем, – предложила она.

– Давайте, – быстро согласился Неофитов. – За вас…

Елизавета разделась сама. И это была музыка, воплощенная в облике женщины. У нее слегка подрагивали кончики пальцев, когда она, уже нагая, вышагнула из кружевных штанишек, мгновение назад упавших к ее ногам.

Неофитов не удержался и произнес:

– Богиня…

Она была и правда божественна. Без одежды она уже не казалась тонкой и хрупкой, которую хотелось жалеть и успокаивать. У нее была тонкая кость, идеальная фигура и совершенные полушария грудей с вызывающе торчащими сосками, которые сами просились, чтобы приникнуть к ним губами.

Самсон подошел к ней и опустил руки на ее плечи. Наклонившись, прильнул к ее груди и взял ее сосочек в рот. Лизавета откинула голову и немного выгнулась, как бы подставляя свою грудь для сладкого поцелуя. Эта ее поза явно говорила Неофитову: «Ты хочешь меня? Возьми!.. Делай со мной все, что тебе заблагорассудится».

Одним движением она распустила волосы, и они опустились на плечи шелковым водопадом.

Не отрываясь от груди, Неофитов стал срывать с себя одежды, и она помогала ему. Когда их пальцы встречались, он чувствовал их дрожь, и это заводило его еще сильнее.

Вот и все. Никаких одежд, отсутствуют всякие преграды. Нет ни расстояния, ни времени, нет ничего, кроме обоюдного желания.

Ладонями Елизавета коснулась его плеч и скорее почувствовала, нежели ощутила, – по телу Неофитова пробежала дрожь.

– Милый, – прошептала она. – Какой ты хороший.

Ее нежность была безгранична и глубока. В ней она могла просто утопить Неофитова.

– Милый, – снова прошептала она и раздвинула колени, пропуская нетерпеливую ладонь.

Словно почувствовав настроение женщины и ее решимость, Самсон одним рывком поднял тело Лизаветы и перенес на постель, мягко положив на простыни, и она посмотрела на него пронзительным взглядом: скорее же!

Но торопить события Неофитов не пожелал.

Расположившись рядом, он горячей ладонью двинулся от грудей к ее животу, коснувшись жестковатых завитков волос. Елизавета прерывисто задышала. Ее взор уже умолял его: ну же, войди в меня!

И он вошел, заставив ее едва не потерять сознание.

Кажется, он стонал и хрипел.

Кажется, она тоже стонала. А потом, тонко вскрикнув, будто умоляя пощадить ее, забилась, словно в горячке, и волна не имеющего границ наслаждения накрыла ее с головой. Что было потом, она совершенно не помнила.

Глава 13

Отрезанный ломоть

Театр, карты, рауты и женщины…

Чем же еще заняться ссыльному мошеннику в сибирском городе Тобольске, где, несмотря на знакомство и вполне доброжелательные отношения с чиновниками губернской управы, предводителем дворянства, даже с полицеймейстером и самим генерал-губернатором, вы все же находитесь под полицейским надзором? Так положено, и ничего тут не попишешь. И надобно, стало быть, вести себя разумно. И противузаконных действий не допускать. Иначе из Сибири вам никогда не выбраться. Вам будут улыбаться, приглашать на рауты и званые обеды, охотно жать вам руку, даже давать взаймы деньги, но из города не выпустят. А ежели самодеятельно покинете город или, что еще хуже, пределы губернии, сие действие вам зачтут за побег, добавят немалый срок или, хуже того, даже «закроют», то есть спровадят в острожную тюрьму! А тюрьмы в Сибири – это не то, что в остальной России; весьма знатные, надо сказать, со строгими порядками и оставляющие по себе крепкую память.

Конечно, такому мастеру своего дела, как столбовой дворянин Алексей Васильевич Огонь-Догановский, и карты в руки! Вот он и не выпускал их из рук ни днем, ни вечером. Организовал в Тобольске, испросив, естественно, на то разрешение у властей, небольшое коммерческое предприятие. Оно состояло в том, что Алексей Васильевич обучал премудростям карточной игры богатеньких купеческих сынков, тоскующих по острым ощущениям домовладельцев-мещан, парочку юных студиозусов, мечтающих по молодости вдруг разбогатеть, не прикладывая к этому никаких особых усилий, и даже одну миловидную и малость склонную к полноте вдовицу первой гильдии купца Родиона Степановича Крашенинникова по имени Евдокия Мансуровна. Обучение происходило сугубо по пятницам и стоило ученикам по четвертному билету ежемесячно.

Впрочем, у Огонь-Догановского было чему поучиться…

Как-то на занятия от нечего делать к нему заявился Эдмонд Массари. Высокий, элегантный, статный, с гривой вьющихся волос, красавец, светский лев, разбивший сердца не одной московской красотке, он и впрямь походил на льва: был по-кошачьи ласков и столь же опасен. Впрочем, заявился он к Огонь-Догановскому не от нечего делать, а по причине совершенно практической – свести знакомство с вдовицей Евдокией Мансуровной Крашенинниковой и охмурить ее так, чтобы она прикипела к нему намертво, сделавшись преданной собачонкой. А лучше белочкой, что грызла бы из его рук орешки. Если бы вы знали горячий характер Эдмонда Массари, то могли бы понять, какой страстный огонь загорелся в глазах непревзойденного ловеласа, когда Огонь-Догановский во всех подробностях рассказал ему о богатой вдовушке и ее выдающихся достоинствах. Не менее жаркий огонь вспыхнул в душе и в полнеющих телесах вдовушки, когда она свела знакомство с великолепным Эдмондом…

* * *

Эдмонд Себастьян Карлос Мария де Массари и в самом деле был великолепен. Блистателен ко всему прочему еще и тем, что это именно он придумал остроумную и оригинальную аферу «Невостребованный груз», которую впервые провернул в одна тысяча восемьсот семьдесят третьем году, когда наведался по делам в свое нижегородское именьице.

В августе указанного года к нижегородскому книготорговцу Агапию Чеботареву пришел очень импозантный господин с гривой вьющихся волос и в весьма приличном костюме, представившись Чеботареву торговым агентом Ярилой Клячкиным.

Сей агент предложил свои услуги по продаже лежалого товара, абсолютно не пользующегося спросом.

– Замечательно! – воскликнул на это Агапий Чеботарев и провел импозантного агента на склад, где пылились кипы невостребованных книг. – Вот, извольте выбирать, – развел руками книготорговец, приглашая агента осмотреть никому не нужный, уже покрывающейся плесенью товар.

Агент молча пошел мимо кип, а потом вскинул удивленный взгляд на Агапия и указал на большую стопу книг в богатом переплете:

– Что, даже это не расходится?

– Увы-с, – печально вздохнул книготорговец. – Положительнейшим образом не расходится. – И добавил: – Ни в какую. Может, у вас что-нибудь получится.

– Это возмутительно, – негодующе произнес торговый агент и указал на большую стопу книг: – Я берусь продать весь тираж этой книги.

Был составлен договор, по которому торговый агент Ярило Евстигнеевич Клячкин брался реализовать восемьдесят шесть экземпляров книг под названием «Воспоминание об императрице Екатерине Второй по случаю открытия ей памятника в городе Нижний Новгород», за что ему полагалось вознаграждение в сумме восемьдесят шесть рублей. Книготорговец же Агапий Самуилович Чеботарев обязался передать торговому агенту с целью реализации все восемьдесят шесть экземпляров книг с указанным выше названием с выплатой вознаграждения в сумме восьмидесяти шести рублей и с авансовым платежом в размере сорок три рубля, который и был выдан торговому агенту Клячкину незамедлительно.

Торговый агент погрузил «Воспоминания об императрице…» на телегу и увез в неизвестном направлении.

Затем названный агент был замечен при приобретении большой партии сундуков разного размера, на которые ушел почти весь аванс, полученный от книготорговца Агапия Самуиловича. А еще через пару дней через нижегородскую контору «Российского общества морского, речного и сухопутного страхования и транспортировки кладей» было отправлено в восемьдесят шесть российских городов восемьдесят шесть запечатанных сундуков с надписями «Ценный груз» и «Не кантовать». Оценен и, естественно, застрахован был каждый груз в девятьсот девяносто рублей, на что, как и положено, отправителем грузов были получены от конторы расписки на гербовой бумаге с указанием стоимости груза. Если учесть, что данные расписки принимались в залог наравне с векселями минус какой-то там процент, то импозантный торговый агент Ярило Евстигнеевич Клячкин, то бишь ловелас, светский лев, а главное, «червонный валет» Эдмонд Массари, получил с этой аферы чистого навару около восьмидесяти пяти тысяч, что, согласитесь, деньги весьма и весьма значительные.

Что же до сундуков, то, конечно, груз оказался во всех городах невостребованным, какое-то время стоял и занимал место на складах, после чего были вызваны блюстители правопорядка и благочиния. Походив вокруг сундуков, они приняли решение открыть крышки. Внутри каждого из сундуков оказался другой, поменьше. В нем – третий. В третьем – четвертый, наподобие русских матрешек. А в самом малом сундуке блюстители обнаружили книгу «Воспоминание об императрице Екатерине Второй по случаю открытия ей памятника в городе Нижний Новгород» в дорогой обложке.

Кто-то почесал за ухом, кто-то посмеялся, но в общем и целом почтовики и полицианты сочли рассылку сундуков чей-то дурацкой шуткой и расследований проводить не стали. А на кой? Шутка-то ведь в принципе была довольно безобидной. А какой оригинальной!

После этого «валеты» еще не раз прибегали к подобной афере, когда сказывалась нужда в денежных знаках или когда они требовались для какой-либо дорогостоящей аферы.

И это всегда сходило им с рук…

* * *

Эдмонда Массари и вдовицу Евдокию Крашенинникову познакомил Алексей Васильевич…

– Вот, милейшая Евдокия Мансуровна, разрешите представить вам моего друга и товарища по несчастию, с которым власти обошлись так же несправедливо и немилосердно, как и со мной. Эдмонд Себастьян Карлос Мария де Массари, племянник члена палаты депутатов солнечной Италии господина Джузеппе де Массари. Прошу любить, – после этого слова Огонь-Догановский сделал небольшую, но значимую паузу, – и, стало быть, жаловать.

– А это мой друг, – повернулся он к вдовице, – милейшая и неподражаемая Евдокия Мансуровна Крашенинникова, которую не жаловать и не любить просто-напросто невозможно. По крайней мере, у меня это решительнейшим образом не получается, – протянул он с загадочными интонациями.

– Ну уж, вы скажете тоже, – зарделась пухлыми щечками Евдокия Мансуровна. Еще пуще она зарделась, когда Массари мягко взял ее пухлую ладошку и, склонившись в поклоне, нежно поцеловал. Ее коротенькие пальчики пахли ванилью.

– Мой друг прав, – выпрямившись, посмотрел прямо в глаза вдовушке Эдмонд Себастьян Карлос Мария. – Вы совершенно неотразимы, сударыня. И это надо признать как данность.

– А пошто у вас столько имен? – просто спросила Крашенинникова.

– Это такая итальянская традиция, – пояснил Массари. – В моем имени имена отца, матери, деда…

– Это так красиво звучит, – заметила вдовица. – Как в романах.

– Благодарю вас, – шаркнул ножкой Эдмонд Себастьян Карлос Мария.

– Чем вы занимаетесь здесь, у нас?

– Скучаю, – честно ответил Массари и несколько печально посмотрел на Крашенинникову. – Особенно не хватает женской теплоты и привязанности…

Купчиха быстро взглянула на Эдмонда Себастьяна:

– Вы, такой красавец мужчина, и скучаете? Да ни в жисть не поверю. Наверное, барышень подле вас не счесть.

Она была очень простой, эта Евдокия Мансуровна Крашенинникова (и это ему нравилось). Если бы не двухмиллионное состояние, с ней Эдмонд Массари заскучал бы, верно, еще больше. Но вот ее денежки… Они, а точнее, их количество, были совсем не скучными…

– А вот представьте себе, – сказал Массари. – Друзей-мужчин, – он посмотрел на Огонь-Догановского, – у меня много, а вот друзей-женщин у меня нет ни одной. А так хотелось о ком-нибудь заботиться, лелеять, обожать… Выплеснуть на кого-нибудь свой огромный запас нерастраченной нежности и ласки…

– Надо полагать, вам недолго будет не на кого выплеснуть ваш запас, – хитро щурясь, произнесла Крашенинникова. – Просто вы не искали никого для этого, ведь так?

– Возможно, вы и правы, – печально промолвил Массари. – Знаете, как-то неловко специально искать.

– Ну-у, – протянула вдовица, – так рассуждая, вы никогда не найдете себе… – Она задумалась, подбирая нужное слово, наконец, отыскала, – пассии.

– Да? – Массари убито уронил голову на грудь. – А вы?

– Что – я? – уперлась в него взглядом Евдокия Мансуровна.

– Вы не могли бы быть моей… моим другом? – поднял голову Массари и с надеждой и мольбой посмотрел на вдовушку.

Их взгляды встретились.

Надо сказать, что Евдокия Мансуровна, несмотря на свои миллионы, была женщиной отзывчивой и сердобольной. Она помогала своей многочисленной родне. Не оставляла вниманием и вспоможением двух племянниц покойного Родиона Степановича. Ее иждивением был сооружен придел Рождественской церкви во имя святых апостолов Петра и Павла, и церковь стала собором. На ее средства была отреставрирована рака с мощами великомученика Кирилла Белозерского в церкви Богоявления, и ее же иждивениями существовал сиротский приют на Рождественской улице. Помимо прочего, она всегда принимала участие в благотворительных лотереях, учиняемых городским головой и гражданским губернатором.

Словом, добрейшей души была женушка покойного купца Родиона Степановича Евдокия Мансуровна Крашенинникова, когда имела на то желание. А желание стать… другом красавца мужчины Эдмонда Массари пришло к ней тотчас, как только Огонь-Догановский представил его ей. У вдовствующей купчихи Евдокии Мансуровны тоже скопился изрядный запас неизрасходованной нежности и ласки, и она была совсем не прочь излить его на какого-нибудь галантного мужчину. То бишь выплеснуть, как выразился Эдмонд Себастьян Карлос Мария де Массари. И поэтому она, чуть помедлив с ответом (больше для порядка), негромко, но с чувством произнесла:

– Что ж, давайте попробуем.

– Как! – встрепенулся Эдмонд Себастьян Карлос Мария. – Это правда? Боже, я не верю собственным ушам! Вы – чудо!

Он схватил обе ручки вдовицы и принялся их целовать.

– Позвольте вас оставить, – галантно произнес Огонь-Догановский, в глазах которого давно прыгали искорки насмешки. – Меня, как вы сами понимаете, ждут мои ученики…

– Да, да, конечно, – проговорил Массари и даже присовокупил жест ладонью: иди, дескать, куда подальше и как можно побыстрее.

Огонь-Догановский уже открыто усмехнулся и пошел к своим ученикам. И Массари с госпожой Крашенинниковой остались одни в комнате.

– Вы знаете, я сразу вас заприметил, – едва не захлебнувшись от нахлынувшего восторга (такому непосредственному проявлению чувств Эдмонд учился возле зеркала около двух последних недель), выпалил Эдмонд Себастьян Карлос Мария. – И сказал себе: вот кто может стать тебе настоящим другом. Вот на кого ты можешь излиться всей полнотой своих чувств. И никогда не пожалеть об этом…

– Вы знаете, я тоже сразу обратила на вас внимание, – ничуть не жеманясь, что всегда нравилось Массари в женщинах, произнесла Крашенинникова. – Ведь в этом нет ничего худого, правда?

– Еще как правда! – радостно воскликнул Эдмонд, незаметно и с удовольствием оглядывая женщину. В ней действительно не было ничего худого. – Решительнейшая правда!

Скоро по Тобольску поползли слухи о том, что самая завидная в городе невеста, вдова Евдокия Мансуровна Крашенинникова, миллионщица, нашла себе жениха. И всякий раз говоривший при этом добавлял: ну, этого, смазливого и гривастого, нижегородского дворянина с итальянской фамилией, одного из тех девятерых, что сослали сюда из Первопрестольной за аферы, надувательства и мошенничества.

Ее предупреждали: не привечай его. Пожалеешь.

Евдокия Мансуровна в ответ лишь усмехалась.

Ее пугали последствиями: обдерет-де тебя, как липку, и бросит. И станешь ты, мол, посмешищем всего города и всей Тобольской губернии, а может, и всей Сибири, поскольку фамилия Крашенинникова была весьма известной во всем Сибирском крае.

Евдокия Мансуровна не желала слушать.

Ее натурально отговаривали от знакомства с «этим прохиндеем и явным женолюбом» и уж тем более от встреч с ним.

Евдокия Мансуровна вопреки всем появлялась вместе с Массари во всех людных местах. И не скрывала своего довольства.

А через три месяца «Тобольские губернские ведомости» в колонке «Местные новости» написали:

На днях в присутствии вице-губернатора камергера Двора Его Величества господина барона Альфреда фон Фультке, а также гостящей в нашем городе у своей тетушки гофмейстерины Двора Ее Императорского Величества госпожи Амалии Адамс и в присутствии господина полицеймейстера подполковника Дубивко господином Эдмондом де Массари была объявлена помолвка его и госпожи Евдокии Мансуровны Крашенинниковой.

В числе присутствующих на помолвке были замечены помощник губернского прокурора г. Усидчиков, городской голова Шаповалов, гласные городской Думы гг. Лыбин, Скрадчиков и Успенский; чиновник особых поручений при его превосходительстве генерал-губернаторе ротмистр Крузештерн; его преосвященство викарий Горгоний, иеромонах Савелово-Никитской пустыни Мегафон и настоятельница Свято-Успенского девичьего монастыря игуменья Феодора. Также со стороны невесты присутствовала многочисленная родня, а со стороны жениха – его московские приятели.

Свадьба г. Массари и г. Крашенинниковой намечена на время рождественских вакаций. Точную дату их венчания мы сообщим нашим подписчикам и читателям отдельно.

Следите за нашими новостями.

– Ты что, и в самом деле собираешься на ней жениться? – недоверчиво спросил Неофитов своего приятеля в самый день помолвки. И восемь пар глаз «червонных валетов» уставились на девятую. Эдмонд ответил каждому взгляду и вполне серьезно сказал:

– Собираюсь, мой друг.

– И будешь с ней жить? Всю оставшуюся жизнь?! – удивлению Самсона Африканыча не было границ.

– И буду с ней жить. Всю оставшуюся жизнь, – улыбнулся Эдмонд. – А что? Вполне приятное занятие, уверяю вас!

