Владимир Орешкин

Перпендикулярный мир

Рок И его проблемы

Книга Третья

Глава Первая

«Вы знаете, еще предками вашими было сказано: «Не убивай. Совершивший убийство, предстанет перед судом».

А Я говорю больше:

Тот, кто усомнится в другом человеке, — уже на дороге в суд.

Подумавший про другого: «такого не мог создать Бог», — будет держать ответ перед судом Истины.

Тот, кто решит: «в нем не осталось надежды», — обрекает себя на неугасимый огонь, в котором сгорает ложное»

Евангелие перпендикулярного мира

1.

Светало. Утренний промозглый туман клочьями опускался на землю, из-за него я не заметил этого дурацкого болотца, размером с детскую песочницу, плотно заросшую ряской, — вмазался в него с разбега, провалился выше колен, тут же набрав в оба сапога, и с заметным усилием выбрался на берег, проклиная эту дикую природу…

И, собственно, только в этот момент остановился. Благодаря обжигающе холодной воде.

Больше спешить было некуда… Вряд ли кому-нибудь взбредет в голову помчаться по моим следам, им сейчас не до таких глупостей. У них там сейчас других проблем по самое горло.

Я поднялся повыше, сел под ближайшее дерево, и снял сапоги. Жижа из них вылилась бурным потоком. Размотал портянки, взглянул на посиневшие от холодной ванны пальцы ног, и принялся за галифе.

Но в верхней своей части я оставался совершенно сухой.

В просвете между деревьями стало видно, как, на фоне светлеющего на глазах неба, над лесом расстилается черный дым. Километрах приблизительно в пяти — или даже в шести… Никак не ближе.

Это столько я, выходит, при своем энтузиазме, за пару часов отмахал.

Не до меня им сейчас там, не до рядового подводного диверсанта, которых там, как сельдей в бочке. Не до меня.

Пошарил в кармане гимнастерки, вытащил сигареты «Североморские» и зажигалку.

Закурил, сгреб вокруг себя мелкую сосновую чушь, и сунул огонь туда.

Занялось сразу.

Нужно же обсушиться. Ну, и подумать. Совместить два приятных занятия — в одно.

Над моим болотцем покачивалась полупрозрачная белесая пелена, за ним чернело полусгнившее дерево, а за покойником нормальные деревья стояли уже нерушимой стеной.

Несмело квакнула лягушка.

Помолчала с минуту, — затем квакнула еще, уверенно и нагло… И тут же, поверив предводителю, подали голос остальные. Их в моей луже обитало с десяток. Или около того…

У меня стало поспокойней на душе.

Жизнь продолжалась.

Несмотря ни на что.

Если вам все время не везет, и ваша жизнь превратилась в равномерную черную полосу, — вы поймете меня.

Потому что и со мной происходит то же самое.

Нам с вами было бы уютно в нашем небольшом коллективе. Хотя бы потому, что мы ощутим некоторое внутреннее родство…

Горел, потрескивая сухими хвойными сучками, огонь. От галифе, сапог и портянок поднимался пар, и во тьме невезения, посреди которой я находился, кажется, появился первый проблеск, — вновь обретенная свобода.

По крайней мере, — от воинской повинности. Это уж точно…

«Есть многое, Горацио, на свете,

Что и не снилось нашим мудрецам…»

Это — Шекспир.

Неужели он о чем-то подозревал?

Следом оказался в голове еще один стишок: «Если видишь в небе люк, — не волнуйся, это глюк»…

Это — народное… Выходит, широкие массы прибывают в полном невежестве, мысля заметно прагматичнее давно ушедшего из жизни англичанина.

Но сапоги-то у меня самые обыкновенные, солдатские кирзовые сапоги, без всякого подвоха. Портянки — летние, нарезанные из старых простыней. И синее кавалерийское галифе, залежавшееся с гусарских времен где-то на складе, и морская тельняшка, полосатая, как все тельняшки на свете.

Все самое обычное.

Лес, небо над головой, огонь костерка и парок от подсыхающей амуниции.

И усталость, — которая живет где-то внутри. Никак не желая проходить… Потому что, мне все надоело, — все, что случается со мной.

Со мной обязательно что-нибудь происходит. Одна случайность плавно перетекает в другую. Тут же, на смену предыдущей, — на подходе третья. В том месте, где заканчивается третья, — плавно начинается четвертая… Так может продолжаться до бесконечности.

И каждая моя случайность, — полный бред…

Все, что происходит со мной, — полнейший, абсолютнейший бред. Лишенный всякого значения, всякого смысла, всякой элементарной логики, и тем более, — народного здравого смысла… «Есть много бреда, друг Горацио, на свете…»

Мудрецы — тоже бред… Пожалуй, самое бредовое, — столько слышал про них, и ни одного не встречал…

А вот то, что мы снова потерялись с Машей и Иваном, — чистой воды правда. Правдивей не бывает.

Но каков Иван, какая подозрительная для подростка прозорливость, какая, черт возьми, интуиция расположена в нем.

— Михаил, — сказал он тем вечером, — и ты, Машка… Нам нужно предохраняться.

— Ты что, — не понял я, — пересмотрел рекламы по ящику?

— Я тебе не Машка, — сказала Маша, — Ванька… Еще собрался в Кембридже учиться. В Англии. Воспитания ни на грош… Там нужно уметь ходить в смокингах. И в котелках. Знать, в какой руке держать вилку… Не говоря уже об остальном.

— Хорошо, — тут же согласился Иван, — я оговорился… Извини, я был не прав. Теперь буду звать тебя по имени-отчеству. Мария… Как тебя по батюшке?

— Это же Карнеги!.. — возмутилась Маша. — «В своих ошибках нужно признаваться быстро и в категорической форме…» Это не идет у тебя от души. В тебе нет искренности, одна хитрость.

— Во мне нет ни грана хитрости, — угрюмо сказал Иван, — могла бы догадаться, зато в тебе есть нездоровая мнительность. Атавизм того места, из которого мы с Михаилом тебя не так давно вытащили… Так, как тебя по имени-отчеству?

Поезд тащился медленно, окно мы опустили вниз, теперь сидели в купе, пили зеленый чай, и вдыхали запах степи, по которой двигались. Пахло разогретой за день землей, травой и железнодорожными шпалами.

Более умиротворяющую картину трудно было представить. Я устроился с полузакрытыми глазами, откинувшись к стене, вагон верно передвигался в нужном направлении, Иван с Машей ругались, чай был еще теплым, — мне ничего больше не нужно было. Я был счастлив…

Тот вечер, от начала и до конца, я провел в нирване.

Нирвана — это такое состояние, когда все есть, и больше ничего не хочется. Когда нет и в помине ни прошлого, ни будущего, — только настоящее. Но тоже какое-то странное, без времени в нем. Так что непонятно, пять минут прошло или час.

— Я не помню, как звали моего папу, — тихо сказала Маша.

Она сидела напротив меня и смотрела в окно. Одета она была в джинсы и черный топ. Топ, — это такая дамская обрезанная снизу майка, которая ей очень шла.

Она тоже пребывала в нирване, — я видел это. Но ее из этого состояния постоянно пытался вывести Иван.

— Как это ты не знаешь, как зовут твоего папу? — продолжал он упорствовать. В его голосе появились интонации рассерженной сестры милосердия. Которую посадили заполнять анкеты.

— Вот так… — сказала Маша. — Его звали, конечно. Юрий… Как меня, — Мариной. Но у него было настоящее имя… Я не могу его вспомнить.

— Здравствуйте, — сказал Иван. — Ты так спокойно обо всем говоришь… А ты, Мишка, так спокойно обо всем этом слушаешь. Как будто во всем этом нет ничего особенного. Как будто кругом ерунда какая-то.

— Это не ерунда, — сказала Маша, — но я не могу вспомнить.

— Да вы оба не врубились! — воскликнул Иван. — Как я не догадался об этом раньше!!! Вы оба ничего не соображаете! И не хотите!

— Иван, — довольно лениво сказал я.

— Проснитесь! — сказал он, и в его голосе появилась патетика, как будто ему доверили произнести ответственный монолог, со сцены. — Вы хоть пытаетесь представить, что происходит?.. Я пытаюсь, а когда пытаюсь, — голова идет кругом. От невозможности того, что случилось… Это противоречит законам физики! Элементарных частиц! Вы хоть это понимаете?.. Как хорошо начиналось, — переезжаем жить в Лондон. Поближе к Уолл-Стриту. Это нормально? Нормально… А что получилось, куда мы теперь переезжаем? На каком поезде и куда?… Мы оказались в какой-то шахте, где прогремел взрыв. Метана. В шахтах всегда взрывается метан, — я знаю. Из-за этого жизнь шахтеров полна опасностей… Мы удачно спаслись, я тебе, Мишка, признателен, твоя реакция — оказалась быстрей моей… Мне нужно будет, на досуге, заняться фехтованием… Мы спаслись, нашли какую-то дырку, и оказались на поверхности… Но там было лето!..

Иван замолчал, и стал поедать глазами по очереди, — сначала меня, потом Машу, потом опять меня, а потом снова Машу. Должно быть, он ожидал аплодисментов.

Но мы с Машей то смотрели в окно, то друг на друга. То снова друг на друга, то снова в окно. Никто из нас не смотрел на Ивана.

— Это нормально? — подсказал Иван.

Он устроил длиннющую паузу, и, поскольку никто из нас ее не заполнил, вынужден был снова начать говорить.

— Это нормально, — сказал он, — оказаться в параллельном мире?.. Как вы думаете?

— Я все знаю о параллельных мирах, я прочитал о них уйму книг. Ну штуки три точно, голову даю на отсечение… В них — все, как у нас, и в то же время все по другому. Так что трудно разобраться… И неизвестно, — какой из них настоящий… Если между нашим и этим разница только в смене времен года, — то все еще ничего, жить можно. Мы добираемся до Москвы, делаем себе документы и линяем в тот же Лондон… Все по программе… Но в этом еще какая-то война.

Вы заметили, мужиков в поселке раз-два, и обчелся. Одни женщины, старики и дети. На станции на нас смотрели подозрительно… Особенно на тебя, Мишка. Может быть, по ихнему, ты похож на вражеского шпиона… Ну, тип лица, может, у тебя такой… Документов у нас вообще никаких. Без документов, мы — бомжи. Со всем отсюда вытекающим… Михаил, что я сейчас сказал?

— Я сам ничего еще не понимаю, — ответил я.

— Маша, ты? — требовательно спросил Иван.

— Мальчики, у меня странное чувство, хотите расскажу?

— Давай, — с готовностью согласился Иван, — ты накаркала, что ни в какой Лондон мы не попадем… Так что твое странное чувство может представлять для нас непосредственный практический интерес. Я весь внимание.

— Перестань изображать начальника, — строго сказала Маша. — Мы же договорились когда-то… Тебя все время тянет командовать.

— Это все твое чувство?

— Нет… Только вы не смейтесь…

— Ха … — медленно сказал Иван, с самым серьезным выражением лица.

— Не перебивай… Когда ты изображаешь из себя начальника, ты становишься невыносимым. Я уже не хочу ничего тебе говорить.

— Да молчу, молчу… У вас здесь слова нельзя сказать, такие вы все нервные.

Я посмотрел тогда на Машу.

И свое собственное странное чувство пришло ко мне… Неожиданно, не вовремя, совсем не к месту, глупость какая-то: я вспомнил, как она сказала мне, в тот день, когда мы впервые встретились, на Белорусском вокзале:

«Тебе. Сейчас. Куда?..»

— У меня такое чувство, — сказала задумчиво Маша, — что мы едем домой… Как будто мы долго-долго путешествовали, повидали всякие страны, посмотрели на разных людей, на достопримечательности, на чудеса природы, — долго были за какой-то границей. Теперь же начался путь домой, — поэтому все будет хорошо. Потому что это дорога, которая приведет нас к дому… Поэтому я не волнуюсь.

— То есть, тебе все по барабану… А как же параллельные миры? — требовательно спросил Иван.

— Какая разница, — сказала Маша.

— Действительно, блин… На самом деле, — какая разница… — терпеливо согласился Иван. — Но тем более нам нужно предохраняться… Мы едем в Москву, и давайте условимся, — если потеряемся или кто-то отстанет от поезда, то будем встречаться у Главпочтамта. В Москве… Оставим там друг другу письма «до востребования». Потеряешься, добираешься до почтамта, а там тебя ждет письмецо, где кого найти. Очень удобно… Когда война, всегда так делают, — договариваются между собой. На всякий случай. Я точно знаю.

2

Так что мой путь лежал в Москву.

Других вариантов не было…

Начиналось замечательное летнее раннее утро. Оно возникало за далеким пожаром, который, судя по дыму, не только не утихал, но и напротив, — разрастался. Благодаря рассвету я сориентировался в сторонах света, — за базой находился восток.

Поэтому с югом, севером и западом проблем не оказалось. Можно было выбирать любую из оставшихся трех сторон. Куда двигать дальше.

От подсохших галифе и портянок приятно пахло костром, да и сапоги почти высохли, еще чуть-чуть, и можно смело отправляться в путь.

Мимо, недоуменно посматривая на меня, неторопливо прошастал ежик. На его спине покоилось несколько зеленых листьев и большая сосновая шишка. Зачем-то ему все это понадобилось. В хозяйстве.

— Привет, — сказал я ему.

Он не остановился, лишь повел в мою сторону острой мордочкой. Но и не заторопился, — так же размеренно продолжал двигаться куда-то по своим делам.

Где-то далеко, на пределе слуха, возник гудок тепловоза.

В противоположной от военно-морской базы стороне…

В тот самый момент, когда я выбирал часть света, — как ориентир для дальнейшего движения.

Я даже не особенно обрадовался. Нечто подобное должно было случиться, — когда я надевал первый сапог, который от просушки нисколько не скочевряжился, а, как положено по уставу, вошел, словно по маслу. Раз повезло один раз, должно подфартить — и второй.

Или наоборот, — в тот момент не до конца осознал, какое счастье снова подвалило ко мне… А подумал: с одной стороны, — военно-морская база, с другой, — ни моря там, ни океана, ни даже никакой речки. Вообще никакой воды, кроме водопроводной из крана. Тогда почему военно-морская? Вернее, почему в таком месте, где пловцам-диверсантам и поплавать нельзя? Даже в бассейне.

Вот они, — причуды параллельного мира.

Передвигаться по непроходимой тайге, где даже грибников никогда не бывает, — неблагодарное занятие. Но я наткнулся на кабанью тропу, где из следов были одни копыта, и довольно комфортно двинулся по ней, — в нужном направлении.

Железнодорожных звуков больше не возникало, — но мне достаточно было и того намека, единственного.

Отпил из мелкого ручейка, пахнущей настоем лесной почвы, холодной водицы, — этой малости мне хватило. Человек без еды может прожить два месяца. Из них, недели две-три — находясь в активном состоянии. Выходит, время у меня было, а завтракать совершенно не хотелось…

От постоянных удач какая-то наглость прикатила ко мне. Замешанная на отчаянье… Потому что, если неудача одна, но большая, — она с лихвой проглотит всю череду мелких счастливых обстоятельств.

Захочется есть, я, как Рембо, могу стрескать ежика и его сосновую шишку. Поскольку я — царь природы. Попрошу у нее прощения, — и съем.

Не испытав при этом угрызений совести…

В полусумраке, в котором я продолжил свой путь, шумели над головой сосны. Отжившие свое ветки и стволы, валявшиеся на земле, поросли мхом, тропа, по которой не ступала нога человека, вела меня, — и вокруг все замирало при моем приближении. Надо думать, от страха… Только шелест верхушек деревьев, только этот шелест…

Я был, — один.

Никто не любил меня, — никому я не был нужен…

Почему, так мало любви вокруг?

Почему ее нет совсем?..

Но зачем, с какой стати, она мне вдруг понадобилась — эта любовь… Когда, все в мире замечательно устроено, без нее. А я, — часть мира.

Был же Дарвин, — он все объяснил. Желающим — знать. Поскольку ничего такого в природе не существует, никаких слюнявых сентиментальностей, — есть лишь суровая, справедливая борьба за выживание… Я съем ежика, — его не станет. Съем шишку, — не станет и шишки.

А у них тоже, наверное, какие-то свои переживания по этому поводу. И они кого-то там лопают все время, растительное или животное… Говорят, ежики любят мышек. Чем мышки-то провинились перед ними.

Но поделом им, и тем и этим, не будут мельтешить перед глазами…

Такая скука, эта бессмысленная природа… Я — так устал.

Я шел, петляя, но в общем-то держа направление на запад, и даже был уверен, если там на самом деле железная дорога, я должен выйти на нее в течение часа, или около того, — что-то в этом роде. До услышанного мной тепловозного гудка было километра три, не больше. Да и к базе откуда-то подходила железная колея, на которой всю неделю, что я там провел, простояло два товарных вагона.

Откуда-то они там взялись.

Эти вагоны.

Вся страна опутана густой сетью железных дорог, — они не дадут мне пропасть. За месяц поста, что есть в запасе, я обязательно наткнусь на железнодорожный путь. По теории вероятностей… Так что среди этой замогильной тишины я никогда не сгину, и мой, обглоданный волками белый скелет, не зарастет здесь мхом…

Но не хватало чего-то привычного. Привычного и необходимого сейчас. Словно бы меня незаметно обокрали, — и только теперь я заметил пропажу.

Захотелось умереть.

Что-то давно я не умирал…

Что-то давно я не умирал. На самом деле.

Я даже остановился, даже замер на месте — сделав это открытие…

Я. Давно. Не. Умирал.

Меня бросило в пот…

С тех пор, как мы, почти месяц назад, вышли из горы на поверхность, в это роскошное лето, — я не умирал ни разу.

Вот ведь юмор, вот — ржачка. Я выздоровел!..

Но вместо того, чтобы, как следовало бы, прийти в восторг от этого обстоятельства, — я покрылся испариной. Прирос к тропинке, окончательно прервав свое размеренное движение.

Потянулся к пачке «Североморских», и закурил…

Я ведь всегда рождался снова. Там… Всегда. Каждый раз. Непременно. Снова… Каждый раз разглядывая мир чуть другими глазами.

Каждая моя смерть чуть меняла меня. В чем-то.

Я становился чуть другим… Как я не понимал этого раньше.

А понял сейчас.

Когда неизвестная доселе тяжесть — тихой сапой подкралась ко мне…

Мне тогда было все до лампочки, — возродившемуся опять… Все эти бомбоубежища, наркотики, тупые морды мордоворотов, прочая ерунда. Я тогда взирал на все это чуть ли не с любопытством, словно бы меня это мало касалось, а я наблюдал неземные страсти по телевизору, — удобно устроившись у его экрана на мягком диване, с бутылочкой «Клинского» и пакетиком сушеных кальмаров.

Оказалось вдруг, что я так сейчас пуст, — настолько, что мне хотелось лишь одного.

Умереть.

Но я не мог…

Такая тоска… Если бы Маша с Иваном были здесь, — раздирающая грудь звериная тоска бы не прошла… Они бы не помогли.

Я знал…

Это была волна. Приступ. Нашествие…

Еще минут двадцать назад я любовался природой, и переживал радость вновь обретенной свободы. А сейчас… Почему?..

Я — здоров. Как бык. Прочесал от базы до болотца, и даже не запыхался. Мне не нужно еды, я могу на спор согнуть кочергу или отжаться раз пятьдесят, не меньше.

Без малейших признаков усталости.

Все во мне работает, как часы, — если бы не сбежал от подводников, я бы смог проплыть без акваланга под водой метров двести, и стал бы там у них старшиной первой статьи. Или — второй… Всех бы заткнул за пояс. Всю их диверсионную братию…

Я — идеальный самец в половозрелом возрасте. Прекрасное животное, мышцы которого так и шастают под кожей. Так и шастают.

Но зачем? Для чего?..

Когда нет никакого смысла.

Ни в чем.

Я даже не могу умереть… Чтобы отвлечься.

Как раньше.

На черта мне нужна железная дорога. По которой раскатывают тепловозы, таща на привязи убогие зеленые вагончики…

Рядом оказался трухлявый обломок ствола. Я пнул его изо всей силы ногой. Сапог вошел в сгнившее дерево. Пень перестал существовать.

Вот такой я сильный.

Вот такой крутой богатырь.

Половозрелый самец…

Во мне что-то пропало, — что-то потерялось, что обязательно должно было быть. Что-то выпало из меня, пока я мчался от базы, что-то я обронил, — без чего невозможно жить дальше. Кто-то обокрал меня, — стащив мою суть… Если она была…

А вдруг ее не было? Какой-то там сути!..

Я пришел к конечной своей точке… Дальше муть и чернота, — раздирающая душу пустота!.. Больше ничего.

Ничего больше. Даже — спасительницы смерти!.. Только эти ужасные, невыносимые тиски!.. Больше ничего…

Свет начал меркнуть в глазах.

Животный торжествующий рык драл горло, желая вырваться, — огласить воплем окрестности…

Тогда я сорвался с места, — и побежал. Рванул куда-то, как тогда, в шахте, — в какой-то последний свой момент… Какого черта стоять… Когда можно немного размяться. На звериной трапе. Ухая по сырой земле сапогами. Размахивая в такт руками, — чтобы пропотеть по-настоящему. Тело, — должно работать… Чтобы до изнеможения, до наслаждения — от вида несущегося навстречу перепуганного леса…

Посторонитесь волки и ежи. Я иду, — ваш царь…

Я бежал все быстрей и быстрей. Разгонялся и ускорялся. Мчался, перепрыгивал через кочки, пару раз упал, поднимался и снова бежал. Все быстрей и быстрей… Быстрей и быстрей… Быстрей и быстрей.

Пока трудовой пот наконец-то не стал появляться на мне. А дыхание не превратилось в тяжелое и прерывистое.

Мне пришлось потрудиться, чтобы довести себя до такого состояния. Но я добился своего.

Я продолжал мчаться, — все тяжелее и тяжелее переставляя ноги, все больше и больше задыхаясь… Звериное тело мое просило пощады, — оно, несчастное, возжелало отдохнуть.

Захотело перевести дух, бедненькое. Какая жалость, — оно притомилось.

Хрен ему, — а не отдых… Не будет тебе отдыха, — никогда. Дерьмо. Пока ты не сдохнешь…

Но, вместе с изнеможением, внутреннее облегчение подкрадывалось ко мне. Тиски внутри разжимались… И появилась первая мысль: если не могу подохнуть, — так я тебя измордую, скотину… Потому что я, — ненавижу тебя!

Я. Ненавижу. Тебя.

Я желал усугубить это резко приятное чувство, — поэтому не останавливался… Бежал и бежал, бежал и бежал, — плохо понимая, что делаю и куда бегу. Только знал, — нужно бежать дальше. В этом — подлинный кайф. Самый настоящий.

И лишь когда увидел поросшую снизу травой, а вверху блестевшую рельсами железнодорожную насыпь, — только тогда упал.

Потому что силы наконец-то оставили меня…

3

Я, наверное, долго пролежал у подножья насыпи, прижимая щекой к земле сухую веточку и чувствуя, как трава легко щекочет меня. Я был пуст, пуст настолько, что казалось, меня выжали до последней капли, и теперь я — пустая тара, наподобие гнутой жестянки из-под пива.

Потому что ничего не случалось в моей жизни — страшнее той тоски, которая в лесу накатила на меня. Ничего…

Сейчас ее не стало.

Я просто лежал на земле, до меня долетал приятный запах какого-то креозота, которым всегда пропитывают шпалы, чтобы их не сожрали муравьи.

Хотелось есть…

Я бы съел чего-нибудь сейчас. На завтрак в диверсионной столовой давали большой кусок белого хлеба, на котором высился желтоватый квадратик сливочного масла.

Он был только недавно извлечен из холодильника, потому что был твердым и плохо размазывался по хлебу. Нужно немного подождать, пока он не подтает, не приобретет мягкость, — это случается, как раз к тому времени, когда заканчиваешь с пшенной кашей, и пора переходить к чаю.

Вот тогда-то ручкой алюминиевой ложки развозишь масло по белому хлебу, так, чтобы вышел ровный чуть прозрачный желтоватый слой. И хорошо, если хлеб достанется с горбушкой, с пористой такой горбушкой, которую откусываешь вместе с маслом, жуешь, и запиваешь сладким чаем.

Черного хлеба можно было есть сколько угодно. От пуза. Можно захватить с собой из столовой несколько кусков, и жевать его на занятиях, когда, развесив по стенам плакаты с картинками, мичман объясняет устройство акваланга. Можно жевать по кусочку этот черный хлеб, но чтобы препод не замечал, — и слушать те примитивности, которые он вдалбливает в остриженные налысо головы рядового состава. Про вентиля и клапаны.

На обед всегда давали мясо… Или в супе, или в бигусе из квашеной капусты. Никто не любил эту коричневую и на вид несъедобную мешанину, — кроме меня. Я этим бигусом могу питаться до бесконечности.

Особенно сейчас.

Я даже почувствовал непревзойденный аромат этого варева из прошлогодней кислой капусты, — он с легкостью перебил запах накатанного железного пути.

Во рту у меня выступили слюни.

Где-то вдалеке затарахтело. Старым автомобильным мотором, с которого сняли глушитель.

Звук этот возник ниоткуда, и постепенно начал усиливаться.

Я приподнялся и огляделся по сторонам.

В десятке метрах от меня развесистые кусты подходили прямо к железнодорожному полотну. Лучшего места, чтобы спрятаться, придумать было невозможно.

Туда я и перебрался…

Между тем звук мотора становился отчетливей, — пока, наконец, из-за поворота, на освещенный летним утренним солнцем путь, не выскочила мотодрезина, оформленная в виде кузова от грузовика, с небольшой кабинкой для моториста впереди.

Кузов оказался полон народу, и я догадался, — это не военное подразделение прочесывает местность, ко мне приближается что-то сугубо гражданское.

Можно сказать, везение мое продолжалось. Насчет возвращения штатского.

Хотя, нужно было присмотреться.

Несмотря не старания мотора, дрезина катила медленно, делая в час, может быть, километров тридцать, или даже двадцать пять, не больше. Так что оставалось время, чтобы пораскинуть мозгами, — стоит ли сдаваться в плен, на милость ее обитателей.

Впрочем, до последнего момента, даже когда дрезина поравнялась со мной, я никак не мог решить, выходить ей навстречу или подождать следующей.

Поскольку то, что я увидел, произвело несколько странное впечатление.

Народу в кузове я насчитал — шестнадцать человек. Вместе с мотористом, бородатое лицо которого все время маячило в кабинке.

Восемь человек были дети.

Трое — женщины.

Остальные четверо, — мужчины.

И у каждого из них было по ружью. Три двустволки и мелкокалиберная винтовка.

Кого-то они боялись. Но не особенно, — иначе с ними не было бы детей с рюкзаками и школьными ранцами. Но лето — какая школа.

Все равно, — кого-то они опасались.

Разбежавшихся с базы подводников?.. Возможно, конечно. Тогда, значит, весь призыв хлынул в рассыпную при первых взрывах снарядов налетевшего на военно-морскую базу супостата. И выдвигается сейчас мелкими группами к железнодорожной ветке.

Но я же видел перепуганные лица будущих морячков. Никакого желания пускаться во все тяжкие на них прочитать было нельзя, — только растерянность и страх. И единственное желание, — нырнуть куда-нибудь поглубже от нагрянувшего с неба противника.

Но если все-таки диверсанты дали деру, — тогда к гражданским добавили хотя бы парочку служивых с автоматами. На всякий случай.

Следующей дрезины можно ждать долго. Вдобавок, голод раздирал внутренности. Ждать и мучаться от голода, — не самые приятные занятия на свете.

Да и везло мне сегодня.

Так что, как только дрезина прогрохотала мимо своими железками, я вышел из кустов и встал истуканом на рельсах. Повернувшись в их сторону. Если захотят, — заметят…

Заметили.

Мотор затарахтел по-другому, раздался скрежет несмазанных тормозов, и все четыре ствола повернулись в мою сторону.

Двигатель чихнул пару раз и заглох окончательно.

Воцарилась тишина.

Я, на всякий случай, поднял вверх руки.

Неприятно смотреть в черные отверстия ружей, направленных на тебя.

В щелях досок, из которых было сколочено кузово, я видел любопытные детские глаза. Вот ведь подвалило некоторым счастье. До вечера будут делиться впечатлениями.

Между тем, непонятное молчание продолжалось. Только новые, чуть осмелевшие головы появились над бортом, и все так же молча рассматривали меня.

— Вроде человек, — наконец, сказал женский голос.

— Кто его знает, — помолчав немного, не согласился мужской.

И опять все замолчали.

Но теперь меня пристально разглядывало все население дрезины, все шестнадцать ее обитателей.

Рассматривали, и ничего мне не говорили.

— Нужно ему кровь пустить, — услышал я знакомую женщину. — Если потечет, значит — человек.

— Вы бы хоть меня спросили, — не выдержал я. — Я бы вам ответил.

— Говорит… — выдохнули все шестнадцать.

Внезапная гордость, за то, что я умею разговаривать, пришла ко мне. Я даже опустил чуть пониже руки.

— Вроде — военный, — услышал я другой женский голос.

— Тебе лишь бы в форме, дак любой смертяк сгодится, — сказал старик с двустволкой.

Все там в дрезине грохнули со смеха. Даже дети смеялись, хотя вряд ли понимали смысл этой забавной шутки… Но стволы оружия дернулись и стали смотреть чуть в сторону.

— Я — дезертир, — сказал я громко. — Нашу базу ночью разбомбили, вон видите дым, вот я и убежал… Мне в Москву нужно. Я от поезда отстал, меня в армию и призвали.

— Говорит… — опять выдохнули все.

Что-то со мной было не в порядке, раз они так непосредственно восхищались обыкновенным умением членораздельно произносить слова.

— Ну что, что ты с базы, — звонко сказала другая женщина. — С базы, как раз такие, как ты и могут быть.

Я ничего не понял, но в дрезине опять все замолчали.

Я никак не мог сообразить, чего они во мне боялись. Но моей военной формы не боялись, уж это точно.

— Эй! — сказал я. — У тебя мелкашка. Ты пусти мне кровь. Я разрешаю… А то стою перед вами, как дурак. Или поезжайте дальше, раз меня боитесь. Если я такой страшный… Только в кость не попади. Целься в ладонь, если не промажешь.

— Я тебе пальну! — повысила голос одна из женщин. — При детях!.. Вы что, мужики, совсем головами поехали.

— Их ночью крылатыми ракетами шарахнули, — невпопад сказал один из мальчиков. — Над нашим домом две штуки пролетели… Я не спал. Сам видел. Честное слово.

— У вас хлеба какого-нибудь нет? — не выдержал я. — Со вчерашнего дня ничего не ел.

Опять над дрезиной повисла тишина. Наверное, я сказал что-то совсем особенное. Или они там тряслись над каждым куском…

— Есть хочет, — прервал молчание смелый мальчик.

— Эй, — сказал мне один из мужиков, — мы сейчас кинем тебе кусок хлеба. Ты его при нас съешь. Согласен?

— Я и два съем, если вам не жалко, — сказал я.

— Два съест, — пронесся над дрезиной восхищенный шепот.

Воистину, — параллельный мир…

Я съел оба куска. Это оказалось не просто. Когда торопишься и нечем их запить. Когда нет под рукой стаканчика сладкого чая.

Первый — еще ничего. Второй же встал в горле комом. Поскольку кончилась слюна, а чтобы проглотить хлеб, оказывается, нужно его смочить.

— У вас вода есть? — спросил я тех, в дрезине.

— Подойди, — наконец-то разрешили мне.

Я медленно подошел.

Сердобольная женщина, под опасливыми взглядами остальных, осторожно протянула мне жестяную кружку с молоком.

Я такого вкусного молока не пил никогда в жизни. Куда там божественному нектару, — вот это было истинное наслаждение вкусом. Не передать словами.

От хлеба, и от этого непревзойденного молока я даже немного подобрел. И во мне, так же, как в обитателях дрезины, пропала настороженность.

— Говоришь, тебе в Москву? — спросили меня со смехом. — Тогда садись, подбросим до деревни. Так и быть… Дезертир.

Я подтянулся, схватившись за борт, и мигом оказался в дрезине, мотор которой уже зачихал, готовясь взреветь снова. Мне даже освободили место на лавочке, согнав оттуда какого-то мальца.

— Что случилось? — с улыбкой спросил я. — Почему кровь, почему два куска хлеба?

— Узнаешь со временем, — сказали мне, — ничего хорошего в этом нет… Детей бы не было, рассказали.

— Меня у вас в армию не заберут?

— У нас деревня, по деревням мобилизаций не проводят. Иначе, они с голода скоро опухнут… Но если добровольно, то пожалуйста, с превеликим удовольствием. Вот у Николая сын, добровольно пошел. До сих пор письма пишет… Правильно говорю, Коляныч?

— Век бы его не видеть, этого Гришку. С детства непутевый был.

— С кем воюем? — задорно спросил я.

На меня посмотрели настороженно, почти так же, как тогда, на рельсах.

— Как это с кем, — с кем придется, с теми они и воюют… С кем же еще, — сказали мне.

4.

Деревня оказалась на полустанке, где рельсы расстраивались, и на третьем, полуржавом пути, переходящим в тупик, застыли еще две, похожие на нашу, дрезины.

Вплотную к рельсам примыкал одноэтажный деревянный пакгауз, с огромными замками, прикрывавшими перекосившиеся двери. А за ним, собственно, и начиналась деревня, — обыкновенная деревня, каких по необъятной Руси пораскидана не одна тысяча.

Ржавое окончание железнодорожного пути — было ее центром. Поскольку сразу за пакгаузом виднелась небольшая разбитая машинами площадь, где стоял деревянный же клуб, с вывеской о грядущем кино, и деревянный же магазин, на пороге которого болтало несколько женщин с большими сумками в руках.

А уже от культурного центра тянулись дома. Все в зеленеющих яблонях, за неровным наперекосяк штакетником.

Кроме этого, на пыльной грунтовой площади играли дети… Вернее, раньше играли, потому что сейчас: и дети, и женщины у магазина, и какой-то мужик в пиджаке, только что читавший объявление о кино, — сейчас все они, застыв, смотрели, как наша дрезина величественно подкатывает к перрону.

Она величественно подкатила к деревянному настилу, моторист заглушил мотор, спрыгнул на землю, щелкнул задвижками заднего борта, после чего тот, как у грузовой машины, упал вниз, и сказал:

— Ну все, ляди и джентльмены, — приехали.

Судя по тому, что никакой реакции на столь изысканное обращение у народа не последовало, это была его коронная фраза, должно быть заученная где-то в глубокой юности.

— Здесь поезда останавливаются? — спросил я пожилого мужика с мелкашкой, того, что был самый разговорчивый.

— Значит, тебе в Москву? — задумчиво спросил он, взглянув с сомнением на меня. — Давно ты там в последний раз был?

— Порядком, — на всякий случай подстраховался я. — Даже, можно сказать, вообще не был ни разу… Так тоже можно сказать.

— У тебя что, дела какие там?

— Можно сказать, я там родился… И так можно сказать.

Ерунда какая-то получилась, — я не хотел врать. Но и не хотел говорить правду. И вот — результат.

— Тебе видней, где ты родился, — сказал тактично мужик, не желая вдаваться в подробности моего парадокса, — а поезда у нас бывают, как же без этого, когда железка под боком. Останавливаются иногда, когда ждут встречного… Только на них ты ни в какую Москву не попадешь, сам же знаешь… Или не знаешь, а?

— Не знаю, — сказал я честно.

— Видно здорово вас там, на плацу, по голове били, — сказал мужик, как-то по-особенному приветливо поглядывая на меня. — Может, и правильно, что ты — дезертир… Мой тебе совет: ты у нас особо долго не задерживайся. Раньше бы еще ничего, пристроился бы у кого в хозяйстве плотничать, ты парень здоровый, кровь с молоком, пилу в руках держать умеешь?

— Я больше по холодильным установкам. Домашним и офисным… Но и пилу, наверное, смогу, дело не хитрое.

— Сноровка нужна… Тебе лучше в какой-нибудь город. Там холодильников хватает… Но и в армию могут опять забрить, — хихикнул мужик. — Тебе решать.

— Я поэтому про поезд и спрашиваю.

— Тебе не на поезд нужно, глупая ты голова, ты уже на поезде покатался, если не врешь. На поезде ты и двух станций не продержишься, снова в казарму загремишь, — тебе пешкодралом нужно, как говорится, автостопом, — там, в случае чего, свернул за кювет, и ищи тебя свищи. Понимаешь, о чем я говорю?

— Скорость медленная получится.

— Молодой, быстрый… Скорости захотел. Поспешать нужно медленно, чтобы кое-кого не насмешить… Но — твоя воля.

Мужик сделал вид, что не хочет больше со мной разговаривать. Закинул ружьишко через плечо, повернулся и принялся уходить.

— Эй, — окликнул я его, — где здесь дорога?

— Что, так, прямо, и пошел? — повернувшись, спросил мужик. Было видно, что он не держит на дезертиров зла. — Для скорости, что ли?..

— Какая разница, — сказал я, — когда.

— Большая, — не согласился он. — Вот тебе, к примеру, после обеда нужно выходить. Никак не раньше.

— Почему? — спросил я недоуменно.

— По кочану, — ответил он. — Потому что, у каждого человека имя есть… Вот меня зовут Олег. Олег Петрович Корнеев… Я в этой деревне родился, живу здесь, здесь, если бог даст, и умру… А ты кто?

— Михаил, — ответил я. — Михаил Павлович Гордеев. — У вас проездом.

Что-то появилось в моей пустой жестяной банке, какой-то груз. Состоящий из моего имени, отчества и фамилии. И из имени, фамилии и отчества этого человека, с ружьем, брошенным через плечо: Олега Петровича Корнеева.

Словно бы посидел в классе и получил какой-то урок. И что-то, — усвоил.

— Ну что, — сказали мне, — Михаил Павлович. Не против перекусить?.. Я с ночи на ногах. Депеша пришла: забрать детей из пионерского лагеря, в виду надвигающихся обстоятельств. Вот мы их и доставили. Я — в качестве охраны, понял, наверное… Пойдем к дому, отдохнешь немного перед дорогой…

Какого черта меня просто так кормят. И ничего не хотят взамен. Вареной в чугунке картошкой, солеными огурцами, солеными помидорами, и розовым салом, порезанным толстыми кусками и разложенным на тарелке.

Ничего не требуя в замен. И не косятся на меня, — что много ем.

А я много ем. У меня три желудка, и каждый из них хочет себя насытить. Или четыре. Или один, — но очень большой.

— Нам, вроде, по нынешним временам, повезло, — рассказывал мне Олег Петрович, — мы живем на отшибе. Железка у нас, — стройка коммунизма. Которая, когда ее закончили, оказалось не очень кому нужна. Один пассажирский в сутки, и два товарных… Наши бабы даже с ягодами к нему не ходят. Потому что он у нас не останавливается.

Олег Петрович довольно рассмеялся. Но как-то злорадно… Должно быть, в свое время ему насолили чьи-то коммерческие планы.

— Ты-то вот зачем из части убежал? Отчего совершил такую непонятную глупость?.. Там поят, кормят, одевают, — ни о чем таком и думать не нужно. Всегда есть постель, и все, что тебе положено по ранжиру. Не житуха, — сказка. От такого, не бегают, — за такое держатся изо всех сил.

Я подумал: а почему?.. Даже мысли не мелькнуло, чтобы остаться. На самом деле?.. Если бы мне не нужно было в Москву, где меня поджидают у почтамта Маша с Иваном. Я бы ведь все равно смылся. На самом деле, почему?

— Интересный вопрос, — сказал я. — Не люблю, когда приказывают. И все расписано: что надевать, что есть, и чем заниматься… Наверное, поэтому.

— Значит, — сам командир, — сказал Олег Петрович, и пристально посмотрел на меня, словно примериваясь, сколько звездочек мне отвесить на погоны.

— Вряд ли, — искренне не согласился я. — У них там своя жизнь, у меня — своя… Это как говорят: у каждого психа — своя программа… Командирских наклонностей в себе не замечал… Я, скорее, поклонник равноправия.

— Вот ты даешь, — сказал, пристально рассматривая меня, Олег Петрович. — Но знаешь, наверное: никакого равноправия нигде не бывает. Или не знаешь?.. Есть в тебе что-то, не наше, не деревенское. Даже не городское… Изъян какой-то в тебе есть. Может, дезертир ты из-за него?…

— Поэтому так меня встретили там, на железной дороге?

— Значит, не знаешь еще ничего?

— Не знаю.

— Депеша пришла из района. Смертяки у нас могут появиться.

— Смертяки? — удивился я полузнакомому слову.

— Ты из каких краев будешь?

Что не знаю таких простых вещей. Таких, как смертяки…

— Из далеких, — сказал я. — Может быть, из очень далеких.

— Тогда вот почитай, — вытащил из кармана бумажку, Олег Петрович, — чтобы быть поближе.

«Памятка. О поведении при встрече с биологическим роботом «Смертяк»…

1. Помните, биологический робот «Смертяк» является временно ожившим, ранее скончавшимся человеком, предварительно зараженным одноименным вирусом.

2. Срок существования робота «Смертяк» колеблется от одних до четырех суток, в зависимости от разновидности вируса «Смертяк».

3. Робот «Смертяк» не может применять огнестрельного или холодного оружия. Но умело пользуется зубами и острыми когтями, которые у него отрастают… Роботы «Смертяк» обладают отличной реакцией и способностью к быстрому передвижению. Они агрессивны, и при встрече с живым человеком, как правило, первыми нападают на него… В случае успешной атаки, поверженный смертяком человек, заражается, и через какое-то время сам становится роботом.

4. Помните: робот «Смертяк» не обладает разумом, он подчиняется только инстинктам. Он неприхотлив и агрессивен… Неправильно пытаться спастись от него бегством или спрятаться. Естественный способ обороны, при встрече с роботом, — нападение.

5. Слабые места: конечности или позвоночный столб… При повреждении позвоночного столба, Смертяк обездвиживается. При повреждении нижних конечностей, — перестает передвигаться. При повреждении верхних конечностей, — перестает ими пользоваться.

6. Помните, робот «Смертяк» внешне напоминает обыкновенного живого человека, и часто пользуется этим сходством для внезапности нападения».

— Продукт генной инженерии! — заметив, что я дочитал листовку до конца, уважительно сказал Олег Петрович.

— Откуда вы знаете, что они не едят? — спросил я.

— Дополнение пришло, жена на работу взяла, они его там всей фермой наизусть учат… Конец нашей спокойной житухе, — теперь даже если никто не появится, все равно в страхе спать будем.

— Значит, как в Америке, — каждому нужно будет с кольтом ходить.

— Тебе легко так говорить, ты пришел и ушел. Нам здесь жить.

— Они, наверное, страшные?

— Никто из наших ни разу ни одного смертяка еще не видел… Ты из них — первый.

Я поперхнулся куском сала, а Олег Петрович довольно рассмеялся:

— Ими детей уже пугают… Тебе скоро ехать. Если, конечно, не хочешь поплотничать у нас, нам плотники нужны. Сейчас машина у калитки притормозит, — она в пионерский лагерь, за вещами. Доберешься на ней до лагеря, это километров сорок-пятьдесят, а там поблизости областное шоссе, тебе скажут. Оно как раз до Волги идет. Это шестьсот километров. За Волгой — Москва… Сам знаешь где, если на карту смотрел.

— Спасибо, — сказал я. — Спасибо большое.

— Если живым до этой Волги доберешься… Про Волгу эту вообще много слухов ходит, — как про смертяков. Говорят, линия фронта там. На одном берегу наши — на другом чужие. Или наоборот, на другом — наши, а чужие на одном. Я там не был… Но коли охота, — то пуще неволи.

— Спасибо, — сказал я. — Спасибо большое.

— Что ты заладил: спасибо да спасибо, — может, последний раз тебя вижу. Или, не приведи господи, хребет тебе придется перешибать, — чтобы ты обездвижился.

5.

Мне не нравится этот мир.

Несмотря на то, что я сыт, напоен, в животе у меня приятно урчит, — а сам сижу вольготно в кабине «Бычка» и курю.

Водитель, парень моих лет, бросает в мою сторону любопытные взгляды, но свое дело знает, — мы аккуратно съезжем за деревней на деревянный скрипящий мостик, чтобы перебраться на другую сторону обычной обмелевшей летом речки.

— Коноплянка, — говорит мне водитель. — Ты из гранатомета стрелял?

— Нет, — отвечаю я.

— Я, когда служил на срочной, стрелял… Нам дали как-то по одному разу. Тогда еще войны не было.

Мне не нравится этот мир, потому что я не чувствую в нем никакой дороги домой. А чувствую пустую жестянку, которая трясется вместе с машиной внутри меня, — в которой что-то есть, но совсем немного: кусочек меня самого и спокойный взгляд человека, которого зовут Олег Петрович Корнеев… Больше там ничего.

За мостом пасется стадо. Штук сто коров разбрелось по большому лугу. Я слышу сквозь гул мотора, как жужжат над ними надоедливые мухи.

Дорога, — две колесные колеи, между которыми растет пожухлая трава.

— У меня — обрез, — говорит парень, — в одном стволе жекан на медведя, в другом, — картечь. Сам в сарае катал, на патрон штук пять выходит, не больше, — такая крупная.

— У меня — ничего, — почему-то говорю я.

