Владимир Лосев

Черный призрак

ПРОЛОГ

Огромное фиолетовое небо над головой, глубокое, прозрачное, манящее своей недосягаемостью. Высокая, желтая, наполовину высохшая трава под ногами, с острыми режущими кромками, здесь даже животные ходят в костяном панцире, иначе смерть.

В этом мире все против тебя: и деревья, и растения, и цветы, и насекомые. Убивают здесь легко и бесхитростно. Стоит потерять осторожность, и тебя уже нет. Глупцов тут любят — это вкусная, легко ловимая и хорошо усваиваемая пища.

А над головой светят звезды — холодные, яркие, только в этих местах они такие далекие и манящие. Почему-то всегда так: чем тяжелее жизнь, тем недосягаемее звезды.

Но и до них можно добраться и найти свое особое место в этом мире, которое существует для каждого из нас, конечно, если знать как…

Я знаю. Бывал в таких местах, и не раз. Конечно, не на звездах, а на планетах рядом. Обитаемых, наполненных множеством существ, живущих своей малопонятной, безумно интересной и чрезвычайно опасной жизнью.

Обитаемых миров много, хоть число их не бесконечно.

Впрочем, когда-то на многих планетах имелась жизнь, а потом ее не стало. Ибо всему есть начало и всему находится конец. Хорошо это или плохо, не знаю. Даже думать об этом не хочу. Меня не тянет на пустые философствования. По-моему, глупо строить предположения, теории и гипотезы, ведущие в далекое никуда, когда всему и так найдется объяснение рано или поздно.

А если так не терпится и действительно что-то хочется узнать именно сейчас, то стоит спросить Наибу — если, конечно, удастся вырвать ее из вечных скитаний во времени, в которых она потерялась, так как прошлое, настоящее и будущее давно сплелись для нее в единое неразрывное целое. Такова беда многих пророков — жить в странном состоянии полусна-полуяви…

Не то что я, живущий всегда сегодня и сейчас.

Иногда мне жаль себя за то, что вижу окружающее таким несложным и незатейливым, часто глуповатым. Даже не знаю, когда исчезло ощущение чуда, и с этим уже ничего не поделаешь. Так устроена эта жизнь — всегда что-то теряешь, а что-то находишь. Когда-то я тоже был наивным парнишкой, испуганно глядящим на тех, кто меня окружал тогда, а мир считал большой помойкой, в которой меня ждут только неприятности и разочарования.

Не очень-то в этом и ошибался, во вселенной намешано многое, в ней главное — смотреть под ноги и не делать непоправимых ошибок.

С недавних пор меня называют Черным призраком за умение скользить темной тенью в белесой пелене переходов, иногда уважительно — Проводником. За то, что каждого желающего могу увести к звездам, к любой планете на выбор. Цена небольшая — всего лишь несколько драгоценных камней, которые я смогу обменять на еду и одежду в любом из миров.

Немногие разумные знают о том, что я существую. Возможно, поэтому у меня не так много работы и у порталов не слышно гомона толп, желающих попасть к чужим звездам.

Многие существа страдают на родной планете, не зная, что счастье, возможно, ожидает их где-то среди далеких светил на какой-нибудь маленькой уютной планете, где жизнь легка и проста. Тому есть причина: лабиринт долгое время был закрыт, и лишь совсем недавно он заработал вновь.

Так получилось, что он ждал меня. Объяснить это не могу, сам до сих пор удивляюсь.

В обитаемых мирах сменилось уже не одно поколение не знающих о том, что и у них на планете есть дверь, за которой открывается дорога в холодные вселенские дали, где можно найти все. Впрочем, я считаю, что эти существа счастливы своим незнанием, потому что многие обычно стремятся к тому, что им совсем не нужно, и бегут от того, без чего жить не могут.

Только к старости появляется понимание, что бежишь всегда только от самого себя и при этом обычно теряешь то, без чего жизнь теряет смысл.

Иногда кое-кто после долгих бесплодных странствий желает вернуться в свой мир, не понимая, что обратного пути нет.

Нет, конечно, возвратиться можно. В этом нет проблем. Лабиринт можно пройти в обе стороны.

Только тот, кто вернется, с грустью узнает, что его мир стал другим. Нет, не потому, что стали другими существа, его населяющие, или изменился климат. Дело в другом: меняемся мы сами, и вернуться домой — это то же самое, что вернуться в детство, а это невозможно.

Увы, все меняется, и место, где ты родился, уже не узнать. Ты не узнаешь ничего, и все, что когда-то любил, стало чужим.

Трудно жить, зная, что обратной дороги нет. Но жизнь — всегда дорога в один конец. Так создана вселенная.

А звезды манят, и, думаю, каждому хочется окунуться хоть раз в их холодный небесный свет.

Часть первая

ПРОКЛЯТОЕ МЕСТО

ГЛАВА 1

Меня уволили с работы.

Навсегда запомню этот день — 5 августа — как начало моего падения на дно пропасти, называемой жизнью.

С утра ничего не предвещало грозовых туч. Светило яркое солнце, и окружающий мир обещал к обеду стать жарким, душным и почти невозможным для существования. В столице в это время повисает над центральными улицами смрадный серый смог от выхлопов машин и испарений от плавящегося под лучами безжалостного светила ноздреватого асфальта.

Но пока не растаяла ночная прохлада, жить было можно.

Доехал нормально и даже успел влиться в редеющую струйку сотрудников, проскакивающих через турникет и быстро набирающих скорость, чтобы успеть к своему рабочему месту до боя курантов, отмеряющих нашу офисную жизнь. Пары минут мне вполне хватило бы, чтобы зафиксировать свое пребывание и начать новый рабочий день, но надо же было случиться так, что именно передо мной вертушка застопорилась. Щелкнул металлический запор, и из-за маленькой застекленной будки показался охранник.

До этого даже не замечал, какая у него уголовная рожа. А тут увидел, как в маленьких глазках зажглись нездоровые красные огоньки, под темной прыщеватой кожей заходили желваки, а толстые, покрытые рыжими волосиками пальцы сложились в огромный кулак, на котором проявилась татуировка — «Миша».

— Сказано — не пущать, значит — не пущать! Куда лезешь, тля? Жить надоело? Так могу устроить. — Охранник выхаркнул эти слова с характерным присвистом, говорящим об интенсивном курении. При этом лицо его потемнело от злости и непривычного умственного напряжения. — Легко!

Сказать честно, я даже не понял, в чем дело, потому что мысленно уже сидел на своем рабочем месте, обсуждая последние новости, почерпнутые из телевизора. Я так спешил: улицу перебежал в неположенном месте, едва увернувшись от крутого джипа, чтобы успеть. Мне требовалась всего пара минут, и я сидел бы за своим столом с компьютером, у меня в нем спрятаны в служебных папках любимые игры-стрелялки, там обычно проходит моя жизнь вместе с рабочим временем.

— Посмотри на меня. — Я огорченно вздохнул. — Перед тобой свой человек и очень ценный работник. Без меня эта контора пропадет. Тебя же уволят!!! Неужели ты этого хочешь?!

Отбарабанил этот заранее выученный набор фраз как раз на такой случай, даже не поняв, чего ко мне привязался этот здоровый буйвол. Обычно он стоит в стороне и лениво поглядывает на ножки девчонок, пробегающих через стеклянные двери.

Выкрикнув все это, я сделал еще одну попытку проскочить мимо этого верзилы, пахнущего потом и дешевым парфюмом, но снова был остановлен тяжелой грубой рукой.

После этого я занервничал. Еще немного, и шеф обнаружит, что меня нет на месте, со всеми вытекающими последствиями. А без премии мне никак в этом месяце нельзя остаться, собрался кое-что прикупить, да и пришло время отдавать долги, а их накопилось немало.

Увидев, что охранника мне все равно не обойти, я решил более внятно объяснить этому чучелу, одетому в строгий черный костюм, сегодняшнюю политическую ситуацию:

— Ты же знаешь, я тут работаю. Если опоздаю, у меня будут серьезные неприятности, а я постараюсь повернуть дело так, чтобы они появились у тебя, что именно ты сделал плохо всему коллективу. Пусти, пока не поздно. Это мой совет. Он от всего сердца. Уволят же!

— Не-а. — Радостная, довольная ухмылка. Изо рта пахнуло застарелым запахом табака и гниющих на корню зубов. — У тебя уже не будет здесь неприятностей — вообще никаких. Ты не рвись за турникет, все равно не пропущу, просто по стенке размажу и сделаю инвалидом от всей моей щедрой души…тоже от всего сердца. Ты понял, блоха интеллигентская?

— Что ты сказал?! — До меня по-прежнему не доходил смысл происходящего: вот она — проходная, а за нею еще одна дверь, а там всего двадцать метров до двери офиса. — Пусти, а то точно твоему шефу пожалуюсь! Чего прицепился?

— Ты где потерялся, пацан? Не слышишь, что тебе говорю?! Ау! — Перед моим носом проскочил еще один сотрудник, которому турникет открыли. — Тебе не туда надо, а по коридору, в кадры. Понял, тля? Это тебя увольнять будут, а не меня.

— Что?! Шутишь?

— Ага! — Рыжеволосый кулак, пахнущий дешевым одеколоном, повис у моего носа. — Я правильно понял: ты это меня щас клоуном назвал? А… тля? Мне, может, тебе разок врезать по печени для лучшего понимания? Так я могу.

— Извините. — Я попятился. — Не хотел вас обидеть…

— Ты кого назвал обиженным?! — взревел буйвол, и его и так пышущее нездоровым пивным румянцем лицо стало окончательно багровым, в этом цвете потерялись маленькие глазки. Разговаривать стало еще труднее. — Да я тебя щас размажу по стенкам, отскребать три дня будут, и «скорая» не понадобится. Сказал: в кадры, значит — в кадры! А ну, бегом, интеллигент!!

— В кадры? Зачем?

— Не понял, что ли? Мне тебе снова объяснять?

Тут у меня в голове наконец появилась свежая мысль: а стоит ли с этим дебилом разговаривать? Ему сказали, он передал… так, как может. Надо зайти в кадры, раз просят. Там все выяснится. Если это шутка, то без меня с ним разберутся. Напишу заявление, пусть взыскание вешают на этого громилу за превышение полномочий. Шеф у нас строгий.

Я свернул в коридор, прошел окошко кассы, как всегда закрытое, и постучался в массивную дверь. Потом открыл, услышав невнятный шорох.

Давно я тут не был, мебель новая появилась. И еще кое-что…

Здоровая тетка сидела, развалившись в кресле, и что-то изучала на мониторе, шевеля толстыми ярко-красными губами.

Услышав скрип двери, недовольно подняла голову и выплюнула из обильной груди:

— Господин Петров?

Я и на самом деле Петров, только меня еще никто до этого момента господином не называл.

— Да, это я.

— Распишитесь вот здесь. — Тетка сунула мне приказ на увольнение. — Читайте: Г. Петров уволен по собственному желанию, заявление прилагается. Число сегодняшнее…

— Но у меня нет желания увольняться, тем более по собственному желанию…

— Это раньше не было, а теперь появилось… — Довольная усмешка на розовом, заплывшем жиром лице. Где она нашла такую ярко-красную помаду на губы? Подобные расцветки обычно используют только ядовитые насекомые и змеи, чтобы сразу всем было видно — с такими тварями лучше не связываться. Похоже, эта прелестная особа из той же породы ядовитых пресмыкающихся.

— Я и заявление не писал…

— Приказ уже подписан, причина указана! — Голос четкий, командный. Все слова выговариваются по слогам, как для дефективного ребенка. — Если подписывать не хотите, то напишу — от подписи отказался! Можете оспорить увольнение в суде. Возможно, вам даже удастся выиграть это дело. Только сначала придется полгода походить по разным инстанциям. По решению суда мы вас восстановим, а потом снова уволим, но уже по такой формулировке, что вас больше никто на работу не примет. Понятно? Будем недовольство проявлять или начнем заявление по собственному желанию писать?

Я вздохнул. События происходили для меня слишком быстро, просто не успел осознать, что случилось.

Судиться — не судиться? Стоит — не стоит? Писать — не писать? И надо ли мне это? Отсудить можно. Без проблем. Только тетка права, побегать придется.

Восстановят, выплатят всю зарплату и даже моральный ущерб возместят. А потом где-нибудь в подворотне вот этот Миша, как и обещал, размажет по стенке.

И стоит ли ради этого идти на скандал? Победить все равно не удастся: если им не хочется, чтобы я у них работал, то хоть низко кланяйся и кричи три раза «ку», все равно ничего не изменится.

Да и работа так себе, платят мало, на жизнь едва хватает. «Мерседес» не купишь…

Тетка бросила передо мной на стол желтый конверт.

— Не хотите писать заявление — не надо, нам все равно! Тут ваша зарплата. Расписаться за нее не желаете? Откажетесь — останется у меня.

Я еще немного подумал, потом растерянно взял ручку, накарябал свою подпись и получил в руки новенький запечатанный конверт, в котором на ощупь лежали десятка два, думаю, не очень крупных купюр.

Пересчитать не получилось, тетка встала и подтолкнула меня к двери твердой, неженской рукой.

— Удачи!

Дверь захлопнулась. Охранник, который невероятно как сумел пролезть в узкий тесный коридор, пахнущий свежей краской после недавнего ремонта, больно схватил меня за плечо, дотащил до двери и вытолкнул на улицу. Хорошо, что не добавил пинка.

Я только и успел прошипеть:

— А вещи с рабочего стола?

— Посмотри за углом, в помойке, туда твой шеф только что коробку потащил, — довольная ухмылка. — От писчей бумаги.

Я машинально взглянул на часы. Прошло пять минут — если бы меня сейчас пропустили, то еще успел бы на свое рабочее место. Да только нет его уже у меня. Уже пять минут как нет.

Внутри по-прежнему жило ощущение, что это шутка. Глупый розыгрыш. Сейчас из стеклянных дверей выскочит какой-нибудь клинический идиот и закричит счастливым голосом:

— Улыбнитесь, вас снимает скрытая камера!!!

Милые девушки сунут мне в руки букет цветов, и все радостно зааплодируют. Я постоял несколько минут, все еще на что-то надеясь, но никто не появился…

А еще через минуту из-за угла вывернул начальник моего отдела. В руках он действительно держал картонную коробку. У меня внутри все неприятно сжалось. Это уже совсем не походило на шутку или розыгрыш.

Мой шеф неплохой парень, возрастом чуть старше меня. У нас сложились неплохие отношения. Он понимал меня, а я его. Даже как-то выпивали вместе.

Он увидел мое растерянное лицо, сделал странное движение, словно хотел вернуться обратно, но, взглянув на часы, прибавил ходу — должно быть, боялся опоздать на оперативку.

Шагах в трех от меня быстро воскликнул, протягивая коробку:

— Я был против твоего увольнения, но решение принято на самом верху. С каждого отдела по человеку. Сокращение. Экономические показатели упали. Продажа тоже. Конкуренты активизировались. Извини, опаздываю. Здесь все твое, что нашли в столе. Если что-то попало чужое, позвони, я выйду, заберу… потом.

Он пробежал мимо, сунув мне коробку. Я потерянно посмотрел ему вслед и снова взглянул на часы: семь минут рабочего времени прошло.

Всего-то, а моя жизнь стала уже такой странной и непонятной. И что теперь делать? Как жить? Куда идти?

Громко выругался, погрозил кулаком насмешливо наблюдающему за мной сквозь грязное толстое стекло вестибюля охраннику и зашагал к трамвайной остановке. Думаю, жесткие диски моего компьютера уже отформатировали. Умерли мои игрушки, исчезла вселенная, в которой я был хозяином, не дождутся моего появления на чате мои друзья. Все пропало, меня больше нет.

…Что ж, посижу дома. Давно мечтал отоспаться, отдохнуть. А потом найду себе другую работу. Лучше этой. И где платить станут больше.

Еще пожалеют! Кто у них будет работать за такие деньги да еще так старательно, как я?

Я даже спал за рабочим столом не больше получаса в день и смотрел на начальство всегда с довольным, бодрым видом, только что хвостом не вилял, да и то только по той простой причине, что у меня его нет. А как я переживал за родную контору, когда у нее начинались неприятности! Только что не плакал…

По крайней мере, ход мыслей понятен. В случае сокращения мне обязаны заплатить за два месяца вперед, атак наверняка сунули только за отработанное время. Я открыл конверт. Точно. Зарплата за полмесяца. Не разгуляешься. Кончится быстро. Завтра уже придется искать работу.

Только сначала…

Я посмотрел по сторонам и завернул в стекляшку, заказал себе сто граммов водки и салат. Потом повторил, и так до того момента, когда реальность стала размазываться перед моими глазами, превращаясь в блеклое серое безрадостное пятно. Тогда побрел домой.

Пятого августа кончилась одна моя жизнь и началась новая, но тогда я этого не знал и думал, что просто попал на черную полосу. Такое бывает. Иногда. У кого-то чаще, у кого-то реже, все зависит от того, что кому на роду написано. Все складывается плохо, потом становится еще хуже, а когда уже подпирает так, что, кажется, дышать нечем, тогда тучи уходят и появляется солнышко.

Быть в черной полосе ужасно. Ничего не получается. Все твои начинания обречены на провал. Женщины бросают, друзья уходят, остаются только собутыльники, которые верны тебе до твоего последнего рубля, потом уходят и они.

Но что тут поделаешь? Удачи на всех не хватает, значит, кому-то приходится отдуваться за счастливчиков. В этот раз придется мне. Надеюсь, недолго.

Я сходил, зарегистрировался на бирже труда, там заставили заполнить несколько анкет и выдали десяток адресов, где требуются работники моей специальности.

Сходил. Не взяли. Смотрели, оценивали, как скаковую лошадь, только что в зубы не глядели, но все равно потом отказывали. Черная полоса, она и есть черная, что хочешь делай, не побелеет, пока время не придет.

Пособие по безработице выдали один раз, оно было таким мизерным, что мне его не хватило даже на обед в кафе.

Мой официальный заработок в фирме был небольшим, основные деньги мы получали в конвертах ярко-желтого цвета, хозяева экономили на всем.

Черная полоса…

Чем больше проходило времени с того момента, как я остался без работы, тем становилось хуже. Со службы трудоустройства не звонили, на мои звонки отвечали:

— Ждите. Появится что-то подходящее, обязательно сообщим.

По объявлениям, которые находил в газетах и интернете, ходил регулярно, но как-то все не складывалось: вроде и специальность неплохая — инженер-механик, а нигде не нужен.

Черная полоса, на то она и черная, что, когда попадаешь в нее, ничего не получается, даже то, что раньше было таким простым и доступным.

Дома тоже все испортилось. Сначала Ирка повесила на меня все домашние дела:

— Все равно дома сидишь. Делать тебе нечего. А мне семью кормить.

Хороша семья — она да я. Детей от меня Ирка не хотела, чего-то боялась. Теперь думаю, правильно делала, потому что, будь у нас маленький ребенок, все бы закончилось намного быстрее…

Детям много чего требуется для нормальной жизни. И когда приходится выбирать между бездельником-мужем и ребенком, женщины однозначно выбирают не нас, мужиков.

Раньше Ирка у меня деньги клянчила на косметику и тряпки, теперь я начал выпрашивать у нее на пиво, проезд в метро и другую мелочь. Сначала давала молча и с довольной улыбкой, скоро — с большей неохотой и множеством нелестных слов в мой адрес, а потом, когда окончательно утвердилась в мысли, что работы мне не найти никогда, перестала давать совсем.

И с этого момента моя жизнь окончательно превратилась в какую-то трудно переживаемую мерзость.

Ирка стала вести себя со мной вызывающе, с каким-то откровенным презрением и даже брезгливостью.

Любовь, о которой она мне так часто раньше говорила, особенно когда ей от меня было что-то нужно, безвозвратно исчезла из ее сердца, и, кажется, навсегда.

Так и не понял: то ли этого чувства и раньше не было, а я, дурак, верил, то ли действительно ни одна большая любовь не терпит жизненных испытаний. Говорят же: лодка любви наткнулась на быт. Похоже, это было сказано про нас.

Очень скоро никак не скрываемое презрение и превосходство стало проскальзывать в каждом ее слове.

К себе она меня больше не допускала, словно наказывая.

А потом… все мгновенно испортилось — еще вчера было нормально или почти нормально, и ничего не стало.

Конечно, и я виноват — вернулся домой чуть раньше, чем обещал, хотя произошло это не по моей вине, просто фирма, в которую ездил, обанкротилась, поэтому там разговаривать о моей работе оказалось не с кем.

Я спокойно вошел в квартиру, открыв своим ключом, прошел в зал и увидел Ирку, целующуюся с пареньком примерно моих лет. Позже понял — она подстроила это специально, слишком уж все мною увиденное напоминало театральную постановку: мужская рука в глубоком вырезе, вторая на обнаженном колене, и долгий протяжный поцелуй.

Ирка даже оправдываться не стала, а величественно указала свободной рукой на дверь:

— Пошел вон! Это моя жизнь, с кем хочу, с тем и сплю! Ты мне не муж, так… временная трудность. Твои вещи уже собрала. Они в прихожей…

Мы с ней не расписаны, до этого жили, как теперь называют, «гражданским браком».

Когда я забрал небольшой чемодан и пошел к двери, все еще не до конца понимая, что произошло, она ехидно прошипела в спину:

— Неудачники никому не нужны. Им место на помойке. Бомжевать будешь, ко мне не подходи, копейки не дам!

Я ее любил, по крайней мере, мне так казалось. Удар получился сильный, неожиданный и очень болезненный, хоть и ожидаемый, хоть и ждал чего-то подобного гадкого.

За пару дней до этого неприятного события Ирка вскользь намекала, что этим все скоро и закончится, да я не понял. Ошибся, как всегда, а фортуна снова показала мне свой костлявый зад. Черная полоса на то и черная, что все плохо: и зуб заболит некстати, и любимая изменит.

А куда теперь?

Вышел, ничего не понимая, в глазах черные круги, воздуха не хватает, убить кого-нибудь хочется, хоть уже догадываюсь, что поздно. Раньше надо было в квартире руками размахивать, а после такого нокаутирующего удара уже кулаками поздно махать, тут бы выжить.

Я, наверное, полчаса простоял у подъезда, приходя в себя и мучительно раздумывая о том, куда податься. Ничего не придумал и отправился к Ваське, больше оказалось некуда. Не домой же ехать в родную провинцию, тьмутаракань? Работы там нет, а если и есть, то деньги платят такие, что в глаза людям смотреть стыдно.

Там, конечно, помогут, весь город одна большая, пусть и не очень дружная, семья. Но как родителям в глаза после этого смотреть? Они сейчас уверены, что у меня все хорошо, всему двору рассказывают о том, какой у них замечательный сын.

А как иначе? Живет в Москве, работает в солидной фирме, хорошие деньги получает. Получал, точнее. А теперь бомж.

Нет, лучше к Василию. Он — мой друг. Кажется. В тяжелые времена начинаешь во всех сомневаться. Любимую потерял, работу и жилье тоже. Осталось потерять последнего друга — и точно можно отправляться в бомжи, к трем вокзалам, там примут.

Дорогой я что-то бормотал, сам не понимая что. Плохо мне было. Очень.

Васька, открыв на мой звонок дверь, на чемодан даже не взглянул.

— Ты это… того, раздевайся. Подожди, я там один файл с интернета качаю, довольно забавный…

И убежал, поправив очки. Хорошо ему, один живет в небольшой двухкомнатной квартирке, доставшейся от родителей. Они умерли от старости, а может, и оттого, что все придававшее смысл их жизни просто испарилось вместе с социалистическим строем.

Поставил чемодан в прихожей, в которой два человека уже перебор, настолько тесно, и отправился на кухню. Там ничего не изменилось: грязь, паутина, пустые бутылки в углу, полное мусорное ведро. Женщины в этот дом не заходили. Васька далеко не красавец, да и общаться с противоположным полом предпочитает только в сети. Там привычнее, в виртуальном пространстве его знают и ценят.

Зарабатывает там же — сайты создает, раскручивает и продает.

Я выпил мутной от хлорки воды из-под крана, задумчиво глядя в окно на унылый серый двор с покосившимися железными качелями и облезлым грибком-мухомором над песочницей. Всего-то прошло три недели с того нерадостного дня, как уволили, а я уже потерял все, что у меня было. Что же будет дальше? Что еще подкинет судьба, отчего мне захочется волком выть?

Однако… скоро осень. Оглянуться не успеешь, как начнутся дожди, листья облетят и начнется долгая тоскливая зима.

Удастся мне найти работу к тому времени или нет — неизвестно. Сидеть на Васькиной шее не смогу, она у него тоненькая, одним плевком перешибить можно.

Он не богач, одному ему его заработков хватает, а вот двоим вряд ли удастся прокормиться…

В общем, передышка на пару-тройку дней, и надо уходить, иначе у меня друга не останется и буду жить в этом мире один, без еды, одежды и крыши над головой.

— Ты чего с чемоданом? — Василий зашел на кухню и прислонился к двери. — Ирка прогнала?

Я молча кивнул.

— И работу не нашел?

Снова кивок, хорошо, что Васька в курсе моих трудностей, ничего говорить не надо.

— Думаешь о том, сколько мы проживем на мои скудные заработки, и грустишь?

Я пожал плечами. А что тут скажешь? Все ясно, даже ему — человеку далекому от сегодняшнего мира.

— Давай чай пить. — Он отодвинул меня и подошел к плите. Кухонька была не намного больше прихожей, если один стоит, то второй может только сидеть, иначе не поместишься. — Заодно покалякаем о делах наших скорбных…

Я сел. Чай был крепким и горячим, как раз такой, какой люблю. Хоть это хорошо: только когда становится совсем плохо, начинаешь ценить мелочи…

Вечер стал еще лучше, когда Василий достал початую бутылку французского коньяка. Сам ему дарил ее надень рождения. Несмотря на то что прошло полгода, в фигурной стеклянной посуде еще осталось на пару рюмок. Мой друг не алкоголик, а виртуальный человек. Там его жизнь — не здесь, тут одни хлопоты…

Мы выпили. Напиток двадцатилетней выдержки спустился в желудок и зажег там небольшой костер, и мне стало легче смотреть на мир. Глаза уже не так заволакивала тоска, а сердце перестало сжиматься от отчаяния.

Плохо все. Жизнь — дерьмо, но и в ней иногда появляется что-то хорошее. Например, старый добрый друг… и коньяк, а если то и другое собираются вместе, начинает казаться, что в твоей судьбе что-то еще может измениться, наладиться, стать лучше…

— Да… — задумчиво протянул Василий, ставя на плиту сковородку и доставая яйца и колбасу. — Мне тебя не потянуть. Ты вон какой здоровый! Мне и себя-то прокормить не удается, иногда целыми месяцами хожу по гостям столоваться.

Я откашлялся и согласно кивнул головой:

— Надеюсь, не буду обременять тебя своей персоной долго. Как только почувствую, что становлюсь в тягость, сразу уйду. Все понимаю, просто выхода другого пока не нашел. Когда станет совсем невмоготу, пойду работать грузчиком или сантехником. Амбиции забуду, начну воспринимать жизнь такой, какая есть. Без иллюзий. То есть вонючим дерьмом.

— Амбиции, иллюзии, куда от них деваться… — Василий ловко разбил яйца на сковородку, и сразу вкусно запахло. Есть мне хотелось, с утра не ел, а время к ночи. — В общем, я тут полазил по Рунету и нашел для тебя работу. Сначала сам хотел за нее взяться, да потом понял — не для меня она, а тебе подойдет. И деньги заработать сможешь, настроение поднимется, а там, может, и придумается что-нибудь.

— А что за работа такая, если тебе не подходит, а мне в самый раз? — Если честно, то слова Васьки мне показались какими-то неправильными, наверное, потому что мне хотелось поскулить, пожалеть себя, потосковать о прошлой жизни. Но и сидеть на шее друга я не мог. Он прав, ему меня не прокормить. — Тяжелая? Требует грубой физической силы?

А про себя подумал: все равно придется соглашаться. Даже если работа окажется такой, что будет мне противна. Но я упал Ваське как снег на голову. Не ждал он меня. Гость не гость, а кормить придется, заодно поить, кров давать, а у него денег нет и никогда много и не было.

— Не знаю, насколько она тяжела, но выглядит достаточно привлекательно для того, кто не связан обязательствами. Работа курьера. Взять что-то из пункта А и отвезти в пункт Б — всего дел. Особой квалификации не требует, ума тоже. Думаю, как раз то, что тебе сейчас нужно.

— И хорошо заработаю?

— Да нет, не очень, но на полгода жизни хватит, если не шиковать.

— Наркотики возить?

— Если бы… — Василий искоса взглянул на меня и усмехнулся, ловко орудуя лопаткой, накладывая мне и себе яичницу с колбасой. Хлеб он нарезал крупными кусками — так, как любил. — За них хорошо платят, но чужому человеку никто не доверится, слишком большие деньги замешаны. Все гораздо проще, прозаичнее. Кто-то не может уехать по роду занятий из Москвы, вот и просит, чтобы привезли что-то очень нужное из далекой провинции…

— Как-то все равно не так. Если очень требуется, то могут и проводники пассажирских вагонов привезти, такие каналы давно отработаны.

— Ну, все не так просто. Как я понял, сначала за этой вещью придется в тайгу сходить, а туда поезда не ходят, зато свежий воздух, природа, парное молоко, медведи, зайцы, лисы…

— Что-то плохо верится в такие чудеса… — Я набросился на яичницу. Господи, как же вкусно! Еда богов! Как давно я не ел домашней пищи! Ирка абсолютно не умела готовить, а может, не хотела. Но, так или иначе, ели мы только то, что можно разогреть в микроволновке, — обычно еду из соседнего кафе. — Думаю, если бы все так было просто, то желающих поработать курьером нашлось бы выше крыши.

— Их немало, в этом ты прав, но для того и существует отбор. — Васька сел рядом на пластиковую табуретку и стал не спеша есть. — Я бы и сам поехал, но уже забыл, что такое природа. Давно живу в каменных, а теперь еще и виртуальных джунглях, где мне знаком каждый закоулок, двор, дом, улица, сайт, файл. Мне нравится запах смазки, асфальта, перегретой пластмассы, а не цветочков и травки. Я — маленький паучок, притаившийся на ветвях небольшого железобетонного панельного древа, ищущий себе пищу в разбросанной по всему миру паутине.

— Это поэтому ты из дома не выходишь? — вежливо осведомился я, вытирая разлившийся по тарелке желток коркой хлеба. — Боишься, что тебя кто-нибудь съест?

— Я выхожу, — с обидой отозвался Василий. — Просто редко. А свой кусок хлеба нахожу в интернете, и эту работу для тебя там нашел, и даже твои данные послал в качестве резюме.

— Не понял… — Мне не очень понравилась последняя фраза. Не то что я не доверяю паутине и Ваське, но получить работу, не видя работодателя, — как-то все это смахивает на заказ для наемного убийцы. — Что за данные и главное — для чего?

— Не бойся, многого не потребовалось — только твоя биография. Ты когда на работу устраиваешься, обязательно анкету заполняешь?

— И что?

— А то, что ничего сверхсекретного я о тебе не написал, можешь не бояться. Так, обычные данные: возраст, рост, вес, прежнее место работы и еще какая-то мелочь вроде где родился, учился…

— А зачем кому-то потребовалась моя биография? Где жил, учился, страдал? Я правда не понимаю…

— Ты же сам сказал — желающих много, поэтому твое резюме посмотрят и сделают выводы. Если подойдешь, то на электронный адрес письмецо сбросят, указание, что и как делать.

— Так что за работа?

— Придется поехать в Сибирь, в мелкий городок, оттуда в какую-то небольшую деревню, там будет ждать провожатый, который доведет до таежного кордона…

— А дальше станет еще страшнее?

— Нет, на этом все страхи кончаются. Заберешь нужную вещь с кордона и вернешься обратно. Деньги по предъявлении предмета. Сто тысяч рублей.

— А без меня привезти эту вещь никак нельзя? Неужели в той дыре нет людей, желающих заработать копейку?

— Вопросы не ко мне. Как я понял, местные жители не хотят с этим предметом связываться. Говорят: тот кордон — место проклятое.

— А как добираться?

— Железная дорога немного в стороне, если судить по карте. — Васька вымыл и убрал сковородку, поставил на стол чашки с чаем. — До железнодорожной станции доберешься, городок там есть, забыл название, потом скажу. Дальше поедешь рейсовым автобусом, они там ходят, расписание нашел, успеваешь в самый раз. Доезжаешь до городка, которого на больших картах не найдешь, там тебя будут ждать, если я все понял правильно.

— Откуда ты это все знаешь?

— В паутине много чего можно найти, если искать уметь. Однажды на этот кордон ходили любители паранормального.

— И что?

— Не доехали: добрались только до деревни в лесу и убежали оттуда в тот же вечер, хорошо еще, что проводник с ними был, он им помог, а то могли погибнуть, одни болота вокруг, дорог нет…

Я задумался, а потом встряхнул головой. Ну и что?! Подумаешь — проклятое место!

Мало их, что ли, на нашей земле? Местные жители, наверно, уже и не помнят, кто проклял, кого и почему, а ходить туда все равно не станут и детям своим накажут, чтобы те туда не лезли. А я — парень городской, в эти бредни не верю. Съезжу и заберу. Конечно, любители паранормального тоже приехали из города, но только мне про них ничего неизвестно. Может, они трусы были. В лесу волк завыл — они и убежали.

А у меня имеется небольшой опыт хождения по лесам и болотам, все-таки из провинции приехал, а там много чего существует. Лес мне не страшен, за грибами бегал постоянно и по болотам ходил не раз, там лисички растут целыми коврами, одно удовольствие их собирать, если в трясину, конечно, не лезть.

Подумал и согласился:

— Ну что ж, если меня работодатель выберет из множества претендентов, то можно съездить, проветриться, подышать свежим воздухом…

— Тогда собирайся, — улыбнулся Василий. — Завтра и отправишься. Сейчас только твое согласие сброшу — и все.

— Но ты же сказал, что заказчику мое резюме нужно посмотреть?

— Так я его еще две недели назад отправил, когда ты по телефону плакал, что никто тебя на работу не берет. А сегодня утром ответ пришел. Хотел тебе звонить, а тут ты сам появился, мрачный и злой, и я сразу понял, что теперь согласишься, потому как спекся, не выдержал испытания жизнью. Ну что, согласен или писать отказ?

— Подумать надо, — важно ответил я, наливая себе еще коньяка. Теперь в преддверии новой работы мог себе позволить. Приеду, новую бутылку куплю на честно заработанные сто тысяч. — Так говоришь — место проклятое?…

— Это местные считают, а мне все равно, что там у них…

— А проводника не пугает проклятие?

— Он тебя только до кордона доведет, дальше придется идти самостоятельно, но, как мне объяснили, недалеко, чуть больше пары километров…

— Подожди. — Я недоуменно нахмурился. — Так предмет этот, получается, не на кордоне?

— Чуть дальше, там то ли поселение когда-то было, то ли еще что-то, может, избушка охотничья — в общем, строение какое-то из камня. Что ты ко мне пристал? Я в этих местах не был, всю информацию вытащил из паутины. Думаю, потому и деньги приличные платят, что идти от кордона придется дальше самому. Провожатый расскажет, в каком направлении двигаться, и все непонятное объяснит.

— Почему-то мне кажется, что деньги эти небольшие, — задумчиво потер я лоб. — Уж больно все как-то непросто, с подвохом. Как сам-то считаешь?

— Там написано: возможна премия — один миллион деревянных рублей. — Васька вдруг нахмурился, и я как-то понял, что он хотел с этого заказа тоже кое-что получить. — Если, конечно, уложишься в сроки и все сделаешь правильно…

— Какие сроки?

— Выезжать надо через пару дней, но лучше раньше. В письме есть дата, к которой надо успеть.

— А деньги на дорогу? Снаряжение? Командировочные? Расходы в оплату входят?

— Если ты согласен, то сейчас отправлю сообщение, и мне скинут по электронной почте всю информацию. Спрошу и о командировочных. Так что?

Я сделал вид, что задумался, потом выпил. Коньяк пошел мягче, приятнее.

Итак, ехать или не ехать? Как только задумался, так сразу и понял, что выбора-то на самом деле и нет. Васька, как я понял, на нулях, денег у него нет, кормиться нечем. Он будет по гостям ходить, а я?

Без денег не проживешь. Вот и снова получается, что надо браться за эту работу, тем более дело вроде выгодное и большого ума не требует. Добрался до деревни, сходил в тайгу с проводником до какого-то там кордона, потом еще дальше до проклятого места, взял там икону или какой другой предмет культа, а потом обратно. Уложился в сроки, могут и премию дать — миллион деревянных рублей, а это деньги нормальные, с ними можно долго жить и не голодать…

— Отправляй письмо, я согласен.

Вася ушел, а я продолжил пить коньяк и чай, правда, отсутствовал друг недолго, минут пять, пришел, выпил и объявил:

— Согласие твое принято. Все, что нужно, получаешь на вокзале перед поездом, в том числе и командировочные, а также снаряжение — только мне размеры твои нужны.

— Поездом?! — Видимо, на моем лице многое проявилось, и Васька заржал как ненормальный. Я хоть в Сибири ни разу не был, но примерно представляю, где она находится. А дорога на этом не закончится, до деревни тоже надо как-то добраться, в лучшем случае автобус, в худшем — попутка. Впрочем, это он мне уже объяснял. — Если так спешат, то могли бы и билет на самолет купить. Это ж сколько мне придется добираться до места назначения?

— Поездом туда и обратно, таково условие, и оно обязательно, я тебе это уже говорил.

— А почему такие сложности?

— Мне-то откуда знать? Ты что, поездом никогда не ездил? Что так встревожился? То тебе все равно, где работать, то выступаешь. Может, повезешь прибор какой-нибудь, их нельзя в самолетах возить, особенно сейчас, когда все против террористов борются.

— Прости! — Я, успокаиваясь, взмахнул рукой. — Чего-то в голову ударило, наверно, коньяк. А что за прибор?

— Это я так думаю. — Васька вздохнул. — Не забывай, у меня вся информация через паутину, а там не все говорится, потому как ФСБ не дремлет.

— А может, не прибор?

— Если хочешь, я спрошу, но думаю, не стоит. Давай размеры своей одежды и обуви…

— Спроси… — Я уже настроился на дорогу, даже капризничать стал. Действительно, Василий прав, именно такая работа мне сейчас и нужна. Съезжу, проветрюсь, успокоюсь, а если здесь останусь, то точно от тоски с ума сойду. — А размеры пиши. Пятидесятый, рост третий, нога — сорок три.

— А ты пока свежий чай завари, весь уже выдул.

Васька ушел, и скоро я услышал басовитое гудение мощного вентилятора его компьютера. Я набрал воды из крана и поставил чайник на газ, мрачно глядя в окно. Солнце садилось в темные тучи, завтра будет дождь. А может, и не будет, любой большой город дождевые тучи отгоняет. Вверх поднимается столько сажи, выхлопов от машин, дымов с фабрик и заводов, что это все, смешиваясь с тучами, служит катализатором выпадения осадков не хуже специальных смесей.

Климат изменился и продолжает меняться, только никто разобраться не может — то ли это от людей, то ли сама природа ведет себя иначе, чем раньше, то ли мы ничего не знаем…

Из комнаты донесся крик Василия:

— А сегодня можешь поехать? Если согласен, то поезд через два часа с Казанского вокзала. Ну как?

Я задумался. Почему бы и нет? Добраться успею. Метро под боком. Если быстро одеться, то минут через сорок буду там.

— Поеду. Чего тянуть.

— Снаряжение находится в багажной ячейке, номер ее и пароль тебе записал, там же найдешь билеты и деньги. — Василий зашел на кухню и сел на табурет. — Чай пить будешь или пойдешь?

— Наверно, пойду. — Я встал. — Твой номер у меня есть, позвоню, если какие проблемы появятся.

— Ты, может, и не знаешь, но в тайге сот нет, как и телефона.

— Как-нибудь разберемся. — Я вышел на лестничную площадку и нерешительно остановился. — Если новая информация появится, то звони.

— Обязательно.

За спиной щелкнул замок, резко, сухо, словно выстрел. Вот и все, обратно уже не вернешься. Надо идти.

Я начал спускаться по лестнице, недоуменно пытаясь понять, что же такое со мной происходит? Еще пару часов назад весь мир плыл перед глазами, словно в черном тумане. Грудь от тоски сжималась. Жить не знал как буду. И буду ли вообще, потому что все потеряло смысл.

А сейчас уже мучительно размышляю о том, куда еду, зачем и надо ли это мне?

Ну не смешно ли? И вроде уже не так тоскливо, как раньше, скорее тревожно.

Жизнь — штука забавная, в ней всегда есть место для надежды, благодаря этому и живем. Как-то один мой приятель в подпитии выдал: «Если бы мы знали, что с нами произойдет в будущем, то закончили бы жизнь самоубийством сразу после рождения, только незнание дает нам силу жить, и имя этому незнанию — надежда». Тогда я с ним согласился и после этого уже не раз убеждался, что так все и обстоит.

Даже на смертном одре люди еще на что-то надеются, ибо надежда умирает последней.

На вокзале я открыл железную дверку багажной ячейки с некоторой опаской — боялся, что не увижу ничего. И что тогда? Возвращаться? Глупый розыгрыш? А жить после этого как?

Ячейка оказалась забита основательно, плотно, доверху, и у меня сразу отлегло от сердца. Первое, что попалось под руки, — хороший рюкзак, с каркасом, емкий и хорошо наполненный, изготовленный из синтетической, непромокаемой, очень прочной ткани, цвет темно-зеленый — камуфляж.