– А главное, обеспеченное занятие, – саркастически заметил Огонь-Догановский.

– Да, и обеспеченное, пожалуй, – с вызовом ответил Массари.

– Как же наш клуб? – спросил уже бывшего «валета» фальшивомонетчик Яша Верещагин, получивший сибирской ссылки больше других. – Аж восемь лет безвыездного проживания.

– Так его давно нет. Кончился наш клуб. Уже четыре года как почил в бозе, так сказать… – Эдмонд Себастьян Карлос Мария усмехнулся и в упор посмотрел на Верещагина. – Что, разве не правда?

– Не правда, – грубо встрял в разговор «граф» Давыдовский. – Мы есть, и мы живы. А следовательно, жив и наш клуб. И не тебе его хоронить, понял?

– Увольте, господа, не надо драмы. Решайте свои вопросы как-нибудь без меня, – сказал как отрезал Эдмонд Себастьян Карлос Мария.

Всем стало ясно, что уговоры совершенно бесполезны и ничего не принесут, кроме еще больше разочарования и ненужного нанесения обид. Эдмонд Массари стал для «Клуба «червонных валетов» отрезанным ломтем. Теперь, даже если он и попросится обратно, его не возьмут. Впрочем, такое поведение было не в характере Массари, вряд ли он когда-нибудь попросится.

И тут самый юный из «валетов», Юрка Каустов, задал вопрос, вертящийся на языке у каждого:

– А как же мы?

– Вы не пропадете, уверяю вас…

– Но ты отталкиваешь друзей, ты останешься один.

– Если так стоит вопрос… Как-нибудь перетерплю.

– На бабу нас променял? – недобро сощурил глаз Давыдовский. Сын тайного советника был горяч и крут и вполне мог заехать отступнику в ухо. Или по ребрам, это уж как получится…

– Нет, не на бабу, – с большой язвой в голосе произнес Огонь-Догановский. – На ее мильены… Ты это хотел от него услышать?

– Тихо, господа, прошу вас, тихо. У господина Массари сегодня все-таки праздник. Не будем ему его портить. Хотя бы в знак былой дружбы, – примирительным тоном произнес еще один «валет», Феоктист Протопопов, всегда отличающийся мягкостью характера и спокойной рассудительностью. Очевидно, в этом сказывалось его духовное происхождение: прадед, дед, отец и трое братьев Феоктиста служили приходскими священниками в подмосковных селах.

В общем, отстали «валеты» от своего бывшего товарища. Отрезанный ломоть, он и есть отрезанный ломоть, чего тут скажешь. Никто его никогда больше ни о чем не просил, первый с ним не заговаривал, а если с кем-нибудь из «валетов» заговаривал сам Массари, то в ответ слышал лишь однозначное «да» или «нет». Или вовсе ничего не слышал.

Через три месяца Эдмонд Себастьян Карлос Мария де Массари и Евдокия Мансуровна Крашенинникова повенчались. Вдовушка снова стала замужней женщиной и начала именоваться Евдокией де Массари, а Эдмонд Себастьян сделался миллионщиком. Зажили они душа в душу, и светский лев и ловелас стал вполне добропорядочным семьянином, редко выходящим из дома без особой нужды.

У него выросло брюшко. Взгляд потерял былую остроту, и все чаще и чаще он засыпал после обеда в своем кресле-качалке. А Евдокия Мансуровна де Массари по-прежнему вела дела покойного мужа, спуску никакому не давала, приумножала свои капиталы и надышаться не могла на красавца муженька. В общем, похоже, счастливы в браке были оба. Насколько можно быть счастливыми от спокойствия, достатка и отсутствия желаний. Ежели, конечно, то, о чем здесь сказано, и есть счастье.

А «валеты»… Потихоньку они стали разъезжаться, потому как вышли ссыльные сроки.

Первым из Тобольска отъехал юный Каустов. Ему было разрешено проживание в Москве, и он вернулся к родителям, которые возвращению блудного сына были несказанно рады. Вслед за ним получили свободу отставной гусарский поручик Сергей Аполлонович Дмитриев, двинувший на Кавказ рядовым возвращать офицерское звание, и бывший чиновник Плеханов, за которого крепко хлопотали большие люди в Петербурге.

В январе восемьдесят первого года получил волю неконфликтный Протопопов. В том же восемьдесят первом году из Сибири уехали, освобожденные подчистую, Алексей Васильевич Огонь-Догановский, Самсон Африканыч Неофитов и «граф» Давыдовский. Алексей Васильевич с «графом» подались в городок Поречье Смоленской губернии, где у Огонь-Догановского, смоленского столбового дворянина, было имение, а Неофитов двинул в Казань, куда его пригласил письмом Вольдемар, то бишь Всеволод Долгоруков.

Остался тянуть тобольскую лямку лишь Яков Верещагин, коему покуда не вышел срок, да Эдмонд Массари. Впрочем, для последнего выражение «тянуть лямку» ничуть не подходило. Он просто остался: при законной супруге и ее миллионах. Отрезанным ломтем.

Что ж, и такое случается.

Часть IV

На всякого мудреца довольно простоты

Глава 14

Чувствования Всеволода Аркадьевича

– Вольдемар, дружище!

Самсон был неподдельно рад и аж светился. Вообще, «валеты» прекрасно изучили друг друга, и обманывать друг друга им было затруднительно, а подчас и невозможно. Так что искренность Африканыча была настоящей. Да и не могло быть иначе…

– Вижу, вижу. Я тебе тоже рад. Только я теперь не Вольдемар. И не князь. Просто Всеволод Долгоруков, – сказал, улыбаясь, Сева, пожимая Неофитову руку.

– Ага, Долгоруков, – усмехнулся Самсон. – Твоя фамилия, дружище, в России звучит так же, как если бы ты сейчас сказал: зовите меня просто – ваше превосходительство. Ну, как ты тут?

– Да помаленьку, – скромно ответил Всеволод Аркадьевич.

– Знаем мы это ваше «помаленьку», – усмехнулся Африканыч. – Последнее дело на сколько потянуло?

Долгоруков стал смотреть на свои руки, как будто в них было что-то захватывающе интересное.

– Молчишь? Небось тысяч на тридцать-сорок? Ты ведь по мелочам никогда не работал.

– Немножко не угадал… Восемьдесят, – ответил Долгоруков не без гордости.

– Сколько?! – едва не задохнулся от удивления Неофитов.

– Восемьдесят, – тихо повторил Сева.

– Ты в хорошей форме.

– Грех жаловаться.

– И что дальше? – Африканыч дольше, чем это бывает обычно, посмотрел на товарища.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Долгоруков.

– Ну а дальше что ты намерен делать? – В голосе Африканыча послышались нотки тревоги. – Ты же не намереваешься выйти в отставку, как Эдмонд Массари?

– Не дождешься, – усмехнулся Всеволод Аркадьевич. – Я тогда с тоски помру. А эти свои восемьдесят тысяч в гроб заберу.

– Это по-нашему! – повеселел Неофитов. – Хотя с твоими деньгами, ясное дело, можно и в отставку…

– Нет, – повторил Долгоруков, – в отставку пока рановато. А что такое случилось с Массари?

– Женился, – просто ответил Африканыч. – На деньгах. И остался в Тобольске жить. Похоже, что навсегда.

– Это еще не факт, что навсегда, – заметил Долгоруков. – Что он, первый раз женится на деньгах?

– Это не тот случай, – ответил Неофитов, как если бы сидел на похоронах. – На сей раз – факт. Во-первых, он женился не просто на деньгах, а на миллионах…

Сева вскинул брови, но промолчал.

– А во-вторых, – продолжил Африканыч, – он сам нам об этом заявил. Открыто и без всяких обиняков.

– О чем, что остается в Тобольске?

– Об этом и еще о том, что выходит из клуба и перестает быть «валетом», – угрюмо произнес Самсон.

– Да, печально, – после некоторого раздумья промолвил Всеволод Аркадьевич. – Массари аферист высшего полета. Чего только стоила его афера с пустыми сундуками.

– Был аферист высшего полета, – поправил Долгорукова Неофитов, а теперь весь вышел. – Теперь муж какой-то пышногрудой купчихи… Предатель.

– Осуждаешь? – посмотрел на друга Сева.

– А как же иначе!

– Я бы на твоем месте не стал этого делать…

– Это почему? – Африканыч опять задержал на Долгоруком взгляд.

– А почему это ты лишаешь человека выбора? – выдержал взгляд Неофитова Сева. – Вот сам подумай, какое ты имеешь на это право? Каждый живет так, как может или как это ему нравится.

– Все равно, это пахнет предательством, – несогласным тоном произнес Африканыч.

– Нет, – твердо ответил Всеволод Аркадьевич. – Это осознанный выбор, на который имеет право всякий человек…

– А ты, я вижу, изменился, – не стал больше спорить с Долгоруким Неофитов. – Прежде подобных рассуждений за тобой не наблюдалось.

– Может, это и к лучшему… Тюрьма меняет людей, – философски изрек Всеволод Аркадьевич. – И там есть время подумать.

– Ну и что ты надумал? – не без иронических ноток в голосе спросил Неофитов.

– Знаешь, Африканыч, почему нам дали такие большие сроки? – начал издалека Долгоруков. – Хоть мы и не разбойничали, не грабили и, слава богу, никого не убили?

– Прокурор попался дотошный, – ответил Неофитов. – Да и мы тоже хороши: разозлили самого генерал-губернатора, а этого делать не следовало.

– Нам много чего не следовало бы делать, – как бы мимоходом заметил Сева, но Самсон оценил эту фразу. И уставился на Долгорукова взглядом, который говорил, нет, требовал: «Объясни!»

– Требуешь объяснений? – верно расценил взгляд Неофитова Всеволод Аркадьевич. – Хорошо, я объясню.

Африканыч согласно кивнул, и Долгоруков начал:

– Вот ты говоришь, что нам крепко дали по шапке потому, что попался дотошный прокурор. Принципиальный, иными словами. Так?

– Допустим, – согласился Африканыч.

– Но ведь судебное решение выносил не кто иной, как присяжные, – заметил Долгоруков.

– Что ты хочешь этим сказать? – заерзал в кресле Неофитов.

– А то, что присяжные заседатели были обозлены. – Всеволод Аркадьевич невольно вспомнил лица некоторых из тех, что выносили вердикт, и невольно поежился… – А почему они были злыми на нас? Ведь ты же не будешь спорить с этим? – посмотрел на Неофитова Сева.

– Не буду, – кивнул головой Африканыч. – Так почему они озлились на нас?

– Да потому, что они в большинстве своем честные люди, – ответил Долгоруков. – И обманутые нами тоже в большинстве своем были честными людьми. Понимаешь разницу?

– Кажется, я тебя понимаю, – снова поерзал в своем кресле Самсон Африканыч. – Ты имеешь в виду некоторое проявление солидарности?

– Вот именно! – Сева удовлетворенно улыбнулся и снова стал серьезным. – И наоборот: если бы обманутые нами были мошенниками или нечестными людьми, то мы в лице присяжных имели бы не врагов, а союзников. Тогда присяжные были бы на нашей стороне, и каждый бы из них думал: «Вот и хорошо, что «валеты» надули этих ворюг. Поделом им!» Тогда и вердикт присяжных был бы совершенно другим!

– Я понял, – сказал Неофитов. А потом подумал, какой же все-таки головастый мужик этот Сева Долгоруков.

– Теперь действовать мы будем иначе, – между тем продолжал Всеволод Аркадьевич. – И цель будем выбирать по-другому…

– Это как?

– Из числа плохих людей… Нечестных, вороватых, – пояснил Сева. Было похоже, что эта мысль была им не раз продумана. – Словом, составившим себе состояние неправедным путем.

– А ведь верно! – уже полностью понял задумку друга Неофитов. – Тогда, ежели мы еще раз попадемся, присяжные будут на нашей стороне и не будут столь строги, а возможно, даже не поддержат обвинения прокурора! И мы сможем отделаться только штрафами!

– Да, – согласился Долгоруков. – Но это только одна часть моей идеи. Другая заключается в том, что вор не пойдет в полицию жаловаться на мошенника, отобравшего у него наворованное. Зачем вору самому подставляться? Да и как это все будет выглядеть? Что, вор пойдет в полицию и скажет, что вот он несколько лет грабил государственную казну или брал взятки, а двое мошенников, некто Долгоруков с Неофитовым, в одночасье отобрали у него наворованное? Конечно, он не пойдет никуда жаловаться, а стало быть, не будет никакого следствия и суда. Уразумел?

Африканыч улыбнулся:

– Понял, Сева. И что, у тебя на примете есть подходящий ворюга?

– Имеется, – ответил Всеволод Аркадьевич.

* * *

Новый фигурант, или цель, появилась у Севы неожиданно. Еще неожиданнее с ним случилось то, что время от времени случается с мужчинами, – он влюбился. Знаете, бывает, что вы увидели женщину, перемолвились с ней несколькими фразами и вдруг поняли, что не можете без нее жить. И вам надо видеть ее ежедневно, ежечасно, говорить с ней, смотреть в ее глаза, а все остальное в сравнении с ней просто теряет всякий смысл. Ибо вся жизнь – в ней. Или она и есть вся жизнь…

Эта прехорошенькая женщина вышла из экипажа, когда Всеволод Аркадьевич подходил к зданию, построенному в стиле «псевдобарокко» на Вознесенской улице. На нем, между первым и вторым этажами, красовалась вывеска

Магазин МОДНЫХ И ГАЛАНТЕРЕЙНЫХ ТОВАРОВ И. И. Бенклер

Ниже, в стеклянной витрине, где стояли образчики товаров, были по грудь нарисованы усатый сытый мужчина в цилиндре с лихо закрученными усами и миловидная, тоже шикарная дама в шляпке с перьями и накинутым на плечи боа. А между ними стоял на деревянной ножке исполненный вручную плакатик со словами:

НОВЫЕ ПОСТУПЛЕНИЯ

Цены ниже прейскурантных

Итак, прехорошенькая женщина (не обратить на нее внимания было невозможно) в короткой песцовой шубке и легкомысленной для зимы шляпке с одиноким страусиным пером, торчащим, как парадный султан на кивере гвардейца-гренадера, вышла из экипажа и стала подниматься по ступеням крыльца в магазин И. И. Бенклера. Шедший буквально в трех шагах от нее Всеволод Аркадьевич, любующийся ее фигурой, видел, как дама, неловко оступившись, вскрикнула и рухнула на крыльцо, наверняка больно ударившись о его гранитные плиты. Он было ринулся вперед, желая удержать женщину, но не успел. Когда он склонился над ней, предложив помощь, на него глянули большие бездонные черные глаза, которые из-за наполняющих их слез казались просто огромными.

– Благодарю вас, вы очень добры, – сказала женщина и приняла поданную руку. Однако, поднявшись при помощи Долгорукова, она снова вскрикнула и едва не упала. Только теперь Всеволоду Аркадьевичу удалось успеть ее поддержать.

– Колено, – тихо вымолвила дама и страдальчески сморщила носик. Это обстоятельство вызвало в Севе не частое для него чувство жалости с примесью умиления. Беспомощность женщины, стоящей на одной ноге и держащей другую ногу на весу, требовала от него решительных действий.

– Это ведь ваш экипаж, мадам? – спросил он, кивнув на крытую рессорную коляску и придерживая женщину за талию.

– Мадемуазель, – сдержанно поправила его женщина, вымученно улыбнувшись. – Да, мой.

– Может, вы отложите ваши покупки до следующего раза? – резонно предложил Всеволод Аркадьевич. – А сейчас сядете в свой экипаж и поедете домой?

– Пожалуй, – согласилась женщина и доверчиво посмотрела в глаза Севы: – Вы поможете мне?

– Конечно, – быстро ответил Долгоруков и крепче прижал ее к себе. – Пойдемте.

Она попробовала ступить на больную ногу и снова вскрикнула.

– Не получается, – призналась она.

– Тогда мы поступим так, – промолвил Сева и, недолго думая, подхватил женщину на руки. Она лишь выдохнула от неожиданности и невольно обхватила Долгорукова за шею. Черт возьми, ему это было весьма приятно. Ведь с тех пор, как он, в буквальном смысле слова, носил женщину на руках, прошло без малого лет десять…

Всеволод Аркадьевич донес ее до экипажа, и они вместе с кучером усадили раненую на сиденье.

– Вы где живете? – спросил Сева и только теперь хорошо рассмотрел лицо мадемуазель. Оно было прекрасно: чистый гладкий лоб, довольно высокий для женщины, что косвенно, но все же говорило о наличии большого ума; точеный носик, идеальный овал лица и глаза… Глаза были необыкновенные, черные, с зеленоватыми крапинками и скрывали некую тайну. Впрочем, в каждой женщине есть тайна и недоговоренность. И если тайну со временем можно узнать или познать, то недоговоренность – никогда. Мужчина узнает о том, что именно недоговаривала женщина лишь после расставания, да и то не полностью. И лишь тогда, когда женщина сама разрешит или снизойдет до этого…

– На Грузинской улице, дом Петонди, рядом с богадельней, – последовал ответ.

– А… вы одна живете? – задал Долгоруков сильно интересующий его вот уже несколько минут вопрос.

– Простите? – кажется, не поняла вопроса женщина.

– Я спрашиваю, вы одна живете? – повторил Всеволод Аркадьевич. – Не сочтите мой вопрос за беспардонность, просто это мне необходимо знать, так как вы ранены и нуждаетесь в помощи. И если вам дома некому помочь, то я, с вашего позволения, смог бы…

– Одна, – тихо ответила мадемуазель.

– А прислуга? – поинтересовался Сева.

– Я отпустила ее до понедельника…

– Выходит, встретить вас дома будет некому? – раздумчиво произнес Всеволод Аркадьевич.

– Ну… Да. Некому.

– Тогда я поеду с вами.

– Но…

– Никаких «но», – безапелляционно произнес Долгоруков. – Я привык любое дело доводить до конца, если за него взялся. Не бросать же вас сейчас одну. Вот доедем до вашего дома, я вас в него отнесу, вызову врача, он вас осмотрит, скажет, что делать, и тогда…

– Вы очень добры…

– Таким создали меня родители, – шутливо произнес Всеволод Аркадьевич, усаживаясь напротив. – Ну что, поехали?

– Поехали, – ответила женщина и улыбнулась: – А как зовут моего спасителя?

– О, прошу прощения, сударыня, я должен был сделать это много раньше, – несколько смущенно произнес Сева. – Итак, разрешите представиться: Всеволод Аркадьевич Долгоруков. Не князь, – добавил он.