— Зря, — сочувствует водитель, — прихватил бы из части, когда смывался, что-нибудь. Сейчас бы пригодилось.

В деревне обо мне уже все знают. Каждый сопливый малец, среди ночи, с закрытыми глазами сможет выпалить мою биографию, — как я, дезертир с секретной военной базы, павшей под воздушными ударами неприятеля, вышел утром на рельсы и съел два куска хлеба. И предлагал продырявить себе руку…

Но это так практично, — не нужно ничего объяснять про себя.

Коровы закончились, дорога пошла по просеке, где главными были телефонные и электрические столбы, да пеньки от бывших деревьев, которые по-осени в изобилии, наверное, обрастают опятами.

— Скоро на грейдер выйдем, там пойдет пошустрей… — взглянул на меня с тем же любопытством парень. — Земляк, может, махнемся кое-чем. Ты как?

— У меня ничего нет, — несколько удивился я.

— А тельник? — пояснил он. — У нас таких, как у тебя, днем с огнем не сыщешь… У Прыщавого Митьки был, так он, пока его до дыр не сносил, на танцах королем ходил. Все девки — его были… Я тебе за него гражданку дам: рубашку, джинсы и кроссовки. Все — почти новое, в районном секондхенде купил, под сиденьем лежат. Годится?

— У тебя патронов много? — вдруг спросил я.

— Это — не пойдет, — секунду поколебавшись, не согласился он. — У меня второго обреза — нет… С оружием у нас проблемы. Особенно сейчас. Сам понимаешь, — без обид.

— Я — согласен, — сказал я. — Но хочу пострелять. Тебе парочку-другую патронов не жалко?

— Этого добра навалом, — обрадовался парень, и протянул мне руку. — Птица… Тебя как кличут?

— Михаил, — ответил я. — Почему Птица?

— Меня Петькой зовут, — рассмеялся он, — ребята сначала прозвали Петухом… Потом как-то выяснилось, что петух в зоне, — сам знаешь что… Вот они и переделали меня в Птицу.

— Но курица-то не птица, — поддел я его. Веселый попался парень.

— Курица — нет, а я — Птица.

Мы свернули на грейдер, который мало чем отличался от предыдущей дороги, — только был пошире, да не было травы, уходящей под капот.

Движение по грейдеру оказалось далеко не столичное, кроме нашей машины, ни впереди, ни сзади, не наблюдалось ни одной…

Птица выставил на лежалый камень две стеклянные бутылки и одну пластмассовую, отошел в сторону, и скомандовал:

— Давай!

— Подальше-подальше, — сказал ему я.

Тот послушно попятился.

— Обрез дергает сильно, ты держи его покрепче.

Я сжал обрез крепче и выстрелил.

Наверное, попалась дробь, — стеклянные бутылки с коротким звоном рассыпались на осколки, а пластмассовая — исчезла с глаз долой.

— Молоток! — воскликнул Птица. — Только бутылок у меня больше нет.

— Все, — облегченно сказал я, — давай меняться.

Положил на крыло машины обрез, и принялся раздеваться…

Я умею подносить снаряды к пушке и теоретически знаю устройство акваланга. Нас когда-то в незапамятные времена водили на стрельбище, раз в три месяца, и выдавали по десять патронов, для поражения мишени.

Я не помню, поражал я ее или нет, — по-моему, не очень. Палил куда-то, в сторону нарисованного человечка. Без всякого интереса.

Откуда же тогда это странное желание?.. Холодок уверенности внутри, прищуренный взгляд, ощущение приклада в ладони, — как продолжения руки. И отношение к этой двустволке с отпиленными стволами, — как у плотника, к своему рабочему топору.

Развейся, наваждение…

Птица аккуратно свернул мою тельняшку и завернул ее в газету, в три слоя.

— Простирнуть только немного, — сказал он. — У нас с тобой фигуры одинаковые… У меня дома — десантный камуфляж. Тельняшки только не было. Что камуфляж без тельняшки, — пустое место.

Я же красовался перед ним в коричневой ковбойке, джинсах и кроссовках на босу ногу. Тоже, как из дома моделей.

По грейдеру мы ехали молча. Так, изредка обмениваясь короткими фразами. Должно быть, каждый из нас переживал свою удачу.

Лес сменялся картофельными, пшеничными и капустными полями. Кое-где паслись разморенные солнцем коровы. Несколько раз мы проезжали насквозь деревни, где грейдерная дорога превращалась в асфальтовую. Деревни, как деревни, — все деревни похожи одна на другую. Встретилось, конечно, пара человек с берданками через плечо, — в остальном, полностью пасторальный пейзаж.

— У вас здесь, тишь, гладь, да божья благодать, — сказал я. — Может, все придумали, насчет смертяков и прочих военных проявлений? Для разнообразия… Чтобы жизнь — малиной не казалось?

— Здесь владения батьки Трифона, — он мужик крутой, сельский, любит во всем порядок. Чужие батьки сюда не суются, знают, кроме неприятностей им ничего не обломится.

— Какого еще батьки!? — изумился я.

— Обыкновенного… Да ты что, не в курсе?.. Ты откуда родом?

— Еду со станции Кульсары, там есть река Эмба, — сказал я. — Слышал?

— Нет, — ответил Петух, — это что, Казахстан?

— Наверное.

Там не только река, через которую не может переплыть ни одна лодка. Плывет, плывет, — сколько ни плывет, все равно этой реки переплыть не может… Там еще есть дед Харон, так мы его прозвали… Единственный, кто преодолевает водную преграду без труда, вместе с содержимым своей посудины, — будь то продукты или кое-какие люди. И туда, — и обратно… Хороший дед, правильный, — с бородой, и порядком уставший от жизни. Полюбивший свое одиночное пожизненное заключение.

— Так в вашем Кульсары, что, — батьковщины нет?

— Вроде нет.

— А кто там у вас всем заправляет?

— Выбираемая нами демократическая власть, — сказал я, закуривая. — Слуги народа. Наши, то есть… В общем-то, я не знаю, кто. Никогда об этом не задумывался.

— У нас — батьки… Это, как председатели колхозов когда-то. Но каких председателей турнули, какие председатели сами батьками стали… Ну, это когда у батьки своя территория, свои вооруженные силы, даже у некоторых, которые побогаче и покруче, есть свои деньги… Ну и, у каждого свои порядки, конечно.

— Ничего себе, — сказал я.

— Наши батьки — мирные, — гордо сказал Птица, — порядок во всем любят, степенность. Оброк небольшой, никого особенно не напрягает.

— Какой оброк? — опять изумился я.

— Обыкновенный, — сказал Птица, — с хозяйства… Ну это, как раньше налог… Нам-то, скажи, какая разница, кому налог платить, батьке или государству. Или как он называется: оброк или налог. Суть-то одна… Теперь — двадцать процентов, и все… Говорят, самый маленький оброк в Европе.

— Что, по всей Европе оброк? — не поверил я.

— Может, и по всей… Мы за батькины границы не суемся… Там черте че творится. Без полбутылки вообще не понять, что происходит. У нас никто не понимает… Вот, смертяки идут оттуда.

— Что, граница есть, и пограничники?

— Граница есть, кто ее знает… Ну, и стража, конечно. Но, в основном, по дорогам… За ней — атаманы, вольные разбойники. Но у батьков с ними перемирие. Они к нам не суются, мы — к ним… Так что ты прав, — у нас тишь да благодать.

— Даже пионерский лагерь?

— А как же!.. Там, знаешь, какое озеро! В деревне купаться ребятам негде, видел нашу речку, — по колено в любом месте перейдешь. А там, — хочешь, рыбу лови, хочешь, на водных лыжах, хочешь, лежи на пляже и загорай. В прошлом году я туда четыре машины песка привез, — это только от нашей деревни. Михеевка грибы им сколотила и водную дорожку. Правда, дорожка та дуба тут же дала, воду не держит… Трифон свою дачу поставил невдалеке… Замечательное место.

6.

Место, впрямь, оказалось на загляденье.

Солнце склонялось к западу, и повисло недалеко от верхушек дальних деревьев, когда мы выехали к воде.

Это было голубое, ласковое озеро, — примерно с километр в длину и в ширину, — среди соснового, подходившего прямо к берегу, леса.

Дорога, опять ставшая колеей, с пожухлой травой в середине, тянулась какое-то время вдоль берега. Потом я увидел с десяток обыкновенных деревенских домов, но без огородов, сараев и собак на привязи. Да и стояли они почти вплотную друг к другу. Несколько в стороне виднелось истоптанное футбольное поле и волейбольная площадка, с прогнувшейся почти до самой земли изрядно порванной сеткой.

— Приехали, — сказал Птица. — Ты, если хочешь, вылазь… Мне на склад, а потом — обратно. К вечеру нужно домой успеть, потом на танцы.

— А как же «простирнуть»? — спросил я.

— Успеется, — бросил он, — ты же не заразный.

— Тогда прощай, Птица… Может, еще встретимся, — протянул я ему руку.

— Ты, слышал, идешь в Москву? — спросил он.

— Да, — согласился я.

— Безумству храбрых… — сказал он. — Я никогда не был в Москве.

— Если всего бояться, в жизни никогда не случится ничего хорошего, — почему-то сказал я. Так, пришло вдруг в голову, и сказал.

— С чего ты взял, что я чего-то боюсь.

— Ни с чего… Это я, скорее, про себя… Вдруг, догадался… Ну, бывай.

Вода была теплая, почти такая же, как в той речке, похожей на море. Жаль, со мной не было мыла, шампуня, и пены для ванны. Я бы устроил отличный помыв.

Возможно, благодаря теории акваланга, которой нас пичкали на базе, я стал лучше плавать… Хотя, может быть, не по этому.

Но, неожиданно оказалось, я совершенно перестал опасаться воды.

Я и раньше-то был не из робкого десятка, — но всегда понимал границы дозволенного. Сколько могу проплыть, и далеко ли. Все-таки — чужеродная среда. Я же — не Ихтиандр какой-нибудь.

Здесь же, словно прорвало. Я барахтался в чужеродной среде, — будто ее ребенок.

Нырял к илистому дну, выныривал, переворачивался, гнал на скорость, снова нырял, — опять рассекал воду мощными гребками. Крутился на одном месте, ухал, загребал, сверкал в солнечном свете брызгами, — вообще, какое-то время был беззаботнейшим из водных существ.

Пока не услышал ругани, — на берегу…

Я был от него метрах в ста… У моих вещей, где в старом рюкзачке, подаренным Олегом Петровичем, меня поджидала вареная картошка, кусок сала и полкаравая хлеба, стояли два мужика и тетка. Они ругались, — каким-то особенно цветистым, — когда на одно нормальное слово приходится два ненормативных, — матом. Или — три.

Особенно, на фоне водного простора, выделялся теткин мат, он был звонче мужского, и можно было разобрать отдельные слова и словосочетания… Я такой забористой ругани не слышал никогда в жизни. В ней вообще не было ни одного нормативного слова, — ни единого. Но все получалось настолько складно, что я, пораженный, почти заслушался… Наверное, то был талант. Потому что без наличия таланта выдавать такое, было невозможно.

Если бы дело происходило в стороне от моих джинс, кроссовок и коричневой ковбойки, я бы, может, и не обратил бы на компанию внимания. Зачем мне чужая личная жизнь. Да еще такая грубая… Но завелись они над моим единственным имуществом, — и я сразу почувствовал неладное.

Развернулся, и, что есть сил, припустился к берегу. Самым настоящим кролем. Может быть.

Когда мчишься вперед, по водной глади, поднимая голову, делая вдох, опуская ее в воду, и делая там выдох, — картинка на берегу напоминает замедленно пущенное кино, с пропущенными в середине кадрами.

Вот один из мужиков тянет к себе мой рюкзачок… Вот женщина, — тянет мой рюкзачок из его рук… Вот другой толкает ее в спину… Вот она падает… Вот мужик поднимает мои джинсы и рассматривает их на свет. Я так понимаю, для определения, — не до конца ли они протерты на заднице.

А вот оба мужика, наконец-то, замечают меня, вздымающего скоростные волны. Оба поворачиваются к воде, по которой я приближаюсь к ним. У одного из них в руках рюкзак, у другого — джинсы. Женщина лежит за ними на траве.

Лица у мужиков, которым где-то под сорок, красные и небритые. Серьезные такие лица. Нешуточные.

Но вот уже — берег.

Золотистый песок только на берегу. У меня под ногами глинистое дно. Я иду, проваливаясь в эту глину. И смотрю в их прищуренные от солнца глаза… Мне — не страшно.

— Твое? — спрашивает тот мужик, который застыл с рюкзаком. — Мы думали, какой утопленник оставил.

Второй с неохотой роняет джинсы на землю. И встает на них сапогом с коротким голенищем, из которого выглядывает деревянная рукоятка ножа.

— Испачкаешь, — говорю я ему, и смотрю на него.

Он нехотя убирает ногу.

Тут же падает на землю и мой рюкзак.

— Аккуратней нужно быть, — улыбаясь, так что прищуренные его глаза становятся еще прищуренней, говорит первый мужик, — мало ли какие людишки по берегу бродят. Могут стибрить шмотки-то твои… Скажи спасибо, постерегли. А то мало ли что…

— Вон воровка, — поддакивает второй, каким-то нарочито потешным тоном, — еле отстояли… Можешь, для науки, пару раз съездить ей по сусалам. Мы разрешаем.

— Ты кто? — спрашивает, приглядываясь ко мне, первый. — Что-то я тебя не помню.

— Дед пыхто… — говорю я, и смотрю в его прищуренные глаза.

Лицо того еще более добреет, прямо папашка какой-то, а не случайный встречный.

— Неправильно говоришь, — роняет он тихо. — Как бы не пожалел… Даст бог, еще встретимся…

И они, оба эти мужика, не торопясь уходят.

Но перед тем, как уйти, оборачиваются к лежащей на земле воровке, и говорят:

— Ты подумай, вдруг да передумаешь…

После этого уходят уже окончательно. Прогуливаются дальше по берегу, — все время видно, как они идут по нему, все уменьшаясь и уменьшаясь.

Я собираю вещи в кучку и начинаю одеваться.

Еще не закончился день, но настроение, только недавно бывшее настроением резвящегося дитятки, уже ни к черту… Натянув джинсы, выбираю ближайшую тень, откидываюсь на песок, — и закрываю глаза.

Хочется немного вздремнуть. Несмотря на жару… Но не могу, лежу с закрытыми глазами, — и не могу. То ли от жары, то ли от того, что кто-то все время всхлипывает рядом.

— Перестаньте вы плакать, — говорю я, — сколько можно…

Всхлипы становятся потише, но отнюдь не прекращаются.

Я лежу какое-то время, силясь заснуть, — но не могу. Вот тебе и пляжный отдых.

— Вы, на самом деле, кто? — слышу я близкий голос. Неожиданно молодой. Но замученный слезами. — Я тоже вас никогда не видела.

Просыпаюсь. Встаю. Оборачиваюсь.

— Дед пыхто, — говорю я…

Девчонке, а не тетке. Потому что, то, что я сначала посчитал за деревенскую тетку, оказалось девчонкой лет шестнадцати, довольно худенькой, но в телогрейке на летнем платье. На шее у нее под распахнутой телогрейкой виднелся красный пионерский галстук, какие носили школьники во времена застоя.

Но застой уже тысячу лет, как испарился.

— Пионерка? — спрашиваю я.

Она отрицательно качает головой, почти неслышно продолжая рыдать.

— Школьница? — спрашиваю я.

— Студентка, — говорит она, не прекращая рыдания.

— Они тебя обидели?

— Еще нет, — отвечает она. И начинает рыдать уже во весь голос, так что вся ее телогрейка не по сезону, ходит ходуном.

— Так какого черта, — устало говорю я.

— Я, — может быть, трусиха, — всхлипывает она. — Я всего боюсь.

— Меня боишься?

— Да, — всхлипывает она.

— Очень?

— Не очень, — всхлипывает погромче.

— Что ты здесь делаешь?

— Я — пионерская вожатая, — рыдает она, — пионеры уехала, а я осталась.

— И ты бы ехала домой, к папе с мамой.

— У меня нет папы и мамы, — громче зарыдала она.

— Но откуда-то ты приехала?

— Я приехала из общежития. Но оно до конца августа закры-ы-ы-то.

— Кого ты больше боишься, смертяков или меня?

Она взглянула на меня, чтобы сравнить, — тут я заревел на нее львом. Только мой лев, заревев, сказал ей: гав-гав!..

— Бросьте, — сказала она, перестав плакать, — что я вам, маленькая…

Через минуту ни одной слезинки не было на ее лице. Ничто не напоминало, что она только что так безутешно страдала. У нее было свежее, какое-то утреннее лицо девочки, только недавно, только вот-вот ставшей девушкой, и еще не имевшей ни единой причины даже для того, чтобы хоть раз всплакнуть… Потому что, вокруг была — большая, интересная, принадлежащая только ей одной замечательная жизнь.

Она сняла телогрейку, бросила на песок рядом со мной, и уселась на нее сверху.

— Я — Гера, — сказала она.

— Гера, это, по-моему, самая главная древнегреческая богиня.

— Да? — удивилась она. — Меня так в детском доме назвали.

— Ты из детского дома?.. Тогда ты, вроде, должна быть крепкой и ничего не бояться.

— А я, может, боюсь. Что, нельзя?.. Как зовут вас?

— Дядя Миша.

— Дядя? — переспросила она, с едва заметной улыбкой.

Такой, наверное, как у Джоконды. Была. Еле заметная… Я даже окончательно проснулся.

— Те мужики, кто?

— Из охраны местного батьки. У него дача недалеко… Так они ходят по берегу туда-сюда, и его охраняют.

— Ты и их боишься?

— Боюсь, — сказала Гера каким-то изменившимся тоном.

Я взглянул на нее — и увидел страх в только что безмятежных глазах. Никакой едва заметной улыбки я не увидел.

— Что ты, честное слово, как заяц? Они мужики, как все остальные мужики. Голова, две руки, две ноги… Я-то их не испугался, — сказал я ей ерунду… И тут же понял, что сморозил… Ведь я, как бы, тоже уродился мужиком. Поэтому — их не испугался… А она, как бы, дама. Так что между мной и ею, существом возвышенным, — непреодолимая пропасть.

Гера кивнула мне, через силу попыталась улыбнуться, и вытерла ладошкой мокрые щеки.

Она не хотела думать о страшном.

— Какой у вас смешной медальон, — сказала она, явно переводя разговор на другое. — Как обломок метеорита. Как будто он горел, проходя через верхние слои атмосферы… Я таких медальонов не встречала.

— Это не медальон, — сказал я, рассматривая свою единственную драгоценность с новой точки зрения, — это брелок… Память об одном событии, в моей жизни.

— Какой смешной брелок, — сказала Гера. — Он у вас прилип к груди.

— Да, — согласился я, — он прилипает… С недавних пор… Даже никакой веревочки не нужно. Куда к груди приставишь, там и прилипнет. Очень удобно, никогда не потеряется… У некоторых людей ко лбу утюги прилипают, а ко мне — этот брелок…

— Можно, я попробую? — спросила Гера.

— Давай, — разрешил я.

Она осторожно протянула руку, тонкими белыми пальчиками обхватила оплавленный кусочек металла, и попыталась оторвать его от груди.

Но у нее ничего не вышло. Как ни старалась… Ее силенок для этого дела не хватило.

Я даже удивился. Такая слабосильная команда… Но, наверное, она старалась для вида.

— Мелкота… — сказал я. — Смотри.

Ухватил брелок, почти без усилия отодрал его от груди, а потом вернул на место. Он приклеился, как магнит. Или как медицинская банка, — с едва слышным легким хлюпом.

— Забавно, да?

— Забавно… — сказала она. — Вы не здешний, у вас какой-то городской акцент…

Видно было, — мой брелок ее больше не волновал.

И слезы на ее глазах уже совсем высохли.

Глава Вторая

«Они возлагают на других тяжелое бремя ответственности. Ответственность же для себя они выбирают сами».

Евангелие перпендикулярного мира

1.

— Я знаю, кто вы, — говорит Гера, — мне Птица все про вас рассказал… Вам нужно в Москву.

В ее глазах — торжество. Она вывела меня на чистую воду. Она ждет, что же я теперь смогу сказать в свое оправдание.

— Мне посоветовали выйти на шоссе, по нему сделать шестьсот километров до Волги. Автостопом… А там осмотреться.

— Чем-чем?.. — изумилась Гера. — Повторите-ка еще раз.

— Автостопом, — повторил я.

Чем довел ее окончательно. Она даже икать начала от смеха. И через какое-то время стала смотреть на меня жалобно, чтобы я ударил ее по спине, и прекратил это безобразие…

Мы сидим в домике для вожатых, где три солдатских кровати, застеленных синими одеялами, а на стенах вырезанные из журналов картинки, на которых молодой Шварцнегер, лоснящийся от бицепсов и трицепсов, увешенный оружием, готовится мочить своих недругов. Еще здесь бельевой шкаф, стол, четыре расшатанных стула и занавески на окнах. «Буржуйка», с железной трубой, выходящей на крышу, в честь лета не топится, но с десяток полешек и топор лежат перед ее полуоткрытой дверцей.

Здесь все не мое, — даже варенье из черники, которым меня угощают. Но чай — мой. Я люблю крепкий, пахучий, свежезаваренный чай. Такой, какой сделала для меня Гера. А она сделала его для меня.

Не могу поверить, глядя на эту смешливую девчонку, что она ругается матом, как заправский сапожник. Да что там сапожник, — она любому сапожнику даст сто очков вперед. Гений замысловатого слова… Сам слышал.

Так что, — я тоже про нее кое-что знаю…

— Я — из Александрова, — говорит, наконец, она, немного успокоившись. — Это большой город в сорока километрах отсюда. У нас — железнодорожная станция и автовокзал на этом самом шоссе… Еще у нас, кроме детских домов, есть педагогический институт. Все, кто заканчивает школу с четверками и пятерками, учатся в этом институте. Девочки, конечно… И я — учусь. Я буду учительницей начальных классов.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Но что смешного я сказал?

— По шоссе передвигаются не автостопами, а конвоями, — говорит она мне. Как ученику самого младшего класса. Примерно, — с такой интонацией.

— Сюда ты тоже с конвоем приехала?

— Конечно, — удивляется она моей наивности. — Как еще?!

— Но здесь вот: тишь и благодать…

— Я сама не верила, это было так здорово…

— Когда ближайший конвой. Отсюда?

— Никто не знает. Наверное, осенью, — когда соберут урожай. Тогда будет много конвоев. И туда, и сюда.

— Но у батьков же с атаманами перемирие. Мне так сказали.

— У них перемирие. Они там в теннис играют, на даче. Фейерверки по-вечерам запускают, и музыка у них там хорошая… Но без конвоя лучше на шоссе не появляться.

— А я-то думал: чуть что, и за кювет… Раз так, и сегодня дороги не будет, — то пора спать… Спасибо за чай. Соседние дома, я вижу, пустые?

Но в ответ мне: тягучее молчание…

Детский сад.

— Опять, может, боишься? — спрашиваю я.

— Они пришли и говорят: ты здесь одна осталась, мало ли что с тобой может случиться. С одной… Так что приходи вечерком в караулку. Так надежней. Развлечемся, и все такое… Сама не придешь, так мы сами за тобой зайдем, мы — люди не гордые. А на безрыбье, и ты сгодишься…

— Страшная что ли?

— Не страшная, — искренне возмутилась Гера, — а мяса мало. Одни кожа да кости… Они любят, чтобы тело было.

Она со мной болтала, как с подружкой, — и не ждала помощи. Она привыкла обходиться собственными силами… Я смотрел на нее и видел: если встану сейчас и отправлюсь искать нужное мне шоссе, — она не обидится на меня, что я вот так бросил ее, с ее непростыми проблемами. В мыслях у нее этого не будет.

— Что станем делать? — спросил я.

— Мы? — не поняла она.

— Ну, мы, конечно, — раз уж ты мне такие ужасы порассказала.

— Вам-то зачем все это нужно. Дядя Миша… Я же вас понимаю. Вам в Москву необходимо. Поспешать. Может, вы собрались там в Пушкинский музей сходить.

— Да ты язва! — восхитился я. — Такие задатки… Может, ты и материться умеешь?

— Я топиться собралась, — говорит Гера.

— Ой-ли, — не верю я, и смотрю на упрямо сжатые губы, и в глаза, полные самого настоящего ужаса. — Скорее, ты со страха утопишь кого-нибудь другого, а не себя.

— Вы так думаете?! — с надеждой в голосе спрашивает она.

Но она добилась своего, — я расположился на соседней койке. В комнате темно, тепло и тихо. Я даже не слышу ее дыхания. Так — тихо.

Огромная Луна над занавеской заглядывает в нашу тишину. Полнолуние. Время всяких чудес и таинственных превращений.

Но мне не до этого, — я хочу спать. Очень… Уплываю в сон, где так же тепло, темно и тихо. Там — отдых.

— Дядя Миша, — вы не храпите? — слышу я осторожный голос.

— Не знаю, — отвечаю я, — я, когда сплю, себя не слышу.

— Ничего, мне нравится, когда мужчины храпят, — говорит Гера. — Спокойной ночи.

— Спокойной, — повторяю я…

Сон… Это такая штука, когда вдруг во тьме появляется серебряная дорога, по которой иду я. Рядом со мной — серебряный пес. Он — мой. Он нюхает землю и бежит впереди. Но это не дорога, — это широкая тропа в ночном лесу. И серебряный он от света огромной спокойной Луны над головой…

— Дядя Миша, дядя Миша…

— Да, — поднимаю я заспанную голову.

— Вы еще не спите?

— Уже нет, — сдержанно отвечаю я.

— Я никак не могу заснуть…

— Все, — говорю я решительно. — Больше, ни одного звука. Еще один звук, и я ухожу в соседний дом. Поняла?

— Да, — соглашается она смиренно.

Я еще какое-то время слышу, как она сопит и переворачивается с боку на бок.

Пока опять не растворяюсь во тьме.

2.

— Дядя Миша… Проснитесь, дядя Миша…

Я зол. Я чертовски зол. Она даже не понимает, как я зол на нее… Я возвращаюсь из своей сказки в эту кромешную темноту, и ледяным голосом спрашиваю ее:

— Что?

— За дверью кто-то стоит.

— За какой дверью?

— За дверью, — повторяет Гера. И я чувствую, как она боится, как вся трясется от страха, вся сжалась в комочек, и покрылась гусиной кожей.

Это ее немного извиняет. Ее — искренность.

— Спать будем при свете. Раз такое дело, — говорю я, легко поднимаюсь в темноте, подхожу к стене и щелкаю выключателем.

Лампочка над столом, закутанная в картонный абажур, вспыхивает, и все страшные тени пропадают. Я доволен своей работой.

— Вот, — говорю я.

Но темно на улице. За той самой дверью.

Я подхожу к ней, отодвигаю засовчик, такой крохотный, что не выдержал бы первого серьезного удара, распахиваю эту чертову дверь настежь, и, обернувшись к Гере, говорю:

— Вот.

И вижу ее расширившиеся от страха глаза. Похожие на два оловянных блюдца.

Следом — какой-то хрип рядом с собой. Слышу.

Вижу. Возникшего из темноты человека. В грязной, порванной во многих местах мореманской тельняшке, со слипшимися волосами, словно он выпачкал их в солидоле, с каким-то уродливым, каких не бывает, лицом: на котором нижняя челюсть раза в два больше нормальной.

С необыкновенно длинными руками, на концах которых, вместо пальцев, — закорючки огромных, коричневого цвета когтей…

У смертяка один глаз, вместо второго — густой солидол. Но ему хватает и одного.

Чтобы увидеть меня, и заметить, что дверь — открыта.

— Топор, кинь мне топор, — кричу я в лицо смертяку.

Потому что от неожиданности перепугался сам, до кончиков своих пальцев. Которые, — без когтей.

Вообще. В этот момент все остановилось. Вся действительность. Все замерло.

Мы смотрели друг на друга долю секунды. Не больше… Моя испуганная реакция оказалась быстрей.

Я отпрыгнул назад, и хлопнул перед смертяком дверью. Вернее, не успел хлопнуть, потому что смертяк навалился на нее, явно желая проникнуть в помещение. Был он боров, что надо, килограмм, судя по виду, под сто, если не больше, да вдобавок с руками, длиннее моих.

— Кинь топор! — крикнул я Гере, из-за всех сил стараясь закрыть за собой входную дверь.

Но вожатая, как вскочила на кровати, с одеялом в руках, как прижалась к стене, так и продолжала стоять, словно каменная…

И я догадался, — помощников у меня в этом сражении не будет.

Я, что есть сил, закрывал дверь, смертяк старался ее открыть… Какое-то время мы провели в этом единоборстве, сродни перетягиванию канатов.

Был он совсем близко, нас разделяла только небольшая полуоткрытая деревянная преграда. Поэтому мы с ним — смотрели друг на друга.

Не знаю, как я выглядел, только что из теплой постели, и какое на него производил негативное впечатление. Он бы, даже если бы и захотел, не смог бы рассказать об этом… А вот свое впечатление, — я знаю очень хорошо.

Единственный его глаз был налит кровью, — вернее, поскольку крови в нем быть не могло, вся она в свое время вытекла, его единственный глаз был налит кровавой бесконечной злобой и яростью. Обращенной ко мне.

Ко мне, который не сделал ему ничего плохого…

Смертяк был перепачкан грязью, должно быть покойник хорошенько повалялся на земле, прежде чем переродился, и захотел крушить все живое, направо и налево… При виде меня, не только его единственный глаз покраснел. Но открывалась пасть и появлялись на свет огромные, похожие на звериные, клыкастые зубы.

Честное слово, хотя у меня совершенно в тот момент не было времени на отвлеченные размышления, — честное слово, я никак не мог сообразить, как у обыкновенного покойника, пусть и зараженного самым необыкновенным вирусом, как на нем могли вырасти такие огромные зубья и так отрасти в длину руки.

Смертяк смотрел на меня и щелкал в моем направлении клыками. Он пытался ими дотянуться до меня, — но у него ничего не получалось.

Между зубами у него выступала желтоватого цвета пена, наподобие слюны, и падала хлопьями вниз. Настолько перед ним был лакомый кусочек…

Он, смертяк, тоже соображал, был далеко не дурак… Уперся ногой в какой-то корень, торчащий из земли, и навалился на дверь с удвоенной энергией.

Если до этого у нас сохранялось шаткое равновесие в силах, то, как только он стал использовать новый прием, — оно нарушилось.

С этого момента он начал побеждать, а я — медленно отступать под его яростным напором.

Я растерянно оглянулся на Геру, — она, все той же мраморной статуэткой, приставленной к стене, стояла на своей постели, защищаясь байковым одеялом… Только ее глаза, полные ужаса, переросли из блюдец — в столовые тарелки.

Смертяк хрипел, плевался пеной, и поддавал всем своим многопудовым весом на дверь. За которой тщетно сопротивлялся я.

До его победы оставалось совсем немного, даже может быть, меньше минуты. Он это чувствовал… А они умеют чувствовать, эти смертяки, — теперь я это хорошо знаю.

Тогда я решился.

Выбрал момент, вздохнул поглубже, и отпустил злополучную дверь. Одновременно, я взлетел в воздух совсем в другом направлении. Я летел к печке. Вытянув вперед руки.

Смертяк ворвался в наш дом, — в который он так хотел попасть. С нерастраченной инерцией всей своей могучей массы. Он пролетел над полом, плюхнулся на конечности, и с разгона заехал под кровать.

Я же, в это самое время, приземлялся у печки. Я — так спешил…

В правой руке у меня оказался долгожданный топор, а в левой — полено, которое я схватил на всякий случай, чтобы и левая рука не оставалась пустой.

Но с этой секунды спешить было уже некуда. Стала важна точность.

Поэтому, я вскочил, повернулся к смертяку и стал ждать.

Когда он поднимется. Потому что, — лежачих не бьют. Даже смертяков. Такой вот глупый сработал во мне принцип.

Когда он встал на ноги, и всем корпусом начал поворачиваться ко мне, тускло сверкая единственным кровавым глазом, — тогда я ударил его. Топором.

Я все помнил, насчет позвоночного столба и обездвиживания. Но первый удар пришелся ему по голове. И развалил ее пополам.

Зато второй прошел по инструкции. Позвоночный столб смертяка перестал существовать. Я так думаю, вместе с ним самим. Как биологическим роботом.

3.

Когда я за ноги выволакивал смертяка на улицу, руки его немного подрагивали, а когти царапали пол. В нем никак не хотела исчезать одна, — но пламенная страсть.

Гера все так же застыла у стены, но глаза ее превратились из тарелок, — в блюдца.

Пусть пока постоит, хорошо, что она делает это молча.

Я уже успокаивался, только внутри что-то еще рвалось во мне и заносило над головой топор.

Закрыл дверь на засовчик, выключил свет и завалился спать…

Никогда не заснуть. После такого… Но что-то нужно было делать. Чтобы прошла какая-то дрожь, колотившая меня внутри. Но — в меру. Как-то лениво. Словно, уходя, прощалась…

Заснул, как ни странно… Но каким-то прерывистым, без сновидений сном. Время от времени он покидал меня, — я прислушивался к тишине, нет ли в ней какого-нибудь шороха. Когда понимал, что шороха нет, — засыпал снова.

— Вы меня ненавидите… Вы правы, — я самая последняя сука на свете.

Я услышал голос, но не понял сначала, кому он принадлежит.

— Во мне нет ничего святого… Я совершенная дрянь. Я полное дерьмо… Что я могу еще о себе сказать.

Тогда я приоткрыл глаза.

Был уже день. Дверь в домик была распахнула, и оттуда приходил здоровый запах соснового леса.

— Вы можете меня избить. Хоть до смерти. Я не буду сопротивляться. Я это заслужила…

— А что, ты классно бы смотрелась в образе смертячки, — сказал я, еще не видя Геры.

Поток ее самобичеваний мгновенно иссяк, я ее задел, — в образе смертячки, она никак не хотела смотреться.

Так что я смог спокойно проснуться и вспомнить все, что случилось ночью.

Ничего хорошего не случилось.

Но и ничего особенно плохого.

Но словно бы я почувствовал себя немного уверенней, — заснул вечером одним человеком, — проснулся немного другим. Более рациональным, что-ли… Мне не хотелось делать лишних движений… Просто я представлял себя, ночного. Захотел удивиться своей неизвестно откуда взявшейся прыти. И — не удивился.

Откинул одеяло, сел на кровати. Мир принял прежний облик. Только мой стал иным, — более целеустремленным, наверное. В чем-то… Но по-прежнему, — пустым. Все было не так.

Стол был накрыт к завтраку, и, наверное, давно.

Посредине его стояла сковородка с остывшей яичницей, где яиц было набухано чуть ли не с десяток, на отдельной тарелке — хлеб, еще на отдельной тарелке — половина жареной курицы, тоже остывшей.

— Это все мне? — спросил я, приятно пораженный.

— Я себя наказала, вы не думайте, — сказала Гера. — Всю ночь не спала… За эту ночь я себя возненавидела… Самой лютой ненавистью. Какая возможна… Я бы утопилась. Но у меня, кроме меня самой, больше никого нет…Ведь так?.. Поэтому я решила себя перевоспитать.

— Ты хорошо начала, — сказал я, не в силах отвести взгляда от заботливо накрытого стола. Это такой располагающий знак внимания.

— Я открыла дверь. Он лежал там, — сказала Гера и замолчала.

Тогда я на нее посмотрел. Глаза у нее были обыкновенных размеров, но такие серьезные, каких я от нее никак не ожидал…

Вы когда-нибудь видели очень серьезные глаза молоденькой девушки, одетой в простенькое выцветшее платье, единственное, может быть, у нее, — и стоящей босыми ногами на прохладном дощатом полу.

Я — видел.

— Отволокла его к помойной яме и сбросила туда. И яму эту закопала…

— Так ты его похоронила, — негромко сказал я.

— Я его закопала, — ответила Гера.

— Он же был тяжелый, — сказал я.

— Да, — согласилась она.

— Сколько сейчас времени?

— Полдень, — сказала мне Гера.

Обедали мы молча. Кусок в горло не лез. Так, клевали что-то вилками на своих тарелках.

Я сидел на стуле и чувствовал тяжесть своего тела. Как-будто на него понавесили добавочных гирь. Жевал методично курицу и яичницу с картошкой, не чувствуя их вкуса. Жевал и жевал, точно так, как советуют медики, пережевывал все по тридцать раз, чтобы была польза для здоровья.

— Он же был не живой, дядя Миша, — сказала Гера, — его же до этого уже убили.

— Он-то здесь при чем, — сказал я.

— Это не грех, — сказала мне Гера…

Грех. Не грех, — странное какое-то слово, не имеющее отношения к реальной жизни.

Потому что, — нельзя вернуться. Ничего нельзя вернуть назад…

Ничего не возвращается обратно. Движется только в одну сторону. Только в одну, одну, в одну… Непонятно, — в какую… Но ничего изменить нельзя. Никогда.

Потому что, — никогда никуда нельзя вернуться…

— Следующий раз, когда будет настроение поюродствовать над собой, — сказал я медленно Гере, — делай это про себя… То, что ты говоришь вслух кому-то, предназначено для другого человека. Он тебе верит, и такой тебя запомнит… А ты, вот, к этому времени, смертяка уже закопала… Понимаешь?

— Нет, — сказала Гера.

— Потому что, в тебе есть то, что достойно уважения. И — во мне… В тебе и во мне. В каждом из нас… Сначала найди в себе то, что нельзя обругать, и побудь рядом с этим. А потом уже начинай городить про себя всякую чушь.

— Значит, по вашему, я вам городила чушь? — возмутилась Гера.

Я посмотрел на нее и улыбнулся.

— Вижу, ты совсем меня не боишься.

— С какой стати, я должна вас бояться?

Она, вот, тоже изменилась. И ей тоже не дано два раза ступить в одну и ту же реку.

Но чай я пил с удовольствием. Я — чайный человек.

Вспомнил, что с утра еще не курил. Пока не вспомнил, — не хотелось. Когда вспомнил, потянулся к пачке. Скорее, по привычке.

Во как, — я стал меньше курить. Никогда бы про себя такого не придумал. Что такое возможно.

— Дядя Миша, я хочу вам кое-что показать, — сказала Гера, встала, и достала из бельевого шкафа полиэтиленовый пакет.

Высыпала его содержимое на стол.

На столе оказался пистолет, две полных обоймы к нему, и небольшая пластиковая коробочка, по внешнему виду напоминавшая портсигар.

Я, как ребенок, потянулся к оружию. Оно было не со склада, бывалым, с потертостями на углах ствола и на рукоятке. На курок, должно быть, часто нажимали, потому что его металл был побелее остальных частей.

— Откуда?! — чуть ли не с восхищением спросил я Геру.

— Вам пригодится? — спросила она.

— Конечно… Не с топором же по вашим лесам ходить.

— Я — мародерка, — сказала она горестно. — Я обчистила нашего смертяка.

— Опять, — строго сказал я ей.

— Тогда — это военный трофей… А это — наша добыча, — усмехнулась она.

— Ты проверяла его карманы?

— Пистолет был сзади, за поясом… Патроны и коробочка — в них. Я придумала себе испытание, чтобы меньше бояться, — полазить у него по карманам.

— Ты просто клад, — сказал я.

— Так вы не презираете меня? — спросила она. — За то, что я не подала вам топор?

— Я сам чуть в штаны не наложил, — не слишком галантно сказал я. — А уж покрепче тебя. И нервы получше.

— Спасибо, — сказала Гера. — Это для меня очень важно.

Она тут же повеселела, — и из буки превратилась в милую очаровательную девочку. Тяжесть у нее с души вспорхнула птичкой, пискнула жалобно и испарилась.

Так, словно ее никогда не было.

Пистолет был приятно тяжел, как раз мне по руке. К нему были патроны, — вставленные, и запасные… Странно, ощущение его благородной тяжести в руке, — наполнило меня оптимизмом. По поводу ближайшего будущего.

В портсигаре я не нашел сигарет, а нашел обыкновенную пластиковую карточку, при помощи каких звонят по телефонам, фиксируют скидки в магазинах, получают деньги в банкоматах и ездят в метро.

Только в отличие от остальных, на этой не было надписей. Ни рекламных, ни говорящих о том, для чего она предназначена.

Просто карточка, с тремя коричневыми полосками, в которые упаковывают электронные коды, — и ни одного слова… Это означало: кому нужно, тот в курсе, а кому не нужно, тому знать не обязательно.

Но тоже пригодится, вдруг получится серьезная скидка в каком-нибудь супермаркете.

— Ты — бесценна, — сказал я Гере. — Даже жаль с тобой расставаться. Так ты мне понравилась.

— Вы хотите сказать, — чуть побледнела она, — что допьете сейчас чай и уйдете?

— Мне нужно в Москву, — развел я руками.

— Вы бросите меня здесь?

— Хочешь, я схожу на дачу, к этому самому Трифону, поговорю с ним, чтобы к тебе не приставали?

— Вы это серьезно?

— Почему, нет.

— Мне и в голову не приходило. С самим Трифоном?.. Это такие, — иные люди… Как из другого мира. К ним, — нельзя.

— Я сам из другого мира… Так что, допиваем чай и идем.

— Я — боюсь.

— Ну вот, — ты опять за старое.

4.

Дача была на этом же озере, но чуть ли не с другой его стороны.

— Вон там, — показывала рукой Гера, но я ничего не видел, кроме смутного берега и такого же леса, подступающего к нему.

— Там у них — причал. Моторные лодки, парусники, водные мотоциклы, и все такое. Там небольшой заливчик, очень удобный, — подойдем поближе, вы все увидите.

Мы шли с ней по тропинке вдоль берега, слева и справа во всю стрекотали кузнечики, и разбегались от нас врассыпную. Гера не хотела идти, норовила плестись сзади, и время от времени причитала:

— Может, не нужно?.. Я могу уйти в деревню, попроситься у кого-нибудь пожить. Я все умею: и стирать, и готовить, и по огороду, и на работу какую-нибудь до осени, чтобы не быть в тягость. У них скоро поля созреют, работы много будет.

Я сам толком не понимал, почему не захотел для нее деревенского варианта. С таким же успехом, проводил бы ее до ближайшей деревни, договорился бы там насчет жилья, — поцеловал в щечку, и со спокойной совестью отправился бы ловить попутную машину… Но, должно быть, я готовил ее для лучшего будущего, ведь она перенесла со мной столько страхов. И заслужила более цивилизованного общества, а если работы, — то более изысканной. Поближе к ее будущей специальности.

Лес то подходил к берегу, то отступал, — тогда мы шли по усыпанному невзрачными цветочками лугу, где, кроме стрекотания кузнечиков, добавлялось надсадное жужжание трудолюбивых пчел.

Потом сосны опять отвоевывали себе жизненное пространство, — тропинка вступала в лесной сумрак, где пахло хвоей и сосновой смолой.

— Я живу в городе, — говорил я Гере, — там, кроме асфальта, ничего нет. Я даже думал когда-то: жизнь, — это асфальт, машины, и огромное количество людей, идущих навстречу друг другу.

— Это — Москва? — прозорливо спросила Гера.

— Да, — соглашался я.

— Теперь я понимаю, почему вы туда идете… Я никогда не была в Москве… Ни в Самаре, ни в Волгограде, — нигде, кроме Александрова.

Когда мы разговаривали, она подходила ближе, а когда молчали, то начинала заметно отставать.

Так что мне приходилось все время поддерживать какой-то разговор. Даже заболел язык.

Тропинка обогнула очередную сосну, корни которой превратили дорожку в небольшую лестницу, и вышла на очередной луг.

Который оказался битком набит народом.

Вдалеке стояли зеленые и оранжевые палатки, столы, прямо на траве, стулья, дымили какие-то передвижные печки, там же застыло несколько грузовых и легковых машин. И вокруг всего этого копошились люди. Их было много, — некоторые из них были в белых халатах и поварских колпаках.

Мы с Герой застыли, наблюдая эту картину. Грандиозного пикника.

— Неудобно, — сказала Гера, как всегда испуганно, — что мы им скажем?

— Что мы пришли с миром, — ответил я, — и не желаем им зла.

— Может быть, повернем обратно? — попросила она.

— Когда уже пришли?.. Теперь уже поздно поворачивать.

— Неудобно получается. У людей праздник. Нас никто не звал.

Я схватил ее за руку, чтобы она не убежала, и повел рядом с собой. Когда ее держишь за руку, она становился смирной и идет послушно, как овечка. Я — не знал.

Мы неторопливо, прогуливаясь, приближались к народу, занятому делом, и со стороны напоминали, наверное, праздношатающихся пляжников.

Но нас заметили. Дорогих гостей.

Потому что от толпы отделилось сразу несколько человек, и двинулось нам навстречу. Но как-то торопливо, чуть ли не бегом.

И среди приближающихся я узнал тех двоих приятелей, которые вчера стерегли на берегу мою одежду.

Начало получалось не самое лучшее. Из всех возможных…

Мы встретились, — две армии, — посреди луга, между той последней сосной, из-за которой мы вышли из леса, и первыми столами, под розовым тентом. Ровно посередине.

— Куда, куда прете?! — сказали нам.