Такой мешок в глаза не бросается ни в лесу, ни в городе. Огромное количество всевозможных карманов по периметру и внутри. Если плотно закрыть клапан на молнию, то с ним можно даже купаться, вода внутрь никогда не попадет.

Такие мешки туристам не продают. Это для военных, причем элитных подразделений. Спецназ. Видел как-то раз по телевизору, как в Чечне снайперы выдвигались на позицию с такими рюкзачками. Интересно…

Под клапаном желтый конверт из дешевой бумаги, плотно заклеен, внутри что-то шуршит. Вскрыл.

Итак, что мы имеем? Билет на поезд. Отправление… через час. Хорошо.

Посадочный талон выписан на мое имя, и все данные вбиты точно. Правильный номер и серия моего паспорта. Васька его не знал, да и я, если честно, не очень хорошо помнил. Интересно, откуда моему нанимателю известны такие вещи?

Впрочем, в наше время можно найти данные на любого. Паспорт каждого человека проходит через сотни рук, и видят его много глаз: в банке, в кассе, на почте, выборах, в отделе кадров, в той же службе занятости — мало ли где еще…

Допустим, где-то остался мой след, а человек знает, где и что искать…

Что еще? Деньги. Тридцать тысяч рублей. Неплохо, но не здорово…

Не знаю, какие цены в глубинке на продукты и все остальное, но, думаю, этого хватит на неделю, если не селиться в роскошных гостиницах и не питаться в приличных ресторанах.

А возвращаться обратно на что?

Так, и это учли, под деньгами билет на обратный проезд. Хорошо. Число? Десять дней мне на все про все. Надо успевать, иначе останусь в глухой провинции без средств к существованию. Выжить, конечно, в глубинке можно, люди там еще волками не стали, но лучше не стоит. Значит, нужно успеть к поезду.

Так, что там ниже? Ага, небольшая карта, скачанная с интернета и распечатанная на принтере, на ней красным кружком показана деревня с названием Любина, она для понимания обведена фломастером, а к ней прилеплен листок, на котором напечатано что-то вроде путеводителя. Все расписано подробно, словно для идиота — то есть, похоже, для меня.

Читаю: добраться поездом до областного города, билеты прилагаются, дальше отправиться к автовокзалу, расстояние пятьсот метров, идти по улице такой-то.

Хорошо, понял. Что дальше?

Ага. Взять билет на автобус до города такого-то, расписание есть, фломастером обведен нужный рейс, дальше номер телефона, по которому следует позвонить по прибытии. Встретят и отвезут дальше. Имя того, кому звонить, указано. Кирилл.

На дне конверта пластиковая карта Сбербанка и небольшая записка, набранная на компьютере: «Здесь пятьдесят тысяч на непредвиденные расходы. За них придется отчитываться. Если затраты будут признаны необоснованными, то их вычтут из вашего вознаграждения».

И все. Ни подписи. Ни имени. Ни числа. Сухо как-то очень — по-военному.

Но зато все ясно. Хорошо, что мне дают резерв денег на непредвиденный случай. Негусто, но все-таки лучше, чем ничего. Я открыл рюкзак. Одежда. Свитер. Военные высо кие ботинки. Носки. Крепкие штаны. Куртка. Все из той же хорошей, непромокаемой ткани, что и рюкзак. Опять камуфляж. Что ж, неплохо…

Надевать не стал, сразу увидел, что на бирках стоит мой размер. На ботинках и куртке точно.

В общем, все не так плохо, даже хорошо. Всегда мечтал в такой одежде походить. Военные всякую ерунду не носят, предпочитают то, что телу полезно и в чем можно дождь пережить и мороз. Здорово!

Надеюсь, после этого приключения все эту одежду и ботинки мне оставят, даже уверен. Куда им девать поношенные штаны?

А я после возвращения стану ходить по городу, как бритоголовый, они такую одежду любят, можно будет загнать за неплохие деньги, попав в очередной денежный кризис.

Настроение у меня поднялось после увиденного. Как-то сразу повеселел. Жить захотелось еще больше.

Закинул рюкзак за спину и направился на перрон. Объявили посадку. Поезд уже стоял, вытянувшись вдоль перрона, обычный, ничем не примечательный.

Пятый вагон, купе, жаль, не СВ, но… пойдет.

Сиденья мягкие. Забросил рюкзак под полку и вышел на перрон. Очень хотелось курить. Я бросил пару месяцев тому назад. Ирка настояла. Если бы знал, что у нас с ней потом произойдет, не стал бы даже пытаться. Мучился, да и сейчас еще тянет, и сны снятся, как затягиваюсь сизым дымком.

Вздохнул и посмотрел вдоль перрона: много суетящихся людей, одни тащили набитые сумки, другие напряженно смотрели на часы, ожидая отправления.

Я вдохнул клуб табачного дыма, исторгнутый толстым мужиком в расстегнутой рубашке, и мне стало еще более противно, и тут же почему-то насторожился, увидев, как к проводнику вагона подошел невысокий, ничем не примечательный мужчина, одетый в джинсы, серую рубашку, с сумкой через плечо. Обычная одежда москвича. Чисто. Аккуратно. Он что-то спросил. Ему ответили. Потом посмотрел на меня, и наши взгляды встретились.

Человек тут же отвел глаза и через мгновение исчез в жужжащей толпе. Мое настроение сразу испортилось, почему-то подумалось, что эта серенькая личность спрашивала проводника обо мне. Точнее, о пассажире, который занял место номер пятнадцать.

Вряд ли проводник мог меня запомнить, но каким-то образом человек все равно знал, что это я. Понял по взгляду — слишком он был пристальным, таким на случайных людей не смотрят. Этому человеку что-то от меня было надо. Точно так…

Вот такие мысли крутнулись в моей голове. Оснований для таких выводов нет никаких. Но я был уверен — все обстоит именно так. Мания преследования. Паранойя.

Хотя… если хорошо подумать: кому я нужен в этом мире? Даже Ирка и та от меня отказалась, предпочла какого-то худосочного парнишку. С работы уволили, потому что и там стал невостребован. Васька отправил меня в провинцию на край земли с каким-то дурацким поручением. Быстро я ему надоел…

Так что думать, что абсолютно незнакомый человек станет мною интересоваться — глупо. Должно быть, крыша едет от тоски и безнадеги. Или не так? Может, это мой неизвестный работодатель проверяет — не обманул ли я его?

А что? Запросто! Он же деньги оставил и рюкзак. Я мог забрать это все и вместо поезда спокойно отправиться домой, а потом ищи меня, свищи…

Но если проверяет, то, возможно, за мной и раньше следили…

От этих мыслей настроение испортилось окончательно, я повернулся и зашел в вагон. По дороге спросил проводника, кого искал серый человек, тот, глядя мимо меня, хмуро ответил:

— Искали женщину с ребенком. В мой вагон не заходили. Место номер пятнадцать. Наверное, поезд перепутали.

Так и думал. Место мое! Спросил женщину, а смотрел на меня!

Минут через пятнадцать поезд тронулся, и началась обычная вагонная жизнь: принесли постель, появились соседи — он, она и ребенок…

Проводник принес чай. Попили, поговорили. Когда стало скучно, полез наверх, уступив нижнюю полку. Не жалко. Наверху спокойнее.

Лег и закрыл глаза, хоть еще не темнело. Но что-то устал сегодня, да и событий произошло достаточно.

Начинался день просто, а закончился непонятно как и непонятно где. Тоска, одним словом.

Колеса стучали, вагон мотало, соседи по купе, он — высокий хмурый мужик, разгадывал кроссворды, она — толстая блондинка с недовольным лицом, все отчитывала за что-то застенчивую девочку лет семи. Слушать это не хотелось, смотреть в окно тоже, поэтому натянул на себя влажную простыню и закрыл глаза. Сам не заметил, как задремал.

Сны снились какие-то дурацкие, в них я пытался что-то доказать своему бывшему начальнику, но как только начинал говорить, появлялся охранник, подносил к моему носу кулак, покрытый рыжими волосиками с татуировкой — «Миша», и я тут же оказывался на улице, причем около своего дома.

А когда открывал дверь, то снова видел, как Ирка сидит на коленях у худосочного парня, подставляя под поцелуи пышную обнаженную грудь, а мне показывала рукой на дверь, крича при этом, что сам виноват во всем. Потому что неудачник. И дурак! И всегда был им! И наверняка им останусь!!!

И что такие, как я, обязательно появляются каждое столетие, чтобы нормальные люди видели и ценили то, что у них есть, иначе жизнь у всех людей в этом мире будет как у меня. А она — сплошное недоразумение!

Грустные это были сны. Я просыпался, снова слушал стук колес и смотрел в окно на очередной маленький вокзал, по ночному перрону которого ходили заспанные зевающие люди, а где-то над ними громко и пронзительно кричал динамик, отправляющий поезда, а его слова подхватывались эхом и носились по воздуху, словно желтые листья.

Потом все начинало плыть, исчезало, и снова во мраке, рассекаемом длинным телом поезда, тянулись темные леса и поля с далекими яркими звездами над ними.

Устав от неясных теней, мелькающих за окном, и темноты, лишь изредка прорезаемой яркими прожекторами станций и разъездов, я снова засыпал, и все начиналось сначала: начальник, охранник, Ирка, обнимающая парня, целующего пышную грудь.

Иногда в эти сны вмешивался маленький неприметный человечек, который искал то ли меня, то ли действительно женщину с ребенком, бродивший по ночным опустевшим улицам. Там властвовал ветер, он таскал по асфальту пластиковые бутылки и другой мусор, поднимая брошенные полиэтиленовые пакеты, взметая их выше шестнадцатиэтажек, а потом обрушивал все вниз, работая как настоящий дворник, пусть неумело, но очень старательно.

А человек ходил по темным улицам явно с нехорошими намерениями, проходя через пыльные смерчи, сбрасывал со своей одежды рваные пластиковые пакеты, принесенные ветром, и снова настороженно уходил во тьму. Я прятался в узких проулках, замирая от страха, а потом куда-то бежал в ночь, в пыль, в холод и страх.

И так всю ночь один кошмар сменялся другим без остановки, и мне это не нравилось. Плохо жить, когда сны и действительность мало отличаются друг от друга. Раньше хоть снилось что-то хорошее…

А под утро приснилось совсем уж странное…

Ночь, бархатная, теплая, с яркими сияющими звездами над головой. Жесткая, высохшая высокая трава под ногами, обутыми в сапоги. И бег непрерывный, тяжелый, усталый. С высохшей глоткой и хрипящими легкими. А где-то рядом долгий пронзительный крик, приближающийся ко мне. Я знал, это смерть гонится за мной. Шансов убежать от нее было немного, но они имелись, тем более что с каждым шагом крепостные стены понемногу приближались. А за стенами безопасно, главное — успеть.

Вряд ли меня кто-то пустит глубокой ночью в город, но рядом с крепостью все равно спокойнее, имелась надежда, что стая отстанет, почувствовав запах людского жилья. Или охранник на крепостной стене пустит несколько стрел в бегущих за мной птицеедов просто от скуки, и они уйдут обратно в степь, поджидая следующего неосторожного путника.

Я обязан добежать и остаться в живых. Умирать мне никак было нельзя. Меня ждала Настя. Клятвенно обещал, что в этот раз обойдусь без приключений, вернусь живым и невредимым. Обещал, а это значило, что птицеедам сегодня не повезло, не придется им попробовать моей плоти.

Каменный тор на груди нагрелся, предупреждая о новой опасности уже впереди.

И это был не зверь, кто-то другой, опасный, обладающий жестким разумом. Кто-то поджидал меня у стен древнего города и явно с нехорошими намерениями. Надо уходить еще дальше. Только куда? За стенами города четвероногая смерть, безжалостная и молниеносная, а здесь долгая и мучительная…

Настя, Настя… зря пообещал.

Я проснулся мокрый от пота, недоуменно глядя в белую решетку вентиляции на потолке покачивающегося на ходу вагона. Колеса стучали. Прохладный утренний ветерок холодил раскаленные ступни. Поезд. Все нормально. Спокойно. В окнах туман.

Что еще за Настя? Никогда у меня не было девушки с таким именем. И вряд ли будет. Старомодное оно какое-то.

Я вздохнул, слез вниз и долго стоял в тамбуре, глядя на мелькающие деревья, небольшие полустанки, едва видимые среди серого утреннего тумана, выползающего из далекого леса. Он прятал луг, речку, петляющую среди темно-зеленой травы, и многое другое, что еще кроме этого находилось в сырой мгле.

Поезд замедлил ход, остановился, и я вышел, чтобы купить картошку с солеными огурцами у какой-то непоседливой старушки на перроне обшарпанного вокзала.

После еды пил чай, потом снова спал под мирный перестук колес.

Не знаю почему, но скоро мне стало очень хорошо. Все показалось неважным. Дурные сны перестали тревожить меня, новые места вытеснили из головы прошлое.

Дорога хорошо лечит душевные терзания. Не помню, кто сказал.

Но ом прав. Вся моя прошлая жизнь осталась далеко позади, а здесь неважно, кто я и что со мной. Тут все другое. И люди. И города. Вокзалы…

Можно все начать сначала. Выстроить другую жизнь и снова оставить ее позади, если потребуется. Сейчас важно только то, что впереди. Все остальное — мираж. Дурной сон. Как отличить сон от жизни?

Да никак…

Остается только память, иногда еще шрамы на теле и в сердце: больше ничего. Все проходит, пройдет и это. Так устроена жизнь.

Поезд довольно скоро довез меня до нужного мне областного города, даже выспаться как следует не успел. В поездах спится не так, как в кровати, остается ломота и какое-то странное ощущение чего-то незаконченного, непонятого, забытого.

Я спустился на холодный перрон, покрытый серым потрескавшимся асфальтом.

Далеко за длинным бетонным забором, разрисованным цветным граффити, поднимался многоэтажными зданиями к небу чужой город. Здесь все казалось незнакомым: люди, дома, улицы. Даже говорили не так, как в столице, а растягивая гласные на конце слов, и немилосердно окали. Эта речь звучала как-то мило, хоть временами нелепо.

На мое лицо сама собой вылезла улыбка, а еще через какой-то час вдруг заметил, что и говорить стал так же, растягивая гласные и нещадно окая. Местным я, конечно, не стал, но на меня перестали смотреть как на клоуна в цирке.

Город оказался сильно растянутым в длину и ширину. Большие дома имелись только в центре и у вокзала — громады сталинской постройки, вздымающиеся вверх к голубому небу. За ними вырастали шестнадцати-, девяти- и пятиэтажные бетонные коробки хрущевских и брежневских времен, плавно переходившие в трех- и двухэтажные дома, неизвестно когда выстроенные и кем, а на окраине уже можно найти покосившиеся деревянные избушки.

Я позавтракал в каком-то небольшом кафе у автовокзала, с удивлением обнаружив, что кормят здесь неплохо и недорого, и решил, что, возможно, мне удастся уложиться в ту сумму, что была дана на дорогу. В голове еще стучали колеса, и временами улицы словно плыли в тумане, как за окном вагона. И никак не удавалось отрешиться от ощущения того, что вокруг все нереальное, ненастоящее, придуманное, потому что выглядело каким-то странным и чужим.

Автовокзал находился в паре кварталов от железнодорожного вокзала, именно там, как было написано в инструкции. Билеты имелись, а после плотного завтрака в кафе у меня появилась уверенность в том, что все пройдет хорошо, гладко, и после этой поездки все мои беды и неприятности исчезнут. Черная полоса закончится, и начнется замечательная, белая, когда сбываются все мечты и желания, даже случайные. Это старый способ обмануть судьбу — убежать от сложившихся обстоятельств. Уехать. Улететь.

Пока тебя нет, они исчезнут сами собой, развеются, перекинутся на кого-то другого… Вернувшись, продолжишь жизнь как раньше — беззаботно, весело, счастливо…

Сейчас нужно действовать только по путеводителю, и проблемы обойдут меня стороной. Я всего лишь курьер, мое дело — взять икону, прибор или что-то другое и отвезти в столицу.

Все остальное приходится на долю того, кто это придумал, — на серенького невзрачного человечка, который следил за мной, пусть он расчищает препятствия передо мной.

После того как купил билеты на автобус и внимательно прочитал расписание, настроение у меня снова испортилось.

Автобус уходил через полчаса, время в пути до пункта назначения — девять часов. Однажды я уже как-то добирался пять часов до одного городка на обычном автобусе и помнил, чего мне это стоило. В конце пути то место, на котором сидел, превратилось в нечто плоское, твердое и очень болезненное — несмотря на многочисленные остановки.

Я помнил, как уже через пару часов во мне проснулось какое-то непонятное звериное чувство. Мне хотелось выть, рвать волосы попутчиков и бежать рядом с автобусом по желтой пыльной траве. А потом я погрузился в какое-то беспамятство, в ступор, в котором не замечал ничего вокруг, словно находился в глубоком трансе. Не видел того, что мелькало за окном, а звуки доходили до меня словно через толстый слой ваты.

Я дремал, чувствуя, как мягкое место превращается в камень, терпел и ждал, когда все наконец закончится.

Я понял, что меня ожидает, и работа курьера мне уже не показалась столь привлекательной, как раньше, наоборот, решил, что это очередная добавка к моим мукам, к тем, что уже испытал. Черная полоса продолжалась. Меня ожидал новый круг ада. Тоски, разрывающей грудь, судьбе показалось мало, и она захотела измучить мое бедное тело. Болью. Усталостью. Отупением.

Никогда так остро не чувствуешь своего одиночества, как в дороге. Именно в ней понимаешь, насколько ничтожен мир, как мелки твои мысли и ты сам. Перед тобой проносятся города и деревушки, в которых живут люди, они мучаются и страдают, как ты, и в конце концов умирают, так и не поняв, зачем жили.

А все твои желания и надежды, как бы ни были для тебя дороги, пусты и незначительны.

Автобус подкатил за пять минут до отправления — темно-коричневый «Икарус» — и с тяжелым придыханием открыл дверь. Пассажиров оказалось немного, едва треть салона заполнилась. Я сел на свое место, как приговоренный на электрический стул, и обреченно закрыл глаза.

Мягкое покачивание, гудок, и мы поехали. На удивление, в этот раз мне было не так плохо, как когда-то давным-давно.

Я засыпал и снова просыпался, выходил из автобуса на тех остановках, где имелся туалет и, как правило, какая-нибудь забегаловка, в которых кормили дорого и невкусно, как и во всех придорожных кафе. Это немного спасало от монотонности пути. Приятно почувствовать твердую почву под ногами, ощутить запах зелени, услышать крик птиц. От неприятного транса не спасает, но немного размягчает филейную часть, чтобы она могла продержаться еще какое-то время.

Расстояние до того городка, что мне был нужен, медленно, но неуклонно сокращалось, и чем меньше оно становилось, тем больше поднималось настроение.

Под вечер автобус медленно подрулил к автовокзалу. Я вытащил свой рюкзак и побрел по площади, покрытой пыльным, грязным, потрескавшимся асфальтом.

Прошло всего пять минут, а вокруг меня не осталось ни одного человека — мои попутчики разошлись по домам. И остался в чужом городе никому не нужный, уставший и ничего не понимающий человек, который добрался до места.

Гонец. Курьер. Он добежал, но его сведения уже устарели.

Я достал путеводитель и еще раз прочитал.

Все верно. Городок тот, что необходим. Требуется позвонить некоему Кириллу, и он отвезет меня дальше — в таежную деревню.

Я бросил рюкзак на пыльную скамейку и достал телефон. Первый звонок сделал Василию, пусть знает, где я, — на всякий случай:

— Добрался до первого пункта и все еще жив…

Пусть единственный друг знает, где искать мое бренное тело, если что. На душе у меня сразу стало легче и спокойнее. Голос Васьки услышать было приятно. Среди чужого окающего говора, к которому так привыкло ухо, его голос прозвучал как ручеек в пустыне, бодрый и веселый:

— Вот и молодец! У меня новостей никаких, так что все нормально. Ты сейчас куда?

— Написано — деревня Любина, в скобках дописано — заброшена.

— Там связи нет. Так что теперь позвонишь, только когда обратно поедешь. В этом городе последние соты, дальше пустыня, точнее, тайга. Буду ждать твоего звонка.

— Чего-то меня жуть берет. Представляешь: вокруг тишина, ни одного человека, даже автовокзал пустой, дежурная только что его закрыла и ушла домой. Если никто не появится, даже не знаю, что делать. Гостиница у них здесь есть?

— Ты не тушуйся, тебе там не жить. Возьмешь то, что надо, и обратно. Через неделю будешь в Москве, но уже с деньгами. Разве плохо? А гостиница… есть, она где-то в районе базара.

— А где базар?

— Ты меня спрашиваешь? По-моему, ты находишься в глуши, а я смотрю на монитор.

— Придется искать базар самому…

— Тогда пока. Звони на обратном пути. Короткие гудки. Я вздохнул и пробормотал в трубку:

— Пока. До встречи.

Конечно, из Москвы все видится простым и ясным. Сам бы так ответил тому, кто оказался бы на моем месте. Не волнуйся. Все прекрасно. Ничего с тобой не случится.

Но только я здесь, делать нечего: назвался груздем — полезай в кузов. К тому же половина дороги пройдена, теперь что вперед, что назад — разницы нет, но лучше вперед, там хоть смысл какой-то имеется — вознаграждение светит.

Настроение у меня после этого разговора стало получше, даже жить захотелось. Действительно, чего испугался? В маленьких городках маньяки и убийцы не живут, они в крупных городах обитают, а тут все на виду, все друг друга знают. Это в Москве вечерами страшновато, здесь не найдешь не то что бандита, вообще кого-то…

Люди по домам сидят, телевизор смотрят… один я непонятно где.

ГЛАВА 2

Я достал путеводитель и стал набирать номер телефона, который там был записан. После долгих гудков, когда я уже решил, что никто не ответит, послышался недовольный мужской голос:

— Чего надо?

— Простите, это Кирилл? У меня записан ваш номер, мне его дали в Москве.

— Григорий Петров?

«Если железнодорожный билет купили на мое имя, то чему удивляться? — подумал я. — Обо мне, похоже, знает уже каждая собака в этой стране».

— Да, это я.

— Где сейчас находитесь?

— На площади рядом с автовокзалом.

— Никуда не уходите, я сейчас подъеду. Как вас узнать? Я огляделся по сторонам — по-прежнему никого. Один.

Понемногу темнеет. Солнце уже спряталось, зарево на горизонте еще осталось, но оно скоро погаснет, и наступит ночь — такая, как бывает в провинции: густая, наполненная далеким лаем собак и мычаньем коров. Даже звезды здесь другие, более теплые, что ли.

Ветер несет в себе незнакомые запахи, а точнее — давно забытые: воды, свежей листвы и зеленой травы. И почему-то этот покой не даст заснуть…

Я вздохнул.

Дома вокруг вокзала стояли двухэтажные, через сотню метров плавно переходили в одноэтажные избушки с деревянными обветшалыми заборами…

Городок — одно название, жителей от силы тысяч тридцать наберется, а может, и того меньше. Откашлялся, голос сиплый, наверно, пыли наглотался, пока на автобусе трясся:

— Узнать меня будет легко. Сижу на вокзальной площади один-одинешенек, как тополь на Плющихе.

— Ах… да, извините, забыл, время позднее. Сейчас буду. Вы меня тоже легко узнаете. Я езжу на черном «бумере». Песню слышали?

— Приходилось.

— Тогда ждите.

Буквально через пару минут послышался звук мотора. Сразу возникло ощущение, что ко мне двигался единственный автомобиль на весь город, даже собаки перестали лаять. Насторожились, а может, и перепугались.

На площадь из-за угла вывернуло черное авто «БМВ», дребезжа и потрескивая, выстреливая сизыми выхлопами в стороны. За рулем сидел рыжий парень с добродушным лицом, которое плотно покрывали веснушки. Остановился рядом со мной и выключил двигатель. Сразу стало необычайно тихо.

— Григорий?

Я еще раз огляделся. Никого. Выходит, ошибиться трудно. Спросил на всякий случай:

— Настоящий «бумер»? Что, и вправду все девчонки твои?

— У нас в городе люди и покруче машины имеют, — с непонятной мне обидой ответил водитель. — А моя «бэшка» когда-то была очень хорошей машиной, конечно, сейчас почти металлолом, но я и купил ее по цене ржавого железа. Садись, поедем в деревню, а то скоро стемнеет, и тогда придется отложить поездку на завтра, а не хотелось бы.

— А почему не хотелось бы?

— Завтра будет завтра, — туманно ответил парень. — А сегодня есть сегодня.

Я бросил рюкзак в багажник.

— Далеко ехать, и главное, как долго?

— За час, может и, доберемся. — Парень нажал на газ. — Хорошо, что дождей уже пару недель не было, иначе нам по грунтовке бы не проехать. А пока сухо, так одно удовольствие. Дорога твердая, дави себе на педаль и смотри по сторонам, любуйся природой. Правда, особо увлекаться этим не стоит, в темноте можно налететь на поваленное дерево или лося сбить…

Машина бежала бойко, несмотря на постоянный скрип и стук, доносившийся из-под капота. Через пару минут асфальт кончился вместе с городом, мы проскочили мимо дюжины покосившихся деревянных домов и вывернули на разбитую, прорезанную глубокой колеей грунтовку.

— Здесь леспромхозовские «Уралы» ходят, они эту дорогу за лето в хлам превращают, хорошо, что осенью и зимой все восстанавливается, само собой заплывает грязью…

— А я думал, что в городе переночую, даже узнал, что у вас гостиница есть где-то возле базара. — Я зевнул. — Устал, считай, третьи сутки в дороге.

— Так сначала и планировалось, я номер в этой гостинице бронировал. Конечно, у нас гостиница на пять звезд не тянет, но жить в ней можно, точнее, спать. А потом из Москвы позвонили, сказали, что времени мало остается.

— Кто позвонил? И времени мало остается… до чего?

— А ты, значит, ничего не знаешь? — Кирилл покосился на меня, но тут же отвернулся: с дороги не стоило сводить глаз, крутые спуски сменялись не менее крутыми подъемами, да и выбоин хватало, кроме того, со всех сторон стоял лес. — Ни куда едешь, ни за чем? Забавные вы люди, москвичи…

— Я и на самом деле ничего не знаю, а почему мы забавные?

— Если не знаешь, то и я ничего не скажу. Не объяснить. Трудно.

— Почему? Я понятливый.

— Тут дело не в понятиях, а в жизненном опыте. Кое-что, конечно, скажу: этот хмырь из Москвы уже третий год таких, как ты, ребят сюда присылает. Но все бесполезно…

— Что значит — бесполезно?

— Нашел москвич где-то упоминание в старых летописях о наших краях и о чудесах, которые здесь происходят, вот приехал сюда и стал всех расспрашивать. Сам сначала в тайгу пошел, но далеко не ушел, у него не получилось — черный лес пропускает не всех. Думаю, и у тебя не получится дальше пройти.

— Почему не получится?

— Слушай, парень! — Кирилл хмыкнул. — Я бы тебе рассказал, да смысла нет. Сам скоро все узнаешь. А мне деньги плачены только за то, чтобы я тебя привез на место и обратно забрал через неделю.

— И все-таки: почему мы — москвичи — такие для вас забавные?

— Историю тебе сейчас одну расскажу, сам все поймешь. — Он лихо повернул на крутой пригорок, и мы покатились с огромной скоростью вниз, навстречу сваленному дереву, которое перегородило дорогу. На нем еще не опала зеленая хвоя. Похоже, выворотило недавно. Я уперся спиной в сиденье, а ногами в днище, ожидая страшного удара, но в последний момент парень вывернул резко вбок, мы пронеслись под мохнатой елкой. Ветки проскребли по крыше, Кирилл снова рванул руль, и машина каким-то чудом вновь оказалась на разбитой грунтовке, лишь слегка царапнув дном о твердую землю.

— У нас медведи водятся. Стрелять их не разрешают лесники, но мы здесь все друг друга знаем, так что договариваемся. Так вот, медведь летом вполне нормальный зверь, потому что сытый, а значит, и людям зла не делает. Еды им хватает, ягодников у нас навалом растет, и муравейников по лесу натыкано немало. Так вот, прошлым летом москвич встретился на кордоне с медведем лицом к лицу, морда к морде. И что, ты думаешь, он стал делать?

— Улепетывать?

— Если бы… — Кирилл ухмыльнулся. — Он сначала портмоне достал, начал медведю деньги предлагать, мол, бери все, только не трогай. Словно перед ним не зверь лютый, а разбойник какой-то.

— Смешно… — Я засмеялся, представив, как предлагаю деньги медведю. Одновременно у меня в груди похолодело. С медведями, правда, до этого не встречался, а с волками было дело, до сих пор поджилки трясутся. — И страшно…

— Так мы ему потом объяснили, что баксы у нас звери не берут, им их запах не нравится, они же русские звери и признают только рубли.

— А он?

— Поверил, сказал, что в следующий раз запасется рублями. Нравится история?

— А чем она закончилась, ты так и не рассказал…

— Да ничем — зверь рявкнул и ушел, а москвич обмер, на землю упал, так и лежал, пока его Сергей Сергеевич не нашел, никак не мог с земли подняться, ноги его не держали.

— А вот в этом не вижу ничего забавного, — вздохнул я. — А кто такой Сергей Сергеевич?

— Это тот, кто тебя от деревни дальше к кордону поведет. Нормальный мужик. Тертый. Битый. Хоть и интеллигент. Медведя точно не испугается. Он из бывших ссыльных, а там выживали только настоящие мужики, при встрече с которыми медведю надо бояться, а не их ему.

— А ты тоже не боишься?

— Я первый раз медведя встретил, когда мне семь лет исполнилось, за ягодами ходил. Малинник тогда в лесу большой вырос, ягоды сладкие, крупные. Звери тоже туда ходили лакомиться. Так после этой славной встречи с косолапым до дома бегом добежал, а это, почитай, километров двадцать, и при этом мчался без передыха. Разговор-то не об этом…

— А о чем?

— О том, что суетесь вы, москвичи, туда, где ничего не понимаете. Вот и ты скоро попадешь в такое место, где деньгами от смерти не откупишься. Тебе что, жить надоело, если подписываешься на то, чего не понимаешь?

— Кирилл… — Я вздохнул. — Ты можешь думать все что хочешь. А на самом деле история простая: я без работы остался, моя девушка с другим связалась, из дома меня выгнала. Жить-то на что-то надо, вот мне друг и предложил эту работу.

— Хорош друг! — Кирилл резко вильнул, объезжая лужу. — С такими приятелями и врагов не надо…

— Ты это о чем?

— Ни о чем, так просто. — Парень резко повернул прямо в густой ельник, мохнатые ветки застучали по кузову, потом машина неожиданно выскочила на небольшой пригорок, под которым виднелась деревня, прилепившаяся к небольшой речушке. — Приехали. Дальше дороги нет. Так что продолжение пешком. Тебе вон к той избушке, что первой к нам стоит.

Кирилл резво выскочил из машины, не глуша двигатель, вытащил мой рюкзак и бросил его на высокую траву. Я неохотно вылез, не понимая, что происходит.

— Куда идти, сказал?

— Здесь заблудиться негде, деревня внизу, называется Любина. — Паренек дал по газам. — Тебя там ждут.

Короткое мгновение — и я остался один, только вдали слышался затихающий стук и скрежет.

Я растерянно посмотрел вслед «бумеру», потом на быстро темнеющее небо и понял, что просто стоять здесь нельзя — опасно. Хоть и лето, а темнеет скоро, особенно в лесу. Что-то не заметил, чтобы у деревни столбы стояли, думаю, об электроэнергии здесь только слышали. Схватив рюкзак, потащился вниз.

На ходу достал телефон, аппарат произвел поиск, но сети не нашел. Все как Василий говорил. Час езды от городка, километров тридцать, не больше, а связи уже нет. Я отключил телефон и убрал в карман. Электроэнергии здесь нет, а зарядка может понадобиться. Не сейчас — позже, когда снова доберусь до цивилизации.

До первого дома осталось метров тридцать, и я вдруг понял, что обливаюсь потом от тяжести рюкзака, но больше от страха и влажности, которой был насыщен воздух.

Выглядело все вокруг как в мрачной сказке. Хороша деревня Любина — три дома, разваливающихся от старости. Ни дороги, ни света, ни звука…

Вот! Теперь я понял, что меня насторожило. Обычно в таких селениях всегда держат собак, они голос подают, когда чужого чуют, и зверя отгоняют. А тут тишина — ничего и никого…

И темнеет прямо на глазах.

Я, конечно, не коренной москвич, в лесу бывал, зверье встречал, но даже у меня озноб пошел по коже.

Что-то в этой деревушке было не так. У меня, к несчастью, ни фонаря, ни какого-нибудь оружия. Может, что-то в рюкзаке и есть, да только не сейчас, в темноте, в него лезть. Я выругал себя за отсутствие любопытства и излишнюю доверчивость.

Такая беспечность имеется только в городских жителях, все они со временем привыкают к покою и безопасности. Город — искусственная среда, из которой насильственно убрано все, что может повредить человеку, а значит, живущие в нем становятся беззаботными и самоуверенными.

Конечно, в городских джунглях существуют свои опасности, но они исходят только от людей. Не сомневаюсь — любой деревенский житель давно бы весь рюкзак переворошил и знал бы, где у него что лежит, так… на всякий случай.

Действительно, москвичи — люд забавный.

Никогда до этого не задумывался над тем, как живут в таких местах. Здесь же имеется все: змеи, медведи, волки, лисы и мелкое, но часто не менее опасное зверье, а вот «скорой помощи» нет.

Если поранишь себе ногу или руку, то помочь будет некому, тут даже телефон не работает. Я еще раз включил, поднес трубку к уху, потом посмотрел на надпись светящегося экрана — сеть не найдена — и снова отключил.

Точно никто не поможет. И если окажется, что в этой деревне нет ни одного человека, то беда. Я не знаю, где нахожусь. До городка мне точно не добраться, даже дорогу, по которой меня привезли, не найду. А значит…

Ох, и глупости начинают в голову лезть, когда мы лишаемся знакомой искусственной среды — родных бензиновых джунглей. Чего бояться?

Все равно не пропаду. Залезу в избушку и буду в ней спать до утра. Да и не бывает так, чтобы никого не было, кто-то здесь все равно должен жить. Недалеко от города. Места красивые, хоть и мрачные.

Я еще раз осмотрелся: ни из одной трубы дым не шел, окна темные, хоть бы в одном свеча мелькнула или керосиновая лампа. Неужели брошенная деревня?

Таких сел много по Руси…

Вот повезло так повезло! Может, у них бизнес здесь такой: молодые ребята приезжают сюда якобы за чем-то, а их тут ловят и на органы разбирают…

Только где клиника? Там электричество должно быть.

Подошел к первой избушке и внимательно ее осмотрел, пользуясь тем, что хоть что-то еще можно было разглядеть в быстро сгущающемся сумраке.

Дом оказался нежилым. Понял, даже не подходя. Маленькие окна не больше полуметра, дверь дощатая, а перед ней торчит кол, упертый в деревянное крыльцо.

Все понятно — хозяев нет. Читал о таком. Раньше замки были не в моде и воры не водились. Да и как они могут существовать в трех избушках? Все друг друга знают, вся утварь на виду, лишнего ничего не держат. Если у меня что-то пропадет, я пойду к соседям и свое обязательно найду, если не сегодня, то завтра. А жить потом в этой деревне как — если станет известно, что я вор?

В городах другое дело, там никто друг друга не знает, не любит и не уважает, поэтому зло быстро распространяется от безнаказанности.

А в такой деревне могут избавиться от любого. Тайга большая, примет тебя, как родного, только обратно уже не вернешься — съедят тебя, если не звери, так насекомые и черви, и тело никто не найдет: трава поднимется и закроет кости.

Да и искать никто не будет: место глухое, один милиционер на десяток вот таких поселений раз в год приедет, и то только для того, чтобы акты о смерти написать…

Вторая избушка мне больше понравилась. Правда, маленькая, три на три, место внутри только для небольшого тамбура, полатей да печки. В нее, правда, тоже можно было не заглядывать, и она оказалась закрыта на деревянный кол. Но я зашел на всякий случай, а вдруг ночевать придется? Место заранее искать надо, уж слишком быстро темнеет.

Я пошел дальше, чувствуя, как начинает от страха колотиться сердце. Не нравилось мне это место, ох, как не нравилось. Точно отсюда одному не выбраться…

Сделав еще пару шагов, охнул от неожиданности. Сначала даже глазам своим не поверил.

У третьей избушки сидел мужик и курил самокрутку. Думаю, меня давно заметил, но не окликнул. Только когда подошел ближе, лениво спросил:

— Кого-то ищешь, человек хороший?

— Ищу. — Я подошел и сел рядом на теплое крыльцо, доски к вечеру прогрелись от косых лучей солнца. И что-то мне так хорошо стало, даже жить захотелось. Наверно, тело отходило от пережитого страха. Сбросил рюкзак, который хоть и весил немного, а все равно с непривычки плечи натер, вдохнул глубоко чистый, пахнущий травами, лесом и рекой воздух.

Внутри словно что-то стало отмякать, тревога ушла, растворилась в надвигающемся сумраке. Ничего не могло со мной случиться здесь, в этой тишине и покое. Даже говорить не хотелось, но ответил:

— Сказали мне, что в этой деревне ждет меня Сергей Сергеевич, это не вы случайно?

— Может, и я. — Мужичок пыхнул самокруткой. — Курите? У меня самосад хороший, сам в лесу выращиваю, он от этого становится пряным и злым, у непривычного человека из глаз слезу вышибает. Поэтому не всем предлагаю, только смелым и не очень умным.

— Спасибо за предложение и сомнительный комплимент, но не курю, бросил, два месяца уже табачный дым в себя не вдыхаю.

— И как ощущения?

— Плохо! Иногда волком хочется выть. А когда чужой дым вдохну, так внутри все переворачивается.

— Понятно, в этом могу помочь, травки дам лесной попить, легче станет, а то, что бросили курить, юноша, без всякого сомнения, очень хорошо. Значит, сила воли есть. Получается, и с умом нет большого напряжения, а это в сегодняшние дни большая редкость. Все спешат поймать птицу удачи за хвост, а ловят в основном ее помет. — Мужик с кряхтением встал.

Я попробовал рассмотреть его, хоть в темноте трудно что-либо разобрать. На ногах вроде и сапоги кирзовые, это понятно, без них в деревне никак, на плечах ватник, тоже обычная деревенская одежка, но не летом, а под ним пестрая чистая рубашка. Рост не меньше моего, может, даже больше на пару сантиметров. — Ну что, пошли?

— Куда?

— В избу. Время позднее, ночь на дворе. Спать надо ложиться. В лес сейчас не пойдешь, не видно ничего, сучком глаз выткнешь или ногу сломаешь в овраге или лощине. Здесь их много, чащобы дикие, для ходьбы не приспособленные. Все дела на завтра, конечно, если они у нас с вами, молодой человек, есть.

Я даже в темноте ощутил на себе цепкий, колючий, непростой взгляд. Меня осматривали, изучали за внешним проявлением дружелюбия.

Тайга. Здесь каждому человеку рады, но и о тебе узнают быстро. Если что-то не понравится, то отправят подальше в лес, а там природа сама с тобой разберется. Считается, что чистый сердцем человек дорогу к людям найдет, и зверь дикий его не тронет, а кто с темной душой, тот обратно не воротится, сгинет.

Просто так грех на себя никто не возьмет. Для того чтобы убить кого-то, нужны серьезные основания. Да и незачем, тайга сама обо всех позаботится. Своего рода чистилище. Так дед мне рассказывал, он из Сибири, откуда-то из этих мест.

Легче всего избавиться от неугодного человека, просто направив его в такое место, откуда ему самостоятельно не выбраться. Болот в тайге хватает, даже следов не останется, тело исчезнет в трясине. В кино смотреть забавно, как кто-то ворочается в черной или зеленой жиже, а выбраться не может, даже кажется смешным и глупым. Вроде как плыви или вылезай, неглубоко же — а на самом деле выбраться из трясины без чужой помощи невозможно.

Мне это известно, попадал в болото один раз еще мальчишкой, до сих пор помню ощущение своей беспомощности — что ни делаешь, а только хуже становится, болото тянет к себе вниз, тянет, а зацепиться не за что.

От этих мыслей я как-то стал жестче, собраннее — понемногу городская мечтательность из меня стала уходить, сменяясь трезвым практицизмом. Действительно, умереть в таких местах легко, а выжить трудно. Да и человеческой жизни цена здесь совсем иная, чего не понимают городские люди. Тут ты никому не нужен, искать никто не станет, а свою полезность для других сначала доказать требуется…

Избушка оказалась небольшой, внутри места еще меньше, чем снаружи…

Маленький дощатый столик, прилепившийся у окна, там же печка-буржуйка с железной трубой, выходящей через прорезанное в стене специально для нее отверстие.

Сейчас она топилась: на железном листе, закрывающем сверху, стоял закопченный алюминиевый чайник и фыркал, позвякивая крышкой.

Воздух спертый, как всегда бывает в небольших непроветриваемых помещениях, дух дыма и смолистых дров, еще каких-то сгнивших тряпок — такие запахи обычно витают в брошенных домах.

Эти избушки живут своей жизнью: некоторые быстро разваливаются, другие, наоборот, приобретают дополнительную прочность и стоят века.

В городах все неживое: дома, улицы, залитые асфальтом, мебель и та из пластика. А здесь все сделано из того, что под рукой: камень, дерево, мох, — и имеет свой запах и свою энергетику.