– Ксения Михайловна Морозова, – сказала, в свою очередь, мадемуазель и добавила: – Не боярыня.

Они рассмеялись.

Новая знакомая положительно все более и более нравилась Всеволоду Аркадьевичу. Она не кокетничала, не жеманилась, не строила из себя Снежную королеву, и вела себя естественно и непринужденно, полностью противореча дутому светскому правилу «не казаться, но быть». Это и подкупало, и притягивало. К тому же какое-то магнетическое обаяние, присущее этой женщине, просто приковывало взгляд, а затем и мысли…

– Вы, кажется, не местный? – первой нарушила она молчание, наступившее после того, как они познакомились. Всеволод Аркадьевич не хотел вести пустые разговоры; дескать, зима нынче какая снежная (или холодная) и «не читали ли вы последний роман Александра Дюма-сына»? С этой женщиной надлежало вести совершенно иные разговоры, но какие – этого Долгоруков покуда не знал…

– Нет, – ответил Сева. – А вы?

– Я тоже, – ответила Ксения Михайловна, и легкая тень набежала на ее лицо. Но она быстро справилась с собой и мило улыбнулась своему попутчику: – А чем вы занимаетесь, Всеволод Аркадьевич? Ну, в жизни? Кроме того, что носите раненых женщин на руках?

– Торгую недвижимостью, – не задумываясь, ответил Долгоруков. Потому что это была правда. Ну, или почти правда.

– И что, это занятие приносит достаточный доход? – спросила она, немного странно посмотрев на Севу.

– Не жалуюсь, – слегка растерянно ответил Всеволод Аркадьевич, не поняв значения взгляда Ксении. Впрочем, стоит ли понимать все их взгляды и слова? Их – это женщин. Ведь все равно самая недалекая из них, ежели захочет, обведет вокруг пальца самого умного из мужчин. Анализировать взгляды и слова женщин и делать после какие-то выводы – равно что гадать на кофейной гуще…

– Наверное, это жутко интересно, – задумчиво произнесла Ксения Михайловна.

– Да нет, обычное дело, как и любое другое. А вы чем занимаетесь? – Долгоруков попытался заглянуть в ее глаза, но она отвела от него взор и довольно охотно ответила:

– Да так. Хожу по магазинам, делаю покупки. Вышиваю или смотрю в окно… Еще вот газеты люблю читать.

– Вот как! – удивился Сева. – Газеты? А вы, сударыня, случаем, не эмансипатка?

– Нет, я не эмансипатка, – серьезно ответила Ксения Михайловна, по-прежнему избегая встречаться с Долгоруковым взглядами. – Хотя мне, как женщине, близко и понятно стремление женщин иметь такие же права, какие имеют мужчины. И иметь возможность заниматься теми же делами, какими занимаются мужчины…

– То есть вы за равноправие полов? – спросил Всеволод Аркадьевич.

– В определенной степени.

– «В определенной» степени – это в какой? – проявлял большой интерес к вопросу о равенстве полов Долгоруков. – В большей или в меньшей?

– Женщины должны участвовать в выборе гласных, иметь право на высшее образование, то есть поступать не только в институты благородных девиц и на какие-то там курсы, но и в университеты. Женщины должны иметь право занимать разные государственные должности…

Ксения Михайловна немного распалилась, и ее щечки стали похожи на персики – их так и хотелось надкусить. Или хотя бы поцеловать…

– По-вашему выходит, женщины должны иметь и право на чины: статская советница, скажем, или генеральша от кавалерии, – несколько шутливо произнес Всеволод Аркадьевич.

– А почему бы и нет?! – В волнении Ксения даже привстала со своего места и тотчас поморщилась от боли.

– Согласен, полностью согласен с вами, – желая поскорее прекратить спор, произнес Долгоруков. – Что, больно?

– Немного, – ответила «не боярыня» Морозова и с благодарностью посмотрела на Севу.

Дом, который снимала Ксения Михайловна, оказался небольшим, если не сказать крохотным. Похоже, с достатком у мадемуазель было неважно, или она попросту жалела денег. Хотя, как решил про себя Всеволод Аркадьевич, это совершенно ей не подходило. Правда, домик с обязательным мезонином был весьма чистеньким и приятным для глаза, а маленький садик, прилегающий к нему с тыла, был довольно ухожен, что можно было заметить, несмотря на еще лежащий повсюду снег.

– Ну, вот, мы и дома, – сказала Ксения Михайловна, когда коляска остановилась возле небольших арочных ворот.

Долгоруков вышел из нее, дождался, покуда Ксения пересядет на самый край сиденья, и подхватил ее на руки. Она уже привычным жестом обхватила его за шею, и они прошли в ворота. По узкой тропинке, боясь оступиться и рухнуть вместе со своей ношей в снег, Всеволод Аркадьевич осторожно дошел до крыльца дома и мягко опустил Ксению на землю. Из ридикюля она достала ключ, открыла дверь, и они прошли в дом, причем Ксения Михайловна передвигалась самостоятельно, прыгая по-девчоночьи на одной ножке. Вообще, в ней было много этого девчоночьего, несмотря на то, что ей было не менее двадцати пяти лет. Это и восхищало, и умиляло одновременно.

В гостиной женщина почти бессильно повалилась на диван и расстегнула шубку.

– Уф, – произнесла она и весело посмотрела на Долгорукова. – Прибыли, наконец.

Сева помог ей раздеться, с удовольствием снял ботики, придерживая ножку Ксении за тонкую щиколотку, согрел чаю.

– Позвольте, я осмотрю ваше колено, – попросил он, когда чай был выпит.

– А вы понимаете в травмах? – Ксения снова посмотрела на него загадочно-непонятно, словно немного его побаивалась.

– Я два года учился на медицинском факультете, – соврал он.

– А почему недоучились? – спросила она как бы ненароком.

– Обстоятельства не позволили.

Сева сделал печальное лицо, хотя внутри него прыгали веселые бесенята, – уж очень хотелось посмотреть на ножку прехорошенькой мадемуазель и потрогать ее коленку.

Кстати, почему мадемуазель? Она что, никогда не была замужем?

– Да-а, обстоятельства-а, – протянула «не боярыня» Морозова. – Как все-таки они влияют на нашу жизнь. И зачастую вовсе не с хорошей стороны.

Она задумалась, словно что-то вспоминая. И воспоминания эти, похоже, не были беззаботными.

В голове Всеволода Аркадьевича тоже стремглав пронеслись воспоминания, связанные с похищением у него фамильного портсигара, отцова подарка, когда он со своим приятелем Юшковым решили сыграть в лотерею, проводимую городской Думой. Ежели бы не это обстоятельство, то он, верно, никогда не познакомился бы с Павлом Карловичем Шпейером, Самсоном Неофитовым, Кешей Симоновым, Огонь-Догановским, Шахом и прочими будущими «червонными валетами».

– Так вы позволите осмотреть ваше колено? – снова спросил Всеволод Аркадьевич.

– Что? – Вопрос Долгорукова не совсем вернул ее из воспоминаний.

– Колено ваше вы позволите осмотреть?

– А-а, пустое, – равнодушно произнесла Ксения. – Оно уже почти не болит. И врача мне вызывать не надо, сама справлюсь. Я в детстве была довольно бойкой девчонкой, так что к синякам и царапинам мне не привыкать.

– Тогда… – несколько разочарованно произнес Всеволод Аркадьевич, – разрешите откланяться? Очень, очень рад был нашему знакомству.

Он галантно приложился к ручке Ксении Михайловны, запечатлев на тыльной стороне ее ладони сухой поцелуй.

– Вам огромное спасибо, – произнесла Ксения и так обворожительно улыбнулась, что Сева едва удержался, чтобы не расцеловать ее. Кажется, она почувствовала в нем это клокотание чувств, и в глазах ее мелькнуло удовлетворение.

– Не за что, – ответил Всеволод Аркадьевич. – На моем месте так поступил бы каждый.

– Возможно, – раздумчиво промолвила Ксения Михайловна, и глаза ее приобрели какой-то влажный блеск. – Однако далеко не каждому я бы позволила помочь мне. Ведь в любой помощи мужчины женщине есть что-то интимное, вы не находите?

Сева вскинул на нее глаза. То, что она только что сказала, было равносильно признанию в симпатии. А уж как он ей симпатизирует! Да нет, не то слово. Она ему просто безумно нравится…

– Нахожу, и несказанно благодарю вас за столь лестные для меня слова, – Долгоруков склонил голову в поклоне. – И все же, как несостоявшийся медик, я рекомендую вам пару дней провести дома, никуда не выходя. Так сказал бы вам и медик состоявшийся, то бишь с врачебным дипломом.

– Пожалуй, я так и сделаю, – ответила Ксения.

– А вы… позволите… навестить вас… к примеру… завтра? – с удивлением примечая в себе некоторую робость, спросил Всеволод Аркадьевич.

– Почему «к примеру»? Непременно навестите, я буду вам очень рада, – с милой улыбкой ответила Ксения и доверительно коснулась его своей ладонью. – Приходите, я буду ждать вас…

На пути от дома Петонди до «Европейской» Сева несколько раз ловил себя на том, что мурлычет одну мелодию за другой. Впору было запеть в голос. К примеру, любовную серенаду Альфреда из «Летучей мыши» Иоганна Штрауса-младшего:

Ваш сиятельный покой снова я нарушу,

Чтобы слабый голос мой тронул вашу душу…

Что это значило, догадаться нетрудно.

Всеволод Аркадьевич Долгоруков, вне всякого сомнения, был влюблен! А поскольку все влюбленные немного сумасшедшие, то бишь умалишенные люди, то Севу вполне можно было причислить и к таковым. К тому же налицо были все признаки влюбленности, причем глубокой: плохой сон, отсутствие аппетита, нежелание чего-либо делать и единственное хотение с подчинением всех мыслей – быть рядом с предметом обожания, смотреть на него неотрывно и дышать одним с ним воздухом. Или вообще не дышать, но, главное, быть в непосредственной близости от указанного предмета, то есть, имея всякий раз и в любую секунду возможность этот предмет потрогать. Взглядом и руками. Это ли не лишение ума, господа? Это ли не болезнь, приносящая истощение телесных и умственных сил?

Господин Долгоруков едва дождался следующего утра. Но поскольку наносить визиты ранее одиннадцати часов было не принято даже в провинции, Всеволоду Аркадьевичу пришлось еще промаяться несколько часов, покуда стрелки карманного хронометра не показали без четверти одиннадцать. Терпеть Сева уже более не мог, посему почти бегом покинул свой нумер и гостиницу «Европейская» в целом, нанял извозчика и велел тому мчаться на Вознесенскую улицу.

Ах, как трепетало его сердце, когда он входил в уже знакомые ворота! Когда стучал в дверь медным кольцом. Когда прислушивался к легким шагам за дверью. Он был почти счастлив, когда увидел лицо Ксении. А когда ее глаза засияли, увидев его, он был счастлив без всяких «почти».

– Вы!

– Я.

– Рада вас видеть.

– А уж я-то как рад, если бы вы знали…

Улыбка не сходила с его лица. Наверное, он выглядел глупо, как и всякие влюбленные мужчины, которые пребывают в надежде, что к ним испытывают те же самые чувства, какие испытывают они.

– Проходите.

– Благодарю вас.

Дом уже не казался таким маленьким. Вообще, и убранство трех комнат, и штофные стены, и полы под неприхотливыми коврами, и потолок – все казалось лучшим и приятным из всего, что он когда-либо видел.

Ну а уж про хозяйку нечего было и говорить. И в самом деле, такой хорошенькой женщины он еще в своей жизни не встречал. Это было верно, как то, что «дважды два – четыре». Как то, что небо голубое, а трава зеленая. Хотя женщины в его жизни, скажем так, «имели место быть», и нехорошеньких среди них явно не наблюдалось. Но Ксения Михайловна! Она была само очарование. Мечта. Греза. Идеал. И как всякий идеал, требовала преклонения и восхищения, к чему Долгоруков был совершенно готов.

– Как ваши дела? – спросил Всеволод Аркадьевич лишь для того, чтобы хоть что-то сказать. Ведь говорить что-либо совершенно не хотелось; хотелось любоваться прелестной женщиной, смотреть, как она ходит, сидит, говорит, и слушать звук ее голоса, как самый лучший звук в мире.

– Благодарю вас, все хорошо. – Ксения Михайловна довольно улыбнулась, похоже, понимая, что сейчас творится в душе мужчины. Женщины вообще понимают мужчин лучше, нежели мужчины женщин. – Колено уже не болит, и, надо полагать, завтра я смогу выходить.

– А вот с этим, я полагаю, торопиться не следует, – с трудом выдавил из себя Всеволод Аркадьевич, присаживаясь в предложенное кресло. – Это я вам как друг говорю. – Смутился и поправился: – Надеюсь, что как друг.

– Конечно, конечно, – прощебетала Ксения Михайловна с очаровательной улыбкой. – Вы, милый Всеволод Аркадьевич, можете в этом даже не сомневаться…

«Милый»… За это слово он был готов расцеловать Ксению Михайловну, но у него хватило смелости лишь тихо и с чувством произнести:

– Благодарю вас…

Несомненно, с ним творилось нечто невообразимое; он не мог даже представить, что такое возможно. Кажется, он даже в юношеские годы был много смелее с женщинами, нежели теперь, совершенно растерянный, не знающий, как и что говорить и куда девать руки.

– Я собиралась пить чай, – сказала Ксения Михайловна. – Составите мне компанию?

Он согласно кивнул. И только теперь вспомнил, что сегодня воскресенье, что Ксения Михайловна отпустила прислугу до понедельника, а стало быть, они с ней одни в доме. Что знакомство их не случайное, как не бывает ничего случайного в жизни вообще. И что ей – а она дала понять это вполне определенно – приятно его видеть, как и ему ее. Ну, может, приятно несколько по-иному, но все же приятно, и это заметно и крепко греет душу. А это значит, что шансы у него имеются и что с этой женщиной он может быть вполне счастлив.

Затем они пили чай, и Всеволод Аркадьевич, немного придя в себя и разговорившись, рассказывал о своей жизни в Москве (естественно, то, что можно, и ни словом не упоминая своей принадлежности к «Клубу «червонных валетов»), а Ксения Михайловна, в свою очередь, говорила о себе, все более и более мрачнея. Не понимающий, в чем дело, Долгоруков скоро напрямую задал вопрос, что так беспокоит «моего дорогого друга».

– Ведь мы же с вами друзья, а друзья должны делиться друг с другом как радостью, так и своими бедами и несчастиями, – сказал он довольно банальную фразу (больше ничего не пришло в голову), – и помогать друг другу в их преодолении.

– В моей ситуации вы вряд ли сможете мне помочь, – печально отозвалась Ксения Михайловна, благодарно глядя на Севу и доверительно кладя свою ладошку на его руку.

– И все равно, вы должны со мной поделиться, – тоном проповедника, склоняющего язычницу в свою веру, произнес Всеволод Аркадьевич. – По крайней мере, вам после этого станет немного легче.

– Ну, хорошо, – словно решившись сделать то, что было сделать совсем не просто, – произнесла Ксения. – Полтора года назад я… полюбила одного женатого человека.

Она с опаской посмотрела в глаза Долгорукова, но, не заметив ни презрения, ни осуждения, а только одно желание понять и помочь, с облегчением продолжила:

– Он военный человек, занимал и занимает весьма высокое положение в обществе, давно женат и имеет трех дочерей-погодок. Мы познакомились с ним в Петербурге, где я в то время жила, а он служил в резервном пехотном полку какой-то там пехотной бригады. Влюбились я в него с первого взгляда, как молоденькая институтка, хотя к тому времени уже имела печальный опыт «общения» с мужчинами…

– Поверьте, мужчина мужчине рознь, – со значением заметил Сева, имея в виду, конечно, в числе «хороших» мужчин себя.

– Я знаю, Всеволод Аркадьевич, – ответила Ксения. – И среди нас, женщин, попадаются всякие штучки, – добавила она, имея в виду, конечно, себя в числе «хороших» женщин.

Какое-то время женщина молчала. Было видно, что ей трудно говорить и что она, похоже, уже сожалеет, что завела этот нелегкий разговор. Поэтому Долгоруков улыбнулся и мягко произнес:

– Продолжайте, прошу вас.

Она вскинула на него взор, наполненный слезами:

– Вы очень милый, хороший человек…

Женщина еще немного помолчала, собираясь с мыслями. Затем, как бы нехотя, продолжила:

– Он тоже полюбил меня… По крайней мере, мне так казалось… И он так говорил. Очень часто. Мы ведь, женщины, любим ушами…

– То есть? – спросил Долгоруков.

– Вы не знаете? – Ксения Михайловна усмехнулась, что получилось у нее с какой-то горчинкой. – Женщины в отличие от мужчин очень часто любят ушами. И в этом их слабость, которой опытные мужчины умело пользуются. То есть женщину легче всего заворожить словами. Про чувства, нежность, любовь, страсть и все такое. И затем подчинить себе…

– А мужчины?

– А мужчины любят глазами. Им ведь интересна женщина внешне: ее лицо, глаза, фигура… Разве не так?

– Пожалуй, что вы правы, – согласился Сева.

– Вот и я поддалась его уговорам, страстным и нежным признаниям и клятвам в вечной любви… – Она снова горько усмехнулась. – Одним словом, мы стали встречаться. Он приезжал ко мне через день, и эти дни его приездов были наполнены для меня счастьем. Тогда, – она вздохнула, – мне казалось, что и он со мной счастлив. А может, так оно и было… После нескольких таких встреч он пообещал мне подать прошение о разводе в Священный Синод. Я была счастлива и совершенно потеряла голову. Я доверилась ему полностью, без остатка и… забеременела. Поначалу это меня не так пугало: я хоть и знала, что прошения о разводе Синод рассматривает очень долго, но все же надеялась, что это будет длиться не более девяти месяцев. Мы ведь живем не во Франции, где женщина может родить ребенка от неженатого на ней мужчины, и всем на это будет наплевать. Кроме ее родителей, конечно. Мы живем в России, где родить, будучи не замужем, значит отлучить себя от общества и заслужить репутацию гулящей…

– Мне кажется, вы несколько преувеличиваете, – произнес Всеволод Аркадьевич.

– Ничуть, – не согласилась с ним Ксения Михайловна. – Поверьте, я знаю, о чем говорю.

– Оступиться в жизни может каждый, – сдержанно кашлянув, заметил Долгоруков.