— Стойте, мужики, — подоспел мой вчерашний знакомый. — Я их знаю… Это — девка из лагеря. А это — один чудик. Который напрашивается…

Нас обступили кругом, так что мы с Герой оказались в середине. Было их человек десять или пятнадцать. Все мужского пола, и в возрасте от двадцати лет и выше. У нескольких через плечо перекинуты автоматы, у остальных — на поясе, в коричневых кобурах — пистолеты. Одним словом, настоящая охрана. На боевом посту. С которой особенно не поспоришь.

— Мы — мирные люди, — сказал я, — и не желаем вам зла…

Охрана повеселела, — на самом деле, чудик.

— Мы хотим поговорить с батькой Трифоном. И идем к нему.

— Какой у тебя к нему вопрос? — спросили из толпы, окружавшей нас.

Потому что получалось уже небольшая толпа. Походили какие-то зеваки, уже не вооруженные.

— Хочу пожаловаться на поведение одного из его людей. Вот на его поведение, — и я показал пальцем на вчерашнего своего знакомого.

— Что он такого натворил, что ты пришел жаловаться на него самому батьке?

— Ничего, — сказал я. — Он приставал вот к этой девушке… Вчера, например.

— Приставал? — ахнул кто-то, будто бы большего проступка и придумать было невозможно. — Сыч, здесь говорят, ты вчера приставал к этой девушке.

Сыч вышел из толпы поближе к нам, стянул с головы картуз и покаянно сказал:

— Да… Попутал леший… Хотите, мужики, на колени перед ней встану… Ручку начну целовать, прощения просить.

— Давай, — согласились мужики.

— Я бы поцеловал, — продолжал свое выступление Сыч, — только не вижу, что… На ней же пробы ставить некуда, такая она вся испробованная…

Гера рванулась у меня в руке, но я ее удержал. Отступать было некуда, вокруг стояли одни сычи, могло получиться только хуже. Лучше получиться уже никак не могло.

— За такие слова — морду бьют, — сказал я.

— Морду? — сказал Сыч как-то посерьезней. — Морду, это по-нашему… Может, ты мне ее сейчас и набьешь?

По нему видно было, он в охране какой-то мелкий начальник. Десятник, или около того… В общем, бригадир.

— Сейчас и набью, — сказал я. — Если по-честному, а то вы, я вижу, хороши, только когда вас десять против одного. И с огнестрельным оружием.

Тут уж замолчали все. Затихли… Общая злоба поразила всех.

Объединяющая, лучше всего.

Но девочку они теперь не тронут, — только меня. Девочку они теперь ни за что не тронут, — поскольку проснулась их честь…

— Только ты староват немного, — сказал я, свысока взглянув на него. — Нет, совсем убогонький… Может, у вас кто-нибудь помоложе есть. Если по-честному?

— Я, я… — стал повторять Сыч. — Мужики, не троньте его, я сам.

И он начал принимать боксерскую стойку.

Я вспомнил, как уже однажды провел кулачный бой, и чем все это закончилось… Оставалась надежда, что убьют меня не до конца, а как прошлый раз. А я уж постараюсь выжить, если получится.

Если не пристрелят из жалости, чтобы не мучался…

Круг раздался побольше, чтобы было пространство для движений.

Сыч ждал, когда я приготовлюсь к сражению. Он бы с удовольствием отоварил меня чем-нибудь сразу, но проявлял нетерпеливое благородство, — на виду своих товарищей.

Весь он горел: пригнулся, расставил пошире ноги, согнул в локтях руки, и прищурился, как вчера. Но — не улыбался.

— Ну, Гера, прости, я хотел, как лучше, — шепнул я на ухо девушке.

Заглянул напоследок в ее глаза, — глаза у нее были обыкновенных размеров, и в них жила месть. Тайная, коварная вендетта, — удовлетворение которой наступает только с чьей-то смертью…

Пусть потешится, — это все же лучше, чем бесконечно всего бояться.

Я повернулся к Сычу. Боксерских стоек я не знал, — видел всякое по ящику, разные бои за звание чемпионов мира у профессионалов, как они там стоят. Но на их подготовку, я думаю, — ушли годы тренировок.

Посмотрел на Сыча, как он изготовился к первому удару, перенося тяжесть тела с одной ноги на другую, — и ударил первым… Потому что понимал, — второго шанса мне не представится.

Дотянулся до его щеки, смачно ее треснул, — и тут же отскочил назад, чтобы приготовится к его атаке.

Но Сыч в атаку не пошел. Он опустил руки и стал оглядываться по сторонам.

— Кто меня ударил? — спросил он у тех, кто стоял сзади.

На него смотрели недоуменно. Его братья по оружию.

— Кто меня ударил? — спросил он у тех, кто стоял слева от него. Потом повторил свой вопрос тем, кто стоял справа.

Никто ему не мог ответить ничего вразумительного.

Он притронулся к щеке, по которой я его треснул, и стал ее ощупывать. Потеряв ко мне всякий интерес.

Гера подошла, прижалась ко мне и обняла за талию. Запанибратски. Как своего закадычного дружка.

— Дядя Миша, — сказала она…

Тут в толпе возник непонятный шум. Она ожила и стала редеть.

Я увидел, — со стороны леса к нам приближается кавалькада всадников. Целый табун. И на каждой лошади кто-нибудь сидел.

Но посмотрел мельком. Поведение Сыча продолжало интересовать меня больше. Вдруг, это какой-то хитрый деревенский прием самообороны. И сейчас он кинется на меня с кулаками. И тогда пощады уже не будет.

Так и стоял, не сводя с него глаз, пока первые лошади не подъехали к нам, а толпа не рассеялась окончательно, — так что остался только Сыч, по-прежнему не отнимавший ладони от своей ненаглядной щеки, да трое, наверное, его самых близких сослуживцев. Ну и мы, с Герой, конечно.

— Какая очаровательная парочка! — услышали мы женский мягкий голос. — Дети, вы только посмотрите, это же вылитые пастух с пастушкой… Пастух, а пастух, — где ваши козочки?

Здоровенные лошади наехали на нас крупами, остановились и принялись фыркать, поводя головами. Дети на них были, — кроме двух дамочек в кокетливых шляпках с вуалями, — человек пять детей, поменьше и побольше, четыре мальчика и девочка, все в жокейской амуниции, в блестящих сапогах, белых рубашках с жабо, и тесных кепочках с небольшим козырьком.

Табун с их мужчинами подкатывал следом.

— Нет, — продолжала женщина, — какая милая пастушка!.. Какой милый пастушок! Глаз невозможно отвести.

— Вот, мама, а вы говорили, что мы не найдем.

— Конечно, такая удача…

К этому времени подъехали мужчины.

Опять мы оказались в кругу, теперь уже из лошадей, на которых восседали всадники.

— Как стоишь! — твердо, как-то по-особенному жестко прикрикнули на Сыча. — У тебя что, зубы болят?

— С лицом что-то, — чуть ли не жалобно отозвался мой противник. — Мне к врачу нужно.

— Так иди. Или ты ждешь, чтобы он сам к тебе явился?

Бочком-бочком Сыч со своими приятелями как-то незаметно испарились. Только что стояли невдалеке, и вот — их уже нет… Чудеса.

— Триша, — сказала женщина, — ты только взгляни, как нам повезло… Их отмыть немного, завить им волосы, приодеть… Представь, у пастушка в руках свирель, он на ней задумчиво играет, пастушка сидит у него в ногах и так же задумчиво слушает, а вокруг пасутся беленькие очаровательные козочки. Ты только представь!

— Вы, ребята, кто будете? — ласково спросил нас один из мужчин.

Гера никак не хотела меня отпускать, я чувствовал: она обмерла от страха. Опять превратившись в кусок мрамора.

— Девушку зовут Гера, — сказал я, предчувствуя удачу, насчет работы для нее, — она пионервожатая из лагеря. Дети уехали, — она осталась… Она учится в педагогическом институте в Александрове. До осени конвоев не будет… Я — дезертировал из армии, вернее, из военно-морского флота.

— Дезертир! — в один голос восхищенно воскликнули дети.

— Теперь возвращаюсь домой, — закончил я.

— И где твой дом? — спросили меня.

— В Москве.

— Далековато ты забрался, — сказали мне, после небольшой паузы. Каким-то другим тоном, словно бы жить в Москве, это какая-то медаль, сродни ордену почетного легиона… То есть, Москва была для них так далеко, что я тут же превратился чуть ли не в иностранца. — Как в армии оказался?

— С поезда сняли, — сказал я.

Вообще-то, отловили меня на станции, когда я стоял в очереди за хлебом и консервами, — но какая разница.

— Не с окрестной ли базы ты деру дал? — рассмеялся кто-то.

— Да. Позавчера, — согласился я. — Может, и с нее.

— У генералов совсем крыша поехала. Лупят друг друга по чем зря… Нам же лучше.

Тут уж раздался одобрительный смех мужчин. Это вам не пастух с пастушками. Настоящее мужское занятие, — там, где кровь и горе…

— У нас завтра праздник, — сказали нам, — не согласитесь ли вы принять участие в одной из сценок?

— Я не умею играть на свирели, — сказал я.

— Этого не нужно, — сказали мне, — мы пустим фонограмму.

5.

У Трифона день рождения. Ему исполняется пятьдесят пять лет. Я видел его и разговаривал с ним. Это он предложил мне и Гере работу.

Я — иностранец. Иностранец, это такой человек, про которого уже все знают, что он иностранец, — и это обстоятельство чуть-чуть отделяет его от остальных.

Но, по крайней мере, никто больше не наезжает на меня, с требованием выяснить отношения.

У Сыча сломана челюсть. Мне об этом сообщили доброжелатели. «Вы знаете, тот старшина, с которым вы едва не подрались, сломал челюсть. Его положили в санчасть. На несколько дней».

Вот, дожил, у меня есть доброжелатели. Незнакомые люди подходят ко мне и что-то говорят… Доброжелатели, среди них.

Мне, как иностранцу, отвели в хозблоке отдельную комнату, похожую, правда, на конуру, — но со своей дверью. Геру поместили в дамское общежитие, где в каждой комнате по шесть кроватей, на которых спят уборщицы, поварихи, прачки и садовницы… Она довольна, она привыкла жить среди людей, — но перебралась ко мне.

Сидит у меня в комнате, и смотрит на меня.

Мне от этого, — не по себе.

Завтра — праздник. Сегодня вечером примерка белых рубашек, с народной вышивкой, и лаптей, в которых любят ходить пастухи и пастушки. Еще хотелось бы потренироваться в игре на свирели, чтобы получались хоть какие-нибудь звуки. Раз уж назвался груздем и подался в актеры, нужно не ударить лицом в грязь.

До примерки, — много времени. А у меня дело.

С обеда остался апельсин, каким здесь попотчевали иностранца, и нераспечатанная пачка вафель «Артек».

— Не скучай, — говорю я Гере, и выхожу на улицу.

Хозблок недалеко от основной усадьбы. Вернее, от трехметрового бетонного забора, которым эта усадьба, вместе с прилегающей территорией, отгорожена от остального мира.

Санчасть, одноэтажное длинное здание, несколько в стороне. От хозблока до санчасти — метров двести, не больше. Мне уже объяснили.

Так что скоро показывается и она, с обложенной битыми кирпичами клумбой у входа. На которой вместо цветов растут развесистые лопухи.

Но мне-то какое дело.

— Мне нужен старшина Сыч, — говорю я какой-то сонной старушке в белом халате. — Вот, пришел его навестить.

— Пятая палата, — бросает лениво она, и опять принимается выводить каракули в амбарной книге, от которой я ее отвлек.

Иду по пахнущему валерианкой коридору. Один, два, три, четыре, пять… До пяти я считать умею.

Стучусь вежливо… Стучу еще, — ответа не слышу.

Тогда открываю дверь без приглашения. И — вхожу.

В палате четыре койки, но заняты только две. На одной — бледного цвета человек, лежащий на спине. Глаза его закрыты, руки вытянуты в стороны, а ноги — вперед, как две неподвижные палки. Одна из них наручником соединена с железной перекладиной кровати. Так что между ногой и кроватью видна прочная металлическая цепочка этих самых наручников.

На другой кровати, — Сыч.

Я бы не узнал его, если бы не был знаком накоротке. Голова его закутана бинтом, особенно нижняя ее часть. Так что из-под бинтов видна только челка, острый нос, губы и страдающие глаза.

Он не слышал моего интеллигентного стука, потому что уши у него забинтованы. Он — старшина, поэтому для него не пожалели перевязочного материала.

При виде меня, — лицо его меняется. По крайней мере, — видимая его область. Зрачки глаз расширяются, нос становится острей, руки автоматически пытаются натянуть на себя одеяло.

Должно быть, он решил, что я пришел его добить, — как у них в охране, наверное, принято. «Довести до конца действие»… Так, кажется.

— Давно не виделись, — говорю я, и выкладываю перед ним на тумбочку гостинцы: апельсин и нераспечатанный «Артек».

Он смотрит на подарки, и капельки пота выступают на его лбу. Происходящее выше его понимания. Он подозревает во мне изощренный садизм.

— Слушай меня внимательно, — говорю, между тем, я. — Все, что я сейчас скажу, ты запомнишь на всю жизнь…

Внимание Сыча переключается с подарков на меня. Более заинтересованного слушателя не отыщешь и днем с огнем.

— Я скоро должен уехать. На какое-то время… Девушка останется здесь… Одна-одинешенька… Как ты думаешь, она к тебе хорошо относится?

Старшина не отвечает мне. Он старшина, и знает, — отвечать, не его дело, его дело слушать.

— Поэтому на глаза ты ей попадаться не будешь. Ни ты, ни твои друганы… У тебя есть дети?

Я делаю паузу, паузу он понимает, — не глупый.

Кивает головой.

— Жена?

Еще кивает.

— Ради них, наверное, стараешься, выкладываешься на службе. Вот до какого состояния себя довел… Бедняжка… Так что, запомни, — будет все в порядке с девушкой, будет все в порядке с твоей семьей… Запомнил?

Кивает.

— Вообще, в порядке… — говорю я. — Упадет ей, к примеру, кирпич на голову, мало ли чего может свалиться с дерева, — отвечать будешь ты… Подскользнется она где-нибудь ненароком, сломает ногу, — отвечать будешь ты… Ты теперь у нас будешь за нее главный ответчик. До конца дней своих…

Он верит мне… Не верить мне нельзя, — потому что я не вру и не лукавлю.

Я сам верю тому, что говорю… Что-то, сродни гипнотическому трансу, нашло на меня. Я словно бы по слогам, как первоклассник, читаю незнакомую молитву, произношу слова, значения которых вполне еще не понимаю. Но знаю, что все делаю правильно, говорю то, что должен сказать.

Вижу дорогу к нему, иду по ней, — и не собьюсь с нее.

Я играю по его правилам, они противны мне, — так мелки, убоги, примитивны, так — зверины.

Но это — гарантия. Даже не на год и не на два… Навсегда.

Другое, — до него не дойдет.

— Вперед, заре навстречу, товарищи в борьбе!.. Штыками и картечью, проложим путь себе!..

Негромкий речитатив раздался с соседней койки. Но ясный и отчетливый. Я оглядываюсь. Бледный человек декламирует все это с закрытыми глазами.

— Шизик! — поясняет Сыч… Он признал во мне начальника, тон его угодлив и слащав. Так он привык разговаривать с сильными мира сего.

Я — сильный.

— У них группа была, наскочили на наших снайперов… Через наших снайперов никто не пройдет!.. Этот один в живых остался, да и то — не жилец. Вдобавок, головой рехнулся. Ты… Вы не слушайте его, — он бредит.

— Может, тебе попить дать, — говорю я, заметив, что на тумбочке раненого, пусто.

— Товарищи в борьбе! — отвечает мне раненый.

Я сам был однажды в подобном положении, когда не было воды. Так что встаю, ненадолго выхожу из палаты и возвращаюсь уже с большой пивной кружкой, полной хорошей колодезной воды. Она чиста и прозрачна. От нее не пахнет хлоркой. И ионами всего, что выбрасывают люди на помойки.

Подхожу к прикованному, склоняюсь над ним. Приподнимаю голову, осторожно подношу к губам кружку… Вода капает на губы, он приоткрывает их и начинает делать глотательные движения. Какие-то судорожные, словно суток двое или трое бродил по раскаленной пустыне, в поисках оазиса.

— Я с ним для охраны, чтобы не сбежал, — говорит мне Сыч. — Да он и не сбежит. Куды ему.

Вода в кружке уменьшается, как и силы пьющего… Хватило того где-то на треть. Он откинул потяжелевшую голову и закрыл рот. Затих… Забыл про своих товарищей. Которые — в борьбе.

— Помрет скоро, — сказал Сыч, — по нему видно… До вечера не дотянет.

— Я не шизик, — вдруг услышали мы тихий, но отчетливый голос, — я — шифровальщик центрального штаба северного военно-морского флота… Нахожусь на особом задании, по проведению акции возмездия.

— Здесь недалеко их секретная база, — пояснил Сыч. — Их на днях хорошенько долбанули… Сначала, — крылатыми ракетами, а потом, просто так, с воздуха. Наверное, до сих пор горит…

— Товарищи погибли… — продолжал, между тем, шифровальщик, — полегли, как один… Я единственный остался в живых…

— Вы послушайте, — сказал Сыч, — он сейчас забавные вещи начнет брехать…

— Там сокровища, богатства, вся неприкосновенная казна флота, — продолжал шифровальщик, — берите себе… Только нажмите на красную кнопку, — чтобы взлетели баллистические ракеты. Они уже наведены на цель, — нужно только нажать красную кнопку.

Сыч пошурудил свою повязку и раздвинул ее в нужном месте, так что показалось ухо. И сделал мне знак рукой. Сам же спросил елейным тоном.

— Что там у тебя за богатства, служивый?

— Казна флота: деньги, в рублях и долларах, якутские алмазы и золото в слитках.

— Много золота? — продолжал подначивать его Сыч.

— Много, — отвечал шифровальщик, — несколько тонн. Я сам не видел, но знаю точно.

— И за все это нужно только нажать красную кнопку?

— Красную кнопку.

— Мы сами от этой кнопки на воздух не взлетим?

— Баллистические ракеты.

— Где это все лежит? Как до твоего золота добраться?

Сыч повернулся ко мне и сказал:

— Сейчас такую ерунду начнет пороть, хоть стой, хоть падай… Вот что значит: предсмертные конвульсии… А так хорошо начинает.

— Деревня Мокша, в пяти километрах от нее. Распадок. Заброшенная свиноферма… Нужно знать пароль.

— Какой пароль?

— Я не знаю.

— Кому его там нужно сказать?.. Может, про пароль мы сами догадаемся?

— Не знаю.

— А кто знает?.. Я вижу, ты ничего не знаешь.

— Знает капитан первого ранга… Только он один все знает.

— Ребята капитана больше часа искали, когда этого дурачка раскололи, — даже трупа никакого нет… А живыми от нас не уходят.

— Где капитанчик-то твой, Вася? — спросил Сыч.

— Группа уничтожена неприятелем, — тихо ответил шифровальщик.

— На этом он зацикливается, — сказал Сыч. — у него там пластинка возвращается к началу… И все по-новой.

Шифровальщик помолчал с минуту, а потом членораздельно, с каким-то внутренним надрывом пропел:

— Вперед, заре навстречу, товарищи в борьбе!..

— У нас некоторые поверили, — сказал мне Сыч, — собираются в эту самую Мокшу, даже выяснили, где она. У черта на куличках… Проверять.

Я посмотрел на Сыча. Он по-прежнему признавал во мне начальника. Перешел некую внутреннюю грань, — за которой не бывает ни зависти, ни злобы, ни жажды реванша.

Только желание — угодить. И держаться подальше, — от греха…

— Сам что не идешь, проверять?

— Что я, ребенок?.. Это ребячье дело, клады искать… Только приключений на собственную задницу и найдешь. Даже проверять не нужно.

Верно, — Сыч был не романтик. Не было у него в жизни романтических встреч под свечами. И никаких иллюзий — по этому поводу тоже не было.

Априори.

6.

Гера стояла у хозблока и озабоченно оглядывалась по сторонам. Ее тревожило мое долгое отсутствие.

— Можешь теперь не бояться, — сказал я. — Никто тебя не тронет, — со мной или без меня.

— Я не боюсь, — сказала она. — Что вы, дядя Миша, все время думаете, что я всего боюсь. У вас обо мне сложилось неправильное мнение. На самом деле, я мало чего боюсь… Подумайте сами, если бы я всего боялась, как я могла бы дожить до семнадцати лет?.. Я, скорее, померла бы где-нибудь по дороге.

И Гера посмотрела на меня торжествующе.

— Что-то случилось в мире, сверхъестественное, — сказал я, разглядывая ее.

Гера довольно рассмеялась, даже, может, покатилась со смеху, — и сказала:

— Дядя Миша, я так вам благодарна за совет… Я побыла рядом с кем-то внутри себя. У меня получилось.

— Да. Результат налицо, — вынужден был согласиться я.

— Вы — мой добрый гений, — сказала Гера. — Можно, я вас поцелую?

Не дожидаясь разрешения, встала передо мной на цыпочки, обняла за шею и прикоснулась к моим губам — своими губами… Она сделала это так осторожно, так беззащитно, и так невинно. Закрыла глаза, прижалась ко мне, и застыла.

— Гера, — стал шептать я ей, чувствуя ее солоноватые губы, — все, хватит. Перестань. На нас же смотрят.

Я не мог отстранить ее. И — не хотел… Не хотел. Ничто во мне не протестовало. Ничто не вопило во мне: ты — подлый предатель!.. Ничто не поразилось во мне чудовищности измены.

Я, сам не веря себе, — продлевал это мгновенье. И никак не торопил его.

Во всех распахнутых окнах хозблока возникли лица поварих, садовниц и уборщиц. Все они уставились на нас во все глаза.

— Бесстыдница! — попыталась крикнуть одна из них.

— Заткнись, — тут же осадили ее, — сама ты дура!

И продолжали смотреть…

Отныне все встречные женщины загадочно улыбались мне. К вечеру все они стали звать меня «Дядя Миша». И прыскать, при этом, со смеха. Но как-то по-доброму, словно бы завидуя чему-то.

Гера же напротив, — улыбаться совсем перестала. Была какая-то задумчивая, словно бы изо-всех сил пыталась вспомнить азбуку, от А до Я, но у нее ничего не получалось.

На ужине, перед примеркой, она ничего не ела, — смотрела перед собой, держа в руках стакан с молоком.

— Отощаешь, — сказал я ей.

Она улыбнулась мне, извиняясь, но к еде так и не притронулась…

Гримерная была в главной усадьбе, нам выписали пропуск и выделили сопровождающего, молчаливого парня, одетого в серый городской костюм. Это была уже внутренняя обслуга, — она отличалась, и внешним видом, и каким-то более содержательным наполнением, от тех, кто оставался снаружи.

— Это ты, Дядя? — спросил он, взглянув на меня с оттенком какого-то незаслуженного мной уважения.

Вот она — молва, вот оно — мнение света, или коллектива, или народных масс, или, если это развитое демократическое общество, — мнение электората. Оно, это мнение, способно творить чудеса, — когда не нужно представляться каждому первому встречному, не нужно ни перед кем выкаблучиваться. «Дядя», — и все тут. Одним этим словом все сказано.

Мы подошли к чугунным расписным воротам, которые при нашем приближении чуть-чуть дернулись и разъехались метра на полтора, чтобы мы могли пройди. Их, наверное, ковали нездешние мастера, потому что там были и павлинчики с хвостами, и попугайчики, и пингвинчики, и какие-то другие, сделанные из черных чугунных полос птички.

Гера застыла перед ними.

— Как красиво, — сказала она, — я такого никогда не видела.

— Это еще что, — довольный произведенным впечатлением, сказал парень в сером костюме.

Гера была со мной, — на нее распространялась часть незаслуженного мной уважения. Мне это понравилось… Так, — словно наступил перерыв между боксерскими раундами, и можно было расслабиться, и немного отдохнуть. В неверных лучах славы. Поскольку впереди поджидали другие раунды, их будет много, — а везенье, не подкрепленное больше ничем иным, кроме самого этого везенья, не может продолжаться вечно.

За воротами начиналась темно-красная дорога из утрамбованного мелкого гравия, по сторонам от которой благоухали цветы.

Их было много, этих цветов, — все они были разные. Это был ботанический сад из цветов, но только без табличек у каждого их сорта.

Гера опять остановилась, не в силах пережить нового эстетического впечатления.

— С ума сойти, — прошептала она, — я такого никогда не видела.

— Это еще что, — сказал парень в сером костюме.

Пришлось взять ее за руку, чтобы она не чинила препятствий общему движению.

Дача батьки Трифона оказалась огромным четырехэтажным домом, выполненным в стиле русской помещичьей старины. Но только с самым современным размахом.

Темно-красная дорога заканчивалась у парадного входа, где высились длинные белые колонны, поддерживающие козырек, над входом из огромных застекленных дверей, полными какими-то золотыми штучками. Не получилось рассмотреть поближе эти золотые штучки, потому что до парадного входа мы не дошли, только полюбовались им издали.

Наш путь лежал левее, — парень свернул на боковую дорожку, впрочем, выполненную все из того же мелкого гравия.

— Это — сказка, — сказала мне Гера, которая все время норовила остановиться, чтобы осмотреть окружающее поподробнее.

— Да, мне тоже очень понравилось, — согласился я.

Мы пришли в боковой флигель, — тоже домик будь здоров, с зелеными расписными окнами, трехэтажный, и с такой же зеленой крышей.

— Это для гостей, чтобы им было, где останавливаться, — почтительно сказал парень. — Правый флигель уже занят, а в этот гости подъедут ближе к ночи. Но к их приему все готово… Вам разрешили помыться здесь, пока свободно. Я вас провожу.

Дверь нам открыла дама, в традиционной форме русской горничной. В строгом коричневом платье, и в белом кружевном фартуке. Чем-то напоминающая старорежимную школьницу.

— Проходите, — сказала она, — насчет вас уже звонили. Проходите, пожалуйста.

Но не спускала глаз с меня.

Несмотря на легкий шок от обилия впечатлений, Гера заметила это, непринужденно этак встала между мной и ею, и крайне воспитанно сказала:

— Спасибо. Спасибо, большое.

Без мата, без каких-либо бранных слов, без единого народного выражения, — очень вежливо и тактично. С очаровательной улыбкой… Как только они могут, эти женщины, так восхитительно ставить друг друга на место, — это же выше всякого понимания, выше всякого разума, это непостижимо уму.

Мы с парнем слегка улыбнулись. Он — из уважения ко мне. Дяде.

Я — потому, что тоже испытал чувство легкого шока, — уж от Геры-то ничего подобного не ожидал. Даже представить не мог…

Мы вчетвером поднялись на второй этаж, по темно-зеленой нескончаемой ковровой дорожке, мимо дверей с золотыми ручками, фикусов в зеленых кадках, мимо стульев и журнальных столиков, мимо висящих по стенам гобеленов, с изображениями сцен древнерусской охоты на зайцев, и висящих между ними сабель и кинжалов… Поднялись, прошли длинным коридором и остановились.

— Пожалуйста, — сказала женщина, — здесь душевые и ванные… Если хотите, можете помыться вместе. Как вам удобнее.

Обслуга была вышколенная и, видно, насмотрелась на всякое. Ни тени никаких эмоций не пробежало по их лицам. Так, стандартное предложение, выученное на зубок.

Эмоции пережила Гера. Она превратилась в камень от страха. Несмотря на то, что я держал ее за руку, и бояться, вроде бы, было нечего.

— Мальчики — налево, девочки — направо, — сказал я…

Наконец-то я нормально помылся. После стольких перипетий.

Стоял под душем, где была горячая и холодная вода, — и возможность смешать их в любой пропорции, — и получал истинное удовольствие.

Даже можно было представить, при наличии определенной фантазии, что я опять дома.

Я пытался. Но фантазии у меня не хватило. Удовольствие присутствовало, но фантазии, чтобы превратить его в подлинное блаженство, у меня не было. Потому что у меня не было дома.

Как и фантазии представить его.

Мыло пахло жасмином, шампунь назывался «Тимотей», вокруг был розовый кафель, на каждой кафелине расположилось японское дерево — сакура. Что по-русски означает: вишня… Но сакура — это вишня в цвету. Они там, в стране восходящего солнца на этих вишнях в цвету крепко помешались.

Существует ли эта Япония на свете?.. В холле я видел самый настоящий телевизор. Вот бы проверить.

Через десяток минут я стал совершенно чистый, так что кожа под пальцами скрипела.

Актер погорелого театра.

Оделся, посмотрел на себя в зеркало. Последний раз брился еще в части, два дня назад… Как давно это было.

Двухдневная щетина сделала мое лицо старше и мужественней. По самой современной моде, — легкой небритости.

Но нужно расстаться с этим, ведь я — пастушок.

На полочке у зеркала — все необходимое для бриться. Даже одноразовые станки «Жиллетт» в красивых упаковках. Я распечатал одну…

Еще через несколько минут на меня в зеркало взглянул незнакомый выбритый человек. Честное слово, я себя не сразу узнал, — настолько отвык от собственного вида. Чистого и бритого.

Но — ничего так…

— Дядя, да ты — молодой, — вырвалось у парня в сером костюме.

— Не понял? — сказал я.

— Да все говорят: мужик, крепкий… А ты, вроде, и не мужик еще.

— Разговорчики… — проворчал добродушно я. — Этот недостаток с возрастом проходит.

Горничная ничего не сказала, только взглянула на меня томными безнадежными глазами.

Геры еще не было, пришлось ее немного подождать. Дамы всегда купаются побольше мужчин.

— Ящик работает? — спросил я.

— Конечно, — кивнула горничная.

— Можно включить. Пока ждем?

Горничная грациозно нажала кнопку, — появилась реклама стирального порошка «Тайд».

— Реклама, — сказала она, — потом американские фильмы, потом снова реклама.

— А новости? — спросил я.

— Есть и новости, — согласилась она. — Но вы знаете, их никто не смотрит. Вчера сказали, что Волга стала от крови врагов красного цвета… Но такого же не бывает, чтобы такая большая река стала вся красной… Или сегодня, что их спецотряд высадился на Марсе, — а враг уже третий год не может запустить обыкновенный спутник, у врага все взрывается прямо на старте… Но так же тоже не бывает, чтобы все в одну сторону. Иначе бы они этого врага давно бы победили. Правильно?

— Естественно, — согласился я. Довольно разочарованно… Я всегда предполагал, что телевизор, довольно дурацкий ящик. Но не ожидал, — что до такой степени.

Пошарил по карманам, — пистолет с обоймами, зажигалку и «Североморские» я оставил в своей конуре. Пусто.

— Вам закурить? — спросила горничная. — Какие вы предпочитаете? У нас сегодня полный бар, к гостям.

— Вообще-то я курю «ЛМ», — сказал я.

— Есть и «ЛМ», — ответила горничная. — Суперлегкий, легкий и обыкновенный.

— В красной пачке, — сказал я, у которого при словах «ЛМ», потекли слюни… И телевизор, и душ, и сигареты… Рай какой-то, честное слово…

Наконец, показалась Гера, — когда я докуривал. В кармане у меня теперь — начатая пачка и новая зажигалка, подарок от фирмы.

— Спасибо, что зашли, — заученно сказала горничная, взяла ветвистую швабру на зеленой пластмассовой ручке и отправилась сначала в мужское отделение, наводить порядок.

Гера стала какая-то прозрачная, кожа ее, тронутая легким загаром, казалось, пропускала свет, а длинные светлые волосы стали еще светлей, и мерцали в коридоре отблесками вечера.

Я даже загляделся. Чище, чем она, никого не было на свете. И наивней. И непосредственней. И невинней. И вообще…

Такое хрупкое неземное создание.

— Я бы оттуда не выходила… — шепнула она мне. — Хочу украсть у них гель. У нас в Александрове ни в одном магазине такого не найдешь.

— Но-но… — пригрозил я.

— Шутка, — сказала она, — дядя Миша, как вы могли такое подумать…

Ничего подумать я вообще не успел. А она, — та еще штучка.

Мы продолжили свой путь. Вышли из флигеля и направились к концертному залу.

Парень в сером костюме так и сказал:

— Теперь нам в концертный зал…

Пришлось пройти еще часть ботанического сада, миновать крошечный пруд, в котором плавали два лебедя, один белый, а другой — черный, обогнуть бор из десятка молодых пихт, — после этого мы увидели очередную нашу цель. Приземистое полустеклянное здание, с большим клоуном над входом, который все время покачивал набеленной головой.

Геру определили в женскую половину, меня — в мужскую.

Здесь во всю шли репетиции. Сценок на завтрашнем празднике, я так понял, планировалось не меньше десяти. Вдобавок, разминался духовой оркестр, хор, и во всю тренировались солисты. Кроме этого, здесь был небольшой театр, который разучивал спектакль о подвигах юбиляра. Что-то в стихах, наподобие Одиссеи Гомера.

Сопровождающий наш исчез, а мной занялась толстая дама, которая решила подобрать мне парик. Поскольку пастухи, оказывается, всегда ходят в завитых париках.

Париков у них — целый шкаф, половина из них — завитые. Так что я сидел перед зеркалом, и мерил.

Поверьте, это подлинно дурацкое занятие, — мерить парики. Поскольку, в следующем выглядишь еще глупее, чем в предыдущем.

Настолько, что я решил для себя, что этот артистический эксперимент для меня — последний.

Даже с лаптями получилось проще. У них, оказывается, были безразмерные лапти, наподобие тапочек с липучками. Надеваешь лапти, приклеиваешь, где нужно замаскированные липучки, — и все. Только перевязать икры ног атласными ленточками, и сделать на каждой бант побольше. Чтобы смотрелся хорошо.

А с париками я намучался… В любом из них я выглядел огородным пугалом.

Наконец, остановились на двух, — один был с длинными коричневыми буклями, а другой, я думаю, сняли с бараньего смертяка, — настолько тот был взъерошенным.

Тут пришла Гера, заглянула осторожно в комнату, увидела меня и вошла.

Боже, что с ней сделали!.. Она полностью была экипирована в форму пастушки. В римское марлевое платье, стянутое у груди такой же атласной ленточкой и с таким же бантом, как у меня икры ног; в похожие на мои лапти, только с белыми атласными ленточками; с плетеной декоративной корзинкой в руках, полной самыми разнообразными бумажными цветочками… И это еще не все: волосы ее были завиты в мелкие кудряшки, как на моих париках, а щеки нарумянены, наверное, свеклой, — такого же вызывающего цвета были губы. И все это на фоне белил, которыми изобильно покрыли ее лицо.

— Сказали спать во всем этом, и не снимать, — произнесла недоуменно Гера.

Она никак не могла понять, продолжение ли это сказки, или уже нечто другое.

— Кто? — коротко спросил я.

— Мой визажист! — произнесла она гордо.

Я встал со стула, стянул свой бараний парик, взял несчастную за руку и потащил к умывальнику. Там я включил весь напор, так что раковина сразу стала наполняться, набрал полную ладонь воды, — и все это размазал по лицу Геры.

Творение визажиста покрылась розовыми и белыми пятнами, и потекло.

Тогда я нагнул голову Геры над раковиной, и все той же ладонью принялся отмывать ее.

Он терпела, и не издала ни звука. Стояла перед раковиной белой козочкой, и даже не заблеяла. Так, кажется…

— Он пригласил меня в путешествие, — наконец, сказала Гера, когда вся краска исчезла, и она выпрямилась. — Обещал много золота, деньги и драгоценности. Если я сделаюсь его половиной… Совершенно официально предложил осчастливить, — стать его женой… Я — размышляю.

— Поздравляю, — сказал я. — Не забудь пригласить на свадьбу.

— Завтра вечером выходит какой-то конвой, через Александров и дальше… Непонятно только, почему вечером. Я что-то не помню, чтобы конвои отправлялись по вечерам. Но, говорит, — человек пятьдесят, на двух машинах. Если не обманывает… Он говорит, в сторону Волги, на триста километров. Это как раз вам по-дороге. Почти автостоп.

7.

Весь день я играл на свирели… Вернее, когда подходили гости, я включал незаметно фонограмму, и подносил к губам свирель.

Гера, в своем дурацком платье, но без малейших признаков грима на лице, сидела у меня в ногах, и, при звуках музыки, начинала поедать меня влюбленными глазами. Но при этом хитро подмигивала.

Козочки, все беленькие, и тоже, наверное, отмытые, — уже к третьему разу от фонограммы шарахаться перестали, и паслись, как ни в чем не бывало…

Все сценки располагались на огромной поляне, и каждой был выделен свой участок, рядом с лесом.

Так что гости ходили по кругу, как в музее, а с центра поляны к ним бегали официанты в белых смокингах, с подносами.

Перепадало и нам… Закуски и выпивки было навалом.

Как ни странно, в этой пасторальной атмосфере нам не было скучно, — потому что гости смотрели на нас, а мы — на них.

Мы расположились в тени, солнце нас не допекало. Это гости вынуждены были в своих парадных костюмах мучаться на жаре, доставать накрахмаленные платочки и с усилием вытирать ими пот со своих шей. Мы же, — отдыхали.

Избранные на праздник юбиляром — передвигались семьями. Как правило. Муж, жена и дети… По одной семье, или сразу их было несколько.

Или группка из гостей напоминала делегацию. Тогда в ней было много мужчин, и лишь несколько женщин. Как правило, молодых и красивых.

Так они, по очереди, подходили, останавливались, слушали музыку и смотрели на нас.

Что на меня, что на козочек, — одинаково…

— Я столько начальников никогда в жизни не видела, — говорила мне Гера.

Что их всех объединяло, — это совершенное отсутствие веселья.

Они все: мужчины, и разодетые женщины, и дети, наряженные под взрослых, в маленькие идеальные костюмчики с бабочками для мальчиков, и в шелковые с рюшечками богатые платьица, для девочек, — рассматривали нас с самыми серьезными выражениями на лицах, как будто у них состоялась встреча с высоким искусством, для осмысления которого необходима вся серьезность, которая у них только есть в наличии.

Конечно же, были реплики и отдельные высказывания. Но все такие же серьезные, как постные выражения их лиц.

— Как гармонично вписывается эта картина в окружающий ландшафт, — с придыханием говорила какая-нибудь дама…

— Замечательно…

— Сколько фантазии и выдумки…

— Какой идеальный вкус…

— Как правильно показана история нашего народа…

Но нужно отдать должное, — запакованные мужики, переводя взгляд с козочек на меня, а потом на Геру, дольше задерживали взгляд на ней.

— Как у вас это только получается, уму непостижимо, — говорила мне Гера, когда очередная группа гостей удалялась.

— Что получается?

— Раздевать взглядом, вот что!..

— Ты меня имеешь в виду?

— Вы, дядя Миша, еще бы ничего, вас я бы стерпела, — а то эти козлы!.. Какая-то природа у вас кобелиная, честное слово.

Я смотрел на нее удивленно.

— Я ничего не заметил. Насчет раздевания.

— Вы вообще, дядя Миша, ничего не замечаете. Слепой какой-то. Даже зло берет.

Визажист должен был зайти за Герой, когда у гостей начнется торжественный ужин.

Наши вещи, — мой рюкзак, под завязку набитый пионерлагескими продуктами, и сумка Геры, — лежали за ближайшими кустами. День давно перевалил за свою вторую половину, и торжественный, где-то там ужин, вот-вот должен был начаться.

— Не обманет? — интересовался я.

— Да вы что! — ахала Гера. — Вы что, дядя Миша, мужиков не знаете?.. Явится, как миленький, да еще раньше времени. Куда он денется.

— Не обидится, что ты не одна в путешествие отправляешься?

— Это его проблемы, не мои…

— Со свадьбой ты его тоже кинула?

— Да вы что! — ахнула Гера. — Вы что такое про меня подумали?!. Что я замуж собралась?!. Я — еще маленькая! Замуж на кого-нибудь выходить!.. Я еще нагуляться не успела… Ну вы, дядя Миша, даете!

Я пошарил в красной пачке, вытянул сигарету и закурил. Что-то, ни с того, ни с сего, мне захотелось.

Закурил и сказал:

— Ну-ка, посмотри на меня своими честными глазами.

Гера повернулась ко мне и уставилась на меня, словно бы мы начали играть с ней в гляделки, не моргая.

— Теперь скажи что-нибудь… Хорошо обманывать других или нет?

— У вас кто-то есть… У вас, правда, дядя Миша, кто-то есть, какая-нибудь девушка? Которую вы любите?

Я так и знал… Давно нужно было об этом сказать. Не понимаю, почему я этого не сделал раньше. Медлил, медлил и медлил…

— Правда.

— Она ждет вас в Москве… Поэтому вы так туда разогнались… Она красивая?

— Гера…

— Что, Гера? Что?.. Я уже семнадцать лет Гера… Все Гера да Гера, — и ничего больше…

Глаза ее заморгали, часто-часто, и покраснели. Она отвернулась от меня, я подумал, что она заплакала, и сказал:

— Я сам не понимаю, что делать… Не думал, что так выйдет… Ты прости меня… Если сможешь.

Гера опять повернулась ко мне. Глаза ее оставались покрасневшими, но она не плакала.

— А это мои проблемы. Да?..

Визажист пришел, нормальный такой парень, лет двадцати пяти, — не его вина, что в своем деле он ни шиша не петрил. Каждый устраивается в жизни, как может.

Мне он, конечно, удивился. Даже несколько изменился в лице. Но принял плюшку, как настоящий мужчина, с достоинством… Так что неудобно стало, — мне.

И я решил, привезу Геру в Александров, отведу в общежитие, поцелую на прощанье, — и все. Нельзя, из жалости, кошкин хвост рубить по частям. Себе дороже получается… А ей — так еще дороже.

Так что мы все трое — молчали. И не задавали друг другу лишних вопросов.

Казенное имущество отнесли в хозблок. Гера одела такие же джинсы, как у меня, почти такие же кроссовки, и похожую ковбойку, но только с синими клеточками. Наверное, и Птица, и Гера покупали амуницию в одном секондхенде.

— Ничего, что я с вами? — спросил я визажиста.

— Мне-то какая разница, — пожал он плечами, — там места мной не купленные.

— По шее не получишь? За самоволку? — спросил я. — Батька, наверное, знает, про ваше предприятие.

— Ему-то какая разница, ему-то как раз, и все равно… Вернемся ни с чем, только посмеется. А что найдем, — оброк заплатим. С имущества… Только и всего.

Я взял у Геры сумку, которую она не хотела мне отдавать, а хотела тащить сама, перекинул ее с рюкзаком через плечо, — и мы тронулись.

К месту сбора…

Долго шли по вытоптанной дорожке по лесу. Уже темнело… Наверное, солнце зашло, — а в лесу темнеет быстро.

Было не весело. И мне все не нравилось… Особенно не нравился себе, — я сам.

Сбор у них был у каких-то полутемных сараев. Там, на самом деле, толкалось довольно много людей, и стояло две грузовых машины.

Одну из которых я узнал.

Это был «Бычок» Птицы. У него над водительским местом висел вымпел «Передовику социалистического соревнования».

Мы бросили вещи к стене сарая, визажист тут же куда-то ушел, — ему не понравилась наша компания. Гера же делала вид, что не знакома со мной, — а поскольку нас никто друг другу не представил, то и разговаривать со мной нет никакой возможности.

Я все смотрел, отыскивая в полутьме Птицу, — но увидел не его, а Олега Петровича. Собственной персоной.

— Привет, — крикнул я ему. — Вот уж не ожидал от вас такой легкомысленности.

Он подошел, поздоровался со мной за руку.

— Это — Гера, — сказал я.

Он кивнул ей и улыбнулся:

— Да ты парень, я вижу, не промах, такую знатную девку себе отхватил.

Гера фыркнула, и больше ничего не ответила.

— Потянуло, — сказал он смущенно. — Я в детстве собирался искать библиотеку Ивана Грозного. Так и не собрался… А здесь такое дело, всего лишь прокатиться с ветерком. Наверное, застоялся в своем стойле, нужно проветриться.

— Жена отпустила?

— У нас, в отличие от вас, городских, глава семьи — мужик… Как мужик сказал, так и будет… Да и при слове «золото», она отпустит куда угодно, — хоть на смерть.

— Зачем вы так?

— Затем, что побудешь лет пятнадцать-двадцать в женатом состоянии, — все поймешь…

— А Птица почему?

— Этот выцыганил у тебя тельняшку, и теперь — герой… Так что, — потянуло на подвиги.

— Мы — махнулись.

Олег Петрович прислонил к стене сарая свою мелкашку и присел рядом с нами.

Следом показался и Птица. Он возник из темноты, вгляделся в нас повнимательней и, узнав, расплылся в широченной улыбке.

— Друзья собираются вновь! — воскликнул он довольно.

Был он в десантном камуфляже, который при столь малом естественном освещении делал его почти невидимым, и в своей знаменитой тельняшке. Подстригся он на лысого, но впереди оставил небольшой чупчик, — знак крутого десантного «деда». Обрез был на его груди, наподобие автомата, — Птица так и дышал уверенностью и оптимизмом.

— А ты что здесь делаешь? — удивился он, узнав Геру.

— Домой вот собралась, — сказала она.

— Слышали новость, — сказал он, — с нами едет какой-то крутой мужик, его здесь зовут Дядя… Говорят, если уж он подвизался, то, значит, наше дело верное. А не туфта.