Я прижался к бревенчатой стене, из которой неровными пучками торчала серая пакля, пропуская Сергея Сергеевича.

Изба показалась мне странной, никогда до этого ничего подобного не видал, даже не слышал о том, что кто-то так строит.

Две широкие скамьи в два яруса. Ощущение такое, словно попал в купе вагона. Пригляделся. Очень похоже. Тут и хозяин подтвердил:

— Специально устроил все так, как в вагоне. Нравится? Меня из-за нее Проводником все стали звать.

— Так вас из-за этой избы прозвали? А не потому, что дорогу на таежный кордон знаете?

— И за это тоже, — кивнул Сергей Сергеевич, зажигая что-то вроде свечки. На заводское производство это не походило, похоже, этот человек сам их сделал, взяв пчелиный воск. Запах, когда свечка разгорелась, поплыл по избушке и в самом деле медовый. Мне очень понравилось. Словно ладан курящийся. — Народ у нас темный, внешние отличия быстро замечает, а внутренние качества, присущие только одному, не видит. Чаю не желаете, юноша?

— Конечно, если у нас купе, то чай будем пить обязательно. Жалко, спиртного ничего нет. Не успел. Все слишком быстро происходило, с метро на поезд, с поезда на автобус, с автобуса на «бумер», а с ним сюда. Ох, и рычит у него мотор!

— Автомобиль Кирилла не спутаешь ни с каким другим. Это надо же, как хорошее авто можно угробить! Но немцы молодцы! Сумели сделать такую машину, которая не разваливается даже от старости. Выпить у меня есть, да только не знаю, стоит ли, мне, например, пока не хочется…

— А я бы выпил… — Мое тело просило спиртного, все-таки три дня в дороге, тяжело с непривычки. В голове все перепуталось. Что за страна? Отъехал чуть от столицы, и уже все чужое, странное, непонятное. А если еще дальше — к чукчам, совсем потеряешься? — А что за напиток предлагаете? Водку?

— Заводского не пьем. Нет у нас веры в сегодняшнее производство. Новые хозяева в гонке за прибылью испортили исконно русский напиток, согревающий сердце и веселящий ум, и превратили его в наркотик, убивающий если не похмельем, так ядами, в нем образующимися.

— А… — понимающе покивал я, выслушав, готовясь выпить нечто жуткое, убивающее одним запахом, обжигающее желудок. — Самогон?

— Можно назвать и так. У нас тайга, ягод хватает, а перегонный аппарат из города привезли, когда борьба с алкоголем начиналась, люди тогда ожидали репрессий со стороны власти. Кстати, не знаете, юноша: кто тогда победил — государство или алкоголь?

— Алкоголь, государство погибло в неравной борьбе…

— Так я и думал. — Мужик залез куда-то под лавку и вытащил стеклянную бутыль литров на пять, наполненную мутной темно-зеленой жидкостью, я такую посуду только в кино видел — кажется, штоф называется. — Налью немного, не потому что жалко, просто завтра нам тяжелый поход предстоит, а вам с непривычки тяжко будет. А питье хорошее, как раз такое, что и требуется после трудного пути.

Он налил жидкость в алюминиевую кружку, запах шибанул в нос: пахло непонятно, но ясно сразу, что этот напиток очень крепкий. Градусов семьдесят. Может, больше.

— Беспокоиться не стоит, — успокоил Сергей Сергеевич, глядя, как я недоверчиво принюхиваюсь. — Это не совсем самогон, а эликсир, на травах настоянный, я его пью, когда болею, любую хворь снимает в момент. И нюхать его не стоит, иначе пить трудно станет…

— А вы давно в городе были? — Я выплеснул жидкость себе в рот, морщась и уже заранее готовясь к неприятному вкусу, но, к моему удивлению, он оказался нежный, хоть и несколько странный. Жидкость опалила слизистую рта и горла и скользнула вниз в желудок, там сразу зажегся огонь. Спиртовые пары ударили обратно в нос, и я икнул.

— Давно. — Мужик разлил пахнущий травой крепкий чай по алюминиевым кружкам и протянул мне. — Запейте, юноша, вам легче станет. А что мне там делать?

— Ну, в городе много чего есть. — Я выпил горячую пряную жидкость, разбавляя самогон, или эликсир, как его назвал Сергей Сергеевич. Определенно желудку после чая стало лучше. — Кино, телевизор, электричество, телефоны, факсы, компьютеры, вокзалы, интернет опять же…

— В городе всегда развлечений хватало, да только никому счастья все эти игрушки не дали. Или все не так?

— Какое счастье? — не понял я. — Это вы о чем сейчас спрашиваете?

— Вот вы, юноша, счастливы?

— Если брать конкретно меня, то, наверное, нет. — Я вздохнул и отпил горячей горьковатой и в то же время очень ароматной жидкости, ощущение было примерно таким, словно в хороший чай капнули немного коньяка и рома, но при этом алкоголь в чае не чувствовался. Впрочем, его во мне уже и так хватало, внутри бродило что-то от выпитого эликсира, и чувствовал я себя при этом как-то странно: у меня то ноги начинали холодеть, то, наоборот, разогревались так, что пот начинал из всех пор бежать, и в то же время не могу сказать, что неприятно — наоборот, очень даже ничего, просто необычно…

— Меня жена из дома выставила, когда ее с другим парнем застал…

Сам не знаю, чего это меня на откровенность потянуло. Может, действительно на меня так самогон подействовал?

— Понятно. — Мужик кивнул. — В общем, все как всегда. Ничего в вашу жизнь новые игрушки не принесли, все осталось таким же, как и было. Все те же измены, все тот же вопрос, кто кого круче. И царь над всей грызней…

— Президент…

— Неважно название — важна суть, а она одна и та же, разница, как правило, номинальная. Один правит по закону крови, другой по закону о выборах, а все одно — правитель.

— Без него в России нельзя…

— Это так: дай нам силу, дай нам власть, помогите не пропасть…

Я вдруг поймал себя на мысли, что этот человек разговаривает очень свободно, легко использует различные слова, в том числе и редко употребляемые. Не похож он на деревенского мужичка, ох, не похож, есть в нем что-то непонятное, скрытое, настораживающее…

— Вы говорите так, словно получили хорошее образование…

— Так оно и есть, разве вам Кирилл не сказал? Или ваш работодатель? Я из ссыльных, но когда-то, давным-давно, служил профессором Петербургского университета.

— Что?!

— Вы не удивляйтесь, юноша. Тут в этих местах много странного. Если всему дивиться станете, то с ума быстро сойдете. Нужно принимать все окружающее таким, каким видите, иначе беда. Как начнете искать скрытое и непонятное значение во всем нас окружающем, так мозги сразу и накренятся.

— У меня крепкие мозги, их так просто не накренишь, лишнего в голову не беру. — Я снова прислушался к себе, эликсир еще бродил по моему телу, но уже действовал иначе: мне не хотелось спать, пот перестал выходить, в желудке устойчиво горела маленькая печка. — И при какой же власти сослали? При царской? Советской? Нынешней?

Это я попытался пошутить. Сергей Сергеевич выглядел лет на сорок, так что царя никак не мог захватить.

— Советы путевку на каторгу дали, как раз семьдесят лет тому назад, но образование получил до революции и профессором стал тогда же…

— ?!! Что?!! Так сколько же вам лет?! — Я опешил. По словам профессора выходило, что ему давно за сто. Если врет, то какой в этом смысл? Мне вообще-то все равно, кто он, так что обманывать смысла никакого нет. И вообще мне нужно только эту вещь с кордона взять и отвезти обратно в Москву. И живите вы здесь как хотите, придумывайте себе жизнь. — Не выглядите вы на свои лета.

— Да, правда, выгляжу я хорошо благодаря здоровому образу жизни, тайга хвори хорошо лечит, но обсуждать это не будем, как и мой возраст. Чай выпили? Вот и замечательно. Теперь пора спать, а то Дрема придет, он любит по ночам в этих местах шататься, так люди говорят…

— Дрема?

— Молодой человек! — Сергей Сергеевич заговорил профессорским тоном, даже лицо изменилось, стало строгим, каким-то лощеным. Откуда у мужичка такой взгляд? Или свечи у него такие? Или эликсир? Отчего-то все начинает видеться совсем другим. — Очень невежливо повторять последние слова. И вообще разговор, который ведется в форме множества вопросов, называется допросом. Простите, но такого общения досыта нахлебался в свое время, поэтому и сейчас не терплю. А допрашивали меня такие же молодые и столь же невежественные молодые люди, как и вы, и было это чрезвычайно печально, а временами и болезненно…

— Извините, просто все как-то необычно и странно, — пробормотал я, не собираясь ссориться. — Простите, но во многое вами сказанное трудно поверить.

— Да, поверить трудно, особенно сейчас, когда наука заняла место религии, а во времена моей юности верили в мощь природы. — Профессор посмотрел со странной грустью в огонь. — Когда теряется истинный смысл, всегда приходит время удовольствий, но кончается это большой войной…

— Странно вы как-то рассуждаете…

— Все в этом мире повторяется, и каждый раз обидно за людей, живущих в этот миг. Впрочем, простите меня, юноша, это я лишнее говорю, брюзжание старого человека. — Сергей Сергеевич дунул на свечку и растянулся на лавке. — Прочее невыясненное станем договаривать завтра. Ночь — время для сна еще и потому, что нечисть вылезает, а воевать с нею в ее время себе дороже.

— Нечисть?

— Снова задаете вопросы, юноша? Опять допрос? Потерпите до утра и сами все узнаете.

Я пожал плечами и заворочался на лавке, пытаясь лечь так, чтобы мне не было так жестко. Спать мне не хотелось, хотелось поговорить: самогон, настоянный на травах, все еще волновал мою кровь:

— Извините, но то, что вы говорите, не укладывается в мою голову. И в то же время не пропадает ощущение, что вы меня разыгрываете. О какой нечисти говорите? Вы считаете, что она существует. А что это такое? Мне вообще-то все равно, но за окном двадцать первый век, вся нечисть, мне кажется, сдохла после того, как вырубили леса.

— Юноша, смиритесь с тем, что все узнаете позже. Кстати, думаю, вы пожалеете об этом еще не раз.

— О чем?

— О новых знаниях, в них будет много печали.

— Смешно…

Сергей Сергеевич вздохнул:

— Давайте спать, юноша. Ночь не время для дискуссий. Сутки потому и поделены на светлое и темное время, чтобы каждый мог выжить — и светлый, и темный. Бог милосерден и понимает больше нас в том, что создал. Закрывайте глаза. Завтра будет новый день, и никто не знает, что он кому принесет, поэтому лучше оказаться к нему подготовленным, выспавшимся и бодрым.

Я вытянулся на жесткой скамье. Одеяла, как понял, в этом купе не полагалось. Правда, холодно мне не было, скорее наоборот — эликсир гулял во мне, поднимая температуру и настроение и понемногу расслабляя.

Минут через пять сон все-таки накатил на меня мутной пеленой…

Профессор закрыл дверку печки, и стало невозможно темно. Такого мрака в городе не бывает, там всегда что-то за окном светится. А здесь ничего… тишина какая-то странная, с криками, далеким ревом жутких зверей и плеском рыбы в реке.

Я начал погружаться в сон, а может быть, и уже заснул, как тут это случилось. Избушка вздрогнула и заворочалась, словно стояла на куриных ногах, как в известной детской сказке о Бабе-яге. Раздался тонкий вскрик, непонятный, чужой и близкий. Потом послышался тяжелый удар по бревенчатой стене.

— Дождались, — вздохнул Сергей Сергеевич. — Лежите тихо, юноша. Не шевелитесь, может, чудище само уйдет…

Он потянулся к окну, за что-то там дернул, и послышался звук захлопываемых ставней.

— Еще надо дверь подпереть, надеюсь, сруб поднимать не осмелится, а то совсем плохо будет.

— Кто это? — испуганно спросил я. — Что за чудище?

— Конкретно не знаю, но вряд ли оно пришло к нам с добрыми намерениями. — Профессор подошел к двери и набросил дополнительно на дверь брус, служащий, как я понял, засовом; едва он это сделал, как послышался глухой удар, и дверь затрещала. Одна доска прогнулась, и только брус помог полотну выстоять. — Думаю, теперь оно в дверь не войдет. Теперь остается ждать утра, раньше не успокоится, раз почуяла пищу…

— Это нечисть?

— Я же сказал, что не знаю!

— Что вы называете нечистью?

— Есть чистые создания, сотворенные богом, и есть нечистые, созданные дьяволом, — так считает простой народ. Я же называю нечистью все, что не существовало в этих местах раньше, а пришло сюда извне.

— Извне?

В ответ новый тяжелый удар, от которого избушка, как мне показалось, подлетела на полметра вверх и снова вернулась на землю.

— Нет, что-то сегодня происходит не так, до утра не продержаться. — Профессор подошел к двери и начал убирать брус, сначала один, потом второй. — Этот зверь нам весь дом разнесет, увлекся очень добыванием пищи. А людей он не боится, потому как пришел не из нашего мира.

— Что вы делаете?! — выкрикнул я, боюсь, в моем голосе прозвучала истерика. Мне и на самом деле стало страшно. Даже протрезвел. Кто-то ломал избушку и при этом обладал мощью экскаватора. Вряд ли это медведь, у того нет такой чудовищной силы, чтобы поднять дом на полметра вверх одним ударом. Я вжался в стену и почувствовал, что в спину мне дует — между бревен образовалась щель, и довольно приличного размера.

— Спасаю нас! — Сергей Сергеевич открыл дверь, что-то бросил и захлопнул снова, накладывая брус. — Ишь, привязался! Уходи, зверь невиданный, поищи другую, более легкую добычу.

В дверь ударили с еще более мощной силой. И тут раздался визг. Он, похоже, весь состоял из ультразвука, потому что у меня сразу челюсть заныла, а внутри появилось ощущение, что мое тело пытаются распилить на части, каждая косточка отзывалась болью.

Когда я уже решил, что мне не выжить, все стихло, а в стороне послышался звук тяжелых удаляющихся шагов.

— Что это вы нечисти бросили?

— Ультразвуковая граната. — Профессор сел на свою лавку, тяжело дыша. — Дает яркую вспышку и очень неприятный звук, никто не любит — ни люди, ни звери. Любимая игрушка спецназа, мне их пару десятков москвич привез как раз для таких случаев.

Он налил в темноте что-то в кружку и протянул мне.

— Пейте, юноша, мой эликсир — хорошее средство для укрепления нервов.

Я взял кружку, но выпить у меня не получалось — зубы бились о холодный металл от страха. Каким-то непонятным образом сумел сделать над собой усилие, поймал момент и вылил в рот пахнущий травами самогон. Действительно помогло. Сердце тут же перестало колотиться — по-моему, даже раньше, чем горячая жидкость достигла желудка.

Внутри снова вспыхнуло пламя. Я поставил кружку на столик и почувствовал, как меня повело и все закачалось передо мной.

Едва успел распластаться по лавке, как меня тут же потянуло в темную глубину сна, где кричали звери, а избушка распадалась по бревнышку, и я оставался один на один с невероятно ужасающим существом, состоящим из костяных игл и огромных зубов.

Утром проснулся неожиданно бодрым и энергичным. В городе мне всегда требовалась чашка кофе для поднятия жизненного тонуса, а тут чувствовал себя свежим, бодрым, словно и не провел три дня в дороге, а вчера не дрожал от страха перед чем-то невероятно жутким.

Внутри тела ничего не болело, похмелье как таковое отсутствовало, настроение замечательное.

Попытался вспомнить хоть один сон, но ничего в памяти не застряло, только осталось ощущение тягостного недоумения и ужаса.

В маленькое окошко сквозь густую паутину, в которой, кстати, хорошо просматривался маленький паучок и его добыча — десяток высохших мух, бил яркий желтый луч. Солнце взошло.

В городе мы не так воспринимаем светило, оно для нас необязательно, да мы его почти и не видим в наших каменных джунглях, двигаемся то под землей, то под крышей домов, трамваев, автобусов. Здесь среди полумрака избушки оно почему-то показалось мне неестественно ярким, желтым и жарким.

Я встал и пошатнулся. Все тело ломило так, словно вчера меня избивали пудовыми кулаками и ногами. А все потому, что не привык спать на жесткой поверхности.

Сразу вспомнился однокурсник Генка Козырев — высокий и сутулый нескладный малый, которого отец пытался выпрямить народными средствами, для чего заменил матрац на доски.

Так он и спал на простыне, которая лежала на твердой ровной поверхности. Выправить это его не выправило, он так и остался длинным, тощим и сутулым, зато приобрел великолепное качество — спать на любой поверхности. Обычно ложился на пол, расстелив газету в качестве простыни, и всегда прекрасно высыпался.

Вот ему я сейчас и позавидовал, охая и ахая от боли, с трудом заставляя себя двигаться, чтобы выбраться наружу.

Сергей Сергеевич стоял на заросшей травой улице и делал непонятные упражнения. Я такое только в кино видал, когда показывают главного героя, занимающегося кун-фу или другим азиатским искусством боя. Вот сейчас передо мной разворачивалось именно такое действо.

Профессор подпрыгивал, наносил удары, переворачиваясь в воздухе и делая невероятные сальто, и снова бил руками, ногами и, кажется, даже головой, стараясь достать невидимого противника.

Никогда не видел ничего подобного, хоть сам когда-то занимался карате, надеясь на то, что это поможет мне противостоять уличным хулиганам. Правда, надо признать, особого таланта для единоборства во мне не обнаружилось, как и гибкости, необходимой для хороших результатов, поэтому дело закончилось тем, что просто стал чуть смелее и увереннее в себе.

Впрочем, этого мне вполне хватило, чтобы ходить по улицам с гордо поднятой головой и не опускать глаз при встрече с такими же, как я, прыщеватыми юнцами. Дрался пару раз, и вбитые тренировками навыки мне помогли получать наименьший урон.

Так вот, в боевом искусстве, которое демонстрировал Сергей Сергеевич, все было иным. Совсем другой стиль. Удары наносились не кулаком и ребром ладони, а открытой рукой, да и блоки иначе ставились. Стойки другие, захваты, прыжки…

Правда, больше поражало не само искусство боя, а то, что профессор имел замечательно мускулистое тело, которому позавидовать можно.

Сам я рыхлый, как большинство моих сверстников, это и понятно: с детских лет у компьютера, такое никого не красит, не делает сильнее и выносливее.

Наши родители носились по улицам, соревнуясь в силе, быстроте и храбрости, а мы же вяло плелись до школы и обратно, ненавидя физкультуру с первого класса, отдыхая только на уроках информатики.

Профессор, заметив меня, остановился, блестя на солнце потной кожей, похожий чем-то на рыцаря, одетого в золотой плащ. Кстати, из одежды на нем имелись только черные плавки с белой чайкой впереди.

Он поклонился мне по-восточному, сложив руки у груди, я поклонился в ответ так же, как он. Получилось эффектно, вроде как: мы тоже не лыком шиты.

— Как спалось, любезнейший юноша?

— Спасибо, не очень хорошо, — хрипло отозвался я. — Очень жаль, что в вашем купе не дают матрацы и одеяла, от сна на досках у меня все тело болит.

— А у меня нет, привык уже, и вы привыкнете. Зарядку делать не собираетесь? Помогает…

— Спасибо, не обучены мы такому баловству, нам бы кофе и желательно контрастный душ для поднятия тонуса.

— Контрастного душа не имеем, как и кофе, а мыться извольте на речку, полезно и приятно.

Я посмотрел на берег, на котором росла высокая ярко-зеленая трава, блестевшая росой, как бриллиантами, и поежился. Даже отсюда, с пригорка, было видно, какая она холодная и мерзкая.

Но делать нечего, назвался непонятно кем, спи неизвестно где и умывайся там, где укажут. Я повернулся, чтобы зайти в избушку, да так и замер с открытым ртом: вчера заходил в небольшой аккуратный домик, в котором все было хорошо и правильно устроено, а теперь передо мной стояли развалины.

Сруб покосился, часть стволов оказались разбитыми до половины, словно в них били чем-то твердым и тяжелым. Повсюду на траве валялись огромные щепки, на бревнах виднелись глубокие светлые борозды, словно кто-то пытался порвать их когтями, и так почти до самого верха.

Если это сделало чудовище, то оно имело рост явно не меньше, чем два метра в холке, или умело подниматься на две лапы, как медведь.

Под ногами на утоптанной земле виднелись глубокие следы с вдавленными когтями. Я зябко повел плечами. Такое чудовище вряд ли остановили бы бревенчатые стены или дверь.

Сергей Сергеевич наблюдал за мной, как показалось, с непонятным мне удовольствием.

— Кто это был? — спросил я внезапно осипшим голосом. Мне сразу захотелось обратно в столицу. — Что за зверь такой ужасный? Медведь?

— Вряд ли, — пожал плечами профессор. — Вероятно, кто-то из тумана…

— Из тумана?

— Опять вопросы, — вздохнул Сергей Сергеевич. — Юноша, пожалуйста, не надо ничего спрашивать, у меня нет простых ответов, а к сложным объяснениям вы пока не готовы, знаний соответствующих нет.

— У меня, между прочим, высшее образование, — обиделся я. — Читать и писать умею.

— Верю, только знание у вас не того мира, здесь оно почти бесполезно. Идите лучше умывайтесь, нам пора двигаться дальше.

— А на речке безопасно? — Я посмотрел через плечо на луг, сверкающий выпавшей ночью росой в свете солнца. — Может, и там кто-то водится?

— В этой речке живет только рыба, но для вашего спокойствия сам искупаюсь, после зарядки сие есть огромное удовольствие, а вы возьмите мыло или что там нужно для умывания.

Я осторожно вошел в избушку и снова ужаснулся, увидев огромную щель за лавкой, на которой спал, — в нее свободно можно было засунуть руку или лапу с когтями и оторвать мне огромный кусок мяса из спины, — и еще раз зябко передернул плечами.

Осторожно взял зубную пасту, щетку, мыло и направился к реке, скрипя всеми суставами и чувствуя, как тянет каждую мышцу тела.

Профессор находился уже на речке, плавал от одного берега к другому, периодически ныряя. Это меня сразу успокоило: если он — местный житель — не боится, значит, и мне беспокоиться не о чем.

Сама речка оказалась небольшой — метров двадцать шириной: если хорошо разбежаться, то можно перепрыгнуть тройным прыжком. Жаль, вода не держит.

Но все равно решил попробовать, разделся, разбежался, добежал до берега, но уже у самой кромки воды ноги оплела высокая густая трава, и я, потеряв равновесие, со всего размаха рухнул в воду.

Хорошо, что ничего себе не отбил, хоть и упал метров с двух, зато измазался в глине, которая тут же смылась, выплыл на середину и нырнул в глубину. На дне я понял, чем занимался Сергей Сергеевич: оказывается, у него по дну речки разбросаны морды, сплетенные из ивы.

Вот он их и проверял и понемногу набивал садок, висящий на шее, жирными желтыми карасями и небольшими окуньками.

— Вы купайтесь, а я их сейчас пожарю, — крикнул он мне. — Не торопитесь, мне потребуется минут пятнадцать — двадцать.

Он вылез и ушел, а я еще понырял, поплавал, потом не спеша почистил зубы, оделся и вернулся обратно к деревушке. В избушке двоим находиться, оказалось, совершенно невозможно. Не предназначалось это место для жизни, годилось только для сна. От рыбы, жарящейся на огромной чугунной сковородке, исходил одуряющий, невероятно вкусный запах. Все скворчало, брызгалось жиром, словно говоря о том, что делать мне здесь нечего.

Я вытащил рюкзак на улицу и сделал наконец то, что давно должен был сделать, — посмотрел, что же мне дали в Москве.

Сверху, сразу под клапаном, лежала одежда: штаны, футболка, куртка. Все цвета хаки с темными пятнами — камуфляж.

Одеяние прочное из натуральных и синтетических тканей, похоже, настоящее армейское. Ниже лежали двое трусов и носки. Х/б. Размер мой.

Немного подумав, во все это оделся, уложив городской наряд в рюкзак в боковой карман, места он занял немного, одежды на мне имелось всего ничего: рубашка, джинсы и кроссовки. Потом полез глубже.

В качестве обуви мне предлагались высокие военные ботинки на шнуровке, на толстой рубчатой подошве, твердые, непромокаемые и прочные, — в таких драться хорошо, одним ударом можно из любого гопника дух выбить.

Надел их, завязал шнурки, подпрыгнул. Ничего, ходить можно, даже по-своему неплохо. Приятно. Жаль, зеркала нет, наверняка похож на настоящего вояку — крутого мужика, перекусывающего стальными зубами дуло пушки танка и плевком сбивающего вертолет «ягуар».

Что еще у нас есть? Ниже лежал запасной комбинезон, настоящий, плотный, с молнией. Если в него влезть, то оказываешься словно в гидрокостюме, все плотно прилегает, везде резинки, стягивающие ткань, — ни пыль, ни грязь внутрь не попадут. Не знаю, для чего его мне положили. Слышал, что в такой одежде спелеологи ползают по пещерам. Но мне-то он для чего?

Впрочем, дареному коню в зубы не смотрят, глядишь, еще и пригодится как запасная одежонка. Что еще?

Ниже обнаружился нож в твердых ножнах. Настоящий. Спецназ. С зачерненным лезвием, с пилкой, с откручивающейся крышечкой на рукояти, там находилась иголка с ниткой, пара крючков и леска с поплавком — настоящий набор для выживания в дикой природе. А крышечка сделана как компас.

Прикрепив нож к ножнам, можно получить ножницы для разрезания колючей проволоки. Совсем неплохо. С таким ножом чувствуешь себя уверенно, кажется, что справишься даже с тигром или медведем — игрушечным, конечно, а не с ходячим экскаватором, который вчера чуть не разгромил избушку. Для такого зверя нужен ракетный гранатомет, скорострельный пулемет или автоматическая пушка.

Так, посмотрим, что еще мне положили…

Хороший, крепкий, широкий ремень из синтетической ткани. Прочный. Сделан в несколько слоев, при желании можно размотать и получить веревку метров десять длиной.

Такое увидел в первый раз, похоже, нечто новое, недавно изобретенное.

И на дне рюкзака пять пакетов, легких, небольших, в пластике. Можно держать даже под водой, и ничего не случится. Видел по телевизору, поэтому знаю, что это суточный набор пищи для воина спецназа.

Проще говоря — сухой паек. Позволяет продержаться неделю в любом месте планеты, нужна только вода.

Фляжка тоже нашлась — пластиковая, покрытая тканью, прочная, легко крепится к поясу.

Под пакетами лежала аптечка, в ней перевязочный материал, йод, жгут, фиксирующие повязки и разовые шприцы с чем-то, чего я не знал, — возможно, обезболивающее и наркотики — может, амфетамины. Тоже спецназ, другим такое не дается.

С этими препаратами можно обходиться без сна, не чувствуя боли и усталости. Кажется, тот, кто меня послал сюда, в эту глубинку, хорошо дружит с военными, раз ему дают то, что не продают в магазинах и не выдают геологам.

Такое снаряжение идет под грифом «Секретно».

Шприцами я пользоваться не собирался, поэтому сразу убрал в боковой карман рюкзака, подальше от греха.

Под аптечкой нашелся коврик для сна — синтетический, мягкий, на нем можно спать на сырой земле и даже на снегу. Вот вчера что мне было нужно! Если бы догадался положить себе под спину, то не чувствовал бы себя сегодня таким разбитым. Не посмотрел, что в рюкзаке. Ума не хватило. Теперь мучайся.

Когда мешок опустел, то в боковом кармане обнаружилась небольшая куртка из неизвестной мне ткани, тоже камуфляж, непромокаемая, ветром не продуваемая — мечта любого туриста.

Больше ничего, снаряжение на этом кончилось. Дали все, что необходимо для небольшого похода. Очень неплохо, учитывая, что все это достанется в личное пользование после выполнения поручения.

— Недурственно, — услышал я в подтверждение своих мыслей голос профессора за спиной, он улыбался, разглядывая меня, точнее, то, во что я был одет. — Одежка как раз для леса. Егерская?

— Спецназ, — важно ответил я.

— Это что-то вроде лесничих? — улыбнулся Сергей Сергеевич. Пошутил он так. Я-то помнил об ультразвуковой гранате, которую Проводник ночью бросил в зверя. Знал профессор, что такое спецназ, и явно лучше, чем я, раз их оружием умел пользоваться. — Лесное братство?

— Это солдаты… только самые лучшие.

— Понятно, — покивал Сергей Сергеевич. — Для профессиональных воинов подходит, им тоже приходится по лесам бродить. Завтрак готов. Желаете жареной рыбки?

— Не откажусь.

— Тогда поедим на свежем воздухе. — Профессор скрылся в избушке. — Стол во дворе.

Действительно, за избушкой обнаружился деревянный стол и лавки. Я сел и вздрогнул, услышав тяжелый предостерегающий рев. Ни жив ни мертв, ожидая самого худшего, повернул голову и увидел бурого медведя с огромной головой, с интересом глядящего на меня. Впрочем, какой он бурый? Коричневый. Длинная шерсть так и лоснится. И интерес ко мне проявляет явно гастрономический, облизывается…

Зверь по всем параметрам небольшой, примерно с меня — если встанет на задние лапы, то одного роста со мной будет. Знаю, что бывают и больше, но мне и такого хватит. Вон какие когти, сантиметров по семь каждый, да и зубы приличные, такими рвать мясо хорошо да кости перекусывать.

Сначала я просто не поверил своим глазам, хоть внутри что-то оборвалось и больше никак не соединялось.

«Денег ему, что ли, дать, чтобы не лез? — некстати подумал я, вспомнив рассказ Кирилла. — У меня как раз рубли в кармане… Тысячи хватит?»

Во двор вышел профессор, лавируя между поленьев, разбросанных по двору, прошел к столу, с облегченным вздохом поставил чугунную сковороду на стол.

— Думал, уроню. Что?! — Он взглянул на меня. Думаю, я был бледен как смерть. Мне было страшно. Я смотрел, как за спиной Сергея Сергеевича медведь на четырех лапах не спеша брел к столу.

В таком виде его голова находилась на уровне моих глаз. Я ошибался, зверь оказался немаленький. Встать я не мог от разлившейся внутри слабости. Правда, это и хорошо, если бы побежал, эта зверюга враз меня догнала. Причем легко. Помнил, что медведь может развить скорость не меньше, чем лось или олень.

Да и бежать было некуда: единственный выход со двора перекрыла огромная туша, покрытая густой шерстью.

Проследив за моим сумасшедшим взглядом, профессор улыбнулся:

— А… вот и ты, тунеядец. Где был, когда я рыбу ловил? На запах пришел?

Медведь что-то громко проворчал и показал острые клыки. Впрочем, меня больше пугали его когти, каждый больше моего пальца, темные, загнутые и очень острые.

— Этот человек нам не враг, он к нам по делу, не пугай его. Сергей Сергеевич протянул руку и потрепал медведя по густой шерсти.

— Рыбки я тебе сырой оставил, сейчас вынесу. — И строго: — Лежать! Видишь, наш гость боится. Умер!

Медведь опрокинулся на спину и так замер в нелепой, смешной позе — кверху лапами. Если бы это было в цирке, возможно, я даже засмеялся бы, а тут только слабой ватной рукой вытер пот со лба. Сердце стучало, как сломавшийся хронометр, — быстро, суетливо и очень громко.

Еще в голове мелькнула мысль:

«Наверно, вот так и приходит смерть. Еще немного страха, и будет инфаркт».

Профессор внимательно посмотрел на меня и мягко улыбнулся:

— Вы, юноша, этого зверя не бойтесь, он мой старый приятель, я его еще маленьким подобрал, сам выходил, он меня слушается и без команды не нападает. Придется в дом за рыбой идти, иначе покоя нам от этого побирушки не будет. Он большой любитель поесть, а ловить сам не умеет. Обычно, когда я на реку иду, там ждет, а в этот раз что-то оплошал. Наверное, той зверюги, что приходила ночью, испугался. Может, столкнулся с ним, а может, следы унюхал.

— А кто являлся ночью? — Это я спросил с перепуга. Решил, что у Сергея Сергеевича все звери ручные, подкормленные. — Тоже ваш приятель?

— Вряд ли. Вероятнее всего, кто-то из тумана — существо из другого мира, бывает здесь такое, объяснить пока ничего не могу, просто примите на веру…

Он говорил, а я смотрел на лапы, повисшие в воздухе, и хитрые глаза, наблюдающие за нами. Этот зверь все понимал, и ему нравилось прикидываться послушным. Но разве может быть послушной огромная зверюга в двести килограммов весом, обладающая огромными острыми когтями и не менее страшными клыками? Нет, такое существо никому не подчиняется, оно само по себе и делает то, что считает нужным.

Сергей Сергеевич ушел в дом, а я сидел не шевелясь, по-моему, даже старался не дышать, и от этого в груди появился плотный комок страха, который все больше душил меня.

Профессор отсутствовал минуты три, которые мне показались вечностью, потом появился, неся небольшой алюминиевый тазик, в котором лежало килограмма три рыбы, и поставил перед косолапым. Тот тут же перестал притворяться мертвым, перевернулся и начал с чавканьем грызть рыбу, придерживая посудину лапой.

Много времени ему не понадобилось, уже через пару минут рыбы не стало, медведь вопросительно посмотрел на профессора и втянул шумно воздух огромным черным влажным носом. Я тоже наконец-то вдохнул в себя воздух, и, думаю, так же шумно, кажется, даже в легких что-то захлюпало.

— Больше нет, — развел руками Сергей Сергеевич. — Ты иди, а мы следом за тобой пойдем, нам нужно к кордону, проследи, чтобы нам никто не помешал. Видишь, наш гость боится…

Косолапый кивнул, потом еще раз кивнул, словно понял, что ему сказали, шумно вдохнул в себя воздух и направился к выходу со двора, переваливаясь с ноги на ногу. Огромный, темно-коричневый, уже не страшный, потому что зверь уходил…

Мгновение — и его не стало, остался только тяжелый запах мокрой шерсти, который постепенно развеял легкий ветерок, несущий в себе запахи травы и реки.

— Что ж вы не едите, юноша? Неужели аппетит пропал?

— Похоже, вам нравится меня пугать. — Я медленно кивнул. — Ночью от страха трясся, и вот сейчас тоже. Хорошо еще, что медвежья болезнь со мной не случилась.

— Зачем мне вас пугать, юноша? Не вижу в этом никакого смысла. Все само собой происходит. У нас не город, а тайга, здесь зверья хватает, в том числе страшного и очень опасного. Но вы, юноша, собрались на кордон, а по дороге туда и не такое можно увидеть…

— Например?

— Не могу сказать, каждый раз встречается что-то свое. Поверьте, места здесь странные, дальше будет страшнее, поэтому приготовьтесь к тому, что будет весьма жутко, и не раз. Могу обещать только одно: напрасно этим страхам вас подвергать не стану, наоборот, постараюсь провести так, чтобы вы никого не увидели и на нас никто не напал, но это может и не получиться. Кстати, вам, юноша, известно, куда вы направляетесь?

— Мне сказали — на какой-то таежный кордон, который местные жители считают местом проклятым, поэтому ни один из них туда по собственной воле не пойдет, какие бы деньги ему ни предлагали.

— Так и есть, туда никто не ходит.

— Но вы-то, профессор, надеюсь, не верите в эти суеверия?

— В суеверия я действительно не верю, но кто вам сказал, что дело в них? — Сергей Сергеевич неопределенно хмыкнул. — К несчастью, там все реально, без какой-то мистики, но этого не объяснить.

— А просто нельзя рассказать?

— Ваше поколение привыкло к тому, что в сегодняшней жизни все просто и ясно, а это не так — наш мир сложно устроен. В нем существует многое, о чем мало кто знает. А большинство ученых и вообще все эти явления отрицает, потому что они в их видение мира не укладываются. Потому не смогу я вам рассказать то, о чем вы не имеете ни малейшего понятия.

— Зря вы так говорите, профессор, — поморщился я. — Не привыкло наше поколение к простоте. На дворе двадцать первый век: компьютеры, космос, сотовые телефоны, виртуальная реальность, ракеты, атомные бомбы — вот то, с чем приходится жить моему поколению. В ваше время все было намного проще, чем у нас. Вот скоро уже геном человека разгадают, тогда и узнаем, кто мы и откуда.

В конце этой речи мне очень захотелось пить, поэтому я подошел к колодцу с замшелым срубом. Опустил ведро, с трудом вытянул, ворочая тяжелый ворот с намотанной на него ржавой цепью.

— Неужели? — Сергей Сергеевич недоверчиво хмыкнул и почесал в затылке. — Насчет генома далеко не уверен, что кому-то удастся его разгадать, не та эта загадка — тайна жизни принадлежит богам, а они ее так просто не отдадут. Как космос пока для нас больше сказка, чем жизнь. Не освоить нам его. Неправильный это способ — полет на пуле по вселенной, стоит поискать нечто другое.

— Пуле?

— Ну, если хотите, на ядре. В мое время считали, что скоро построят огромную пушку, которая сможет выстрелить пустотелым ядром на Луну, а в ядре будут находиться люди. Идея ракеты происходит от этой идеи.

— Ну… — Я задумался и понял, что в принципе профессор прав. — А что вы можете предложить для освоения космоса, кроме полета, как вы сказали, на пуле?

— Я считаю, нужно искать другие варианты путешествия по мирам. Ракеты далеко не улетят, им горючее нужно…

Я потянулся за ведром, чтобы попить холодной водички, но не успел, Сергей Сергеевич выбил его у меня из рук в длинном прыжке.

— Нельзя вам отсюда пить, юноша, опасно очень, сейчас принесу воду из дома, тогда и напьетесь.

— Почему? — просипел я. Мой голос меня не слушался. Неожиданно как-то это получилось. Снова испугался. Уж слишком стремительно двигался этот человек с телом юноши, лицом сорокалетнего мужчины и возрастом столетнего старца.

— А вам известно, юноша, что колодец есть глаз воды, через который можно разговаривать с миром мертвых?

— Что? — У меня даже челюсть отвисла. До этого профессор не казался сумасшедшим, таким, как сейчас, хотя, если подумать, он и раньше временами был похож на не совсем вменяемого человека.

Эти странные фразы об иных мирах и о полете на пуле. Наверно, если долго жить в такой глуши, то выдумка становится реальностью, так как опровергнуть ее некому. Но последняя фраза насчет мира мертвых — это точно перебор.

— А также в нем хоронят тех, кого земля не принимает? Понтия Пилата, например, похоронили в глубоком колодце, высоко в горах, когда река Тибр не приняла его тело.

— Как не приняла? — Я даже замотал головой от непонимания. — Вы о чем сейчас говорите и главное — с кем?

— Это известный исторический факт, эко вас все-таки плохо учат, — улыбнулся Сергей Сергеевич. — В те времена было принято хоронить в воде, но тело Понтия Пилата вынесла река на отмель в паре километров ниже по течению, тогда его снова вернули в воду, но и опять река выбросила его на берег, и так повторялось много раз, пока кто-то не предложил схоронить римского прокуратора в горах в воде глубокого колодца.

— И поэтому отсюда пить нельзя? — Я ошеломленно смотрел на профессора, похоже, тот окончательно выжил из ума. Слова какие-то странные. При чем тут Понтий Пилат, Умерший пару тысяч лет назад и известный только тем, что приказал распять Христа? — А зачем тогда здесь выкопан этот колодец?

— Из этого нельзя. — Сергей Сергеевич покачал головой. — Раньше было можно, а теперь не советую, из тумана много тварей здесь бродит, не дай бог одна из них там спряталась, тогда мало не покажется. А такие случаи уже происходили и раньше. Демоны были известны во все времена, наши предки о них хорошо знали…

— Какие еще демоны? — выдохнул я, понемногу приходя в себя и глядя на профессора с опаской. — Вы меня разыгрываете? Или дело в чем-то другом?

— Например?

— В неадекватном восприятии действительности.

— А… — Профессор ненадолго задумался, потом отрицательно покачал головой. — Вряд ли я сошел с ума, но, думаю, у нас будет позже возможность выяснить это окончательно.

— Каким образом?

— Если дойдем до кордона, то многое из того, о чем я сейчас вам говорю, станет для вас понятным. Возможно, тогда вам покажется, что с ума сошел не я, а кто-то другой.

— Кто?

— Например, вы сами, юноша. Поверьте, многое из того, что будет с вами происходить, покажется невероятным. И уже сейчас кое-что происходит, что объяснить невозможно.

— И что же это?

— Вот, например, следы этих когтей… — Сергей Сергеевич показал на бревна избушки, тем самым окончательно испортив мне настроение. — Вы можете это объяснить с точки зрения вашей науки?

— Неизвестный вид? — предположил я. — Что-то вроде Лохнесского чудовища?

— Хорошая версия, — согласился профессор, ушел в дом и принес оттуда глиняную крынку с водой. — Здесь таких чудищ хватает.

Вода оказалась холодной и прозрачной, от нее стыли зубы, и даже глотать было больно. Но, напившись, я окончательно успокоился и понял, что хочу есть. Я посмотрел на рыбу и сел к столу. Война войной, а обед по расписанию.

С ума сошел Сергей Сергеевич или нет, большой роли не играет. Мне с ним детей не крестить. Заберу то, что от меня ждут, и уеду отсюда, а он пусть балагурит, умничает, иллюзиями живет или местными страшилками… мне все равно.

Профессор усмехнулся, глядя, как я осторожно вгрызаюсь в белую рыбную плоть, боясь наткнуться на кости, потом начал есть сам.

— Не верите мне, юноша?