– Может, – согласно кивнула головой Ксения. – Но только не женщина и не в таком деликатном вопросе. В общем, когда я рассказала ему, что беременна, он пришел в замешательство. Он испугался! Стал умолять меня прервать беременность. Он говорил, что все устроит сам и мне нужно только согласиться на это. Что знает одну бабку, которая все может устроить и будет потом молчать как рыба. «Но зачем мне прерывать беременность, – спросила я. – Если ты скоро станешь свободен и сможешь жениться на мне?»

Он смешался и не смог ничего ответить. Было видно, что он совершенно не рад моему известию и крайне растерян. Как позже выяснилось, он не подал прошения о разводе. Более того, Скалон вообще не собирался разводиться со своей женой из-за трех своих дочек.

– Скалон? Генерал-майор Скалон, Александр Антонович, начальник штаба Второй пехотной дивизии, расквартированной в Казани?

– А я сказала – Скалон? – с удивлением посмотрела на Долгорукова Ксения Михайловна.

– Да, вы так сказали…

– Вырвалось ненароком… Ну да, это он, Александр Антонович Скалон. Тогда он был еще полковником. Он… Он просто преследует меня.

– Преследует вас? – с удивлением протянул Всеволод.

– Да, – вздохнула Ксения Михайловна с каким-то надрывом. – Тогда, в Петербурге, он все же принудил меня прервать беременность. Он настаивал, пугал, грозил… В конце концов, он нашел какую-то бабку-повитуху, привез ко мне и заставил сделать аборт. Практически насильно…

– Но это преступление! – воскликнул Всеволод Аркадьевич, с жалостью и трепетом глядя на несчастную женщину.

– Да, – просто ответила Ксения. – Это преступление.

– Надо было заявить…

– Куда? – прервала Севу женщина. – В полицию? Жандармам? Это же смешно, – она почти истерически хохотнула. – Ославить себя перед всем светом? Да и кто мне поверит, гулящей?

– Не надо так говорить, – с горечью промолвил Долгоруков и заключил ладони Ксении в свои, словно желая отогреть. Ладони женщины действительно были холодными…

– А как надо говорить? – Она посмотрела Севе прямо в глаза, и ее взгляд был холоден и колюч. – Как есть, так и говорю.

– Вы сказали, что он преследует вас, – скорее для того, дабы перевести разговор в иную плоскость, нежели из любопытства спросил Всеволод Аркадьевич. В его словах и взоре сквозило безграничное и бездонное участие.

– Да, преследует, – тихо ответила женщина.

– Расскажите, – попросил Долгоруков.

– Извольте, – произнесла Ксения Михайловна – как показалось Севе, довольно безучастно, как если бы она уже смирилась со своей незавидной судьбой и лишилась сил сопротивляться. Что ж, даже сильную женщину может когда-нибудь сломить злой рок…

– После аборта я целых две недели находилась в горячке, практически между жизнью и смертью. Старуха все проделала не очень чисто и занесла мне какую-то инфекцию. Скалон несколько раз приходил, говорил, что все будет хорошо, и даже пытался… – после этих слов Ксения снова взглянула в глаза Севы: – Вы ведь мой друг?

– Несомненно! – с жаром подтвердил Долгоруков.

– Значит, вы не будете меня осуждать и относиться предвзято к моим словам?

– Ни в коей мере! Напротив… – дальше Сева не нашелся, что сказать, и замолчал.

– Он… он даже пытался совершить со мной… соитие… – Ксения Михайловна закрыла лицо руками и заплакала.

– Мерзавец! – не удержался, чтобы не воскликнуть Всеволод Аркадьевич. Но это на словах… А вот что клокотало у него внутри, известно лишь одному Всеведущему. – Простите, – он опустил руку на ее плечо, – простите меня, ведь это я вас… расстроил… своими вопросами.

– Ну что вы, – она подняла к нему лицо, все в слезах. – Напротив, я вам так благодарна. Ведь, рассказывая вам все это, я испытываю облегчение; я как бы очищаюсь от всей этой скверны, в которую Скалон вовлек меня…

Она промокнула слезы кружевным платочком и продолжила:

– Я все же хочу закончить свой рассказ. Чтобы… потом… между нами не было никаких недоговоренностей.

– Как вам будет угодно, – произнес Долгоруков, – но если вам это больно и тяжело, то не стоит.

– Нет, я все же закончу, – упрямо повела хорошенькой головкой Ксения Михайловна. – Итак, после двух недель болезни, едва оправившись, я решила уехать. Но куда? В Москву? Он достанет меня и там. В Первопрестольной у него было полно родни и имелись хорошие связи… И я решила уехать в Нижний Новгород. Там я целых два месяца прожила в покое и душевном отдохновении, покуда не узнала из газет, что уже генерал-майор Александр Антонович Скалон переведен в должность товарища председателя военно-окружного суда Нижегородской губернии. Все! Опять все сначала! Уже на второй день он нашел меня и начал принуждать к интимной связи, говоря, что продолжает любить меня. Я отказала ему. Тогда он предупредил, что найдет способ меня, как он сказал, «укоротить». Зная, что так оно и будет, я стала готовиться к отъезду в другой город. Любой!

Ксения перевела дух и посмотрела на Севу уже сухими глазами:

– Я выбрала Казань. Когда я ходила за билетом, в мою квартиру проникли взломщики и похитили у меня шкатулку с ценными бумагами, на проценты от которых я жила. Я, конечно, отменила отъезд, заявила в полицию, но похититель, как и ценные бумаги, не были найдены. В течение трех месяцев, пока шло следствие, я подвергалась домогательствам Скалона, буквально преследующего меня. Каждый день он каким-либо образом давал знать о себе. Это было ужасно, и сил терпеть все это уже не доставало. Я продала кое-что из моих драгоценностей, купила билет и пароходом отправилась в Казань. Здесь я сняла вот этот домик, прожила несколько месяцев, и хоть наделала массу долгов, но все же начала как-то приноравливаться к своей скромной жизни. И вот, в один прекрасный – нет, ужасный! – день на пороге моего дома объявляется… кто бы вы думали?

– Нетрудно догадаться, – произнес с болью в голосе Всеволод Аркадьевич. – Скалон.

– Он! Оказывается, по его ходатайству его перевели сюда начальником штаба пехотной дивизии. Я едва его выпроводила, но он заявился снова через несколько дней и сообщил, что скупил все мои долговые расписки и векселя, к тому же знает, где находятся похищенные у меня ценные бумаги. «Так это ты их украл!» – воскликнула я, на что он лишь нагло усмехнулся и заявил, что «взяты» были бумаги не им лично, но по его указанию. Мол, это компенсация за мою «измену» и за то, что я его «бросила», а также за все подарки и украшения, что он мне делал, когда мы были вместе. И что он готов вернуть мне мои бумаги, долговые расписки и векселя тотчас, как только я вернусь к нему. То есть опять стану с ним сожительствовать…

– Но это же шантаж! Самый что ни на есть низкопробный шантаж и вымогательство! То есть принуждение к сожительству, за что можно схлопотать приличный срок! – воскликнул Долгоруков, прекрасно зная, о чем говорит. В своей «деятельности» «червонные валеты» старались избегать подобного рода деяний, посему их аферы чаще вызывали усмешку, а иногда и гомерический хохот, нежели гневное презрение и яростное негодование. Скалон же переходил всяческие границы.

– Я не смогу ничего доказать, – убито произнесла Ксения Михайловна. – Я даже не смогу доказать, что похищенные ценные бумаги принадлежали мне, – так уж получилось. К тому же у него связи и власть, а у меня что? Слова обиженной женщины? Да кто их будет слушать?!

Она снова заплакала:

– Я боюсь его.

– Не бойтесь, – раздумчиво произнес Долгоруков. – Мы его «укоротим».

– Мы? – вскинула на него смятенный взгляд, смешанный с любопытством, Ксения Михайловна. – Кто это, мы?

– Ну… – замялся Сева. – Я со своими друзьями. А теперь, Ксения Михайловна, я прошу прощения за нескромный вопрос: на какую сумму у вас было этих бумаг и векселей?

– На сорок две тысячи с мелочью, – не задумываясь, ответила Ксения.

Всеволод Аркадьевич хмыкнул и посмотрел в сторону, словно увидел там что-то интересное. А потом, разглядывая свои руки, осторожно и ненавязчиво спросил:

– А вы не знаете случаем, где Скалон держит ваши ценные бумаги и долговые расписки?

– Кажется, в каком-то коммерческом банке. Впрочем, – она свела бровки к переносице, – нет, не знаю. И, – Ксения Михайловна умоляюще посмотрела на Долгорукова, – прошу вас, не связывайтесь с ним. Нет, не прошу – приказываю! Он страшный человек, поверьте. И я не хочу, чтобы из-за меня у вас случились неприятности…

Но Сева уже все для себя решил.

Так появился новый фигурант, то бишь цель, о которой он и сказал Африканычу. А что Скалон нехороший человек, в этом Всеволод Аркадьевич ничуть не сомневался.

А потом… Потом Ксения Михайловна снова горько заплакала, но уже по иному поводу. Ей было неловко и стыдно, что она сваливает решение своих проблем на чужие плечи. И хоть плечи эти были крепкие, ей все равно было не по себе.

– Простите меня, – говорила она сквозь рыдания, и Всеволоду Аркадьевичу не оставалось ничего более, как приняться успокаивать ее. Ведь чем должен заниматься мужчина, когда плачет женщина? Правильно. Он должен ее пожалеть и успокоить. Конечно, как может, ибо не всякий мужчина умеет это делать.

Сева успокаивал, как умел. И через какое-то время очутился в постели вместе с Ксенией. Он даже не понял, как это случилось, а понимать потом не было уже времени – началась сказка, говорить о которой просто не хватало слов. Ну, не придуманы еще слова и определения, которые могли бы описать должным образом все, что происходило. А рассказывать теми словами, что есть, значит убить сказку, свести на нет все волшебство, которое творилось между Севой и Ксюшей…

Глава 15

Как изъять ценные бумаги из чужой ячейки

– Познакомься, Африканыч. Это Ленчик, наш новый товарищ, – произнес Долгоруков, впуская к себе в нумер парня с пронзительно-голубым взглядом. – Потом я расскажу тебе, чем он промышлял и какую славную аферу провернул с приятелем, о которой даже писали местные газеты.

– А вот это не очень славно, – заметил Самсон Неофитов, пожимая руку парню. – Ни о механизме афер, ни о способе их проведения никто ничего не должен знать.

– Вот это верно, – согласился с Африканычем Сева. – Но наш Ленчик не волшебник, а только учится. Так что, дружище, будь покуда к нему снисходительней.

– Изволь, патрон.

– Тогда к делу.

Долгоруков кивнул, подождал, покуда Африканыч с Ленчиком усядутся в кресла, и вступил:

– Итак, господа, у нас имеется объект. Эта наша цель – очень нехороший человек, хотя и в чинах пехотного генерала. У него прекрасные связи в обеих столицах, иначе ему не удалось бы в течение года сменить несколько должностей в разных городах империи, причем всякий раз с повышением. Ныне он обосновался здесь, в Казани, в чине генерал-майора и в должности начальника штаба Второй пехотной дивизии, расквартированной в городе и его окрестностях. Зовут нашего фигуранта Александр Антонович Скалон.

– Не в папашу пошел, стало быть, – раздумчиво произнес Самсон Африканыч Неофитов.

– Не понял, – посмотрел на Африканыча Сева.

– Папаша нашего объекта, его превосходительство генерал Антон Антонович Скалон, командир драгунской бригады, геройски пал при обороне Смоленска от французов в августе восемьсот двенадцатого года. – Неофитов принял вид гимназического учителя и стал расхаживать по комнате гостиничного нумера, напустив на себя профессорскую важность. – Похоронили Антона Антоновича враги-французы, причем со всеми положенными по такому случаю воинскими почестями и барабанным боем у подножия Королевского бастиона Смоленской крепости. Сам «враг рода человеческого», Наполеон Буонапарте, лично бросил в могилу Скалона горсть земли, после чего повелел воздвигнуть памятник на могиле героя-генерала, что и было исполнено. Кстати, сей памятник стоит и по сию пору.

– Откуда знаешь? – спросил Долгоруков Неофитова.

– Бывал в Смоленске, – коротко ответил Африканыч.

– Выходит, не в батюшку пошел, – с усмешкой, не предвещавшей ничего хорошего, согласился Всеволод Аркадьевич.

Ленчик лишь моргал глазами и молча внимал занятному разговору.

– Вышеозначенный генерал Скалон… – Сева вдруг замолчал и посмотрел на Неофитова: – Кстати, тебя, мой друг, не смущает чин нашего фигуранта?

– Ничуть, – безразлично пожал плечами Африканыч.

– А тебя? – посмотрел Долгоруков на Ленчика.

– А мне без разницы, – так же безразлично произнес парень.

– Славно, – удовлетворенно произнес Всеволод Аркадьевич. – А теперь, друзья мои, вернемся к нашему фигуранту. Так вот, этот господин Скалон совершил кражу – точнее не он лично, а с его подачи было похищено ценных бумаг, векселей и долговых расписок на весьма приличную сумму.

– Какую? – заинтересованно спросил Неофитов.

– Сорок две тысячи с мелочью, – словами Ксении Михайловны ответил Долгоруков.

– Неплохо, – подал новую реплику Африканыч. – А? – посмотрел он на Ленчика.

Ленчик молча кивнул.

– Бумаги были похищены у одной женщины, которую генерал принуждает с ним сожительствовать, – продолжил Всеволод Аркадьевич. – При соблюдении этого условия он обещает вернуть ей бумаги. Если же нет, то ценности остаются у него, а векселям и долговым распискам он даст ход. И женщине не поздоровится. А она и так небогата.

– Патрон, разреши вопрос? – внимательно посмотрел на Севу Неофитов.

– Валяй.

– Эта женщина сама попросила тебя помочь вернуть ей бумаги за определенное вознаграждение, или мы делаем это так сказать… из-за любви… – Здесь Африканыч сделал многозначительную паузу, не сводя глаз с Севы, – к ближнему? То бишь совершаем безвозмездно благодеяние?

Вопрос Всеволоду не понравился, что было понятно по бровям, сомкнувшимся на переносице.

– Это моя инициатива, – не сразу ответил он, стараясь не встречаться взглядом с Неофитовым. – А вознаграждение, – тут Долгоруков посмотрел сначала на Африканыча, а затем на Ленчика, – пять тысяч рублей серебром.

– На троих? – спросил Неофитов.

– На двоих, – ответил Долгоруков. – Тебе и Ленчику.

– Ну, тогда все ясно, – хлопнул себя по коленке Африканыч. – Ты платишь нам гонорар из собственного кармана. Так, Сева?

Долгоруков молчал.

– Так я прав, Всеволод Аркадьевич? – не отставал от патрона Самсон Африканыч.

– Предположим, что прав, – нехотя промолвил Долгоруков. – Тебе-то какая разница?

– Никакой, – весело отозвался Неофитов. – Просто во всех наших делах ясность должна присутствовать с самого начала, – добавил он. – А с тобой, Сева, я хоть на африканский континент волонтером, хоть в дьяконскую рясу да на площадь с кружкой медяки собирать на церковный купол. – Он замолчал и шутливо прищурился: – Хороша она или так себе?

– Тебе это важно? – немного нервно спросил Сева.

– Конечно! – привскочил на кресле Африканыч. – Одно дело помочь девушке прелестной, хорошенькой, чтобы «вся из себя и даже лучше», а другое дело – мегере какой-то неказистой. Здесь, брат, вопрос принципа.

Он посмотрел на Ленчика, ища поддержки. Но тот выжидательно молчал: на подобном совещании он присутствовал впервые, посему предпочитал не высовываться. И правильно делал…

– Ладно, – улыбнулся Сева. – Она просто чудо.

– Тогда другое дело! – воскликнул Африканыч. – Тогда я, несомненно, с тобой. А ты? – посмотрел Неофитов на Ленчика.

– Что я? – не понял тот.

– Ну, ты в деле?

– Конечно, – ответил Ленчик с такой ноткой недоуменного удивления, которая говорила больше иных фраз и заверений и значила одно: «А как же иначе»?

– Ну, вот и славно, – резюмировал Долгоруков. – Теперь перейдем к распределению обязанностей и ролей. Поскольку бумаги генерал хранит в каком-то коммерческом банке, первым делом следует выяснить – в каком. Сколько у нас в городе банков и банковских контор?

Неофитов пожал плечами. Ленчик тоже не знал точного их количества.

– Стало быть, тебе, – Сева посмотрел на Ленчика, – надлежит это выяснить. И как можно быстрее. Мы же с Африканычем, как только определится банк или несколько банков, где Скалон может хранить интересующие нас бумаги, займемся пикниками и раутами, а также посещением мест увеселения и отдыха с заведением новых и полезных знакомств в среде добросовестных и неподкупных банковских служащих. Путь наш будет непростым, но я уверен, что мы достигнем желаемых результатов. Тем более что у нас имеются некоторые наработки, – посмотрел он со значением на Африканыча. – А потом… Впрочем, план у меня еще не до конца созрел, поэтому остановимся покамест на исполнении его первой части, о которой я вам, господа, только что поведал. Итак, за работу!

* * *

Банков в Казани было достаточно.

Пожалуй что самый крупный из них – Казанское отделение Государственного банка, размещавшееся на Черноозерской улице. Основными его вкладчиками были хозяева крупных фабрик и заводов.

Общественный банк, расположенный на Воскресенской улице, тоже был немалый, его клиентами были крупные мануфактурщики и купцы.

Знаменитым на всю губернию был Купеческий коммерческий банк, находящийся на Петропавловской улице. Его вкладчиками были люди деловые: купцы, фабриканты.

Общество взаимного кредита на Петропавловской улице было поскромнее, вкладчики в нем были в основном служащие со средним достатком, и размещалось оно в доме Поповой, что на Петропавловке.

Окружное отделение Общества взаимного поземельного кредита на Комиссариатской в доме купчихи Матодоры Новиковой было рассчитано на мелких купцов и на тех, кто решился открыть собственное дело.

Волжско-Камский коммерческий банк опять-таки на Петропавловской улице в доме господина Павла Семеновича Холодовского, служившего в этом банке управляющим. Банк служил купцам и помогал тем, кто занимался коммерцией.

Нижегородско-Самарский земельный банк на Лядской улице (иногда звавшейся Большая Лядская), в доме супружницы-вдовы уездного предводителя дворянства Николая Евгеньевича Баратынского (сына известного поэта и друга Александра Пушкина), ссуживал кредиты помещикам и тем, кто затевал строительство.