Гера прыснула, тут же отвернулась, чтобы не видели, что она смеется, — но плечи ее заходил ходуном.

— Что это с ней? — спросил Птица. — Эй, ты чего?

И не дождавшись от Геры ответа, обратился ко мне.

— Мишка, ты общее собрание, наверное, пропустил… Значит так: все, что найдем, делим на количество присутствующих. Выбывшие, — не в счет… То есть, если тебя, к примеру, по дороге подстрелят, как тетерку, то ты в дележке уже участия не принимаешь. Если раненым, но добрался, то — да, а если покойник, то уже, извини, — нет. Ничего тебе не перепадет… Все делим поровну. Прямо там, на сундуках… Сейчас ждем минут десять-пятнадцать, кто подойдет, и заводимся.

— А почему на ночь? — вспомнил я Герин вопрос.

— Для неожиданности, — сказал Птица, — это такой план… К утру будем на месте. Там перекантуем день, и так же вечерком — обратно… К следующему утру — дома… Я себе мотоцикл куплю, «Судзуки», — сниму с него глушитель, и буду гонять по деревне. Никто не заснет!..

— Покурим на дорожку, — предложил Олег Петрович, — у кого что есть… А тебе, дедушка усушенный, я скажу: запомни, — гладко было на бумаге…

Глава Третья

«Не думай, что Я пришел с миром на эту землю: Не мир принес Я сюда, а — разделение.

Потому что Я пришел разлучать: Сына с отцом его, дочь с матерью, невестку со свекровью ее…

Ибо врагами стали, — твои домашние. Если потребность в отце и матери больше, чем — во Мне. Если твоя любовь к сыну или дочери больше, — чем потребность во Мне.

Если ты идешь ко Мне, — но тебе достаточно отца своего, и матери своей, и жены, и детей, и братьев с сестрами; если тебе достаточно этой земли, — тебе не прийти ко Мне».

Евангелие перпендикулярного мира

1.

Утро отличается от дня и вечера тем, что утром приходят решения. А мысли могут приходить и днем, и вечером.

Гвидонов даже обратил внимание на одну особенность в работе следователей. Если дело близится к завершению, и в нем более-менее все ясно, то следователь, как правило, стремится встретиться с подозреваемым в первой половине дня. Но если же идет сплошной мрак, ничего еще не складывается, и впереди пахота на пахоте, — то встречи с темными личностями сами по себе откладываются до послеобеда или до вечера.

Поэтому, когда еще только рассветало, а дверь в камеру открылась и коридорный в маске, сказал: «На выход», — Гвидонов обрадовался. Он понял, решение насчет него принято, и оно сулит ему какую-то возможность или шанс выбраться из каталажки. Именно потому, — что утром.

С тех пор, как прилетели в Москву, с ним ни разу, кроме доктора, никто не разговаривал. Сразу привезли сюда, в какой-то коробке, чтобы ничего не видел, да еще и под Софию Ротару, чтобы ничего не слышал, — и засунули в эту камеру.

Где было довольно сносно, по сравнению с тем, что ему приходилось видеть. Туалет, душ. Нормальная кровать, холодильник и телевизор с видеомагнитофоном. Телевизор этот, как телевизор не работал, а только как приставка к видику. И штук двадцать кассет со всякой художественной ерундой… Была даже полка с книгами, — почти полное собрание сочинений Максима Горького.

За неделю, что Гвидонов провел в камере, — он возненавидел этого Горького. Не легла к нему душа, — и все тут.

Хватало времени для всякой философии, — днем, по вечерам и ночью. О бренности человеческого существования… Когда ты сегодня есть, — а завтра тебя уже вот и нет. Совсем.

Если бы его тогда не подняли из шахты, арестовывать, — его бы уже не было в живых.

Смех и грех. Никакой альтернативы. Или быть мертвым — или арестованным. Ничего третьего не дано, — бывают же ситуации.

Так что ему нужно было бы богу молиться, за то, что остался цел и невредим. Всю эту неделю.

Но что-то не хотелось…

Если бы еще полгода назад какой-нибудь экстрасенс предсказал ему, что с ним произойдет, — он бы в ответ покрутил пальцем у виска. Такого не могло присниться и в страшном сне.

Ничто не предвещало беды…

Он числился в Федеральной Службе на прекрасной должности, — за которую многие бьются годами, и которая для сыскаря считается, вообще, верхом служебной карьеры. Ему же она досталась незаметно, как-то само собой… Должность — полковничья. В следующем году, — очередное звание.

В генералы ему, правда, никогда не пробиться, для генеральства нужны иные способности, — но ему было тепло и на его месте. Положение на службе казалось твердым, можно сказать, «незыблемым». Он сидел на своем месте и занимался своим делом, — все это знали. Кому нужно.

Приличный, по нынешним временам, оклад. Плюс всякие денежные приятности, которые случались, к счастью, довольно регулярно, — в рамках, конечно, внутреннего морального устава.

Уважение в среде сотрудников, вес в обществе…

Но жадность, откуда она?… Наверное, его погубила жадность. Домик в Греции и сиртаки…

Поразмышляв неделю о своих злоключениях, Гвидонов пришел к единственному выводу, — во всем виноваты его непомерные аппетиты. Желание покомфортнее обставить грядущую старость.

Вот и обставил.

Теперь уж, — не до жиру…

Он жив, жив, — благодаря счастливейшему стечению обстоятельств. Но его теперешняя жизнь — похожа на жизнь начинающего трупа.

Закончится назначенное Чурилом внутреннее расследование, выяснят они, к примеру, что он, агнец, сплошная невинность, к взрыву шахты не имеет ни какого отношения, выпустят его на свободу, на все четыре, — и все.

На службе столь странного поведения своего «по особо важному» не поймут, и уже, конечно, не поняли, — обязательно такой незаурядный человек чего-то слишком много знает, по должности своей. И если начал темнить, — не к добру… Мочканут как-нибудь незаметно, при переходе дороги, или чтобы поскользнулся и попал под поезд. Или в результате сердечного приступа. Они там мастаки на такие дела.

Для назидания, чтобы другим не повадно было, столь явно заниматься недостойными играми. Поплачут над полированным гробом, присвоят на прощанье очередное воинское звание, — и забудут навсегда…

О Матвее Ивановиче и говорить не приходится, — столько тому насолил… Эти будут мочить из всех стволов, чтобы было побольше дырок, — и с обязательным контрольным выстрелом в голову. По науке.

Всюду клин. Куда не плюнь…

Называется, дожил.

Ему опять надели какой-то мешок на голову, чтобы ничего не видел, — и довольно долго доставляли к нужному месту. Сначала пешком, потом с полчаса на машине.

Кому-то он еще нужен живым, даже удивительно. Раз столько формальностей.

Кому, — Гвидонов, конечно, знал. Вопрос заключался в уровне интереса. И в сути решения, которое по его делу принято… Может, сын решил поблагодарить его за чудесное спасение, — все-таки благодаря Гвидонову, поднялись тогда в нужный момент на поверхность… Может, решили сделать подарок Федеральной Службе, — и устроят сегодня экстрадицию. Вернут к отеческим пенатам — блудного сына.

Или комплимент Матвею Ивановичу, — тот вообще будет счастлив безумно. В своем неутешном горе по поводу безвременно ушедшей из жизни племянницы.

Кстати, — хорошей девушки, и очень несчастной. Без малейших перспектив на это самое счастье. Имея столь необыкновенный талант, — которым наградил ее бог. В нашем хищном мире.

И Гвидонов вспомнил свои скромные запросы по этому поводу. Наткнулся на золотую жилу. Грех стало не попользоваться… Почти сорок семь лет, — а от жадности поехала голова…

Но — прибыли. Сняли у него с головы мешок. Перед глазами возник богатый холл дома, — неужели он опять в резиденции у «Самого»?

Тогда не экстрадиция, — что-то другое.

Вокруг стояло несколько человек, ждали, когда он привыкнет к свету и осмотрится. Один из них был худощав, совсем не славянской, как теперь говорят, внешности, — от уголка рта к щеке у него поднимался застарелый шрам. Довольно заметный.

Вот он, его секретарь… По кличке Сарк, производной от фамилии Саркисьянц. Не один раз приходилось видеть это лицо на разных любительских фотографиях. И не делает пластической операции, чтобы облагородить личность, — значит, как в присказке: шрам на роже, шрам на роже, — мужику всего дороже.

Но осматриваться Гвидонову особенно долго не дали.

— Вас ждут, — сказал секретарь негромко. — Понимаете, куда попали?.. Шуток не будет?

Гвидонов взглянул на секретаря и усмехнулся. Это он сам — шутник.

2.

Кабинет Чурила, в котором, естественно, бывать не приходилось, но фотографии которого, в разное время и по разным поводам пришлось рассматривать, произвел впечатление.

Прежде всего, обилием книг. Две стены, — сплошные книги…

Вообще-то, сейчас опять возвращается мода, на создание вокруг себя интеллектуального имиджа. Это лет пять еще назад, — были золото и брюлики, когда гостям показывали золотые унитазы, с ручками для слива воды, выполненными лучшими отечественными ювелирами. Когда потрясали инкрустированной мебелью, подогревом полов, и персидскими коврами вместо собачьих подстилок. И жратвой, где, чем мельче были языки перепелов, приготовленные на соусе из вытяжки натурального женьшеня, — тем было лучше.

Теперь времена переменились.

На стенах — Рубенс, Шагал, Пикассо… На столах, рядом с письменными приборами, — пасхальные яйца Фаберже, а на полках, — сочинения древних философов, в толстых кожаных, поблекших от времени, переплетах.

Но в этом кабинете, — Гвидонов это хорошо знал, — книги читают.

Вообще, в конторе удивлялись, как это человек, еще недавно не знавший ни одного языка, кроме фени, не успевший в свое время закончить даже среднюю школу, поскольку тогда впервые и загремел на зону, — как этот человек, с какой, вдруг, стати, полюбил чтение, и просиживает часами не за крутой эротикой или экшен, что было бы более-менее понятно, — а за Платоном, Спинозой, Ницше и Фрейдом…

Так что книг вокруг Гвидонова оказалось много.

Про Чурила Гвидонов тоже много знал, — и не только про его книжные страсти. Помнил много забавных фактов из его неординарной биографии, но еще больше знал слухов о нем, которые то и дело волнами прокатывались по кабинетам их Управления.

Вот встречаться — не приходилось. О чем нисколько не жалел… Если суммировать общее впечатление, которое сложилось о нем, в рядах профессионалов спецслужб, то его можно было выразить одной фразой: это человек, с одной стороны, непредсказуемый, а, с другой стороны, это — человек слова.

Такой вот парадокс был заключен в этом непростом человеке, сумевшим за десять лет, по сути из ничего, сколотить огромную темную империю, и стать одним из самых богатых и влиятельных людей в мире…

Из-за стола к Гвидонову поднялся «Сам», — в копеечной футболке и мятых тренировочных штанах, с пузырями на коленях.

— Проходи, — сухо сказал Чурил, — садись. У меня к тебе разговор.

Показал жестом на диванчик, рядом с которым стоял журнальный стол. Там же был второй такой же диванчик. Чтобы собеседникам было удобно, каждому на своем месте.

Гвидонов молча сел, куда ему сказали.

— Расскажи, как на Бромлейна работал, — сказал Чурил. — Только подробно, не торопясь, время у нас есть.

— Я на него не успел поработать. На второй день все прикрыли.

Чурил посмотрел внимательно на Гвидонова, — и Гвидонову стало не по себе. Какая-то досада промелькнула на лице хозяина дома. Словно Гвидонов, вместо положенного «здрасьте» тут же спросил: «где тут у вас нужник?»

— Последний раз, — негромко, и как-то равнодушно, сказал Чурил, — ты пробуешь перейти мне дорогу… Больше этого не нужно делать.

И Гвидонов испугался… Внутри что-то поджалось, захолодело, — словно бы его коснулось лезвие ножа, и он знал, — оно не остановится, — так же медленно и неотвратимо войдет в него, все, всей безжалостной своей сталью. Станет очень больно… Кроме боли, не будет больше ничего, и — никогда.

— Рыбака так и не нашли, — сказал сухо, как на докладе у генерала, Гвидонов, — двадцать пять — тридцать лет, курит «ЛМ», группа крови, резус и все такое… Я вам правду говорю. Думать про него забыл… Но вышел на него совсем по другому делу.

— Ты вышел на него? — спросил Чурил.

Он нервно как-то вздохнул, словно у него перехватило дыхание. И лицо его, только что совершенно бесстрастное, вдруг посинело. Будто внутри него произошел какой-то внезапный сбой.

— Да, — осторожно сказал Гвидонов.

— Тогда, по порядку, — сказал Чурил. Обычный цвет лица на глазах возвращался к нему. — Бромлейна рано бросать… Рассказывай мне все, с самого начала…

Пришлось вспоминать с начала, и всякие незначительные подробности, раз ему так интересно… Как вызвало начальство, предложило шефскую работу, как поехали с их «отделом кадров» в офис, о чем там говорили, что они знали, как готовились к встрече фельдъегеря, — и все такое… Все, что Гвидонов мог вспомнить.

— Что за груз, они знали?

— Нет… Но, я думаю, какие-нибудь бумаги.

— Что, рыбак не признался, когда ты с ним встретился?

— Не успели поговорить. Я…

— Стоп, — опять прервал его Чурил. — По порядку. Люблю, чтобы во всем был порядок, тем более, в разговоре.

Тогда Гвидонов перешел к Матвею Ивановичу Назарову, к звонку бывшего сослуживца, и ужину в кабаке.

Чурил не перебивал, и время от времени кивал головой. Ему бы стать футбольным судьей, — не тем, кем он стал. Он бы давал поиграть игрокам в мячик, а не мучил бы их своими свистками.

— Ну, ты! — вмешался он только раз. — Значит, говоришь, бабло зарабатывала ему племянница, а он у нее был только администратором? Ничего не путаешь?

— Не путаю, — сказал Гвидонов. — Никак нет…

— Странно, все-таки устроен мир, — сказал Чурил, когда Гвидонов закончил. — Есть в нем, все же, какая-то загадка… А, Владимир Ильич, — как считаешь?

Гвидонов пожал плечами, — ему видней.

— Подумай сам, — сказал Чурил, и как-то внимательно заглянул Гвидонову в глаза, словно желая прочитать что-нибудь по ним, без его словесного ответа. — Мой наследник втюрился в нее, по самые уши… До сих пор в себя прийти не может. Не ест, не пьет, — сидит, и тупо смотрит в окно. Врачей вызывали, говорят: со временем пройдет, обычное дело. Какую чудовищную власть может брать над мужчиной женщина. Необъяснимую ничем. Разве это не странно?

— Не очень, — все же решился возразить Гвидонов, — мне не кажется.

— Потому что ты об этом не думал, о таких простых вещах. Поэтому тебе и не кажется. Я видел ее, разговаривал с ней. Она мне — ровня… Что скажешь, ведь ты провел рядом с ней не один день. Было в ней что-то особенное, что отличало ее от всех остальных девушек?

— Красивая, — подумав, ответил Гвидонов, — не глупая, очень несчастная, она — сама по себе. Независимая… Да что теперь.

— Я думаю, — сказал Чурил, по-прежнему заглядывая Гвидонову в глаза, — что ее, может, к смерти тянуло. Побывала один раз там, — не получилось, так ее к смерти стало тянуть. Туда, где можно умереть… Такой талант тоже есть.

— Тогда, с таким талантом долго не живут, — сказал Гвидонов.

Чурил улыбнулся, но, словно бы, нехотя, — и посмотрел на открывшуюся дверь кабинета.

Там стоял Сарк, с подносом в руках.

— Проходи, — бросил ему Чурил. — Не завтракал еще, подполковник?.. Я — тоже. Перекусим чего-нибудь, не против?

3.

— У нас будет несколько странный разговор, — сказал Чурил, — и о странностях… Когда норма, — посредственность. А странность, — это все, что выходит за пределы посредственности… Ты вот меня слушаешь, а сам думаешь, что я с тобой сделаю? Что я о тебе решил?

— Да, думаю… Я вам ничем не насолил.

— Что собираешься делать?.. На службе хочешь восстановиться?

— Вряд ли получится… Вы извините, мне кажется, у вас какое-то предложение ко мне.

— Ты — прав. Но странное предложение… Как ты относишься к странным предложениям?

— Последнее время в моей жизни, кроме этих странностей, ничего и не происходит.

— Тогда послушай одну историю. Участником которой тебе предстоит стать… Только внимательно слушай, ничего не пропусти… Но сначала… Ты веришь в сверхъестественное?

Гвидонов, у которого страх и не думал проходить, который привел его поведение только к одному, — к взаимоотношению начальника и, его, подчиненного, старался отвечать, как можно более точно. Чтобы потом не пожалеть.

— Нет… То есть, да.

— Поподробнее, если можешь.

— Мне скоро сорок семь лет. Большой опыт следственной работы… Встречалось много фактов, которые можно было, при первом приближении, трактовать как сверхъестественные, и которые впоследствии уложились в рамки самого обыденного… Но — ваш музей, и ваша — шахта…

— Нет — ни музея, ни шахты, — развел руками и чуть улыбнулся, извиняясь, Чурил. — Остались кое-какие вещицы, самые обыкновенные… Покажу я тебе, к примеру, камешек, и скажу, что подобрал его на Юпитере, когда был там последний раз. Ты поверишь?.. Или покажу тебе пленку, где разными способами уходят из жизни разные люди, самыми экзотическими, — а ты скажешь, что при помощи компьютерной графики и не такое можно изобразить. Ни одна экспертиза, по большому счету, не ответит определенно, насчет подлинности, а будет: ни бе, ни ме… Больной скорее жив, чем мертв, — больной скорее мертв, чем жив… Тебя бы туда запустить на недельку, ты, такой молодец, живо бы докопался до истины, объяснил бы все нам, с точки зрения марксистско-ленинской философии. Где ж ты раньше был, дорогой мой… Теперь, извини, у меня ничего нет, — чтобы ты на всем этом мог потренироваться… Может, прикажешь, экскаватор вызвать, чтобы он там яму проделал, докопался до наших с тобой покойников, и до того самого места?.. Может, и найму. Подняли же «Курск». Никто не верил, — а подняли. В порт привезли… Почему я не могу?.. Но на это, знаешь, сколько времени уйдет! И — денег!.. Мне не жалко… Докопаемся, слово даю. Похороним девушку и твоего рыбака. Придадим их останки земле… Но это знаешь, когда будет?

Опять что-то синее появилось в оттенках лица Чурила, и глаза его чуть вылезли из орбит, — весь вид его сделался по-настоящему страшен и пугающ.

Гвидонов, и так уже, как мальчишка, перепуганный, сделался еще меньше, словно бы Чурила повысили из генералов в маршалы, а его, наоборот, опять разжаловали, из сержантов, — в рядовые.

— Я этого шакала, который эту кашу заварил, динамит на всякий случай подкладывал, и кислоту из Москвы выписывал, я этого шакала из под земли достану. Я лично с ним разговаривать буду, — хочу ему в глаза посмотреть, вот так, как сейчас смотрю на тебя.

И Чурил уставился на Гвидонова, представив, должно быть, что на его месте сидит сейчас тот козел.

Что и говорить, это было нечто…

Гвидонов превратился в тощую казарменную мышь, зажатую в угол, и видел перед собой только разъяренные зубы доведенного до крайности оголодавшего кота.

Сейчас укусит.

— Тебя бы бросить на это дело, специалиста, отыскать этого мерзавца!.. Я сначала так решил. Дал бы тебе сроку месяц, — ты за месяц бы мне его отыскал, ты — сможешь.

Нужно, наверное, что-то было сказать, но Гвидонов молчал.

— Сможешь?!

Гвидонов молчал. У него напрочь отнялся язык. Хотел что-то ответить, и даже постарался, но даже звука не вырвалось изо рта, даже ни одного какого стона.

— Отвечай, когда тебя спрашивают! — грозно прикрикнул на него Чурил.

Гвидонов что-то замычал жалобно, но ничего членораздельного выдавить из себя был не в состоянии.

— Сможешь, — ответил за него Чурил. — Конечно, сможешь… Ты все можешь… Ты вот на нашего рыбака вышел. Жило в подсознании, что должен выйти, — и вышел. Это что, не странно? Это что, не из разряда сверхъестественного?

Гвидонов опять молчал.

Чурил, приподнявшийся было, со своего диванчика, опять осел на него.

— Я бы так и сделал, — сказал он, вдруг спокойно, синева лица его пропала, и глаза стали нормальными, — но только я тебя предназначил совсем для другого дела. Тебе понравится. Как раз по тебе… Ты про буддизм что-нибудь слышал?

Переход от одного к другому был довольно резким, так что Гвидонов даже озадачился: при чем здесь буддизм, — когда «Сам» хочет, чтобы он разыскал им того паразита, чтобы посмотреть ему в глаза, примерно так, как только что смотрел на него.

Но должно быть, Чурилу были свойственны такие перепады в речи, вернее, — перескоки с одного на другое, и резкая смена, по этому поводу, настроений. Поскольку продолжал, как ни в чем не бывало, как-будто только что не было его всепобеждающей ярости. А было уже мирное, какое-то домашнее, полное утренней лени, настроение.

— Так слышал или нет, я что-то не пойму? — спросил он, понимая состояние Гвидонова, и должно быть, считая его совершенно нормальным. После общения с собой.

— Одна из трех крупнейших мировых религий, — наконец, ответил Гвидонов.

— Первым буддистом стал Сиддхартха Гаутама, знаешь когда? В шестом веке до нашей эры… Ты только представь. Сейчас у нас две тысячи четвертый год нового времени, это от рождения Христа. Прибавь к этому еще шестьсот лет, — получится две тысячи шестьсот… Я все удивляюсь, оказывается, тогда уже жили люди. И какие-то совсем не дураки, по сравнению с нынешними… Этот Сиддхартха был сыном царя. Я подозреваю, что царей в тогдашней Индии было много, как у нас — колхозов. Представь, в каждом колхозе, — свой царь. Забавно, да?..

Разговор Гвидонова с Чурилом стал приобретать, на самом деле, довольно странный оборот. Как неторопливая чайная беседа двух дамочек. Одна из которых выступает в роли наставницы, а другая, — в роли прилежно внимающей ей ученицы. Причем, в ситуации, когда ученица попросила у наставницы в долг довольно приличную сумму, и теперь изо-всех сил ждет долгожданного ответа. И изо-всех сил надеется.

— У отца Сиддхартхи колхоз был, наверное, довольно крупным, а сына своего он любил. Качественнее, чем я — своего оболтуса. Хотя для него ничего не жалею. Наследничка… Но его отец с матерью решили сделать сына счастливым. Что может быть на свете самое несчастное? Смерть, конечно… Так они решили его от смерти оградить. Чтобы он о ней ничего не знал, даже не подозревал, что такое явление в природе существует. Ты только подумай, какой бред может прийти в голову родителям, когда они в своем чаде души не чают… И вот они его стали ограждать. Общался он только с молодыми и красивыми людьми. Ни старух, ни стариков до двадцати пяти лет не видел ни разу. Не видел ни одной болезни, ни одного горя, ни одних похорон… Понимаешь?

Гвидонов кивнул.

— Нет, не понимаешь. Я тоже сначала не понимал. Так, сказка какая-то, и все. Но ты только представь: с детства ты думаешь, что на свете существует только молодость и красота. А жизнь, — бесконечна… Не так, — не бесконечна. Такого вопроса вообще не стоит, бесконечна или нет. Просто нет никакого вопроса, как со здоровьем, когда тебе лет восемнадцать. Пусть другие болеют и валяются по больницам, если хотят, — для тебя нет никакого здоровья, ни хорошего, ни плохого. Вообще никакого нет. Понимаешь?

Гвидонов кивнул.

— Так и для нашего молодца не было никакого вопроса о продолжительности жизни… Пока однажды, уже в зрелом возрасте, он не столкнулся нос к носу с похоронной процессией… Я ее представляю почему-то, как обыкновенные российские похороны, — несут к кладбищу на руках гроб с телом покойника, а следом идут безутешные родственники. Тихонько так подвывая. Потому что и им в самом ближайшем с исторической точки зрения времени, предстоит совершить ту же дорогу. Никому от этого не деться. Просто, — одному раньше, другому чуть попозже. Но — непременно… И тут на них из леса, на своей молодой лошади, в окружении молодых девиц и ребят, выскакивает наш Гаутама. Ты представляешь?

Гвидонов кивнул.

— А я, — нет. В отличии от тебя… Никак не могу представить. Я бы, на его месте, — всего лишь, узнал очередной факт об устройстве мира. Ну, выпил бы с горя, но принял бы заботу обо мне родителей. Так и воспринял бы все, — как их заботу обо мне… Не больше… С ним же произошел сдвиг… Он вернулся домой, собрал кое-какие шмотки, и навсегда ушел из дома. Искать нечто, что может позволить вернуть ему его беззаботное состояние, которое он в несколько минут потерял… Дальше, он всю жизнь искал дорогу к бесконечной жизни. Нормальный человек бы сказал, что наш принц окончательно сошел с ума. Может, так оно и было, на самом деле. Теперь уже проверить ничего нельзя. Прошло слишком много времени… Он перепробовал все: жил среди отшельников, ходил по всяким тогдашним храмам, обращался к тогдашним богам, мучил себя постом, всякой йогой, — все было не то. То есть, никуда его не вело, ни к какому раю… Пока однажды, когда он потерял уже всякую надежду, и спал под каким-то деревом, в своем рубище и голодным, — на него не снизошло откровение… Ну как?

Гвидонов кивнул.

— С этими откровениями, уже тьма… Это сплошная мистика. Ведь каждый, кому не лень, может сказать: на меня снизошло откровение. Я видел деву Марию, в пеньюаре, и она мне сказала, чтобы я совершил хадж в Мекку, и обошел там три раза вокруг священного камня… Никак не проверить, снизошло на него что-нибудь или он врет… Или врет, — но сам уверен, что снизошло. А так сплошь и рядом бывает, — когда человек думает, что на него что-то снизошло, а на самом деле по нему плачет психбольница, и ничего больше… Ты как, веришь в откровения?

Гвидонов пожал плечами. Он совершенно не понимал, — к чему весь этот, на самом деле, странный какой-то разговор.

— В один миг он достиг какого-то просветления… Я понимаю так: в один миг, все, чем он жил, ради чего ушел из дома и много лет страдал, — в один миг его волновать больше перестало. Вопрос как-то решился. Сам собой…

С Чурил опять посмотрел на Гвидонова в упор. Но теперь в его взгляде было какое-то почти детское недоумение, — ничего больше. Большой вопрос, огромный бара-бум… Как можно бояться такого очарованного человека, такого непосредственного ребенка, — который смотрит на Гвидонова и ждет от него ответа: как разгадать этот фокус, в чем его секрет, где спрятана там тайная пружина, которая приводит весь механизм в действие.

— Интересно, — наконец-то выдавил Гвидонов из себя, — я тоже не верю в откровения.

— Да… — еще больше изумился Чурил. — И это ты мне говоришь, следователь. По особо важному. Это ты мне такую чушь залепил!.. Ты что, никогда не вглядывался в себя, как ты там работаешь, дедуктивным методом или индуктивным? Как там у тебя внутри все это происходит? Как это, ни у кого не получается, все стараются найти лоха, ни у кого не выходит, а ты берешься за дело, — и ты находишь… Как, другие не могут, — а ты можешь. Что, поумней остальных?. Был бы умный, передо мной здесь не сидел, грел пузо где-нибудь на Багамских островах, недалеко от собственной виллы. Где твой миллион, — если ты такой умный?.. Значит, не особенно умный, — а лохов находишь. Другие не могут, а ты находишь. Разве не откровение?

— Нет, — подумав секунду-другую, сказал Гвидонов. — Это просто работа, когда много работаешь, — труд, и ничего больше. Просто много труда, — больше, чем у остальных, которые не находят. Просто больше, чем у них, труда, больше времени, чем у них уходит на это, и утром, и вечером, и ночью, — это не оставляет никогда. Я только, наверное, фанат, — в отличие от тех, о которых вы говорите… Наверное, поэтому.

— Темнишь, — недоверчивым ребенком улыбнулся ему Чурил. — Ну-ка, скажи, как ты на нашего рыбака вышел? Как ты там трудился, сопоставлял факты, потел, занимался другим делом, а вышел на рыбака. Как?

— Как? — повторил Гвидонов. — Держал в голове много параметров. Только лишь… Подъезжали к загородному дому Назарова Матвея Ивановича, я подумал: вот в этом лесу летом ушел от меня рыбачек. Мне в это время рассказывали, что Марина жила, словно взаперти. Я подумал: неужели ей не хотелось хоть иногда вырваться из всего этого, хоть проветриться немного. Я спросил: сбегала ли она когда-нибудь? Мне говорят: да… Тогда спрашиваю: не сбегала ли она этим летом? Мне говорят: да… Тогда я спрашиваю: когда? Мне отвечают: пятнадцатого июня… Там пятнадцатого июня, здесь — пятнадцатого июня. Вот и все.

Чурил откинулся на спину своего диванчика, и стал пристально смотреть на Гвидонова. Но уже не ребенком, и без ярости, как недавно, как-то просто так, — и печально и равнодушно, в одно и то же время.

— Это и есть откровение, — сказал он негромко. — Это и есть настоящее озарение, — глупый ты человек.

— Вам видней, — ответил Гвидонов.

— Не корчи из себя обиженного, — сказал ему Чурил. — Я тебя не обижал, это ты сам себя обидел. Мы с тобой, — два мужика. Веди себя, как мужик, не походи на бабу. Совет даю.

4.

— Дело не в том, что на него снизошло просветление, а в том, что другие люди стали ему верить… Дело даже не в том, что другие люди начали ему верить, а в том, что вера эта потребовалась власти. Каким-то образом она помогла из бесчисленного числа колхозов создать единое государство. Со временем, конечно. Это, так сказать, историческая роль буддизма. Интересно?

— Как в энциклопедии, — сказал Гвидонов, и тут же осудил себя за дерзость. Непозволительную в его положении.

Но Чурил не обиделся… Трудно было понять, что может его задеть, а что он спокойно пропускает мимо ушей.

— Но были другие из его учеников… Которые от этой самой власти шарахались, как от огня. Там же тоже свои сунниты, шииты и прочие. Как везде… Направления и течения… Вот сейчас мы подходим к самому интересному. К тому, что этих, которые шарахались, все время гнали, — поскольку они не покупались. Ты вот, встречал человека, которого нельзя купить, только честно?

— Все зависит от суммы, — горько усмехнулся Гвидонов.

— Вот! — поднял палец Чурил. — А этих нельзя было. Поэтому их было мало, — кому охота ничего не хотеть, да вдобавок постоянно перебираться с места на место, все дальше и дальше в глушь… Короче, в конце концов, они оказались в Гималаях. Эти самые буддисты, которых было мало. Забрались там куда-то, где их найти нельзя было, и основали собственное поселение. Местечко свое стали звать Шамбала. А себя стали звать, — Махатмы. Слышал?

— Что-то слышал. Краем уха.

— Был такой, помешанный на своем авторитете, Святослав Рерих, — он из твоего тезки, Владимира Ильича Ленина, махатму сделал. Типа того, что один из махатм сбежал со своего поселения, и перебрался в Россию. Выучил язык, и стал руководить революционной борьбой. Чтобы добиться счастья для всего человечества… И добился, ядри его в корень.

Но о всемирном революционно движении Чурил не думал, он смотрел на Гвидонова, рассказывая все это, а губы его пересохли, и было видно, как по ним пробежали маленькие сухие трещинки.

— Махатмы, по определению, крутые мудрецы, далекие от сует обыкновенной жизни. Они, как мудрые обезьяны, сидят на пригорке, и смотрят, как люди в низине сошлись в войне. И мочат друг друга, почем зря… Как ты думаешь, что дает им такое олимпийское спокойствие?

— Вы так говорите, как будто они существуют на самом деле.

— Вот. Не веришь… А Бромлейн, человек поумнее тебя, постарше, и побольше по жизни повидавший, — поверил. Не просто поверил, а решил даже наехать на меня. И — наехал… Понимая, с кем имеет дело, и чем это для него может пахнуть. Они, евреи, все просчитывают. Этот тоже все просчитал. Какие последствие для него могут получиться. Хорошие последствия получились, большие… Но он — решился. Пошел на риск, — сделал этот поступок… Все потому, что ты не веришь в Шамбалу и махатм, а он — поверил.

— Их никто не видел, — сказал Гвидонов.

— Да?.. А ты встретишь, не узнаешь, — выдохнул Чурил. — Как ты этого махатму определишь? По одежде?.. По оранжевому одеянию?.. А если он штаны за триста рублей наденет и пиджачок за двести? Если не будет причитать при встрече молитвами, и вербовать тебя в последователи буддизма, а просто промолчит?.. Что тогда, как ты его определишь? Сунешь ему сто баксов, — чтобы он отказался? А если он не откажется, возьмет? Дальше что?..

— Вы как-то определили, — сказал Гвидонов.

— Поверил, — опять выдохнул, с нарочитым каким-то восхищением Чурил. — Мне поверил!.. А если я все вру? Если я тебе лапшу на уши вешаю?

— Я Бромлейну поверил… И вам, конечно.

— Хитер, — незлобливо сказал Чурил. — Вашим, и нашим… Так слушай дальше: они отличаются от всех остальных людей тем, что живут немного дольше… Лет по четыреста-пятьсот.

Он даже не взглянул на Гвидонова, произнеся столь эффектную фразу, — занялся своим остывшим чаем, отпил из чашки глоток, почувствовал во рту вкус горчащего крепкого чая, и отпил еще один.

— И из Шамбалы своей они давно ушли, — сказал он, — Я имею в виду, из Гималаев. И из Тибета ушли. С тех пор, как Мао-Дзе Дун их там искал. И не нашел. Ушли куда-то, — такая их жизнь, время от времени куда-то уходить.

— Мао-Дзе Дун искал? — переспросил Гвидонов.

— Да, — негромко сказал Чурил, — с этого все началось… Ему этот Тибет до лампочки был. Но он целую армию туда двинул. Они там все захватили, все перерыли. Искали для него махатм, — но не нашли.

— И куда они ушли?

— В Туву, — сказал Чурил. — Но он сначала думал, что они в Тибете… Пятьсот лет, в крайнем случае, — четыреста. Нашел бы, до сих пор живой бы был. Хунвейбины в Китае до сих пор бы еще командовали…

— Вы думаете, если их найти, то можно самому жить до четырехсот лет?

— Ничего я не думаю. Это Мао-Дзе Дун так думал. А, может, и он так не думал… Может, просто поговорить хотел с ними по душам… С одним он точно разговаривал. И не дал после этого разговора дотянуть тому до пятисот… А боли, как я теперь знаю, махатмы боятся, как и остальные люди, которые живут до семидесяти или восьмидесяти… Так что кое-какие их секреты ему стали известны. После этого он и бросил в Тибет свои регулярные части. А с ними особые отряды, типа нашей «Альфы», их ребята с голыми руками могут на самую высокую скалу залезть… Но, впрочем, сейчас на Западе это уже спорт…

Чурил сделал еще один глоток чая, и сказал:

— Все превращается в спорт. Или в цирк… Раньше на медведя нормальный мужик с ножом выходил, в чистом исподнем, в глаза ему смотрел… А теперь целая орава придурков, его среди зимы из берлоги на снегоходах поднимает, и с двухсот метров палят в него до одури, пока он там весь в решето не превратится. И почитают себя за героев… Да, спасались от Мао-Дзе Дуна наши с тобой махатмы и ушли от него в Туву. А это уже территория Союза Советских Социалистических Республик. То есть, Мао этому не по зубам. Он со злости попробовал тыркнуться, занял для начала на Амуре небольшой островок, Даманский, может, слышал об этой истории. Но с реактивными снарядами у него были проблемы. Наши повозмущались с недельку, за это время из центра подтащили чего нужно, — и сожгли островок этот, вместе с окопавшимся там китайским полком напрочь… Так что до Тувы, как хотел, он не добрался. Потом посылал спецотряды, но что толку, когда никакого конкретного адреса у них не было.

— То есть, — не поверил Гвидонов, — вы хотите сказать, что Мао-Дзе Дун из-за этих махатм чуть ли не начал войну с Советским Союзом?

— Именно это и сказал. Если бы у нас не было ядерного и термоядерного арсенала в полном объеме и во всех его проявлениях, не известно еще, чем бы это закончилось… Вернее, известно: Китай бы стал граничить с Финляндией.

— Чудеса, — сказал Гвидонов.

— Вот, наконец-то, — и ты созрел… До чудес… Теперь слушай задание. Я, в свое время сидел с человеком, который что-то краем уха слышал про эту историю, — где-то, что-то, как-то, но ничего конкретного. Как-то вечером болтанул, как байку, чтобы не скучно было… Но я запомнил, что-то в ней было особенное. А как началась перестройка, и появилась возможность, я этого урку разыскал, чтобы повторил мне старую свою байку по новой… Года три все это тянулось, — от одного человека я шел к другому, от другого — к третьему. Без всякой оправданной надежды, на авось, из чистой воды романтизма. То есть, из любви к искусству. Я сам и представить себе не мог, что это к чему-то может привести… А привело к одному полулегальному китайцу, который в Хабаровске торговал краденым. Потертый такой калач, — я с ним потом встречался. Как тот Мао-Дзе Дун… Китаец оказался не простой, чуть ли не бывший костолом самого их Генерального. Верой и правдой ему служил, — много за свою карьеру костей переломал, но стал слишком известен, в узких кругах. Тогда его решили заменить, а на пенсию пожадничали… Как-то костолом этот в последний момент все прочувствовал, и дал деру. Конечно же, в СССР, — так надежнее… Ну, а у нас, — скупка краденого, умеют эти китайцы находить для себя теплые местечки. Старый уже совсем. Так что я у него и исповедь принял, и грехи ему отпустил. А уж он нагрешил, будь здоров. Мы с тобой, по сравнению с ним, — малые дети.

Чурил остановился на несколько секунд, полузакрыл как-то глаза, возникла тишина в кабинете, словно минута молчания по тому непростому нагрешившему за жизнь китайцу.

— Вера появилась. Я после этого верить начал в эту историю… Ну, и дошли со временем до Тувы. Но там — глухо. Словно бы их и след простыл. Я свою армию с Туву посылал, и свою — «Альфу». Никакого толку… Вера появилась, а надежда ушла. Вот так вот.

Он сказал это так окончательно, что Гвидонов подумал, что это, несмотря на некоторые неувязки, конец всей истории. И всему их разговору. Просто скажет дальше: даю тебе месяц сроку и разыщи-ка ты мне этих махатм, раз тебя рекомендовали, как неплохого специалиста.

Логично, — как странно она началась, так странно и должна закончиться.

— И тут, прошлой весной, один человечек, которого мы оставили на развалинах их брошенного в Тибете поселения, сторожем, сообщает: появилось несколько субъектов, довольно подозрительных. Не местные, мысль в глазах, степенные, вроде ничего не делают, просто бродят по окрестностям, на вопросы отвечают коротко, изображают из себя китайских туристов. В возрасте, приблизительно, лет под шестьдесят. Но никакого их туристического автобуса поблизости нет… Представляешь, что со мной было. У сторожа спутниковый телефон, с ним можно хоть час болтать, — но моих людей рядом с ним ни одного. Рядом, на сотни километров, — ни одного аэродрома, хоть с парашютами свою «Альфу» там кидай… Я по часам засек, первые ребята вылетели через три часа шестнадцать минут, — к этому месту. И у каждого, — парашют. Еще через три часа, — другой самолет. В том уже все было, как нужно, — инструктаж, экипировка, все по уму… Оба опоздали.

Чурил так горестно взглянул на Гвидонова, что тот его пожалел. Честное слово. На самом деле пожалел: столько старался человек, столько себя вложил в это дело, — и вот, долгожданная случайность, которая и бывает не чаще, чем единожды в жизни. И так — далеко.

— Оба опоздали, — продолжал негромко Чурил, — махатм этих след простыл. Словно испарились… Сторож говорит: я за ними все время в бинокль смотрел, в одной руке бинокль, в другой — спутниковый телефон. Зашли за скалу, а из-за нее уже не вышли… Как сквозь землю провалились. Мои ребята ту скалу на уши поставили. Песок из нее сделали. Просеяли через сито, — никого… Пришлось перекрывать всю Российско-Китайскую границу. Ну и Российско-Монгольскую тоже, естественно. Времени в обрез, вероятность, что решение правильное, небольшая. Но что-то же нужно было делать. Всех людей, что у меня поближе к тем границам были, я туда бросил. Высматривать группку китайцев пожилого возраста, контрабандистов, не рассчитавшихся с крышей… Напугал их там так, что всю эту чушь весь мой недружный коллектив воспринял серьезно. Лимон назначил за голову каждого. Лимон за мертвого и два лимона за живого… А сам не верю, ни на грош, во всю эту затею… У пограничников — тревога, ищут китайских шпионов, у ваших феэсбешников, — тревога, тоже ищут шпионов, у милиции, — тревога, у моих ребят, — тревога, даже в МЧС, — тревога. Там тоже ищут старых китайцев, — но совершенно не знают, зачем. Губернаторы моему секретарю каждые два часа звонили, обстановку докладывали. А я не верю, — так, сделал все это для очистки совести, чтобы потом не жалеть, что был шанс, а я его профукал.

— И что? — спросил Гвидонов.

— А то, что наткнулись на них какие-то деревенские браконьеры, — но тоже поставленные в известность насчет лимонов. Но круглые идиоты!.. Лягушек в болоте ловили. Крутили генератор, совали концы в воду и давали разряд. Лягушки всплывали, и они их с поверхности сгребали. Но ведь, если бы не идиоты, ничего бы у них не вышло. Я так подозреваю… Качают свой генератор, и видят, появляются на фоне болота какие-то фигуры, похожие на тени, и в утреннем тумане начинают расплываться. Так они, не долго думая, хватают свои карабины и устраивают канонаду. А потом целый час добираются до этого места, чтобы посмотреть на результат. И видят результат, — лежит там человек, китаец-некитаец, в каком-то невзрачном плаще, с серым лицом, с тремя пулевыми отверстиями в разных местах… Но тут они поступили уже как полные идиоты!.. Они его обыскали, все, что было в карманах, положили в мешок, и отправились обратно, а оттуда в деревню, а там у них со связью плохо, только на следующий день дозвонились до начальства… Короче, когда вертолет прибыл на место, никакого трупа там не нашли. Искали-искали, — ничего… В карманах пропавшего покойника был только пакетик, небольшой, они его сфотографировали, я тебе покажу фотографию, посмотришь… Но вот ведь как бывает, — идиоты, идиоты, а в нужный момент идиотства до конца не хватило, — нет бы его распечатать, посмотреть, что там внутри, так нет же, не тронули. А сделали другую чудовищную глупость, — отдали груз надежному человеку, посадили его в почтовый самолет и отправили в Москву… А дальше ты знаешь.

— Сколько тебе пообещала девушка, за то, что ты оградишь ее от собственного дяди? — спросил Чурил.

Гвидонов замешкался было, от столь бесцеремонного вмешательства в коммерческую тайну, но под пристальным взглядом собеседника вынужден был открыть этот секрет.

— Пятьдесят миллионов, — сказал он.

— Мог бы и сто попросить, — равнодушно сказал Чурил, — она бы дала. Так что ты, — продешевил… Я же тебе дам — двести. И гарантирую полную неприкосновенность от ФСБ и дяди. Гарантирую, если после всего будешь нем, как рыба, дальнейшую жизнь. Свободу передвижения, свободу места жительства, — вообще, свободу. Но при условии полного молчания…

— Выбора у меня нет, я так понимаю, — сказал Гвидонов.

— У тебя нет выбора, — жестко сказал Чурил, — и быть не может… После всего, что я тебе рассказал. Ты взрослый человек, знаешь, наверное, что на свете существует только два способа заставить другого человека работать на себя. Это принуждение и возможность… Вот два кита, на котором сидит человеческое общество, как общественная организация. У тебя нет выбора, — но есть возможность. Я тебе дарю ее. Возможность стоит больше любых денег, потому что она позволяет сохранить себя человеком. В неприкосновенности…. Я разрешаю тебе сохранить себя в неприкосновенности. До конца дней своих ты будешь благодарить меня за этот подарок.

5.

Климат меняется.

Еще лет десять или пятнадцать назад в звуках слова «февраль» звучала вьюга, холод, промозглое небо, — и человеку, который по своему характеру, любил тепло, приходилось не сладко.

Теперь же февраль, — это минус три, или минус пять, или плюс один… Снега не выпадало, наверное, уже много дней, так что дорога была сухой, и слышно было, как шины мерседеса с легким шорохом перебирают асфальт.

Гвидонов сидел на заднем сиденье и смотрел через окно на прохожих. Все время, когда тяжелый мерседес притормаживал на красный свет, он вглядывался в лица тех, кто совсем близко от него переходил на другую сторону улицы.

Его поражало, — внутреннее достоинство, в каждом из этих мужчин или женщин, или подростков. Должно быть, неделя, проведенная в одиночестве, так повлияла на него, что все другие люди, отсутствие которых, вроде бы прошло незамеченным, — вдруг приобрели для него такой интерес.

Когда загорался зеленый, и мерс, плавно набирая скорость, трогался с места, и Гвидонов чувствовал, как его прижимает к сиденью, он прикрывал глаза, ему казалось, что он снова слышит неторопливый ход часов, которые стояли у него в кабинете.