— Нет. — Я отвел глаза. — Пока все, что я услышал от вас со вчерашнего вечера, отдает сумасшествием. Демоны — существа мифические, их придумали наши предки, чтобы объяснить те явления мира, которых не понимали. Науки тогда еще не было, поэтому многие природные явления объясняли либо проявлением божественной силы, либо дьявольскими кознями, либо творениями его слуг — демонов.

— А бог, по вашему мнению, существует?

— Тоже выдумка. Наши предки считали, он живет на облаках, но теперь, когда вся планета просматривается сверху со спутников, все знают, что наверху никого нет. Да, кстати, за это время выяснили, что в вакууме жить нельзя, поэтому за атмосферой его тоже нет.

— Что-то я об этом уже слышал. — Профессор чуть усмехнулся. — Ницше, кажется, провозгласил, что бог умер, а до этого что-то на эту тему говорил Достоевский… Дай бог памяти, а, кажется, у него Алеша Карамазов, ошарашенный идеей, что бога может и не быть, говорит с ужасом: «Но если бога нет, значит, все позволено!..» Очень юноша по этому поводу переживал…

— Ну, вот видите, уже в прошлые века люди пришли к такому выводу.

— Да, только лучше никому от этого не стало, но спорить с вами об этом не буду. — Сергей Сергеевич съел пару рыбок и остановился, в то время как я ел и ел, вероятно, от пережитого страха. — Скоро у вас, юноша, появится возможность разувериться во всех известных вам истинах. Думаю, даже удастся убедиться в том, как нелепы ваши рационалистические и прагматические представления о мире.

— Все равно в сказки не верю…

— А в медведя, который бродил не так давно по двору?

— В него верю, уж больно страшный, думал, смерть за мной пришла. Хотел и вас предупредить, да голос мне не подчинялся. Но только в медведя. — Я показал рукой на полуразваленную избушку и бревна, исцарапанные огромными когтями. — Вот в это я верить не стану, как бы ни настаивали. Мне не хочется…

— Хорошо, — неожиданно согласился профессор, — будем разбираться с реальностью по мере появления новых персонажей. Все равно скоро у вас не останется другого выхода, кроме как верить собственным глазам. Если поели, то пошли. Время не ждет…

— Наверно, поел. — Я задумчиво посмотрел на гору костей рядом с собой, даже не заметил, как съел всю рыбу. — К тому же больше ничего и нет.

— Вот и замечательно. — Профессор встал из-за стола и занес опустевшую сковородку в дом, потом задумчиво посмотрел на солнце и проговорил: — Дождь, однако, будет во второй половине дня, сильный, но быстро пройдет…

— Не хуже, чем прогноз синоптиков, — одобрительно покивал я. — По телевизору милые барышни руками в воздухе водят, рисуя дожди и снега, а потом все оказывается враньем.

— В городе непогода ничего особенного не значит, всего лишь досадное неудобство, а здесь все иначе: в дождь можно, например, утонуть, потому что мелкие ручьи разливаются и превращаются в реки, в снег легко замерзнуть, потому что дорогу занесет, да и согреться будет негде, кроме как у костра. Можно многое было бы рассказать, но нам пора. Вы готовы?

— Готов. — Я забежал в избушку, схватил рюкзак, забросил его за плечи и выскочил обратно. — А вам ничего не нужно?

— Мне? — Сергей Сергеевич задумчиво оглядел себя. Он был одет в кирзовые сапоги, видавшие виды, сношенные и не раз подбитые. Штаны у него были солдатские, куртка — ватник — тоже, под ним виднелась рубашка. Не думаю, что летом так можно ходить. Жарко и душно. Но профессор, похоже, чувствовал себя в этом облачении прекрасно. — Пожалуй, надо взять топор. — Он выдернул его из полена и заткнул себе за пояс. — Нож у меня есть, в мешке соль, крупа, сахар, все остальное найдется в тайге.

Проводник взял небольшой рюкзак, тоже изрядно заношенный, и забросил за плечо.

— Да, следует самосад не забыть и взять немного эликсира на случай непогоды — больше ничего не нужно.

— Я вообще-то имел в виду какое-то оружие. Насколько мне известно, без ружья никто в лес не ходит.

— Если нападет крупный зверь, вроде того, что ночью к нам приходил, то ружье не поможет. Для такого зверя хорошо подходит топор. Наши предки с этим нехитрым инструментом ходили в очень долгие походы и прекрасно себя при этом чувствовали. Ружья тогда имели только богачи. Но если вы боитесь, то можете взять оружие.

— Я бы взял, да у меня нет.

— Тогда вопрос решен. У меня его тоже никогда не было, а живу в этих местах почти полсотни лет…

— Ваше дело. — Я потоптался, проверяя, как сидят на мне новые ботинки — вроде нормально. — Мое дело маленькое, как я понял, за мою безопасность отвечаете вы?

— Именно так, но при одном условии: вам придется, юноша, выполнять все, что скажу. И еще… чтобы не было вредных иллюзий, за свою безопасность каждый отвечает сам.

— То есть?

— Так создан мир. Нагими мы приходим в этот мир, нагими и уйдем. Наше тело принадлежит нам, как только мы его передоверяем другим, обязательно с ним происходит что-то неприятное.

— Никто вам мое тело не доверяет, договор телохранителя вы со мной не подписывали, — пробурчал я. — Мы говорили о безопасности. Я вырос в городе, а этих мест совсем не знаю. То, что для вас пустяк, для меня может быть смертельно опасным. Мне неизвестно, какие здесь водятся звери и как их обойти стороной.

— Об этом не беспокойтесь: подскажу, предостерегу, вовремя остановлю, но голову под лапу зверя, который на вас набросится, подставлять не стану. Будьте острожными сами, и тогда мне удастся помочь вам остаться в живых, это входит в условия контракта. Так что осторожность, осторожность и еще раз осторожность — лишней она здесь не бывает.

— Как-то неправильно…

— Зато честно. Никогда не замечали, что те люди, которые берут на себя ответственность за вашу безопасность, после того, как с вами что-то случается, только сокрушенно разводят руками и говорят, что вы сами во всем виноваты. Так вот, я такого не хочу. Вы мне нравитесь живым, юноша, но если будете лезть в каждую щель, то мне вас не спасти.

— Вы, похоже, и телевизор смотрите, хоть здесь нет электричества, — недовольно проворчал я. — Откуда информацию получаете?

— На кордоне все имеется, в том числе и то, что покажется вам экзотикой, только до него еще дойти надо. — Сергей Сергеевич зашагал к лесу. — Вперед, юноша, навстречу неприятностям!

— А навстречу приятностям можно?

— Увы, я убедился за свою долгую жизнь, что каждый шаг наш по этой земле лишь увеличивает скорбь, потому что всегда находим не то, встречаемся не с теми и оказываемся не там.

— Это точно, — вздохнул я. — А вы, значит, еще и философ?…

— Только в том смысле, который заложен изначально в это понятие. Люблю мудрость не только свою, но и чужую — чужую даже больше.

Профессор двигался бодро, энергично, в то время как мне каждый шаг давался с трудом — то ли день сегодня начался неудачно, то ли не отдохнул на жесткой скамье. Чувствовал себя прескверно. Утешало только то, что эти мучения для меня будут недолгими. Вот дойдем до этого непонятного кордона, возьму то, что нужно моему заказчику, и уеду тут же. А через пару дней забуду все, что видел. Билет на поезд есть, автобус каждый день, так что проблем не будет. И пусть они в этой деревне живут и пугают друг друга разными зверьми. Уеду и забуду!

А проводник мне попался странный, на профессора непохожий, скорее на некую помесь сельского интеллигента с лесником-егерем, у которого каждое слово несет якобы подспудную мудрость веков, но если вдуматься — то чушь несусветная!

Какая скорбь?! Нормальные люди в Москве сейчас только спать ложатся после ночного клуба, и ночью они не скорбями своими занимались, а развлечениями, питьем да сексом.

Оно, конечно, в деревне ничего хорошего не имеется, тут даже телевизора нет.

Остается только вздыхать да рассказывать каждому встречному-поперечному, как трудна жизнь и каждый шаг добавляет тебе скорби. Тем более тут еще и зверья разного много, которое так и мечтает тебя сожрать.

Я обернулся: за пригорком уже исчезала людьми забытая в лесу деревушка — три маленьких избушки, одна изрядно покосилась. Отсюда не видно было следов когтей на бревнах, но я знал, что они там есть. У меня снова мурашки страха побежали по коже.

Что тут делаю? Зачем мне это? Неужели адреналина не хватало? Или все гораздо проще: пришла беда — открывай ворота? Одна она не ходит, всегда с подружками.

Перед нами высился лес, мрачный, высокий, нехоженый. Огромные сосны цепляли своими верхушками голубое небо с белыми облаками. Кряжистые кедры протягивали по сторонам свои мощные лапы. Высокая лесная трава, покрытая росой, оплетала ноги. А над всем этим желтел диск солнца, медленно поднимающийся над горизонтом.

Кажется, я сделал большую глупость, но отступать не хочется.

Привык любое дело доводить до конца. Пусть даже потом жалею об этом.

Не верил я во всяких монстров, даже на медведя смотрел как в цирке: конечно, замирал от страха, но как-то не по-настоящему, словно смотрел фильм ужасов — там тоже положено бояться, только всегда в глубине души знаешь, что это все нереальное, придуманное. Такое же ощущение у меня появилось, когда мы вошли глубже в лес, настолько все вокруг перестало походить на привычные городские пейзажи.

Лес начинался огромным папоротником, постепенно исчезающим и сменяющимся темно-зеленым мхом. Еще поражало обилие яркого света, слепящего глаза и напоминающего о том, что скоро станет жарко. Но солнце тут же спрятали широкие лапы высоких елей, темно-зеленые с коричневыми шишками, и стало прохладно.

Все вокруг было настолько ярко и красочно, что немного утомляло, поскольку чем-то напоминало картинную галерею. А если к этому добавить запах смолы, травы, сырой земли, цветов, красной, последней в этом году земляники — множество не связанных между собой оттенков, сплетающихся вместе в нечто тревожащее, напоминающее о чем-то давно забытом.

Даже дышалось как-то не так — хоть и вдыхал воздух полной грудью, но его почему-то не хватало, отчего сразу возникало желание прижаться к выхлопной трубе и снова почувствовать себя нормальным человеком. К сожалению, здесь не было столь любимой нами заводской гари и смога, царящего на широких улицах.

Легкий ветерок сначала освежал лицо, суша пот, но потом затерялся среди огромных коричневых и серых стволов…

И всего через сотню шагов как-то я и сам стал исчезать среди всего этого праздничного яркого великолепия, погружаться в нечто напоминающее транс, не признавая увиденное за реальность.

Ноги погружались во влажный от росы мох, проламывая прелые сучья, изредка скользя по твердой глинистой земле, с каждым шагом становилось все труднее удерживать равновесие. Несколько раз от падения спасался только тем, что хватался за кусты, а потом тряс рукой от боли, вытаскивая из ладони впившиеся шипы.

Сергей Сергеевич шел впереди, легко, свободно, по-моему совершенно не замечая, как здесь тяжело двигаться. Наверно, если каждый день ходить по такой почве, то привыкнешь, а мне это в новинку.

В этом лесу не хватало асфальта — твердого, нерушимого, с трещинами и родным запахом дорожной пыли и бензина…

Чем дальше мы заходили вглубь, тем становилось темнее, несмотря на то что день только начинался и солнце никуда не исчезло, просто его спрятала густая, словно сошедшая с ума растительная жизнь, переплетаясь между собой, создавая плотный полог, почти не пробиваемый для лучей светила.

Конечно, не джунгли, но местами нисколько не хуже. Такое же дикое буйство растительной жизни, красок и запахов. А внутри нарастает ощущение того, что что-то обязательно произойдет. Что-то плохое, что мне обязательно не понравится…

ГЛАВА 3

Постепенно во мне это предчувствие преобразовалось в ощущение страха, причем необъяснимого. Мне казалось, что до этого я никогда не бывал в таком жутком лесу, в котором даже кусты обычного орешника выглядели мрачно, словно нахохлившиеся огромные существа, готовые наброситься на любого, кто мимо них проходит. А деревья здесь росли настолько огромные, что их ствол впятером невозможно обхватить, кроны и листва которых терялись в невообразимой высоте.

На самом деле, лес как лес, просто что-то внутри меня делало его страшным… Или нет?

Здесь устроить всего один маленький леспромхоз, и все сразу станет другим: просеки тут же появятся, тропинки, дороги, электричество, и вполне можно жить…

— Скажите, — крикнул я в удаляющуюся спину. — А у вас тут лес не заготавливают? В смысле, может, просеки есть? А то идти по чащобе тяжело…

— Нет, здесь лес не рубят и, думаю, вряд ли когда-нибудь будут. — Профессор оглянулся и остановился. Я подошел к нему, тяжело дыша. С удивлением заметил, что на голове у моего проводника надета бейсболка — удобная кепка, тепло и на голову ничего не валится. А мне на голову уже насыпалось немало всякой трухи, падающей с веток, — сразу не догадался натянуть капюшон. — Места здесь опасные…

— Это почему не будут? Люди сейчас за деньги готовы лезть хоть к черту на рога, никого не напугаешь. А тут такие толстые стволы, за которые китайцы хорошо заплатят…

— Приезжали сюда, и не раз, различные люди, китайцы, кстати, тоже. Даже контрольные рубки назначали, а потом все отказывались, сворачивались и уезжали…

— Отчего так?

— Этот лес себя тронуть не даст, много в нем существ разных собралось, которые так просто свое жилье не отдадут. Одно слово — кордон.

— Не понимаю, о чем вы…

— Даже машины импортные привозили, которые лес сами пилят. Пригоняли «КрАЗы», приходили лесорубы с мотопилами, чтобы сучья обрубать, а через пару часов уезжали, побросав все оборудование. — Сергей Сергеевич остановился, поджидая меня. Кричать в спину и мне было довольно неприятно. Когда к нему подошел на пару шагов, он продолжил: — В десятке километров отсюда имеется целое кладбище техники, оставшееся от любителей даровых денег.

— А почему технику не забрали?

— Не смогли. Машинами люди управляют. Лес каждого проверяет: если у тебя дурные намерения, то близко к себе не подпустит. Лесорубы одно дерево свалят, а потом убегают с дикими криками и больше никогда не возвращаются. Страшно им.

— Мне почему-то тоже, хоть у меня и топора нет, — вздохнул я. В этом лесу все как-то было не так, посему людей я понимал. — Но все равно слабо верится, чтобы люди отступили.

Сергей Сергеевич недоверчиво хмыкнул и внимательно посмотрел на меня. Не знаю, что он хотел увидеть на моем лице, но явно увиденное ему не понравилось, вздохнул и как-то грустно продолжил:

— Конечно, пытались продолжать рубки. Что только не делали, даже какие-то особые шлемы выдумывали для защиты от Пси-излучения. Это термин не мой, а одного предпринимателя. А все равно итог был таким же: люди бежали, а техника оставалась, теперь ржавеет понапрасну, потому что лес забрать ее не дает.

— Сегодняшние богатые люди за свою собственность готовы половину населения страны в могилу отправить, да они бы сюда танки нагнали и все вытащили бы.

— Такое тоже было. Военные тут как-то хотели ракетные шахты ставить, но и они ушли, несмотря на приказ министра обороны. Всей силы нашей армии только и хватило на то, чтобы котлован выкопать, теперь там лесное озеро образовалось, а на берегах множество ржавеющей техники находится, в том числе и танков. Надеюсь, со временем все исчезнет. Лес довольно быстро уничтожает следы пребывания людей…

— Вас послушать, так у вас здесь что-то вроде зоны…

— Зоны в смысле тюрьмы?

— Нет, зоны в смысле «Сталкера». Был такой фильм, да и игра довольно приличная получилась.

— А… вон вы о чем рассказываете, юноша… — Профессор улыбнулся. — Фильм не смотрел и в игру не играл, а вот книгу читал. Там говорится о том, как инопланетяне прилетели на нашу планету, устроили пикник на свежем воздухе, посидели, выпили, про жизнь поговорили и улетели по своим делам, а муравьи и всякая другая живность ползает, крошки подбирает и недоумевает, откуда взялось такое богатство.

— Нет, это вы что-то путаете, — авторитетно заявил я. — Там про людей, а не про насекомых.

— Ну, это мы себя людьми считаем, а «чужие», возможно, имеют другое мнение, иногда я и сам иначе думаю.

— А… в смысле, что мы не очень-то разумны? — Мокро, холодно, противно. Хорошо, что на мне воинская одежда, в ней не холодно, она не промокла, да и двигаться в ней легко. Профессор в своем ватнике тоже, похоже, чувствовал себя прекрасно, должно быть, его одежда оптимально подходит для такой чащобы. Это у речки в ней жарко, а здесь хорошо. Непонятно только, о чем он говорит. Но лучше разговаривать ни о чем, чем идти молча. Неприятно здесь и тревожно, а разговор отвлекает. Я вздохнул и ответил:

— Книжку не читал, а фильм смотрел и в игру играл. Там солдаты зону охраняют, в которой находится нечто, что любые желания исполняет. Вот люди туда и прутся, в основном психи разные, потому что дойти трудно, погибнуть можно. Эти сумасшедшие, дойдя до золотого шара — исполнителя желаний, вдруг понимают, что все их желания — обыкновенная глупость и жизни их не изменят, потому как они сами ее строят…

— Так оно и есть, обычно мы даже не задумываемся над природой своих желаний. — Сергей Сергеевич резко свернул в сторону, даже не знаю, что он там увидел, я последовал за ним. — Существует выражение: бойся своих желаний, потому что они могут исполниться. Мудро сказано. А здесь, в этом лесу, такие слова звучат особенно верно. Не знаю, как насчет зоны, а в этих местах вполне могут желания исполниться, причем любые — какие только в голову придут.

Дорогу перегородили упавшие стволы сосен и елей, погибших от старости, покрытые скользким зеленым мхом, высасывающим из когда-то могучих деревьев последние соки, превращая в труху. Профессор перелез через этот завал и помог мне, подав руку.

Кричали птицы, галдели вороны, где-то вдалеке щелкал соловей или птица, похожая на него. Странно все это до чрезвычайности после города — может, действительно зона? Только в кино была какая-то станция, завод, а здесь глухой нехоженый лес.

Дорог нет, как и троп. Как находит путь профессор, непонятно. Он шел впереди бодрым шагом, не оглядываясь на меня, и не сворачивал, словно мысленно провел через весь лес прямую линию, по ней и двигался.

— Эй! — Я крикнул вслед только для того, чтобы не остаться наедине с лесом. Странная здесь стояла тишина, сырая, наполненная влагой и тихим скулежом ветра в листве.

— Я слушаю вас, юноша.

— Что вы подразумевали под тем, что любые желания могут исполниться? Здесь же лес вокруг, электричества нет, телефон не работает. А если я захочу стать олигархом?

— Живет здесь один исполнитель желаний, — Сергей Сергеевич посмотрел на меня с непонятной улыбкой, — только к нему никто не ходит. Он может вас сделать даже императором вселенной. Дрема — большой мастер.

— А куда делись все желающие стать счастливыми?

— Попасть сюда непросто, это я уже объяснял, да и все, что он дает, — лишь иллюзия, ложные ощущения, как во сне. Наверняка у вас, юноша, тоже такое было: во сне любили прекрасную женщину, а просыпаясь, вдруг понимали, что это всего лишь сон и пора бежать в ванную…

Профессор неожиданно остановился, так что я чуть ему в спину не врезался, и стал ругаться долго и изощренно. Такого многоэтажного и отборного мата не слышал раньше, хоть и вырос не в оранжерее. В нем рассказывалось обо всем: о лесе, о деревьях, о небе с солнцем, хоть его не было видно из-за листвы и хвои, упоминались предки и прародители этого леса, его сегодняшние обитатели, и все они занимались сексом в особо извращенной форме.

Причем как лейтмотив обязательно присутствовал леший, который, видимо, и вызвал этот мощный словесный поток, поскольку самые ужасные слова предназначались именно ему. Из всего сказанного мне удалось понять, что именно он мешал нам двигаться к цели, постоянно меняя сам путь.

Наверное, это было поэтическим образом, довольно бессмысленным, с моей точки зрения. Лешего профессор костерил долго, угрожая жуткой расправой, которую с ним проведет какой-то колдун, а если у него не получится, то придет Дрема и ему станет не до смеха…

Профессор выдохся примерно минут через пятнадцать, перестал материться и проговорил уже вполне нормальным голосом:

— Выходи, а то точно Дреме пожалуюсь.

И я окончательно понял, что предо мной душевнобольной. Правда, сначала настороженно ждал, что кто-то появится, но время уходило безвозвратно, а ничего не происходило.

Сергей Сергеевич снова выругался, сплюнул, потом мрачно пробормотал:

— Ушел, паршивец! Разговаривать не стал. Не понравилось ему, видите ли. Ладно, я с ним потом разберусь.

— А что случилось? — Все время ругани и крика я отдыхал, устроившись на дереве, — воспользовался благоприятным моментом. Все-таки уже часа три по лесу ходил, устал с непривычки. — Стоило ли так ругать природу — мать нашу!

— А вы, юноша, так и не поняли, из-за чего этот сыр-бор?

— Нет, не понял. По-моему, ничего не случилось, лес тот же, деревья тоже.

— Взгляните сюда. — Профессор ткнул пальцем вниз. Я увидел сорванный мох рядом с его кирзовым сапогом, испачканным в зелени, а под ним след ноги примерно моего размера; приглядевшись, понял, что это мой след. У моих ботинок точно такой же протектор, поэтому глупо было ожидать, что в этом нехоженом лесу ходят два таких же идиота, как я, при этом носящих ту же обувь. Такое слишком нелогично и нереально. — Узнаете?

— Похоже на отпечаток моих военных ботинок, — кивнул я. — Только непонятно, откуда он здесь взялся?

— Не он откуда, а мы. — Сергей Сергеевич сделал пару шагов и показал на куст. — По кругу идем уже третий раз, я и веточку вон на том кусте заломил, как только почувствовал неладное. Взгляните. Специально сломал дважды, зверь так не ломает.

Ветка действительно оказалась надломлена в двух местах.

Похоже, что мы действительно заблудились. Забавно только то, что профессор в своем промахе стал винить кого-то другого, в данном случае лешего, словно тот и на самом деле существует.

Впрочем, мне-то какая разница? Хочется ему считать виновным во всех своих бедах кого-то другого, пусть считает, главное, чтобы дорогу больше не терял.

— У меня компас есть.

— А… — Профессор мрачно обошел куст, на котором была заломлена ветка, и пошел дальше к высокому дереву. — Не поможет он нам, если леший балуется. К тому же в этом лесу ни один прибор не работает.

— Компас есть компас, его стрелка всегда на север показывает, и это не прибор, в нем электроники нет, — возразил я. — Скажите, в каком направлении идти, я буду смотреть на стрелку и корректировать наше движение при необходимости.

— Неужели все так просто? — Сергей Сергеевич как-то странно ухмыльнулся. — Нам нужно на запад. Покажите направление, с удовольствием воспользуюсь вашей подсказкой.

Я с готовностью выхватил нож и посмотрел на рукоять, потом растерянно развел руками:

— Что-то не то здесь, наверное, выход железных руд…

Стрелка крутилась по кругу, причем сначала справа налево, потом слева направо, чтобы окончательно меня запутать, а заодно и унизить перед профессором, который, взглянув на компас, ехидно ухмыльнулся.

— Нет здесь ни руды, ни излучения, а есть зловредный леший, которому почему-то не нравится, что вы в его местах оказались, юноша.

— Почему это именно я ему не нравлюсь? Может, как раз вы его раздражаете? — Я ответил только потому, что решил подыграть. Давно известно, с психами не нужно спорить, наоборот, следует потакать их иллюзиям. — Это вы матерились на него, а не я, ко мне, думаю, у него претензий нет, мы с ним незнакомы.

— А как его иначе остановить, если не ругать? Надо показать, что мы разобрались, кто нас по кругу водит. И говорить нужно на языке, понятном любому. Мат — универсальный язык для общения с нечистью, они его хорошо понимают. Надеюсь, после моей речи мешать нам больше не станет, он обычно понятливый — если понял, что его раскрыли, то уходит…

— Если бы ваш выпад подействовал, то стрелка на компасе остановилась бы, — заметил я. — А она все еще крутится, значит, по-прежнему где-то рядом ваш… этот… леший.

— Она и дальше будет крутиться, место здесь аномальное, — Профессор снова решительно зашагал вперед. — Здесь же не просто тайга, а преддверие кордона, то есть зоны, по-вашему. Место, чуждое человеку, странное и опасное.

Я пошел за ним, с подозрением косясь по сторонам. А куда деваться? Отсюда мне обратно до деревни дороги не найти — ни с компасом, ни без него. Вокруг одни и те же деревья, сосны да ели, высокая трава, мох да кустарник. Как дорогу определить без компаса и звезд? Хорошо в городе: на домах названия улиц пишут, а здесь в лесу блуждай с лешим или без него, пока случайно на просеку не выйдешь или на что-то другое, сделанное людьми, — например, грунтовку.

Кстати, отсюда, думаю, и народные поверья появились. Если заблудился, то ищи виновного. А кого найдешь в лесу? Правильно — ищи лешего, то бишь лесного человека.

Сергей Сергеевич остановился и достал из котомки пластиковую бутылку со своим эликсиром. Интересно, как его самогон пластик до сих пор не проел? Крепости в нем градусов семьдесят, как в абсенте, а то и больше.

Правда, плохого ничего об этом горячительном напитке сказать не могу. Чувствовал я себя после него прекрасно. Вчера была жизнь не в радость, сил оставалось только на то, чтобы умереть, а сегодня уже отмахал тридцать верст по глухому лесу, и все нипочем.

— Будете, юноша?

— Почему бы и нет? Можно и выпить. А долго еще идти?

— Идти до конца дня.

Даже засмеялся от неожиданности.

— Это как армейская присказка — копать отсюда и до обеда. А у вас, профессор, — топать отсюда и до вечера?

— Может, и раньше придем, леший вроде отвязался, к черному лесу подходим, а я в него без выпивки не захожу и вам, юноша, не советую. Беда там живет, и не одна, а с десяток…

Он выпил пару глотков и протянул пластиковую бутылку мне, я тоже выпил, а потом запил водой из армейской фляжки.

— А что в этом лесу не так?

— Все в нем не так, в этом лесу частенько туманы бывают, а после них разная живность остается. Умирать-то она умирает со временем, только в это время в него лучше не заходить. Страшно мне всегда бывает, когда к нему подхожу.

Меня эта фраза удивила — думал, только мне не по себе. Местные жители по идее уже должны были привыкнуть к особенностям своего ландшафта и всякой живущей в нем гадости, а не пить самогон перед походом в свой лес.

— Что ж мы тогда этим путем пошли?

— А другой дороги здесь нет. Обойти черный лес не обойдешь, болото не даст, оно здесь старое, тяжелое, утонуть легко. Многие люди погибли, особенно в те времена, когда только селиться начинали. Тогда люди из двух деревень через трясину решили гать проложить, чтобы удобнее и быстрее друг к другу добираться, да ничего не получилось, потому что мужики стали один за другим тонуть…

— Леший постарался? — Это я так пошутил. Забавно мне было все это слышать. Не знаю, когда здесь гать строили и люди гибли. Но, на мой взгляд, лучше бы пригласили мелиораторов, те вокруг болота отводные каналы бы прокопали, и лет через десять от болота никаких следов бы не осталось — копай себе торф да дороги строй. Всем польза. — Деревенских баб пугал да запутывал? А мужики сами испугались?

— При чем тут леший? — Профессор зашагал вперед. — Он в болото не полезет, ему туда нельзя.

— Неужели еще кто-то страшней здесь живет?

— Страшней, не страшней, а в болото ему нельзя.

— И кто же мужиков погубил?

— Кикимора постаралась. А если учитывать, что живет там она не одна, а вместе со всем своим большим семейством, то понятно, почему деревенский люд испугался и перестал гать тянуть. Жить всем хочется, а от этой нечисти в болоте защиты нет, она и под водой и в любой трясине себя прекрасно чувствует, потому как болото — естественное место ее обитания.

— Вам бы сказки рассказывать или писать, богатым бы стали, — усмехнулся я. — Больно складно получается: если не лешего, то кикимору встретишь, в любом случае заплутаешь или утонешь. Можно подумать, именно эти существа людям жить не дают, всех погубить норовят…

— Да нет, — пожал плечами Сергей Сергеевич. — Они никому жить не мешают, иногда даже помогают, только и от человека требуют не меньшего.

— И чего же?

— Обычно — покоя. Вам бы понравилось, если бы через квартиру, где вы живете в Москве, рельсы проложили и поезда метро пустили?

— Такое я даже в кино не видел! — Я ошарашено посмотрел на профессора. И словно наяву увидел, как через квартиру Ирки несется поезд метро, размазывая нас по стенкам. — Ужас какой-то!

— Но представьте себе, что такое возможно…

— Квартиры у меня нет, потерял вместе с работой и любимой. — Я помрачнел. — Если поверить, то, конечно, не понравилось бы. Но кто ж через квартиру рельсы тянет? Снесли бы дом, жильцов отселили, а на этом месте выстроили потом все, что захотели…

— Хорошо, что вы это смогли представить, — улыбнулся Сергей Сергеевич. — Теперь вы сможете понять, почему кикиморам не понравилось, что деревенские мужики через болото гать потянули, через их родной дом. Вот они самых зловредных и настырных мужиков утопили, чтобы другим неповадно стало.

— Вы говорите так, словно это и на самом деле правда и нечисть существует.

— Главная правда в том, что больше в этих местах никто из людей не живет. Селились не раз, дома строили, дороги кое-где положили, а потом уходили. За горой десятка три деревень брошенных…

— Вроде той, где вы живете? Куда меня Кирилл привез?

— Я там бываю редко, мой дом в другом месте, и не деревня это, а выселки.

— А в чем разница?

— Если человек деревню обидит своими поступками, то люди его прогонят. Воры, разбойники, убийцы, колдуны да ведьмы во все времена отдельно от других жили, кроме того, частенько девок развеселых да на любовь податливых выселяли.

— Это какие такие девки?

— Которые никому не отказывали, за это их деревенские бабы быстро из деревни выживали, чтобы семьи не разрушали. Вот и приходилось им отдельно дома строить. Мы как раз в таких выселках ночевали, где раньше разбитные женщины жили. Отсюда и название — Любины. Видели, какие избы? Они хоть маленькие, а построены добротно, от души, это потому, что каждый деревенский мужик старался помочь несчастным женщинам. Впрочем, вряд ли их несчастными можно было назвать. Как мне рассказывали, у них ни с чем проблем не было, хоть не сеяли, не пахали, а еды всегда хватало.

— Какие-то странные порядки у вас здесь, словно в прошлом веке.

— В глубинке во все времена свои законы и правила, отличные от светских, существовали, потому что люди жили другие. Никогда не задумывались, юноша, над тем, чем русский человек отличается от прочих?

— И чем же?

— А мы со всеми ужиться можем, даже с колдунами да ведьмами. Это в Европе бушевала инквизиция, а у нас ничего подобного не было, мы и с нечистью общий язык находили, и святых людей не трогали.

— Ну, не знаю, хорошо ли это. Сами говорите, люди свои дома, ими же выстроенные, бросили и ушли.

— Не из-за нечисти ушли, а из-за того, что кордон здесь, а с него туманы приходят губительные. С лешими да кикиморами общий язык во все времена находили без особых проблем, иногда даже дружили…

— Глупости все это! — скривился я. — Напугать меня хотите или еще того хуже? В психдиспансере случайно не обследовались? Напридумывали себе всякого и сами же боитесь.

— Направление на запад не подскажете, юноша? — Сергей Сергеевич встал и, достав котомку, выпил своего эликсира. Мне на этот раз не предложил, должно быть, обиделся. — Для вас, человека цивилизованного, это не составит большого труда.

Я взглянул на компас: черный кончик крутился то в одну сторону, то в другую.

— Стрелка на месте не стоит, думаю, здесь поблизости выход железной руды имеется, другого объяснения не вижу.

— Если вы заметили, юноша, то гор здесь нет, и под нами метров пять плодородной почвы. О какой руде вы говорите?

— Ну, может, залежи хорошие…

— Нет под нашими ногами ничего, геологи проверяли. А вот леший и кикиморы действительно здесь живут.

— А я не верю в то, что они вообще существуют.

— Я понимаю, что вам их надо один раз увидеть, никто поначалу не верит. Так нам куда?

Профессор остановился, задумчиво глядя по сторонам. Я тоже посмотрел вокруг. Лес как лес, такой же, как и везде, интересно, как в таких местах дорогу находят? Раньше, знаю, на деревьях зарубки делали, но здесь ни одного затесанного ствола не заметил.

Я выпил воды из фляжки.

— Вы же здесь не раз ходили, выходит, направление знаете, вам и компас не нужен…

— Кто сказал, что я здесь часто хожу? — Сергей Сергеевич поднял руку вверх, словно направление ветра угадывал. — Сюда люди зря не идут, а если приходят, то обратно не торопятся. Я на кордоне живу, здесь бываю редко, поэтому и леший меня не признает. Будь иначе, давно бы с ним договорился.

— А разве с нечистью можно договориться?

— Со всеми можно договориться, если знать как. Леший — существо разумное, русский язык понимает, особенно матерный, от татар научился. Похоже, все-таки правильно привел, метров на двести промахнулись, но это не страшно. Черт! — выругался Сергей Сергеевич. — Бегом назад!

— А что такое?

— За мной, юноша, если жить хотите.

Он вдруг резво вскочил и влетел в густые кусты на краю поляны. Когда мы пробились через них, обрывая листья и ветки, то едва не свалились в глубокий, заросший травой и молодыми деревцами овраг, который оказался за густыми зарослями.

Я бы точно упал вниз, если бы Сергей Сергеевич не поймал меня за рукав.

— Да что такое? Куда мы спешим?

— Слышите?

Я прислушался. Ничего, только шум ветра да крики птиц. Воронье раскричалось.

— Ничего необычного.

— Тогда можно выходить. — Профессор помог мне выбраться на большую поляну. — Неужели ошибся? Вроде слышал что-то…

И тут началось. Со всех сторон на нас полетели черно-желтые тучки. Насекомые. Похожие на пчел, только крупнее. Может, трутни или еще какая гадость.

Я стоял и смотрел, как они летят на меня с низким басовитым звуком. Внутри все похолодело.

Было их много, и летели они со всех сторон. Срывались с ветвей деревьев, вырывались из травы и неслись прямо на нас с пронзительным угрожающим гуденьем, словно самолеты в пикировании. Сразу вспомнилось некстати, как во время Второй мировой войны немцы сбрасывали с большой высоты пустые бочки, те летели вниз с таким жутким воем, что на земле бойцы обмирали от страха.

Вот и сейчас нечто подобное произошло со мной. Я знал, что надо что-то делать, но не мог двинуться с места.

— Ложись! — прокричал Сергей Сергеевич. — Шершни!!! Голову прикрывайте руками. Главное, глаза берегите, иначе слепота гарантирована, даже мазь не спасет. Поползли к кустам, там отлежимся, может, отстанут.

Я прополз всего пару метров, как на меня опустилось сразу три или четыре шершня, и один из них тут же меня ужалил. Боль дикая!!!

Мне в мягкое место словно несколько раз шило воткнули. Я вскочил, замахал руками, отбиваясь от теплых небольших телец, покрытых упругими желтыми шерстинками. Не знаю, что имел в виду профессор, когда этих насекомых назвал шершнями. Насколько помню из школы, шершни бывают размером с обычную осу, может, чуть больше. Это их матка достигает трех с половиной сантиметров, а эти насекомые все были такого размера, а некоторые даже больше!!!

Кузнечики. Саранча! Обезумевшие майские жуки с жалом! Единственное, что немного утешало, что они не так сильно ядовиты, но зато и ужалить могут не один раз.

Больно!!!

И тут на меня налетела вся туча. Или почти вся. Не знаю, сколько их было. Сто тысяч, двести, миллион. От их жужжания у меня уши закладывало.

Жалили со всех сторон. Я выл от боли, орал, визжал, бешено размахивал во все стороны руками. Мне это нисколько не помогало, хоть и сумел несколькими удачными ударами сбить немного насекомых на землю и растоптать ногами.

Но порадоваться этому не успел: на меня навалилась новая туча и покрыла с ног до головы живым, копошащимся ковром. Их было так много, что они меня сбили с ног, а может, я сам споткнулся. Не помню. Не осознавал ничего, кроме дикого ужаса.

Меня кололи, били, и мне вдруг стало пронзительно ясно, что живым не выбраться, зажалят насмерть! Шансов спастись никаких. Я хоть и полз по направлению к кустам, но получалось очень медленно и тяжело. Да и больно было неимоверно!!!

Бежать я не мог, от проникнувшего в кровь яда в теле разлилась слабость, а грудь сдавило так, что едва мог дышать. Перед глазами все кружилось, а сердце колотилось так, словно желало выпрыгнуть из тесной грудной клетки.

Я понимал, что умираю, но ничего сделать не мог.

До кустов оставалось метров десять, но это все равно что не одна тысяча километров, а мне такого расстояния не преодолеть, потому что мои ноги превратились в дуршлаг. Глупо умирать от укусов тысяч жалящих насекомых, к тому же больно, противно и очень унизительно…

Меня жалили по ногам, рукам, которыми я все еще прикрывал голову и особенно глаза, по мягкому месту, которое давно превратилось в нечто вроде подушки для иголок. Боль была настолько дикой, ни с чем не сравнимой, что внутри все переворачивалось.

И не было мне спасения, даже сознание не удавалось потерять. А еще мешало громкое монотонное гудение надо мной, которое сводило с ума, предвещая новую еще более страшную боль. Меня обвевали миллионы маленьких крылышек, и это пугало не меньше.

Ко мне пришла смерть, к сожалению, не самая лучшая. Впрочем, наверно, других и не бывает.

Когда я понял, что до кустов не добраться никогда, и даже ужас, живущий во мне, не может помочь выжить, я завизжал тонко, пронзительно, как раненый заяц.

А мне ответил тонкий звонкий свист, который каким-то невероятным образом сумел перекрыть жужжание.

Он шел откуда-то со стороны кустов и исходил явно не от этой пикирующей смерти, а от кого-то другого.

Шершни на мгновение замерли, я воспользовался этим, вскочил, захлопал по телу, сбрасывая с себя раздавленные остатки насекомых распухшими руками, и рванулся к спасительным кустам, не обращая внимания на то, что рой резко поднялся вверх, застилая ясное голубое небо с белыми гроздьями облачков.

У кустов упал на землю и пополз к корням, где находились самые крепкие ветки: мне казалось, что их хватит, чтобы спрятать меня от этого гудящего ужаса. Упершись головой в переплетение ветвей, завыл и заплакал от страха и стыда, ожидая мучительной смерти, пока не почувствовал прикосновение теплой человеческой руки.

— Вылезайте, юноша, шершни улетели, а нам нужно идти дальше.

— Куда это они? — Я все-таки выполз, хоть это потребовало от меня огромного волевого усилия. Голос срывался от рыданий. Никогда не думал, что меня могут довести до самой настоящей истерики обычные осы-переростки. В моих глазах они превратились в божественное возмездие, от которого никуда не спрятаться. — Они вернутся?

— Надеюсь, что нет.

Я огляделся. Поляна была пуста, на траве валялись раздавленные остатки не менее полусотни насекомых, некоторые еще были живы и ползли по траве к кустам.

— Что это было?

— Шершни, вы же видели. — Профессор пожал плечами. Он был спокоен, словно такое с ним происходило каждый день. И действительно, чего бояться? Ну, подумаешь, налетели, едва не убили. Делов-то! — Похоже, где-то тут недалеко гнездо, а мы случайно вторглись на их территорию.

— Какие это шершни, они же размером с воробья!!

— И все-таки это они, просто мутировали, соединившись с насекомыми, которые прилетают вместе с туманом.

Я посмотрел на руки, которые на глазах распухали, превращаясь в нечто невообразимое. Мне стало дурно, и меня вытошнило. Когда немного пришел в себя, то спросил:

— Я умру?

— Если ничего не делать, то вполне возможно. В мире известно немало случаев, когда шершни зажаливали свою жертву насмерть, люди и звери умирали от анафилактического шока.

— Так сделайте хоть что-нибудь, — прохрипел я от боли. — Посмотрите, во что они меня превратили! Я напоминаю подушку для отравленных иголок, вон, как меня раздувает, точно умру от аллергии. Мне больница нужна, и срочно, вызывайте вертолет!

Перед глазами все кружилось, а от слабости качало, в голове гудела сотнями шершней болезненная чернота, я с трудом соображал и едва выговаривал слова.

— И как же я вам его вызову, юноша? — вежливо поинтересовался Сергей Сергеевич. — Связи здесь нет, телефоны не работают, а до ближайшей больницы километров семьдесят.

— Значит, все? Смерть?! — Я не заплакал, сдержался, хоть на душе стало горько. И всего-то? Даже не пожил по-настоящему, а уже все закончилось. Зачем я только сюда пришел? — Сделайте хоть что-нибудь…

— Да, да, в этом вы правы, — покивал профессор. — Если не принять мер, точно умрете. Раздевайтесь немедленно!

Я, охая и ахая, начал сбрасывать с себя новый комбинезон, правда, на нем теперь виднелось немало пятен и ярко выделялась зелень от травы.

Господи, как же мне больно!

Слезы сами лились у меня из глаз. И при этом не было стыдно. От такого любой, даже самый крепкий мужик сломается, не то что я. Чего стоит сила и мощь человека против роя шершней? Вот если бы у меня был огнемет или хотя бы водомет, я бы им отомстил! Сволочи!!!