Помимо вышеперечисленных банков в городе были две банкирские конторы, занимающиеся покупкой, продажей и хранением процентных и иных ценных бумаг. Первая – господина Печенкина и компании – находилась на центральной улице города, Воскресенской, а вторая – Щербакова С. И. – на Большой Проломной.

Такой вот доклад сделал Ленчик на очередном совещании в нумере Всеволода Аркадьевича Долгорукова.

– Ты перечислил все банки и банковские конторы в городе? – спросил после доклада Ленчика Сева.

– Все до единого, – подтвердил Ленчик.

– Негусто, – заметил Неофитов.

– Верно, не Москва, – согласился Долгоруков. – Что нам на руку. Итак, где Скалон может хранить ценные бумаги?

– Земельные банки отпадают, – сказал Африканыч. – Не та у них специфика, чтобы ценные бумаги хранить.

– Согласен, – произнес Сева. – Купеческий коммерческий банк, надо полагать, отпадает тоже. Не пойдет генерал и потомок гугенотов, из коих наш фигурант выводит свою родословную, в купеческий банк. Не по рангу.

– Верно, – сказал Неофитов. И спросил: – А откуда ты знаешь, что он из гугенотов?

– Интересовался, – коротко ответил Всеволод Аркадьевич. – Ладно, не об этом сейчас. – Он немного помолчал, а затем посмотрел на Ленчика и спросил: – А банки взаимного кредита?

– Вряд ли, – ответил Ленчик. – Там клиенты по большей части мещане и крестьяне, осевшие в городе. Еще торговцы всякие, мелкие в основном.

– Верно, – согласился с Ленчиком Всеволод Аркадьевич. – И что у нас остается?

– Отделение Государственного банка, Общественный банк, Волжско-Камский и две банкирские конторы, – ответил Неофитов.

– Я полагаю, Общественный банк и Казанское отделение Государственного банка тоже отпадают, – сказал Долгоруков. – Источник сообщил, – тут у Всеволода Аркадьевича глаза на время затянулись мечтательной поволокой, что вызвало короткую усмешку Африканыча, – что генерал держит бумаги именно в коммерческом банке.

– Ну, значит, это Волжско-Камский, – посмотрел на Севу Неофитов.

– Да, – согласился с другом Всеволод Аркадьевич. – Но обе банкирские конторы тоже не следует исключать, – добавил Долгоруков. – Они ведь тоже коммерческие.

На том и порешили: разрабатывать Волжско-Камский коммерческий банк, не сбрасывая со счетов банкирские конторы Печенкина и Щербакова. Именно в этих трех банковских заведениях могли храниться бумаги, векселя и долговые расписки Ксении Михайловны, противузаконным способом оказавшиеся в руках генерала Скалона.

Теперь центральная роль в разработанном плане перешла к Долгорукову и к Самсону Африканычу Неофитову. Надлежало подробнее, а еще лучше, в деталях выяснить, что за человек генерал-майор Александр Антонович Скалон, каковы его пристрастия и, главное, слабости, на которых впоследствии можно будет сыграть. Ибо нет ничего более уязвимого в человеке, нежели его слабости…

Две недели Всеволоду и Самсону понадобилось на то, чтобы узнать о генерале Скалоне все. Ну, или почти все. Род, к которому он принадлежал, был очень древним, известным еще с одиннадцатого века, когда родоначальник Скалонов – то ли десятник, то ли сотник, – прославившись при взятии арабской крепости Асклон, получил от графа Готфрида Бульонского дворянский титул и повеление именоваться впредь де Скалоном. Генерал Александр Антонович Скалон и в самом деле выводил свой род от французского гугенота Георгия де Скалона, который после отмены Нантского эдикта покинул Францию и переселился в Швецию. По семейному преданию, в этом переезде была замешана женщина. Впрочем, женщины замешаны практически во всех жизненных переменах мужчин, причем не всегда в лучшую сторону.

В семнадцатом веке Скалоны поступили на русскую службу, переехали в Россию (снова женщина?) и верой и правдой служили царю Алексею Романову, а затем и императору Петру Алексеевичу на воинском поприще, участвуя во всех войнах первого русского императора, а затем и всех последующих, дослуживаясь не единожды до генеральских чинов. Генерал-майором был дед Александра Антоновича, Антон Данилович, командир драгунской бригады. Генерал-майором был геройский отец Скалона, Антон Антонович. Из троих дядьев двое, Георгий и Дмитрий Антоновичи, вышли в отставку в чине генерал-майоров, а третий дядя, Денис Антонович, дослужился до чина генерал-лейтенанта. Было несколько удивительно, что представитель такого рода, в котором все его родственники, предки и пращуры были военными, да еще в высших чинах, опустился до банальной кражи, хотя, как это было заметно из рассказа Ксении Михайловны, дело здесь было не в деньгах, а в женщине. (К тому же Скалоны владели имениями в Санкт-Петербургской, Харьковской, Екатеринославской, Владимирской, Курской и Подольской губерниях и людьми были весьма состоятельными.) В данном случае этой женщиной являлась Ксения Михайловна Морозова. Похоже, все Скалоны были однолюбами, и уж ежели влюблялись в женщин, так навсегда. И ни за что не собирались отдавать их кому-либо.

– Но это все равно не оправдывает нашего фигуранта, – заключил свой рассказ о генерале Скалоне Неофитов.

– Полностью согласен, – кивнул Сева.

– Присоединяюсь, – подал голос Ленчик. – Таких упырей надлежит наказывать независимо от чинов и званий.

– Что нам еще известно о Скалоне? – спросил Долгоруков.

– Ему сорок пять лет, женат на подольской дворянке Любарской Екатерине Петровне, младше его на двенадцать лет. Имеет трех дочерей, Екатерину, Ольгу и Анну, – ответил Африканыч. – В дочерях души не чает. Они-то, по-видимому, и послужили причиной отказа от бракоразводного процесса, о котором упоминала ваша, – Неофитов хитро посмотрел в сторону Севы, – осведомительша. Да, еще, – Африканыч сделался серьезным, – их превосходительство генерал Скалон по субботам посещает Дворянский клуб, что в Дворянском собрании на Театральной площади. Если и садится играть в карты – что случается нечасто, – то всегда играет по маленькой, хотя, говорят, не скуп, а уж тем более не жаден. Играть предпочитает в «фараона» или «штос». Каких-либо слабостей, ну, выпить там или по девочкам поколобродить, наш объект абсолютно не имеет. Что еще… Говорят, по службе и в отношениях с людьми прямолинеен и честен…

– Вот, Ленчик, учись, – удовлетворенно хмыкнул Долгоруков. – За несколько дней – такая исчерпывающая информация. – С какой стороны, думаешь, к нему надлежит подходить? – обратился Всеволод Аркадьевич к Неофитову.

– Может, со стороны посещений Дворянского клуба? – не очень определенно ответил Африканыч.

– Именно! – согласился с ним Долгоруков. – И этим я займусь сам…

* * *

Встречи с Ксюшей были незабываемы. И всякий раз все было будто бы в первый. Сева находился на вершине блаженства (вот что значит любить, господа!) и ради любимой готов был пойти на любые подвиги.

Вступить в Дворянский клуб тоже оказалось проще простого. Фамилия у Севы, как известно, была такова, что открывала любые ворота, да еще временно он перестал добавлять к ней «не князь». Так что не понадобилось даже рекомендаций двух действительных членов клуба, как это было записано в уставе клуба и обычно соблюдалось неукоснительно. Вступительный взнос также был весьма незначительным – каких-то двадцать пять рублей серебром. Так что в самый день прихода в Дворянское собрание и обращения в Дворянский клуб Всеволод Аркадьевич сделался его членом, правда, без приставки «действительный». Ибо таковыми становились члены клуба со стажем не менее чем в два года.

С генералом Скалоном Сева познакомился в первый же вечер за карточным столом. Председатель клуба Игнатий Аполинарьевич Вислоухов метал банк, а Скалон, Долгоруков и еще один гражданин по фамилии Десобр понтировали.

Скоро Десобр вышел из игры, проиграв рублей тридцать.

– Я пас, – нервически проговорил он и пошел в буфетную пить анисовую водку на оставшиеся у него восемь рублей с мелочью.

Остались играть Вислоухов, Скалон и Сева. Последний понтировал весьма удачно и находился в выигрыше сорока пяти рублей, что вызывало неподдельную зависть Игнатия Аполинарьевича. Ведь председатель клуба считал себя непревзойденным игроком в штос и банк, а тут новичок в первую же игру за ломберным столом посягал на его авторитет лучшего клубного игрока.

Когда выигрыш Севы дошел до шестидесяти рублей, Вислоухов объявил себя выбывшим из игры и в крайне расстроенных чувствах присоединился к Десобру пить анисовую водку и закусывать ее зернистой икрой. Скалон и Долгоруков остались вдвоем. Генерал был почти при своих, но когда Севе выпало метать банк, а Скалону понтировать, Долгоруков убил подряд три карты генерала и выиграл еще порядка пятнадцати рублей. Отыгрываться генерал не пожелал и закончил игру, проиграв что-то около двадцати рублей.

– А вы везучий, молодой человек, – произнес он, поднимаясь из-за стола.

– Разве что самую малость, – согласился Сева. – Разрешите представиться, новый член Дворянского клуба Всеволод Аркадьевич Долгоруков.

Услышав столь звучную и знаменитую фамилию, генерал вскинул на Севу глаза, представился, в свою очередь, и пожал ему руку крепче обычного:

– Весьма, весьма приятно.

– Разрешите вас угостить, на правах, так сказать, выигравшего? – предложил Всеволод Аркадьевич.

– Я сам в состоянии себя угостить, – отказался от предложения Севы Скалон, однако прошел с ним в буфетную, где Вислоухов, Десобр и местный помещик Энгельгардт, уже откушав анисовой водочки, ужинали чем бог послал и запивали ужин мадерой.

– А-а, генерал, – поприветствовал Скалона уже крепко поддавший Вислоухов. – Что, обыграл вас наш новый член клуба?

– Обыграл, – подтвердил генерал. – Подчистую.

– Всеволод Аркадьевич славно играет, правда? – прожевав кусочек жареного поросенка, произнес Десобр.

– Вынужден поддержать ваше мнение, – без улыбки произнес Скалон. – Всеволод Аркадьевич играет отменно.

– А скажите, сударь, московский генерал-губернатор князь Владимир Андреевич Долгоруков вам не родственник? – спросил Энгельгардт, у коего в Москве служил в жандармах брат-полковник.

– Ну-у… – протянул Сева, изображая небольшое смущение.

– Господа, вы ставите нашего нового друга в неловкое положение, – заметил Десобр.

– А что тут неловкого? – сказал председатель клуба Вислоухов. – Обычный вопрос.

– Так родственник он вам, сударь, или нет? – продолжал настаивать Энгельгардт.

– Родственник, – ответил Долгоруков. – Дальний.

– Славный человек Владимир Андреевич, правда? – спросил Десобр.

– Правда, – согласился Сева. – И очень много делает для Москвы и всей губернии.

– Да что там для Москвы и губернии, для всей России! – заметил добрейший Десобр. – Вы были знакомы с московским генерал-губернатором? – обратился он к Скалону.

– Нет, – коротко ответил генерал и добавил: – Я же служил в Петербурге и не имел возможности быть ему представленным.

Всеволод посмотрел на Скалона. Вне всякого сомнения, генерал был чем-то озабочен. И вообще, о нем складывалось впечатление как о человеке замкнутом и имеющем на душе непосильный груз. Может, его гложут муки совести относительно кражи ценных бумаг у бедной Ксении Михайловны?

Мысль о Ксении вызвала у Севы внутри приятную теплую волну. После клуба он, конечно, поедет к ней. И снова у них будет то, что невозможно передать словами и что благодаря стараниям прелестной Ксении никогда не надоедает. По крайней мере, ему никогда не надоест…

– А я с их высокопревосходительством Владимиром Андреевичем знаком, – сказал Энгельгардт. – Меня представили ему, когда я ездил к брату в Москву. Добрейшей, надо сказать, души человек.

– Полностью согласен с вами, – улыбнулся на эту реплику Всеволод Аркадьевич.

– А вы в Казань надолго? – поинтересовался у Долгорукова Энгельгардт.

– Пока еще не знаю, – ответил Сева. – Мне надо решить здесь кое-какие имущественные дела.

– Надеюсь, вы намерены посещать наш клуб как можно чаще? – спросил Вислоухов.

– Чтобы вы имели возможность отыграться? – рассмеялся Десобр.

– Вовсе нет, – посмурнел председатель клуба. – Мне просто симпатичен этот молодой человек.

– Да, – ответил Всеволод Аркадьевич. – Мне нравится у вас в клубе.

– У нас в клубе, – поправил его Вислоухов.

– У нас, – повторил Долгоруков и широко улыбнулся.

В следующую субботу Всеволод Аркадьевич снова был в Дворянском клубе. С Вислоуховым, Десобром и Энгельгардтом он поздоровался как уже со старыми знакомыми, а затем председатель клуба Вислоухов представил его остальным членам клуба, как действительным, так еще и нет.

Скалона еще не было. Сева послонялся по большой и малой гостиным клуба, зашел в библиотеку и потрогал корешки умных книг, выкурил сигару в курительной комнате.

Скалон определенно запаздывал.

В курительной два престарелых господина говорили о Всероссийской мануфактурной выставке, потерпевшей фиаско из-за частых переносов сроков, и сенсационном визите эскадры контр-адмирала Асланбекова в Австралию. Затем речь зашла о телефонах и разрешении использовать такие переговорные аппараты для частных надобностей.

– Вот попомните мое слово, Федор Иванович, – тряс розовыми щечками один из старцев, – скоро вместо того, чтобы общаться, так сказать, вживую, люди начнут телефонировать друг другу. По телефону будут звать друг друга в гости, договариваться о встречах и раутах, признаваться в чувствах, ругаться и посылать к чертовой бабушке. Исчезнет живое общение между людьми! Они еще больше замкнутся в себе и еще больше будут чувствовать себя одинокими в этом мире. Дети перестанут навещать своих родителей, ведь достаточно будет справиться об их здоровье по телефону. И по телефону же будут выражать соболезнования по поводу кончины «Иван Иваныча» родственники и знакомые. Вы, дражайший Федор Иванович, хотели бы, чтобы ваши дети вместо того, чтобы приехать к вам и повидаться с вами, просто телефонировали бы вам, находясь даже не в другом городе, а на другой улице?

– Не хотел бы, – растерянно ответил Федор Иванович.

– Вот и я не хотел бы! – Розовощекий возмущенно потрясал щечками. – А ведь именно так и будет!

Сева не стал слушать дальше про издержки прогресса, в частности, телефонизации, и, выйдя из курительной комнаты, чуть не столкнулся с генералом Скалоном. Александр Антонович был мрачен, как гранитный утес в осеннюю пору, и, едва поздоровавшись с Долгоруковым, прошел в курительную. Спичка, когда он прикуривал папиросу, дрожала в его руке.

– У вас что-то случилось? – спросил Всеволод Аркадьевич.

– Случилось, – коротко ответил Скалон и уселся в кресло в дальнем углу, давая понять Севе, что далее разговаривать не намерен.

Долгоруков пожал плечами и пошел играть в карты. Этот Скалон и в самом деле выглядел несимпатичным господином; что ж, оно и к лучшему, тем приятнее будет его разводить. Однако форсировать события не стоило, в спешке можно наделать массу ошибок. А этого допустить было нельзя…

Сева на сей раз проиграл – правда, самую малость. Оставшись за ломберным столом один на один с Вислоуховым, который так жаждал отыграться и вернуть себе славу первого игрока клуба, что аж подрагивал всеми конечностями и обильно потел, словно находился в крепко натопленной бане, – Долгоруков понтировал, а Вислоухов метал. Конечно, можно было искусно слукавить, применить пару-тройку наработанных изящных шулерских комбинаций и раздеть этого самодовольного индюка до исподнего. Однако зачем ему дразнить гусей? То бишь, индюка? Зачем восстанавливать против себя недалекого умом председателя клуба, который после очередного проигрыша, конечно же, просто возненавит его, Севу Долгорукова, а то еще хуже – начнет по-тихому мстить. Неумно это, господа. И совершенно не на руку для намеченного дела. Посему жульничать за ломберным столом Всеволод не стал и, более того, был для карточного игрока непростительно рассеян, что в конечном итоге и привело к проигрышу.

– Ваша дама убита! – с нескрываемым торжеством произнес Вислоухов, открывая очередную карту. И победно посмотрел сначала на Севу, а затем и на собравшихся вокруг стола членов Дворянского клуба. Банк в восемьдесят рублей перекочевал в карман председателя.

Это был триумф Вислоухова. Долгожданная победа, которую он лелеял и ждал целую неделю! И, главное, возвращение славы самого сильного игрока клуба. Чего Всеволод Аркадьевич абсолютно не собирался оспаривать. Пусть себе потешится!

– Поздравляю вас, – сухо произнес Долгоруков и протянул Вислоухову руку. – Вы были неподражаемы.

– Благодарю, благодарю, – почти по-театральному раскланивался председатель. Его глаза сияли, а улыбка растянулась до ушей. На Севу он смотрел теперь как на лучшего друга.

– Всеволод Аркадьевич, – услышал Долгоруков за своей спиной. Он оглянулся и увидел Скалона. Тот стоял, и на лице его – не может быть! – было заметно смущение. – Я прошу извинить меня за мой непозволительный тон. Ну, там, в курительной комнате.

– Пустое, – ответил Сева, у которого все же не получилось скрыть удивления. Человек, похитивший целое состояние у брошенной им женщины, как оказывается, умеет смущаться! И более того, приносит извинения за неуместно холодный тон!

– Нет, не пустое, – не согласился с Долгоруким Скалон. – Воспитанный человек не должен так поддаваться неприятностям, чтобы срывать свое худое расположение духа на ни в чем не повинных людях. Так что, еще раз прошу принять мои извинения.

– Хорошо, – улыбнулся Сева. И быстро посмотрел на генерала: – Извинения приняты. А что, большие у вас неприятности?

– Немаленькие, – ответил Скалон.

– По службе? – посмотрел в сторону Долгоруков.

– Нет.

– Простите, если я затрагиваю неприятную для вас тему, – произнес Всеволод Аркадьевич. – Просто я по себе знаю, что становится легче, когда выговоришься. Перед кем-либо, даже просто перед малознакомым или вовсе незнакомым человеком.