Свобода. Работа. Деньги. Гарантии.

Что еще можно пожелать у жизни для счастья?.. Не к этому ли он стремился всю жизнь, не об этом ли мечтал, не подобное состояние ли считал единственно возможным для себя идеалом.

Да еще возможность сохранить себя человеком… То есть, личностью…

А страх, а тот нечеловеческий, животный страх, который он пережил сегодня, — который еще до конца не прошел, несмотря на то, что с каждой минутой расстояние между им и Чурилом увеличивалось… И достигнута взаимовыгодная договоренность. И Чурил, — человек слова. И то, что он пообещал, наверное, не пустой звук.

Но куда деть этот победивший его страх, как избавиться от него, — когда он появился, ожил, осел где-то внутри, — и живет.

Не деньги, не возможность, — этот страх.

Только ампула с цианистым калием, вшитая, как в старых детективных фильмах, в воротник. Чтобы в случае чего, дотянуться до нее губами, перекусить хрупкое стекло, — и убежать от грядущего ужаса. Только так… Только так можно вернуть себе свободу. Не дарованную Чурилом, — другую. Которую он у него отнял.

Но какое удивительное достоинство написано на лицах людей, переходящих дорогу. Как много в каждом из них — человеческого. Высшего. Неподвластного никакому страху. Как много в каждом из них — надежды.

И как жаль, — что на целом свете он — один…

Наверное, к Гвидонову пришла непозволительная для его профессии слабость. Впервые в жизни ему захотелось, чтобы он заботился о ком-нибудь. Чтобы кто-то зависел он добра, которое он может принести.

Впервые в жизни ему захотелось сделать что-нибудь доброе для какого-нибудь человека. Просто так, без всякой благодарности с противоположной стороны.

Шереметьево-2 — тусовка для людей с достатком выше среднего по стране уровня. Уникальное место, где они могут повстречаться и посмотреть друг на друга. Оценить визуально, — с точки зрения этого самого достатка.

Здесь каждый, на дипломатическом приеме, здесь у каждого, — свой имидж. И первый взгляд на встречного, полон здоровой потенции, — и готовности к завязыванию свежих дружеских отношений.

Всего в сотне метров от дефилирующей жидкой толпы, взмывает к небу серебристый монстр, с короткими крыльями и толстым брюхом, с красивыми иностранными буквами на фюзеляже. Это он приземлится через час-другой в Осло, Рейкьявике, Мадриде. Или часов через десять в Торонто, Нью-Йорке или Лиме… Это они, задравшие вверх от гордости носы, пузатые чудовища, развозят сотни счастливчиков по всему миру, — кому куда хочется.

А следом, доказательством существования вселенной, выпустив короткие толстые лапы, плюхаются на ребристый бетон ответные толстячки. Из которых выходят, вдохнув полной грудью московский февральский несвежий воздух, нездешние, побывавшие в иных краях люди. С печатями на лицах прочих порядков и культур.

И те, кто покидает страну, и те, кто возвращается в нее, — сталкиваются на короткое время в длинном, полном предощущения неблизкого пути, зале. Бросают друг на друга оценивающие взгляды. И — показывают себя.

Они готовы к плодотворным взаимовыгодным контактам. На основе взаимного уважения и невмешательства во внутренние дела. На основе мгновенно вспыхнувшей личной симпатии и приязни. Ну и более-менее приличного материального и общественного положения обеих сторон…

Гвидонов не любил бывать в Шереметьево. Каждый раз, когда он вынужден был оказываться здесь, его не покидало ощущение, что оказался он в слишком большом для этого дела, — публичном доме. Где торгуют собой не девки, и торгующие торгуют, — не телом.

В такие минуты его грело удостоверение в кармане, его воинское звание, парадный пистолет под мышкой, — и сознание того, что он оказался здесь по делу.

Вот и сейчас, когда их мерс подрулил к бордюру, выбрав среди прочих машин свободное местечко, и его новый адъютант резво выскочил из машины, чтобы открыть перед ним заднюю дверь, — как принято в хорошем обществе, — вот и сейчас Гвидонов, который уже раз, испытал знакомое чувство. С той лишь разницей, что пропало ощущение отгороженности от происходящего здесь. И появилось другое, — самой непосредственной сопричастности.

— Владимир Ильич, — как-то виновато сказал ему адъютант, которого Гвидонов уже успел окрестить Петькой, — керосин вот-вот подвезут, но летчики уже на месте, так что придется минут тридцать подождать. С керосином вовремя не подсуетились.

Да что извиняться, он никуда и не торопился, ни в какой Кызыл, что б тому провалиться на ровном месте…

Как же здешние люди отличались от тех, которые, пока ехали сюда, все время переходили дорогу на зеленый свет.

Эти были пошустрей, поудачливей, и умели держать нос по ветру. С чемоданчиками на колесиках, как сейчас принято, и без них, — отлетающие, встречающие, прилетевшие, провожающие, — все они были на неком общем для всех эмоциональном подъеме. Гвидонову не нравился этот эмоциональный подъем, — потому что здорово отличался от его собственного.

Поскольку он теперь VIP, а они так, — какая-то шушера.

И командировочные в кармане, и родной ствол, как знак особого доверия, и документы свои собственные, которые еще никто не отменял, и никакого хвоста на горизонте, — только работай, работай, работай… Все тебе для работы, все, — захочет, повяжет весь этот зал, всех положит лицом на пол, стройными рядами, и будет ходить между ними, разглядывая обтянутые тканью задницы, — и размышлять. Если это нужно для работы.

По одному его слову. Все, что ни посчитает нужным.

Все…

На огромном панно, застыли некогда завораживающие взгляд слова: Париж, Брюссель, Каир, Хельсинки, Дели… Даже Афины были здесь.

Куда же без Афин, без Афин никак нельзя. Какое хорошее мероприятие без Афин. Совершенно никакое.

Но в Афины, наверное, нельзя. Есть пределы и его нынешним возможностям… А вот в Кызыл или во Владивосток, — можно.

Даже очереди на регистрацию по два-три человека. Никакой толкучки.

Это плохо. Стояло бы человек по двадцать, — было бы получше. Подемократичней.

— Здравствуйте.

Гвидонов оглянулся, и увидел знакомую личность. Рыжеватую даму, в длинной коричневой юбке, в расстегнутой спортивной куртке, в бежевом свитере, и с традиционным колесным чемоданом.

— Привет, — сказал он, удивленно. — Не ожидал встретить вас здесь.

— А я — вас, — сказала Мэри.

Она улыбалась ему, и было видно: она на самом деле рада была так неожиданно встретить его здесь… Посреди дурацкого мира, где он — персона VIP, и должен, по примеру своего хозяина, наводить страх на окружающих, но не наводит, посреди этого дурацкого мира, где у него никого нет, — вдруг кто-то улыбнулся ему, не по службе, не из-за страха и чинопочитания, не из-за того, что хорошее его расположение чревато выгодой, — а просто так.

Хоть так.

— Я — отлетающий, — сказал Гвидонов. Улыбнувшись и ей.

— И я.

— В отпуск?

— Нет… Меня уволили.

У англичанки вдруг сделались большие глаза, улыбка пропала с ее лица, — и она уставилась на Гвидонова, как на какой-то музейный экспонат. Как на доисторический скелет мамонта. Как на рыцаря, гремящего железом, но пустого внутри.

— Вы? — спросила она чуть удивленно.

— Я, — ответил Гвидонов. — Что здесь такого?

— Вы же — предатель… — сказала Мэри чуть печально. — Вы нашли барышню, но не вернули ее домой… Она вам, наверное, теперь зарабатывает деньги.

— Нет, — сказал Гвидонов. — Но барышню я, на самом деле, нашел… Но она не захотела возвращаться домой. Слышать ничего о доме не хотела… Завела себе молодого человека, и еще одного мальчика — приятеля. Наглый он, конечно, был, до предела. Но — ей нравился.

— Что вы говорите, — чуть громче, чем до этого, сказала Мэри. — Вы застрелили четырех человек, которых Матвей Иванович послал за барышней?

— Она наняла меня охранником, — сказал Гвидонов. — А потом, они стали стрелять первыми… Как говорят дети: они сами первые начали.

— Я не знаю, что думать… В доме о вас все так плохо отзываются… Но я знаю барышню, она не захочет возвращаться домой. Я — знаю. И вы, — такой серьезный человек. Я не знаю, кто прав.

— Думайте, что хотите, — сказал Гвидонов. — Только вы правильно делаете, что возвращаетесь домой.

— Где я найду теперь такую работу, — горестно улыбнулась ему Мэри. — Я выучила русский язык… Зачем? Зачем он мне теперь нужен. У меня дома никто не говорит по-русски.

— У вас дома родители?

— Только мама… Папы давно нет. Но мама после этого вышла замуж, у нее есть ребенок от второго мужа, — уже взрослый мальчик. У меня дома комната, там никто не живет. Там много пыли, вечно грязные окна, и четыре подушки на кровати. Я ненавижу свою комнату. Когда я приезжала в отпуск, я не отдыхала, я ждала, когда мне можно будет вернуться обратно… Понимаете, там я — никто, меня никто не замечает. Я там — серая мышка. Здесь я — англичанка. Здесь одно это — уже много.

— И чем вы будете заниматься дома? — спросил Гвидонов, но как-то отрешенно, — он думал о том, что нужно будет сказать ей, что барышни нет в живых. Он скажет, и получится, — получится в любом случае, — что в этом есть его вина. Что бы он не сказал, вернее, как бы не преподнес ей эту новость, все равно окажется, он в этой истории испачкан по самое дальше некуда. А она так улыбнулась ему, когда узнала… Ему тысячу лет никто так не улыбался.

— Не знаю, у меня нет специальности. Может, устроюсь горничной. Или еще кем-то… Моя жизнь закончилась. Ни мужа, ни детей, ни работы. Ничего… Есть немного денег, но ведь, как вы, русские, иногда говорите, не в деньгах счастье. Так ведь?

— А в чем? — спросил ее Гвидонов.

— С вами что-то случилось, — сказала Мэри, — в прошлый раз, когда вы везли меня в машине, вы были уверенней, и вам все было ясно. Про всех… Сейчас, — вы ничего не знаете. Да?

— Мэри, — сказал Гвидонов, — барышни вашей нет в живых. Она погибла…

— Вы шутите, — сказала Мэри. Улыбка пропала с ее лица, и оно как бы сразу немного постарело. — Так нельзя шутить… Я понимаю, в России отдельная человеческая жизнь ничего не стоит, такой у вас менталитет, не ценить отдельную человеческую жизнь. Но шутить так не нужно. Я не понимаю таких шуток.

— Это не шутка. Мы были в шахте, это что-то наподобие экскурсии, я вышел на поверхность, они остались, и в это время произошел взрыв. Что-то там взорвалось. Там была она, и еще много людей… Никого из них больше нет.

Получилась какая-то дурацкая пауза, когда Гвидонов не знал, что сказать, и на самом деле, — почему-то стал чувствовать себя виноватым. Более того, ему стало все равно, виноват он или нет. Вроде, не виноват, но, вроде, виноват. Но ему все равно.

Что-то стукнуло рядом. Это Мэри отпустила ручку чемодана, он развернулся на своих колесиках, и треснулся ручкой об пол. Несколько человек оглянулись на звук. Оглянулись и тут же отвернулись снова.

— Боже мой, боже мой… — прошептала англичанка.

Только дамских истерик ему здесь не хватало. Зачем ему это все нужно, объяснять кому-то, сообщать. Зачем?

— Мне пора, — сказал Гвидонов, — приятно было увидеть вас…

И заметив, что она не слышит его, а вся находится в своих переживаниях, повторил:

— Такова жизнь… Что поделать. Все время кто-то умирает… Что здесь особенного.

6.

Сильней заболела раненая нога. Должно быть, по погоде. Теперь вечно будет ныть при перепаде атмосферного давления, — у ветеранов при перепаде атмосферного давления всегда ноют старые раны.

И приходят воспоминания о былых сражениях, где они лихо шли в атаку, проявляя удаль и геройство.

Гвидонов бросил прощальный взгляд на англичанку, натурально побледневшую, и не обращавшую внимания на свой развалившийся на полу зеленый чемодан на колесиках, повернулся и пошел, тяжело опираясь на палку, в какой-нибудь буфет, выпить водки, за помин душ всех усопших на его памяти.

И, наверное, опрокинул бы рюмашку, и не одну, — пока там заливали в другое горло керосин, — если бы не услышал за спиной чье-то жаркое дыхание и взволнованный шепот не прошептал бы ему:

— Спокойно, не дергайся. Если что, стреляю… Не оглядывайся, и давай, двигай к выходу. Нужно показать тебе кое-что.

Боже мой, боже мой… Какая скука. Наскочить на водителя-охранника. Который от волнения, что вычислил негодяя, уложившего столько фронтовых товарищей, даже начал заикаться.

Придется выйти с ним, чтобы, как он правильно решил, — не на людях, и треснуть его там для науки палкой, чтобы повалялся с недельку в лазарете и поразмыслил о собственной боевой подготовке. Которая ни к черту… А уже потом разыскать все-таки буфетик и принять там грамм двести, — перед долгим полетом. И за себя, бедняжку, — вынужденного жить среди полных кретинов.

Гвидонов повернулся лицом к выходу и, еще тяжелее прихрамывая, сделал по направлению к нему несколько небольших шагов. Чувствуя совсем рядом жаркое дыхание водителя, которое от волнения запахло чесноком и каким-то вчерашним перегаром.

Боже мой, в какой стране мы живем. Где кругом такая вонь…

— What?!. What?!. — вдруг услышал Гвидонов громкий, с истеричными интонациями, знакомый голос. — Я подданная Великобритании. Ее Королевского Величества!.. Почему вы пристаете к инвалиду!.. Джентльмены! Помогите! Этот бандит пристал к больному человеку!.. Он хочет его ограбить!..

Это надо же, — Гвидонов даже растрогался, чуть не прослезился. Она-то какого рожна лезет, куда ее не просят… Но — приятно. Для нее это подвиг, акт самопожертвования. Ради него. Которому не хватает для полного счастья маленькой беленькой ампулы, вшитый в воротник.

— Ты что?! — зашипели сзади шепотом, но каким-то очень громким. — Ты что, дура, своих не узнаешь!.. Это же я, Константин!.. Ты что, рехнулась!

Народ кругом застыл, повернулся в сторону Гвидонова и англичанки, — но никаких действий не предпринимал. Потому он и выбился в люди, что сначала думал, и ничего не порол сгоряча.

— Он у меня украл кошелек! — закричала англичанка, показывая на Константина. — Теперь он хочет ограбить пожилого инвалида!.. Да сделайте вы хоть что-нибудь!..

Чего-то она, конечно, добилась. Народ образовал огромное кольцо, в центре которого стоял Константин и Гвидонов. Вдобавок, тот же народ толпился в дверях, создав там пробку. Какой-то смысл во всем этом был.

— Милиция! Милиция!.. — вдруг закричал тонко женский голос из толпы. — Здесь человека убивают!

— Пожар!!! — поддержал ее мужской бас. — Горим!!! Пожар!!!

Это уже по науке. Народная мудрость сработала и здесь.

— Ты че, дура, ты че, — повторял растерянный Константин. — Я же тебе пасть порву, дура.

Где-то далеко раздалась трель милицейского свистка. Они тоже без свистков приближаться не любят. Для них лучше бы на самом деле пожар, — тогда бы вызвали пожарных.

Так что Константину Гвидонов не завидовал. Ситуация получалась, как в цирке. Гвидонов даже осмелел и оглянулся, — чтобы посмотреть на физиономию Константина… Было на что взглянуть, — на ней нарисовалось и гарде, и шах, и мат одновременно. За такое «посмотреть» нужно деньги брать, а не показывать бесплатно.

Интересно все же устроены человеческие лица. Вот это, например. Типичное лицо водилы, которому еще немного приплачивают за то, чтобы он изображал из себя охранника. Парню около тридцати, казалось бы, пора возмужалости и зрелости, — так нет, в нем столько совершенно детской растерянности, застуканного за похищением соседского варенья ребенка, — что хватит и на десяток детей.

Смешно…

Чпока выстрела Гвидонов, естественно, не услышал, — только какой-то странный звук, когда пуля встречается с головой, — никогда раньше не приходилось так близко слышать такого звука. Стреляли, понял Гвидонов, с балкончика, — там тоже хватало зевак, откуда-то оттуда. Так что пуля попала Константину в затылок.

Голова как-то дернулась, — следом с лица охранника стали пропадать эмоции. Словно кто-то провел по нему качественным ластиком, так сразу, как-то естественно с него исчезли все чувства, только что переполнявшие его… Лицо на глазах становилось безучастной ко всему маской покойника.

Никому Константин больше не порвет пасть. Не сможет…

Покойник еще стоял на ногах, еще не был окончательно покойником, но жизнь уходила из него, — и Гвидонов смотрел, как это происходит… Как останавливается мимика, как глаза становятся пустыми, как какое-то внимание, которое только что было в них, пропадает, — и все в них замирает, окончательно превращаясь в глаза куклы.

А следом, — покойник упал. Он падал плашмя, на Гвидонова, так что тому пришлось даже несколько посторониться, чтобы покойник не задел его.

Он шлепнулся с глухим стуком на пол, и стало видно, как течет коричневым сгустком из его пробитой головы густеющая кровь.

Толпа безмолвствовала, там еще не догадались, что случилось, и почему грабитель вдруг оказался на полу. Раздвигая ее, показалось три милиционера, — они испуганно оглядывались по сторонам, а один выхватил штатный пистолет, и громко сказал:

— Разойдитесь. Ничего интересного… Будем разбираться.

Но народ посчитал, что интересное только начинается, и стал испуганно смотреть на балкончик, откуда, как он тоже правильно догадался, и раздался роковой выстрел.

На балкончике люди стали смотреть друг на друга, и загудели.

— Вы — потерпевший? — спросил один из милиционеров Гвидонова.

— Свидетель, — поправил его Гвидонов. — Потерпевший, — он.

В отделении их с Мэри посадили на одну лавку и попросили немного подождать.

— Значит, это я, — пожилой инвалид? — спросил Гвидонов.

— Меня — трясет, у вас нет какого-нибудь транквилизатора?

Она копалась у себя в сумочке, и все время перебирала билеты, паспорт, еще какие-то бумаги, косметичку, и связку из трех ключей, должно быть, от ее лондонской квартиры. Но никаких таблеток там не было.

Тут же открылась дверь и просунулась голова адъютанта. Он, как будто ничего не случилось, сказал:

— Керосин залили, можно отчаливать.

— У вас там есть аптечка? — спросил Гвидонов.

— Конечно, и не одна. На все случаи жизни.

— Хорошо, — кивнул Гвидонов. — Подождите меня снаружи.

Петькина голова пропала, и дверь тихонько прикрылась.

— Хотите работу? — сказал Гвидонов Мэри.

— Да, — сказала она, — сейчас только о работе может идти речь.

— Я серьезно.

— У меня самолет через полтора часа, меня всю трясет, если для вас, это все работа, то для меня — шок.

— У вас есть своя комната, — сказал Гвидонов, — вон в сумочке, — ключи от дома. Вы всегда можете открыть ими дверь, и оказаться у себя… У меня же, ничего нет. Пока нет квартиры, нет машины, — есть кое-какие деньги, но вы же согласны с тем, что не в деньгах счастье… Я и вы, — мы похожи. Вы поэтому и вступились за меня, хотя никто другой на вашем месте не сделал бы этого, побежал бы в милицию, в крайнем случае. Вы — вступились… Мне нужна помощница. Я сегодня с утра только и думал, в какое кадровое агентство обратиться, за подходящей кандидатурой. Но времени — нет. Соглашайтесь.

— Вы серьезно? — спросила Мэри. — По поводу работы?

— Конечно.

— Чем я должна заниматься?

— Скажем так, — быть хозяйкой офиса… Делать то, что вы делали, ничего больше.

— А условия?

— Условия те же, что и на предыдущей работе.

— Хорошо, а когда приступать?

— Да я так думаю, что вы уже приступили.

— Я должна подумать.

— Некогда, через полтора часа у вас самолет, а еще нужно сдать билеты.

— Дорогой мой, — тоном рассерженной воспитательницы сказала Мэри, — женщина всегда должна подумать… Женщина так устроена, что от момента, когда ей предложили знакомство, до момента, когда она с этим знакомством может согласиться, должно пройти какое-то определенное время. Пусть я согласна тут же, — но все равно должно пройти какое-то время, что-то во времени должно созреть, что-то не должно никогда быть раньше назначенного ему срока… Я начинаю думать.

— Но вы согласны?

— Так много событий за пятнадцать минут… Никогда еще в моей жизни не происходило так много… Хорошо. Но у вас ничего нет, вас ищут, вас хотят убить, — как я могу вам верить. Какие у меня будут гарантии? Страховка?

— Кроме моего слова, — ничего.

— Как просто, — ворчливо сказала Мэри, — я чувствую, это авантюра. Это какая-то чудовищная авантюра… Кто убил водителя? Вы знаете?

— Да, — сказал Гвидонов.

— Кто? Почему?

— Один сочувствующий. Тоже вступился за меня… За меня становится модным вступаться, за пожилого инвалида.

— Что вы прицепились… Я понравилась вам, как женщина, вы хотите меня соблазнить? При помощи отношений начальника и подчиненной?

— Господи, — сказал Гвидонов, — еще немного и я возьму свое предложение обратно.

— Подождите… Я уже почти согласилась… Где ваш офис? И есть ли он, если даже дома нет. У вас что, своя фирма?

— Возможно, — сказал Гвидонов. — Скорее всего, конечно. Своя фирма.

— Нет, это безумие, я не могу, — сказала Мэри, — но мне так хочется… Скажите мне, что мне делать?

И она посмотрела на Гвидонова, с полным отчаяньем в глазах.

Да, ловко у них получается, у этих женщин, перекладывать ответственность на чужие плечи. Естественно, мужские… Но это так приятно, испытать такое окончательное доверие к себе. Это так льстит…

Несмотря на то, что это льстило, Гвидонов не отвечал, — оперся на свою палку и застыл истуканом. И подумал, что если она не согласится, он утащит ее силой. Любая силовая акция ему теперь по плечу, тем более, эта.

— Я — согласна, — сказала Мэри, — мамочка моя, я тебя больше никогда не увижу. Я чувствую… Когда я первый раз улетала в Россию, все считали меня совершенно ненормальной. Девушка, и одна в Россию. Где-то там, неизвестно где работать. Среди нефтяной мафии и разгула преступности. Среди чеченских сепаратистов и рэкета. Среди отсутствия законности и вообще гарантий… Но я — еще жива… Может, мне повезет и на этот раз… Я — согласна… Что у вас с ногой?

— Бандитская пуля, — ответил Гвидонов, который уже плохо что либо понимал.

— Но вы же не бросите меня… — сказала Мэри. — Боже мой, я согласна.

Глава Четвертая

«Когда Иисус был в храме, и священники увидели, что Он учит народ, они подошли к Нему и сказали:

— По какому праву ты это делаешь, — кто разрешил тебе это?..

— Я расскажу притчу… — сказал Иисус. — Один человек на своем участке земли посадил виноградник. Огородил его, выкопал яму для пресса и построил башню. Потом отдал его в аренду виноградарям, а сам уехал.

Затем, когда созрели плоды, прислал слуг к виноградарям, за своей частью урожая.

Но виноградари схватили его слуг, — кого избили, кого забросали камнями, а кого убили.

Тогда было послано еще больше слуг, — но виноградари с ними обошлись так же.

Тогда он послал к ним своего сына, думая: сына моего они, наверняка, постыдятся.

Но когда виноградари увидели сына, то сказали друг другу: Это наследник. Давайте убьем его, и захватим наследство.

Они набросились на него, выгнали из виноградника, и убили…

Как, по-вашему, что сделает владелец виноградника, когда сам придет туда?

Священники, стоявшие среди людей, ответили Ему:

— За такое зло, он убьет их, а виноградник передаст другим виноградарям, которые исправно будут отдавать ему положенную часть урожая, когда тот созреет.

Иисус сказал:

— Разве вы не читали в Писании: Камень, отброшенный строителями, оказался основой фундамента…

Нет ничего незыблемей всемогущества Господа.

Кто попытается столкнуть этот камень, — тот разобьется. Кто встанет у него на пути, — того он раздавит.

Поэтому говорю вам: Царство Бога, — не для вас. А для любого из этих людей, который несет Богу — Его плоды…

Когда священники выслушали Его притчу, то стали вне себя от ярости, — из-за того, что Он так говорит о них. Они захотели схватить Его, но не смогли сделать это среди народа, в котором Его считали пророком».

Евангелие перпендикулярного мира

1.

— Наступает финансовый кризис, — грустно сказал Иван.

Он высыпал всю их наличность на серый пластик купейного столика, и, от нечего делать, целый час раскладывал ее на небольшие кучки. Бумажных денег было восемь штук, разных наименований, — три по сто, две по пятьдесят, и три — по десять рублей. Зато мелочи было довольно много. Столбиков из нее получалось то пять, а то шесть. Они росли-росли, пока от своей кривизны не начинали шататься, — и рушились.

Каждый раз, когда очередная башенка рассыпалась, Маша отвлекалась на звук, и говорила:

— Иван, перестань маяться дурью.

Можно подумать, она занималась делом. Сидела напротив Ивана и смотрела в окно. За которым ничего интересного не было, — телеграфные столбы, и лес за ними. Час назад — лес, два часа назад, — лес, вообще, один лес, и больше ничего.

Поезд тащился еле-еле, протащится километров пять, и встанет. Постоит немного, и опять протащится километров пять.

Они проснулись с рассветом, от скрипящего звука тормозов и тишины замершего состава. Решили сначала, что какая-то станция, но и слева и справа от вагонов стеной стояли деревья. Даже путь не раздваивался, просто остановились на рельсах и стояли.

Иван пошел на разведку, узнавать, в чем дело, и вернулся через несколько минут, как всегда, полный оптимизма.

— Кипяток уже поставили, скоро будем завтракать, а почему стоим, — никто не знает. Но никто не удивляется, — в этих местах никакого расписания уже не бывает, как приедем, так и приедем.

Вообще, в вагоне пассажиров было мало, несколько купе стояли совсем свободными.

Шел второй день, как Михаил отстал от поезда, а они все ехали. Ехали-ехали и никак не могли доехать до Казани, где, если по расписанию, должны были оказаться сегодня в одиннадцать шестнадцать.

Но если делать в час километров по двадцать, вместо семидесяти, а потом вообще останавливаться, то, спрашивается, куда можно приехать, и, главное, — когда?

Сначала, когда поезд тронулся, а Мишки все не было, они решили, что он заскочил на ходу в чужой вагон, и сейчас пробирается к ним тамбурами, увешенный пакетами с хлебом и колбасой, и с глазированными сырками, которые попросила посмотреть для нее Маша.

Но время шло, дверь не открывалась, — Иван два раза ходил по вагонному коридору, заглядывал в пустующие туалеты, открыв дверь между вагонами, смотрел, как трутся на ходу половые железки. Все было бесполезно. Время шло, а Мишки нигде не было.

Тогда он вернулся в купе и мужественно сказал Машке, чтобы не темнить по-напрасному:

— Опять.

Вообще-то, если честно, он ожидал, что будет, как в прошлый раз, — она тут же перестанет питаться, начнет худеть и бродить по вагону, как сомнамбула. Ну, может, разобьет оконное стекло, если сначала впадет в ярость. Но потом все равно успокоится, и станет вести себя, словно тень на стене.

Поэтому, не дожидаясь реакции, на свое предположение, Иван горделиво приосанился, задрал повыше голову, выставил одну ногу вперед, и сказал:

— Я — умный.

И посмотрел на Машку, ожидая ответного комплимента.

Она же взглянула на него с некоторым недоумением. Это главное, с недоумением, — а не отсутствующим взглядом смертельно раненой птицы.

— Очень умный, — сказал Иван.

И он сделал потрясающую паузу, на которую способны лишь профессиональные, да, вдобавок, еще и талантливые, актеры.

Настоящая пауза, это такой небольшой промежуток времени, рассчитанный на эмоциональное состояние человека, для которого она предназначена. Во время ее объект созревает, можно сказать, — доходит до кондиции. Она начинается, когда объект готов к процессу, и заканчивается, когда объект созрел. Но определить, где должно быть начало, а где конец, удается немногим. Иван определил.

— Я вас точно рассчитал, — сказал он торжествующе. — Я точно вычислил, с кем имею дело… Теперь только добраться до Москвы, а там прийти к главному почтамту. Где нас уже ждет Мишка, с колбасой и глазированными сырками.

— Это какой-то рок, — пожаловалась ему Маша, — все время теряться… Я уже начинаю привыкать.

Должно быть, пауза сыграла свою роль, аппетит у нее не пропал. Она-то и раньше клевала, как пичужка, — теперь тоже клевала, чуть поменьше. Но — клевала.

Иван, вправду, стал гордиться собой, — за собственный недюжинный ум. Он тоже стал привыкать к Мишкиным исчезновениям.

— Ничего же не случилось, — успокаивал он Машу, — просто до Москвы добирается каждый своим ходом… А там, как задумано. Документы, билеты до Лондона, и — Уолл-Стрит. Ну, а там житуха, дай бог всякому, сплошное высшее образование.

Поезд все стоял, за это время вскипел вагонный титан, и Иван сбегал за кипятком. На завтрак у них были макароны «Лапширак» и растворимый кофе. Ну и остатки черствого хлеба, конечно.

— Не могу, — сказал Иван, когда появился в дверях с двухлитровым термосом кипятка, — не могу куда-либо выходить, не чувствуя двухсот долларов в кармане. Хотя бы…

В это время вагон дернулся, стало заметно, как шевельнулся и медленно поплыл вдоль окна ближайший телеграфный столб.

— Поехали, — восхищенно сказал Иван. — Теперь нужна только свежая бизнес-идея. До полного счастья.

Маша тоже несколько оживилась. Все-таки есть разница, и эта разница здорово отражается на настроении, — когда поезд стоит, где-нибудь замерев навсегда, или когда он вдруг, ни с того, ни с сего начинает двигаться, и у него появляется какая-то цель.

— Знаешь, что я думаю, — посмотрела она на Ивана, и тот заметил, что в ее глазах нет и намека ни на какую трагедию, — я думаю, что Михаил потерялся не просто.

— То есть? — не понял Иван.

— Ну, он взрослый человек, ведь так?

— Так.

— То есть, ему можно теряться.

— Я тебя не понимаю, — сказал Иван.

— Бестолковый, — удивилась Маша, — что тут понимать… Вот, ты еще маленький, поэтому тебе нельзя теряться. Если ты потеряешься, ты — пропадешь. Без меня или без Михаила. Так?

— Я совсем не маленький, мне — четырнадцать лет. Гайдар, в шестнадцать, уже полком командовал… Здесь я с тобой не согласен… Но теряться не хочу. Я, конечно, не пропаду, зря ты обо мне так плохо думаешь. Я считаю, ты недооцениваешь меня. Я, во-первых, практичный человек, в отличие от некоторых, во-вторых, я знаю место сбора, а в третьих…

— Он, взрослый человек, — перебила его Маша, и Иван с горечью догадался, она, только что, не слушала его, а занималась своими мыслями, — значит, ему теряться можно. Даже, наверное, нужно… Он не пропадет, он изменится по-другому.

— Как это «наверное, нужно»?.. — грозно переспросил Иван. — Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что ты еще маленький, раз ничего не понимаешь. А раз не понимаешь, то сиди, и слушай, — чтобы знать. В следующий раз. А то так и не узнаешь никогда.

— Хорошо, — ехидно согласился Иван. — Поучи меня жизни… Если сможешь. Я ведь внимание. Давай… Человек, который ни разу не сдал ни одной бутылки, — давай!

Но Маша не заметила его колкостей, в этот момент она думала о чем-то своем.

— Вот вспомни, — сказала она, — Михаила до того, как он потерялся первый раз, и Михаила, которого мы с тобой нашли… Как ты считаешь, есть разница?

Иван захотел сказать: никакой!.. Раз она так напрашивалась.

Даже открыл рот, чтобы произнести это замечательное слово. Чтобы раз и навсегда поломать ее гнилую философию… Но в этот момент она сказала ему:

— Только не ври!

И Иван запнулся на мгновенье, потому что она, — эта избалованная жизнью мадам, — на этот раз оказалась права, разница была.

— А что ты хочешь, — сказал он тогда, — если столько времени провести в плену у мафии. Где совершенно рабский первообщинный строй… Где человек приучается только к одному, бороться за свою выживаемость.

— Вот видишь…

— Это совсем другое… Я сейчас вспомнил, не то из Тургенева, не то из Некрасова, но ты все равно послушай:

Как-то раз в часу в шестом зашел я на Сенную,

Там били женщину кнутом, крестьянку молодую.

Ни звука из ее груди, лишь бич свистел играя.

И Музе я сказал: Гляди, сестра твоя родная…

И Иван торжествующе посмотрел на несколько озадаченную Машу.

— Про Музу, это лишнее, Муза здесь ни при чем, про нее можешь забыть, — а про крестьянку молодую, это про Мишку.

— Ты выучил его наизусть, потому что в школе вам задали выучить стихотворение Некрасова, и ты выбрал из сборника самое короткое, — горестно сказала Маша.

— Зато пробирает до костей, — сказал Иван. — И сейчас совершенно к месту… Чтобы объяснить тебе, где был Мишка, и что там с ним случалось… Конечно, он изменился, еще бы после такого, не измениться… Когда новобранец уходит на войну, и когда он возвращается с войны, — это совершенно два разных человека.

— Но он стал нравиться мне еще больше! — вдруг бросила ему Машка. И, даже, немного при этом, покраснела.

Иван уставился на нее во все глаза. Они у него сделались большие и круглые, как у совы.

— Ты хочешь сказать, — начал он медленно, как будто не веря тому, что говорит, — что тебе нравится, когда Мишка теряется, потому что он там всегда попадает в рабство, борется за свою выживаемость, кое-как выживает, и все это накладывает на него неизгладимый отпечаток… Ты хочешь сказать, что все эти страдания настолько обогащают его личность, что он начинает сильно отличаться от себя же, но предыдущего, — настолько, что начинает нравиться тебе еще большее… И, чтобы он понравился тебе еще больше, ты совершенно не против того, чтобы он потерялся еще разок, прошел там через все круги ада, — и у московского почтамта мы встретили совсем другого Мишку. С деревянной ногой и выбитым глазом… Которому ты тут же прыгнешь на шею, и зарыдаешь от необыкновенного счастья?!. Какой же это — изощренный садизм!.. А ты, какая-то — изощреннейшая из эгоисток!

2.

— Ты не дал мне слова сказать, говоришь только ты. Балабол… Ты столько наговорил глупостей. И — гадостей.

— А как понимать тебя иначе? — гордо спросил Иван. — Что, разве есть другие варианты?

— Дело не во мне, дело в нем… Дело в том, что мужчине время от времени нужно ходить на охоту. Иначе, что же он за мужчина.

— Куда ходить? — нарочито спокойным тоном человека, не способного к удивлению, переспросил Иван.

— Я плохо помню своего папу. Но помню, он все время куда-то исчезал. Так что я помню его какими-то кусками, похожими на фотографии… Но помню, что тогда, когда была совсем маленькой, считала, что так оно и должно быть. Что по-другому никогда с отцами не бывает. Что отцы, это такие высшие, большие и добрые существа, — которые бывают не всегда, а только приходят к тебе время от времени, как праздник… Самый лучший праздник на свете.

— Правильно говорят, до трех лет в человеке закладываются все комплексы. Которые потом создают его характер… Если бы моих родителей взорвали, когда мне не было трех лет, то я, по-твоему, считал бы, что под людей, которые мне нравятся, нужно всегда подкладывать бомбы?.. Чтобы стекла разлетались во всех окрестных домах.

— Иван!

— Не понравилось? — спокойно спросил Иван. — Мне не нравится, когда детский рефлекс переносят на взрослую жизнь без всякого мыслительного процесса, — как копию. И всех меряют по меркам этого слепого детского рефлекса. Сама согласись, в этом есть нечто неправильное, — ведь так?

— Хорошо, — сказала Маша, которая в этот момент точно думала, потому что мыслительный процесс был отпечатан на ее лице, словно бы она смотрела на Ивана, и в то же время заглядывала куда-то внутрь себя, советуясь там, как с тренером, с этим самым мыслительным процессом. — Попробую объяснить тебе по-другому, что я чувствую.

— Вы, женщины, все время что-нибудь чувствуете. И совершенно при этом ни о чем не думаете, — вставил Иван.

— Не перебивай. Имей уважение к старшим… Ты не замечал, что все сказки заканчиваются свадьбой? Во всех сказках счастливый конец — это свадьба, дальше уже ничего не идет. Иногда, правда, написано коротко. «Они жили долго и счастливо, и умерли в один день».

— Может, и замечал, — сказал Иван, — только я не понимаю…

— Когда Миша рядом со мной, — продолжала, не дав ему договорить, Маша, — я — счастлива. Это все равно, что свадьба. Я сижу рядом с ним и больше мне ничего не нужно… И он — счастлив, я вижу. Ему тоже больше ничего не нужно.

— Это точно, — согласился Иван. — Как два голубка. Вам бы только еще ворковать научиться, до полной идиллии.

— Тебя не спрашивают… Так вот, я думаю, когда два человека вместе, и им ничего больше не нужно, — они со временем начинают превращаться в свиней…

— Чего?.. Ты что такое сказала?..

— Я думаю, человек рожден для счастья, — как птица, для полета. Как уже много раз говорили… Я просто согласна с этим. Я хочу стать счастливой, — в этом нет ничего плохого. Хочу, — и все… И ты хочешь. Каждый человек на земле хочет быть счастлив. Разве не так?.. Но когда человек становится счастлив, ему бывает больше ничего не нужно.

Иван снова смотрел на Машу во все глаза, и снова его глаза стали круглыми от удивления.

— Я думаю: если во вселенной есть Бог, и он создал людей, по своему образу и подобию, то он же не хотел создать свиней. Ведь так?.. А если он не хочет, чтобы его любимые создания превращались в свиней, то он должен позаботиться о них и дальше… Сделать так, чтобы человек понимал, что счастье в принципе возможно, и чтобы он стремился к счастью, чтобы желание собственного счастья вело его, потому что нет ничего прекраснее этого состояния, — но чтобы счастья он не достигал никогда…

— Здравствуйте… — тихо сказал Иван.

— Поэтому Миша должен был потеряться, — чтобы остаться человеком. Вернее, чтобы меняться. Потому что, это необходимо. Для него. И для меня. И для тебя…

— Но он, — найдется?

— Я чувствую, что — да.

— Маш, но тогда, значит, Бог есть?.. Это — невероятно… Ты ничего не путаешь?

— Откуда я знаю… Я его никогда не видела.

Поезд, хотя и со скоростью дачного велосипедиста, но двигался, — это успокаивало.

Лапширак остыл, разбух и стал невкусным. Иван попробовал заняться им, и осилил формочку до половины, но больше — не смог.

— Так дальше жить нельзя, — сказал он, откладывая вилку. — Если нет магазина, то можно собирать грибы и ягоды, или подстрелить какого-нибудь зайца. Но наш рацион должен быть калорийным и питательным… У меня в холодильнике всегда были яйца. Когда нет ничего, а есть хочется, то делаешь себе яичницу, или варишь их в мешочке… А как готовил полковник, ты помнишь?

— Бедненький, — сказала Маша, — тебя нужно покормить.

— Да мы все съели, все, что было в сумке, — кроме кофе ничего не осталось.

— Ты можешь подождать, хотя бы десять минут?

— Что ты задумала?

— Как что, покормить тебя. Подожди… Не думай пока о еде, если сможешь.

Маша встала, и вышла из купе… Она не любила выходить из купе, только когда приспичит в туалет, или помыться, а так все время сидела у окна и смотрела в него. Ей не надоедало.

А здесь встала и вышла.

Иван было дернулся выйти за ней, даже привстал, но тут же сел снова. Десять минут он вытерпит, но не больше. Раз дал слово… Он сидел, как на иголках, и никак не мог сообразить, что придумала Машка, каким образом она собирается достать им еды. От которой он бы сейчас ни за что не отказался.

Бизнес идея насчет грибов и ягод, требовала гарантированно долгой остановки поезда. Бизнес идея насчет подстреленного зайца требовала еще и огнестрельного оружия. То есть, для всего этого не соблюдались кое-какие первоначальные условия.

Но других идей, — на данный момент, не было…

Машка явилась даже раньше, чем через десять минут. Минут через восемь, через восемь с половиной.

В руках у нее было несколько промасленных газетных свертков. Она подошла, вывалила их на стол, и Иван тут же начал их разворачивать.

В одном оказалась чуть ли половина жареной курицы, в другом — полбуханки свежего черного хлеба, а в третьем — какие-то чуть застоявшиеся, но еще пышные и приятно пахнущие домашние пирожки.

— Откуда? — с восхищением взглянул на Машу Иван.

— Ты кушай, — сказала Маша, — мне так нравится смотреть, как ты ешь.

— Ты что, побиралась? — подозрительно спросил он. — Ходила по вагону и побиралась?

— Сейчас все отнесу обратно, — обиделась Маша.

— Шутка, — сказал Иван, отламывая кусок курицы, и жадно засовывая его в рот. Одновременно, он отломил кусок хлеба, — и тоже засунул его в рот. Челюсти его заработали, ему стало нелегко говорить. — Но все же? — кое-как произнес он.

— Бизнес идея, — сказала Маша. — Потому что все люди вокруг, добрые. Особенно, мужчины… Я сказала, что у нас закончилась провизия, и что мой брат с вечера ничего еще не ел. Я сказала только правду.

— Добрые, — поперхнулся Иван. — Мужики?… Я и забыл, к тебе они всегда добрые. Один Гришка чего стоит… До сих пор, наверное, страдает, места себе не находит, что такая невеста у него дуба дала… Но насчет жратвы, это ты хорошо придумала, — как наказание им, за их кобелизм.

— Ты всех меришь одной гребенкой, — сказала Маша, — так нельзя… Но кушай, кушай, — поешь, и немного подобреешь сам.

— Тебе что, нравится, когда они тебя лапают своими взглядами?

— Ты не прав, — не согласилась Маша, — может, кого-то они и лапают, а на меня смотрят… Совсем иначе, чем ты сказал.

— Ты что, особенная?

— Да, — согласилась Маша. — Во-первых, я их не боюсь, они это понимают… Смущаюсь немного, мне как-то бывает стыдно, что я для них, — женщина. Но я знаю, они не хотят мне зла.

— То есть, твоя бизнес-идея, найти нам нового жениха, побогаче и покруче. Взять его в оборот, сесть на его борт, и с шиком приземлиться где-нибудь в Домодедово. Оттуда до почтамта прокатиться на розовом кадиллаке… А что, мне нравится. Только ты не считаешь, что это какое-то коварство. Такое же изощренное, как и все остальное, — что присуще тебе?

— Ты от еды не добреешь, — с укором сказала Маша…

Но Иван все-таки подобрел. Когда умял почти всю курицу и половину пирожков с повидлом. Под теплое еще кофе.

— Ладно, — сказал он. — Едем и едем. На обед у нас с тобой кое-что осталось… На ужин что-нибудь придумаем.

Поезд не останавливался часа полтора, или, даже больше. Он медленно, но как-то размеренно двигался вперед, через какой-то бесконечный лес, когда только однажды им встретился переезд, где состав пережидал бронетранспортер, — за которым стояло две грузовых машины и автобус, битком набитый людьми.

— Нормально, — сказал Иван, рассмотрев внимательно боевую машину пехоты. — Здесь по ночам может быть не спокойно… Нужно иметь это в виду…

Но неспокойно стало не ночью, а километров через семь после этого переезда, или, если по времени, — то минут через двадцать или тридцать.

Сначала они услышали шипенье тормозов, вагон дернулся, теряя скорость, — в чем не было ничего удивительного. Следом до них донеслись звуки выстрелов, когда воздух за окном стал хлопать, и гулкий звук стрельбы прокатился по просеке, посреди которой пролегли рельсы.

Иван пригнулся у окна и заметил редкую цепочку бородатых людей, выбегающих из леса к поезду. Вот некоторые из них и палили в воздух.

Он, одним движением, запахнул оконные короткие занавески, и спокойно сказал Маше:

— Это ограбление… Тебя нужно испортить.

Маша тоже не испугалась, она даже попыталась отодвинуть занавеску и посмотреть на улицу, но Иван не дал ей это сделать.

— Что значит испортить? — сказала тогда Маша.

— Это значит, тебя нужно вымазать какой-нибудь грязью или кетчупом. Потому что ты слишком красивая.

— Ты совсем сошел с ума, — строптиво сказала ему Маша.

— Я с тобой не советуюсь, — сказал Иван. — Я — мужик. Как сказал, так и будет.

Он принялся рыться в их продовольственной сумке, в поисках кетчупа или грязи, но ни того, ни другого там найти не смог.

Маша же даже потеряла дар речи, так поразил ее его тон.

— Господи, — сказала она, — да ты совсем уже взрослый. Как я не замечала это раньше. Тебе на самом деле, четырнадцать лет!.. Почему мы не отмечали твое день рождения? Когда оно было?