Сергей Сергеевич достал из своей котомки металлическую коробку, на которой был нарисован индийский слон, — в таких упаковках обычно индийский чай продают. В ней оказалась бело-желтая мазь, густая, плотная, словно вакса, которой чистят обувь. Вот ею профессор и начал меня мазать, осторожно втирая в каждую ранку.

После того как обмазал с ног до головы, налил мне самогонки в кружку и заставил выпить.

Кожа уже через пару минут стала гореть так, словно ее обмазали скипидаром, но после того, как жжение прошло, стало легче. Боль понемногу стала терпимой, а окружающее пьяно закружилось перед глазами.

— Одевайтесь, юноша, нам здесь задерживаться нельзя. Могут прилететь другие насекомые, больше и крупнее, и так легко будет не спастись.

— Это, по вашему мнению, было легко? — Я начал одеваться, временами подвывая от боли. — Лучше бы спросили, смогу ли идти?

— Спрашивать не буду. Бессмысленно это. Пойдете или умрете. Другого выбора нет. Уговаривать меня не надо, просить о помощи тоже. Сейчас как раз тот случай, когда утопающий должен спасать себя сам. Так что пошли. Я уже знаю, где мы.

— Где?

— В лесу, недалеко от нужного нам ручья. Пойдем по нему, там русло идет по оврагу, в нем на нас никто не набросится. Вы идете или останетесь дожидаться нового нападения?

Я встал, зашипел отболи, потом начал натягивать на себя комбинезон, подвывая и вскрикивая. Точно мне надо было умереть вчера! Утешало только то, что понемногу спадал отек с рук и лица и боль точно стала терпимой, да и голова немного прояснилась.

— Пойду, хоть и понимаю, что шансов на выживание нет, но надежда умирает последней. — Одевшись, я встал с травы и ощупал себя. Боль еще чувствовалась, но она слабела с каждой минутой. Я понимал, что умру. От яда шершней меня могли спасти только в больнице, потому что он воздействовал на все тело, отравляя кровь, печень, почки и сердце. Но сейчас это было неважно, поплакать над своим хладным телом смогу и потом. Наверное, если останусь жив. — Я готов.

Меня удивляло спокойствие профессора, но я неожиданно для себя поверил ему. Возможно, действительно меня снова спасет его мазь, тем более что руки уже вернулись в обычное состояние, а голова перестала кружиться, и тошнота уже не так подступала к горлу.

Мы пробились через кусты орешника и оказались на краю нового оврага.

— Здесь придется спуститься. Желательно двигаться медленно и осторожно, иначе можно и шею сломать. Спуск довольно крутой, да еще трава мокрая. Лететь хоть и недалеко, но приземление будет довольно болезненным.

— Спасибо вам за доброту вашу, за то, что ведете меня путем, где выжить невозможно. Хоть бы помогли, руку подали, я же умираю…

— Вам, юноша, уже ничего не грозит, и вы гораздо моложе меня, сами должны мне помогать, а не скулить.

Мы, держась за свисающие сверху корни деревьев и кусты, поползли вниз. Это оказалось совсем не просто. Крутой склон не позволял удержаться, стоило отпустить ствол осинки или ветку куста, как ноги начинали скользить по высокой влажной траве. Хватались за все, до чего могли дотянуться, и медленно шли ко дну. Фраза смешная, но в данном случае абсолютно правильная — мы действительно спускались к дну оврага.

Овраг оказался нешироким, метров пять, довольно глубоким, а в самом низу тек ручей. Здесь стоял такой промозглый холод, что даже волоски на руках и ногах встали дыбом.

Вода в ручье текла черная, как сажа, хоть при этом казалась абсолютно прозрачной и невозможно холодной, почти ледяной. Я смыл пот и грязь с лица и рук, но когда наклонился, чтобы попить, то профессор остановил, осторожно тронув за плечо.

— Здесь не пейте, юноша, болеть будете животом, а нам еще далеко идти, не хотелось бы вас на себе тащить.

— А что в ручье-то не так? — пробурчал я недовольно. — Снова демон прячется или шершни рядом?

— На этот раз все гораздо проще, в воде слишком много торфа. — Сергей Сергеевич показал рукой вверх по течению. — По берегу пойдем, но временами все равно придется пошлепать по воде. А демона здесь нет. Просто черный ручей выбегает из черного леса, поэтому и пить нельзя…

Мне стало смешно. Несмотря на то что боль еще не до конца ушла, и на то, что повода для смеха тоже не было, захотелось смеяться. Наверное, истерика. Или действие мази с самогоном.

— В темной комнате черный человек с черными руками ловит непослушных маленьких детей и ест живьем. Такими страшилками нас в детстве пугали…

— А я не пугаю. — Профессор аккуратно вымыл лицо и руки и зашагал бодрым энергичным шагом вдоль ручья. Вот уж кому ничего не делается — и насекомые его не трогают, и здоровья хоть отбавляй. Дедушка. Ровесник Ильича. Я взглянул на часы: они показывали полтретьего, время летело с бешеной скоростью, так скоро и вечер настанет.

— Вода в ручье черная?

— Похоже на то…

— Поэтому и прозвали Черным ручьем. А черная она, потому что бежит из болота и несет в себе частицы торфа, а торф действует на организм как слабительное…

— Понятно. — Я с опаской покосился на воду, мучительно вспоминая, что находится в армейской аптечке, есть там лекарство от поноса или нет. Должно иметься, но лучше не рисковать. — А почему лес назвали черным?

— Потому что горел он не раз из-за торфа. Нам придется через него идти, но попасть туда можно только одним путем — через ручей.

— Туристы поджигают, наверное, костры разводят? — решил показать, что тоже что-то понимаю. Телевизор смотрел, и не раз, знаю, из-за чего пожары бывают, пожарные рассказывали. Любят у нас лес поджигать, правда, насколько мне известно, еще никого не обвинили, потому как доказать такое невозможно.

— Туристы сюда не ходят. Пару раз геологические экспедиции здесь работали, а больше никого не бывает, кроме тех людей, что сам вожу. Но я костры не развожу в лесу и другим не даю.

— А геологи что искали?

Я спросил и вдруг понял, что не чувствую боли, хоть не так давно твердо знал, что умираю. Неужели так на меня подействовала профессорская мазь? Или его самогон так хорошо обезболивает? Я задрал рукав и посмотрел на руки: многочисленные точки, остававшиеся от жал шершней на коже, куда-то пропали, отек тоже исчез.

— Железо.

— Так значит, я прав — это из-за него здесь стрелка вращается?

Нет — точно ничего не болит. И перед глазами перестали порхать черные точки.

— Железо в торфе есть, его растения накапливают, потом на дно оседают, металл собирается в кринки, это такие куски торфа с землей и останками растений. Раньше люди из болота добывали железо, правда, получалось оно плохим по качеству из-за многочисленных примесей. На стрелку компаса кринки не действуют, потому что разбросаны по всему болоту, а не лежат в одном месте.

— Вы же сами сказали, что геологи здесь железо искали.

— Какой-то умник вроде вас, юноша, тоже решил: если стрелка вращается, значит, здесь есть руда, и направил сюда геологическую партию. Трех тогда человек здесь потеряли, двое утонули, один сгинул без следа. Из-за этого экспедицию пришлось свернуть, с тех пор сюда больше никто не приезжал. А на картах геологов появилась надпись: «В районе имеется источник неизвестного излучения, чрезвычайно опасного для жизни. Экспедиция возможна только при наличии специализированной техники, пригодной для прохождения болот, и специальных скафандров с высокой степенью защиты…»

— А вам-то откуда это известно?

— А я сам с этой экспедицией ходил, до самого болота довел. А как причитанье кикиморы услышал, сразу понял: дальше идти не стоит, раз она кричит, надрывается. Попробовал объяснить начальнику партии, что лучше вернуться, но меня не послушали.

— И что?

— Геологи — современные, хорошо образованные люди, для них так же, как и для вас, юноша, если наукой что-то не объяснено, то этого не существует. Посмеялись надо мной, стариком, и пошли дальше. О том, что получилось в результате, я вам уже рассказал.

— Но они были правы. — Я пожал плечами. — Так оно и есть, наука всему уже нашла объяснение.

И в самом деле: то, о чем чаще всего рассказывают местные жители, — есть суеверие чистой воды и глупости, которые придумываются от скуки, поскольку телевизора и радио здесь не имеется. А еще через какое-то время люди сами начинают в свои россказни верить. Заблудился в лесу — леший с дороги сбил. В болото попал — кикимора лютует.

— Не всему ученые нашли объяснение, многое до сих пор неясно…

— Лет сто назад объяснили ученые люди про болотные огни, и о том, что на болотах светится — метан это вспыхивает, так что кикиморы тут ваши ни при чем.

— А вы сами эти огни хоть раз видели, раз так уверенно об этом рассуждаете? — Профессор посмотрел на меня через плечо: по-моему, с усмешкой. — Это зрелище любого вводит в дрожь.

— Пока не довелось.

— Откуда же у вас, юноша, столь великие познания в этом вопросе?

— Благодаря науке. — Я развел руками. — Учился, образование высшее получил…

Мы пробирались дальше по оврагу, кусты постоянно преграждали путь, приходилось обходить и, чаще всего, лезть в ручей.

Ботинки на мне хоть высокие, армейские и теоретически не должны промокать, но уже после первого погружения в них противно захлюпало.

Только остановиться, чтобы воду из них вылить и носки выжать, смысла не было. Стоит ли выливать воду, если через десять шагов снова наберешь? К тому же берег ручья круто спускался к черной воде, в которой даже рыбы не водилось, поскользнуться легко.

— Так почему лес горит, если дело не в туристах?

Я это спросил только для того, чтобы не молчать. Противно это, сразу мысли разные в голову начинают лезть. О смерти. О прожитой жизни. О господи! Вот не повезло так не повезло!!! Здесь все убивает!

— Чаще всего из-за молний, которые в деревья бьют.

— Давно известно, что железо к себе небесный огонь притягивает…

— Известно, да только геологи ничего здесь не нашли, нет тут полезных минералов для добычи.

Несмотря на то что в овраге было прохладно и сыро, пот с меня тек ручьем. Одежда армейская, но после того, как пропиталась водой, идти в ней стало далеко не так приятно, как раньше.

К тому же устал. Давно так много не ходил по лесу. Да еще и после нападения шершней тело стало слабым, больным. А профессору хоть бы что: чешет себе впереди, и все ему нипочем. Вроде и немолодой человек, сто с лишним лет, если не обманывает, а силы и выносливости столько, что можно только позавидовать.

Примерно часа через полтора, когда я уже понял, что придется ночевать в овраге, мы уперлись в скалу, которую ручей прорезал на две неравные части.

Серый камень с темными прожилками тянулся вверх, поверхность гладкая, словно шлифованная. Скала поднималась метров на двадцать, корябая быстро темнеющее темно-серое небо. Без веревки и альпинистского снаряжения можно даже не пытаться подняться — зацепиться не за что, а падать придется на острые камни, которых лежало внизу немало.

И оставаться не хотелось: у ручья костер не разведешь, ровного места не найдешь, да и спать придется ногами в воде.

— В этом месте ночевать нельзя, — покачал головой я. — Наверно, придется вернуться обратно. Дальше дороги нет.

— Наш путь дальше по ручью, только так можно подняться до озера. Это хоть и неприятно, но вполне реально.

Профессор полез в воду, двигаясь к скале по воде, погрузившись в нее по пояс.

Я посмотрел и, поежившись от холода, полез за ним. Сергей Сергеевич приподнялся и, невероятно изогнувшись, полез прямо в расселину. Пришлось вслед за ним пролезать в холодной черной воде по гладкому, отшлифованному водой каменному ложу, которое тянулось вверх метров на двадцать.

Брызги били в лицо, ноги и руки от ледяной воды очень быстро перестали сгибаться и онемели. Поток воды оказался не очень сильным, но все равно норовил сбросить вниз. Хорошо, что в камне имелись неровности, за которые мы судорожно цеплялись и подтягивались, хоть временами даже просто удержаться оказывалось чрезвычайно трудно.

Я хватался за все, что мог, вставал на четвереньки, захлебываясь от бившей в лицо воды, чтобы на пару мелких шажков пробиться вперед. Останавливаться было нельзя, течение сразу медленно, но неуклонно начинало сталкивать обратно в овраг, ноги скользили по камню, а пальцы разжимались.

Быстро стемнело, в сером сумраке слышалось только наше тяжелое дыхание и плеск воды внизу.

Не знаю, каким чудом нам удалось долезть до края расщелины и выбраться из ручья на берег. Я упал на серый холодный песок черного озера, глядя на красное, словно обмороженное солнце, которое опускалось в мрачные чертоги черного леса.

Вид, надо сказать, открывался жутковатый.

Озеро с черной водой, гладкой, словно застывший битум, а в нем отражался лес с кривыми обгорелыми стволами, и это все — никаких других цветов, кроме черного и красного.

А когда солнце исчезло, осталось только один цвет — черный.

Я взглянул на часы — полтретьего. Часы остановились, а они были настоящими, механическими, хорошей фирмы, еще и гарантия не кончилась.

Крутанул завод, а толку? Как стояли, так и стоят. От этого еще противнее стало. Ничего здесь не работает. Ни приборы, ни компас, ни часы.

Профессор вылез на плоский камень, выжал портянки и, посмотрев вокруг, огорченно покачал головой.

— Через полчаса в шаге от себя ничего не увидишь. Темнота подступает. Если двигаться дальше — пропадем. Придется заночевать здесь. Проклятый леший добился-таки, оставил на ночь в своих владениях. Ночью пугать станет, власть показывать. Хорошо, что у меня здесь жилье стоит, поставил как раз на такой непредвиденный случай. Недалеко, метров двести отсюда. Поднимайтесь, юноша, иначе беда…

Я встал, хрустя суставами, ощущая боль и онемение в каждой мышце.

Мы пошли, перепрыгивая с одного камня на другой, и вышли на пологий берег. Рядом высился черный лес. Огромные ели и сосны стояли, отблескивая в лучах заходящего солнца черными, покосившимися, уродливыми стволами.

Ни одной зеленой ветки. Земля и та черная, травы нет, не росла она здесь.

На самом берегу, покрытом черным мхом, стояла небольшая избушка, устроенная так же, как и та, в которой я уже ночевал. Купе.

Я стал привыкать к таким жилищам и к тому, что нахожусь в безлюдных местах без радио, связи и интернета. Только страшно было умирать.

— Моя работа. Правда, сразу видно? — Профессор показал рукой на домик: стены из черных бревен, крыша из досок, уже покрывшаяся толстым слоем черного мха. — Располагайтесь, юноша, отдыхайте, об ужине я позабочусь.

Дверь заскрипела, открывая небольшое помещение, в котором стояли две широкие лавки, у маленького окна, затянутого паутиной и пылью, прибит маленький столик, рядом печка, сделанная из пустой бочки с трубой, выходящей на улицу через дырку в стене.

Я сел на скамейку, недоуменно глядя на свои руки, которые дрожали мелкой дрожью. Что-то со мной происходило, причем явно страшное. Наверно, все-таки яд шершней начал действовать, хоть и с запозданием. Какие там симптомы?

Память услужливо напомнила когда-то прочитанное и давно забытое: острая боль, отек, воспаление в месте укуса, головная боль, учащенное сердцебиение, головокружение и повышение температуры тела…

Точно умираю!

Лег, но лежать не смог, меня колотило так, словно вчера пил, и много…

Но это не похмелье, голова ясная, это яд! Да и внутренние ощущения говорят, что это не от эликсира, которым потчевал меня профессор.

Ноги и руки дрожали, а вместе с ними крупной дрожью сотрясалось все тело. Плохо мне было. Очень. Как-то не сомневался, что умру в ближайшее время, может, даже до утра не доживу.

Наверняка отравление и анафилактический шок. Мазь на какое-то время помогла, но теперь все снова вернулось.

Все, считай, пропал. Врачей здесь нет, вертолет санитарный не прилетит. Смерть пришла, открывай ворота. Или как там? Беда пришла? А в чем разница?

И просуществовал всего немного на этом свете, даже понять ничего не успел. Все жил как-то суетливо, ни о чем особо не думал, не до этого было. Садик, школа, институт, потом стал взрослым, а тут с работы выгнали, любимая ушла. Да и не любимая, наверно, а просто податливая и доступная. И не ушла, а прогнала.

Хоть когда-то и нам с ней было хорошо.

Как в старинной песне поется: «Вот и встретились два одиночества…» Как встретились, так и разошлись.

Хоть и жили вместе, а все равно она сама по себе, а я сам по себе. Постель, правда, делили, и это было единственным, что нас объединяло. Немного любви на ночь, словно стакан воды выпить…

А потом… и этого ей от меня не надо стало. Нашла себе другого, такого же одинокого, и любит его, а мне только и осталось, что умирать.

Даже скрипнул зубами от злости и бессилия, а может, и от боли, которая поднималась с низа живота.

Но с другой стороны, не любил я ее, а она меня. Совместно проведенная ночь не повод для знакомства, и уж тем более для долгого брака. Мы просто существовали рядом так, как нам было удобно, но удобство прошло, как только меня выгнали с работы и я перешел в разряд неудачников.

Зачем ей кормить и держать рядом совершенно чужого человека, да еще беспомощного, скулящего, как побитый щенок?

Вот она и завела себе другую собачку.

Я бы такого не сделал. Наверное…

В общем, и не жил совсем, поэтому не хотелось умирать, а похоже, придется…

Крупные капли пота текли по моему лицу, да и по всему телу, словно я стал губкой и кто-то из меня решил выдавить всю влагу. А затем придет обезвоживание и смерть, мучительная и ужасная. Это точно знаю.

От большинства ядов насекомых спасения нет, лекарств не нашли.

После этой мысли мне сразу захотелось пить, да только до фляжки не смог добраться. Сразу как-то ослабел. Руки стали настолько тяжелыми, чтобы ими двигать, требовалось слишком много сил. Добраться до пояса, потом отстегнуть фляжку и поднести ее ко рту точно не смогу. Значит, умру. Все равно. Плевать!

В избушку вошел профессор, он принес дрова и начал не спеша растапливать печку. На меня не смотрел — неинтересно ему было, как люди рядом умирают.

— Сейчас разожгу, супчик сварим, у меня здесь для него все имеется; и травки разные, пара картофелин, капуста, добавим мяса птичьего, копченого. Тетерева в прошлом году убил, они глупые на токовище, когда перед самками впечатление пытаются произвести, если незаметно подобраться, то можно палкой убить. Ружья не держу, ни к чему оно в лесу, да и лешему не нравится, когда в его лесу стреляют, всех охотников извел: кого в болото завел к кикиморе, кого в чащобе привалил сухим деревом…

Я хотел сказать, чтобы он не беспокоился. Зачем суетиться и суп варить? Бесполезно и глупо. Мертвому ни к чему.

Но из моего горла вместо понятных слов вырвался только слабый стон. Сергей Сергеевич так и замер, настороженно глядя по сторонам. Я его не очень хорошо видел, темно было, освещенным оказалось только лицо, на котором играло яркими всполохами пламя в печке, лизавшее принесенные из лесу черные сучья.

Профессор вытащил откуда-то с верхней полки свечку, зажег ее и поднес к моему лицу. Увидев крупные капли пота, огорченно вздохнул:

— Ты чего это, парень? Никак умирать собрался?

Я хотел кивнуть, но смог только моргнуть и простонать что-то вроде:

— Спасите, помогите, умираю…

— Да… такое бывает. — Сергей Сергеевич снял шапку и задумчиво поскреб в затылке. — Забыл уже, как мой эликсир на неподготовленных людей действует. Но с другой стороны, если бы не напоил им, то столько сегодня бы не прошли, сил бы у вас, юноша, на такое не хватило. По лесу не каждый может быстро ходить, да еще леший заставил нас три круга лишних сделать — точно километров пять лишних прошли. Так-то, конечно, вы, юноша, молодец, только вот сейчас слабость показали. Опять же, после яда шершней без эликсира было никак, он обезболивает и кровь чистит…

Я снова хотел ответить что-то вроде, мол, не стоит беспокоиться, да только из горла лишь хрип вырвался. Никогда не думал о том, как тяжело быть немым — хочется что-то сказать, а не можешь…

— Отпаивать придется, — вздохнул Сергей Сергеевич. — А у меня здесь и нет ничего, это же не постоянное жилье, лишь промежуточная избушка, чтобы от дождя спрятаться, отдохнуть, когда устанешь…

Я снова прохрипел что-то вроде… умираю, профессор, от яда насекомых, под которых вы меня привели, и от вашей мази, на мухоморах настоянной. Скорую помощь вызовите, а?… Или хотя бы пристрелите, чтоб не мучился…

Хоть и понимал: в этой глуши дорог нет, «скорая помощь» сюда не доберется. Тут и вертолету некуда сесть…

Сергей Сергеевич снова поднес свечу к моему лицу, по-прежнему бормоча:

— Воду из черного озера пить нельзя, использовать ее для травяного настоя — тоже. Получается что? Если настой отдельный сделать не могу, то… правильно… подобное надо лечить подобным — так учил великий Гален, а он многое понимал, до сих пор его учение в ходу у умных людей.

Он полез на полку и вытащил еще один штоф с мутной жидкостью и налил в побитую алюминиевую кружку. Я замычал, с ужасом глядя на это и понимая, что мне точно после такого лечения не выжить. Профессор злорадно усмехнулся:

— Понимаю вашу тревогу, сам бы испугался на вашем месте. Конечно, это тоже эликсир, но на других травах настоянный, следовательно, должен вылечить, а не убить. Вы поймите, юноша, тот напиток тонизировал, сил добавлял, а этот расслабит, поможет заснуть.

Я снова захрипел, пытался сказать:

— Навсегда?…

Слово выговорить не получилось. Пришлось материться про себя.

Сергей Сергеевич поднес дурно пахнущую жидкость к моему рту, я стиснул зубы, как мог, но они начали стучать по кружке, причем очень болезненно.

— А как же мне вас напоить, если вы не хотите? — Профессор отставил кружку в сторону. — Если из кружки, то и захлебнуться можете. Надо как-то по-другому. Вот главная проблема всех врачей во все времена: как спасти пациента от собственной глупости, не используя деревянный молоток для обезболивания?

Я отчаянно замычал.

— А… это вас деревянный молоток напугал? Раньше этот инструмент входил в арсенал стоматологов, они им лишали сознания, а потом уже спокойно, без нервов и эмоций, проводили операцию по удалению зубов. В данном случае он бы помог, но, к сожалению, его у меня нет, а бить поленом как-то не эстетично. Придумал!

Он достал из-за голенища сапога алюминиевую ложку, налил в нее самогонки из кружки и поднес к моим губам. Ложка — не кружка, с ней бороться труднее. Сергей Сергеевич ее металлическими краями раздвинул губы, потом зубы и влил жидкость, закрыв нос, чтобы не выплюнул и сглотнул.

Ох и гадость!!!

Я, как мог, пытался ее выплюнуть, но профессор крепко зажимал мне рот. Пришлось глотать, иначе задохнулся бы. Жидкость пронеслась по трахее и попала в желудок.

Господи! Как ты немилосерден!!!

Сначала обожгло, потом проснулась адская боль, прокатилась по моему телу… и неожиданно исчезла. Даже не поверил. Какое-то время лежал, недоуменно прислушиваясь к внутренним ощущениям.

Точно, боль ушла, а вместе с ней и дрожь, потом и пот на коже высох, словно его и не было никогда. Мне вдруг стало так хорошо, как не бывает никогда в обычной жизни.

Я потряс немного головой, чтобы поставить мозги на место, и сел, облокотившись на стол. Поза мне показалась удобной.

— Ну вот… — с удовлетворением проговорил Сергей Сергеевич с мягкой улыбкой. — Многое знали и умели наши предки. Подобное — подобным, и результат не заставил себя ждать. А правители нам сухой закон пытались привить, тогда как наши тела без алкоголя и сала существовать не могут. Холодно же. Процессы в теле идут другие, чем в жарких странах…

— Чукчи не пили, пока с русскими не повстречались. — Голос у меня был хриплым, слова как-то неприятно сглатывались. — А жили намного севернее, и ничего, выживали прекрасно.

— Это так, — покивал профессор. — Да только срок их жизни составлял всего сорок лет, и, думаю, как раз из-за отсутствия живительной влаги, поднимающей мертвецов из могил. В данном случае это я о вас, молодой человек. Могли спокойно умереть без моего эликсира. Уже не шевелились, говорить не могли, а теперь вот даже спорить пытаетесь.

— С тех пор как в северных краях появилась водка, чукчи живут еще меньше.

— Теперь они умирают от алкоголизма, а не от старости, что возможно, не так уж плохо. — Сергей Сергеевич добавил из фляжки в большую алюминиевую кастрюлю воды и покрошил в нее копченое мясо, выглядевшее не очень аппетитно.

Разговор нисколько ему не мешал готовить. Рядом с кастрюлей, казалось, прямо из воздуха появился чайник и гневно зафыркал паром, требуя что-то с ним сделать. Профессор бросил в него горсть черного чаю, покрошил туда же какой-то травки и поставил обратно на печку, подальше от открытого огня.

Почистил картошку, нарезал зелень, и все без остановки, словно не прошагал вместе со мной огромное расстояние по лесу — этого человека не брала усталость:

— Женщины у них стали жить дольше, а этот факт никто не замечает…

— Сие не от употребления алкоголя, — важно заметил я.

Интересно, почему с этим человеком начинаю использовать какие-то архаичные выражения? Может, действительно потому, что ощущаю в нем какую-то древность, что-то от величественно-степенных господ с кадров старой хроники, держащихся прямо? Так сейчас никто уже не умеет, и дело не только в осанке, а, похоже, в чем-то еще, идущем изнутри, возможно, в благородстве и уважении к собеседнику.

— Это могло произойти при переходе от кочевого образа жизни к оседлому. Улучшение питания и медицинского обслуживания сыграли свою роль, теперь им не нужно получать столь необходимый им витамин С, жуя сырую печень убитого белого медведя.

— Вы меня убедили, юноша, алкоголь — это чрезвычайно плохо, — согласился профессор. — Вам больше не наливать?

— Как это не наливать? — Я задумался, проверил свое тело. Желудок словно облизнулся. Тогда я понял: выпить мне хочется, потому что на меня снова навалилась усталость, а мышцы стали мелко и болезненно подрагивать. Это была совсем обычная дрожь и уже не пугала. — Я не чукча, а русский и точно знаю, что мне без вашего эликсира не выжить. Лучше умереть пьяным, чем трезвым от яда шершней!

— Это правда. Сейчас покушаем, поэтому напиток еще нужен нам для стимуляции выделения желудочного сока. — Сергей Сергеевич быстро разлил суп по алюминиевым плошкам, нарезал крупными кусками черный хлеб, по консистенции больше походивший на хорошо вымешенную глину, и налил в кружки самогону. Причем налил, не жадничая, почти до краев. — Также алкоголь необходим для того, чтобы завтра проснуться отдохнувшими, способными на новый переход, который, кстати, прошу заметить, будет чуть меньше. Вздрогнули?

— Используете просторечные народные выражения, а еще профессор, — осудил его я, потом зажмурился, зажал пальцами нос, чтобы случайно запах сивухи не попал мне в нос, и выпил в четыре крупных глотка всю четырехсотграммовую кружку. После этого начал быстро хлебать супчик, понимая, что уже через пять минут стану на это неспособен. Мне и двести граммов водки много, а тут четыреста, да еще крепостью гораздо выше. — А суп вкусный. Мне нравится, похоже чем-то на то, что однажды ел в китайском ресторанчике, уже не помню, как называлось блюдо, то ли крик тигра, то ли его стон…

Суп действительно понравился, несмотря на то что половину тарелки выхлебал только для того, чтобы забить вкус мерзкого пойла, и только со второй половины начал замечать вкус. В этой странной бурой жидкости наблюдалось множество всего — какие-то травки, дым, картошка, лук и, возможно, немного чеснока… Но, несмотря на это, мой желудок воспринимал его с восторгом и благодарностью.

И с каждой съеденной ложкой я быстро и катастрофически пьянел.

— В этих местах трудно поддерживать разговор литературным языком. — Сергей Сергеевич не спеша выпил, закусил половинкой нарезанной луковицы, обмакнув ее в крупную соль, и только после этого, откусив хлеб, погрузил ложку в жидкость. — Что поделаешь, на меня весьма отрицательно повлияла ссылка. С каким только людом не приходилось общаться! От неграмотной охраны до уголовников, которые ничуть не лучше вертухаев.

— Это интересно. — Я доел суп и лег на лавку, чувствуя, как избушка начинает вращаться перед глазами. И зачем столько выпил? Завтра мне точно будет плохо. Наверное, так же, как было. Или еще хуже? А может, и помру… ночью… во сне. — Расскажите… очень любопытно.

Я начал проваливаться в темноту, наполненную стылым ветром, пустотой и гулкой тишиной, в которой каждый звук приобретает свое истинное звучание, потому что ни с каким другим не смешивается.

— Эк вас разморило, молодой человек, — недовольно вздохнул профессор. — Вот так всегда: только найдешь интересного собеседника, как он внезапно пьянеет и становится неспособен поддерживать приятный разговор. А вроде и выпили немного, всего лишь профилактическую дозу от болезней и усталости. Видимо, действительно в этот раз крепковатый эликсир у меня получился, а может, это шершни так на вас повлияли. Действительно, страшновато, да и жало у них острое и длинное…

Перед моими глазами плескалась ночь, она выползала из окна, а там, на черной поверхности озера, плавали яркие звезды, многие тонули, исчезали в стылой глубине…

Ночь, озеро, свеча догорела… и погасла, оставив после себя в воздухе мягкий медовый запах.

ГЛАВА 4

Утром я с трудом разлепил ресницы. Ощущение было таким, словно их ночью кто-то основательно промазал клеем. Когда с огромным усилием удалось их все-таки приподнять, то все равно ничего не смог увидеть. Передо мной кружилась мутная хмарь, переливаясь яркими, немного смазанными цветами. Именно хмарь. Не знаю, что это такое, но точно именно она плавилась перед моими глазами, превращаясь в нечто совсем несуразное, названия которому нет.

— Выпейте, юноша, и вам станет легче, — толкнула меня в бок чья-то твердая рука, и кто-то знакомым, очень гулким голосом, слышавшимся откуда-то издалека, из неизвестной дали, где хмарь сливалась с горизонтом, добавил: — После этого вам удастся проснуться, а существование покажется более приятным.

О мои зубы простучал край кружки, и я, не смея противиться, глотнул холодного чая, отдающего травами, мятой и душицей. Я чувствовал каждый глоток, который скользил по воспаленному горлу, пробираясь к стонущему желудку. А потом все поплыло, лавка закачалась, и мне… действительно стало легче.

Я сел. По-прежнему окружающее виделось сквозь мутную пелену.

— Что с вами, юноша? — тревожно спросил профессор, вглядываясь в мое лицо. Я тоже его видел как нечто темное с искрящимися глазами — раньше не замечал, что они у него светятся. Наверно, это видно только в бледной хмари. — А… теперь вижу.

Мне в ладонь легла мокрая тряпка.

— Аккуратно вытирайте глаза. Не бойтесь, у вас гной сочится из век. Тряпица чистая, инфекцию не занесете, не беспокойтесь, а мокрая, потому что смочена заваркой. Чай у меня хороший, лечебный, у него тоже имеются свои антибактериальные свойства…

— Гной? — Я послушно стал тереть веки и глаза. — Откуда он у меня появился?

— Это последствие питья эликсира. Вы в детстве глазами случайно не болели? Гной шел, как сейчас?

— Было дело. — Я вспомнил. Тогда учился в третьем классе, а может, во втором, ветром надуло болезнь, название какое-то мудреное. Мазью мазали тетрациклиновой и в глаза что-то капали, противно очень. Да и удерживать глаза открытыми, зная, что через мгновение в них попадет капля чего-то больницей пахнущего, было просто невозможно. Но держал, а куда деваться, если мамины пальцы ресницы прижимают, нежно, трепетно, тревожно… — Болел. Конъюнктивит, кажется…

— Так вот, эта болячка сейчас из вас и выходит. Скажите спасибо. Вылезет и больше никогда беспокоить не будет. Лечебное у меня питье, сам им спасаюсь, врачей-то здесь нет…

— Спасибо. — Я открыл наконец глаза. Заварка помогла. Оказалось, что в маленькое окошко светит солнце, отражаясь от глади черного озера. Нет, неправильно: гладь — это когда ровная поверхность, а вода покрылась мелкой зыбью. Ветерок — свежий, приятный — витал над водой, он и в окно залетал, так как одна створка была открыта. — Нам, наверно, пора, из-за меня задержались?

Глупее вопроса я не мог задать, но что-то спросить требовалось, чтобы поддержать видимость разговора. Пока ждал ответа, собирал свое тело по кускам — оно болело, причем каждый орган по-своему. Мышцы ноги рук ломило так, как всегда бывает после тяжелой нагрузки. Но вроде живой, кажется, не умер. Интересно почему?

Сердце билось так, словно его заставили выполнять тяжелую работу. Впрочем, наверное, так и было: оно качало мою густую кровь, наполненную мертвыми бактериями, которых убили жуткий эликсир и чай с бактерицидной травкой. А может, и там плавал яд, которым меня напитали шершни, уже нейтрализованный, готовый к выведению через почки.

Но голова не болела, в ней было пусто и свежо, ни одна мысль не мешала созерцанию прекрасного вида из окна. Только минут через пять я решился посмотреть на мое израненное тело — может, действительно все не так плохо, и я буду жить дальше?!

Осторожно снял с себя камуфляж и глянул на обнаженное тело.

Ничего! Ни одного красного пятнышка, оставленного жалом! Ни одного отека, ни синевы, ни желтизны. Не верю! Так не бывает!! Объяснение только одно — а были ли шершни?

Точно, вчера у меня начались галлюцинации. Мне все показалось. На самом деле ничего не было. Имелся только тихий, спокойный лес, а все остальное только плод больного воображения под воздействием эликсира. Откуда мне знать, что профессор в него добавляет: может, у него мухоморы — главный компонент?

Вот тогда все замечательно объясняется. И разговоры о нечисти, и ядовитые насекомые, напавшие на меня, и мое умирание под воздействием их яда.

Хорошо, но лучше больше об этом не думать — неприятно, но спросить стоит.

— Это шершни на нас напали? А были ли они?

— Были, в этом можете не сомневаться, — усмехнулся Сергей Сергеевич. — Не на вас первого они нападают, были и другие случаи, но не такие безобидные.

— Какие же это?

— В Библии написано, что шершней послал Бог против царей аморрейских и этим прогнал их от Израиля.

— Это еще что за цари? Не слышал никогда.

— Давно это было, и уже не важно, но факт остался, запечатлен в Книге книг. Так что целое войско испугалось этих насекомых, и нам сам Бог велел.

— Смешно…

— Отнюдь, людская молва наделяет этих насекомых некоторыми человеческими свойствами — хитростью и мстительностью — и приписывает им чуть ли не разумное поведение. Люди зря такие аналогии не проводят, были случаи, и не раз, когда целые деревни убегали от пчел, побросав свои дома, а кто оставался, тот погибал.

— По-моему, это было очень давно, сейчас нам ничего не страшно.

— Это не так, просто мы вырубили лес повсеместно, тем самым избавившись от многих опасностей, шершни — лишь одна из них. Есть еще и другие насекомые, которые приводили в трепет человечество, — термиты, муравьи, саранча, да и других хватало.

— И это хорошо, — кивнул я. — Вчера я думал, что не выживу, а если, как вы говорите, шершни еще и будут обладать разумом, они вообще никого не оставят в живых, не у всех же найдется ваша мазь.

— У тех насекомых, что мы вчера повстречали, разум есть, он просто работает иначе, чем наш.

— Да ладно вам меня пугать!

— Я не пугаю. — Профессор грустно усмехнулся. — Эти шершни совсем не те, что встречаются в других местах, вы уже заметили, что они крупнее, а значит, гораздо опаснее. Этим насекомым уже мало пчел и ос, которыми они питались раньше, теперь они нападают на мелких птиц и даже на животных, а это уже требует определенной организации охоты. Кроме того, они иначе строят гнезда. Как-нибудь при случае я вам покажу, это скорее дома, чем бумажные домики…

— Не надо мне ничего показывать и хватит рассказывать об этой мерзости. — Я недовольно поморщился, оделся и сел на лавку. — Мне и вчера было страшно, а сегодня еще больше. Как подумаю, что мы можем их еще раз встретить, так идти никуда не хочется.

— Пора завтракать. — Сергей Сергеевич поставил передо мной сковородку со скворчащей яичницей. — Без хорошей еды дорогу не одолеть.

Я попробовал кусочек коричнево-желтой массы и понял, что пожрать мне хочется, а это верная примета, что самогон профессор ставит на правильных продуктах и очищает от вредных сивушных масел каким-нибудь забытым дедовским методом.

Яйца имели странный вкус и были мелкими, словно перепелиные. Может, так оно и было. Магазинов здесь нет, холодильников тоже, поэтому вся еда из природы, с гнезда какой-нибудь птицы.

Впрочем, надо признать, яичница оказалась вполне питательной и по-своему вкусной. Я съел половину и, надкусив хлеб, положил рядом со сковородкой, он казался несъедобным, вязким и отдавал дрожжами.

Профессор ел быстро и аккуратно и от вкуса хлеба не морщился. Буквально за пять минут на огромной чугунной сковородке ничего не осталось, и мы принялись за чай.

Он оказался холодным, вчерашним, очень крепким и приятным, потому что настоялся за ночь, после него я окончательно проснулся, мне захотелось жить, и моя физиология потребовала от меня выйти на улицу.

Но как только встал, вдруг обнаружилось, что моя кожа стала липкой и неприятной на ощупь.

— Хочу помыться. — Я направился к двери. — От меня такой запах идет, словно мое тело уже месяц не видело мыла.

— В озере мыться не стоит, — предупредил профессор, продолжая спокойно пить чай. — Оно мертвое, из него даже звери не пьют.

— А где тогда? — Я остановился, нисколько не сомневаясь, что сказанное — самая настоящая правда. — Мне и зубы почистить надо, да и вся кожа какой-то гадостью покрылась: пот — не пот, грязь — не грязь…

— Ваше тело чистится от моего эликсира, а гадости в вас, похоже, много набралось. В городе дышать нечем, воздух отравлен выхлопами машин и дымом заводов. Едите, опять же, непонятно что. Вся еда консервированная, в ней больше добавок, препятствующих гниению, чем того, что организму требуется. — Сергей Сергеевич допил чай и стал собираться. — Пойдемте, провожу вас, все равно воды во фляжку набрать надо. Забирайте все свое, от родника дальше к кордону пойдем.

— А где помоемся?

— Ключ тут есть заповедный, из него и птицы пьют, и животные, значит, и нам можно.

— Заповедный?

— Когда дойдем, поймете — объяснять долго. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Спешить надо, отстаем от графика.

Я с неохотой взял рюкзак, с какой-то тоской глядя на лавку, на которой провел ночь. Что-то мне совсем не хотелось никуда идти. Мышцы болели, каждый шаг давался с трудом. Но деваться некуда, мне за эту работу деньги платят. Вот дойду до этого кордона, возьму нужную вещь — и сразу назад.

Интересно, на обратном пути будет легче или так же тяжело?

Но когда сделал первый шаг, потом с неохотой второй, то понял, что выживу и дойду.

До родника пришлось идти по берегу озера. Несмотря на то что сияло солнце и яркие лучи отражались в озере, это не поднимало настроение — может, потому что шли по черному, покрытому многолетним пеплом берегу?

Деревья торчали из земли, словно воткнутые в горбушку хлеба погнутые и изжеванные соломинки для коктейля, некоторые совсем упали, выдрав корнями огромные пласты черной земли.

Вода казалась неприятно глянцевой и безжизненной, на ней не плавали кувшинки, а в глубине не колыхались водоросли, на берегу ни одного следа — ни человеческого, ни звериного. Это озеро на самом деле было мертвым, и только самоубийца мог испить из него воды или умыться.

Поневоле вспомнился братец Иванушка, которого сестрица Аленушка уговаривала не пить всякую гадость, а дойти до родника. Не послушался Иванушка и превратился в мутанта с рогами и копытами. Наверно и со мной произошло бы то же самое, не послушайся я профессора. А мне и без того скверно. Как подумаешь, что со мной вчера происходило, так сразу тело холодным потом покрывается. Не думал, что галлюцинации от мухоморов такие болезненные. Или все-таки это было наяву?

Мы углублялись все дальше в лес, озеро осталось за спиной. Тишина — вот что мне больше всего здесь не нравилось. Не слышалось ни крика птиц, ни воя или рева животных, только унылый, едва слышный вой ветра, запутавшегося в голых ветвях мертвых деревьев.

Профессор шел молча, ему, похоже, было не по себе, и он это не скрывал. Я помнил, как он жадно пил свой эликсир вчера, словно надеясь этим укрыться от мира, да и сегодня уже не раз приложился к своей пластиковой бутылке. Мне на этот раз не предложил, наверно понимая, что я отказался бы.

Из меня и без этого выходила всякая гадость, которой я набрал за свою достаточно небольшую жизнь…

И в самом деле, чего только в наш рот и легкие не попадает?! Конечно, организм очищается, но и у него есть свой предел, после которого многие яды остаются внутри и ждут своего часа, чтобы нас убить.

Мы прошли еще немного в глубь леса и вышли на широкую поляну, на которой деревья лежали вповалку, а на земле виднелись многочисленные следы животных, ведущие к небольшому ключу.