– Я это тоже знаю, – кисло усмехнулся генерал. – Исповедаться перед малознакомым или вовсе незнакомым человеком даже легче. – Скалон вздохнул. – Однако дело в том, что тема моя… – Он чуть помолчал. – Не подлежит широкой огласке. Это было бы неправильно. Это… личное.

– Женщина? – как бы догадался Долгоруков.

– Да, – просто ответил Скалон. И снова замолчал.

Что-то похожее на симпатию к генералу шевельнулось в душе Всеволода Аркадьевича, но он тут же отогнал ее прочь. Симпатизировать фигуранту? Цели? Какая нелепость…

– Тогда понятно…

– Как ваши имущественные дела? – первым нарушил молчание Скалон, которому действительно было неудобно перед Долгоруковым за свою выходку в курительной комнате.

– Движутся, – ответил Сева и вдруг почувствовал, что вот он, момент, которого он ждал. И в который надлежит ковать железо, покуда оно горячо, то бишь брать быка за рога, ибо подобного случая, созданного самим объектом, по его воле и хотению, может более и не представиться. Поэтому Долгоруков быстро добавил: – И, надо сказать, неплохо. На днях я стал обладателем целой кипы ценных бумаг, но, поскольку проживаю в гостинице, то собираюсь пристроить их в какой-нибудь надежный банк. Нет, – извиняющимся тоном добавил Всеволод Аркадьевич и посмотрел на генерала взглядом честного человека, которому нечего скрывать что-либо от кого-либо, – я не боюсь, что бумаги могут из нумера пропасть. Просто, было бы правильнее держать их в банке. Правда, не знаю, в каком…

– Я могу посоветовать вам один весьма надежный банк, – заявил Скалон, довольный, что может оказать услугу Долгорукову и тем самым загладить свою вину за некоторую грубость в курительной комнате. – Я знаком с его управляющим, господином Холодовским, и сам держу в этом банке свои ценные бумаги. И пока не жалуюсь, – с улыбкой добавил он. – У них там есть особая комната с сейфовыми ячейками.

– Вот как? Очень любопытно.

– Весьма! Вы арендуете ячейку, кладете туда свои ценные бумаги, и вам дают от нее ключ. Их только два: один у вас, другой – у управляющего. Надежный, хороший банк, – заключил генерал.

– Да? – поднял брови Сева. – Я был бы вам очень признателен. Как же он называется?

– Это Волжско-Камский коммерческий банк, – сказал Скалон. – Он располагается на Петропавловской улице, в собственном доме управляющего Холодовского. Управляющего зовут Павел Семенович.

– Что ж, благодарю вас, – раздумчиво произнес Долгоруков. – Я непременно воспользуюсь вашим советом.

Собственно, делать больше в клубе было нечего. Оставался сущий пустячок: изъять бумаги Ксении Михайловны из банковской ячейки Скалона в Волжско-Камском банке.

Только вот как это сделать?

Эта часть плана была еще не завершена.

Весь вечер Всеволод Аркадьевич проходил из угла в угол своего нумера и только к ночи придумал. Задуманное выглядело и опасно, и дерзко. Слишком вызывающе, чтобы получилось все гладко…

Глава 16

«Дело Скалона»

Казанская «Хитровка», иначе Мокрая слобода, встретила Севу уже знакомыми тупичками и закоулками, куда порядочному человеку, не владеющему финским ножом и без фомки в рукаве, лучше не забредать.

Почему же Всеволод Аркадьевич Долгоруков снова двинул сюда стопы?

Да потому, что для осуществления придуманного им плана нужен был четвертый человек.

Эх, славно подошел бы для предстоящего дела Кеша Симонов! Еще лучше – Огонь-Догановский. Но вот незадача: рядом их не было. Не было даже неподалеку. А для изъятия ценных бумаг из сейфовой ячейки Волжско-Камского коммерческого банка требовался еще один человек. Ох, как был нужен!

Этот человек должен был изображать инспектирующего чиновника крупного ранга, которого уже только из-за немалого чина уважали бы и крепко побаивались. Эдакий строгий и непреклонный финансовый инспектор, предположим, откуда-нибудь из городской управы, а еще лучше из канцелярии губернатора.

Поначалу Всеволод Аркадьевич хотел было пригласить на эту роль старого знакомого, бывшего актера Городского драматического театра Павла Лукича Свешникова, столь удачно изобразившего когда-то вальяжного представителя «Товарищества виноторговли К. Ф. Депре». Но прямо у самого входа в ночлежку, похожего скорее на нору, нежели на нормальный человеческий вход в здание, ему повстречался человек не первой и не второй молодости в штопаных панталонах и женской душегрее, из-под которой грязными лоскутами выглядывали остатки шикарного некогда сюртука. Человек вскинул на Долгорукова мутноватый взор и встал как вкопанный. Это был не кто иной, как Иван Николаевич Быстрицкий, бывший чиновник особых поручений при военном губернаторе Казани Ираклии Абрамовиче Баратынском. Быстрицкого сразила роковая любовь, и он совершил законопротивный проступок, похитив деньги из губернаторской канцелярии. После того как кража открылась, чиновник особых поручений был предан суду, по вердикту коего был лишен всех прав состояния и отправлен в Сибирь. После окончания срока заключения оказался здесь, в ночлежке Мокрой слободы, и два года назад «пробовался» на роль представителя «Товарищества виноторговли К. Ф. Депре». Прошел на эту роль, как известно, бывший актер Павел Лукич Свешников, но Всеволод Аркадьевич держал Быстрицкого «на примете», решив, что тот еще может пригодиться. И вот сей бывший чиновник буквально попадается Всеволоду по дороге. Разве это не судьба?

– Здрассьте, – оторопело произнес Быстрицкий, быстро сморгнув несколько раз.

– Здравствуйте, Иван Николаевич, – ответил Долгоруков и протянул для приветствия руку. – Позвольте узнать у вас, сударь, куда вы направляетесь?

– В гробы, – осторожно и почтительно пожимая руку Севе, ответил бывший чиновник особых поручений при казанском губернаторе.

– Вы не так уж скверно выглядите, чтобы отправляться в гроб, – улыбнувшись, отвечал Долгоруков.

– В трактир «Гробы», – поправился Иван Николаевич.

– Разрешите вас проводить? – улыбнулся Всеволод Аркадьевич. – По дороге и поговорим. Видите ли, у меня к вам будет небольшое предложеньице. Дельце, если хотите…

– Дельце, говорите… Выкладывайте, что там у вас. Рад буду послужить.

Когда Долгоруков в общих чертах обрисовал, что надлежит сделать Ивану Николаевичу, и дошел до суммы вознаграждения, глаза Ивана Быстрицкого буквально засветились.

– Пятьдесят рублей?! Да вы шутите? – воскликнул он.

– Ничуть, милейший Иван Николаевич, – ответил Всеволод Аркадьевич и улыбнулся.

– Но ведь такие деньги, и практически… ни за что! – продолжал несказанно удивляться бывший чиновник особых поручений при казанском генерал-губернаторе. – Боюсь, сударь, как бы вы потом не пожалели о своих словах. И получится весьма и весьма неловко. Конфуз получится. Ведь это, как-никак… целых пятьдесят рублей – сокрушенно покачал головой Быстрицкий, получавший, будучи чиновником особых поручений, месячное жалованье в размере ста восьмидесяти рублей, плюс столько же «кормовых» и «квартирных». Вот что, милостивые государи, делает жизнь с человеком, и как она меняет представления о ней и тасует ее приоритеты.

– Не бойтесь, – заверил его Всеволод Долгоруков. – От своих слов я никогда не отказываюсь; по крайней мере, не помню такого случая. А что касается денег «ни за что», то тут вы ошибаетесь. Очень даже за что! И вы скоро сможете в этом убедиться.

Вместо кабака Долгоруков и Быстрицкий направились в магазин готовой одежды. Всеволод купил бывшему чиновнику особых поручений весьма добротный костюм, демисезонное пальто, благо зима была уже на излете, шляпу, сорочку и непромокаемые австрийские ботинки на меху, чему Иван Николаевич особенно обрадовался, потому как на вид ботинкам не было сносу. А что такое добротная обувь для нищего, наверное, объяснять не стоит.

После цирюльни, посетив которую Быстрицкий приобрел вид вполне респектабельного пожилого господина, весьма смахивающего на чиновника более чем средней руки (чего и добивался от него Сева), они пообедали в «Славянском базаре», где Долгоруков разрешил мающемуся с похмелья Ивану Николаевичу принять две рюмки очищенной, после чего заставил плотно покушать горячего. Долгоруков и сам с удовольствием выпил рюмку водки, закусив кетовой зернистой икрой, после чего съел тарелку наваристого малоросского борща, два мясных блюда и одно рыбное, из стерлядки. И это не считая пастетов, пирогов с грибами и кашей и прочих разнообразных закусок.

Оба вышли из «Славянского базара» сыто отдуваясь и благостно взирая на мир, который уже не казался Ивану Николаевичу Быстрицкому враждебным, а Всеволоду Аркадьевичу Долгорукову полным разных необъяснимых превратностей. Мир был понятен и ясен, как резиновый детский мяч, который куда пнешь, туда он и покатится.

Вечером этого же дня у Севы в нумере произошло еще одно совещание, на котором каждому из присутствующих были отведены свои точные и конкретные роли и поминутно расписано время каждого их выхода. Вообще, план почти полностью базировался на четком и точном выполнении каждой его части в строго отведенных временных рамках, несоблюдение которых могло привести к полному краху задуманного, а возможно, и к более серьезным неприятностям. Поэтому Сева не раз и не два расписал Африканычу, Ленчику и Быстрицкому их роли и время их исполнения и заставил повторить слово в слово. Когда, наконец, он убедился, что подельники все надежно уяснили, он отпустил двух домой, а третьего оставил у себя, с тем чтобы быть уверенным, что Иван Николаевич Быстрицкий не сорвется и не напьется с радости в ближайшем кабаке. Надо признать, предпосылок к такому демаршу со стороны бывшего чиновника особых поручений при казанском губернаторе не наблюдалось, но ведь береженого бог бережет, не так ли?

* * *

Ровно в десять часов утра в двухэтажное здание Волжско-Камского коммерческого банка, что на Петропавловской улице, вошел вальяжный плотный человек с усами, аккуратной бородкой и в дорогой шубе. Его цилиндр блестел черным шелком, бабочка на шее готова было вот-вот вспорхнуть и улететь, несмотря на мартовскую погоду, еще далеко не весеннюю, а толстая сигара в зубах явно указывала на несомненную принадлежность еще молодого вальяжного человека с усиками и бородкой к высшим коммерческим кругам городского общества.

Швейцар, распахнувший перед ним дверь, непроизвольно вытянулся в струнку, служащий банка, встречающий клиентов у входа, встал из-за стола и вышел навстречу:

– Чем могу служить?

– Я бы хотел арендовать у вас сейфовую ячейку, – небрежно произнес Сева и пыхнул дымом сигары прямо в лицо служащему.

– Одну минуточку, – кашлянув, ответил клерк. – Присядьте, пожалуйста.

Он почти бегом прошел по холлу и постучал в дверь с цифрой 2. Цифра была вырезана из меди высотой в три дюйма и шириной в два. Долгоруков несколько секунд смотрел на цифру, потом перевел взгляд на табличку, висевшую на шелковом шнуре. Она гласила:

Помощник управляющего колл. секр. И. Б. Бурундуков

– Войдите, – раздалось из-за двери.

Служащий вошел и через полминуты вышел с пузатеньким господином небольшого роста, кислое выражение лица которого тотчас сменилось учтивой гримасой, как только взор его упал на Севу. Взгляд этот скользнул по одежде Всеволода Аркадьевича, немного задержался на цилиндре и бабочке и, скользнув по лицу, приобрел к учтивости еще и радостное выражение. Когда пузатенький господин подошел к Долгорукову, то лицо его натурально сияло. И весь он, если можно так сказать, излучал благожелательность и безграничное счастье, включая его живот.

– Помощник управляющего банком Бурундуков, – представился пузатенький и добавил: – Коллежский секретарь.

«Конечно, Бурундуков, кто же еще», – оглядев позитуру помощника управляющего, подумал Сева. Но сказал совершенно иные слова:

– Очень приятно. Долгоруков.

Уточнять, кто он и что, Всеволод Аркадьевич не стал, посчитав это совершенно излишним.

Коллежский секретарь сглотнул и подобострастно посмотрел на Всеволода Аркадьевича:

– Это большая честь для нас, господин Долгоруков. Прошу прощения, ваше сиятельство, с чем связан ваш визит к нам?

Сева поднялся, пыхнул в сторону помощника управляющего сигарой и, не став разубеждать Бурундукова относительно «вашего сиятельства», нехотя произнес:

– Я хочу арендовать у вас банковскую ячейку. Надеюсь, это возможно сделать?

– Конечно. Разумеется, возможно! Это даже замечательно! – Пузатенький помощник управляющего банком едва не подпрыгнул от снедавшей его радости. – Вы сделали совершенно правильный выбор, ваше сиятельство, обратившись именно в наш банк.

– Я тоже так думаю, – опять пропустив обращение к себе как к «вашему сиятельству», произнес Всеволод Аркадьевич. – К тому же мне рекомендовал ваш банк как очень стоящий и надежный, мой хороший друг Александр Антонович.

– Простите, недопонял, – сморгнул коллежский секретарь Бурундуков. – Кто, вы говорите, рекомендовал вам наш банк?

– Его превосходительство генерал-майор Александр Антонович Скалон, – несколько удивившись или придав лицу таковой вид, пояснил Всеволод Аркадьевич. – Он ведь, если я не ошибаюсь, ваш клиэнт?

– Конечно, конечно, – немного сконфуженно ответил помощник управляющего. – Генерал Скалон также арендует у нас сейфовую ячейку. Под нумером «четырнадцать»… Так, значит, вы собираетесь стать клиэнтом нашего банка?

– Именно, – снова пыхнул сигарой Долгоруков. – А где ваш управляющий банком господин Холодовский? Я бы хотел с ним познакомиться лично.

– Павел Семенович в отъезде, – ответил помощник управляющего и несколько виновато улыбнулся. – И его не будет еще неделю. Так что обязанности управляющего банком временно лежат на мне. И вы, ваше сиятельство, смело можете располагать мной и спрашивать все, что вас интересует…

– Как тут у вас это… все… обстоит? – поинтересовался Долгоруков, весьма довольный, что настоящий управляющий банком в отъезде, что, конечно, на руку задуманной им комбинации. Везет, черт возьми! Как и с тем, что этот Бурундуков назвал номер ячейки генерала Скалона добровольно и без всякого на него нажима.

– Хотите взглянуть? – учтиво спросил Бурундуков и подобострастно посмотрел Севе в глаза.

Всеволод Аркадьевич достал часы, взглянул на циферблат, сведя брови к переносице, словно торопился на деловую встречу и его крепко поджимало время, потом немного покачал головой, как бы раздумывая, как поступить, и коротко произнес:

– Можно.

– Тогда прошу следовать за мной, – шаркнул ножкой помощник управляющего Бурундуков, сладко улыбнулся и повел Севу по коридору. Шажочки он делал короткие, но зато такие частые, что Всеволод Аркадьевич едва за ним поспевал.

Они прошли через решетчатую дверь и подошли к открытой настежь массивной металлической двери, у которой за небольшим столиком сидел бдительный охранник.

– Вот наша комната с клиентскими ячейками, – не без гордости произнес помощник управляющего. – По существу, – Бурундуков похлопал пухлой ладошкой по бетонной стене, – сама эта комната и есть не что иное, как самый настоящий сейф. Или несгораемый шкаф, если хотите, просто очень больших размеров. Судите сами: блиндированные стены и двери, двойная система кодовых замков новейшей бельгийской конструкции, охрана…

– Но сейчас она открыта, – приподнял брови Долгоруков.

– Конечно, – улыбнулся помощник управляющего. – Нами предусмотрено все для удобства наших клиентов. Чтобы они, посещая наш банк, не теряли впустую ни минуты и имели свободный доступ к своим ячейкам. Охранник знает наших клиентов в лицо и просто не допустит, чтобы кто-то посторонний вошел в эту комнату. На ночь же и в любое нерабочее время эта комната – бронированный сейф, закрытый на надежнейшие замки с кодами, которые не подобрать ни одному человеку, будь он даже семи пядей во лбу.

С этими словами Бурундуков завел Долгорукова внутрь. Комната, что предстала взору Севы, и вправду походила на огромный сейф или несгораемый шкаф со множеством металлических ящичков-ячеек.

– А вот и наши сейфовые ячейки, – повел короткой ручкой в сторону металлических ящичков помощник управляющего. – Ваша ячейка будет под нумером пятьдесят четыре. Как раз напротив ячейки вашего друга – их превосходительства генерала Скалона. – Пузатенький немного помолчал… – А вы точно решили стать клиэнтом нашего банка?

– Абсолютно точно, – твердо ответил Всеволод Аркадьевич.

– Тогда держите, – произнес Бурундуков и достал небольшой ключик, держа его за колечко. – Это ваш ключ от ячейки. Под нумером пятьдесят четыре, не забудьте, пожалуйста.

– Благодарю, – сказал Долгоруков, принимая ключ. – Не забуду.

– Попробуйте, – кивнул на ячейку Бурундуков.

Сева подошел к ячейке, открыл дверцу и вынул металлический ящичек.

– Вы хотите что-нибудь положить сейчас? – поинтересовался помощник управляющего.

– Сейчас – нет. Позже, – неопределенно ответил Всеволод Аркадьевич и, положив ящичек обратно, закрыл ячейку на ключ и сунул его в карман.

– Хорошо, – резюмировал Бурундуков. – Таких ключей, что я вам дал, всего два. Один – у вас, второй остается в банке.

– А если я потеряю ключ? – выжидательно посмотрел Долгоруков на Бурундукова.

– Тогда мы заменим замок и выдадим вам новый ключ, – улыбнулся помощник управляющего. – Сейчас нам предстоит подписать пару бумаг, сделать небольшой взнос – и все! Ячейка будет в полном вашем распоряжении.

Всеволод Аркадьевич кивнул.