— Когда, когда!.. Четырнадцатого января, вот когда.

— Я ничего тебе не подарила?

— Тебе было не до этого… Не заговаривай мне зубы. И сейчас не до этого!

Он был прав. Потому что нападавшие подбежали уже к поезду, и теперь старались забраться в вагоны.

— Открывай двери! — услышал Иван хриплые голоса в том месте, где был вход в их седьмой вагон.

— Ценностей у нас, слава богу, нет. Только — ты… Из-за тебя у нас будут неприятности… Что ты расселась, — сделай с собой что-нибудь. Изуродуй себя как-нибудь. Придумай что-нибудь!

— Зачем? — недоумевающе спросила Маша.

— Затем, что это бандиты, а не женихи.

— А что, бандиты, это не люди?

— Когда на работе, то не люди… Перестань наконец-то философствовать! Надень на себя что-нибудь! Какую-нибудь кофту!

Иван кинулся к Машиной сумке, открыл ее и стал выбрасывать из нее все подряд, пока, наконец, не остановился на джинсовой курточке.

— Надень, — кинул он ее Маше, — и подними воротник!

Бандиты были уже в вагоне. Стал слышен их топот и хриплый смех.

— Таможенный досмотр! — закричали они. — Всем оставаться на местах, из купе не выходить и не выглядывать! Стреляем без предупреждения!

До этой Машки наконец-то стало доходить. Весь ужас создавшегося положения… Эх, ведь правильно мама говорила: не родись красивой, а родись счастливой. Про себя… Но это роли сейчас не играло, потому что формула — универсальная.

Наконец-то Машка перестала болтать, а молча надела, что ей сказали. И зажалась в угол купе… Но разве ее не заметить! Она же большая!.. Накрыть ее, что ли, чем-нибудь?.. Или сказать, что она больная?.. Что у нее оспа или бубонная чума?

Но тогда вообще, — возьмут и пристрелят. Из брезгливости.

Это же надо, — так прокатиться! Это же надо, — так бездарно залететь!.. И куда он только смотрел раньше. Как только забыл, в какой стране живет!..

Маша по-прежнему не могла прийти в себя от изумления. Иван готовился ее защищать! Этот мальчик, за которым необходим глаз да глаз, который нуждается в воспитании и в хорошем образовании, которому сейчас нужно быть не здесь, а сидеть на уроке за школьной партой, а после уроков играть в футбол или делать домашние задания, — этот мальчик хочет оградить ее от каких-то ужасных людей, которые вот-вот ворвутся в их купе… Все-таки, если существуют на свете высшие существа, то это — настоящие мужчины. Такие, как он.

Таможенный досмотр приближался. Из соседних купе, все ближе и ближе к ним, слышались испуганные возгласы, и грубые уверенные голоса. А перед вагоном, у дверей, стала накапливаться кучка насмерть перепуганных людей, окруженных увешенными оружием грязными людьми.

Наконец, открылась дверь и в их купе. В проеме показалось давно не бритое масляное какое-то лицо. Посреди которого расположились маленькие узкие, но какие-то очень острые, глазки.

— В штаны еще не наложили, от страха? — бодро спросил бандит. — Не боись!.. Золото, электронику, деньги и прочие ценности, — на стол. Кто чего утаит, а я найду, — немедленный расстрел. Одного бережливого уже кокнули. Кровищи было!.. Так что, пошустрей…

После этого он заметил забившуюся в угол Машу.

И прервал свой монолог на полуслове.

Уставился на нее, как баран, на новые ворота, — и не мог вымолвить больше ни слова.

Она сидела там, укутавшись в джинсовую курточку, с поднятым, по приказу Ивана, воротником. Сидела, и смотрела на бандита. Огромными черными, как непроглядная ночь, глазами.

— Иван, — сказала она ровно в наступившей тишине. — Без глупостей!

И Иван, который было решился пойти на врага в рукопашную, послушался. Опять вернулся на исходную позицию. Но запыхтел при этом, как паровоз.

Бандит бросил взгляд на Ивана, не нашел в нем никакой угрозы, и снова перевел его на Машу. А Иван пыхтел и пыхтел, — никак не мог остановиться. Словно бы в нем развели столько пару, что хватило бы на десяток паровозов.

— Мужики! — вдруг каким-то осевшим фальцетом попытался крикнуть бандит. — Мужики, идите сюда!

Через несколько секунд дверь в купе распахнулась по всей своей ширине, и внутрь заглянуло еще двое или трое его товарищей.

— Ну? — спросили они корешка. И после этого тоже заметили Машу.

Потому что, несмотря на курточку и поднятый воротник, не заметить ее было невозможно.

Опять воцарилось молчание. Слышно было, как где-то невдалеке судорожно плачет женщина, а на улице, у входа в вагон, то разгорается, то затихает вновь какой-то разговор.

— Эй! — наконец-то спросил один из разбойников. — Ты кто?.. Деньги есть? Или золото?

И они снова уставились на Машу, — должно быть, ожидая ее ответа.

— Вот это да! — наконец очнулся один из разбойников, самый старый, лет, может, пятидесяти, и самый небритый, в руках у которого был короткий автомат, а за солдатским поясом с пятиконечной звездой на бляхе, виднелись ножны с огромным ножом. — Это же какая телка, мужики!.. Я такой в жизни не встречал! Это же какая будет услада для организма! Представить только… Вот ведь повезло, так повезло!

Остальные как-то загудели одобрительно, — потому что к остальным дар членораздельной речи еще не вернулся.

Но странно, Маша, как будто не испугалась. Наоборот, создавалось такое впечатление, что она становилась все спокойней и спокойней. Показалось даже, что она улыбнулась чуть-чуть, едва-едва, тонкой какой-то змеиной улыбкой.

Иван, который продолжал пыхтеть, переводя взгляд то на разбойников, то на Машу, даже стал пыхтеть чуть меньше, хотя казалось бы, что пыхтеть нужно больше, — но было что-то в его приятельнице сейчас, что она стала начальницей, а не он… И у нее это лучше получалось. Командовать.

Хотя, конечно, никаких команд не было. А было что-то другое. Черт знает, что.

— Мужики, — сказал опытный разбойник, — я — первый.

— Ты че, — не согласился вдруг другой, — это я ее нашел.

— Нашел первым ты, а первым буду я, — сказал опытный. — Нет сил терпеть. Это же надо, какой бутон.

— Ты — первый, — вдруг сказала Маша, ровно, без каких-либо эмоций, словно разговаривала с собой…

Иван поразился ее голосу.

Разбойники не поразились, они никогда не слышали, как она разговаривает, а Иван поразился. Потому что так она не говорила еще ни разу, — сколько он ее знал.

Шрам на ее горле, который он последнее время не замечал, настолько привык к нему, потому, что тот стал бледным и почти не выделялся на фоне остальной шейной кожи. Так этот шрам вдруг покраснел, как-то вспух, надулся, и стал страшным… Голос вообще пробрал его до костей. Потому что это был не ее голос, — голос какой-то другой, гораздо старше ее, женщины. По возрасту.

Так что Иван уже и по другой причине не мог сдвинуться с места. Но пыхтеть по прежнему продолжал. Хотя и не так интенсивно.

— Ты — первый, — повторила тем же не своим голосом Маша.

И тут произошла какая-то чушь, которую Иван вообще не ожидал. Хотя он ожидал чего угодно. И приготовился к худшему. Даже, определился, как будет хватать со стола столовый нож, и на кого кинется с ним сначала. Главное, было развернуть у второго бандита автомат, который тот совсем не держал, а который болтался у него на ремне просто так, — развернуть и дать очередь. По ним. Если получится.

А дальше, — уже, как повезет…

Но произошла какая-то чушь.

Тот, первый бандит, вдруг начал покрываться потом. Крупными, какими-то неестественно крупными каплями, — и сразу. Было видно, пот проступает и под рубашкой, и под серыми брюками, заправленными в сапоги, и на руках, так что затвор автомата, на котором лежали его пальцы, тут же сделался мокрым. И весь он стал мокрым, особенно лицо, и волосы, из-под которых потекла самая настоящая вода.

Его приятель, обнимавший его за плечо, даже посторонился немного, чтобы самому не стать мокрым. Так все произошло быстро.

Посторонился, а потом только посмотрел, что происходит с корешком.

А с корешком происходило неладное. С него текло и текло. Под ногами уже стала образовываться лужа. Правда, небольшая.

— Ты чего, Мить? — спросили у героя.

— Да ничего, — ответил тот как-то равнодушно, без прошлого эмоционального подъема. — Что-то не хорошо мне, дышать трудно.

— Заболел что ли?

Тот вдруг повернулся, посмотрел в друзей-товарищей отсутствующим взглядом, и двинулся от них по коридору. Но каким-то заплетающимся шагом. И прошел совсем немного, так что Иван даже не потерял его из виду. Прошел немного и свалился.

Из-под него тут же стала появляться вода. Воды этой становилось все больше и больше.

3.

На улице было лето. Когда едешь в поезде, этого не чувствуешь, но когда выйдешь и вздохнешь, то о-го-го, — лето, время всякого роста, подъема цветений, созиданий, и всего такого прочего. В природе.

Иван осмелел. Осмелел настолько, что стал поглядывать по сторонам со свойственным ему оптимизмом.

Он спрыгнул с подножки на гравий, и подал Маше руку.

Она, после пережитых страхов, была сама не своя, — бледнее, чем обычно, от нее нельзя было добиться ни единого слова. Время от времени, она прикасалась пальцами к вискам, и терла их, — словно у нее болела голова… То есть, происходящее мало занимало ее.

Хотя их уводили в рабство…

Маша оперлась о руку Ивана и мягко опустилась на землю.

— Какая погода, — сказал ей Иван.

Но она потерла свой висок.

Следом спрыгнул один из разбойников. Где-то там два его приятеля волокли истекшего водой Митьку к выходу.

С этими разбойниками что-то случилось. Например, они сделались вежливыми. И не просто вежливыми, а какими-то предупредительно вежливыми. На Ивана не обращали особенно внимания, но перед Машей так и расстилались.

— Вы извините, — сказали они, когда Маша перешагивала через бездыханное тело их фронтового товарища, — мы его уберем.

А когда Иван с Машей спрыгнули на землю, и какой-то мужик, с пулеметной лентой через плечо, и в фуражке, поперек которой была пришита красная полоса, раздвинув руки, словно показывая какую рыбу он вчера поймал в речке, стал в присядку приближаться к девушке, и, приближаясь, приговаривать:

— Ой, какая цыпа, какие глазки!.. Ой, не могу, какая серьезная!..

Тот разбойник, что спрыгнул с поезда за ними, вдруг стащил с плеча автомат, и дал короткую очередь прямо под ноги танцору, так что под ногами того, как в кино, брызнули фонтанчики из гравия, — и как-то недобро ощерившись, так что стало видно, что у него сбоку не хватает трех или четырех зубов, прокричал коротко:

— Не тронь!.. Порешу!..

— Да ты что, Марат, белены объелся? — только и сказал, секунду назад весело танцевавший, партизан.

Так что не тронул, естественно, Машу, и остался в полном недоумении, относительно того, почему этого нельзя делать. Ему так никто ничего и не объяснил.

Неживого Митьку столкнули с подножки, как куль с вещами. Он перевернулся и грохнулся вниз.

Иван отметил, что стал этот мужик раза в два тоньше, чем какое-то время назад. Ему даже пришло в голову, что их на уроках не обманывали, и что человек на самом деле на девяносто процентов состоит из воды.

Этот из воды состоял процентов на шестьдесят. Это уж точно.

— Что это с ним? — испуганно спросил партизан во фраерской фуражке с красной полосой.

— Бог его знает, — равнодушно как-то, как не должны говорить про боевого товарища, ответили ему, — помер, в общем… Выбери из пассажиров мужиков покрепче, пусть его потащат.

Марат же этот подошел к Маше и подобострастно, улыбаясь ей самой простецкой из всех возможных улыбкой, сказал:

— Вы не против будете, если я пойду неподалеку от вас? Вы извините, у нас народ грубый, неотесанный. Могут дерзости вам какие наговорить, или того хуже, сделают что-нибудь не то… При мне не посмеют.

— Да, конечно, — будто ничего особенного не происходило, согласилась Маша. И тут же напрочь забыла об этом Марате. Словно его не было.

Не только Марат, но и оставшиеся два его товарища тут же стали изображать из себя личную ее охрану. Подозрительно смотрели по сторонам, взяли на изготовку автоматы, и отошли метров на двадцать, чтобы не мешать ей своим видом тереть виски.

— Маш? — тихо спросил Иван. — Чего это с ними?

Но у той, на самом деле, наверное, разболелась голова. Потому что она оставалась бледной, и в какой-то прострации, когда окружающего как-бы не существует. Только оперлась о руку Ивана, как-будто ей и стоять было нелегко…

Все население поезда заставили выйти. Со своими вещами.

У каждого вагона стояло человек по десять, а то и по двадцать.

От вагона к вагону передвигался человек на лошади, должны быть, атаман разбойников. Потому что, стоило ему отъехать от очередной кучки людей, как та трогалась и брала направление в сторону подступающего леса. Дальняя кучка, у первого вагона так уже и скрылась среди деревьев.

Иван смотрел на черную лошадь, и вспомнил, как мама рассказывала ему, что когда он был совсем маленький, его привезли в настоящую деревню. Года в три, а может быть, в четыре. Они приехали, идут, а навстречу корова.

— Что это? — спрашивает он маму.

— Это корова, — говорит она ему.

Идут дальше, навстречу коза.

— Что это? — спрашивает Иван.

— Коза, — отвечает мама.

Потом навстречу попалась свинья, курицы и индюк. Ну и лошадь, конечно.

— Мама, — сказал тогда Иван. — Это что, зоопарк?..

Совершенно атаман этот на лошади не пугал его. Не из таких переделок выбирались. Машка что-нибудь придумает.

Так что, можно сказать, что Иван немного обнаглел. До такой степени стал самоуверен.

Поэтому, когда подъехал атаман, грузный мужик, лет сорока, но с большими залысинами, и крикнул:

— Марат, командуй, двигайте на погрузку…

А потом заметил двух человек на отшибе, не в общей куче, — девушку и мальчика, и обратил на них внимание. То мальчик, заметив это, сказал:

— На лошади не дадите прокатиться?..

Атаман посмотрел на наглого мальчишку, но ничего ему не ответил. Тут же перевел пристальный взгляд на Машу. А потом спросил Марата:

— Что, знакомых встретил?

— Так точно, — ответил Марат. — Если согласятся у меня пожить, гостями дорогими будут.

Но Иван обратил внимание, как напряглась вся троица их охранников, как привели они себя в боевую готовность номер один, и повели автоматами в сторону своего главного начальника.

— Тесен мир! — миролюбиво согласился атаман. А потом обратился к Маше: — Если что не так, не взыщите. Каждый зарабатывает свой хлеб, как может…

И следом пришпорил коня. Тот поднялся на дыбы, перебрал передними копытами воздух, и только потом вернулся на землю.

— Двигай, Марат, двигай. Не задерживайся здесь, — крикнул он, уже отъезжая.

Но Ивану было уже все по плечу. Весь мир… Он хотел кататься на лошади.

Он всегда хотел прокатиться на лошади. Сколько себя помнил… Но никак не получалось.

В деревнях много лошадей, и люди там — не жадные. Он помчится по утренней росе на белогривом скакуне, навстречу восходящему солнцу. Конь его встанет на дыбы, оттолкнется от земли, и — взлетит.

Понесется сначала над лугом, а потом все выше и выше. Так что окажется над деревьями, — навстречу голубому небу, облакам, и огромному оранжевому солнцу, от которого исходит тепло, — как от печки, которая греет, и греет, и греет…

Он растворится в этом прекрасном оранжевом, вместе с конем, вместе с его гривой, и ему будет там тепло, тепло. Ничего не нужно больше будет. Так будет хорошо. Так хорошо ему сейчас, — летящему на сверкающей белизной лошади, все выше и выше…

— Ванечка, что с тобой, — услышал он издалека перепуганный голос Машки. — Ванечка, приди в себя! Пожалуйста!..

4.

Иван заболел. Вторые сутки он лежал на кровати у маленького светлого окна, у него держалась высокая температура, он бредил, — и Маша не знала, что с ним делать.

Она подолгу сидела рядом на стульчике, мочила в кастрюле с холодной водой полотенце и прикладывала к его лбу.

Полотенце быстро высыхало, становилось горячим, и приходилось остужать его снова.

Несколько раз приходили врачи. Один деревенский — шустрый разговорчивый старичок, удивительно вежливый и весь какой-то скользкий. Он оставил кучу таблеток, среди которых главными посчитал «Аспирин-Упса», и приказал на ночь и с утра давать больному по одной таблетке, предварительно растворив ее в воде. Для снятия температуры.

— Продуло вашего братца, — сказал он. — Вы ведь в поезде ехали, вот его там через щели продуло. С неделю придется ему проваляться, пока дело на поправку не пойдет.

Старичок Маше не понравился, потому что у него была привычка ко всему присматриваться, не к больному, а ко всяким посторонним вещам, — глаза его так и бегали, словно у изрядно нашкодившего человечка. Которого вот-вот поймают за руку.

Приходил и второй, — из пленных… Солидный такой мужчина, но какой-то окончательно перепуганный. Он слушал все, что ему ни говорили, и со всем соглашался.

Но про Ивана сказал, что его не продуло, — у него сильный нервный срыв. И что такой бывает реакция организма, на стресс…

— Вообще-то стресс, штука совершенно необходимая, без стрессов человек жить не может. Это, как пульс или давление… Их постоянно нужно тренировать, чтобы они были в форме. Со стрессами точно так же. Они — естественная форма нашего существования… Другое дело, — дистресс. Когда вдруг случается что-то запредельное, какое-нибудь переживание, далеко выходящее за границы нормы… Тогда организм начинает защищать себя. Вернее, подсознание… Интересная это штука, — наше с вами подсознание. Интересная и во многом — необъясненная… Вот, взять к примеру, Фрейда. Вы знаете, он считал себя гением!.. Как думаете, это свидетельство скромности или нет?.. Но он всю сознательную жизнь посвятил тайнам этого подсознания. И знаете, к какому выводу пришел? Стал утверждать, что окончательно развенчал идею Бога… Первым был Коперник, который доказал, что человек не живет в центре мироздания, а ютится на одном из бесчисленных небесных тел. Так что ни о каком исключительном местожительстве человека не может быть речи… Вторым был Дарвин, который еще более убедительно доказал, что человек произошел от обезьяны. То есть, не является неким божественным творением, исключительным и отличным от остальной природы по своей сути, — а всего лишь продуктом обыкновенной эволюции, — спустился орангутанг с дерева, взял в руки дубину, — дальше вы знаете… Ну, а третьим ниспровергателем оказался, естественно, сам Фрейд, — который и внутри человека не нашел никакого Бога. А обнаружил работу сложнейшего механизма, созданного эволюцией природы. И назвал этот механизм: подсознание… Я бы сказал, что это точнейший, сложнейший компьютер, задача которого выполнять все второстепенные функции организма, — освобождая сознание для чего-то другого, давая тому возможность функционировать. То есть, подсознание, это слуга сознания.

— Ну, а вы-то что думаете? — спросила как-то устало Маша, — по поводу Фрейда. Прав он или не прав?

— Я, дорогая девушка, ничего не думаю, — ответил ей доктор, — живу в сарае, как все, сплю на полу, ем картошку и капусту, но не хожу на общественные работы, потому что моя специальность здесь востребована. Вот, пригласили к вашему брату… Мне лучше, чем остальным, я лучше устроился, — вот об этом и думаю… Чтобы не стало хуже.

По второму доктору, — который после осмотра больного, ел на кухне борщ, и, когда туда случайно заглянула Маша, поперхнулся, так что изо рта у него свешивалась укропная веточка, — по второму доктору, Ивану нужно было несколько дней побыть в покое. Температура постепенно станет спадать, а он — приходить в норму. Так что покой, покой, и еще раз покой. Главное лекарство…

Иван все время спал. Его можно было кормить, он ел во сне, не открывая глаз. Маша чувствовала, что он спит, а не потерял сознание, и чувствовала, что сон для него сейчас важнее всего.

Он выпросила у домашних женщин старое их платье, и переоделась в него. Почему-то ей захотелось ходить в этом старом, много раз стиранном-перестираном платье, и босяком.

Остановились они у Марата, и, на самом деле, стали дорогими гостями.

Когда приехали в деревню, он подошел к ней, поклонился, и пригласил в дом:

— Такая честь! — сказал он.

Но Маше было все равно, — словно как-то по-другому, и не могло было случиться.

— Простите, — спросил он, — вы не сказали бы нам, как вас зовут?

Маша задумалась на секунду, потом ответила:

— Светлана.

Просто потому, что для него она захотела быть Светланой.

— А, извините, по-батюшке?

— Игоревна… Светлана Игоревна.

С этой минуты к ней только так и обращались, — или госпожа, или Светлана Игоревна.

У Марата был крепкий двор, в который нужно было проходить через ворота, или дверь в воротах, и где было три просторных дома, и несколько сараев, в которых обитала всякая живность. Кроме этого, за сараями начинался большой огород, который тянулся до самой речки, а это было метров сто или сто пятьдесят, не меньше.

Маша, когда отходила ненадолго от Ивана, гуляла по этому огороду, — где было много яблонь, слив, вишен, груш, и много грядок, где обязательно что-то росло. И она обратила внимание, что никто здесь не гуляет просто так.

В этих домах жило человек тридцать, не меньше. Был совсем никудышный лет ста старик, который сидел все время на лавочке под окном, в валенках, несмотря на жару, в ватной жакетке и в ушанке. Три или четыре таких же старых женщины, — но которые не сидели на лавочках, а все время суетились, что-то тащили, мыли сковородки или посуду, выбивали пыль из половиков, или прикладывали к глазам ладони и смотрели сквозь заборные щели на улицу.

Остальные все были моложе. Человек десять мужчин, женщины, девушки и дети.

Все они — работали… Никто, кроме того замшелого старика, не сидел без дела, все чем-то занимались.

Чем занимались мужчины, — Маша знала.

По стенам в домах были развешены ружья, автоматы, и пистолеты в кожаных футлярах.

А по дому то и дело встречались боевые трофеи. Или добыча. Или, — как там у них это называлось. Был даже компьютер, который стоял в одной из комнат, накрытый вышитой салфеткой, просто так, для красоты…

Маше нравилось ходить в длинном ниже колен ситцевом платье и ощущать босыми ногами прохладу земли. Она даже собралась, пока Иван не выздоровеет, и пока они живут здесь, — что-нибудь тоже делать. Стирать или ковырять мотыгой грядки. Когда будет чуть побольше свободного времени.

Не хотелось ни о чем думать… Только ждать, когда поправится Иван.

И не хотелось ни от кого отличаться. Ни внешним видом, ни как-нибудь по-другому.

Ей бы пошло быть сиделкой. У постели больного или раненого. Идеальной сестрой милосердия, — такой, как на старинных фотографиях первой мировой войны. В монашеском наряде и с белым чепчиком на голове.

Она — смиренна, бесконечно терпелива, и — милосердна.

Ее не испугают кровь, раны, стоны и крики.

Он готова на все, чтобы облегчить кому-нибудь, — его страдания.

Потому что, облегчая чужие страдания, — облегчаешь свои.

А она так хотела облегчить свои страдания. Но не могла.

Иван окончательно проснулся на третий день. Проснулся, и увидел перед собой Машку. Машку, но какую-то другую, не такую, как всегда.

Он лежал в незнакомой постели, рядом стоял журнальный столик, на котором была целая куча лекарств, эмалированная кастрюля и тарелка с квашеной капустой.

И ему захотелось квашеной капусты.

— Маш, — сказал он, — ты что не нацепишь, тебе все идет… Дай мне немного поесть…

Но только попробовал, ощутил на вкус, — есть ему расхотелось.

— Я что, заболел, да? — спросил он.

Спросил так равнодушно, как спрашивают про какого-нибудь другого, неинтересного человека, известие о котором отвлекает от просмотра обалденного футбола.

Маша обрадовалась, что Иван пришел в себя, так обрадовалась, что у нее перехватило дыхание, — весь она ждала этого момента столько дней.

— Я что, умру, да, Маш? — спросил Иван…

И тут ее прорвало…

Потому что не умирать он начал, а выздоравливать, организм его уже переборол дистресс, — но только он не знал этого. Ничего не знал. Проспал три дня, и ничего не знал… Такой глупый. Собрался умирать. Когда начал выздоравливать. Проснулся и заговорил. И на улице такой прекрасный день. А он…

И Маша начала рыдать.

Это случилось как-то само собой, не по ее воле. Она ни за что не хотела при Иване, плакать, этого нельзя было допустить из педагогических соображений, — да она вообще не хотела этого делать. В мыслях не держала. Она тысячу лет не плакала… Забыла вообще, как это происходит. Думала, — у нее, как у мужчины, — глаза высохли на века.

Но зарыдала, — ни с того, ни с сего. Как-то так естественно, и так правильно, — что совершенно не стала сопротивляться этому процессу.

А Иван смотрел на Машку, одетую в непойми какой балахон, сидевшую напротив него, так что солнце из окна освещало ее, — и видел, как появились в уголках ее глаз две огромные сверкающие бриллиантами слезинки. Они покатились вниз, а на смену им пришли другие. А на смену им, — третьи.

Машка так радостно улыбалась ему, — а по щекам ее текли слезы. Улыбалась, а слезы текли.

Падали на балахон, и балахон становился мокрым от слез.

— Ты что, плачешь, да, Маш? — спросил Иван.

Тут она зарыдала, вообще, — даже перестала улыбаться. Настолько полностью отдалась этому занятию.

Ивану тоже захотелось заплакать, вместе с ней, даже в носу защекотало от желания, — но он не смог этого сделать.

Только лежал и смотрел, как это делает она. У нее здорово получалась… Но он всегда знал, что Машка, — большая рева.

Иван быстро поправлялся.

И один доктор, и другой были довольны восстановительным процессом.

Только один из них считал, что больной поправляется после простуды, а другой, — что после нервного срыва.

Ивану же было все равно, от чего он поправляется.

На следующий день он уже попросился на улицу, и целый час сидел на лавочке, вместе со столетним дедом.

Был он еще бледен, и даже немного похудел. Не разговаривал, просто сидел на лавочке и дышал свежим воздухом. Маша, которая была на всякий случай невдалеке, думала, что это не беда, — она его за неделю запросто откормит, до прежней кондиции.

Одна из девчонок, лет десяти или двенадцати, проходя мимо Ивана, поглядывала на него, и, отвернувшись, прыскала.

Заметив, что Маша смотрит на нее, она, с сильным башкирским акцентом, сказала:

— Два деда, — один молодой, другой старый.

Иван посмотрел на нее серьезно, и ничего не возразил.

Маша, — улыбнулась…

Минут через двадцать та девочка пришла снова, и поставила перед Иваном на лавочку деревянную мисочку, полную клубники. Оказывается, уже созрела клубника, — а Маша не знала.

Эта наглая девчонка, — опередила ее.

И не ушла, осталась стоять, уставилась на Ивана, все время хихикая, — решив посмотреть, наверное, как он будет уплетать ее клубнику.

Маша аж вся обмерла внутри, — такая пигалица!.. И в одно мгновенье почувствовала себя, — необыкновенно старой. Двадцать один год, — почти двадцать два.

Даже уже, наверное, двадцать два. Ведь — лето, а ее день рождение, — весной. Двадцать два, — голова кружится от этой страшной цифры.

— Как тебя зовут? — спросил Маша девочку.

— Роза, — ответила та.

— Роза, — сказала Маша, — ты, наверное, когда-нибудь выйдешь замуж?

— Мне еще рано, — прыснула девочка.

— Все равно. Я хочу сделать тебе свадебный подарок… Ты вспомнишь обо мне, когда у тебя будет свадьба. Хорошо?

— Хорошо, — недоуменно сказала девочка.

Маша вытянула перед собой пальцы и с усилием сняла кольцо, которое ей подарил дядя на восемнадцатилетие. На вид оно походило на серебряное, но на самом деле было платиновым, и не со стеклянными камушками, — а с очень красивыми бриллиантами. Одним желтоватого цвета, другим — белым, и третьим — в красноту.

Девочке оно оказалось велико, и Маша надела его ей на большой палец, на нем оно кое-как держалось.

— Не потеряй, — сказала Маша.

Иван все так же сидел на лавочке, но уже взял одну из ягод, большую и красную, и откусил от нее.

— Вкусно? — спросила его Маша.

— Очень, — согласился он.

5.

Мало того, что Маше понравилось старое деревенское платье, она еще повязала голову косынкой, как обыкновенная сельская баба, выходящая на прополку или сенокос.

Марату, хозяину дома, было все равно, — во что она одета. Он по-прежнему обращался к ней подобострастно, и с предельной почтительностью.

Заглядывали иногда два его товарища. Которые оказались соседями, и жили слева и справа от него. Их отношение к Маше было точно таким же.

Понятное дело, — их авторитет…

Но остальные домашние, а их было много, несколько недоумевали и не могли понять, — почему здесь, вместе с ними, живет посторонняя женщина с поезда, которой самое место, по ее статусу, на окраине деревни, на ферме, в сараях, обнесенных колючей проволокой и с двумя вышками по углам. Почему получается не так, а вот этак.

Но хозяину видней, — как сказал, так и будет. На то он, — и хозяин…

Маша старалась побольше кормить Ивана и выгуливать его на свежем воздухе. После завтрака она поднимала его и тащила в сад и огород, где все начинало плодоносить.

Они шли мимо грядок, вдруг Маша останавливалась и говорила, чуть ли не испуганно:

— Иван, смотри, — огурец… Настоящий.

Иван подходил ближе, смотрел, и спрашивал:

— Ну и что?

— Он — растет, — изумлялась Маша.

Она смотрела большими глазами на все, что видела раньше только в готовом виде в магазине или у себя на столе.

Ее приводили в восторг маленькие, но уже кое-где с боков начинавшие краснеть яблоки, вишни, которые можно было сорвать с ветки и тут же попробовать, картошка, которая зрела, где-то там под землей, морковь, которую можно было дернуть, и увидеть ее, самую настоящую… Ее приводило в изумление — все.

— В этом какая-то загадка, — говорила она, и причем, совершенно искренне, Ивану, — какая-то необъяснимость… Ты только представь, — из ничего, вдруг появляется веточка, она становился больше, и на ней начинает появляться фрукт. Ни с того, ни с сего… Это нельзя никак объяснить. Это выше моего понимания.

— Да ты не переживай, — утешал ее Иван, — я почти такой же… Дитя городского конгломерата… Они приезжают к нам, и их точно так же трясет от того, что бывают дома по тридцать этажей, каждый…

Ни в тот день, когда Иван сидел впервые на лавочке, ни в следующий, они не говорили ни о чем серьезном. Маша хотела поговорить, ей нужно это было, но она ждала, когда Иван окрепнет. Чтобы не одарить его очередным дистрессом.

Впрочем, серьезный разговор начался сам собой, без всяких усилий с обоих сторон.

Маша заставляла Ивана после обеда спать, часа три, не меньше. Чтобы плавно переварилась пища, которую он употребил до этого. Что полностью соответствовало рекомендациям врачей.

Иван, собственно, не возражал, — но на третий день дневной сон настолько выбил его из колеи, что вечером он никак не пожелал опять укладываться в постель.

— Что ты ко мне привязалась, спать да спать, — сказал он Маше, — что я тебе, смертельно больной что ли?.. Да не хочу я спать. Не хочу и не буду.

Между тем шел уже двенадцатый час ночи. Маша, которая весь вечер училась вязать спицами, и у которой мало того, что ничего не получалось, и выходил какой-то комок из ниток, но и эти нитки все время путались, превращаясь в узлы, — обрадовалась.

— Ну, тогда пойдем гулять, — сказала она, думая, что прогулка навеет на Ивана долгожданный целебный сон.

Она взяли в сенях фонарики, и вышли на улицу…

Была ночь.

Как бы сказать поточнее… Была звездная ночь. Была тихая теплая звездная ночь, без невидимых облаков сверху.

Зато сверху, как никогда, наверное, до этой ночи, было понатыкано всяких звезд и созвездий, — прямо какая-то мешанина из них. И ни одна не мешала другой как-то существовать… Не обратить на них внимания, не было никакой возможности. Потому что, это было единственное в мире, что светилось, и мириадами светлячков, освещало землю. Вернее, совершенно не освещало, но — светилось.

Кроме фонариков Миши и Ивана, конечно.

— Тебе нравится Роза? — спросила Маша.

— Я тебе не девчонка, — рассердился Иван, — это вы языком треплите, как помелом: нравится, — не нравится… Со мной на эти темы больше не разговаривай.

— Я с тобой никогда и не разговаривала об этом, — первый раз спросила. Мне она понравилась… Тебе сказать ничего нельзя.

Маше стало обидно, и она захотела заплакать. Но как-то не до конца, так что на полдороге остановилась.

— Ты знаешь, Ванечка, — сказала она как-то жалобно, — я всем приношу несчастье… Все вокруг меня становятся нервные, раздражительные, — и со всеми, со временем, происходит что-нибудь плохое… Я не знаю, что делать.

— С чего ты взяла? — пробасил в темноте Иван. — Такую ерунду?

— Это не ерунда, — вздохнула Маша, — это то, что есть на самом деле… Миша второй раз уже пропадает, ты — заболел, полковника ранило, шахта взорвалась… Все на грани какого-то смертоубийства. То чуть ниже этой грани, то чуть выше. И все из-за меня.

— Опять? — грозно спросил Иван.

— Не опять… — горестно сказала Маша, — а так и есть. Мне, кроме тебя, не с кем посоветоваться. Я так боюсь… Себя… Во мне что-то есть, Ванечка, я чувствую. Что-то разрушающее, что-то несущее всем горе, что-то, из-за чего всем становится плохо… Ты думаешь, я понимаю, что происходит? Я совсем ничего не понимаю. Совсем ничего… Вот взять то, что случилось в поезде, после чего ты заболел. Что там произошло, — я совсем ничего не понимаю. Я все время думаю об этом, — я стала какая-то другая, будто бы совсем не я. Тогда… Я понимаю: стресс от опасности, он что-то мобилизует в человеке, какие-то его внутренние резервы. Когда все чувства обостряются… Но не до такой же степени, — я тогда была сама не своя… Я тебе открою тайну, только ты ее никогда и ни кому не говори, дай мне честное слово.

— Маш…

— Нет, ты дай мне честное слово, что никогда никому ее не скажешь.

— Ну, даю.

— Я тебе верю… Так вот, когда те бандиты ворвались к нам в купе, я вдруг почувствовала себя иначе. Нормально бы испугаться, выложить им все вещи, делать то, что они говорят. Чтобы остаться в живых… Я так бы была счастлива, если бы это произошло со мной. Но я не испугалась. Наоборот… Вдруг поняла, что я, вроде, как воспитательница в детском саду, и ко мне подошли мои маленькие воспитанники, глупые и несмышленые, зла то толком никогда не видавшие, не умеющие это зло делать… Так, детский сад какой-то, на самом деле… Вот видишь…

Маша замолчала, молчал и Иван.

— Не перебивай, — сказала Маша. — Ты думаешь, я на них набросилась?.. Нет, я их воспитывала, я им преподала урок, я их мило журила. Совсем не рассердилась на них, мне было жаль только, что они так неумелы и так беспомощны… Я сожалела, что ни в одном из них нет таланта, заниматься тем делом, которым они вдруг решили заняться. Потому что это дело, — не их дело… Все, что случилось там, было лишь сожаление от того, что я встретилось с бездарностью. Потому что в любом занятии нужно стремиться к совершенству… Понимаешь, на меня вдруг что-то нашло… Ты заболел из-за меня. Я это знаю… Не возражай мне.

Иван не возражал, он — слушал.

— Но самое страшное не это, — сказала обреченно Маша. — Самое страшное в другом. Самое страшное в том, что быть их воспитательницей, — понравилось мне…

Меня, в воспоминаниях, все время тянет к этому месту, когда со мной что-то начало происходить, и вспоминая, я словно бы заново начинаю проходить тот путь… Это, словно бездонная прорва во вселенной, которая засасывает в себя… Когда я приближаюсь к этому моменту, я приближаюсь к этой прорве, — она тогда начинает притягивать, тащить, как магнитом. У меня есть силы вырваться, — я вырываюсь, конечно… Но меня все время тянет к этому воспоминанию. Это как попробовать не думать о белой обезьяне. Чем больше я говорю себе, что не должна об этом думать, тем больше меня тянет об этом думать, — тем непреодолимее становится это желание…

У меня уже нет сил сопротивляться. Все происходит как-то само собой, — стоит мне ненадолго отвлечься, задуматься о чем-нибудь, как внутри возникает наше купе, я вспоминаю, как услышала выстрелы, когда поезд остановился, и испугалась, как во мне все подобралось, потому что я подумала, что выхода нет. Что нет никакого спасения, и мы с тобой оказались в ловушке.

Тогда я поняла, что должна спасти тебя, любой ценой, чего бы мне это не стоило… Это был мой первый и единственный испуг.

Я не думала о себе, со мной ничего не могло случиться. Плохого. Я не то чтобы это знала, это было, как само собой разумеющееся. Понимаешь?.. Когда они ворвались в вагон, и мы услышали их голоса, — во мне была просто растерянность, ничего больше. Словно, какая-то паника. Будто бы можно было спастись, и способов было несколько, и нужно было выбрать, — но времени оставалось мало, чтобы как следует подумать, и выбрать… А когда открылась дверь купе, — все это исчезло. Как только открылась дверь, и я увидела то лицо, — мне даже смешно стало, что я на пустом месте, из-за ерунды такой, напридумала столько сложностей, и что-то там даже собиралась выбирать. И не знала, как мне лучше спасти тебя.

Тогда я вдруг поняла, что все это, — детский сад.

И тогда я — убила…

Хотя могла не убивать. Это была прихоть. Какое-то любопытство: как бывает, когда кого-то убиваешь?.. Какие при этом переживаешь эмоции и какой адреналин приходит к тебе?.. Какой заряд бодрости получаешь. Просто ради любопытства, — понимаешь?..

Я никогда никого не убивала, Ванечка, — никогда и никого… Когда убила, в этот первый раз, — со мной ничего не случилось. Ровным счетом ничего.

Я не сошла с ума, не испытала шок, не было никакого эмоционального потрясения, и никакого адреналина. В фильмах вампиры испытывают необыкновенный кайф, когда пьют чью-то кровь, — поднимают морду кверху и ревут. От наслаждения.

У меня, к счастью, не было наслаждения. Но не было ничего другого, — я просто давала урок… Как строгая, но справедливая воспитательница. И не столько им, не им, этим беспомощным мужичкам, потерявшим голову от жадности. Сколько себе.

Я. Сама. Себе. Давала. Урок.

Так я понимаю это теперь.

И знаю: в любой момент я могу повторить это снова. Легче и с меньшими усилиями, более изящно, — что ли. Словно бы прошла какую-то дорогу, перешла через что-то, — и теперь знаю ее, эту дорогу… Как на ней через это что-то, перешагивать.

Я сама себя боюсь.

Потому что так не должно быть… Ведь так не должно быть, Ванечка? Да?

— Маш, ты такие вещи говоришь… Мне страшно.

— Но ты должен это знать. Иначе, было бы хуже, если бы я тебе ничего не сказала… Ведь это я погубила тебя, из-за меня ты заболел. Я не хочу, чтобы это случилось снова… Если ты ничего не будешь знать обо мне, — это обязательно случится снова.

Мне хочется повторить это!.. Вот в чем ужас!

Я чувствую, когда ко мне приближается та бездонная прорва, и начинает так неотвратимо притягивать меня, что сопротивляться ей с каждым разом становится все тяжелей и тяжелей, — я чувствую, что когда окажусь там, в ее черных владениях, — это понравится мне…

Но что-то же надо делать, да? Со всем этим?

И я решила: если почувствую, что сил моих больше нет, ну так: окончательно почувствую, — то я убью себя…

Тогда ты меня похоронишь. В том месте, где я себя убью… Без всяких этих дурацких условностей, гробов и крестов. Просто закопаешь в землю… Потому что это буду уже не я. Так что, — можешь относиться ко мне без всякого почтения.

— Машка, как ты можешь о себе так говорить… И — об этом… Ведь это — все!

— Не все… Я — это знаю. Запомни это, — на будущее. Но — никому не говори… Не все.

— А что делать мне? — спросил Иван. — У тебя хоть есть бездонные прорвы. У меня, кроме тебя, никого нет… Я останусь один. В каком-то параллельном мире, — из которого нет дороги. И закопаю здесь тебя. Одну… Получится, что ты меня бросишь… Мишка будет ждать нас у почтамта. Что он скажет, когда увидит меня без тебя. Ты — подумала?

— Я не знаю… — горестно сказала Маша. — Я — ничего не знаю…

— Я знаю… — сказал, но, впрочем, не очень уверенно, Иван. — У тебя обнаружились ярко выраженные паранормальные способности. Ничего особенного, с некоторыми людьми так часто бывает… Некоторые начинают притягивать взглядом предметы, спички, или сигареты. Некоторые начинают прожигать взглядом, могут запросто устроить любой пожар, сами того не желая. Некоторые гнут вилки и ложки. Тоже — глазами… Некоторые начинают глотать, все, что не попадется под руку. Один мужик съел телевизор и собственную машину. Другой, — рояль… И что? Кто-нибудь из них захотел из-за этого лишить себя жизни?.. А всякие Ванги, Нострдамусы и Кассандры? Что ты скажешь на это? Когда у такого человека появляется способность заглядывать в будущее? Самое обычное дело… Просто от желающих проконсультироваться по поводу себя, нет отбоя…

Я читал про мужика, который два раза сбегал из тюрьмы. Охранники сами приходили к нему в камеру, и отдавали пистолеты. Сами — открывали двери… Что ты скажешь на это?.. А Вольф Мессинг? Слышала о таком?.. Это вообще, что-то… Он про себя целую книжку написал. Я, правда, до конца не дочитал. Но он творил чудеса. Мог сутками изображать из себя мумию, протыкал себя в разных местах саблей, и запросто находил любой предмет, который от него прятали. Тридцать лет на сцене, ты подумай только, — и ни одного прокола.

С тобой, так вообще просто… Нас же приперли в угол, как мышей. Я сам себя не помнил. Может, и во мне что-то пробуждалось, — только не смогло пробудиться… В тебе, — смогло. Вот в чем все дело.

И вообще… Ты сама не понимаешь, какой ты интересный человек! Ты — вообще: самая красивая, самая умная, самая богатая, самая непосредственная…

— Самая ненормальная… — сказала Маша. — Спасибо тебе, ты так хорошо обо мне говоришь.

— Как же иначе, — ведь я тебя люблю… — сказал Иван. — Без тебя я не представляю своей жизни… Она — не может без тебя. И без Мишки… Это какой-то природный симбиоз. Мы же трое, — не можем существовать друг без друга. Ты хоть понимаешь это?

— Ваня, это ты не понимаешь, — тихо сказала Маша. — Я — убила человека… И меня тянет убивать еще.

6.

Ах, сколько на небе звезд!.. Их невозможно сосчитать.

Можно начинать с любого места: раз, два, три, четыре… Или продолжать с любого, — и с любой цифры. Все равно никогда не ошибешься.

Они, звезды, — яркое доказательство нашего животного происхождения, и нашей ничтожности. Они горят в ночи, а мы, — как бы ничтожны. Похожие на песчинки, заброшенные на далекую окраину Вселенной.

Но только вот, почему-то, когда смотришь, задрав голову вверх, такой вот тихой и теплой ночью, на их загадочное перемигивание, не хочется об этом думать. И совсем не о том говорят они, задравшему к ним навстречу голову, человеку.

Совсем не о том, — вот ведь, что странно. И, пожалуй, даже удивительно…

Или человек, задравший к ним голову, так глуп, что не понимает ничего? Глуп и мелок, — червь, одним словом?

Но что-то здесь снова не так. Что-то опять не сходится… Или задираешь голову, или не задираешь головы. Вот и все. Вся разница… Но никакого космического унижения. Ни для кого. И — никогда.

Иван голову задрал… И стал смотреть.

Болезнь еще не прошла в нем. Недавний долгий сон, — был еще рядом. И разговор с Машей отнял у него много сил.

Он так устал от ее слов, — а вид бесконечного пространства собрался было как-то пожалеть его… И он подумал, что ночь — спокойнее дня, если выспался днем, и поэтому не тянет спать ночью. Спокойнее и ближе к нему, чем день. Потому что днем случаются сплошные неприятности. И нужно много думать.

Он вспомнил свой долгий сон, как летел на коне к этому звездному небу, летел, летел, летел, — и никак не мог долететь. Как ни старался.

И как тогда ему стало все равно, что случится с ним дальше. Когда он понял, — что никогда не долетит на этом коне до неба.

Маша была рядом, — они долго молчали. Так долго, что потеряли счет времени, — только светили в темноте их фонарики, и горели над головой равнодушные звезды.

Потом, в тишине, они услышали чьи-то шаги, — кто-то решился потревожить их покой, и приближался к ним со стороны дома.

Они, оба, повернулись на звук вкрадчивых незаметных шагов.