Походило это больше всего на лужу, из которой вытекал ручеек, но вода была чистой и прозрачной, и в ней с удовольствием купалось яркое желтое солнце.

От взгляда на нее сразу появлялось желание жить.

— В этом лесу чище воды нет. — Сергей Сергеевич зачерпнул кружкой из лужи воды и с удовольствием выпил. — Она сладкая и вкусная, я из этого ключа на бражку набираю, добавляю лечебного эффекта. Мойтесь сначала вы, юноша, потом я. Только помните: задерживаться здесь не стоит.

— Леший помешает? Или еще какая гадость вылезет? Профессор ответил спокойно, не спеша, продолжая пить воду с таким видом, словно это был божественный нектар.

— Леший в эти места не ходит, он не любит мертвые деревья. Звери могут прийти на водопой, а их осталось немного, не хотелось бы их пугать, им и без того здесь нелегко приходится.

Я сбросил рюкзак, разделся догола и залез в лужу. Вода оказалась холодной, почти ледяной, поэтому много времени на умывание не потратил. Быстро смыл пот и грязь, используя мыло и кусок поролона, который нашел в боковом кармане рюкзака, почистил зубы и, морщась от неприятных ощущений, выбрался на берег. Пить много не стал — вода как вода, только хлоркой не отдает и горечи хватает.

Комбинезон больше надевать не стал, он пропах моим потом и страхом. На нем грязи, пепла оказалось немало. Стоило постирать, да времени на это нет, пришлось убрать на самое дно рюкзака. Взамен вытащил второй комплект камуфляжа, в него и переоделся. Куртку тоже надел более легкую — ветровку, мысленно поблагодарив за предусмотрительность того, кто собирал для меня рюкзак.

После переодевания настроение заметно улучшилось, даже мышцы на ногах, кажется, стали болеть меньше.

Профессор оделся и мрачно произнес:

— Сейчас самый главный отрезок пути начинается. Сразу предупреждаю: слушаться меня во всем, в том числе и в мелочах. Иногда придется идти след в след, как по минному полю. Места здесь плохие.

— А что тут плохого? Подумаешь, мертвый лес, неживое озеро, животных и насекомых здесь нет, или имеется что-то еще?

— А вам, юноша, хоть сказали, куда вы направляетесь и зачем?

— Если честно, с заказчиком не разговаривал, задание получил через интернет, и то этим мой друг занимался. Вроде как чего-то нужно взять и отвезти обратно в Москву, а где это нечто лежит и куда за ним идти, мне неизвестно.

— Чудны твои дела, Господи, — произнес Сергей Сергеевич, глядя в ясное голубое небо, по которому неспешно ползли белые облака и желтым ярким кругом замерло в вышине солнце. — Пойди туда, не знаю куда, возьми то, не знаю что, а проводит к этому месту человек совсем тебе незнакомый, и хорошо будет, если живыми останетесь. Вам, юноша, это не кажется странным?

— Нет, — пожал я плечами неопределенно, хоть внутри что-то неприятно екнуло. Действительно, чего стоит меня сейчас убить, хотя бы ради того же рюкзака с его содержимым? А в тайге меня искать никто не станет и даже если попытается, то ничего не найдет. И никто не узнает, где могилка моя. А вслух ответил: — Что странного? Обычная работа: пришел, взял, отнес, получил, еще и премию обещали…

— А странно то, что места здесь нехорошие. Вы бы взяли да задали самому себе простой вопрос: почему Кирилл сам эту вещь в Москву не отвез? Дела немного, а деньги платят неплохие. Зачем нужно идти в тайгу, к черному озеру, куда местные жители никогда не ходят?

— Я задавал себе такой вопрос…

— И что?

— Ответа не нашел, — мрачно хмыкнул. Все вокруг стало внезапно чужим, места вокруг и без того были опасными, а тут словно озноб по коже. Ощущение возникло, что меня кто-то предал. — И действительно, почему вы сами не отвезли искомый предмет в Москву? Деньги не нужны?

— Не так все просто.

— А как?

— Не объяснишь словами. — Сергей Сергеевич закинул свой мешок за плечи и вдруг заговорил строго и официально: — Я взял на себя гарантию вашей безопасности, юноша, но только в том случае, если станете слушать меня безоговорочно, если не согласны, то договор наш расторгнут, и я отведу вас обратно к деревне. — А потом добавил уже другим тоном, немного извиняющимся: — На вашем месте, юноша, я бы вернулся. Это действительно неплохой вариант. Дальше будет еще опаснее, можете и с жизнью распрощаться.

Я на минуту задумался. Жить мне определенно хотелось. Хотя… если подумать — разве это жизнь? Ни жены, ни любовницы, ни любимой, ни друзей — никого, кто был бы дорог. Умру — никто и не вспомнит. Так почему не рискнуть?

— Дальше пойду и слушаться вас стану. Уже понял: здесь выпендриваться не стоит. Обратно не вернусь, не хочется. И все-таки почему вы сами за это не взялись?

— Кирилл даже до черного озера не может дойти, хоть не один раз уже пытался. Всегда какая-нибудь напасть произойдет — то зверь нападет, то дорогу не можем найти.

— Как нельзя найти дорогу, по которой ходил много раз?

— Да вот так! — Сергей Сергеевич вздохнул. — Я понимаю, в лешего вы, юноша, не верите, но каждый раз, когда иду не один, он дорогу путает, кругами водит, обычно редко удается дальше пройти. Вам, можно сказать, повезло, прошли до черного озера, но это только первый круг, до кордона все еще путь неблизкий.

— А почему вы сами не можете эту вещь взять и отнести тому же Кириллу, чтобы он отвез ее в Москву?

— Не дается и мне эта штука в руки, не могу к ней пройти, что-то не пускает. Именно поэтому я и попросил прислать москвича, чтобы он поискал в столице того, кто имеет магическую силу — экстрасенса, колдуна, может быть, шамана. После этого сюда приезжало немало народа, имелись среди них даже черные маги, но пока, кроме вас, юноша, никому не удалось пройти дальше черного озера…

— Я не колдун. — Настроение у меня испортилось почему-то после этих слов. — Так получается, мне можно даже не пытаться?

— Кто же его знает? — вздохнул профессор, направляясь к деревьям. Мне вдруг стало нехорошо на душе, тревожно. — Пока не доберемся до кордона, ничего не поймешь и не узнаешь. Чем-то же руководствовался человек, что с вами договор заключал? Он же был здесь, все видел сам.

— Заказчик?

— Этот москвич сюда приезжал, и не раз. Похоже, он человек служивый. У него и карта имелась, со спутника снятая, очень подробная, на ней все видно было, кроме самого кордона, который всегда закрыт туманом. Он в первый раз здесь появился как раз для того, чтобы проверить, что туман скрывает. К сожалению, ничего у него не получилось, не смог дойти даже до Черного ручья. Плохо ему стало, сердце заболело, и эликсир не помог, пришлось мне обратно его на себе тащить. А вы, юноша, молодец, идете хорошо, не жалуетесь и выпивки не просите.

— Военный? — Я насторожился, понемногу понимая, в какую авантюру влез. У армии возможности огромные, но даже они сюда не смогли попасть. А я куда лезу? — Им-то чего здесь надо? Сами же говорили, что они тут что-то строили и у них не получилось. И кстати, как вы определили, что он человек военный?

Мы шли через лес, при каждом шаге поднимались в воздух небольшие облачка пепла. Хорошо, что ветра не было, поэтому они быстро оседали, не поднимаясь выше пояса, иначе пришлось бы этим дышать. А то, что штаны и сапоги стали черными, так ничего в этом страшного не было, отмыть можно.

— Определить служивых людей легко по интеллекту и бесстрашию, мой опыт говорит о том, что одно всегда с другим связано. — Профессор усмехнулся. — Только глупец ничего не боится или… служивый. Я, кстати, не сказал, что это был военный.

— А оружие у него было?

— Имелся автомат, какой-то новый, легкий и очень точный… с оптикой. Стрелял москвич, правда, только по деревьям да по корягам. По местности определялся специальным прибором, который со спутником связывался, поэтому мог назвать свое местоположение с точностью до одного метра. К сожалению, уже возле ручья перестала его техника работать, фон не дал.

— Радиоактивность?

— Неизвестное излучение. — Сергей Сергеевич задумался. — Обвешан москвич был снаряжением разным, знал, куда идет и что ищет. Уточнение карты, думаю, было лишь прикрытием. КГБ любит такие дела, странные…

— ФСБ, — машинально поправил я. — КГБ уже нет, исчезло вместе с советской властью.

— Да, конечно, но задачи остались теми же. Тайные службы во все времена странными явлениями интересовались.

— Что же здесь странного?

— А зверь, который напал на нашу избушку, разве вас не напугал?

— Если честно, то не очень, я же его не видел.

— Значит, страшным он не показался?

— Я больше медведя испугался…

— Тогда понятно ваше бесстрашие.

— Значит, чекисты наняли меня, чтобы что-то здесь найти, так?

— Вполне возможно и такое.

— Только не понимаю, зачем им понадобился я? Неужели в их службе нет никого, кто мог бы с этим справиться?

— Насчет КГБ — только мое предположение, возможно, этот человек был из другой организации.

— Так мы теперь чекисты? — Я рассмеялся, хоть смех мой был каким-то неприятным, он словно не подходил к этому месту. Звуки глохли, опадали горсткой пепла уже в паре шагов. Вокруг стояла торжественная тишина. В ней был уместен скорее крик боли, а не смеха. — Что же они здесь ищут?

— Объяснить не могу, вещь загадочная…

— Ну, это уже совсем сказки. Уже давно доказано, что в нашем мире ничего таинственного нет.

— А наличие Бога в вашей концепции отсутствия загадочного не предусмотрено?

Сказано было так здорово, что я даже остановился от неожиданности. Шевеля губами, повторил про себя, чтобы смысл до меня все-таки дошел.

— Бог? А кто это такой?

— Некто, кто нами управляет, используя наши слабости и заложенные в нас противоречия.

Я снова рассмеялся:

— Было бы здорово, если бы нами кто-то управлял. Только для того, чтобы управлять, нужна цель, куда править, иначе смысла нет.

Все это я выпалил мигом, потому что был готов к этому: подобные дискуссии мы с Васькой вели не раз, он любил такие беседы.

— А кто вам сказал, юноша, что смысла в вашей жизни нет? Он есть, просто вам забыли его сообщить. Мы на самом деле движемся к цели, которая неизвестна нам, но, вероятнее всего, известна Богу.

— Глупо спорить о том, что проверить невозможно. Одно мнение против другого, слово против слова, только практика — критерий истины, без нее все бессмысленно.

— Да, пожалуй. — Профессор с интересом взглянул на меня. — А вы не глупы, молодой человек, может, вас и дальше пропустят.

— Куда и кто?

— До кордона, а кто — пока не знаю. Но это мы скоро выясним. Выпить не желаете? — Профессор протянул мне бутыль с мутной жидкостью. — Мне уже надо. Сейчас самое плохое место начинается…

— Не хочу, мне еще со вчерашней выпивки нехорошо.

— Тогда пошли. — Сергей Сергеевич зашагал вперед. — А плохо вам, юноша, не со вчерашней выпивки, а от сегодняшнего дня, вы просто этого не понимаете.

— Что не понимаю?

— Энергии вокруг разлито столько, что от нее плохо становится. И это не простая энергия, она несет в себе что-то нам неизвестное. Иногда, кажется, прислушаешься и что-то поймешь, но проходит время, а внутри только пустота переливается разными оттенками черноты.

_ Что?! — У меня даже челюсть отвисла от неожиданности. — Да вы поэт, профессор. Разве можно так воспевать тьму?

— Посмотрим, что вы, юноша, чуть позже скажете — возможно, и вы стихами заговорите…

— Никогда!!!

Я ошибался, но тогда еще этого не знал…

Теперь-то понимаю, что он мне пытался объяснить.

А тогда просто удивился тому, что сказал профессор. И еще почему-то сразу вспомнил о своих ранах.

Тут же прислушался к себе и ничего внутри не ощутил, кроме слабости, она во мне, оказывается, давно пряталась.

Я вздохнул, сделал шаг в сторону, пошатнулся, ухватился за горелое дерево, чтобы не упасть, и едва успел отскочить в сторону. А ствол повалился на землю, поднимая в воздух пепел.

Оказалось, в этом лесу ни к чему не стоило прикасаться, особенно к деревьям. Они давно умерли. Их уже ничто не держало на земле, корни сгнили и высохли. Стоило задеть ствол огромной черной ели, который, казалось, стоял прочно и незыблемо, как все вокруг начинало рушиться с треском и грохотом, взметая вверх пепел, по принципу домино: одно дерево валилось на другое, то на следующее и так до пустого пространства.

Какими бы мертвыми ни были эти деревья, но веса в каждом хватило бы, чтобы задавить слона, а из-за пепла, поднявшегося в воздух, мы, наверное, минут десять задерживали дыхание, стараясь дышать как можно реже.

После этого дальше я шел за профессором нога в ногу, боясь снова что-либо задеть.

Горелый лес сменился сухим, и это мне показалось еще более странным.

— А здесь что произошло? Отчего все высохло?

— Говорите тише, — недовольно покачал головой профессор. — Кричать здесь не рекомендуется.

— Почему?

— Да вот из-за них! — Он показал рукой на деревья. Странные они какие-то были, словно на ветвях развесили куски черноты ночи или плотной паутины. Я сначала и не понял, чего он испугался, только когда с деревьев сорвалась стая каких-то летающих существ, осознал, о чем меня пытался предупредить профессор.

Они налетели на нас со всех сторон, хлопая огромными кожистыми крыльями. Эти невероятные существа чем-то походили на летучих мышей, но при этом имели длинные острые клювы.

Когда покопался в памяти, то сразу понял, где таких милых птичек видел: в музее, там их называли птеродактилями.

Сергей Сергеевич закричал, падая на землю и закатываясь под поваленный ствол:

— Ложитесь, закрывайте голову руками и не шевелитесь! Заклюют насмерть!!! Это вам не шершни, а гораздо страшнее.

Услышав крик, я, ни минуты не раздумывая, упал на землю, уткнувшись в сухой мох, который протрещал, словно сделанный из бумаги. Но этот звук потерялся среди пронзительного птичьего крика и щелканья костяных клювов. Это немного напоминало звук кастаньет, только звучало громче.

Я небольшой любитель птиц, никогда их не ловил, не разводил, и для меня они все одинаковы. Ворону едва отличу от сороки или грача, и на этом мои познания о летающих существах кончаются. Никогда до этого не видел птеродактилей, поэтому, естественно, не представлял, насколько они опасны.

Оказалось, они не просто опасны, а смертельно опасны.

Никогда до этого не слышал такого противного и пронзительного крика, а от костяного стука огромных клювов у меня мурашки по телу бежали.

Голубое небо потемнело, словно покрылось тучами, солнце исчезло под огромными кожаными плащами, которые эти странные существа использовали в качестве крыльев.

Я лежал, закрыв голову руками, и молился несуществующему богу. Меня это не спасло. Птеродактили или птицы — так и не решил, как их называть, — налетали на меня, били крыльями и снова поднимались вверх, за исключением двух или трех, которые стояли рядом и молотили меня клювами по ногам.

Я отбивался руками и ногами как мог, причем не поднимая голову, уткнувшись в землю. Понимал: если открою глаза, то их сразу выклюют.

Мне было страшно и больно. Меня кололи костяными кинжалами в спину, в бок, в руки, голову и ноги.

И каждый раз клюв погружался в мое тело не меньше, чем на пару сантиметров. Почему-то некстати, а может, как раз своевременно, вспомнил о всеобщем запрете после Первой мировой войны шестигранных штыков по той причине, что они оставляли в теле такую дыру, которая не заживает обычным путем. Раны, оставленные таким оружием, гноились и убивали, потому что зашить их очень трудно.

У этих птичек клювы походили на такие же штыки, от которых раны не закрываются.

Как же это больно!!!

У птеродактилей имелись еще и когти, которыми они впивались в меня так же глубоко, как клювами. А еще тела — мелкие, худосочные, горячие, пахнущие чем-то неприятным, омерзительным, касаться которых было невероятно противно.

Кровь из меня лилась, как из пробитого бурдюка, а вместе с нею вытекала жизнь. Перед глазами все кружилось, сердце суматошно билось о ребра, в голове роилась искрами боли пустота как преддверие смерти…

С момента нападения прошло, наверно, секунд тридцать, когда я понял, что меня заклюют до смерти, и заверещал. Тонко, пронзительно, отчаянно — примерно так, как кричал недавно, когда на меня напали насекомые. Какие это, оказывается, были милые пчелки!

После крика белую сверкающую пустоту в голове сменил пылающим алым цветом ужас.

В это время и прозвучал странный вибрирующий звук. Я сразу узнал его: у чукчей есть такой музыкальный инструмент, который вставляется в зубы, и металлическая пластина колеблется, резонируя с черепом. Так вот звучал он. Не помню, как называется…

Птицы еще кричали и кружили, иногда били крыльями и вцеплялись в тело когтями, но уже не клевали, словно им не нравился этот звук. Прошла, наверно, еще пара мгновений, и они отлетели от меня, шум крыльев стих, осталось только это вибрирующее звучание.

Не веря в то, что мне удалось выжить, я осторожно открыл глаза. Сначала не увидел ничего, кроме крови на земле и своих руках, и лишь когда со стоном перевернулся, заметил профессора, сидящего в позе лотоса и играющего на странном инструменте, а птицы вились над нашими головами, словно черные тучи, поднимаясь все выше и выше.

Постепенно они стали исчезать, страшной черной спиралью возносясь к голубому небу с мирно горящим желтым солнцем, и скоро исчезли.

— Что это было? — прохрипел я, отдышавшись, с ужасом разглядывая окровавленные руки; щека болела, спина — в общем, все тело. И раны были настоящими дырами, уходящими глубоко в мою плоть, сейчас они заполнялись темной густой кровью, словно ямы на торфяном болоте. Мое тело пыталось себя спасти, остановить кровотечение и зарастить плоть, но я знал, что это бесполезно. Умру если не от потери крови, то от болевого шока или общего заражения.

А Сергей Сергеевич совершенно не пострадал. На нем не было ни одной раны, птицы и в этот раз нападали только на меня.

Я еще раз осмотрел свое тело, надеясь, что ошибся, но только еще больше убедился, что на мне места живого нет, новенькая одежда основательно покрылась моей кровью и множеством дыр. Боли сильной, правда, я пока не испытывал, но только потому, что в моей крови все еще кипел адреналин. Вот когда он уйдет, тогда умру. Как только я об этом подумал, из моей груди вырвался дикий вопль:

— Они же меня убили!!!

— У них это почти получилось, — согласился со мной профессор. — Выжить после нападения этих милых птиц трудно, да никто в общем-то и не выживает…

— Как мило…

Я потерял сознание.

Очнулся, только когда почувствовал воду на своем лице. Приподнял тяжелые веки, вслушиваясь в свое тяжелое, хриплое, вероятнее всего, предсмертное дыхание, и увидел профессора, сидящего рядом на сухой земле.

— Не волнуйтесь, вы не умрете, — хмуро усмехнувшись, подбодрил меня он. — От этих мелких ранок я вас вылечу, даже шрамов не останется.

— Мелких?! — прохрипел я, голос мне не подчинялся. — Вы хоть понимаете, что с этим не живут? Такие мелкие ранки называются «ранениями, несовместимыми с жизнью»!

— Ну, не стоит так переживать и все драматизировать, — снова улыбнулся профессор. — Это только начало, дальше будет еще хуже. Вот вы, юноша, спрашивали меня о том, чего тут опасного? Пожалуйста, вот вам первое, причем не самое ужасное испытание.

— То есть дальше можно не ходить, точно не выживешь? — Я попробовал встать и не смог. Боль пульсировала во всем теле, ноги были пробиты основательно, изранены они были больше всего. Разобранные мышцы мне не подчинялись. И боль горячая, жгучая во всем теле. — Что это за милые птички на меня напали? Птеродактили?

— Вряд ли, скорее их предтечи, туман их принес сюда лет пять тому назад. Им было трудно, но они сумели приспособиться и выжить. Со временем научились строить гнезда и охотиться, теперь стали реальной угрозой всему живому в этих местах. Настоящими птеродактилями их нельзя назвать, земным видам они не соответствуют по многим параметрам.

— Мне нужна врачебная помощь. — Из глаз у меня потекли слезы, я кусал губы, чтобы не выть. Боль постепенно усиливалась, и уже не было сил ее терпеть. — Я умру.

— Мы еще далеко от кордона, здесь только птицы свирепствуют, — ответил Сергей Сергеевич, словно не слыша моих слов, даже не пошевелился, сидел в той же позе, спокойно и как-то неодобрительно посматривая на меня. — А вот когда станем подходить к кордону, там могут и сухопутные звери появиться, вроде того, что пытался разломать мою избу в выселках.

— Вы же видите, что эти птички со мной сделали?! Мне сейчас нужно перевязку сделать, иначе кровью истеку и умру, а вы сидите с таким видом, словно вас это не касается, а сами говорили, что за мою безопасность отвечаете. И как теперь? Я же почти мертв…

— Об этом не беспокойтесь. — Сергей Сергеевич достал из котомки свою бутыль с самогоном. — Волноваться абсолютно не из-за чего, конечно, вы умрете, юноша, в этом можете не сомневаться, но не здесь и не сейчас.

— Спасибо за добрые слова. — Я, преодолевая боль и слабость, полез в рюкзак за аптечкой, на пластиковой твердой упаковке виднелись трещины и царапины, но она выдержала и защитила все, что лежало под крышкой. — Сейчас достану бинты, и вы меня перевяжете, а потом решим, что делать дальше. Думаю, на сегодня для меня все закончилось, двигаться дальше не смогу, умру, а могилку вон там для меня выкопаете, под деревом.

— Поберегите свои бинты, они пока не нужны, а вот дальше могут и пригодиться, — остановил меня профессор. — Есть у меня надежное средство для вашего излечения, вы его хорошо помните — лечебная мазь. Через десять минут будете как новенький, идти сможете, да и о смерти забудете…

— Думаете, она мне поможет? — спросил я, причем тихо, корректно, хоть на самом деле мне хотелось кричать во весь голос, стонать и плакать, так было больно. — Мои раны надо перебинтовывать. Видите, кровь сочится? Раны глубокие, ваша мазь, как бы она ни была хороша, с этим не справится, такие глубокие дыры ей не затянуть.

— Моя мазь многое может, зря вы в ней сомневаетесь. — Сергей Сергеевич протянул мне кружку с самогонкой, причем явно пожадничал, налив ее до половины. — Лучше выпейте эликсир, он лечебный, снимет боль, поможет избежать многих неприятных последствий, заодно и почистит кровь от ядов. А после этого начнем лечение.

Профессор достал из своей котомки уже знакомую мне металлическую коробку, на которой нарисован индийский слон, и начал перемешивать палочкой бело-желтую мазь, густую, плотную, словно вакса, которой чистят обувь.

— Я ее специально варю. Сам несколько раз под этих птичек попадал, едва не погиб, пока не нашел целебное средство. Эти божьи твари питаются разной падалью, раны от их клювов быстро загнаиваются, и люди умирают в страшных мучениях от заражения крови за пару дней.

Наверное, Сергей Сергеевич хотел меня этим утешить, но только еще больше расстроил, хоть после выпитого мне и в самом деле стало легче, и я смотрел на дальнейшее уже как-то спокойно, отстранено, словно и не умирал.

Внутри еще что-то билось и колотилось, но не так сильно, как раньше.

«Вот так и приходит смерть, в тишине и покое, — подумал я. — Жаль, конечно, что ничего не успел. Но что тут поделаешь? Судьба…»

Несмотря на то что выпил двести граммов эликсира, я был абсолютно трезв. Теперь мне стало понятно, почему во время Второй мировой войны перед атакой солдатам давали спирт — он требовался бойцам как лекарство от страха. Мало кто из воевавших тогда людей стал алкоголиком, хоть выпито было немало, а все потому, что тело замечательно быстро перерабатывает алкоголь, когда ему страшно.

Я был в ужасе, мне хотелось жить как никогда, может, поэтому в голове царила ясная прозрачность, несмотря на выпитый эликсир, и мысли приходили трезвые и разумные, правда, в основном о предстоящей смерти.

Профессор помог мне раздеться. Каждое движение причиняло жгучую боль, ранки уже подсохли, к ним приставала ткань. Я шипел от каждого рывка и кусал губы.

Сергей Сергеевич осмотрел мое обнаженное тело, неодобрительно качая головой, и стал считать полученные раны: набралось пятьдесят шесть дырок — даже больше, чем я предполагал.

Только на руках обнаружилось больше десятка проколов, а такие же имелись на плече, спине и даже на животе, хоть не представляю, как они могли там оказаться. Во время схватки с этим мерзкими тварями я лежал лицом вниз и старался не приподниматься.

— С такими ранами долго не живут, в этом вы, юноша, совершенно правы, — со странным удовлетворением проговорил профессор, словно зачитывал приговор. — Если бы меня не было рядом, вы уже находились бы на половине дороги к Богу, но со мной все будет хорошо.

— Даже с такими ранами?

— Сейчас вы очень близки к почти мгновенному выздоровлению. — Сергей Сергеевич начал смазывать мои раны. Сама процедура оказалась довольно болезненной: мазь сразу начинала жечь, и скоро все мое тело горело так, словно вокруг меня бушевал открытый огонь. Я подпрыгивал, охал и вскрикивал. — Вспомните, вы уже раз ее испытали на себе, но даже не заметили своего излечения. То же самое будет и сейчас. Думаю, в Средние века меня назвали бы колдуном и сожгли на костре за то, что сейчас делаю.

Профессор, закончив мазать, налил мне еще полкружки самогона, который я выпил с жадностью, как воду, даже не почувствовав вкуса. Тело воспалилось, потом его стало жечь, еще пара мгновений — и я начал извиваться, как змея, меняющая кожу, мне также хотелось вылезти из нее, настолько тесной и неудобной она мне стала.

Простонал, потом еще раз, а дальше из меня рвался только один вой. После самогонки к наружному огню добавился еще и внутренний, и я весь превратился в сгусток пламени, который сжигал меня изнутри. Не знаю, сколько это длилось… мгновение, вечность или час, но в какой-то момент все изменилось.

Тело еще горело, но с каждым мгновением все менее сильно. Я вдохнул глубоко воздух, которого мне так долго не хватало, и посмотрел вверх.

Надо мной вращалось небо, на нем застыло яркое сияющее солнце, а чуть ниже виднелось лицо профессора с седой щетиной. Он, словно Бог, свысока наблюдал за мной. А за его спиной голые деревья, серые лохматые облака на голубом, слегка выцветшем небе…

Вероятно, я потерял сознание, потому что все расплылось и исчезло, а когда снова открыл глаза, то уже наступил вечер. Солнце зависло над голыми остовами деревьев, собираясь исчезнуть за их серыми стволами.

Легкий прохладный ветерок нес в себе непонятные, неизвестные пряные запахи, и очень хотелось жить.

Профессор сидел у разведенного им костра и что-то жарил на вертеле, он напевал себе под нос какую-то старомодную песенку, иногда хмурился или улыбался.

— Очнулись, юноша? — Сергей Сергеевич поднес ко рту вертел и откусил небольшой кусочек жареного мяса. — Что-то плохо складывается наш поход, опять сегодня до кордона не дойдем. Здесь, правда, можно заночевать, зверья нет, а птицы не скоро прилетят. Их стараниями тут не осталось ничего живого, так что нас ночью никто не потревожит.

Я полежал еще немного, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям: организм работал нормально, желудок требовал пищи, от костра приятно пахло жареным мясом. Руки-ноги не тряслись, жжения нигде не чувствовалось.

Осторожно приподнялся на локтях, ожидая резкой вспышки боли. Но ничего не случилось. Только почему-то стало холодно. Только тут обнаружил, что лежу голым на сухом мху, скрипевшем при каждом движении, а моя окровавленная, продырявленная клювами одежда наброшена на меня сверху.

Я скосил взгляд и посмотрел на себя внимательно и настороженно. Когда стер засохшую кровь, обнаружил под ней чистую неповрежденную кожу. Мазь профессора в очередной раз сотворила чудо и вернула меня к моей ужасной жизни.

Ранки исчезли, не оставив никаких следов — ни шрамов, ни рубцов, словно меня никто никуда и не клевал.

Сергей Сергеевич наблюдал за мной с огромным интересом и нескрываемым удовольствием.

— Вас что-то удивляет, юноша?

— Еще как! — неохотно признался я. — Такого лечения современная медицина не знает. И крови немало потерял, и весь в ранах был, а ни одного шрама…

Тут мне в голову пришло более логичное объяснение, поэтому, немного запинаясь, спросил:

— А были ли птицы? Может, я напился и все мне привиделось? Я и в прошлый раз так думал. Ваш эликсир, он же пощады не знает, крепкий очень…

— Кушать будете? — спросил профессор. — Или будете плакать по утерянному раю?

— Есть мне, конечно, хочется, поэтому не откажусь. — Я пополз к костру. Почему полз? Да потому что слабость все-таки в моем теле еще оставалась. Правда, при всем том чувствовал я себя неплохо, в душе даже наблюдалась какая-то эйфория, но встать все равно не мог. Впрочем, я не сомневался, что к утру это все пройдет. — А при чем тут рай?

— Ну, вы же вроде как умирали…

Профессор подал мне обжаренную над огнем тушку, и я с наслаждением вгрызся в горячее, сдобренное специями мясо. Это была настоящая еда, о которой давно мечтал. Что может быть лучше шашлыка на свежем воздухе?!

Сергей Сергеевич тоже ел, развешивая над огнем новые тушки.

Прожевав половину вкусного и нежного мяса, я спросил:

— Так были ли птеродактили? Простите, но я не расслышал вашего ответа…

— Даже не знаю, что вам сказать. Как раз сейчас вы заняты поеданием тех самым птиц, которых не было. Если не доверяете своим вкусовым ощущениям, то, пожалуй, любые мои слова покажутся вам неправдой.

— Что?! — Пусть не сразу, но до меня дошло. — Вы хотите сказать, что я ем сейчас этих летающих предтечей ужаса древнего мира, которые меня излупили своими клювами так, что без вашей мази мне вряд ли удалось бы выжить?

— Разве не это я сейчас сказал? — Профессор кивком головы показал себе за спину, там в некотором отдалении от костра были сложены кучкой куски кожи, в которых я без малейшей тени сомнения сразу признал крылья напавших на меня птиц. — Можете подойти, чтобы лучше рассмотреть. Не только эти создания нами питаются, но иногда и мы питаемся ими. Как вы, надеюсь, заметили, вкус у них нежный, тонкий, отдает специями, которые, поверьте, при приготовлении не использовались.

Я продолжал механически жевать, раздумывая, насколько мне отвратительна эта пища. Если не брать вкус и то, как благосклонно принимает ее желудок, и не думать о том, что ты ешь, то, пожалуй, очень даже неплохо. Хоть вид у этих жутких созданий, без сомнения, мерзкий.

А мазь у профессора оказалась просто волшебная.

Если наладить ее производство, то я стану самым богатым человеком в недалеком будущем, а профессора возьму к себе главным научным консультантом.

— А трудно ли делать вашу мазь? — спросил я тихо, маскируя свой интерес излишне шумным чавканьем. — Может, стоит организовать производство? Вы не могли бы мне рассказать, какие компоненты в нее входят и как их найти?

— Смотрю на вас и вижу, что все, кто приезжает из Москвы, ведут себя словно дети и так же думают, — улыбнулся Сергей Сергеевич. — Не вам первому, юноша, в голову пришла идея о производстве мази и баснословных прибылях, которые, кажется, так легко получить, ничего не делая. У вас в столице все одержимы маниакальной идеей стать богатыми или еще встречаются редкие исключения?

— Почему маниакальной?

— Другое слово трудно подобрать.

— Есть такое желание, и не у меня одного, наверно, даже у всех оно имеется, — неохотно сознался я. — Деньги решают многие проблемы, точнее, почти все. Если бы они у меня были, разве поехал бы в эту жуткую глушь? И моя девушка от меня бы не ушла, да и другие многочисленные беды со мной просто не случились бы…

— Ну, я думаю, что большинство событий все равно бы с вами, юноша, произошло и приехать сюда бы пришлось. — Профессор подал мне еще одну тушку мини-птеродактиля, и я тут же с огромным удовольствием вгрызся в нее. — Это только нам кажется, что мы строим свою судьбу, на самом деле во многом она выстраивается не нами, а божественным провидением.

— Не знаю, как насчет провидения, а деньги легко меняют любую судьбу…

— Деньги всегда лишь средство. Богатство не сделало никого умнее, не улучшило никому характер, не решило проблем с возлюбленной…

— Может, они и не сделают умнее, но точно дадут свободу выбора, которого у меня сейчас нет. Возможно, не помогут с любимой, но она тысячу раз подумает, прежде чем меня бросить. Ей же нужно одеваться, цеплять на себя золото и драгоценности, чтобы покривляться перед народом. И она точно не выгонит меня из квартиры, потому что та будет принадлежать не ей, а мне. Вот и получается, что эту проблему деньги решат. Да и с работы меня никто не выгонит, потому что фирма будет принадлежать мне…

Это у меня вырвалось само собой. Не хотел. Правда. Но, видать, наболело.

— Проблемы все равно останутся, а к ним добавятся еще другие, потому что деньги сами уже несут в себе трудности, их требуется куда-то вкладывать, иначе они теряют свой вес. — Профессору, похоже, развивать эту тему нравилось, он даже заулыбался. — И к тому же большая часть из них все равно уходит только на пыль…

— Пыль?

— Есть такое выражение — пускать пыль в глаза. Богатые люди много денег пускают на подчеркивание своего статуса, именно благодаря их тщеславию существуют дома мод и множество производителей украшений из драгоценных металлов и алмазов. Это и есть пыль. Раньше даже папуасы меньше на себя цепляли бус, чем иные сегодняшние богачи.

— Это вам деньги не нужны, потому что тратить их здесь негде, но я-то живу в столице, там все иначе…

— Вы ошибаетесь, молодой человек. Поверьте, мы с вами принадлежим к одному биологическому виду, у нас одни и те же потребности, если что-то не нужно мне, то и вы легко сможете обойтись без того же. Правда, в столице действительно все иначе.

— Вот видите…

— И все равно деньги вас от бед не спасут, поскольку существует такое понятие, как судьба, и оно живет вне наших мыслей и желаний. Происходят какие-то события, мы оказываемся в центре их, удивляясь тому, что это случилось именно с нами. В этом мире не все так просто, как нам кажется.

— Может, и так, — мрачно ответил я. — Но все равно деньги решили бы многие мои проблемы…

— К сожалению, ничем не могу помочь, на моей мази вы не разбогатеете.

— Почему? Я уже примерно представляю, как организовать производство, и точно знаю, что людям это нужно. У современного человека много болезней, которые надо лечить.

— Я верю, что мазь можно продать и заработать на ней хорошие деньги, но дело в другом — ее невозможно изготовить в любом другом месте, кроме кордона, да и там массовое производство не организуешь, некоторые компоненты очень редки.

— Вот в этом вы ошибаетесь, профессор, современные биохимические лаборатории смогут синтезировать любое вещество.

— Это не так, юноша, — улыбнулся профессор. — Многие вещества просто не могут быть синтезированы. Растения, из которых я готовлю эту недолговечную мазь, растут только в этих местах, потому что именно здесь имеется уникальное сочетание природных факторов, которых нет ни в одном месте мира, так что можете выбросить свои мысли о будущем вашем богатстве.

— Жаль… искренне жаль, — вздохнул я. — А можно ли сохранить вашу мазь хотя бы пару месяцев?

— Чем ближе к кордону, тем дольше время ее жизни. Там она существует годы, около черного леса примерно две недели, у деревни, где я вас встретил, всего пару дней, так что вам ее не довезти даже до городка, где живет Кирилл. Если бы это было иначе, здесь бы толпилось огромное количество людей, желающих исцелиться от множества хворей, которые не умеет лечить ваша медицина.

— Ваша?! — Мне хотелось бы влить как можно больше сарказма в этот невинный вопрос, я очень старался, но у меня не получилось. Сергей Сергеевич даже бровью не повел. — По-моему, она одна для всех.

— Вы ошибаетесь, молодой человек. Я в медицинские клиники не хожу, у меня даже паспорта как такового нет, только справка об освобождении, и той больше лет, чем вам. Она давно высохла и пожелтела, наверное, скоро совсем рассыплется…

— Да уж… — Я подумал о том, что вполне мог бы поселиться в этом диком месте и наслаждаться природой. По поликлиникам не ходить и прожить лет до ста. Мы же все делаем неправильно. Дышим грязным воздухом, едим неправильную пищу, набитую канцерогенами и соей с измененными генами. — С такой волшебной мазью действительно врачи не нужны.

— И еще с эликсиром, юноша, и с эликсиром…

— Да, и с вашим самогоном, настоянным на травах… Солнце уже скрылось за деревьями, стало прохладно, подул холодный ветерок. Руки начали мерзнуть, а затем и все тело охватила дрожь, пришлось перебраться к огню.

Понемногу забывалось то, что со мной не так давно произошло. Чувствовал уже себя великолепно, настроение улучшилось…

— Очень долго идем, — задумчиво проговорил Сергей Сергеевич. — Странное ощущение в душе.

— Какое?

— Словно кто-то решил испытание вам, юноша, устроить, вон и птицы на вас напали. Думаю, позже еще произойдет что-то не менее впечатляющее…

— Не понимаю, о каком испытании вы говорите? Я здесь впервые, кто меня может знать?

— Знать никто не может, места здесь заповедные, большинству людей сюда вход воспрещен. Кирилл, например, попасть сюда не может, хоть и пытается уже много лет…

— Но я-то здесь, да и вы тоже…

— Обо мне можете не говорить, я для всех здесь живущих свой. А вот вы, юноша, совсем другое дело, вас, как вы правильно заметили, никто не знает. Даже странно, что мы с вами так далеко прошли. Случайно среди ваших предков колдунов, бабок повивальных, гадалок не имелось?

— Не знаю, может, кто и был, да только узнать не у кого, дед и бабка погибли во время войны, а отец и мать ничего не помнят. — Разговор меня заинтересовал. Я уже понимал, что ночевать придется здесь, достал спецназовский коврик из рюкзака и подложил его себе под спину. Ничего, удобно, мягко, жаль, раньше не догадался, иначе после ночевки в избушке не мучился бы болью в одеревеневшей спине. — А что со мной не так?

— До черного леса доходят немногие, и причина этому есть. — Профессор подбросил пару сучьев в огонь. Они сразу ярко разгорелись. Приятно было вот так лежать у костра и вести умные разговоры. Как много мы потеряли без живого огня: никогда у батареи парового отопления не испытаешь такого умиротворения и странного счастья. — Объяснить ее человеку стороннему сложно, но я попробую. Один человек как-то собрал радиоприемник из того, что имелось в доме, при этом он использовал горшки с цветами, оконное стекло, графин с водой, и у него получилось неплохое радио, и оно работало.

— И что из этого?

— Ну, думаю, из того, что находится сейчас вокруг нас, можно сделать компьютер или что-то еще более сложное.

— Не понимаю, о чем вы…

— Я говорю о живом компьютере, который, возможно, уже существует…

— Смешно. — Я сразу представил, что мы находимся внутри огромного компьютера, сидим на материнской плате, пьем чай, глядя в огонь разведенного нами костра. А где-то рядом щелкают реле, работает процессор, крутятся жесткие диски, сохраняя информацию. — И бессмысленно как-то…

— Как вы думаете, законы, по которым работает человеческая техника, существовали до того, как появилась первая радиоаппаратура, или появились вместе с ней?

— Сложный вопрос… — Я задумался. И действительно, эти законы существовали всегда или их сформулировал человек? Наверно, все-таки жили и без нас. А это значит… Что до нас были радиоприемники? Чушь! И вообще разговор какой-то глупый пошел. Вслух же произнес: — Думаю, законы имелись и до нас, но только мы нашли им применение. До этого они были просто явлениями природы, существовавшими сами по себе, а люди, наблюдая, обнаружили повторяемость, а потом и вывели закономерности, подвели математическую базу…

— Хорошо, что вы это понимаете, юноша, а ваш наниматель считал, что, пока законы не открыли ученые, они не существовали.

— В какой-то мере так оно и есть…

— Все вокруг было до и будет после нас. Сегодняшние ученые считают, что нужно подглядеть, как устроено в природе, а потом переделать это под свои нужды. Так, например, вещество, которое заставляет взрываться звезды, можно использовать для того, чтобы уничтожать других людей. А некоторые растительные яды использовать как наркотики. Правда, смешно?

— Не смешно, а страшно…

— Согласен с вами, юноша. Лично мне это не нравится. Но главное, что мы ничего не придумали, все, чем мы пользуемся, в той или иной форме уже существовало в природе до нас. Так и радиоприемник: вокруг нас сейчас те же детали, деревья — конденсаторы, земля — проводник, который соединяет все между собой, но так как она имеет везде разное сопротивление и проводимость, то еще играет роль диодов. Птицы и животные — полупроводники, есть у них такое свойство, светило, наше солнце — источник энергии, что-то вроде батарейки.

— А где тогда музыка? Почему я ничего не слышу? Отчего этот радиоприемник не ловит волны радиостанций?