Собственно, его личная функция подходила к концу. Сейфовую ячейку он арендовал, ключ от нее у него в кармане. Управляющий банком – в отъезде, что тоже замечательно. И главное – он выяснил нумер ячейки генерала Скалона – четырнадцать. Однако радости от этого Всеволод Аркадьевич почему-то не испытывал…

План Севы входил в завершающую стадию, и дело оставалось теперь за Ленчиком, Африканычем и Быстрицким…

Долгорукова теперь уже мало интересовало то, что говорил ему помощник управляющего. Всеволод едва слышал слова Бурундукова о том, что в сейфовых ячейках запрещается хранить оружие, отравляющие и химические вещества, взрывоопасные и пожароопасные вещества, объекты живой флоры и фауны. Он машинально расписался в конце бумаги, озаглавленной как «Договор», машинально сунул Бурундукову «синенькую» и машинально же отказался от сдачи. Что-то необъяснимое и удручающее понемногу стало охватывать его существо. Словно он, скажем, будучи поваром, вложил в суп испорченный продукт, естественно, зная, что его будут есть люди. И не все из них плохие… Или, к примеру, будучи кассиром, на сдачу сунул подслеповатой старушке ассигнацию, заведомо зная, что она фальшивая…

На прощальные слова помощника управляющего Сева лишь едва кивнул и вышел из банка, недалеко от которого его поджидал Ленчик, в непонятном самому себе смятении и необъяснимой тревоге.

– Ну, как все прошло? – вывел Долгорукова из оцепенения Ленчик, рассчитывающий на пространный рассказ патрона «как все происходило». Но ожидания парня не оправдались.

– Обыкновенно, – скупо ответил Сева. Большего говорить на эту тему ему почему-то не хотелось. – Вот, – он достал из кармана ключ от сейфовой ячейки. – Найди приличную мастерскую по ремонту и изготовлению замков, ключей и прочего. И сделай дубликат этого ключа, да чтобы тютелька в тютельку.

– Понял, – ответил Ленчик, принимая ключ.

– Вечером с ключами будь у меня, – произнес Долгоруков. – Проведем оперативное совещание. Последнее, – добавил он и криво усмехнулся.

В восемнадцать ноль-ноль пополудни в нумере у Долгорукова прошло последнее совещание относительно «дела Скалона», как его стал именовать Всеволод Аркадьевич. Роль каждого из участников «дела» была еще раз расписана, уточнена в самых мелких деталях и подробностях, причем в нескольких вариациях. Имелся план А, а ежели он по какой-то причине не срабатывал, то существовал план Б.

Снова поминутно было расписано время: в каком часу и на какой минуте кто что делает, и даже что говорит каждый из них. И, конечно, прорепетированы все ситуации, в том числе и те, что могут возникнуть из-за случившихся непредвиденных обстоятельств.

Из нумера Долгорукова Ленчик и Африканыч ушли уже в десятом часу. Иван Николаевич Быстрицкий Севой был снова оставлен…

* * *

На следующий день Ленчик проснулся около шести утра, хотя можно было проснуться и на полчасика попозже. Встал, оделся, прорепетировал перед зеркалом все, что он должен будет произнести перед генералом, надел заношенную студенческую шинель и фуражку без кокарды, для того чтобы придать одежде некую официозность, и повесил через плечо черную курьерскую сумку. Теперь он стал похож на мелкого… нет, очень мелкого служащего, исполняющего курьерские обязанности, то есть юношу на побегушках, начинающего служить с самых низов.

Штаб Второй пехотной дивизии находился на Большой Лядской улице в доме Василия Ивановича Николайчука, торговца колониальным товаром и домовладельца, но квартировал его превосходительство генерал Александр Антонович Скалон в особняке бывшего предводителя губернского дворянства Нифонта Софроновича Молостова по улице Черноозерской. Туда и направил стопы Ленчик-курьер, дабы застать его дома. И застал. Правда, открыл ему не сам генерал, а гувернантка или экономка, как и положено в хороших дворянских домах.

– Вам чего? – спросила Ленчика гувернантка или экономка.

– Я, это, до генерала с поручением, – серьезно ответил Ленчик и свел брови к переносице, показывая серьезность своих намерений и обязательность их исполнения.

– Погодите минутку, – ответила экономка или гувернантка, даже не предложив войти. И Ленчик остался стоять на крыльце, переминаясь с ноги на ногу.

Генерал вышел через две минуты. Он был в дворянском кунтуше, шароварах и тапках на босу ногу.

– Войдите, – сказал он Ленчику в приказном тоне, как, собственно, и разговаривают генералы с нижними чинами. А Ленчик в данный момент представлял такой чин, что ниже некуда. – Слушаю вас.

– Я, это, – начал Ленчик по-простецки, – прибыл к вам по поручению, это, нашего помощника управляющего банком господина коллежского секретаря Бурундукова. Так что оне, то есть господин помощник управляющего банком Бурундуков, это, велели мне передать вам, что настоятельно просют вас подойти сегодня в банк в два часа пополудни и, это, взять с собой ключ от вашей сейфовой ячейки. Вы смогете, это, подойти сегодня в банк в два часа пополудни, имея с собой, это, ключ от сейфовой ячейки, ваше превосходительство? – спросил Ленчик и уставился пронзительно-голубым взором на генерала в ожидании ответа.

– Смогу, – немного подумав, ответил Скалон. – А в чем дело?

– Не могу знать, ваше превосходительство, – почти по-военному ответил Ленчик и вытянулся перед генералом в струнку в надежде, что это тому понравится. Но Скалон на сей демарш Ленчика никак не отреагировал и даже, кажется, не заметил.

– А почему меня просит зайти помощник управляющего, а не сам управляющий, господин Холодовский? – немного недовольно и сухо спросил Скалон.

– Так, это… Оне же, Павел Семенович то есть, в отъезде, – ответил Ленчик. – И будут, это, только через неделю, не ранее, – добавил он.

– Но я не имел никаких дел с господином Бурундуковым и даже не видел его никогда, – сказал Скалон.

– А-а, – протянул Ленчик. – Так, это, их, то есть господина коллежского секретаря Бурундукова, узнать оченно просто. Оне, стало быть, господин Бурундуков, это, красивые такие. И молодые еще, тридцати годов, кажись, еще нет. И это, – Ленчик задумался, словно подбирая слова. И не найдя их, продолжил: – В общем, вы их сразу узнаете. А сидят оне в кабинете под нумером три. Там еще табличка висит: «Помощник управляющего».

– Хорошо, – сказал генерал. – Передайте господину Бурундукову, что я буду сегодня у него ровно в два часа пополудни.

– И не забудьте, это, ключ от ячейки, – напомнил Ленчик и лучисто посмотрел на генерала.

– Я никогда ничего не забываю, – отрезал Александр Антонович и повернулся, чтобы уйти.

– Тадыть, это, прощевайте, – уже в генеральскую спину сказал Ленчик и тоже повернулся, чтобы покинуть генеральскую квартиру. Дело было сделано, и теперь надлежало поскорее ретироваться.

Дверь за ним закрыла все та же экономка. Или гувернантка. Впрочем, это и неважно…

* * *

Неофитов в роли биржевого маклера, или, скорее удачливого финансового дельца смотрелся на редкость впечатляюще и правдоподобно. К тому же в руках у Самсона Африканыча имелся пузатый саквояж из свинячьей кожи, несомненно, набитый банковскими билетами разного достоинства. И он, судя по всему, намеревался положить их в Волжско-Камский коммерческий банк. А иначе на кой черт явился сюда этот делец, который поймал за хвост птицу удачи?

– Добрый день, – улыбнулся финансовый гений служащему. – Я бы хотел открыть у вас депозитный вклад.

И Африканыч важно похлопал ладонью по пухлому боку саквояжа.

– Замечательно! – поднялся со своего места клерк, уважительно косясь на пузатый саквояж. – Наш Волжско-Камский коммерческий банк один из лучших во всей Российской империи и может предложить вам неплохие проценты годовых.

– На это я и рассчитываю, – еще шире улыбнулся Самсон Неофитов. – Не подскажете, уважаемый, где у вас тут можно уединиться? Я хочу еще раз пересчитать свои капиталы.

– У нас свободен один кабинет, но…

– Это меня вполне устроит, – не дал договорить Африканыч и посмотрел на служащего. Взгляд его недвусмысленно говорил: «Веди скорее, а то я передумаю».

Клерк с незапоминающейся фамилией вышел из-за стола и провел Самсона Неофитова к двери рядом с дверью управляющего. Открыл ее и сказал:

– Вот, сударь. Располагайтесь, пожалуйста. В этом кабинете вас никто не побеспокоит.

– Благодарю вас, – улыбнулся Африканыч. – Вы очень любезны.

Когда служащий ушел, Самсон Африканыч принялся осматриваться.

Кабинет, собственно, был небольшим, но вполне приличным: стол, два кресла возле него, кожаное канапе, подле которого стоял журнальный столик, на нем глубокая фарфоровая пепельница. Окно было прикрыто бархатной портьерой, что придавало помещению некоторый уют. На полу, возле ножек стола, был постелен ковер, вещь также для уюта не лишняя. Похоже, кабинет служил комнатой для переговоров с важными клиентами или чем-то вроде того. Однако ему не хватало некоторой официозности, которую Самсон Африканыч, посмотрев на наручные часы, начал тотчас приводить в соответствующий вид. Он открыл саквояж и достал кипу чистой бумаги, положив ее слева от кресла хозяина кабинета. Пару папок с тесемками положил справа от себя. Затем достал из саквояжа массивный чернильный прибор из бронзы, солидное пресс-папье, заточенные карандаши, и все это поместил на середину стола. Фотографическую карточку в рамочке и с подножкой, которую Самсон Африканыч также извлек из похудевшего саквояжа, он установил около чернильного прибора сбоку, чтобы посетителю, севшему в кресло напротив, было немного видно, что изображено на карточке. А на ней была запечатлена женщина в летнем платье и шляпке из итальянской соломки рядом с мальчиком лет пяти в матросской блузке, бескозырке и коротких, до колен, штанишках. А-ля семья, любимая семья. Сделав все это, Африканыч снова огляделся и, оставшись довольным проделанной работой, хмыкнул. Теперь кабинет приобрел вполне официальный вид.

Посидев немного в кресле хозяина, как бы примериваясь к этому положению, Самсон снова посмотрел на часы, затем встал и тихонько приоткрыл дверь. Как раз в это время он увидел спину бывшего чиновника особых поручений Ивана Николаевича Быстрицкого, который громко и безапелляционно произнес:

– Здравствуйте, господа. Я желал бы видеть господина управляющего…

* * *

Иван Николаевич Быстрицкий, должный изображать инспектирующего чиновника из канцелярии генерал-губернатора, напустил на себя строгий и непреклонный вид (надо полагать, для того, чтобы войти в образ), когда еще ехал в крытой коляске. Когда Быстрицкий вышел из нее и ступил в открытую банковским швейцаром дверь, он уже имел вид сурового и неподкупного начальника, с которым шутки ой как плохи! Пройдя прихожую и войдя в холл, он осмотрелся и, увидев оробевшего служащего и шедшего к нему помощника управляющего банком Бурундукова, громко и безапелляционно произнес:

– Здравствуйте, господа. Я желал бы видеть господина управляющего…

Коллежский секретарь вздрогнул и повернулся в сторону говорившего. Служащий с незапоминающейся фамилией и вовсе приоткрыл рот, так как никаких сомнений не оставалось в том, что к ним прибыл настоящий ревизор. То бишь инспектирующий проверяющий, наверняка не менее чем в полковничьем чине, что ничего хорошего, естественно, не предвещало. Вся фигура, взгляд и, главное, голос прибывшего к ним грозного посетителя вполне явственно говорили об этом.

Данный факт был из разряда пренеприятнейших, потому как в любом ведомстве, департаменте или учреждении, а тем более в коммерческом, всегда отыщутся некие штришки или, так сказать, зацепочки, по которым опытному ревизирующему визитатору становится понятно, что в «Датском королевстве», а именно Волжско-Камском коммерческом банке, не все складно. Судя же по виду громогласного и безапелляционного посетителя, было понятно, что опыта ему не занимать и воробей он был стреляный. Впрочем, даже вовсе не воробей, а самый настоящий волчара! К тому же обнаружение даже мелких «зацепок» могло привести к куда более серьезным погрешностям, никак не подпадающим под разряд невинных.

Пока коллежский секретарь и помощник управляющего банком вместе с клерком приходил в себя от неожиданности, Быстрицкий смотрел на часы. Было без семи минут два…

– Прошу прощения, господин… э-э-э… – промямлил Бурундуков.

– Статский советник Соколовский, старший фининспектор губернской канцелярии, – неохотно пришел на помощь коллежскому секретарю Быстрицкий. – Прибыл к вам с инспекторской визитацией и желал бы немедленно видеть господина управляющего банком Холодовского.

– Оч-чень при-ят-но, – едва выговаривая слова, произнес Бурундуков, выжидающе уставившись на бывшего чиновника особых поручений. – Только, прошу прощения, ваше высокородие, но господина управляющего банком господина Холодовского в настоящий момент не имеется.

– Да? – недовольно поднял густые брови «фининспектор». – И где же он имеется, позвольте полюбопытствовать?

– Он в отъезде по служебным надобностям, – с трудом вымолвил Бурундуков.

– По служебным? – переспросил бывший чиновник особых поручений при генерал-губернаторе, еще более нахмурившись. – Проверим.

– Э-э… – проблеял Бурундуков.

– Что вы сказали?! – с явной угрозой в голосе спросил «фининспектор».

– Ничего, – убито проговорил Бурундуков.

– Нет, вы что-то сказали!

– Господин Бурундуков сказали, что господин управляющий банком в отъезде, – решил прийти на помощь патрону служащий с незапоминающейся фамилией.

– Это я слышал, – грубо отрезал Быстрицкий, входя в раж. То, что он сейчас делал, ему страшно нравилось. Власть над людьми – возбуждающе-пьянящая штука! – Я имею в виду то, что он сказал позже.

«Фининспектор» посмотрел на часы. Было без пяти два.

– Он ничего не ска…

– Молчать! – гаркнул Быстрицкий так, что Неофитов, наблюдающий за сей сценой через щель в двери, даже вздрогнул от испуга. – Где находится ваша финансовая отчетность?

– На втором этаже, у главного бухгалтера, – проглотив комок, произнес Бурундуков.

– Отчетность, надеюсь, не в отъезде? – с убийственным сарказмом произнес бывший чиновник особых поручений. – Это ваш главный бухгалтер?

– Н-нет, – разлепил губы Бурундуков.

– А вы кто? – вперил жесткий взор в лицо коллежского секретаря «фининспектор».

– Помощник управляющего коллежский секрета…

– Ясно, – не дал ему договорить Быстрицкий (время уже поджимало). – Проводите меня в бухгалтерию.

Бурундуков сделал шажок, другой…

– А вы что стоите? – рявкнул на служащего «фининспектор». – Следуйте за мной!

Он развернулся и стал медленно и гордо подниматься по ступеням на второй этаж. Следом за ним семенили коллежский секретарь Бурундуков и бледный служащий с незапоминающейся фамилией.

Через несколько секунд шаги затихли. Самсон Неофитов уже полностью высунулся наружу, внимательно огляделся и, удостоверившись, что кругом пусто, достал из внутреннего кармана вырезанную из меди цифру 3 высотой в три дюйма и шириной в два с шипами на внутренней стороне. Снова оглядевшись, он вышел из кабинета, приложил цифру к двери на том же уровне, на каком висела цифра 2 на соседнем кабинете, и ударил по ней кулаком, вогнав шипы в дерево. Затем подошел к кабинету помощника управляющего и снял табличку, повесив затем ее на свою дверь под цифрой 3. Теперь он, Неофитов, стал помощником управляющего Волжско-Камским коммерческим банком «колл. секр. И. Б. Бурундуковым».

Африканыч посмотрел на часы. Они показывали без двух минут два. Он еще раз удостоверился, что цифра и табличка висят на своих местах и падать не собираются, после чего тихо прикрыл за собой дверь. Войдя в кабинет, сел в кресло хозяина, напустил на себя занятой вид и принялся ждать.

* * *

Генерал был точен. Ровно в два часа пополудни к дверям Волжско-Камского коммерческого банка подъехала рессорная коляска. Из нее вышел высокий худощавый человек в генеральской шинели с золотыми погонами и прошел в широко распахнутые перед ним двери банка.

Пройдя переднюю и войдя в холл, он немного удивился тому, что никого нет, затем нашел глазами дверь с цифрой и висевшую на ней табличку:

Помощник управляющего колл. секр. И. Б. Бурундуков

Секунду постояв перед ней, он толкнул дверь и вошел:

– Вы господин Бурундуков?

– Да, – ответил Неофитов, сияя широчайшей улыбкой. – А вы, если не ошибаюсь, генерал Скалон? Александр Антонович?

– Вы не ошибаетесь, – не очень, надо сказать, учтиво ответил Скалон. Впрочем, у генералов учтивости не учатся. А стало быть, нечего ее у них и требовать. Да и вообще, Александр Антонович был несколько суховат в общении, что замечалось многими знакомыми с ним людьми. А еще более – незнакомыми…

– От лица банка приношу вам самые искренние извинения, что пришлось вас потревожить, – изливался сладким соловушкой Африканыч, – однако сложившиеся обстоятельства потребовали непременного вашего визита. Видите ли, – Неофитов мельком взглянул на часы, – существуют инструкции, рекомендованные к применению всем коммерческим и государственным банкам, имеющим сейфовые ячейки. Согласно этим инструкциям, в них запрещается хранить оружие, отравляющие химические вещества, взрывоопасные и пожароопасные вещества, а также и объекты живой флоры и фауны…

Неофитов замолчал и с любопытством посмотрел на генерала. На вид Скалон вовсе не казался пройдохой и человеком, способным совершенно противузаконным способом обобрать свою бывшую любовницу. Впрочем, правильно говорят, что чужая душа – потемки. Поди разбери по обличью, а паче по чину или званию, кто человек честный и порядочный, а кто так – погулять вышел.

– Да, мне об этом говорил управляющий, когда я подписывал бумаги, – сухо заметил Александр Антонович.

– Ну, вот видите! – несказанно обрадовался этому обстоятельству «И. Б. Бурундуков». И тотчас принял непреклонный вид: – Однако в отличие от вас и иных честных и порядочных граждан встречаются и такие, которые игнорируют требования, обязательные для всех арендаторов сейфовых ячеек. К моему глубочайшему сожалению, нашелся один такой и среди наших клиэнтов. Он, видите ли, положил в свою ячейку какое-то жидкое химическое вещество, которое, разлившись, испортило несколько ячеек, главным образом их замки. Причем в том же ряду, где находится и ваша сейфовая ячейка. Нет, – предупредил вопрос генерала Неофитов, – содержимое вашей ячейки, господин генерал, ни в малейшей степени не пострадало, в чем вы сейчас сами сможете вполне убедиться. Пострадали корпуса ячеек и их замки, которые мы уже практически все заменили. Замок вашей сейфовой ячейки, поскольку она находилась в испорченном ряду, мы тоже решили поменять. – Неофитов бросил на генерала Скалона извиняющийся взгляд. – Так положено по инструкции. Поэтому – временно, конечно – мы выделили вам новую ячейку под номером пятьдесят четыре, куда вы сможете переложить ваши бумаги. Поверьте, господин генерал, эта мера вынужденная, а неудобства, которые мы вам невольно причиняем, временные.