— Беда, госпожа Светлана Игоревна… Иначе бы не побеспокоил вас в вашем уединении…

— Что-то случилось? — безразлично спросила Маша.

— Вот-вот случится, — извиняясь, сказал Марат.

По всему было видно, что он улыбается ей в темноте. Что ему неудобно, на самом деле, было потревожить ее.

— Разные люди… Никто не понимает нас… Но в деревне любят порядок, чтобы все было по-честному…

В свете фонариков стало видно, Марат подошел к ним в полной боевой экипировке: через плечо перекинут автомат, на поясе висели гранаты и сумочка для запасных патронов, а за спиной, — военный рюкзак, тоже чем-то набитый.

— У нас ведь в деревне — справедливость, — сказал он, — никто друг друга не обманывает. Если кто обманет, — такой позор, что представить страшно… А здесь никто ничего не понял. Вот, что обидно. Я пробовал объяснять, да что толку… Народ простой, что видят, о том и думают… Так что, — беда.

— Я не понимаю, — сказала Маша. — Какая беда?

— У нас вся добыча — общая, — сказал Марат. — Когда мы на дело идем, все, кто там что надыбит, это общее, все попадает в общий котел. Потом уже старики распределяют: кому что… Чтобы по-справедливости. Поэтому никто не в обиде… Слоны тоже общие, — это святое.

— Какие слоны? — спросила Маша. Она продолжала ничего не понимать.

А Иван слишком устал, чтобы вникать в подробности разговора. Он прислонился спиной к стволу ближайшего дерева, и сел. Так ему было удобней.

Сейчас он с удовольствием бы поспал. Глаза его закрывались сами собой, — в предчувствии этого сна.

— Слоны, — это люди… Ну, те, которые становятся нашей добычей. От них идет главный наш доход.

— Правильно, — сонно согласился Иван. — Человек, наше богатство.

— Ваш мальчик уже почти поправился… — довольно сказал Марат, но было видно, он просто хочет сказать Маше что-то приятное. — За слонами самый строгий контроль, у нас с ними без всяких вольностей… Голову можно потерять, если что-то с ними себе позволишь. Без приказа… Вы получились не слоны, вы получились наши знакомые, — которых мы встретили в поезде. Это совсем другое дело…

Марат замолчал, пошарил где-то там у себя на одежде, вытащил платок и стал вытирать пот со лба, — хотя было тепло, но не до такой же степени, чтобы на лбу выступал пот. Вытер, спрятал платок, и продолжал:

— Завистников много… Люди, всегда находят, чему завидовать… Настучали старосте, что вы с мальчиком, не мои знакомые, что мы, с Рахимом и Славкой договорились, чтобы выдать вас за знакомых, потом тайно продать на ярмарке, а всем сказать, что вы погостили, и уехали от нас.

— Вы продаете пленных? — спросила Маша.

— Да… — сказал Марат. — Кто-то остается, конечно, но большая часть идет на продажу… Было тайное расследование, мы ничего не знали. Они пришли к выводу, что вы не наши знакомые. Потом, часа три назад, вызвали меня к старосте. Я пытался объяснить, что вы — Госпожа. Что я недостоин даже пыль лизать у ваших ног… Разве они поймут. Темные люди… Совсем темные люди… Ничего не видят. Слепые… Ярмарка послезавтра, они приказали, чтобы я отдал вас завтра с утра, в общий котел. Ничего не хотели слушать.

— А зачем слонов покупают? — спросила Маша.

— Как зачем?.. — удивился Марат. — Для всяких надобностей. Рабочие руки везде нужны… Если у слона есть специальность, — ему повезло. Сапожник, к примеру, или художник. Плотники, каменщики, — за них дают большие деньги. Дети дорого стоят… Женщины идут в мастерские: шьют, ткут, по хозяйству, или еще куда. За них меньше всего дают… Но за красивых и молодых, — очень много. Красивые и молодые, — это целое состояние… Поэтому они решили, что мы вас прячем.

— Совсем как в древней Греции, — сонно сказал Иван.

— Я переговорил с Рахимом, — сказал Марат, — мы вас переправим к его брату в Толдык, это километров триста отсюда. До границы, правда, довольно опасно добираться, да и сама граница. Но зато там будет спокойно. Там уже государство.

— Какое государство? — спросила Маша. — А сейчас мы где?

— Там Южно-Уральская Республика. У нас же свободные земли, вольные. Никому не принадлежат. Здесь мы сами себе хозяева.

— А с вами что будет? — спросила Маша.

— Умереть за Госпожу, — высшая награда, — коротко сказал Марат.

Иван подумал: это же сумасшедший дом… Как только он это решил, — что он совершенно нормальный, а сумасшедшие все они, весь этот сумасшедший вольный мир, вокруг него, — как ему стало спокойно, и он заснул… Крепким здоровым сном подростка, — который недавно болел, а теперь спит, и набирается во сне сил.

Глава Пятая

«Счастье — когда ощущаешь потребность в Боге.

Тогда для тебя существует — Царство Вселенной».

Евангелие перпендикулярного мира

1.

Старенький «Уазик» с брезентовым верхом, и пыльный внутри, выхватывал фарами из непроницаемой тьмы кусок дороги. Разбитую шинами колею, которая петляла, извивалась между деревьями, — то поднимаясь, то опускаясь в низинку, где под трухлявым настилом из бревен хлюпала черная вода.

Иван спал, опустив голову к Машиному плечу, та же сидела прямо и смотрела перед собой, на ту точку, которую выхватывали фары машины, и которая все время бежала вперед. Одета она была все так же, в застиранное деревенское платье, чуть больше размером, чем нужен был ей, и в платке, который закрывал ей волосы. Марат вел машину, а два его товарища сидели тут же, в кабине, вооруженные до зубов, будто собрались на нешуточную войну. Даже взяли с собой гранатомет, который длинной палкой торчал между ног у того, который сидел впереди.

Мотор гудел так уютно, что хотелось, чтобы эта дорога не кончилась никогда. Потому что она куда-то вела, и он старался изо-всех сил, — быть верным этой дороге.

Марат что-то сказал отрывисто по-башкирски, а потом повторил то же самое, для Маши, на русском:

— Минут через десять-пятнадцать выйдем на тракт, там асфальт. Там вряд ли нас догонят.

Кому нужно догонять нас, — если мы в такой тайне уехали, — подумала Маша. Даже сели в машину не у дома, а прошли огородами до речки, перешли ее по мостику, там снова шли, пока в каких-то кустах не наткнулись на машину, которая их там поджидала.

Кому нужно их догонять, кто может знать, что они уехали.

Но Славик, который сидел сзади, рядом со спящим Иваном, все время смотрел в заднее окно.

— Может, Аллах помогает, — никого не видно, — сказал он…

Аллах им, наверное, помогал, — но, должно быть, его настроение помогать закончилось, потому что ждали погони сзади, а она пришла спереди.

Поднялись на очередной пригорок и увидели, в свете фар, огромное бревно, лежавшее поперек дороги.

Марат сбросил скорость, так что мотор стало едва слышно, а машина перешла на шаг, и совсем остановилась, метрах в двадцати от этого лежавшего, как ни в чем не бывало, бревна.

Иван продолжал спать, — в машине все молчали. Только передернули затворы автоматов, и как-то по-особенному напряглись, словно бегуны на старте, перед выстрелом стартера.

— Но это же только бревно, — сказала Маша.

— Это не бревно, госпожа, это — засада…

И, словно в подтверждение его слов, сзади раздался треск, и на дорогу упало небольшое дерево, перегородив им путь к отступлению.

Тогда Марат выключил урчавший мотор… Наступила кромешная тишина. В которой слышно стало сонное сопение Ивана.

— Кто-то заложил, — сказал в тишине Марат, — все грамотно сделали… Куда мы теперь дернемся.

— Может, это ветер, — сказала Маша, — никого же нет…

Легкий смешок прокатился по кабине. Госпожа умела шутить.

Марат высунул из машины голову, и, слегка повысив голос, что-то сказал по-башкирски, обращаясь в темноту.

Лес промолчал, будто раздумывая, — потом с другой стороны дороги заговорил с Маратом какой-то скороговоркой, — но тоже по-башкирски.

Голос из темноты говорил и говорил, никак не желая останавливаться. Минут пять или даже больше. И так складно, ни на секунду не останавливаясь, — будто читая им на сон грядущий, Коран.

Маша слушала незнакомый язык, ни одного слова из которого не понимала, — ее завораживала музыка неизвестных звуков, словно было совершенно неважно, что им там говорят, а нужно было просто слушать эту непонятную речь, в которой содержалось столько какой-то древней выверенной гармонии, что не заметить красоту ее не было никакой возможности. Нужно было лишь чуть расслабиться, — и получать удовольствие.

Маша и получала…

— Говорят, нам некуда деваться, — вдруг стал переводить Славик, — там все наши друзья и родственники, они не понимают, что с нами происходит… Говорят, вы не наши знакомые, говорят, что мы стали ненормальные, — а вы, госпожа, ведьма… Говорят, нас приговорили на месяц к яме, — через месяц с нами все станет хорошо. За это время вас продадут, мы больше никогда вас не увидим. И все будет хорошо… Говорят, вас, госпожа, пальцем не тронут, — ни вас, ни мальчика. И продадут хорошо, в хорошие руки… На ярмарке не станут говорить, что вы — ведьма… Говорят, есть порядок, — его нельзя нарушать. Старики совещались, и решили, — исключений делать нельзя. Любое исключение, — сломает порядок… Дают нам подумать, сколько мы хотим сами, — но потом, если мы не согласимся, нас убьют. Всех… Но будут считать нас хорошими людьми, которых лишила рассудка ведьма, то есть, вы, госпожа…

Лесной голос замолчал. Снова наступила тихая ночь. Но — ненадолго.

Потому что, вдруг, послышался женский плач, и следом, похожие на причитания над могилой усопшего, женские звуки.

— Жена Рахима, — как-то бесстрастно продолжал объяснять Славик. — Говорит, — у тебя шесть детей, я жду седьмого… Что стало с твоей головой, ты же всегда был таким хорошим…

— Я ведьма, — да? — спросила Славика Маша.

— Они так думают, — ответил рассудительно Славик. — Они не верили нам, когда мы им говорили, что вы — наша госпожа… Они никому не верят, кроме стариков. Как те скажут, так и бывает.

— Но я же помутила ваш разум, они правы, неужели вы не понимаете? — спросила Маша.

— Наш разум, — при нас… — сказал Славик. — Мы — взрослые люди, много по жизни повидали всякого. Отдаем себе отчет, что мы делаем. Мы — не сумасшедшие. Просто, они нас не понимают. Вот и все…

— Что я с вами сделала, — сказала Маша, уже обращаясь ко всем троим своим охранникам, — я никак не могу понять? За что мне такое горе… Ведь у вас семьи, дети, вы здесь родились, и всех знаете. Все знают вас… Я пришла и все испортила, из-за меня вас могут убить… Кто разрешил мне решать ваши судьбы, кто поставил меня судьей?.. Мне это совсем не нужно… Я — не хочу… У вас на огородах все растет, огурцы, капуста… У вас такие очаровательные дети… Вы грабите поезда, потом продаете людей… Но я-то здесь при чем? Зачем мне это все нужно, решать, жить вам дальше или нет?

— С вами, госпожа, ничего не должно случиться плохого… — сказал Марат. — Вы не понимаете, — кто вы, и кто мы… Что мы перед вами, — пустое место. Нас не нужно сравнивать. Понимаете, — умереть ради вас, по вашему слову, — это величайшее счастье… Что дети, или хозяйство, — ничто.

— Я что, такая красивая? — спросила Маша, которая была в отчаянье, от того, что ничего не могла понять.

— Если у Аллаха есть жена, — то это вы… — сказал Рахим. — Есть красота непостижимая, неземная… Мы — ее слуги. Ничто не может помешать нашей верности. Вам, госпожа.

— Это наваждение, — негромко сказала Маша. — Я точно ведьма, — только не знала этого раньше… Но теперь знаю.

Между тем, жена Рахима продолжала причитать, и никак не успокаивалась. Никто там, в лесу, не мешал ей этого делать.

Странная это была картина: в почти первозданной темноте, освещаемой только подфарниками их «Уазика», среди подступающей черноты ночных деревьев, под звездным небом, на котором эти звезды начинали постепенно гаснуть, — во всем этом стонала и заходилась в речитативе раненая птица.

Перепуганная насмерть, — мироздание которой на глазах начинало рушиться. Тронулись тектонические древние пласты, сея вокруг разрушение, — навсегда лишая привычного. И пронеслась тогда жалоба беспомощного существа, — жалкая, и хватающая за душу одновременно… Ты пичужка, женщина, и червь, без сомнения, и микроб, и нет у тебя ни над чем власти, — гнездо, которые ты так старательно вила, лелеяла, и кроме него, ничего больше в своем мироздании не мыслила, — оказалось так непрочно, так хрупко, так ненадежно. Негде тебе больше спрятаться, некуда убежать, никто не пожалеет тебя больше никогда, и никто никогда не приголубит…

Причитала и причитала, причитала и причитала, причитала и причитала, — никуда от ее причитаний нельзя было деться.

— Если мы не сдадимся, нас убьют? — спросила Маша.

— Да, — ответили ей ее слуги.

— Вам же не нужно, чтобы я умирала?

— Нет.

— Тогда мы сдаемся… Вы идете в свою яму и сидите там месяц, — думаете там о жизни. У вас глубокая яма?

— Глубокая, — сказали ей, — она похожа на горшок, но очень большой. Спускаются в нее по лестнице, потом лестницу убирают, а горло закрывают досками.

— Но там не дует?

— Не дует, — сказали ей.

— Вот и замечательно, — сказала Маша, — раз там не дует… Нас пусть продают. Зато мы будет живы… Вы хотите, чтобы я осталась жива?

— Да, — сказали ей.

— Тогда я желаю, — с некоторой излишней помпой сказала Маша, потому что причитания Рахимовой жены могли разжалобить кого угодно, даже холодный камень, не говоря уже о другом слабом женском сердце, — я желаю, чтобы вы приняли ультиматум стариков. В которых, — мудрость… Пусть они вас и не понимают.

— Но, госпожа…

— Я госпожа, наверное, не только для вас. Есть еще, наверное, много людей, для которых я — госпожа? Ведь так?

— Конечно, но…

— Так что вы сидите спокойненько у себя в яме, отбывайте наказание, а обо мне не волнуйтесь. Мы с Иваном не пропадем… Разве мы можем пропасть?

— Нет, но… Вдруг вас обидят?

— Разве меня можно обидеть? — спросила Маша… И испугалась сама себя. Потому что в этот момент, она вдруг поняла, обидеть ее невозможно. Даже представить невозможно, что кто-то может ее обидеть. Даже теоретически.

У нее вдруг легко закружилась голова, — что-то злое, ядовитое коснулось ее, переполнив каким-то детским, но тоже злым и безжалостным восторгом, — от того, что она одним движением мизинца может уничтожить весь этот балаган… От того, что она, Госпожа, и в ее воле решать, продавать ее или нет, жить всяким этим старикам, или нет, — захочет, будет казнить, захочет, — помилует.

На то она, и Госпожа. Чтобы заниматься всем этим.

2.

Иван проснулся утром, уже на ферме, — на персидских коврах и парчовых подушках.

Ее слуги, перед тем, как переселиться в яму, выбили у своего начальства для своей госпожи приемлемые условия содержания в плену.

Им с Иваном привезли свежего сена, навалили его без меры, распределили ровным слоем, сверху накидали этих самых персидских ковров, на них — этих самых парчовых подушек, поставили в ногах их журнальный столик, на который водрузили столько еды и питья, что можно было подумать, пленников переселили сюда из голодающего края.

Прочая братия, — а в пустующей ферме обитало человек двести, не меньше, — взирала на происходящее с каким-то запредельным изумлением… Как суетились их мучители, как наваливали чуть ли не стог сена, как покрывали его коврами и осыпали подушками, как под ручки привели на него укутанную в платок босую девицу, и принесли на руках спящего подростка. Как положили его осторожно, так, что тот даже не проснулся.

Ну, а когда появилась еда на журналом столике, — тут уж наступила гробовая тишина. В длинном с дырявым потолком сарае, все принялись нюхать запахи свежего жаркого с мясом и картошкой.

На запах, наверное, пришел бородатый доктор. Он поклонился Маше учтиво, и спросил:

— За какие провинности?

— Ни за какие, — ответила Маша. — Мы такие же пленные, как вы… Даже еще хуже.

— А это все, — показал доктор рукой, — с какой стати?

— Сама не понимаю, — сказал Маша.

Она восседала рядом со спящим Иваном, — и занималась тем, что смиряла свою гордыню.

Смиряла изо-всех сил, старалась, уговаривала себя вести себя паинькой, — но ее все злило. Особенно эти ковры и подушки… Про журнальный столик и говорить было нечего. Так ее злил этот журнальный столик.

А уж доктор, — это вообще. Он поводил носом, нос его шевелился, улавливая противный запах свежеприготовленной еды.

— Здесь дети есть? — спросила его Маша.

— Конечно, — сказал тот.

— Дети! — сказала громко, на весь сарай Маша. От ее голоса Иван проснулся и стал в удивлении оглядываться по сторонам. — Пожалуйста, подходите сюда, — вас ждет завтрак. В честь нашего прибытия… До четырнадцати лет, — кому больше, тот уже не ребенок.

Доктор понял, что ему ничего не обломится, — и передумал давать какой-то там свой медицинский совет. Он учтиво поклонился и сказал:

— Если будет нужна будет моя помощь, вы найдете меня там, — и кивнул куда-то вглубь сарая, откуда уже появлялись смущенные чумазые детишки.

— Маш, — спросил сонный Иван, — где это мы?

— В рабстве, где же еще, — ответила ему Маша.

— Я опять что-то проспал? — спросил он.

— Я не могу, — сказала ему Маша, — так злюсь. Меня все здесь бесит…

— Машка, — зевнул во все лицо Иван, — держи себя в руках. Ты мне обещала.

— Не властны мы в самих себе, — сказала, хитро улыбнувшись ему, Маша, —

И в молодые наши лета

Даем поспешные обеты,

Смешные, может быть,

Всевидящей судьбе…

— Складно, — хмуро согласился Иван. — Но мы, вроде бы, собирались куда-то ехать?

— Нас поймали по дороге… Завтра повезут на ярмарку, продавать.

— Но ты, надеюсь, не наделаешь глупостей?

— Откуда я знаю. Что хочу, то и наделаю. Моя воля…

Дети уже обступили журнальный столик, смотрели на него жадными глазами, но никто из них не приступал к трапезе.

— Ребятки, — сказала им Маша, — стульев у нас нет. Так что придется есть стоя. Это называется, — фуршет… Каждый берет себе по кусочку, отходит в сторону, и ест. Потом подходит за следующим. Понятно?

— Понятно, — недружным хором согласились дети.

— На счет три, налетай, — сказала Маша. — Раз. Два. Три.

«Четыре», — говорить не пришлось.

Но, в общем-то, было скучно. Хотя это был не самый скучный день в жизни Маши и Ивана.

За этот день они очень хорошо поняли, чем клетка отличается от свободы.

Свобода, — это та же самая клетка, но границы которой ты создаешь себе сам.

Например, у тебя есть настроение посидеть дома. Никуда не выходить. Ни на какую улицу… Поваляться на диване с детективом или приткнуться к телевизору, и смотреть там все подряд, — с утра до позднего вечера… Ты это делаешь.

Но если тебя тонким пальчиком подзовет очкастая Марья Ивановна, вручит этот самый детектив, и скажет: «Петров, чтобы к завтрашнему утру ты его прочитал».

Что это уже будет тогда… А, Петров?

Весь этот бесконечно долгий день Маша занималась самоистязанием. Она говорила себе: так мне и нужно… Иван разрабатывал теоретические планы побега, — там ему было легче.

Отвлекали только экскурсанты.

Потому что вся деревня хотела посмотреть на Машу.

Как только основная масса подневольного народа была отправлена на прополку картофельных плантаций, широкие двери фермы со скрипом приоткрылись и пропустили первых посетителей.

Это была семья, должно быть, жившая поблизости. Потому что они успели первыми. Несколько суровых мужчин с обветренными лицами, одетых по случаю в праздничные городские костюмы и обутые в блестевшие лаком ботинки, и их жены, сестры и дети. Всего двенадцать человек. Все, разнаряженные в самое лучшее, — уже от входа от них доносился запах дорогих духов.

Охранник, который открывал им ворота, пошел вперед, и молча встал у журнального столика, лицом к ним. Показывая, таким образом, нужное место.

Делегация подошла чинно, и не торопясь. Они разговаривали между собой по-башкирски, так что ни Маша, ни Иван ничего не понимали. А переводчика, на этот раз, у них не было.

Семья эта встала полукругом, рядом с их сеном и персидскими коврами. Минут десять стояла, о чем-то оживленно беседуя между собой. Но все это время с любопытством поглядывала, — то на Машу, которая изображала смиренницу, и принимала, с достоинством монашки, это наказание, то на Ивана, который делал зрителям рожи, и вообще, изображал из себя обезьяну.

Потом на журнальный столик были поставлены приношения.

Что-то из еды. Рыбный пирог с рисом и что-то еще. На десерт.

— Расплачиваются натурой, — шепнул Маше Иван.

Но та в этот момент силилась вспомнить какую-нибудь молитву. Ей сейчас как раз не хватало молитвы, — что-нибудь сродни тому плачу жены Рахима, который она прослушала прошлой ночью.

Молитв Маша не знала, ни одной, — кроме ритмичной «харе Кришна, харе Рама…», — слышанной как-то на Новом Арбате.

Так что в голову лезла только она, — и Маша, плюнув на иноземность этой песенки, стала повторять ее про себя, пытаясь представить, что где-то рядом постукивают барабанчики и бубны: харе, харе, харе Рама, — харе, харе, харе Кришна…

Харе Рама, харе, харе, — Харе Кришна, харе, харе…

Что-то было, — какое-то индийское божество, с тридцатью руками вместо двух, пыталось пробиться через тьму ее сознания на помощь.

Хоть пыталось, — и то, хоть что-то…

Между тем, — не успели первые посетители насладиться зрелищем набожной рабыни и кривляющегося мальчика, как в створе открытых ворот показалась целая вереница празднично одетых людей. У некоторых из них в руках были увесистые кулечки или корзинки, из которых торчало что-то съедобное.

— Мы обожремся, — шепнул Маше Иван.

Так что скоро у их лежбища образовалась небольшая толпа.

Охранник у журнального столика замер по стойке: смирно, — по неподвижности напоминая часового у мавзолея.

Маша, в такт своей внутренней мелодии, стала слегка раскачиваться, — словно бы, на самом деле, погружалась в какой-то таинственный мистический транс, когда происходит общение с высшими силами. Где-то там, внутри себя.

Иван понимал, — она борется, чтобы смирить эмоции, и не натворить лишнего. Он с уважением относился к этой борьбе… Потому что, будь его воля, он бы тут же объявил всеобщую амнистию, и обязал жителей этого местечка отправить пленников обратно на поезд. И вернуть им все их чемоданы… И чтобы каждый житель попросил бы у каждого пленника прощения.

Все это не из каких-то там гуманных соображений, поскольку, чем старше становишься, тем меньше этой самой гуманности встречаешь вокруг, — из чисто экономических. Исходя из высших интересов страны.

Которая здесь, в этом параллельном мире, развалилась на удельные княжества, — так что наступала самая пора собрать ее из осколков в единую Империю, которую бы уважали и боялись во всем мире.

И чтобы человек в этой Империи был экономически свободен и независим. Поскольку только независимый и свободный человек способен плодотворно трудиться. Только свободного человека, как, например, его, — может тянуть к знаниям.

А к знаниям должно тянуть всех.

Пришла Роза. Она показалась из толпы, с какой-то торбочкой в руке.

Но не положила ее, как остальные, на журнальный столик, а смело обогнула его, закинула торбочку на персидский ковер, и следом забралась на него сама.

— Привет, — сказал ей Иван. — Ты что здесь делаешь?

— Правда, — спросила Роза с заметным нерусским акцентом, — что твоя тетя — ведьма?

— Конечно, — согласился Иван. — Я тоже — ведьмак. Что, по мне не видно?

— Папа говорит, что она, — госпожа.

— Что такое госпожа? — тоном учителя спросил ее Иван.

Создавалось впечатление, что ни Розу, ни Ивана совершенно не волнует, что рядом стоит большое количество празднично одетых людей, и что они ловят каждое их слово. Никого из них это почему-то не смущало. Словно бы, кроме них, — никого вокруг не было, а они болтали между собой совершенно одни.

— Госпожа, — повторила Роза, безоговорочно признав в нем старшего по возрасту и по опыту, — госпожа, это когда она самая главная. Так что главней уже не может быть.

— А я — господин, — высокомерно сказал Иван.

— Ты не господин, — прыснула Роза, — ты еще мальчик… Хочешь подраться с моим старшим братом? Он всех бьет, никто с ним не может справиться.

— Могу, конечно, — сказал, несколько свысока, Иван. — Только, зачем?

— Просто так, — сказала Роза, и посмотрела на Ивана.

Так посмотрела, что у Ивана впервые в жизни екнуло сердце. Неизвестно от чего… Но он ничего не понял, насчет своего сердца, — только вдруг начал густо краснеть. Буквально, как рак… И тоже впервые в жизни.

— Давай, — промямлил он, — если хочешь… Но только, зачем?

— А он с тобой не будет драться, — сказала Роза, — потому что вы — гости, а с гостями драться нельзя.

— Тебя не поймешь, — сказал Иван.

— Меня никто не может понять, — сказала гордо Роза. — Совсем.

На ее худенькой шее болталась веревочка, а на ней — кольцо, которое ей подарила Маша.

— Скоро старики придут, — сказала Роза, — на вас смотреть… Хорошо, что твоя тетя — ведьма… Мне нравится.

— А мне — нет, — сказал Иван.

— Ты ничего не понимаешь, — сказала ему Роза. — Потому что ты мальчишка… Ведьмы умеют колдовать, их все боятся.

Роза отвлеклась от разговора, развернула свою торбочку, которая оказалась платком, в котором скрывалась знакомая Ивану деревянная мисочка, опять доверху заполненная клубникой. Она молча пододвинула эту мисочку поближе к Ивану, и уставилась на него.

Потому что слов больше не нужно было, — путь к сердцу мужчины лежал через его желудок. И она, эта маленькая пигалица, отчего-то хорошо понимала это.

Между тем, зрители не расходились, — наоборот, их становилось больше. Даже вернулись те, первые, с которых все началось.

Розе из толпы сказали: «кыш», — и она, сначала улыбнувшись Ивану, а потом подмигнув ему, скатилась с персидских ковров к общей массе.

Следом появилось начальство. Это были шесть человек, судя по их седым бородам, в весьма солидном возрасте, — на их головах были многослойные атласные белые чалмы, а сами они были облачены в зеленые халаты.

Приближение их вызвало всеобщий приступ почтительности… Еще бы, ведь они распространяли общественные блага, командуя общаком. А Иван четко усвоил: кто контролирует распределение богатств, тот контролирует все остальные ситуации. Какие вообще возможны.

Харе Кришна, харе харе… Харе Рама… — слышал Иван рядом с собой терпеливый голосок Машки.

— Держишься? — шепотом спросил он ее. — А у нас здесь командиры подвалили. На тебя посмотреть.

— Я — злюсь… — вставила между «Рамой» Маша, — не мешай…

Зеленые бородачи между тем заняли места в партере, и принялись разглядывать Машу и Ивана. С довольно непроницаемыми лицами.

Иван обратил внимание, они не захватили с собой ни одного кулька. Явились на концерт с голыми руками. Не захотели платить за билет… И окончательно признал в них начальников, — потому что, чем ты главней, тем больше тебя манит на дармовщинку.

Старики никуда не торопились, — такая у них была жизнь, размеренная, вдумчивая, совершенно без суеты. Они чинно приблизились, чинно застыли и чинно принялись рассматривать Машу.

Потом один из них что-то сказал коротко, — вся толпа разом повернулась и стала смотреть на вход в сарай.

Там два мужика вносили под руки совершенно искалеченного человека. У которого тонкие ножки, были, как плети, тонкие ручки, — как иссохшие ветки, а голова сидела на чересчур длинной шее как-то криво, как никогда не должна сидеть голова ни на чьей шее.

В общем-то, это был полный калека. Калека из калек, — хуже покалеченного придумать было нельзя.

Его несли, — он весь как-то дергался, не в такт движению… Иван даже забыл, что он на сцене, — и артист. Так ему жалко стало этого человека.

Толпа немного раздалась, калеку внесли, и посадили за землю перед журнальным столиком.

Сразу за ним высились старики в зеленых халатах.

— Уважаемая Светлана Игоревна, — вдруг громко, чистым голосом и по-русски, сказал один из стариков. В толпе прекратились всякие шорохи, она замерла, так что кроме этого бодрого голоса ничего для нее и не осталось. — Мы бы хотели, чтобы вы исцелили этого беднягу.

— Маш, очнись, к тебе обращаются, — незаметно толкнул Иван Машу.

Но та уже и без того прекратила свои харе, харе, — и уставилась с состраданием на несчастного.

Тот согнулся на земле каким-то крючком, опустил низко голову, так что лица не было видно, — и весь превратился в какой-то дрожащий, болезненный ком. Он никак не реагировал на то, что происходит вокруг, — должно быть, ко всему прочему, и не слышал ничего, и не видел, и не чувствовал.

— Вы на самом деле этого хотите? — негромко переспросила Маша.

— Да. Мы хотим… — четко, с какими-то суперавторитетными интонациями в голосе, подтвердил старик.

— Что-то я не пойму, — сказала Маша, но как-то не слишком по-доброму. — Вы хотите, чтобы я исцелила его? Или вы хотите узнать, смогу ли я это сделать?

— Мы хотим, уважаемая Светлана Игоревна, — повторил, громко и слишком отчетливо старик, — чтобы вы исцелили этого беднягу.

— Я не могу этого сделать.

— Почему? — как-то хитро спросил мудрый старик.

— Я не умею исцелять.

— Вы же чем-то опоили уважаемых наших отцов семейств, и теперь они утверждают, что вы — госпожа, и можете все… Но тогда вы можете приготовить свое зелье. И мы дадим попробовать его этому бедняге.

— Он что у вас, кролик?.. Может, вы попробуете его сами?

Иван что есть силы толкнул ее в бок. Эту харе-харе…

— Не дерзи… Нам же хуже будет.

— Опасно, — мудро и без обиды, не согласился старик, — мы видели результат.

— Хорошо, — кивнула Маша, — хорошо, что вы такой осторожный… Тогда дайте ему выпить что-нибудь.

— Что? — хитро спросил старик.

— Все равно, что… Какая разница!

— Никакой разницы? — продолжал хитрить старик.

— Никакой, — согласилась Маша.

Мудрец в чалме сделал знак рукой, из-за его спины вышел парень, налил в стакан из какого-то графина, стоявшего на журнальном столике, и вопросительно посмотрел на своего командира.

— Пои, — хитро сказал старик.

Парень подошел к несчастному, присел перед ним на корточки, приподнял немного его голову, и поднес этот стакан к его губам.

Все хотели посмотреть, как это происходит. Но в партере были одни мудрецы, им было видно лучше всего. Остальные заглядывали через них, или старались зайти со стороны, — там тоже было неплохо видно.

Бедняга сделал несколько глотков, и больше не захотел.

— Достаточно, — негромко сказал главный мудрец своему служителю, который вопросительно посмотрел на него.

Все стали наблюдать, что произойдет с калекой дальше. Так что, даже Маша с Иваном перестали их интересовать.

Иван, который предчувствовал прокол в программе спектакля, шепнул Маше:

— Они же обозлятся, что ты их поводила за нос… Ты подумала об этом? Лучше бы было продержаться как-нибудь до завтра, чтобы нас спокойно отправили на рынок.

— Не терпится, чтобы тебя продали? — спросила Маша.

Опять Иван с трудом узнал ее голос. Как тогда, — в поезде.

Но на этот раз остались знакомые интонации, и голос был ее. Просто Иван с трудом узнал его, потому что он стал какой-то хриплый, словно бы Машка начала курить, дорвалась, и курила целую неделю, одну за другой.

— Ты смотри у меня, — испуганно сказал Иван, — ты мне слово давала…

Может быть, Маша и дала Ивану какое-то слово, — она не помнила. Но если и дала, то дала выше сил.

Или ее слово взяло временный отпуск. За свой счет.

Потому что толпа человек в пятьсот, или, на худой случай, в триста, — не зря так внимательно наблюдала за несчастным паралитиком.

Таинственное зелье, стоявшее на журнальном столике в графине, неизвестно как туда попавшее, — делало свое дело.

Началось с того, что только что совершенно неподвижный калека, — если не считать мелкой трясучки всего его организма, — стал самостоятельно приподнимать голову. Он чуть приподнял голову, посмотрел на утрамбованную ногами землю, рядом с собой, — и протянул к ней руку.

Только что скрюченную, и совершенно неподвижную.

А здесь она послушалась его воли, слегка распрямилась, протянулась по направлению к земле, и коснулась ее.

Все уставились на его пальцы, которые трогали эту землю, как-то непостижимо ласково гладили ее, словно вместо обыкновенной земли, это была мама этого несчастного, — а он ее, после долгих безуспешных поисков, нашел.

Как находят единственного человека на Земле, которому ты еще нужен…

При виде чуда, дамочки в толпе слегка заголосили и зарыдали. Некая негромкая истерика началась в толкучке среди особ женского пола. Мужчины же сурово молчали, дети прижались к их ногам.

Между тем, распрямилась одна нога паралитика. Он теперь полусидел на земле, опершись о нее одной рукой, и вытянув ногу… Старался протянуть вперед вторую скрюченную руку. И у него — получалось.

Он чего-то хотел… Дотянулся второй рукой до земли, и оперся ею об нее. Теперь он упирался в землю двумя руками, — и начинал выпрямлять вторую ногу.

Дамские всхлипы в толпе раздались отчетливей, — с одной так сделалось просто плохо, ее здоровые ноги перестали держать ее, и она сползла вниз, ее кинулись поднимать, и держали за плечи, чтобы она могла наблюдать происходящее дальше.

Паралитик между тем выпрямил вторую ногу и опустил туловище на землю. Было такое впечатление, что весь этот процесс исцеления изрядно утомил его, и теперь он собрался немного прикорнуть.

Он весь лег на землю и принялся сворачиваться на ней калачиком. Он положил одну, только недавно еще неподвижную, руку себе под щеку, подтянул колени непослушных ног, почти достав ими до головы, и обхватил их другой, свободной рукой.

И закрыл в блаженстве глаза…

После этого перестал вообще делать какие-либо движения.

Толпа терпеливо ждала, разглядывая спящего паралитика минуту, потом другую, потом третью. Но тот не желал больше двигаться, а желал спать.

— Долго он будет так лежать? — громко и хитро спросил Машу главный мудрец.

— Долго, — сказала она.

— Его можно разбудить? — спросил он ее.

— Нельзя, — сказала она. — Потому что он умер.

— Как это умер? — не поверил мудрец, и глаза его, когда он посмотрел на Машу, хитро блеснули.

— Вот так, — сказала Маша. — Как все умирают… Так и он.

3.

В раннем туманном летнем утре, предвещавшим довольно жаркий день, застыли за колючей проволокой три грузовых машины с брезентовым верхом, и довольно приличного вида микроавтобус.

На ферме царила суета, — потому что охрана поднимала людей, спавших рядами на соломе, и выводила их на свежий воздух. Без всякого завтрака.

Что самое интересное, — никто завтракать особенно и не хотел. Пленники находились в каком-то напряженном, но в то же время, приподнятом, ожидании. Потому что нет ничего на свете хуже, чем ждать или догонять.

А ожидание предстоящей ярмарки, разговоры и мысли о ней, — должно быть, давно превратили ее в нечто типа подлинного освобождения.

Ну, в крайнем случае, в желанную перемену мест. Но уж никак не меньше.

Охранники, проходя вглубь сарая мимо лежбища Маши и Ивана, замедляли шаг, косили в их сторону глазами, и только после этого шли дальше. Делая вид, что процесс погрузки пленных на машины, избранных нисколько не касается. Как будто те не были, как остальные, такими же подневольными.

— Может, после вчерашнего, нам решили предоставить гражданство? — сказал Иван. — Тогда я выучусь на бандита, а ты будешь работать в больнице, бандитской сестрой милосердия.

— Иван, прекрати ерничать… Никогда не могла бы представить, что в четырнадцатилетнем мальчике может скрываться столько цинизма.

Но одно Машу все-таки утешало, — Иван не заболел.

Вчерашний дистресс, к счастью, оказался для него обыкновенным стрессом, — организм Ивана его пережил… Они вечером даже прогулялись вдоль колючей проволоки, подышали свежим воздухом, сделали не спеша четыре круга, причем, Маша начала учить Ивана английскому языку, — и этот процесс оказался для подростка лучшей приманкой.

Они неторопливо передвигались по утоптанной быками земле, где все время спотыкались о высохшие копытные следы, и Маша говорила ему что-то по-английски, болтала всякую ерунду, а Иван, открыв рот, слушал.

— Ты же — училка… — восхищенно повторял он время от времени. — Где я раньше был!.. Почему я не понимал этого раньше.

Маша была рада, потому что пока он пребывал в процессе обучения, он забывал обо всем остальном, и никак не комментировал то, что случилось накануне.

А случилось то, чего она никак не желала, — даже дала себе слово, ценой собственной жизни избежать повторения подобной истории… История повторилась, — а она жива, и никаких поползновений жестоко наказать себя за это у Маши не появлялось.

Она чувствовала, что не провалилась куда-то, куда могла провалиться, и чего так боялась. Будто бы нырнула в бездонную прорву, которой так боялась, — и уже не могла этому сопротивляться, уже махнула на себя рукой, будь что будет, — потому что не осталось никаких сил, все силы кончились, которых и так было, кот наплакал, — но получилось, что как-то не до конца нырнула, и там, в черной глубине, магнетизм страшной бездонности закончился, — так что она, совершенно без сил, но смогла выбраться обратно.

Не хотелось ни о чем думать. О чем она могла думать, — все уже было передумано тысячу раз, ничего нового не произойдет.

Сил у нее, — нет.

Все свои силы она уже потратила. Навсегда… Их запас закончился.

О чем можно думать, когда она не знала толком, — о чем нужно думать. Думай, не думай, — все равно она ничего про себя не поймет… И не существовало на свете человека, который мог бы рассказать бы ей что-нибудь по этому поводу.

Просто, хотелось забыть обо всем и не вспоминать больше никогда. Хотелось поскорей очутиться в Москве, у почтамта, — увидеть там Михаила, и, увидев его, разреветься коровой. Реветь и реветь, реветь и реветь, — и больше ни разу в своей жизни ни о чем не думать… Только реветь.

Но до Москвы было еще о-го-го, как далеко… А пока, когда они остались с Иваном в сарае в одиночестве, — к ним пожаловал самый главный вчерашний мудрец.

Опять в белой чалме и зеленом халате, — но один.

Вид его был стог, выглядел он сосредоточенным, — как будто ему поручили важную дипломатическую миссию, не очень приятную, но совершенно необходимую в сложившихся обстоятельствах.

— Доброе утро, уважаемая Светлана Игоревна, — сказал он, останавливаясь у журнального столика, полного самых разнообразных объедков, потому что вчера вечером у местных детей здесь был грандиозный праздник. — Вот, пришла пора нам распрощаться. К сожалению.

— Ой ли… — сказала Маша.

— Надеюсь, вы сохраните о нас самые добрые воспоминания, — сказал мудрец.

— Вы всем так говорите, перед тем, как их продать?

— Разве вас можно продать? — хитро улыбнулся ей мудрец. — Мы что-то в этом сомневаемся.

— Но все же нас продадите? — встрял в разговор Иван.

— Нам кажется, для вас это такая игра… — продолжал хитрить мудрец. — В приключения… Вы, могли сами захотеть, чтобы на поезд, в котором вы ехали, напали, и сами захотели попасть сюда. Теперь хотите, чтобы вас продали… Мы лишь послушное орудие в руках вашей воли.

— И зачем нам все это нужно? — изумился Иван.

— Может быть, вам не хватает адреналина в крови. Вы ищите каких-нибудь экстремальных ощущений… Вы знаете о причине, лучше нас.

— Маш, — воскликнул Иван, — ты только послушай, что он говорит!.. Оказывается, мы сами себе все это устроили, — в поисках приключений!

Мудрец молчаливо и учтиво поклонился, в знак согласия со словами юноши.

— Почему вы так решили? — спросила Маша, которая была не глухая и все прекрасно слышала.

— Потому что способность сотворить чудо, одновременно обозначает наличие, у сотворившего, некой власти, которая недоступна прочим людям, которые этого чуда сотворить не смогут… — сказал, поклонившись персонально Маше, мудрец. — Мы все знаем, что и как бывает. Что может быть, и как не бывает, и чего быть не может. Знаем, что бывает редко, и что бывает часто. Знаем, что может случиться вокруг нас, и чего не может случиться ни при каких обстоятельствах… Мы все живем в рамках законов, которые не мы установили, и которые выше нас. Нам же остается, только подчиняться этим законам, подстраиваться под них, считать их вечными и незыблемыми… Ничего другого нам не остается, — так устроена жизнь. Так она была устроена у наших предков, так устроена у нас, — так будет устроена у наших детей и внуков… Утром над нами будет всходить солнце, вечером оно будет опускаться за горизонт на другой стороне небосвода. Всегда.

— А если вдруг упадет астероид? Какой-нибудь Тунгусский? — не выдержал Иван.

— Вы — наш астероид, — хитро и учтиво одновременно, улыбнулся мудрец. — Вы пришли к нам, по своей воле, в поисках приключений, из какого-то не нашего, другого мира, потому что в ваших глазах мы читаем другие законы, и свободу, — которую никто из нас не может ограничить… Но вы, совершая невинное свое путешествие, сами того не желая, нарушили наш порядок, вы возмутили его… Для вас это ничего не значит… Но мы хотели бы, чтобы вы продолжили свое путешествие, и если вы желаете, чтобы вас продали на ярмарке, — вас обязательно продадут.

— Я не хочу, чтобы меня продавали, — сказал Иван.

— Что хочет уважаемая Светлана Игоревна? — продолжал хитрить мудрец.

— Мне кажется, — сказала Маша, разглядывая старика, — что вы угрожаете мне.

— Помилуйте… Ни в коем случае, — сказал учтивый старик. — Я хотел бы только поделиться опытом. Ведь немало всякого пришлось повидать, пока дожил до своих лет. А многие мои друзья не дожили… Чудо имеет за собой основой другую власть и другой порядок, где оно чудом не является, — но поскольку оно происходит на чуждой почве, потому то оно и кажется там чудом, что встречается с иным порядком и иной властью… И одно противоречит другому.

— Да, — согласилась Маша.

— И не может жить вместе… — продолжал старик. — Поэтому-то чудес и не бывает… Поскольку всегда получается конфликт одной власти с другой. А побеждает, как известно, сильнейший. Но тогда чудо сильнейшего становится обыденностью. Никто его за чудо уже не считает… К сожалению, такая война неизбежна. Вы принуждаете нас к защите.

— То есть, если мы не уйдем сегодня от вас, — вы объявляете нам войну? — спросил Маша.

— Нет… Мы вынуждены будем защищаться, — согласился мудрец. — Вас всего двое.

— Но почему тогда вы отпускаете нас? А не хотите воевать сразу?

— Возможно, это ошибка… Но мы бы хотели, чтобы вы ушли от нас с миром, — а нашу ошибку исправляли бы другие.

— То есть, вы считаете, наше приключение продлится недолго? — спросила Маша.

— Да, — кивнул мудрец. — Если вы не вернетесь туда, откуда его начали… Иначе я не дам за ваши жизни и ломаного гроша.

Так что Маше и Ивану достался микроавтобус и полная свобода выбирать маршрут дальнейшего движения.

Их сумки, с которыми они ехали в поезде, аккуратно стояли в проходе. Маша могла бы, наконец-то переодеться, раз власть нашла на власть, и смирять себя не было больше нужды, — но она все-равно осталась в своем деревенском платье и в своем деревенском платке, который скрывал ее волосы и уши.

— До Казани далеко? — спросил Иван водителя.

— Если по прямой, — то будет километров триста — триста пятьдесят.

— Часов за пять доберемся? — спросил Иван.

— Нет, — сказал водитель. — Я туда не поеду, там ханство. В момент без головы останешься… Я только до Усы, — а дальше, как знаете.

— Это, где ярмарка?

Водитель кивнул.

— А до Казани никак нельзя? — снова спросил Иван. — За бабки?

Водитель отрицательно покачал головой.

Видно, ханства они боялись побольше, чем их с Машкой.

Тут она, до этого все время о чем-то размышлявшая, что-то там в себе пытавшаяся почувствовать, сказала:

— Я хочу, чтобы меня продали.

Иван так и оторопел.

— А я не хочу… Тебе-то зачем нужно? Испытать это унижение, когда с тобой обращаются, как с животным?.. Будут смотреть тебе зубы, целые ли, щипать за бока, а потом определят в какой-нибудь гарем… Я на это не согласен. Да ни один нормальный человек на такое не согласится.

— Тебя не будут продавать, только меня, — упрямо сказала Маша.