Я лег на бок и стал смотреть в огонь. Приятное это занятие, таким оно было во все времена. Покой и приятная истома, только немного мешает голос профессора, которому очень хочется меня в чем-то убедить. Да только мне плевать, моя задача простая: забрать нужную вещь, отвезти ее обратно в Москву, и все у меня наладится. У меня заведутся деньги, сниму квартиру, найду работу, будет у меня новая женщина…

— Все гораздо сложнее, и вокруг нас не радиоприемник, а компьютер, который нас видит, анализирует, пытается понять.

— Ну, это совсем фантастика…

— Как знать. — Сергей Сергеевич завозился, устраиваясь на ночь. — Лично я уверен, что нечто подобное именно в этом месте и существует. Все время ловлю себя на том, что кто-то наблюдает за мной, взвешивает каждый мой поступок, решает, что ему со мной делать.

— Вы не о Боге сейчас говорите?

— Может, и о нем. Мы же не знаем, какой он.

— Его нет, наши ученые это уже выяснили, весь ближайший космос обследовали и землю со спутников…

— Возможно, не там искали? Если он — все, что находится вокруг нас, то стоило ли его искать где-то в далеком космосе?

Профессор затих, и глаза у меня сами собой стали закрываться — тепло, хорошо, спокойно.

Жаль, сон приснился дурацкий после этого разговора.

…Я шел по лесу, который был не просто местом, где растут деревья и кустарники, а еще материнской платой, корни змеились, как провода, направляясь к далекому процессору, возвышающемуся над местностью, и был он похож на египетскую пирамиду.

Может, действительно пирамиды заставляли окружающее работать как компьютер, собирая информацию, ловя различные сигналы? А почему бы и нет? Возможно, профессор в чем-то прав. Как-то видел по телевизору наши современные радиолокационные станции, они тоже выглядят как пирамиды.

Думаю, только опустившиеся до примитивного уровня египтяне могли посчитать их погребальным сооружением для своих вождей. Можно и микроскоп использовать в качестве дубины, искренне считая, что для этого он и предназначен.

Если один человек построил радиоприемник из горшков с цветами, то кто сказал, что нельзя построить компьютер из живых деталей?

Тут я выругался — не понравилось мне, что даже во сне обдумываю всю эту чушь, поэтому постарался выкинуть ее из головы и крепко заснул.

Утро было странным, туманным, неясным — в общем, обычная мутная хмарь. Понравилось мне это слово…

Профессор уже проснулся, он разжигал костер, причем выглядел не выспавшимся и очень мрачным.

— Что-то случилось?

На мой вопрос ответил тихо, настороженно поглядывая по сторонам, словно кто-то нас мог подслушивать:

— Быстро умывайтесь, молодой человек. Беда пришла. Если отсюда не уберемся минут через десять, то погибнем.

— Что случилось?

— Объяснять долго. — Сергей Сергеевич бросил разжигать огонь и начал спешно складывать в мешок все, что до этого достал. — Такое хоть раз увидеть нужно. Поверьте, к нам пришла беда, и не просто беда, а самая настоящая смерть.

— Да верю, верю. — Я пожал плечами. — Только хотелось бы умыться, но куда пойду, если ничего не видно?

— Никуда не ходите, потом помоемся. Лучше быть грязным и живым, чем мертвым и чистым. Вперед! — Профессор махнул рукой в сторону мутного ореола от солнца, пытающегося пробиться лучами сквозь серо-черный туман. — И как можно быстрее! Поверьте, хоть я и дал слово защищать, но если будете идти медленно и спотыкаться на каждой кочке, то брошу. Мне моя жизнь дороже вашей, просто потому, что к ней давно привык.

Слова профессора не показались мне добрыми, но когда посмотрел на него внимательно, то сразу увидел, как на его высоком лбу сверкают капельки мелкого пота. Он действительно был взволнован и очень напуган.

Движения его были быстрыми, лихорадочными, глаза сверкали странным внутренним огнем.

Где-то издалека сквозь туман пробился душераздирающий вой, тоскливый, панический.

— Пришла беда, а бежать от нее некуда, — пробормотал профессор и рванулся в серую непроницаемую пелену, да так быстро, что я едва его догнал. Отставать от него не стоило, потому что тогда бы затерялся в тумане.

«Потеряешь его и будешь до конца жизни бродить по здешним лесам, — подумал я. — Не зря профессор заговорил о беде, ох, не зря…»

Мы бежали, да еще как. Никогда так быстро не бегал. Спортсмен я не очень хороший, в школе и институте постоянно отлынивал от спортивных занятий и здесь бежал из последних сил, стараясь не потерять из вида худую прямую спину.

Уже через десяток метров бега в тумане во мне проснулся дикий ужас, непонятный и ненормальный, именно он гнал меня вслед за профессором лучше любого тренера.

Сергей Сергеевич, пробежав немного по сухому лесу, свернул к озеру, выкрикнув на бегу:

— По лесу нам не оторваться, много времени потратим на перепрыгивание через поваленные деревья, побежим по берегу, там ровнее, но существует другая опасность.

— Какая опасность и от чего мы бежим? — Я стоял согнувшись и никак не мог отдышаться, из меня едва пена не шла, как от загнанной лошади. — Вы хоть что-то мне объясните.

— Времени нет на слова, да все равно не поверите, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Отдохнули? Тогда бегом! Советую не отставать, погибнете, я спасусь, у меня опыт…

«Опыт у него… сын ошибок трудных…»

Я заковылял дальше, понемногу набирая скорость.

По берегу бежать оказалось намного приятнее и быстрее, здесь путь не преграждали деревья, хоть ноги и проваливались в мелкий песок, напополам смешанный с пеплом и от этого приобретший грязный цвет, но все равно это лучше серой стеклянной травы с проплешинами гари…

— Нам недалеко бежать, поэтому поднажмите, — выкрикнул на бегу профессор. — Здесь есть пещера, в ней безопасно, там отсидимся.

Сзади громыхнуло, а потом прямо передо мной, отсекая Сергея Сергеевича, впился в песок ряд длинных черных копий.

Сказать, что это было страшно, — ничего не сказать. Они возникли ниоткуда, пронеслись мимо меня с пронзительным свистом и вонзились в песок.

Не сомневаюсь, что, если бы на их пути находилось мое тело, они бы его пронзили так же легко, как гранитный камень, лежащий на берегу. Не знаю, из чего эти штуки сделаны, но прочность в них заложили неимоверную. Это не металл, скорее алмаз. Такого никогда не видел. Эти копья были покруче, чем меч короля Артура, который тоже мог рубить камень.

— Обегайте! Чего стоите столбом, юноша?! Убьют же!!! — прокричал профессор. — По воде бегите, только далеко в глубину не заходите, затянет, не выберетесь.

— Что затянет? — спросил я, бросаясь к черной воде.

— Зыбучий песок!

За спиной снова громыхнуло, и еще десяток копий воткнулся в то место, где только что стоял я, и опять эти черные штуки пронзили камень на берегу, и он с глухим треском развалился на множество мелких кусков.

Вода показалась мне плотной и неприятно масляной. Бежать по ней не получалось, ноги проваливались, приходилось брести, с ужасом прислушиваясь к хлюпанью падающих копий за спиной. Песок или ил на дне впрямь засасывал, останавливаться не стоило.

«Зыбучий песок в таких местах бывает… — всплыло в моей голове. — От него спасения нет, никто не вытащит, профессор не успеет. Быстрее надо шевелиться…»

Снова раздался жуткий треск, и теперь уже копья воткнулись прямо передо мной в воду, подняв вверх брызги, меня окатило с ног до головы.

Кое-как мне удалось обойти по воде эти непонятные предметы, стоящие передо мной стеной, и выбраться на берег, тогда я снова побежал, догоняя профессора, уже маячившего на грани видимости.

Я верил его словам. Если станет опасно и начну отставать, он меня бросит. Эта мысль добавила мне скорости, хоть сил у меня осталось лишь на самом донышке. Помогал не упасть только страх. Уж очень мне отчаянно, до боли в желудке захотелось жить.

Сергей Сергеевич, несмотря на свой преклонный возраст, бежал впереди спокойно, легко, не пыхтя, словно паровоз, как я.

Для себя решил: если вернусь живым из этого неприятного путешествия, запишусь в фитнес-клуб, а то и просто похожу на стадион, займусь здоровьем, а то так и умереть можно в следующий раз. Почему-то в этот момент я был уверен, что следующий раз обязательно настанет, если сумею выжить сейчас.

Жить мне хотелось, и даже очень. Хорошо рассуждать о смерти, о самоубийстве, когда тебе ничего не угрожает, и совсем другое дело, когда в тебя летят черные копья неизвестного происхождения, да еще такие острые, что гранитные камни им не помеха.

Очередная порция влетела в воду, поднимая брызги в том месте, где только что находился я.

Когда оглянулся, успел увидеть исчезающие концы, имеющие небольшое утолщение, — зыбучий песок забрал жуткое оружие себе. Впрочем, и те, что воткнулись в берег, тоже уходили в землю, словно таяли в тумане.

— Вперед! — прокричал профессор. — Поднажмите, юноша, если хотите увидеть еще один рассвет вашей жизни.

Глупая фраза, но до чего же верная!

Мы пробежали еще немного, Сергей Сергеевич резко свернул к обрывистому берегу, где зияло черное пятно провала. Мы забрались в пещеру под свист и щелканье копий, свободно вонзающихся в камень.

— Ну, все, кажется, спаслись. — Профессор лег на глину, которой был покрыт пол пещеры, он судорожно дышал, чем-то походя на рыбу, только что вытащенную из воды, она так же пытается вдохнуть и не может. Похоже, ему нелегко далась эта пробежка в рваном темпе. — Здесь нас никто не достанет.

Я чувствовал себя ужасно, из горла рвался хрип от чрезмерного напряжения и усталости. Воздуха мне не хватало, хоть грудь раздувалась как меха, но тот никак не хотел протискиваться в воспаленное горло, а сердце лупило по ребрам так, что в них чувствовалась тупая боль.

Одежда промокла насквозь от пота. Раньше даже не подозревал, что во мне находится столько влаги, она бежала по лицу, заливая глаза. Неприятно это и очень противно.

Сколько ни вытирай, все бесполезно, тут же под рукой снова мокро. Конечно, еще водой из мертвого озера обрызгало, да и пота немало вылезло из собственного тела, и откуда во мне столько его берется?

Минут через пятнадцать я кое-как смог отдышаться, привстал, а потом и сел, прислонившись к каменной стене пещеры. За спиной мутным светом виднелся выход, там по-прежнему слышался свист и треск втыкающихся в камень копий.

— Что это такое? — наконец прохрипел я. — На нас напали индейцы? Варвары? Или какое-то дикое племя?

— Вы не поверите. — Профессор достал из своей котомки бутыль с мутной жидкостью эликсира и отпил пару глотков. — Хотите? Настоятельно советую, чтобы не сойти с ума, ведь еще ничего не кончилось.

— Пожалуй, выпью, но чуть позже, сначала воды. — Я присосался к своей фляге, выпив больше половины. — Так что это?

— Всего лишь растение, неизвестное нашей науке. Даже не хищник. А эти черные твердые копья — семена, которые оно разбрасывает по окрестности. Так делают многие виды, чтобы расширить ареал своего обитания…

— Семена?

— Да, очень мудро придумано: если кого-то убьет или пришпилит к земле, то будет хорошее удобрение для ростка.

— Жуть какая, — пробурчал я, допивая флягу до дна. — И откуда взялось такое растение?

— Из тумана, откуда же еще? С ним чего только к нам не приходит.

— И что в основном?

— Я думал, вы уже поняли. С туманом приходит смерть во всех видах. Множество растений и животных, которые с удовольствием вас сожрут, если представится им такая возможность. В туман лучше сидеть в пещере или на кордоне за толстыми стенами. Пока мне не удалось увидеть ни одного земного существа, которое сумело бы выжить в этой пелене. Все убегают, куда смогут. Правда, движется он довольно быстро, не каждому убежать удается. Сегодня нам повезло. Я почувствовал во сне, что приближается беда, иначе мы бы даже и не проснулись, так и отправились на тот свет в объятиях травы-вампира.

— Чего?! Какой такой травы?

— Есть тут такая травка, что-то вроде перекати-поле. Когда она до тебя докатывается, то в тебя вонзаются небольшие усики, через них впрыскивается обезболивающее вещество, действующее как снотворное. Существо, оказавшееся не в том месте и не в то время, медленно умирает, отдавая свои соки растению, разлагаясь, становится источником питательных веществ для него, своего рода удобрением. Трава не двигается с места до тех пор, пока от жертвы не останется ничего, кроме скелета.

— Это вы так меня напугать хотите? — улыбнулся я, представляя траву-вампира, которая оплетает своими зелеными стеблями мои ноги и руки, а потом начинает сосать из моего тела кровь. Страшно! Хоть мне, конечно, известно о плотоядных растениях, но их не так много, и питаются они трупами. Но живыми?! Брр! — Нет таких растений и не было никогда.

— Слово «никогда» я бы использовать поостерегся, ученые почти ничего не знают о растительности чужих миров. И главное, забудьте слово «невозможно», мы подходим к кордону, а рядом с ним могут существовать любые кошмары, какие даже выдумать нельзя.

— Прекратите пугать, а то никуда дальше не пойду. Не забывайте о том, что я городской житель, мне находиться без теплого санузла и горячей воды в этих местах — уже настоящий подвиг. А когда появляются плотоядные птицы и растения, то это мне сразу начинает напоминать кошмарный сон или фильм ужасов.

Я лег на землю, чувствуя неясное в себе умиротворение. Не удивлюсь, если после такой пробежки засну, а то и просто вырублюсь на какое-то время.

— Держитесь вы неплохо для городского жителя, — неохотно признал Сергей Сергеевич. — Думаю, вы не коренной москвич, приехали из провинции, опыт кое-какой имеется, леса не боитесь. Так?

— Из провинции, в этом не ошиблись… — Я вытянул ноги, раздумывая над тем, стоит ли попросить у профессора эликсира, чтобы воспринимать происходящее в пьяном дурмане, а не всерьез. — Учился в столице, а как закончил, так там и остался. Домой ехать смысла большого не видел — работы нет. А жилось мне в моем городке хорошо, особенно когда был маленьким, речка у нас есть, в ней плавать можно. Лес так вообще замечательный, там грибы собирали, и никто ничего не боялся. Заблудиться, правда, можно было, если уйти далеко в чащу, но лешие и кикиморы у нас не водятся.

— И что произошло с вами в столице? Удалось ее покорить?

— Боюсь, что это она меня измочалила и выбросила, но надежды на реванш пока не оставляю. Вот отдохну немного, заработаю деньжат на этом приключении и вернусь в мегаполис продолжать свою жизнь.

— Главное в любом деле — это вернуться, — согласился профессор, доставая из мешка бутыль с мутным пойлом. — Не откажетесь от напитка бодрости? Теперь, надеюсь, понимаете, почему я его всегда с собой ношу?

— Начинаю осознавать. — Я протянул стаканчик от фляжки, решив, что мне этого хватит, но Сергей Сергеевич таких мер для своей самогонки не воспринимал, поэтому проигнорировал мой стаканчик и налил эликсир в побитую алюминиевую кружку, которую вытащил из своего мешка. Выпил я немного, всего пару глотков, остатки допил профессор, но мне этого хватило, чтобы воспринимать мир более умиротворенно. — Наверное, действительно без этого питья здесь ходить нельзя.

— Он еще и насекомых отгоняет.

— Насекомых? — удивился я. — Пока не увидел ни одного комара или мухи, они, похоже, здесь не водятся…

— В основном, конечно, нет, туман убивает. Мошка, бывает, надоедает возле деревни. — Сергей Сергеевич насторожился и стал к чему-то прислушиваться, похоже, слышному только ему. — Через полчаса пойдем дальше, вроде пелена рассеивается. В этот раз выброс небольшой, а бывает, что дымка неделями стоит, никуда не уходит.

— Что это за туман такой страшный?

— Объяснять сейчас ничего не стану. — Профессор придвинулся к выходу. — Но если доберемся до кордона, обязательно расскажу. Что-то движется сюда, и, вероятнее всего, очень неприятное. У вас, юноша, оружие какое-нибудь есть?

— Только нож. — Я вытащил спецназовский клинок, он сверкнул черным, словно смертельное жало. — Думаете, придется сражаться?

— Лучше бы не пришлось. От этих тварей трудно защититься, они часто панцири носят, практически неуязвимы, бывает, что и пуля не пробивает. Черт! — Сергей Сергеевич откатился от отверстия. — Почуяла, гадина. Бежим!

— Куда?

— В глубь пещеры, подальше от входа. — Профессор отполз куда-то в темноту. — Может, не достанет, хоть шансов на это маловато.

— Хоть бы свечку зажгли, — меланхолически заметил я, никуда не двигаясь, развезло меня от самогонки. Почему-то мне в голову пришло, что это просто глупый розыгрыш. — Страшновато как-то.

— Быстрее, юноша! — На этот крик я тоже прореагировал спокойно, хоть и вздрогнул. Видимо, в этот раз самогон на меня подействовал как-то не так. — Ползите сюда! Эта гадость всегда так действует: сначала успокаивает и умиротворяет, чтобы существо, попавшее к нему в лапы, не сопротивлялось, не пыталось себя спасти. Чувствуете запах?

Я принюхался: действительно пахнуло чем-то невероятно приятным, похожим на духи какой-то роскошной женщины, внутри что-то застучало, задвигалось, напряглось.

— Приятные духи…

В отверстие что-то проникло, сначала показалось, что это корень дерева, но слишком гибкий, потому что мог разворачиваться в любую сторону. Я было подумал, что это щупальце осьминога, и это определение, вероятно, наиболее точное. На гибком отростке имелось что-то вроде маленьких открытых воронок.

Когда щупальце коснулось меня, я даже не шевельнулся. Запах стал еще нежнее и приятнее, а потом мне стало так хорошо и спокойно, как не было до этого никогда в жизни. Отросток обнял меня, словно руки любимой, и я уткнулся в эту теплую, нежную кожу, закрывая глаза.

ГЛАВА 5

Как мне было хорошо!!! Господи, вот оно, невероятное счастье, которое наконец-то нашло меня! И ничего не надо!

Я слышал, как что-то громко и визгливо кричал профессор, но отвечать ему не хотелось.

Счастье — оно же для одного, на двоих не делится, даже если они любят друг друга, потому что в этой жизни каждый сам по себе. Нагие мы приходим в этот мир, нагие и уходим, и всегда одни, кто бы ни был с нами рядом. И никто никогда не увидит то, что видишь ты, и не почувствует то го же, потому что даже переживаем мы все по-разному.

Как же мне надоел этот крик! Кричит и кричит рядом. Профессор? Но он мне чужой, почему он так обо мне беспокоится? Уже достал. Ушел бы, и я снова погрузился бы в это невероятное облако счастья. Зачем он это делает?

И тут мне стало больно. Невероятно. С меня словно с живого сняли кожу и так оставили. Я застонал и почувствовал на губах знакомый край алюминиевой кружки. Потом увидел свет, Сергей Сергеевич зажег свою ароматную свечу.

Правда, ее запах смешивался с другим, уходящим, нежным, горьковатым, чуть терпким, таким трогательным…

Вкус у эликсира оказался жутким. Сначала пил неохотно, но, когда боль придавила меня к земле, вылакал всю кружку, уже не морщась. А когда смог открыть глаза, то вздрогнул от отвращения — оказалось, все тело покрыто какой-то серой блестящей слизью, она неимоверно жгла кожу, словно кислота.

Профессор налил мне еще, продолжая срывать с меня мокрую одежду, пропитавшуюся этим нежным горьковатым запахом. Она слетала с меня клочьями, обрывками, потому что большую часть ткани растворила кислота.

А потом мне стало так больно, что я перестал что-либо осознавать, только кричал, призывая беспамятство, которое никак не приходило.

Сергей Сергеевич мазал меня своей мазью, и она разжигала во мне все новые очаги боли, я извивался, стараясь хоть как-то ему помочь, подставляя горящие участки кожи под это великолепное лекарство, спасающее меня уже третий раз.

После того как желтая пахучая субстанция покрыла все мое тело, я наконец-то потерял сознание, и это было прекрасно. Мне снился сон, чудесный и непонятный.

…Ночной ветерок шевелил мои длинные волосы, спускающиеся до плеч. На мне кожаная куртка и такие же штаны, и все сшито из шкуры быстроногого горного медведя лучшими слепыми ткачихами, которые сшивают на ощупь, проживая свою жизнь в темных, но безопасных пещерах, но зато все, что выходит из их рук, носится долго, почти беспредельно. Они шкуру и швы пропитывают и промазывают жиром барсука, который водится там же, где и медведь, и этой одежде не страшны многодневные дожди — она не промокает.

В ней не страшно лезть даже под колючки крикса, да и падальщики не трогают того, кто ее носит, боятся запаха. Под курткой надета рубашка, сшитая из тонкого полотна, которое соткали из стеблей одного из сортов брика, она хорошо впитывает в себя пот и при этом не теряет своей прочности даже в соке шримса. Я стоял без оружия, только на поясе висел нож с черным, как жало грука, клинком — наследие с родины, пожалуй, единственное, что у меня осталось, кроме, конечно, памяти.

Внизу подо мной тянулась в бесконечность саванна, покрытая желтой, сухой, доходящей до пояса травой, ее края были настолько остры, что тот из людей, кто захочет прогуляться по ней нагишом, уже через пару минут истечет кровью от многочисленных порезов.

Впрочем, желающих сделать подобное в этих местах не существует, они долго не живут, и дело не в траве, как раз к ней-то уже приспособилось все живое, отрастили себе костяные панцири, ороговевшие конечности, густую, невероятно толстую шерсть, которую прорезать даже ножом невозможно.

Нет, дело не в траве, а в многочисленных хищниках, которые в ней прячутся. Увидеть их почти нереально, а нападают они стремительно и неудержимо, и остаться в живых после такого нападения невозможно. Только в тех местах, где траву потеснили широкие полосы дорог, относительно безопасно, по крайней мере, у путешественника имеется несколько мгновений для выстрела, чтобы выжить.

Хоть и это, бывает, не спасает: нынче меня преследовала огромная стая кугуаров, я расстрелял почти весь свой боезапас, но это их не остановило. Если бы я не успел добраться до стен, то мои обглоданные кости уже приняла бы земля.

На горизонте саванна сливалась с горизонтом, который был невероятно кровавым от заходящего солнца, и это предвещало беду. Не каждый день случаются такие закаты, и всегда потом что-нибудь происходит. Я поежился от порыва ветра.

Воздух с каждой минутой становился тягучим, как кровь казуака, ночь стремительно вступала в свои права, пройдет всего пара мгновений, и станет так холодно, что даже одежда меня не спасет.

Я повернулся и пошел прочь, двигаясь бесшумно и осторожно — так, как скользит привидение. По этой походке мне и дали прозвище — Черный призрак. Черный — потому что одежда у меня всегда черного цвета, а призрак — потому что всегда бесшумен. Мне иначе нельзя, гибель ожидает неосторожные существа повсюду, и часто только неприметность и бесшумность спасает от нее.

Я передвигаюсь легко, ни одного звука не исходит при моих движениях, слышен только легкий шелест рассекаемого воздуха, который становится все более плотным по мере того, как холодает.

Кровавый закат сменила чернота ночи, и над горизонтом повисла моя любимая звезда — Алтея, яркая, загадочная, постоянно меняющая свой цвет.

Увидеть ее непросто. Обычно на нее смотрят те, к кому пришла смерть. Старинная примета гласит: если ты видишь Алтею, значит, жить тебе осталось немного, потому что твоя погибель уже где-то рядом, скользит среди мертвых холодных теней.

Если не успеешь спрятаться в жилище, то уже к полуночи твое тело превратится в кусок льда, тебя не спасет ничто — ни одежда, ни костер: можно обгореть от огня спереди и заледенеть при этом со спины.

В этих местах ночью температура падает так низко, что даже крошится железо, только камень и дерево остаются неизменными, да еще земля — прародительница всего живого.

Сейчас я мог смотреть на звезду только потому, что находился в двух шагах от двери, ведущей в подземные казематы, да и одет был так, чтобы успеть добраться до дверей и ничего при этом не отморозить.

Я еще раз взглянул на звезду, улыбнулся ей так, как улыбаются любимой женщине, поспешил к укрытию. Даже через комбинезон, сквозь почти незаметные, залитые жиром швы пробирались внутрь тонкие колючие струйки воздуха.

Сделав последнюю пару шагов, я потянул за деревянную скобу и удивился — дверь была заперта. Дернул еще раз — без толку.

«Так и приходит смерть, — подумал машинально. — Она любит самовлюбленных идиотов, теряющих осторожность. Но кто и зачем сделал это? Кому на этот раз потребовалась моя гибель?»

Уж кто-кто, но я-то никак не являюсь врагом местных жителей, скорее наоборот. Только мне удается принести сюда одежду и лекарства, всем остальным это не под силу, немногие решаются отправиться в путь, и никто не возвращается.

Я рвал скобу, уже чувствуя, как кожа перчаток, сделанных из шкур того же пещерного медведя, начинает твердеть, теряя эластичность. Влага, пусть ее немного в дубленой коже, но и она замерзает, превращается в лед. Еще немного, и перчатки разлетятся мелкими осколками, а вслед за ними и кожа моей руки начнет слезать с плоти, как чужеродная шкура.

Вот она — смерть! Слишком близка! Как я глуп! Почему они хотят моей смерти?!!

— Юноша, юноша! — Кто-то бил меня по щекам. — Очнитесь!

«Все-таки выжил, — подумал я. — Наверно, открыли дверь и втащили внутрь уже потерявшим сознание, почти погруженным в бесконечный сон…»

Я открыл глаза и какое-то время не мог ничего понять. Было темно, и это показалось мне странным — в казематах светились стены и потолок, так придумали древние строители, и люди до сих пор пользуются этим, хоть сами ни починить, ни создать заново подобное уже не могут.

Кто-то бил меня. Когда ладонь в очередной раз приблизилась к моей щеке, я поймал ее и только тогда сумел различить лицо в слабом желтом свете, льющемся из-за его спины.

Этого человека я видел первый раз, в казематах он точно мне не встречался. Новое пополнение? Может быть, страж? Я плохо их знаю, встречаюсь с ними только по случаю и, как правило, всегда далеко от дома. У них другая работа, от нее зависит жизнь всего поселения, потому что если вовремя не разорить гнездо стригаля, то уже через пару месяцев возле крепости будет шнырять сотня смертельно опасных существ с острыми тонкими клыками, и справиться с ними будет очень непросто…

И тогда все дороги будут закрыты, в том числе и для меня, а это смерть. Крепость останется без еды, грибы, растущие в подземельях, не в счет, их не хватит даже для детей и женщин, а убивать этих тварей ох как тяжело. Они покрыты костяными панцирями, которые не пробивает стрела, есть только одно уязвимое место, величиной в человеческий глаз, оно находится у левой лопатки, но даже лучшим стрелкам попасть, когда стригаль движется, удается нечасто.

И все-таки у некоторых это получается, иначе жизнь здесь давно бы прекратилась…

— Да очнитесь же вы, юноша! Все хорошо, вы уже не умрете.

— Кто ты, человек? — спросил я недовольно. Мне не нравится, когда меня трогают руками, не одного лишил конечности за такую фамильярность. — Отойди назад, незнакомец. И где свет?

— Неужели не помните? — Рядом загорелась свеча, пахнущая чем-то вкусным и сладким. — Меня зовут Сергей Сергеевич, я взялся довести вас до кордона. Пришел туман, а с ним беда. И это вас почти убило. Понимаю, у вашей психики свои пределы, но сейчас вам уже ничего не грозит, поэтому пора приходить в себя…

— Да, да, именно в себя, — пробормотал я, понемногу вспоминая все, что произошло. — Ничего не помню! Вспоминается только, как какая-то гадость заползла в пещеру и едва меня не убила.

«Это был брунс, — услужливо подсказала память. — Его щупальца выделяют едкий сок через множество пор, и если не успел убежать, то попадешь ему на ужин. Даже если вырвешься, все равно долго не проживешь, кожу растворит пищеварительная кислота, а без кожи не живет никто. Чтобы выжить, следует сбросить всю одежду, смыть с тела едкий сок и обработать кожу мазью из коры дерева вечканов, ибо только она сможет восстановить растворенную, умершую плоть…»

— Если бы не я, то вы, молодой человек, уже отправились бы проведать своих умерших предков. А теперь, когда начали подавать признаки жизни, придется вам снова переодеваться, потому что вся ваша одежда пришла в негодность, включая трусы. Да и помыться тоже вам не помешало бы, от вас пахнет так, словно только что вылезли из могилы…

«…Растение выделяет пищеварительную слизь, а потом поедает свою жертву, часто еще живую. Начинает снаружи, уходя постепенно вглубь по мере смягчения тканей, и при этом постоянно поливает обнажившуюся плоть пищеварительным соком. Даже кости и те растворяются в этом едком растворе. От жертвы не остается ничего, металл и тот не выдерживает…»

— Да, да, вы правы. — Я выдохнул тяжело воздух, все еще с трудом ориентируясь, что есть сон, а что явь. Тело чесалось, кожа под воздействием мази регенерировала, поэтому и требовалось ее очистить, да и запах разлагающейся плоти мешал сосредоточиться. — Помыться действительно было бы неплохо…

— Это пожалуйста, туман ушел. Можно выходить.

Я выполз из пещеры. Над черным озером безмятежно светило солнце, заливая все вокруг ярко-желтым светом. Все казалось мирным и спокойным, от тумана не осталось даже слабой дымки, только над водой дрожало легкое марево.

Мыться в озере мог только самоубийца, в воде жила крина — черная водоросль, именно она давала озеру свой цвет вместе с растворенным торфом, ее жгучие нити змеились в глубине, ища незащищенную плоть.

Если она попадает внутрь, то любое существо умирает в жутких мучениях, любого отверстия в теле вполне хватает для того, чтобы водоросль смогла проникнуть в плоть. Даже с берега мне было видно, как колеблются черные полоски среди темной воды, глаз наметан, мне часто приходилось бывать возле зараженных водоемов и видеть, как умирает все живое рядом с ним.

Двигается крина хоть и медленно, но обычно ее достаточно возле берега, всего одна спора, попавшая внутрь живого существа вместе с глотком воды, и мучительная, долгая смерть ему обеспечена.

Не думаю, что в озере еще осталась рыба, уверен, не найдешь даже пиявок. Туман потому и опасен, что он приносит с собой иные формы жизни, приспособиться к которой местная флора и фауна просто не успевает.

Я вздрогнул. Это были не мои мысли. Биологией никогда не увлекался. Откуда это знание во мне появилось? Что за чушь!!!

Нужно немедленно умыться, холодная вода быстро приводит в чувство. Где-то рядом находится родник, вода там неплохая. Давно здесь не был, уже не помню, кажется метрах в ста от горы, где находится пещера, идти налево…

Черт! Черт! Черт!!! Это-то откуда?!

— Здесь рядом находится ключ с холодной и чистой водой, — громко произнес профессор за моей спиной. — Поспешим, иначе и сегодня до кордона не дойдем, а это плохо.

— Да, да, конечно, — покивал я. — Направо или налево?

— Налево…

Не ошибся! Как я это узнал?!

— А почему плохо? — Я спросил просто так, потому что уже знал ответ, но человеческое общение в том и состоит, чтобы говорить друг другу то, что другому и без того известно.

— К сожалению, кордон не всегда открыт, проход появляется только в определенные дни. Не успеем — придется ночевать рядом с ним, а этого делать не стоит.

— Почему? — Я шагал к роднику, привычно напрягая все органы чувств. Рядом не было никого, после тумана всегда какое-то время можно не опасаться местных хищников, а те, что приходят с туманом, еще не адаптировались, они обычно ищут безопасные места и там отдыхают, накапливают силы. Впрочем, всегда возможны исключения. — Чем плоха там ночевка?

— Туманы выходят из места, находящегося рядом с кордоном, там они еще более опасны, чем здесь…

«Конечно, — подумал я. — Все идет из лабиринта, он словно приоткрытая форточка в чужой мир, что-нибудь да пролезет…»

Точно крыша поехала!!!

Вслух сказал, ужасаясь своих неизвестно откуда появившихся мыслей, совсем другое:

— Тропинки никакой не вижу, может, вы вперед?

— Пожалуй, так будет лучше.

Профессор углубился в чащу. Хотя… какая это чаща, если просматривается в любую сторону? Деревья и кусты без листвы, травы нет, только какие-то мелкие клубочки серого мха под ногами. Сухие сучья при каждом шаге трещат, как пистолетный выстрел.

Хорошо, что идти всего метров сто. У меня к тому времени уже пот выступил. Мазь регенерирует кожу и мышечные ткани, а это процесс непростой. Не могу сказать, что болезненный, но каждый раз чувствую себя как-то не так. Трудно объяснить. Ощущение такое, словно находишься в парилке — все тело горит.

Посередине поляны находился небольшой ключ, вокруг него виднелись следы когтей птеродактилей на ноздреватой синей глине. Меня даже передернуло от отвращения. С этими летучими тварями уже был знаком. Ох и больно они клюют! Господи, как же мне захотелось домой! К Ирке. Или к Ваське. К родителям. Куда угодно, только подальше отсюда. Никогда мне еще не было так страшно, ни разу не был я так близок к смерти и раньше не ходил голым по лесу.

Чувства незабываемые. До этого как-то не задумывался над тем, что одежда дает ощущение защищенности, словно панцирь, а когда ее нет, то чувствуешь себя моллюском, вытащенным из раковины. А если еще половину кожи сожгла кислота и она воссоздана заново, то становится страшно, больно и очень одиноко…

Я стал умываться. Достал мыло, зубную щетку и, зачерпнув в горсть ледяной воды, прополоскал рот. На вкус вода оказалась неплохой, но хлорки в ней явно не хватало, четко ощущался привкус неизвестной мне органики. Пить эту воду можно, так подсказало мне чутье, даже полезно. Я сплюнул и выругался.

Что же это за гадость такая во мне появилась? Неужели с головой что-то произошло после всех этих нападений, когда едва живым остался? Правда, сейчас не до этого.

Я почистил зубы, машинально трогая свое лицо, оно горело все больше. Руки плохо слушались, ноги едва держали…

Внимательно осмотрел себя и сначала не понял, что со мной неправильно, не так, как было. Только присмотревшись лучше, сообразил. У меня пропали волосы со всего тела, их и раньше росло не так много, были почти незаметными, но оказалось, что при этом неплохо скрывали мои шрамы. Теперь белые кривые полоски выделялись на фоне более темной, а теперь еще и красной от прилившей к ней крови кожи. Неплохо эта тварь провела мне эпиляцию, жаль только, убрала волосы вместе с кожей, и это было больно.

Ежась от холода, тщательно омыл все тело, в том числе и интимные места, по совету профессора. Так и сказал: если хоть капля сока растения останется на теле, то она прожжет насквозь, и получится незаживающая дырка. Свищ — так это называют врачи.

После купания полез в рюкзак за сменной одеждой, потому что от куртки и брюк остались только изъеденные кислотой куски ткани, их пришлось бросить. Из всего набора одежды, что у меня имелся, когда отправлялся в путь, остался только грязный, издырявленный птеродактилями комбинезон, легкая камуфляжная куртка-ветровка, да на самом дне нашлись чистые трусы и носки.

Я с грустью посмотрел на все это и взялся задело — простирал, как мог, в холодной воде комбинезон. Выжал и скептически осмотрел. Большую часть грязи и крови удалось отскоблить, но ткань пошла довольно заметными пятнами и разводами, несмотря на то что пятна на камуфляже изначальны.

Вздохнул и стал одеваться. Пусть некрасиво, зато более-менее чисто, и уже можно носить, не морщась: все равно лучше, чем ходить голым.

Когда надевал, вздрагивал от неприятных ощущений: сырая холодная ткань не самое лучшее из того, что стоит носить в утреннем лесу.

Потом сел прямо на глину, натянул носки и высокие армейские ботинки, которые почти не пострадали от сока жуткого растения.

Поднял с земли армейский ремень с черным спецназовским ножом в ножнах и алюминиевой фляжкой, обтянутой камуфляжем, — единственное, что на мне осталось от прежнего комплекта одежды. Местами на желтой коже виднелись небольшие дырки, словно ее опрыскали серной кислотой, да и выглядел пояс так, словно его долго крутили в бетономешалке вместе с грязью.

Пришлось сполоснуть и его, иначе сок продолжал бы превращать его в труху, да и от неприятного запаха мертвечины следовало избавиться.

Сделав все это, я мрачно посмотрел на профессора, жадно пьющего из ключа.

Увидев, как он с причмокиванием глотает ледяную прозрачную влагу, мой организм тоже потребовал воды.

Пришлось возвращаться к ключу, много и жадно пить, а потом еще набрать запас во фляжку. И тут же захотелось есть. Я сел на глину, достал армейский паек и закусил галетами и сухой конской колбасой.

Профессор от еды отказался, сел на поваленное сухое дерево и терпеливо ждал, пока я буду готов к продолжению пути.

Я и сам понимал, что надо спешить, но мой организм требовал пищи для восполнения потерь, понесенных от встречи с жутким растением.

— Надеюсь, больше ничего со мной не случится? Никто на нас не нападет? Птички какие-нибудь, медведи, насекомые?

— Раз вопросы появились, значит, вы, юноша, уже можете продолжать путь, — хмуро улыбнулся Сергей Сергеевич. — Нападет ли на нас еще кто-то, мне, конечно, неизвестно, но знаю, что осталось всего пять часов до закрытия кордона. Если не желаете новых не очень приятных приключений, то придется бежать.

— А как далеко?

— Километров пять…

— Да их за час можно преодолеть!

— Ну-ну, — неопределенно хмыкнул профессор. — От деревни до кордона по прямой двадцать верст, а мы идем уже третий день. Такой расклад не кажется вам странным?

— Кажется…

— И правильно, здесь километры другие: что-то можно за час пройти, а иногда бывает — и недели не хватает. — Он встал и бодро зашагал в лес. — Вперед, юноша, вас по-прежнему ждут великие дела!

— Как можно пять километров идти неделю?

— Например, по кругу. Если леший захочет, то и год будешь бродить рядом с деревней, а в нее не попадешь.

— Но вы-то знаете, куда идти?

— Дороги здесь не знает никто, а направления постоянно меняются. Места тут странные, в них ничего нет определенного, есть такое модное слово — «геопатогенные», так вот это место как раз такое. Вроде и звезды те же, и солнце светит в небе, и север на месте, если знаешь, как его определять, а все равно придешь не туда, куда хочешь.

— А как вы находите путь?

— Сердцем. Там у меня имеется стрелка, которая всегда показывает туда, где находится в данный момент кордон.

— В данный момент?

— Опять начинаете повторять последнюю фразу? Я думал, что вы уже от этого излечились…

— И все-таки что вы имели в виду, когда говорили, что знаете, где находится кордон в данный момент? Он движется?

— Конечно, движется, как и все мы, только в другом ритме.

— Не понимаю…

Мне слова Сергея Сергеевича уже давно не казались шуткой, слишком многое потом их подтверждало. И если он говорит, что кордон движется, значит, так оно и есть. Но как?

— Все очень просто. — Профессор шел быстро, я едва успевал за ним. — Земля вращается, мы находимся на ней, следовательно, тоже вращаемся, а еще движемся по вытянутой орбите вокруг Солнца. Люди просто привыкли к тому, что все вокруг кажется неподвижным. Но наша планета не стоит на месте, мало того что она вращается вокруг своей оси и Солнца, она еще движется вместе с Солнечной системой — вращается вокруг центра галактики, которая крутится вокруг центра вселенной. Так что движения много.

— Какая разница, движемся мы или нет, если все окружающее двигается вместе с нами?

— Все это так, но только до той поры, пока мы не сталкиваемся с чем-то двигающимся по своей, отдельной траектории, тогда и возникают проблемы.

— И что же тут у нас движется? — Я завертел головой по сторонам. Сергей Сергеевич прокладывал путь через груду поваленных деревьев. — Может, этот дурацкий лес без единой зеленой ветки движется? Или черное озеро, убивающее любого, кто из него выпьет воды? Или ваш неуловимый Дрема?

— Кордон, например, движется по своей собственной траектории, независимой от движения Земли.

— Как это?

— Просто он принадлежит другой системе координат… — Профессор неожиданно остановился, он хоть и продолжал говорить, но слова его уже теряли смысл. Он словно по инерции рассказывал, но уже было понятно, что это его больше не интересует, что-то увидел или почувствовал. И этого стоило опасаться. — Не надо упоминать кое-кого всуе…

— Кого?

— Идет Дрема по дороге, уноси скорее ноги, тот, кто их не унесет, попадет ему в живот, — пробормотал Сергей Сергеевич. — Не зови лихо, само придет…

— Глупая какая-то скороговорка, и не звал я никого.

— Глупая, но очень верная. Где он?!

Раздался далекий вой — не вой, взвизг — не взвизг, что-то очень похожее на два этих звука, изданных вместе. Звучало как-то пугающе тоскливо, от этого крика внутри сначала что-то словно оборвалось, а потом противно похолодело.

— Теперь понятно. — Профессор резко свернул в сторону и побежал. — Если он идет оттуда, то нам в другую сторону. За мной, юноша, бегом! Может, удастся оторваться…

Я побежал за ним, пытаясь его догнать, но у меня ничего не получилось. Сергей Сергеевич мчался так, словно бежал на олимпийский рекорд. А визг-вой слышался где-то рядом. Похоже, существо, которое его издавало, бежало рядом, понемногу сокращая дистанцию между нами. Оставаться с чудищем наедине мне не хотелось, поэтому я поднажал из последних сил, задыхаясь и хватаясь за сразу заболевший правый бок.