С этими словами Самсон Африканыч достал из ящика стола ключ и передал Скалону.

– Запомните: теперь нумер вашей ячейки – пятьдесят четыре, – напомнил он генералу. – Да, – добавил Неофитов, – когда вы переложите свои бумаги в новую ячейку, сделайте одолжение, верните мне прежний ваш ключ под нумером четырнадцать.

– Это все? – спросил Александр Антонович.

– Нет, – ответил Неофитов. – Вот здесь распишитесь, пожалуйста.

И обмакнув ручку в чернила, протянул ее Скалону, ткнув указательным пальцем другой руки в строку, где стояла фамилия генерала. Александр Антонович взял ручку и размашисто подписал: «Скалон».

– Теперь, надеюсь, все? – с небольшим раздражением спросил Александр Антонович.

– Да, не смею вас больше задерживать, – сахарно улыбнулся Африканыч. – И огромное вам спасибо за понимание…

Генерал Скалон вышел из кабинета «помощника управляющего банком» и направился коридором к сейфовым ячейкам. Он прошел через открытую решетчатую дверь, миновал охранника, вставшего во фрунт при его появлении, подошел к своей ячейке под нумером четырнадцать, открыл ее, извлек из нее ящичек с бумагами, достал бумаги, сунул ящичек обратно в ячейку и закрыл ее. Затем он повернулся на сто восемьдесят градусов, прошел к ячейке под нумером пятьдесят четыре, открыл ее только что полученным от «коллежского секретаря» ключом, достал ящичек, положил в него свои ценные бумаги, сунул ящичек в ячейку и закрыл ее дверцу.

Пройдя обратно тем же путем, Александр Антонович зашел в кабинет нумер 3 и отдал ключ от ячейки за нумером четырнадцать «помощнику управляющего банком И. Б. Бурундукову», на что Лже-Бурундуков, то есть Самсон Африканыч, вежливо и широко улыбнулся и сказал:

– Благодарю вас, ваше превосходительство.

Затем генерал Скалон вышел из банка, сел в ожидавшую его у входа рессорную коляску и укатил в штаб Второй пехотной дивизии на Большой Лядской.

Когда за генералом закрылась дверь, Неофитов снял со «своего» кабинета табличку на шелковом шнуре и повесил ее на место. Затем оторвал от двери цифру 3 и положил ее в саквояж. Туда же, когда он вернулся в кабинет, стали складываться друг за дружкой кипа чистой бумаги, пара папок с тесемками, массивный чернильный прибор из бронзы, мощное пресс-папье, карандаши и фотографическая карточка в рамочке и с подножкой, чтобы ее можно было ставить на стол.

Закончив все это, Африканыч прощально оглядел кабинет, легонько вздохнул и покинул его, равно как через несколько секунд оставил и сам банк с полным сознанием выполненного долга. Он уже не видел, как медленно и важно спустился со второго этажа «статский советник Соколовский», за которым цепочкой и подобострастно следовали главный бухгалтер банка господин Дрейфус, помощник управляющего банком Бурундуков и служащий с незапоминающейся фамилией. Конечно, он не видел и не слышал, как громко отчитывал бывший чиновник особых поручений и нынешний оборванец-насельник самой захудалой ночлежки в Мокрой слободе главного бухгалтера одного из лучших коммерческих банков Российской империи Дрейфуса за какое-то замеченное незначительное нарушение. И уж тем паче не мог видеть, как вытянулись лица у коллежского секретаря Бурундукова и служащего с незапоминающейся фамилией, когда «статский советник» пообещал вернуться в банк через неделю с «ревизионной комиссией».

– Вот тогда мы вас и проштудируем как следует! – мстительно добавил «фининспектор» и, не попрощавшись, вышел из банка, держа путь, верно, в губернскую канцелярию, а возможно, и к самому генерал-губернатору докладывать о своей ревизирующей визитации.

В общем, все сработало.

* * *

Вечером того же дня, часиков в половине шестого, Всеволод Аркадьевич Долгоруков, попыхивая сигарой, твердой поступью вошел в здание Волжско-Камского коммерческого банка – вне всякого сомнения, одного из лучших банков Российской империи. Кивнув мимоходом служащему с плохо запоминающейся фамилией, он прошел в комнату сейфовых ячеек, открыл дубликатом ключа дверку ячейки под нумером пятьдесят четыре, достал ящичек и вынул из него бумаги генерала Скалона. То есть именно те, что генерал законопротивным способом изъял у бедной Ксении Михайловны. Мельком взглянув на них, Сева положил бумаги в изящный саквояж, что имелся в его руках, пыхнул сигарой в знак завершения «дела Скалона» и, кивнув на прощание охраннику, отправился обратно той же твердой поступью человека, знающего, что он делает, и уверенного в этом.

Особой радости, которую обычно испытывал Долгоруков после срабатывания плана и блестящего завершения дела, он отчего-то не испытывал. Разве что удовлетворение, да и то какое-то незначительное. Более торжествующее ощущение у Всеволода Аркадьевича было оттого, что направлялся он в данный момент к несравненной Ксении Михайловне. Рот его расплылся в улыбке, когда он представил, как обрадуется Ксюша, когда он передаст ей ценные бумаги и векселя, как она обовьет своими руками его шею и их губы сольются в сладком поцелуе.

Картинка, подкинутая богатым воображением, вызвала в душе Севы желание. Потом подключилось сердце, мозг, а затем и дремлющее до сего времени естество, которое вскоре приняло позу воина, стоящего по стойке «смирно», в ожидании приказа ринуться в ожесточенный бой. Долгорукова невольно бросило в жар, и до самого домика Ксении Михайловны он ехал, охваченный страстным желанием, от которого, когда оно захватывает все ваше существо, спасения не отыскать.

– Ах, – единственное, что сказала Ксения, когда Всеволод Аркадьевич, приехав, выдал ей похищенные у нее бумаги.

– Рад был услуживать вам, сударыня.

И началась феерия чувств и буря страстей, которая продолжалась минут сорок и вымотала обоих до предела. Уже потом, когда они пили шампанское за благополучное разрешение «дела Скалона», она спросила:

– Как вам это удалось?

– Давайте будем считать это моим маленьким секретом, – рассмеялся Сева, не особо желая рассказывать все тонкости и перипетии этой поистине красивой аферы и опасаясь, как бы у милой Ксюши не изменилось к нему отношение, когда она узнает, что он аферист и мошенник.

Но хорошенькие женщины на то и хорошенькие, чтобы уметь не только очаровывать и влюблять в себя мужчин, но и выпытывать все, что у них на душе и даже вне ее. Удалось это и Ксении Михайловне…

Как она смеялась, когда Сева дошел до рассказа о вручении генералу Скалону ключа за нумером пятьдесят четыре взамен ключа от ячейки нумер четырнадцать! Несколько раз Долгоруков ловил на себе короткие взгляды женщины, которые скорее говорили о восхищении его умом и удачливостью, нежели об осуждении его поступков или охлаждении чувств. Напротив, Севе даже показалось, что Ксюша стала ему еще больше симпатизировать, а некая загадочность ее взгляда, в котором иногда сквозила мимолетная боязливость, приписывалась им романтичности ее натуры.

Они совершили еще один акт соития, принесший обоим несказанное наслаждение (Долгорукову – точно), после чего Севе было велено, естественно, в шутливой форме «убираться восвояси».

– Завтра я буду целый день занята, а вот в субботу, после девяти вечера, я всецело в полном твоем распоряжении, – поведала она, целуя его на прощание. И добавила: – Вполне возможно, что я разрешу тебе остаться у меня на ночь.

И Долгоруков, с трудом найдя извозчика, потому как стояла уже глубокая ночь, двинул к себе, решив, что два дня и одну ночь до новой встречи с Ксенией он найдет чем заняться.

* * *

Это оказалось куда более трудным делом, чем предполагал поначалу Всеволод Аркадьевич Долгоруков, а именно: занять себя чем-нибудь до субботнего вечера, когда он вновь встретится с любимой женщиной.

В пятницу, хорошо выспавшись, Сева первым делом из своих средств (весьма благородный поступок) рассчитался со своими подельниками, после чего все отправились обедать в «Славянский базар».

Сидели долго. И, конечно, не просто сидели, а ели и пили, после чего в изнеможении отвалились от стола, как отваливаются от человеческого тела пиявки, насосавшись крови.

До вечера Сева проспал у себя в нумере – сказались обильный и плотный обед и напряжение последних дней, связанное с «делом Скалона». Потом до поздней ночи играли с Африканычем в карты, по взаимной договоренности используя все известные им лукавства и шулерские приемы, и зачастую у одного из них на руках оказывалось, к примеру, два одинаковых туза, а у другого – три. Любопытное это было занятие и принесло немало веселых минут.

Спать Долгоруков лег около шести утра. И проспал до полудня. Затем послонялся по нумеру, сходил в гостиничный ресторан, выкурил сигару. Время шло, как это часто бывает, когда его торопишь, крайне медленно. Чтобы как-то дотянуть до вечера, Сева отправился в Дворянский клуб, надеясь за обедом и картами провести время до рандеву с Ксенией.

Время для завсегдатаев клуба было еще раннее, поэтому, кроме прописавшихся здесь Вислоухова и Десобра, более никого не наблюдалось.

Поговорили о погоде. Что, дескать, весна ныне не очень и не то, что в прежние времена. Поговорили о политике, к чему Сева был не особо склонен, но пришлось поддержать разговор. Составили банчок. Снова выиграл (что-то около пятнадцати рублей) Вислоухов, подтвердив титул лучшего клубного игрока.

Затем Всеволод Аркадьевич уединился с сигарой в библиотеке и принялся было за Эдгара По, но ему помешал Скалон. Собственно, не то чтобы помешал, но отвлек.

– Добрый вечер, – произнес генерал и протянул Севе руку.

– Добрый, – чуть сконфуженно ответил Долгоруков и пожал Скалону ладонь. Да и то, признаться, не совсем это просто: жать человеку руку в как бы искреннем приветствии, лишив его перед этим противузаконным деянием целого состояния, пусть и неправедно присвоенного.

– Как ваши дела? – поинтересовался Александр Антонович.

– Замечательно, – улыбнулся Долгоруков. – А ваши?

– Даже не знаю, что и ответить на ваш вопрос, – раздумчиво произнес Скалон. – С одной стороны – меня обокрали. И это плохо. А с другой стороны, человек, отравлявший мне жизнь на протяжении долгих месяцев, уезжает и оставляет меня в покое. И это хорошо.

– Я не совсем вас понимаю, генерал, – спросил Сева, и тревожный холодок стал закрадываться ему под кожу. – Вы говорите, вас обокрали?

– Да, – ответил Скалон и… улыбнулся. – Помните, я в прошлую нашу встречу порекомендовал вам Волжско-Камский коммерческий банк как хороший и надежный?

– Помню, – не сразу ответил Всеволод Аркадьевич.

– Так вот, я ошибся. – Удивительное дело, но Скалон продолжал улыбаться. – Этот банк вовсе не такой хороший и совсем не надежный. И вы не торопитесь отдавать им на хранение свои ценные бумаги.

– Я уже… арендовал там сейфовую ячейку, – медленно проронил Долгоруков.

– Как? Уже? Немедленно аннулируйте аренду и забирайте оттуда все, что бы вы ни положили! – твердо заявил Александр Антонович. – А то, как и я, останетесь с носом!

– Хорошо, – оторопело ответил Сева. – А что же все-таки случилось?

– Меня попросту облапошили. До сих пор удивляюсь, как это у них получилось. Видно, это были мошенники весьма высокого полета. Да… Так вот, меня вызвали из дома банковским посыльным – мол, вас просят зайти в банк в два часа пополудни по неотложному делу. Я и пошел. Ровно в два. Встретил меня, как я понял уже слишком поздно, фальшивый помощник управляющего банком. – Генерал усмехнулся. – Он сказал мне, что в банке якобы пришли в негодность несколько сейфовых ячеек, вследствие чего они меняют на них замки. Мне определили новую ячейку и предложили переложить туда свои бумаги, что я, разумеется, и сделал. А когда вчера я пришел в банк, чтобы забрать их, то обнаружил свою ячейку пустой. Представляете? – и Скалон весело посмотрел на Всеволода Аркадьевича.

– А… вы заявили в полицию? – осторожно спросил Долгоруков.

– Нет, – ответил Александр Антонович. – Да и на кого заявлять? Банк, в лице уже настоящего помощника управляющего, обещал выплатить мне страховку, и к тому же… – Он замолчал, видно, решаясь, говорить Севе дальше, или умолчать. Все же решил говорить… – И к тому же, отъезд и оставление меня в покое человеком, отравлявшим мне и моей семье всю жизнь, мне кажется, напрямую связаны с этой кражей. – Генерал помолчал и добавил: – Нет, не кажется. Я в этом уверен! А то, что она оставляет меня в покое, стоит этих украденных бумаг…

– Она? – Холодок, закравшийся Севе под кожу, сделался ледяным.

– Да. – Генерал вздохнул. – Моя бывшая любовница, с которой я был вынужден расстаться, потому что о нашей связи узнала моя жена и я обещал прекратить с ней всякие отношения. Это теперь я понимаю, что Ксения никогда и не любила меня и ей нужно было от меня только одно – подарки и деньги. Вот их она любила по-настоящему. И когда я с ней порвал, она сказала, что не оставит меня в покое, покуда я не выплачу ей, как она выразилась, «моральную компенсацию». Она везде и всюду преследовала меня, не давая ступить и шагу. Скоро в Петербурге нам двоим стало так тесно, что я был вынужден подать рапорт с просьбой о службе где-нибудь в ином месте. И получил назначение в Нижний Новгород. Но она достала меня и там, продолжая требовать денег и не давая проходу. Тогда я оставил Нижний и перевелся сюда, в Казань. Но она снова последовала за мной… Куда же вы?

Но Сева уже не слышал этого вопроса. Он буквально летел, не разбирая дороги, и в голове молотом, нет, кувалдой стучалась одна мысль: не может быть, не может быть…

В усадебку Ксении на Грузинской улице он ворвался смерчем. Но дом был пуст. Завидев во флигеле какую-то женщину, Сева бросился к ней:

– А где… женщина, что проживала здесь?

– Ксения Михайловна? – Женщина с любопытством посмотрела на Долгорукова.

– Да, да, – нетерпеливо произнес Всеволод Аркадьевич.

– Так она съехала.

– Куда?!

– Сказала, в Петербург, – удивленно ответила женщина.

Эти слова, как удар дубиной, едва не сбили Севу с ног. Он открывал и закрывал рот, как рыба, которую выбросили на берег.

Наконец, он тихо произнес:

– Когда это случилось?

– Сегодня утром…

– Благодарю вас, – убито сказал Всеволод.

Все, мир рухнул. Он был один как перст, и всем было на него наплевать…

– За ней заехал мужчина, – сказала хозяйка, словно забила последний гвоздь в гроб Севы. – Такой высокий, одетый в дорожный костюм и с тростью. На нем еще было пенсне с синими стеклами, и он слегка прихрамывал. Знаете его?

Долгоруков отрицательно мотнул головой. И пошел прочь, не разбирая дороги…

Вечером Всеволод Аркадьевич собрал всех в своем нумере. Всех – это Африканыча и Ленчика, потому как бывший чиновник особых поручений Быстрицкий в это число не входил. Какое-то время он ходил по комнате, а Неофитов и Ленчик следили за ним взглядами и ждали. Наконец Долгоруков остановился и, не утаивая даже деталей, рассказал все о своих отношениях с Ксенией и о последнем разговоре с генералом; затем, помолчав, продолжил через паузу:

– Я для чего вас пригласил, господа, – было видно, что слова даются ему с трудом. – Я вас пригласил для того, – он еще чуть помолчал, – чтобы принести вам свои извинения. Прошу прощения, господа. Увлекся…

– Это да, – сказал Африканыч и участливо посмотрел на Севу.

Ленчик по своему обыкновению промолчал.

– Обещаю, что в дальнейшем я не повторю подобных ошибок.

Сия фраза прозвучала в устах Севы как клятва.

– Ну что, поверим ему? – посмотрел на Ленчика Неофитов.

– Ага, – ответил Ленчик.

– Мы тебе верим, – улыбнулся Африканыч.

– Это еще не все, – заявил Долгоруков. – На моем примере вы оба должны усвоить еще одно правило.

– Какое? – спросил Ленчик.

– Никогда не допускать клиента или объект к сердцу. Оно должно оставаться холодным при любых обстоятельствах. Ты понял?

– Да, – ответил Ленчик.

– А ты? – посмотрел на Неофитова Долгоруков.

– Понял, – ответил Африканыч.

– Вот и хорошо, – подвел итог совещанию Всеволод Аркадьевич. А когда Неофитов и Ленчик ушли, бросился на диван и уткнулся лицом в валик. Ибо любовь, зараза, просто так не проходит.

Больше Сева никогда не делал подобных ошибок.

Ведь умный человек на одни и те же грабли дважды не наступает…

Content

Евгений Сухов
Короли блефа

Пролог

Часть I Вольдемар Долгоруков

Глава 1 Приехали, барин

Глава 2 Знакомство

Глава 3 Первая афера

Глава 4 Из воздуха, или О пользе газет

Глава 5 На крючок, или Классика жанра

Глава 6 Классика жанра, или Ловись, рыбка

Часть II Ленчик

Глава 7 Сын льва

Глава 8 Теория Йодля, или Каприз ценою в сто двадцать рублей

Глава 9 Гривенник, или В духе «Червонных валетов»

Глава 10 Присаживайтесь, молодой человек

Часть III Африканыч

Глава 11 Истинный джентльмен, или Как постичь науку любви

Глава 12 «Училище добродетели и страшилище порокам»

Глава 13 Отрезанный ломоть

Часть IV На всякого мудреца довольно простоты

Глава 14 Чувствования Всеволода Аркадьевича

Глава 15 Как изъять ценные бумаги из чужой ячейки

Глава 16 «Дело Скалона»