— А потом ты замочишь своего нового хозяина. Этим все закончится… Если он тебя чем-нибудь обидит… Но на то и покупают рабынь, чтобы их обижать, — как ты не понимаешь.

— Пусть так, — сказала Маша, — я хочу это выдержать.

— Зачем? — опять не понял Иван. — Чтобы злее быть?..

— Не знаю, — сказала Маша, и опять принялась думать. Когда она начинала думать, как заметил уже Иван, это ничем хорошим не заканчивалось. — Может быть, я хочу все потерять, чтобы у меня ничего не осталось.

— Ты этого не сможешь сделать, я тебе обещаю, — сказал Иван. — У меня, когда ничего не осталось, — была квартира, и туда я мог вернуться, в любой момент, закрыться там, и не подходить к телефону, ходить по комнатам с пылесосом, и пылесосить… Он так гудел, ты не представляешь, так уютно гудел, словно мурлыкал кот… Даже, если бы она сгорела, она все равно бы осталась. Потому что, внутри себя, ты всегда состоишь из частей, — в которых заключено то, из чего ты состоишь… Но что заключено в этих частях, ты можешь не знать. Только когда что-то пропадает, ты понимаешь, что лишился своей части, — когда, например, взрываются папа с мамой, тогда понимаешь, что это была твоя часть, и ее больше не будет… Но все равно она есть, все равно ее нельзя лишиться. Потому что она была… Do you understand me?

— Ванечка, я хочу, чтобы меня продали. Не знаю, почему.

— Старик был прав: тебе действительно не хватает адреналина… Тогда это низменная эгоистическая потребность. В тебе это есть, я знаю: думать только о себе…

Грузовые машины впереди, битком набитые живым товаром, тронулись, — следом за ними двинулся с места их микроавтобус.

Дорога лежала через село, — они поехали по его длинной, километра в полтора, улице, мимо крашеных зеленой краской заборов, за которыми все росло и плодоносило, и виднелись в этом роскошестве утопающие в зелени жестяные и шиферные крыши. Там мычали коровы и блеяли козы, там кричали петухи и кудахтали куры, оттуда лаяли собаки, и оттуда доносились заманчивые запахи грядущего завтрака, там все уже проснулись, но еще не умылись и ходили сонные, — но скоро уже должны были умыться и сесть за стол. Там точили ножи, и смотрели на просвет в автоматные начищенные стволы, по которым разгоняется пуля, перед тем, как навсегда покинуть свою альма матер…

На душе у Ивана было как-то грустно, — несмотря на то, что причин для печали у него никаких не было.

Скорость, — одна из волшебниц этого мира, — уже отделила их от остального человечества. По крайней мере, от этого утопающего в зелени селения. Оно, словно бы, стало меньше принадлежать реальности, чем пять минут назад.

Легкая пыль поднималась из-под задних колес шедшего впереди грузовика. Брезентовый зад кузова был откинут, на лавочках у борта сидели два серьезных охранника, и поглядывали через эту пыль, сквозь лобовое стекло автобуса, на Машу… На нее всегда и везде смотрели мужчины, — в этом не было ничего удивительного.

Но как-то грустно было на душе у Ивана.

— Наш дом, — сказал Иван, провожая глазами очередной зеленый забор.

Передний грузовик проехал, и на дорогу, с обочины, выскочила девочка, прямо под колеса их автобуса. Водитель резко затормозил, так что машина остановилась всего в нескольких сантиметрах от Розы, которая, как ни в чем не бывало, улыбнулась всем сидевшим внутри.

— Ну, ты, дура, ты соображаешь, что делаешь… — начал было водитель, высунувшись наружу.

Но та, не обратив на ругань внимания, обошла автобус и открыла его боковую дверь.

— До свидания, тетя, — сказала она Маше. — Я хочу стать такой же, как вы… Вы мне очень понравились.

Ивану же она протянула привычную торбочку, где под неновым цветастым платком угадывалась деревянная мисочка, должно быть, с традиционной клубникой, — и куклу.

Это была небольшая дешевая пластмассовая кукла, наряженная в черную юбку и белую кофточку, у которой один рукавчик порвался. Глаза у куклы были подкрашены черным карандашом. И все, больше ничего в ней не было особенного.

— Это тебе, — сказала Роза.

И вдруг оказалось, что в машине в этот момент главным стал Иван. Его значение вдруг стало превосходить значение Маши, и тем более — водителя.

— Ты еще приедешь к нам? — спросила его Роза. — Приезжай, я буду ждать.

4.

Когда-то это было шоссе, — но с тех пор, наверное, прошел не один год. Вернее, с тех пор, как его последний раз ремонтировали. Так что их небольшой караван добрался до Усы со скрипом, — в прямом и переносном смысле этого слова.

На окраине деревни их поджидало два танка, в качестве почетного сопровождения. Один из них возглавил колонну, второй — занял позицию сзади.

Это были замечательные грозные боевые машины. На башне переднего было выведено красным: Гафар!.. На заднем, на том же месте, и тоже красным, не очень миролюбивое: Не уверен — не обгоняй!!!

Еще на них было много картинок. Иван, со скуки поглядывавший на тот, что плелся у них в хвосте, одних черепов с костями насчитал три штуки. Вообще, танки эти напоминали общественный забор, на котором каждый, кто хочет, может оставить память о себе.

Но палить во все стороны они, должно быть, умели, потому что колонна передвигалась среди ухабов из бывшего асфальта, и колдобин, вполне мирно, никто на нее не нападал, даже незаметно было, чтобы перепуганный враг собирался это сделать.

По шоссе, из-за его несовершенства, приходилось передвигаться неровным зигзагом, от одной обочины, до другой, — водители изо-всех сил старались, выбирали местечки поравней. Но таких было немного.

То и дело в кюветах попадались сгоревшие или проржавевшие до основания остовы машин, гнутые железки, бочки, деревянные пустые ящики, разорванные мешки и пожелтевшие от капризов погоды бумажки, которые беспризорно мотались под ветром, куда тот хотел.

Танк, замыкавший колонну, нещадно ревел в ушах двигателем и грохотал несмазанными гусеницами.

Люк на его башне был открыт, и на нем, свесив ноги внутрь, сидел танкист с измазанным соляркой лицом. На груди у него болтался бинокль, он время от времени подносил его к глазам, пытался что-то такое в нем разглядеть, — хотя трясло, и картинка, скорее всего, у него перед глазами металась со стороны в сторону.

Но бдительность… Прежде всего.

— Хорошо у вас, — сказал Иван водителю. — Ягоды, грибы, парное молоко.

— Ты же его не любишь, — сказала Маша.

— Какая разница… Я бы приехал к вам следующим летом отдохнуть. Вы как, дачников принимаете?

Водитель оглянулся и с интересом посмотрел на Ивана. Так засмотрелся, что пропустил очередную колдобину, и автобус изрядно встряхнуло.

— Чуть без рессор не остались, — сказал водитель, возвращаясь к своему непосредственному занятию.

Продолжил он только через пару минут. Наверное, собравшись с мыслями.

— Плохие времена, — сказал он, словно извиняясь, — покойники оживать стали.

— Да ты чего! — не поверил Иван.

— В прошлом году ничего такого не было. А с этой весны началось… Хорошо, что долго не живут. Оклемаются, поколобродят немного, и опять — покойники.

— Из могил встают? — испуганно спросил Иван.

— У кого силы хватит, может и из могилы. Все-таки метра полтора на них земли навалено. Я сам видел, как земля над ними ходуном ходит, так они стараются.

— Ночами по улице не шатаются?

— Мы хороним качественно. Гробы проволокой обматываем. И роем теперь поглубже…

— С чего это они? — негромко спросил Иван.

— Кто их знает. Они нам не рассказывают… Старики говорят: зла много в мире, вот Аллах людей так и решил наказать.

— Вы что ль много чего натворили? — спросил Иван.

— Мы-то здесь при чем? — не понял водитель. — Мы, как все. Не хуже других, но и не лучше. Ровно посередине… Не у нас одних покойники оживают. Везде. Везде одно и то же.

Так, без чрезвычайных происшествий, добрались до Усы, — а это, по ленивым подсчетам Ивана, было километрах в сорока от их деревни, не меньше.

Где-то за километр до места назначения, дорога стала получше, появились асфальтовые заплатки, — а еще ближе, когда вдали стали заметны трех и четырехэтажные дома, они приехали к контрольно-пропускному пункту.

Который, по внешнему виду, напоминал линию обороны где-нибудь на фронте. Поскольку справа и слева от перегородивших дорогу бетонных полос, за узкими амбразурами бетонных же толстых коробок, виднелись длинные стволы самых настоящих пушек, нацеленных на сопровождающие их караван танки.

Тут же слева расположился мотель, с большой площадкой для откровенно военной техники. Там стояло уже несколько танков, один из них был вообще очень большой, с четырьмя пушками на башне, несколько бронетранспортеров и машина с короткими трубами вместо кузова, — система залпового огня «Град». Так ее определил Иван, который хорошо разбирался в этих премудростях.

— Уса, — мирный город, — сказал водитель. — Проезд только с личным оружием. А то всякое бывает… В прошлом году ребята нажрались, их в кабаке обсчитали будь здоров, под это дело, — так они за мзду протащили в город краба, и сожгли этот кабак к черту. Пока кабак горел, они к нему пожарных не подпускали, чтобы выгорел дотла, — так занялись соседние дома. Пол улицы — как ни бывало… Теперь на КПП мзды не берут, но оброк подняли, с одного слона — пятьдесят баксов. Это же чокнуться можно.

— Что такое «краб»? — спросил Иван.

— Краб, — это такой огнемет на гусеничном ходу… Может струей поливать, метров на двести, а может и пульки кидать из напалма, тогда получается метров до восемьсот прицельно.

— Понятно, — сказал Иван с уважением.

Между тем, их танки, ревя и выпуская облака черного дыма, развернулись и поехали на стоянку. К машинам же подошли служивые в камуфляже и что-то выясняли у сопровождающих.

— Таможня, — сказал водитель, — посчитают слонов, мы расплатимся и — вперед… Вы как решили?

— Я — слон, — сказала Маша, — а он — нет.

— Тогда, парень, держи-ка пистолет и обойму к нему. Здесь, кто без личного оружия, тот слон. Личное оружие, — твой документ, запомни. Не потеряй… Если кто прицепится, говори, что из хозяйства дедушки Гафара. Тут же отстанут. Мы здесь — в авторитете.

— Можно я ее сам продавать буду? — спросил Иван, который решил с Машкой больше не разговаривать, раз она такая дура.

— Ваша воля, — сказал водитель. — Как сами захотите.

Формальности заняли минут тридцать, потом бетонные полосы, преграждавшие въезд в город, раздвинулись, и колонна въехала в Усу.

Это был настоящий город. С обычными пятиэтажками и детскими площадками во дворах. На которых резвились дети… Но были и отличия, которые бросались в глаза.

Например, наличие особняков. За высокими увитыми зеленью заборами.

Здесь тоже образовался несправедливый социальный контраст, — между бедными и богатыми. Как везде.

— Я не могу понять… — вдруг сказала Маша….

Иван напрягся, потому что, когда она не могла что-то понять, за последствия этого непонимания ручаться было нельзя. Чем дальше пробирались они по параллельному миру, тем непредсказуемей становились эти последствия.

— Неужели люди живут только ради домов, чтобы у них там, в их доме, все было?

— Я с тобой не разговариваю, — сказал он на всякий случай Машке.

— Ведь все несут в дом, — упрямо продолжала она. — Я не понимаю… Что-то там ремонтируют, переставляют, приколачивают, сажают, поливают, покупают для него, или грабят других, отбирают у них вещи, несут их в дом, готовят там, кушают, выходят из него куда-то, — все для дома, и все вокруг него… И всегда возвращаются обратно…

— Почему это плохо? — тактично не согласился водитель. — Там семья, дети, родители… Сам станешь когда-нибудь старым. Вот мне, тридцать два года, — у меня есть дом. Я знаю, что когда стану старым, не умру с голода, у меня будет своя постель. Дети мои к тому времени родят своих детей, — у меня будут внуки.

— Вот этого я не понимаю, — согласилась с ним Маша. — И это все?..

— Разве этого мало?.. — спросил водитель. — А что еще?

— Вы не обращайте на нее внимания, — не выдержал Иван, — она, перед тем, как ее продают, всегда такое городит.

— Это какая-то загадка, — сказала Маша.

— Выскочишь замуж за Мишку, где ты с ним будешь жить?.. В чистом поле?.. А потянет родить? — что не обустроишь свой уютный уголок, не посадишь садик, не станешь его поливать?.. А закончатся в садике макароны и картошка, — что, не попрешь своего ненаглядного на охоту? Когда тот притащит мясо, что будешь интересоваться: козочку невинную ты замочил, злодей, или хищного кабана, герой?.. За козочку ты ему голову оторвешь, а за кабана облобызаешь? Да?.. Что принесет, то и сожрешь, — на шею ему кинешься, и за козочку и за кабана. Потому что дети твои вдруг станут сыты, и в холодильнике жратвы окажется еще на неделю вперед… Ты меня всегда бесила своим беспросветным идеализмом, бесишь, и будешь всегда бесить!

— И это все? — сказала как-то беспомощно Маша. — Больше ничего нет?

— Опять! — вознес над головой руки негодующий Иван. — Когда же это закончится!

— Смешные вы, ребята, — сказал водитель. — Сразу видно, не из наших краев. У нас таких нет.

— Края везде одинаковые, — сказала вдруг Маша, чуть изменившимся голосом, погрубее немного, что ли, — и везде вас поджидает смерть.

— Приехали, — бросил обреченно Иван, — я так и знал, что к этому все идет.

Но приехали. Водитель немного перепугался последней Машиной фразы и больше в разговор не встревал. Остановил свой автобус, следом за грузовиками. У большого, похожего на новый московский цирк, здания. Или на стадион «Локомотив».

Может, где-то, в других городах и весях, это был цирк или стадион, — но здесь, в Усе, это была ярмарка. Которая проводилась каждую неделю по пятницам.

Уса — культурный центр вольного края. Его финансовая и административная столица. Средоточие всего, чем может похвастаться свободная экономическая зона. Только здесь можно продать и купить, что угодно, в любых объемах, обо всем по-деловому договориться, все обсудить, и заключить честную сделку. Без обмана, — поскольку под гарантии губернатора, не обманывают. Себе выйдет дороже.

Уса — оазис относительной честности и проверенных временем правил, которых должны придерживаться все, кто попадает в ее живительные струи. Здесь — царство долгожданной демократии, и уважения прав отдельно взятого человека. Но только, если этот человек при личном оружии, и запасных обоймах к нему. Никак иначе.

Пока они ехали, Иван с любопытством смотрел в окно, ожидая со всех сторон легких перестрелок, — кто его знает, что можно встретить в центре вольной работорговли. Но выстрелов ни одного не раздалось, и ни одного пораженного пулями трупа на улицах не валялось.

У манежа же, где они остановились, было шумно и весело, словно перед футбольным матчем, — толпился чисто одетый народ, в хорошем настроении, торговали воздушными шариками, везде витал аппетитный запах шашлыка, и, стоило Ивану выйти из машины, как он его почувствовал.

Невдалеке крутилась небольшая детская карусель, а для взрослых качались качели, выполненные в виде лодочек.

Ни кровожадных лиц вокруг, ни какой другой жестокости и бессердечия.

Праздник.

— Хорошо было, когда продавали негров, — сказал Иван Маше, которая тоже вышла из машины, в своем деревенском платье, и платке, по самые глаза. — Их легко можно было отличить от остальной расы. По цвету кожи… А теперь чего, — слон, в примеру, достанет себе револьвер, стырит где-нибудь, и что — после этого его уже и продавать нельзя?

— Иван, — сказала Маша.

— Рабский труд, самый непроизводительный, — сказал Иван, — дураку ясно… Потом, раб все время норовит смыться. Тоже проблема… Мне интересно, ты будешь смываться, или как?

— Иван, — сказала Маша, — не мучай меня.

— Тогда давай серьезно, — сказал Иван. — Зачем тебе это нужно?.. Я, например, считаю, это чудовищной глупостью.

— Я, наверное, хочу посмотреть, что со мной будет… — сказала Маша. — Ведь меня подстригают, я ровняю ногти, — у меня уже нет одного зуба, вместо него искусственный.

— Я жалею только об одном, — сказал Иван, — что сейчас с нами нет Мишки… Скажи, мне-то зачем все это нужно. Пусть бы он сам с тобой мучался… Еще лучше, — треснул бы разок по твоей шее, в воспитательных целях. Чтобы вся дурь выскочила.

— А что, — вдруг заинтересовалась Маша, — ты думаешь, он может ударить женщину?

— Это ты поделила весь мир на женщин и мужчин, и на тех, кого покупают и кого продают… Он делит мир, — на нормальных и ненормальных…. Так что, если стукнет, то стукнет не женщину, а человека с большим сдвигом… В воспитательных целях. И будет прав. Можешь не сомневаться.

— Я хочу, чтобы он меня ударил, — сказала Маша. — Когда мы увидимся, я попрошу его об этом.

— Ты хоть представляешь, — сказал Иван, которому все больше становилось ясно, что с Машкой нужно что-то делать, но что, он не знал, — что с тобой случится, если тебя приложит мужик?.. Будет больно. Очень.

— Хочу, чтобы мне было больно, — сказала Маша.

— Мазохистка.

— Я хочу понять, где я? — сказала Маша. — Где я нахожусь… Ведь, если парикмахер отрезал у меня прядь волос, она больше мне не принадлежит, эта прядь… Я помню, сколько раз смотрела, как он меня стриг, — и все падало на пол. На полу передо мной лежали черные волосы, которые только что были мной. Моей частью. Мы были неразделимы… Он повел ножницами, — они на полу. Мне не больно, — нет сожаления, ничего не случилось… Вот, я тогда подумала: а где я, на самом деле, где я нахожусь?

— Не в зубе? — заботливо спросил Иван.

— Да.

— Не в состриженных ногтях?

— Да.

— Очень интересно… — стал напряженно размышлять Иван. — Где же ты можешь быть еще?

— Я не могу понять, что могу выдержать, чего могу лишиться, чтобы остаться сама собой… Вернее, хочу понять, кто я?

— И для начала, ты решила определить, где ты находишься?

— Да.

— Может, тебя сразу рубануть пополам?.. Станет ясно, в верхней ты половине или в нижней.

— Иван, — строго сказала Маша. — Как ты не понимаешь, все очень серьезно… Вот ты, ты делаешь то, что хочешь сам, — что сам решаешь. Ты — это ты. Вы одно целое… Я же выхожу у себя из-под контроля. Я все время — я. А потом, раз, — появляется кто-то другой. Он — начинает командовать. А я уже ничего не могу сделать, только подчиняться… Это ужасно, — когда от тебя ничего не зависит, ты можешь только смотреть со стороны, как зритель. За всем, что происходит.

— Это какой-то монстр? Который, в тебе?.. Сюрприз злобной инопланетной цивилизации? Чужой?

— Нет, — это тоже я, я это понимаю. Но я, какая-то другая, которой совершенно не знаю… Я с ней, собой, не знакома… Вернее, она знакома со мной, и терпит меня, как девчонку, снисходительно так, — а я ее не знаю.

— Раздвоение личности, — поставил диагноз Иван. Но что-то стал уже понимать, в настроении Машки, так что шутить ему дальше уже не захотелось. — Так, ты хочешь найти себя, и познакомиться с собой?

— Да… Потому что получается не честно, когда она меня знает, а я ее — нет.

— Я могу тебе как-нибудь помочь?

— Да. Продай меня. Ты — сможешь.

— А что дальше?

— Не знаю… — сказала Маша. — Посмотрим.

— Вот это-то меня смущает, — задумчиво сказал Иван. — Потому что, твое «посмотрим» означает полное отсутствие плана действий. Даже любых вариантов… Хорошо, у меня есть пистолет. В крайнем случае, можно будет отстреливаться.

— От кого?

— Откуда я знаю, от кого… Ты ничего не знаешь, а я то уж, — и подавно.

5.

В стороне заиграл духовой оркестр. И стало совсем весело. Как когда-то на первомайской демонстрации. Празднике весны и труда.

Слонов выстроили на футбольном поле, они там стояли в некотором ступоре, недавно еще ехавшие в поезде, и не подозревавшие, что через несколько дней их будут с такой помпой пристраивать в хорошие руки… Мужчины, женщины, старики и дети, — кого здесь только не было. Выбор товара на любой, самый прихотливый вкус.

Хозяйство дедушки Гафара оказалось самым зажиточным, — у других, слонов было с десяток, и обчелся, и все какие-то ободранные, неприглядные на вид, перепуганные, грязные, с несчастными лицами… Только от дедушки Гафара слоны были упитанные, относительно чистые, одетые не в обноски, а в свое, — в чем их сняли с поезда, в том и стояли. То есть, у дедушки Гафара, в отличие от остальных, товар имел товарный вид.

Иван искренне порадовался, что они попали в рабство к такому нормальному деду.

Трибуны были наполовину заполнены, разночинный народ шумел под музыку и радовался, — еще бы, каждый захотел бы на их месте приобрести себе такую приятную забаву, — самого настоящего живого раба. Иван так их понимал.

— В последний раз спрашиваю, — сказал он, когда они остановились на развилке, и нужно было решать, на трибуны им идти или на футбольное поле. — Не спеши… Подумай хорошенько, прежде чем ответить.

Но Машка отвечать ему не стала, она отстранила Ивана и отправилась прямо к одиннадцатиметровой отметке.

Ну, хорошо, — подумал Иван, — если хочешь получить, ты у меня получишь.

Деловая хватка, и на этот раз не подвела его… Если ситуация складывается так по-дурацки, и она вообще ничего не соображает, — то он сообразит за них двоих.

Тут оркестр грянул «туш», — и диктор по стадиону объявил:

— Торги объявляются открытыми… Сразу предупреждаю, желающие заплатить за себя выкуп, сделайте шаг вперед. Но если ваши родственники будут не в состоянии, или вы хотите другим способом обмануть финансовую инспекцию, помните, — вас ждут штрафные работы. Так что трижды хорошенько подумайте, прежде, чем сделать этот шаг…

Машка пристроилась в самом конце шеренги невольников, встала там, как она любила, — опустив голову вниз… И стала ждать покупателей.

Иван же, передвинув кобур с пистолетом на живот, чтобы смотрелось повнушительней, прохаживался рядом с независимым видом.

Покупатели не заставили себя ждать, — они несмелым ручейком, кто с серьезной миной, кто посмеиваясь, потекли с трибун и стали прохаживаться вдоль белой полосы, изображавшей прилавок.

Между тем, опять подал голос диктор:

— Требуются камикадзе-диверсанты… Обращаюсь к тем, кто хочет обеспечить свою семью. Если вы поступаете в ряды камикадзе, то после исполнения задания, — ваша семья получает свободу. Наряду с материальной компенсацией. Она может вернуться на прежнее место жительство, или остаться в нашей зоне, но уже на правах полноправного гражданства. Если вы заботитесь о своих детях, не теряйте свой шанс. Судьба ваших детей в ваших руках!..

Микрофон зашуршал, и голос диктора раздался снова:

— Требуются специалисты… Каменщики, плотники, слесари, рабочие строительных специальностей, бетонщики, арматурщики. Требуются токари высоких разрядов, револьверщики, фрезеровщики… Прекрасное питание, проживание в общежитии, нормированный рабочий день!

Покупатели не спеша прогуливались вдоль прилавка, вглядывались в лица и фигуры слонов, о чем-то спрашивали продавцов, которые, как заметил Иван, безбожно расхваливали свой товар.

Какой-то жиртрест обратился и к Ивану.

— Продаешь?

— Да, — оживился тот, — вот эту мымру.

— И почем?

— Лимон.

— Чего? — не понял жиртрест.

— Лимон баксов, — повторил Иван, — берите, не пожалеете. Она умеет готовить, — пальчики оближешь. Почти из ничего — так наварит!..

— Мальчик, — сказал озадаченный жиртрест, — самый дорогой слон у нас никогда не стоит дороже двух тысяч. Да и то эту цену я помню только один раз, в прошлом году, — какой-то ненормальный дал столько за печника, — тот умел класть деревенские печки по старинной технологии, чтобы не дымили, давали тепло на весь дом и стояли века…

— Иван, — зло прошептала Машка, когда жиртрест отвалил, — я тебе оторву голову.

— За что? — изумился Иван. — Я сделал что-то не так?.. Тебе что, не нравился твоя цена? Я бы за тебя попросил больше, так ты мне нравишься, — но они за тебя больше вряд ли дадут.

— Ты все превращаешь в комедию, — прошептала ему Маша.

— Такай серьезный процесс. Я превращаю в комедию, — не поверил Иван.

— Не знаю, что я с тобой сделаю, — продолжала злиться Маша.

— Так сделай, сделай, — чего же не делаешь. Пусть все посмотрят, на что ты способна… А то расположилась здесь божьим одуванчиком.

Они так шипели друг на друга какое-то время, пока на Машу не стали обращать внимание. Конечно же, — мужики.

Иван вообще никогда этого не понимал. Ей можно было надеть одеяло на голову, — все равно они выделят ее среди остальных таких же одеял, уставятся только на ее одеяло, — больше ни на чье.

Проверено много раз. Без одеяла, конечно, — но, с одеялом или без, по-другому с этой Машкой не бывает.

Так что те, кто шел справа налево, доходили до Машки и останавливались передохнуть. А те, кто шел слева направо, начинали свой променаж с культурного отдыха.

Вокруг образовалась небольшая толпа.

Бизнес-план был прозрачен, как стекло. Поскольку их цель оказаться в Москве. А не в каком-нибудь захудалом гареме.

Для этого необходим был самый крутой настоящий миллионер, — что-нибудь хоть издалека напоминающее Гришку.

И все, — полдела тогда сделано. Раз у нее раздвоение личности…

Мужики молчали. В основном… Просто, смотрели.

— Или покупайте, или проходите. Нечего здесь глазеть, — прикрикнул на них Иван.

— Ты ее хозяин? — с оттенком какого-то подлинного уважения стали спрашивать его.

— Естественно, — мгновенно испытав чувство заслуженной гордости, отвечал Иван.

Он ожидал дальнейших расспросов, готов был провести что-то наподобие пресс-конференции, но на какое-то время у них у всех отнялся язык, — они просто разглядывали Машку, как картину.

— Продается? — наконец-то спросил кто-то, но с такой интонацией, что можно было подумать, он не знает, что на свете все можно продать, — все, что растет, цветет, благоухает, все, на что можно положить взгляд, обнять руками, поднять, увезти, приволочь, сделать, украсть, выкопать, насобирать, поймать, и все такое прочее… Про дамочек, так вообще, — любая из них, как только пройдет свой переходный возраст, выставляет себя на продажу. Вопрос лишь в том, когда это с ней случается, — с тринадцати или четырнадцати лет? И знает ли дамочка себе настоящую цену. Чтобы не продешевить… Про Машку, так вообще, — раз стоит за прилавком, на месте товара, значит продается. Чего здесь непонятного.

— Лимон, — гордо сказал Иван.

На этот раз никто не удивился… Кто только подошел, те удивились, а кто немного постоял вблизи ее, — те не удивились совершенно.

Машка, если бы было поменьше зрителей, размазала бы его взглядом по полу, мокрого бы места не оставила, — но поскольку мужиков не убавлялось, она стояла потупившись, скромницей из скромниц, и бесилась, может быть, где-то там, у себя внутри, — снаружи же была чистой воды паинькой.

— Я знаю, — сказал один насмотревшийся мужик, отходя, — встречал всяких… Стоит только ей открыть рот, окажется, что она не знает, сколько будет дважды два. Такую ахинею понесет, с кем угодно поспорю.

— На сто баксов, — обиделся Иван. — Ставлю сто баксов, если ты не передумал… Она ответит, сколько будет дважды два.

— На семью семь, — выставил новое условие мужик. — Тогда — согласен.

— Годится, — сказал Иван.

Этот чокнутый, на самом деле, полез в кошелек и достал оттуда зеленую бумажку в сто долларов.

— Светлана Игоревна, — сказал громко Иван, — сколько будет семью семь?

— Сорок девять, — от стеснения чуть ли не прошептала Машка.

— Фокусы какие-то, — желчно сказал мужик, спрятал обратно свои баксы, и мгновенно растворился в толпе.

Так что Иван остался ни с чем.

Прошел час или полтора, а Машку так никто и не захотел купить. Наверное, в этом заштатном городишке оказалось недостаточно миллионеров. Или все они сидели в это время на своих сундуках, и не желали с них вставать.

Но полюбоваться, просто так, на дармовщинку, — это всегда-пожалуйста…

Невольников стало заметно меньше. Их только недавно плотно сбитый строй, заметно поредел, стал похож на пунктирную линию, где роль разрозненных точек исполняли недоброкачественные предметы потребления.

Или слишком старые, или слишком тощие, — или совсем без специальности, которая бы могла пригодиться в хозяйстве.

Иван краем уха слышал, как на них все время снижали цены, — а потом и вовсе, объявили распродажу.

Бракованный товар пошел по шестьдесят долларов за штуку, — только-только чтобы оправдать дорожные расходы. И чтобы не везти обратно.

Бери — не хочу…

Но на их личном вернисаже зевак меньше не становилось.

Некоторые, конечно же, отходили, нельзя же торчать на одном месте вечно, — но какими-то молчаливыми и задумчивыми, словно вконец ударенными пыльным мешком.

Ивану этот процесс претил изначально, но он держался из принципа, потому что, или миллионер, или никто. Третьего не дано. Раз на то пошло… Ну и поглядывал на Машку, чтобы понять, — когда до той наконец-то начнет доходить очевидная глупость происходящего.

Та держалась, конечно, — тоже была не сахарная. Но Иван с недобрым удовольствием замечал, что до нее что-то начинает докатываться…. Еще минут тридцать — сорок, и она запросит пощады. Изнеженные ножки притомятся, изнеженный желудок потребует шашлыка, на улице, с кетчупом и свежими лепешками по-башкирски, — и возвышенные мысли о собственной чрезмерной гордыне переключатся на этот низменный, но такой соблазнительный предмет. Тем более, что уже было пора перекусить. На самом деле.

Так будет. Непременно… Или он ничего не понимает в женщинах.

Тот мужик в толпе любителей искусства появился как-то незаметно.

Вернее, немного не так, как все, — просто Иван не посчитал его за миллионера.

А на миллионеров у него нюх наметан. Настоящий миллионер обязан хоть чем-нибудь, но выделяться из общей массы. Или часы у него должны быть обсыпаны брюликами, или ботинки, — с позолотой, или, если он не любит излишеств во внешнем облике, должно быть рядом с ним не меньше трех человек охраны.

На то он — и миллионер.

Этот был просто чудиком… И, скорее всего, если судить по его невзрачности, — на твердом небольшом окладе.

Раз шел неторопливо вдоль строя невольников, по шестьдесят долларов за штуку, — и даже от любопытства не поглядывал на них. На такую дармовщинку.

Изображал из себя прохожего, которому по своим делам лень было обходить стадион, и он выбрал путь покороче.

Он и Машку, вроде бы, не заметил, просто шел, размышляя о чем-то своем. Но когда уже почти прошел, — даже, точно, уже прошел, — внезапно остановился. Словно бы все-таки увидел ее. Но не глазами, поскольку смотрел куда-то перед собой, а каким-то своим боком.

Он шел, и внезапно замер на месте. Словно уткнулся в невидимую дверь, которая была закрыта. А ключ он — потерял. Что явилось для него полной неожиданностью.

Он даже, разглядывая эту невидимую дверь, пошарил по карманам. С каким-то бесконечным изумлением, — что ключей в них нет.

Он так стоял, замерев, с минуту, — ждал, должно быть, когда его закрытая дверь откроется. Сама собой.

Но та, — не открылась.

И тогда он стал поворачиваться.

Иван, которому торги тоже порядком наскучили, наблюдал за ним. От нечего делать. За некой непонятной никому пантомимой, происходящей на его глазах.

Мужик начал поглядывать в их сторону, — но так затравленно, словно его окрикнул непосредственный начальник по работе, который имеет на него зуб. То есть, с выражением какого-то страха на лице, и одновременно — раболепства.

Иван еще успел подумать, что если бы у мужика был хвост, он бы поджал его в этом момент под себя, как насмерть перепуганная дворняга.

Над головой которой занесли хозяйскую палку.

Он оглянулся этак, прибито, — и Иван увидел какое-то недоумение, сродни крайней озадаченности на его лице. Словно бы ему уже тысячу раз приходилось вот так робко оглядываться, и всегда он встречал перед собой рассерженное лицо поварихи, которая решила, что это он стырил из супа мозговую косточку, — а сейчас не встретил.

Палку видел, — а поварихи не было.

И он не мог ничего понять. Потому что так, — не бывает…

Мужик, как мужик, — ничего особенного. Лет, может, около сорока, одет, как все, в дешевый не от Кардена костюмчик, даже с пистолетом на боку. А значит, — не слон. Довольно высокий, брюнет, и чисто выбрит…

— Мне надоело стоять, — прошептала Ивану Маша.

— Я тебя предупреждал, — внутренне обрадовался Иван.

— Мне просто надоело стоять, — упрямо произнесла она.

Замечательно. Все шло по плану…

Между тем, мужик, разглядывавший в это время собравшихся зевак, продолжал все больше изумляться. Он смотрел то на одного зеваку, с широко открытыми от изумления глазами, потом на другого, потом на третьего. Перебирая их всех взглядом по очереди.

Потом, насмотревшись на зрителей, он даже, от изумления, сделал шаг вперед, придвинувшись вплотную к запретной черте. Отделявшей невольников от свободных людей.

Стал смотреть на Ивана, но недолго, просто пробежал по нему взглядом вскользь, и, наконец, уставился на Машку.

Был он, должно быть, подслеповат. Потому что, видел бы нормально, — уставился бы на нее тут же. В первую очередь.

Но — прозрел.

На нужного миллионера, у которого имелся бы самолет и розовый кадиллак, мужик этот никак не тянул. А раз с его помощью до Москвы добраться проблематично, то и связываться с ним не стоило.

Хотя, кто знает, на его лице ничего не написано, — про его миллионы. По очкам Георгия тоже определить проблематично, сколько у него бабок, и имеется ли в его ангаре Боинг с бассейном.

Когда он остановился на Машке, изумления, перемешанного с самым откровенным страхом, — в его глазах, а Иван это увидел отчетливо, — стало еще больше.

И еще в его взгляде появилось какое-то слащавое, неприятное униженное такое обожание. При виде Машки. Если бы у него был хвост, — поджатый хвост этот завилял бы сейчас из стороны в сторону. Словно — помело.

— Простите… Не мое дело… За смелость… Вам не нужна помощь?.. К вашим услугам… — елейным каким-то голосом, словно понимая, что совершает какую-то необыкновенную наглость, выходящую за все мыслимые рамки приличий, вдруг спросил он Машу.

— Продается, — сказал Иван. — Я — хозяин.

Но мужик не обратил на Ивана и его слова никакого внимания.

Он продолжал приглядываться в Машке, и на лице его стало появляться очередное новое выражение, — какой-то беспримерной озадаченности и удивления.

Будто бы он вдруг встретился со своей умершей лет сто назад прабабушкой. Живой и невредимой.

— Не может быть, — продолжал между тем мужик, но как-то себе под нос, и было видно, что он крайне взволнован. — Среди этих дикарей… Кто бы мог подумать… Не могу поверить …

Машка ничего ему не отвечала.

И правильно… Вообще, вопрос верить-не верить, это темный лес… Во что только можно не поверить, не говоря о том, во что только можно поверить…

Но что-то в ней напряглось. Иван это видел… «Девушка, мы с вами где-то встречались». Дармовщинщик… Да, лимон, — и все.

И весь разговор.

— Вы, извините, — одна?.. — спросил, с каким-то придыханием, словно до краев был переполнен почтительностью, мужик. — Вы случайно не потерялись?..

— Нет, — вдруг ответила Маша, но с каким-то непонятным интересом.

И Иван отметил этот непонятный интерес.

— Нет?.. — переспросил мужик. — Но тогда вы ходите сказать, что я вас нашел?.. То есть, вы искали дорогу, и я вас встретил?..

— Какую дорогу? — спросила его Маша.

— Как… — непонятно как-то удивился мужик. — Но тогда, какое счастье… Вы, должно быть, так страдали… Нет, не могу поверить…

Конечно, он готов утешить ее. Бедную деточку. Весь в энтузиазме. Насчет утешений. Готов утешать день и ночь… Но не на тех напал. Лимон, — и все. А потом пусть утешает. Пока не долетим до Москвы. Время у него будет. Навалом будет времени.

— Вы, наверное, устали стоять, — продолжал мужик. Самым заботливым из всех возможных тоном.

А вдруг у него все-таки есть лимон, — подумал Иван, — не даром же он к ней так привязался.

— Я не очень устала, — скромницей из скромниц, ответила Маша.

Знай наших, — торжествовал Иван, — нас на мякине не проведешь.

Но как научилась врать. Гениальная тетка… И по английски шпарит. Цены ей нет.

— Такая удача, — продолжал мужик, — Встретить… Редко у кого… Стою, смотрю на вас, — не могу поверить. Вы — нашлись…Такое же бывает раз в жизни…

Раз в жизни бывает восемнадцать лет, — и еще много чего бывает раз в жизни… Но зубы заговаривать этот мужик умел. Нужно отдать ему должное… Если бы на месте Машки была другая дамочка, — он бы уже имел полную викторию. Насчет забот и всего остального. От такой почтительности.

— Что я могу сделать для вас…Хотите кушать?

— Нет, — скромницей ответила Маша.

— Вы, наверное, хотите пить, — продолжал заботиться мужик. — Вы извините, — никак не могу поверить… Ерунду какую-то говорю… Хоть нам и говорили, что странники начинают собираться…

— Да, — смиренно согласилась Маша. — Я хочу пить.

— Что вы хотите?

— Не знаю… Воду. Или сок какой-нибудь, все равно.

— Какой сок?

— Сок? — задумалась Маша. — Наверное, апельсиновый… Да, апельсиновый. Скорее всего.

Где у него сок? Апельсиновый. Никакого пакета в руках. А буфета здесь нет. Вся торговля на улице.

Машка, вместо того, чтобы мечтать, поинтересовалась бы лучше, — зачем тот привязался. Как репейник… И серьезные ли у него намерения. Насчет бабок. А сок они и так бы попили, минут через тридцать. Больше она в своем смирении не протянет.

Но что-то странное было в их дурацком разговоре.

Словно бы события начинали выходить из под контроля. Хотя они были под стопроцентным контролем. Вроде бы… Ну, под девяносто процентным. Уж очень близко стоял этот оригинал к белой полосе.

— Ну, так, деточка, попейте, что вам мешает, — сказал мужик.

Еще заботливей, чем раньше. Такую лажу… Вот так, возьми и попей. Иди по пустыне денек-другой, где воды никакой нет в помине, одно солнышко, и градусов под шестьдесят, в тени, если ее найдешь — а потом возьми и попей. Где даже высохшего копытца не наблюдается, один белый песок.

Но так покуражиться, — поделом ей, доверчивой гейше.

— Как же я попью, — сказала Маша.

Наконец-то начала прозревать, с кем имеет дело.

— Вы же хотите апельсиновый сок, — сказал ей мужик.

— Теперь хочу, — ответила Маша.

— Тогда возьмите и попейте.

— Что взять?

— Что хотите. Стакан, бокал, кружку, фужер… Что желаете.

— Где я возьму здесь стакан? — спросила Маша.

Но не возмущенно, и не смиренно, как раньше. А с каким-то даже неподдельным любопытством.

Вот что было самое интересное. Она, доверчивая наша, даже не сомневалась, что стакан можно взять. Ее интересовал другой вопрос: где?

— Где хотите, — ответил заботливо, словно объясняя что-то совершенно простое, мужик. — Какая вам разница, где. Для вас это неважно… Главное, просто взять. Я много раз это видел.

— Но здесь нет никакого стакана, — сказала Маша. — Может, где-то и есть, но я не вижу никакого стакана.

Что-то этот их разговор стал напоминать Ивану. Он даже знал, что…

Он ему стал напоминать беседу Маши и мудреца из деревни, когда им притащили паралитика. «Дайте ему что-нибудь выпить… Что?… Все равно что… Все равно что?… Все равно…»

Только в этом все поменялось местами, — в роли мудреца выступала Машка, а неизвестный мужик, изображал ее, сидящую рядом с Иваном на персидских коврах.

— Все равно, где? — спросила Маша.

— Наверное. Я так думаю.

Точная копия…

— Хорошо, — согласилась Маша.

Но не послала Ивана слетать за стаканом, что было бы логично в подобной ситуации, а заодно и за соком, апельсиновым, — а протянула перед собой руку, и взяла стакан.

Иван все видел, — торчал, слава богу, рядом, ничего не пропустил.

Как это все происходило.

Машка протянула руку и взяла стакан. Прямо из воздуха, словно он там поджидал ее на каком-то невидимом столе. Самый настоящий стакан, грамм на двести-двести пятьдесят. Стеклянный, с толстым дном и тонкими стенками, как раз подходящий для сока. Сбоку на нем был цветной рисунок старинного автомобиля, когда они еще ездили то ли на дровах, то ли на угле, — такого древнего.

Не удивилась, не поразилась этому обстоятельству, — а спросила:

— Откуда я его взяла?

— Не знаю, — заботливой официанткой, сказал мужик, — вам, деточка, видней… Вы что-то меняете в мире, когда что-то хотите. Так нам объясняли… Может быть, он был на столе, может, в мойке или на полке для посуды. Наверное, это не имеет значения.

— Я могу налить в него сок? — тоном прилежной ученицы спросила Маша.

— Конечно.

На этот раз, она не стала спрашивать, как. Просто взглянула на этот стакан, с цветным забавным автомобильчиком. Без всякого колдовского огня в глазах. А даже как-то устало и чуть недоверчиво… Стакан внезапно запотел, как от холода, и в нем стало появляться что-то жидкое и желтое, — может, на самом деле апельсиновый сок. Появлялось, появлялось, пока весь он не заполнился.

Тогда она поднесла его губам и стала маленькими глотками, чтобы не заработать ангину, пить.

Иван сразу же тоже захотел апельсиновый сок. Вдруг, ни с того, ни с сего. Так захотел… Просто отобрал бы у Машки, не будь это на футбольном поле, стакан, когда она приложила уже больше половины, эгоистка, а не смотрел бы, роняя слюни, как она лениво из него цедит.

Но нужно было что-то срочно предпринимать. Это же черт знает что…

— Продается, — встрял в их беседу Иван, поскольку почувствовал, что события каким-то образом все-таки вышли из-под контроля. — Лимон баксов… Я из хозяйства деда Гафара.

— Деточка, — продолжал между тем мужик, не обратив на слова Ивана никакого внимания, — перевели дух?.. Пойдемте домой, вам помыться нужно, или в бассейне поплавать, пообедать и поспать немного… На вас же лица нет… Вас же ждут, наверное.

При этом он смело перешел ограничительную черту, и встал рядом с Машкой.

Изображая из себя старого преданного слугу, неразлей вода.

— Это — товар, — повысил голос Иван, — он стоит денег.

— Это кто? — наконец-то заметил его мужик.

Но обратился к Машке.

— Его зовут Иван, — сказал Маша, по-прежнему скромно, но как-то на самом деле чуть устало, словно бы роль, которую она изо-всех сил сегодня исполняла, закончилась, прозвучал последний финальный апофеоз, и играть больше не нужно стало. — Он пойдет с нами.

— Как скажете, — согласился мужик. — Ваша воля…

Опять ее воля. Это надо же.

— Что… — возмутился Иван так, что у него перехватило дыхание. — Куда… Товар…

— Все Иван, все, — устало и скромно сказала Маша. — Ты меня продал.

— А бабки?.. — только и смог сказать Иван…

— Так вы потерялись?.. — елейно как-то и чуть изумленно спросил мужик. — Хотя я не должен спрашивать.

— Я никогда не терялась, — сказала Маша, чуть удивленно, как бы размышляя вслух. Делая для себя какое-то открытие.

— Какое счастье, — сказал мужчина, — главное, вы нашлись… Это главное… Добро пожаловать домой. Вы давно, наверное, не были дома?

— Никогда, — сказала Маша.

Мужик не сводил с нее влюбленных глаз. Словно нашел на улице настоящий швейцарский перочинный ножик, — целое состояние, — и теперь не знал, куда его положить, чтобы тот не свистнули.

Конечно, — когда она может доставать сок, неизвестно откуда. Понятное дело, за такую нужно держаться обеими руками. И — не отпускать. Это почти то же самое, что заколачивать миллионы на финансовом рынке.

А может, — еще круче.

Только он им зачем нужен, этот мужик. Со своим разнесчастным домом?

И где бабки?.. И вообще, что происходит?.. Иван ничего не понимал…

Но Машка понимала. Иван это видел. Слава богу, не дурак… Она посчитала, что случилось что-то совершенно естественное, из разряда того, что обязательно должно случиться, — и случается всегда…

А где унижения? Где просмотр зубов? Где щипания за бока?

В кого, в конце концов, ему палить из пистолета?

Content

Владимир Орешкин
Перпендикулярный мир
Рок И его проблемы
Книга Третья

Глава Первая

Глава Вторая

Глава Третья

Глава Четвертая

Глава Пятая