А потом началась… какая-то чертовщина, другого слова не подберешь.

Высохший лес на глазах начал расцветать, на стволах деревьев появилась темная кора, по которой потекла желтая янтарная смола, и по ней длинной рыжей цепочкой потянулись муравьи. На ветках проросла ярко-зеленая молодая хвоя и закачались неизвестно откуда вылезшие коричневые, набитые семенами шишки.

Сухая земля под ногами покрылась свежей светло-зеленой травой, запахло лесными цветами, расцветающими то тут, то там. Скоро от их обилия уже рябило в глазах. Фиолетовые лепестки и соцветия, темно-синие, алые — каких только здесь не появилось, они настолько выглядели трогательно, казались такими беззащитными, что даже наступить на них нога не поднималась.

Кое-где из-под земли вылезли красные и коричневые шляпки грибов, воздух пополнился другими запахами сырого леса, между серых стволов замелькали прозрачными стайками мошки и комары, собираясь вокруг моей головы. Еще мгновение, и они меня стали кусать. Боль от укусов была реальной. Конечно, не так, как от шершней, но и комары кусают достаточно болезненно, а уж укус мошки, которая выдирает кусочки плоти, еще более неприятна.

Невероятно красивые бабочки запорхали вокруг цветов. Огромный лось пробился через зеленые густые кусты, покрытые острыми длинными шипами и в то же время бело-желтыми цветами, и остановился, недоуменно косясь на нас темным, почти черным зрачком.

— Черт! — выругался профессор. — Не успели! Теперь придется что-то придумывать. Даже не знаю, что делать, — опыта-то никакого! Слышал только от стариков. Что же это, а? Почему все против нас? Что такого имеется в вас, юноша, что весь лес поднялся?

В голосе его прозвучала усталая безнадежность. И это меня удивило. Я считал, что этого человека ничем нельзя устрашить, но вот сейчас и он чего-то испугался. Слова его мне показались странными. Я-то тут при чем? Он же меня ведет, а не я сам иду. Не сам же выбираю маршрут, да и ориентироваться в лесу не умею.

И еще уж слишком все загадочно. Впору подумать, что в этом лесу живут волшебники: только что вокруг нас находился высохший лес, и вдруг он возродился, расцвел, причем за короткие мгновения.

Такого просто не могло быть: либо он никогда не был сухим, либо сейчас перед нами не зелень. Но как не верить своим глазам, ушам, носу? А чему тогда? Ужели весь мир — иллюзия, а мы просто спим? Или все-таки сейчас к нам выйдет старичок-лесовичок, взмахнет волшебной палочкой и…

— Что это? — удивленно взглянул я на Сергея Сергеевича, но тот уже рванул с места, пока я разглядывал на моих глазах сотворенный лес, и его спина замелькала далеко впереди среди высоких сосен и кривых поникших осин, опускающих зеленые ветки почти до самой земли.

Я снова попытался его догнать, но у меня не получилось. Трава под ногами становилась все выше и мощнее, бег не получался, стебли оплетали ноги не хуже силков. Пришлось перейти на шаг, потом пришлось остановиться, впрочем, и профессор впереди едва брел, настороженно оглядываясь по сторонам.

Скоро он тоже остановился, и тогда я его догнал, двигаясь мелкими острожными шажками. Трава выросла выше, поднялась перед нами непробиваемой стеной, стебли ее стали жесткими и упругими и совершенно не сгибались под руками.

Сзади было то же самое. Вокруг нас колыхалась высокая трава, соприкасающаяся верхушками с ветками сосен, которые тоже подросли и теперь царапали высокими вершинами голубое, выцветшее от летнего жара небо с белыми хлопьями облаков. Около лица жужжала мошка, лезла в глаза, все так же болезненно кусая.

Никогда до этого не сталкивался с гнусом, так называют эту гадость на Севере, и лучше бы мое незнание осталось и дальше со мной.

Тонко и неприятно звенели огромные комары. Кусали они так, что после их укуса почти мгновенно надувалась огромная болезненная шишка, которую сразу хотелось расчесать. Но делать этого не следовало, потому что небольшая опухоль мгновенно превращалась в кровоточащую язву.

Комары истреблялись легко, да только на смену каждому убитому из остро пахнущих лебедой зарослей вылетал еще десяток.

— Не трогайте насекомых, бесполезно это и глупо, — махнул как-то безнадежно и устало Сергей Сергеевич. — К тому же вы этим сами себе делаете только хуже.

— Почему?

— Потому что все, что мы перед собой видим, на самом деле не существует, а в реальности мы сейчас стоит в сухом лесу перед каким-нибудь поваленным деревом, которое не дает нам пройти. При этом вы, юноша, суматошно машете руками в пустоте, словно отгоняете что-то вам мешающее, а я стою рядом и просто вздыхаю. Прекратите. Все равно мы уже никуда не уйдем, пока Дрема с нами не побеседует. Вот вы, юноша, говорили, что пять километров за час пройдем. Считайте, уже не получилось. Садитесь, отдыхайте…

Профессор сел прямо на землю, покрытую мелкой порослью травы.

Однажды я видел в ботаническом саду бамбук, который превращался за месяц в тонкое высокое дерево, экскурсовод рассказывал о том, что это лишь трава, которая очень быстро растет. Тогда, мальчишкой, я ему не поверил, а теперь сам убедился в том, что трава может расти быстро. И не только бамбук.

А еще некстати вспомнил один из видов казни, когда приговоренного привязывали к колышкам, вбитым в землю вьетнамских джунглей, и уходили, а уже через пару дней тело несчастного насквозь протыкал бамбук, стремящийся к небесам.

— А трава через нас не прорастет? Профессор пожал плечами.

— Повторяю, это лишь иллюзия, в которой происходит только то, что придумаем мы сами, ну и режиссер всего этого спектакля, конечно. Просто не думайте ни о чем, и все будет в порядке.

— Ясно. — Я сел рядом, старясь не думать о том, как сквозь меня прорастает трава. — А чего будем ждать?

— Не чего, а кого, — поправил меня Сергей Сергеевич. — Вы же не верите в нечисть. Ни в лешего, ни в домового, ни в кикимору, а вот сейчас Дрема придет и с собою уведет. Самый настоящий. Хуже всей прочей нечисти.

— Чем же?

— Неуязвимый он. С лешим и кикиморой можно справиться, если знать как. Домового можно прогнать, а вот это существо совсем другое, оно еще более древнее, чем все они, — возможно, даже родоначальник всего. Не знаю, раньше не встречал. Сейчас скороговорку вспомню.

— Что?!

— Дрема предложит кушать, но не будет слушать. А потом попросит сказку рассказать. Кто откажется, тот от жизни избавится.

— Какую-то ахинею несете…

— Не ахинея это, — вздохнул Сергей Сергеевич. — Когда я впервые пришел сюда сорок лет назад, это была самая популярная считалка среди местной детворы. Ее когда-то сочинила местная ведьма. Мудрая, надо сказать, была женщина, о людях заботилась, лечила, многим помогла выжить. Этот маленький стишок в простой, понятной детям форме рассказывает, как себя вести при встрече с Дремой. Теперь-то здесь никто не живет, туман давно всех выселил из этих мест, а когда-то было иначе, и эта приговорка имела важное значение для людей, здесь живущих.

— Вы всерьез считаете, что Дрема существует?

— Сам с этим существом ни разу не встречался, поэтому не знаю, как оно выглядит и что из себя представляет. Это будет мой первый опыт, как и ваш, вот сейчас сижу, вспоминаю, что там еще говорилось в считалке. Кажется, так: если сможешь удивить, то и дальше будешь жить. Это концовка. Вроде так… Вот ее и вспомнить никак не мог, а в ней, наверное, главный смысл…

— И что все это значит?

— Ну, как я понимаю, нам придется рассказывать сказки, то есть невероятные истории. Если сумеем придумать такую небылицу, которая неизвестна Дреме, то он нас отпустит.

— Вы в это верите? — недоуменно подняв брови, спросил я, точнее, они сами у меня задрались. Человек в возрасте, ученый, профессор — и вдруг выдает такую глупость. — Неужели правда считаете, что какого-то дикого зверя можно удивить рассказанной сказкой?

— Кто вам сказал, что придет дикий зверь? Дрема и есть Дрема, а что он такое, нам неизвестно. А вы верите в то, что сейчас находится вокруг нас? — Сергей Сергеевич поднял упавшую рядом с ним шишку и забросил ее в траву. — Кстати, уже созрела. Как быстро летит время, еще пару минут назад была весна, а уже прошло жаркое лето и начинается осень. Если немного подождать, то и зимы дождемся. Замерзнем, у меня теплых вещей с собой нет…

— Что?! Да как такое может быть?

Все вокруг выглядело обыкновенным летним днем, у меня даже мокрые после стирки штаны высохли от полуденной жары. Но уже появились желтые иголки, а на осине высохли листья. Если профессор прав, то действительно скоро наступит зима.

Если наступят холода, то нам точно не выжить. А мертвым все равно, что их убило — иллюзия или реальность. Да и что есть реальность? Мы все воспринимаем через призму чувств, их легко обмануть. Спросите об этом любого наркомана, он вам расскажет.

— Неужели замерзнем?

— Не должны, это я так неудачно пошутил. Все, что мы видим, пропадет через пару минут после того, как здесь появится Дрема. Все бы хорошо, да жаль, время идет: еще пару часов — и на кордон не успеем, уйдет он, а это может нас поставить в еще худшее положение.

— Разве может быть что-то хуже того, что уже с нами случилось? — спросил, но внутренне содрогнулся. Не хочу здесь оставаться. Нужно успеть. Все, что профессор говорит, всегда сбывается. Вот о Дреме рассказал, а я не поверил, и вот результат. — Неужели вы еще что-то ждете?

— Я давно жду беды, особенно после того, как на вас напали шершни. До этого слышал о них только рассказы. А уж когда напали предтечи птеродактилей, уже ничему не удивляюсь. А хуже может быть многое, с туманом какой только нечисти не приходит, кое с кем вы уже сталкивались, едва вас откачал. Тихо!!!

Я и так не двигался, а после этого тихого возгласа даже перестал дышать, холодным потом покрылся от неприятного предчувствия. И словно отвечая на это предостережение, все вокруг мгновенно изменилось.

Только что высился слегка желтеющий лес, стояла высокая высохшая трава, не дающая нам пройти, и вдруг не осталось ничего: только сухой ствол поваленной сосны впереди, пустая поляна за нашей спиной, а вот на ней чуть в стороне, не касаясь земли, висело нечто непонятное, ни на что не похожее.

Меня окатила волна зловония от гнилых грязных лохмотьев, прикрывавших угловатое худое тело с острыми, торчащими ребрами. Приглядевшись, я понял, что это не одежда, а лохмотья кожи, свисающие с боков, с плеч и груди, прикрывающие у существа то место, где находятся половые органы.

Бросался в глаза небольшой рот, находящийся на чем-то напоминающем лошадиный череп. Губы были тонкими, синими, над ними торчали две большие ноздри, похожие на дырки в желто-коричневой коже. Выше глаза, темные, страшные своей глубиной, желтый зрачок закрывался как у кошки — вертикально.

Существо усмехнулось, показывая длинные желтые заостренные зубы, и от него пахнуло смрадом тления.

Самое, пожалуй, непонятное было то, что существо висело в воздухе, не касаясь земли. Типичное привидение, только не человека, а непонятно чего. И от него шел очень тяжелый запах, от которого и отравиться можно с непривычки.

Я взглянул на профессора, который смотрел на чудовище, изумленно открыв глаза, прикрывая их рукой от косых лучей солнца.

Но тут существо запищало тонким визгливым голоском, причем так требовательно, громко и совершенно непонятно, что я вздрогнул от неожиданности и отпрыгнул в сторону:

— Мы спешим, — ответил профессор, словно понял, что произнесло существо. А может, и действительно что-то означает этот визг? Впрочем, я сомневаюсь в этом. Даже если смысл и есть, то разговаривать с этим чудищем по-человечески было бесполезно. Пусть человек может повторить как попугай отдельные фрагменты речи, но животное-то никак не может научиться разговаривать как люди. — У нас мало времени. Опоздаем, время уйдет, потом не догоним. Идем на кордон, а ты, наверное, знаешь, как туда трудно попасть.

Чудовище что-то пропищало ему в ответ, широко раскрыв рот и вновь показывая острые желтые зубы.

— Пропусти нас, пожалуйста. — Сергей Сергеевич, продолжал убеждать существо, чтобы оно нас отпустило. — Мы отблагодарим.

— А вы действительно понимаете его язык? — все-таки не выдержав, спросил я. — И что эта ужасная тварь нам сейчас говорит?

— Откуда мне знать язык Дремы, если я встречаю его в первый раз? — укоризненно покачал головой профессор. — А говорю сейчас, потому что часто неважно, что говорится, важна интонация. С собаками так люди разговаривают, с лошадьми, коровами, свиньями, да мало ли с кем. Думаете, домашние животные знают человеческий язык?

— Собаки и кошки знают, да, наверно, и другие, хоть несколько слов да понимают.

— А говорится гораздо больше, и скот успокаивается. По интонациям звери понимают, что им никто ничего плохого делать не собирается. Надеюсь, Дрема тоже поймет, что мы не желаем ему зла.

Я понемногу начал привыкать к ужасному зловонию, как и к тому, что это невероятно мерзкое существо находится рядом, но продолжал вертеть головой по сторонам, все еще надеясь убежать. Еще я пытался понять, как оно движется без ног, но только хорошо приглядевшись, заметил, что они все-таки у него есть.

Под кожистыми складками прятались длинные тонкие ноги, обтянутые серой кожей. Чем-то они походили на ноги страуса, так же заканчивались небольшими копытцами и были почти незаметны, потому что сливались с серой высохшей травой.

Смущали лохмотья кожи, висящие по всему телу. Что-то в этом чудище было не так — неправильно. Да и запах был чрезмерно омерзительным. Не таким он должен быть у хищного существа, он же так всю дичь распугает.

Чудовище снова взвыло и подбежало на пару шагов поближе. Его движение было плавным и в то же время очень быстрым. Впечатляла скорость: от такого зверя точно не убежишь и без иллюзий, которые он создает.

— Почему ты нас не отпускаешь? — Профессор стоял прямо, говорил уверенно и спокойно. — Чего тебе нужно?

Дрема завыл долго и как-то обреченно, вздымая вверх тонкие лапки, заканчивающиеся острыми коготками.

— Вы понимаете, что он говорит? — тихо спросил я. — Как-то уж очень уверенно себя ведете…

— Не мешайте, — поморщился профессор. — Дрема — природный телепат, он может проецировать любые образы в наш мозг, только что видели. Сейчас он пытается мне что-то рассказать, а я не понимаю. Может, вам удастся разобраться? Встаньте рядом со мной и смотрите ему прямо в глаза.

— Не хочется. — Я передернул плечами. Смотреть на это существо мне точно не хотелось и уж тем более близко подходить. — Неприятно очень!

— Не бойтесь, если бы он хотел нас погубить, то не показался бы. А раз мы его видим, то ему что-то от нас нужно. Да подойдите же! Вы, надеюсь, понимаете, что мы отсюда не уйдем, пока это существо нас не отпустит?

Сергей Сергеевич говорил тихо, осторожно, не отводя глаз от Дремы.

Я подошел ближе и с неохотой посмотрел в темные глубокие глаза с желтым вертикальным зрачком. Господи, зачем я это сделал?!

Меня потянуло куда-то в сторону, и я, наверно, упал бы, если бы не поддержала твердая рука профессора. И тут все окружающее пропало, я словно ослеп. Все исчезло. Передо мной распахнулась не просто темнота, а самая настоящая ночь.

Звезды висели над моей головой в темной пустоте, складываясь в незнакомый рисунок, показались над горизонтом две ярко-желтые луны и тут же скрылись за облаками. Поднялся легкий ветерок, несущий запахи аммиака и тления, пряной незнакомой травы и еще чего-то сложного, что невозможно описать.

Я полез выше по скале, не ожидая ничего хорошего от того, что происходило внизу. Здесь даже днем было невероятно опасно находиться, что уж говорить про ночь, когда выходят самые страшные хищники. И словно в подтверждение, раздался далекий визг-вой, этот был мне известен, слышал недавно. Дрема. Этого стоит опасаться больше всего. Это самое настоящее чудище, и оно разумно или почти разумно.

Точнее не могу сказать, в последнее время перестал понимать разницу. Как-то так получается, что разумны все существа или почти все, если не считать самых примитивных, еще не имеющих центрального мозга. Вопрос один: кто более разумен? Я не считаю человечество умнее других видов только за то, что оно создало свою цивилизацию. Повидав другие миры, пришел к выводу, что иные создали нечто гораздо более успешное и великое.

Мы изменили свой мир, создав своего рода резервацию для самих себя, тем самым лишив себя возможности для дальнейшего развития, а все потому, что уничтожили всех опасных для нас существ, а значит, и генетический материал, без которого невозможно совершенствование.

В других обитаемых мирах все происходило иначе: там существа, обладающие разумом, никого не уничтожали, потому что находились на гораздо более высокой стадии развития, чем мы. Зачем кого-то убивать, если это существо можно просто отогнать одной мыслью?

Дрема как раз одно из таких существ, он обладает способностью проектировать любые образы, в том числе и страшные, отпугивая любые существа. А когда охотится, то точно так же приманивает к себе самую лакомую живую плоть.

Сейчас он охотится не на меня, иначе я бы слышал и видел уже нечто неимоверно для себя притягательное — вероятнее всего, человеческую самку со всеми признаками полового созревания и готовую к спариванию. Это всегда срабатывает. С любым видом. С нами тоже. Все животные глупеют и теряют осторожность, когда приходит пора любви.

— Юноша, да очнитесь же вы наконец! — услышал я чей-то голос рядом и с трудом оторвался от желтых вертикальных зрачков Дремы. — Что с вами происходит?

Я посмотрел на профессора и пожал плечами:

— По-моему, заснул. Снился, кстати, довольно интересный сон про Дрему. Оказывается, это существо почти разумно…

— Но разве не об этом я вам говорил не так давно?

— Да, да. — Я вытер вспотевший лоб. — Наверно, мне после ваших слов и сон такой приснился.

— Какой?

— Про Дрему.

— И что в нем вы видели?

— Не помню. — Я снова потер лоб. — Ничего в памяти не осталось.

— Жаль…

— Может, позже вспомню. А почему его Дремой называют? На мой взгляд, это нечто такое, что ко сну не имеет никакого отношения.

— Это оттого, что это существо умеет создавать иллюзию, — хмуро ответил Сергей Сергеевич. — Человеку кажется, что он спит и видит сон, да только он может продолжаться так долго, что спящий умрет от голода и жажды. Вы же видели, как зеленый лес возник перед нами, а трава преградила путь. Мы можем пробыть в этом месте так долго, что умрем от жажды и даже этого не заметим, потому что будем блуждать в созданных нами же иллюзиях.

Я задумался. Мы как-то привыкли к тому, что инопланетяне — ужасные монстры, которые желают захватить нашу планету, а людей либо желают съесть, либо заставить добывать из наших недр ценные для себя минералы.

А потом наши славные вооруженные силы разбивают их на орбите и Земле, враг повержен, все счастливы и любят друг друга под приятную бодрую музыку.

А как воевать вот с таким монстром?

Выскакивают из кустов спецназовцы и начинают друг в друга стрелять, думая, что перед ними враги, и будут убивать друг друга. Налетят самолеты и начнут подбивать другие летательные машины, думая, что перед ними корабли пришельцев. А когда все поймут, что победить такое существо невозможно, то пойдут сдаваться на милость победителю, тут и выяснится, что жуткому инопланетному монстру ничего не нужно.

— Тогда нам бежать нужно!

— А каким образом? — Сергей Сергеевич вздохнул. — Я уже пробовал, пока вы в беспамятстве находились.

— Что вы сделали?

— Да вот что! — Профессор сделал десяток шагов в сторону. И тут прямо перед ним появился огромный тигр, который негромко зарычал, прижимаясь к земле и готовясь к прыжку, его огромные когти впились в землю, сухие ветки, ломаемые грузным телом, затрещали, словно выстрелы. — Видите? Я хоть и понимаю, что это иллюзия, а с места сдвинуться не могу.

Меня так испугало появление грозного хищника, что я тут же рванулся в другую сторону. Наверно, сработала генетическая память.

Дрема грозно взвыл, меня отбросило на метр назад, зубы заныли, особенно леченые, с пломбой. Убежать у меня не получилось, ноги оплели тонкие корешки, вылезшие из земли, я споткнулся и едва не упал, в последний момент ухватившись за ствол высохшей березки.

Профессор оглянулся на меня и грустно покачал головой:

— Убежать не получится, поэтому лучше не пытайтесь. Дрема — существо непредсказуемое. Если нас не отпустит, то неизвестно, что с нами станет. С ним встречались многие, да немногие выжили, так что стойте спокойно, я вам просто показал, как он нас контролирует.

— Послушайте, Сергей Сергеевич. Моя задача простая: дойти до кордона и взять то, что там находится, а потом хоть трава не расти. Нравится вам здесь жить — живите, хочется помогать разной несуществующей нечисти — ради бога, только меня ни во что подобное не втягивайте. Я домой хочу! Страшно здесь очень. Вы как-нибудь с этим существом сейчас сами разберитесь, и пойдем дальше. Ладно? А то пахнет от него очень неприятно.

— Вы что, всерьез думаете, что я с ними просто так забавляюсь или вас решил развлечь? — Профессор как-то странно посмотрел на меня. — Вы, может, думаете, все, что до этого с вами происходило, было нереально? Вы считаете это постановкой, приключенческим фильмом?

— Возникает иногда такое ощущение. Или фильм, или кошмар! Разве такое возможно? Вот это больное чучело перед нами. Зловонное, ужасное!!! — Я замолчал, потому что прямо перед моим лицом на дереве показалась кобра с угрожающе раскрытым капюшоном, так они делают всегда, чтобы казаться больше и страшнее, а вот когда у них не получается напугать, то нападают. — Мерзость!

Кобра закачалась передо мной, готовясь к прыжку. Профессор поднял руку, собираясь схватить змею за шею, но я знал, что он не успеет. Да и как можно поймать иллюзию? А вот в том, что эта змея может меня убить, нисколько не сомневался. Самовнушение действует не хуже любого яда. Читал. Знаю. Все мои слова о том, что это бред, встали колом в горле.

Сергей Сергеевич недовольно покачал головой:

— Вы аккуратнее говорите, юноша. Слова-то подбирайте. Точно не знаю, но, кажется, он каким-то образом определяет опасность, исходящую от нас. Когда мы говорим что-то, он читает наши мысли.

— Да что же это такое?! Откуда он?

— Не знаю. — Профессор вздохнул. — Знаю только, что не с Земли, откуда-то из других миров.

Все это время Дрема неподвижно висел перед нами, источая жуткую вонь, его вертикальные зрачки перемещались с профессора на меня и обратно. Убедившись, что мы закончили переговариваться, он снова завыл тонко, пронзительно и очень противно.

— Да, да… — Я с ужасом посмотрел на кобру. — Буду аккуратен. Хороший Дрема, умный, добрый…

— Так что вы только что говорили?

— Я сейчас, когда ему в глаза смотрел, снова видел сны дурацкие, которые точно к реальности никакого отношения не имеют. Я там в них могу из одного мира в другой переходить по своему желанию, словно все, что вы мне говорили, правда, и зовут меня все…

— Постойте, юноша. — Сергей Сергеевич озабоченно нахмурился. — Да убери ты свою змею!!! Не мешайте, я, кажется, сейчас все пойму.

На мое удивление, кобра перестала шипеть и пропала. Вздохнул с облегчением и вытер холодный пот. Сердце стучало, как экспресс на стыках рельс. Мне было страшно, пришлось бороться с собой, успокаивать как-то. Я понял: иллюзии могут убивать. И еще… раз не я придумал этот театр и эту пьесу, то, значит, следует играть ту роль, что предназначена, иначе…

Впрочем, об этом сейчас ни в коем случае не стоило думать, так можно и смерть себе наколдовать, тем более что тигр остался, он так и лежал в паре метров от нас, чутко прядая ушами. От него исходил тяжелый звериный запах.

— Вы сейчас очень интересную фразу сказали, в ней есть ключевое слово.

— Я много фраз сказал, и, по-моему, каждая из них интересна…

— Погодите. — Профессор переводил свой задумчивый взгляд с меня на Дрему и обратно. — Вы сказали: «больное чучело»?

— Да, так оно и есть. Нормальное здоровое существо не может иметь такого запаха, да и выглядит ваш Дрема истощенным и усталым. Явно с ним что-то произошло. Если бы я верил хоть на грош в то, что вы говорите, то сказал бы — его покусало что-то из тумана. В моих снах он был другим — упитанным, сильным, кожа лоснилась…

— Что?! — Сергей Сергеевич сморщился, словно только что съел дольку лимона. — Да остановитесь вы, дайте сообразить! Итак, если верить вашим снам, то он был другим, а потом с ним что-то произошло.

— Это же сон, профессор.

— Да помолчите же вы, юноша! Я нас спасаю. Был здоровым, стал больным. А что делают больные животные? Правильно, ищут того, кто им может помочь. Известны случаи, когда на заимки к лесникам волки приходили со страшными ранами, и люди их выхаживали. Олени и лоси — это вообще обычное дело, они людям доверяют, бывает, даже детенышей приводят, чтобы им помогли. Если представить, что это правда…

Сергей Сергеевич остановился и полез в свою рюкзак, вытащил оттуда свою чудодейственную мазь и направился к Дреме, по дороге осторожно обойдя сидящего тигра. Зверь забеспокоился, перевернулся на живот и снова припал к земле, готовясь к прыжку. Не знаю, как профессор, но я испугался, когда эта кошка заворочалась, а еще больше, когда ветер донес до меня тяжелый звериный запах густой шерсти. Точно, во мне проснулась генетическая память. Ноги сразу стали ватными, а окружающее поплыло перед глазами.

Господи, что же со мной происходит? Такого не бывает! Надо открыть глаза и проснуться. Я ущипнул себя за плечо и яростно потер его, чтобы избавиться от острой боли.

— Надеюсь, я прав. Если этому существу известно о некоторых моих делах…

— Вы что, всякой нечисти здесь помогаете лечиться? — спросил недоуменно я. У меня по-прежнему не проходило ощущение, что происходящее нереально.

— Бывает, помогаю, когда могу. — Профессор как-то странно на меня покосился, и я понял: он действительно помогает всей этой нечисти, что здесь водится, и не хочет, чтобы об этом знали. — Попробуем, мазь у меня хорошая, многокомпонентная, можно сказать, адаптированная к существам с различным генетическим кодом.

Дрема взвыл и качнулся вперед, когда Сергей Сергеевич аккуратно стал наносить тонким слоем мазь по всему его телу, особенно стараясь намазать свисающие клочья кожи.

Зловоние ударило мне в нос, запах этот ни с чем нельзя сравнить, он был чужероден и ужасен. Тигр негромко зарычал и сделал пару широких шагов вперед.

Сергей Сергеевич даже не посмотрел на зверя, застывшего почти у его ног, словно того и не существовало. Впрочем, наверно, так оно и было. Это я ничего не мог с собой поделать, мне он казался ужасно реальным, не хуже кобры, которая снова появилась ниоткуда и поползла по стволу дерева ко мне. Дреме, похоже, не нравилось лечение, и он снова хотел нас убить. Впрочем, я его понимал, мне еще помнилось ощущение горящего огня на коже после профессорской мази.

Все происходящее еще больше стало напоминать нечто нереальное. Так не бывает. Это сон, бред, галлюцинация.

— Почему вам тигр, а мне кобра? — пробормотал я, больше для того, чтобы хоть как-то отвлечься.

— Вероятно, вы больше боитесь змей, а я тигров, один раз уже встречался с такой ласковой кошечкой, едва выжил, с тех пор панически их боюсь.

— Понятно.

Дрема неожиданно взвыл и рванулся от нас в сторону.

Я посмотрел на ствол дерева — змея исчезла, потом перевел взгляд на профессора — тот был задумчив и сосредоточен. Тигр тоже на глазах стал уменьшаться, через пару мгновений превратился в маленького ласкового котенка, который облизал маленьким розовым язычком сапоги у Сергея Сергеевича, а потом и совсем исчез.

Внутри что-то противно сжималось и разжималось, желудок бунтовал, сердце кололо. Страх никуда не ушел, он все еще прятался в моих внутренностях. Но мне определенно стало легче, тем более что и Дрема окончательно исчез, только еще едва слышался вдалеке его пронзительный вой.

ГЛАВА 6

Профессор убрал мазь и устало произнес:

— Надо торопиться, иначе придется ночевать возле кордона, а утром придет туман. У меня, правда, там есть еще одна избушка, но лучше не рисковать.

Мы пошли, только я не мог идти быстро. Что-то во мне сломалось, перегорело. Не шли у меня ноги, усталость навалилась такая, словно до этого тысячу километров прошел. Сергей Сергеевич оглянулся и недовольно пробурчал:

— Почему отстаете? Я же сказал: не успеем до вечера, придется еще один туман переживать.

— Я бы рад, да ноги не идут, и вообще все тело словно ватой набили, слова ваши как будто издалека доносятся.

Тогда профессор стал ругаться. И снова он меня удивил: конечно, ругань я слышал, и не раз, все-таки в России живу, но такого забористого и сложного мата до этого не слышал, в нем было все, что нас окружало, только через призму человеческих отношений, причем самых неестественных. Чувствовалось в нем высшее образование и дореволюционное прошлое. Когда профессор поливал лешего, слова были гораздо добрее, что ли, а сейчас…

В общем, я постарался запомнить все — такое всегда пригодится в хорошей компании.

Сергей Сергеевич остановился и повернулся ко мне. На его лице не было и тени улыбки.

— Я тут подумал и теперь могу сказать, что с вами, юноша, происходит. — Хорошо подумал — по-моему, даже лесу стало стыдно от такого красноречия. — У вас не что иное, как отравление от Дремы, его инопланетный запах может убить, чужд он нам, кроме того, наверняка еще и последствие от долго испытываемого страха, ватные ноги от адреналина, он не сгорел в действии, теперь отравляет изнутри. И еще, видимо, культурологический шок: все, что вы увидели, никак не вписывается в известную вам картину мира. Лечение! — Профессор задумчиво побарабанил пальцами по стволу поваленного дерева и полез в мешок. — Эликсир поможет, но ненадолго, слишком много вы его уже выпили. Что выбираете?

— Между чем и чем?

— Выбор такой: либо эликсир пьете грамм по сто каждый километр, пока не упадете, либо сделаю небольшую примочку, которая поможет…

— Что за примочка?

— Неприятная примочка, — поморщился Сергей Сергеевич. — Называется «Лучший друг гонца»…

— Что это такое?

— Когда ставят ее гонцу, то он бежит до тех пор, пока не прибывает на нужное место или не умирает.

— Тогда лучше самогону. Я еще пожить хочу.

— Вы не понимаете, юноша. — Профессор тем не менее залез в свою котомку и достал бутыль, эликсира в ней плескалось уже на самом донышке, грамм триста, не больше, то есть надолго мне его не хватит. — Самогону мало осталось, в любом случае придется примочку ставить, хоть не наше это изобретение — заморское.

— Заморское?

— Ну, может, не заморское, а из другого мира, суть та же — чужое.

— Из другого мира? Вы все-таки считаете, что они существуют?

— Опять начинается повторение последних слов, видно, у вас это хроническое. — Сергей Сергеевич налил самогонки в кружку и сунул мне в руку. — Полечить бы, да времени нет, смотрите, солнце уже на деревьях виснет. Дело к вечеру, а мы все так же далеки от кордона. Ночевать в лесу придется, а утром с туманом просыпаться…

— Ну уж нет, только не туман. — Я залпом выпил эликсир и посмотрел на небо. Действительно, из-за Дремы мы задержались надолго, день заканчивался. Солнце краснело перед заходом, светило не так ярко, и уже понемногу веяло вечерней прохладой. Вот был день, и его не стало, а перед нами все тот же сухой лес, хоть временами и стали встречаться небольшие зеленые елочки и кустики травы. Конечно, до буйства растительной жизни — той, что показал нам Дрема, — было далеко, но глаза уже отдыхали на свежих зеленых пятнах. — Надеюсь, не опьянею настолько, что идти не смогу.

Я говорил, а сам себе не верил, мне больше всего сейчас хотелось спать. Если бы была возможность, то упал бы прямо на сухую землю и подремал пару часиков. Думаю, это помогло бы мне лучше любого самогона, и уж точно примочка для нерадивого гонца мне не понадобилась бы.

А пока в ногах была все та же вата, к которой примешался эликсир, он зажег огонь в желудке и начат топить слабость.

Профессор зашагал вперед, я за ним, старясь не отставать. Сначала у меня это получалось, и неплохо, после выпитого внутри даже появилась какая-то бодрость, ноги немного отмякли, шли мы неплохо. Правда, недолго.

Уже метров через триста меня повело в сторону. Опьянел…

Только опьянение было странное какое-то: ноги не идут, а голова ясная, все понимаю, и даже то, что профессор не шутит. Если сказал, что ночевать в лесу придется, так и будет. А утром туман придет, из него высунется щупальце, обрызгает меня пищеварительным соком и начнет переваривать. И одежды запасной не осталось, рюкзак пустой, а был полон, когда выезжал из Москвы. Вот умру здесь, и никто не вспомнит.

Меня повело в сторону, я упал, а подняться не смог, как ни пытался. Сергей Сергеевич постоял со мной рядом, глядя, как я безуспешно пытаюсь встать на четвереньки, и горестно сплюнул в сторону:

— Что ж за молодежь такая квелая в нашей стране растет? Вроде и беда не беда, одна отрыжка, а у них уже и сил нет, даже желание жить и то пропало.

— Попрошу не обобщать, — хотел сказать я, но получилось что-то ужасно невразумительное, язык плохо ворочался, но, кажется, профессор понял. — Молодежь она разная, да и я уже не так молод, чтобы ею называться.

— Но как же не обобщать, если здесь, в этом лесу, нет никого вашего возраста, а завтра утром совсем никого не будет? Вы хоть понимаете, что смерть идет за нами следом, дышит в затылок?

— Понимаю, только сделать ничего не могу, ноги не идут. И что значит идет за нами? Насколько я понимаю, она как раз нас ждет впереди. И чем быстрее мы пойдем, тем быстрее до нее дойдем.

— Не так все. Смерть впереди, тут я действительно неудачно выразился, нотам же и укрытие, а встречать туман, не спрятавшись за стены, — самоубийство.

— Сожалею, но идти быстрее не смогу.

— Сможете, только для этого придется использовать лучшего друга гонца…

— Не надо ничего придумывать, я немного отдохну и пойду…

— А выхода нет, — развел руками Сергей Сергеевич. — Не хочется мне погибать, а бросить вас, юноша, не могу, слово дал.

Все это время он рылся в карманах. Наконец что-то нашел и приставил к моей филейной части, несмотря на все мои попытки ему помешать. Укололо не сильно. Я даже успокоился. А зря…

Не знаю, что за мир такой он придумал, но, похоже, с гонцами они умели управляться. Уже через пару минут я понял выражение «шило в заднице» буквально. Понесся так, что теперь уже профессор не мог меня догнать. И не потому, что мне хотелось бежать, а потому, что не мчаться вперед просто не мог. Боль была адская!

Я несся вперед, подвывая и матерясь, но остановиться и снять эту штуку, удобно устроившуюся у меня на комбинезоне, не мог. Не получалось. Какая-то сила не давала этого сделать. Стоило только руку немного назад отвести, то боль становилась такой, что невозможно было терпеть.

Еще я понял, что такое стимул. Изобрели его в Древней Греции, чтобы упрямых и ленивых животных погонять. Представлял он собой деревянную или костяную палочку, один конец которой остро заточен, вот его и втыкали бедному животному в мягкое место. И осел бежал, как я, и чувствовал, наверно, себя так же.

Уверен, Сергей Сергеевич меня стимулировал по древним проверенным рецептам. На бегу я проорал, замедлив ход, что для меня было настоящим подвигом:

— А снять ее можно?

— Конечно. — Профессор смущенно улыбнулся. — Но не стоит, вы же хотите жить?

— Хочу.

— Вот и мне это занятие нравится. У кордона помажу вам больное место своей мазью, и все пройдет, риска абсолютно никакого, так что вперед!

— Убыю! — провопил я, резко устремляясь вперед, медленно двигаться уже не мог, друг гонца не позволял.

С несвойственной для себя резвостью перепрыгивал через поваленные деревья, мчался со скоростью хорошего бегуна на средних дистанциях, при этом мои сердце и легкие вели себя вполне нормально. Если бы не жуткая боль, от которой хотелось визжать, я бы порекомендовал это средство нашей олимпийской сборной — оно выжимает все, на что человек способен. И ни один допинговый контроль ничего не обнаружит, действие-то механическое, не химическое. Но как же больно!!!

Лес менялся прямо на глазах: становился зеленее. Под ногами перестали трещать сухие сучья, по земле то ли мох расползся, то ли мелкая травка пробилась, а между островками зелени появились многочисленные семейства грибов. Кусты, через которые я так легко и бесшабашно пробивался, пружинили ветками и выталкивали обратно, а елки так и норовили заехать по лицу лапами с иголками.

И тем не менее мы не успевали, это я уже чувствовал сам. Наступила темнота. Солнце давно спряталось за деревья, бежать становилось совсем трудно. Если бы не эта заноза в заднице, давно бы остановился. Но сейчас не мог, хоть и очень хотелось.

Не выдержав, я закричал, отчаяния и боли в моем голосе было столько, что профессор не выдержал, догнал меня и шлепнул рукой по филейной части.

Господи, какое это блаженство — просто двигаться и никуда не спешить!

По инерции еще пробежал десяток шагов, а потом упал мешком на землю и всхлипнул от обилия эмоций. Я был выжат досуха и способен только на то, чтобы заснуть или умереть. Пока раздумывал, что лучше, профессор поднял меня, подставил свое плечо и повел в сгущающуюся темноту, мягко приговаривая:

— Нельзя здесь оставаться, звери водятся, и хищников среди них хватает. Огня не боятся, он тут на болоте светится повсюду, привыкли уже, да и разума у них больше, чем у некоторых людей. А утром придет туман, от него здесь не спрячешься — пещер нет, гор тоже. У зверей свои схроны, они уже привыкли, научились выживать, а нам, людям, придется несладко.

Он говорил, а сам тащил меня сквозь кусты. Даже не знаю, какие чувства я испытывал к этому человеку. Злость понемногу улеглась вместе с болью, осталась только слабость и апатия. И без него знал: мне не пережить эту ночь. А мышцы ломило настолько, что уже не верилось в то, что смогу ходить без боли.

Куда меня волок профессор, не понимал. Пусть даже в могилу, мне и это было безразлично. В конце концов, все мы смертны, рано или поздно она догонит каждого, как бы быстро ни бежал.

Когда мы пробились через очередной кустарник, перед нами на поляне выросла типичная избушка Бабы-яги. Стояла, правда, она не на куриных лапах, на деревянных сваях, глубоко вросших в землю, а наверх вела кривая лестница с покрытыми мхом ступеньками.

Идти у меня по-прежнему не получалось, а Сергей Сергеевич по этой узкой лесенке втащить мое тяжелое тело не мог. Пришлось мне ползти самому. Ступеньки оказались грязными, скользкими от наросшего на них мха.

Как-то не верилось, что в этом доме кто-то может жить. Думаю, здесь никто не бывал лет десять, вон, даже грибы у дощатой двери выросли.

Профессор помог перебраться через порог, и я снова увидел знакомое купе: те же две широкие лавки вдоль стен, маленькое, грязное, покрытое густой паутиной оконце, через которое абсолютно ничего нельзя разглядеть, небольшой столик и печка с железной трубой, выходящей на двор через стену.

Пахло здесь в основном грибами, белая скользкая грибница тянулась по стенам к потолку, откуда и свешивались шляпки бледных грибов. Жуть!

Точно избушка Бабы-яги, глубоко вросшая куриными ногами в землю.

— Болото рядом, поэтому сыро здесь, все растет как шальное, да еще туман, от него много живности прибывает, — словно оправдываясь, произнес Сергей Сергеевич. — Сейчас огонь разведу, станет уютнее.

Он плеснул на нарубленные сто лет назад дрова, покрытые той же грибницей, остатки своего эликсира и бросил зажженную спичку. Огонь полыхнул так, что весь дом задрожал. В этом эликсире градусов было явно больше семидесяти, горело здорово.

Я еще немного полежал на полу. Убедившись в том, что поднимать меня никто не собирается, кряхтя и охая забрался на лавку. Там вытянул ноги и затих, глядя, как переливается грибница на потолке в отблесках огня из печи — необычайно красивое и странное зрелище.

Сергей Сергеевич вытащил из-под лавки чайник и пошел к двери.

— Схожу, воду наберу, никому не открывайте, даже если будут стучаться, тут умелое зверье водится.

— Я даже встать не смогу, не то что идти. Да на этой двери и запора нет, так что и открывать нечего…

— Как знать, как знать… — Профессор выскользнул на улицу. — Не все глазами в этой жизни удается увидеть, многое скрыто.

— Чего не видишь, то не существует.

— Интересная концепция, — донеслось уже с улицы. Как он только с этой лестницы не упал? Мало того что она скользкая от грибницы и наросшего мха, у нее еще и половины ступенек не хватало. — Но все равно никому не открывайте.

Он ушел, еще какое-то время был слышен хруст сучьев под его ногами, потом все стихло. Я усмехнулся и тут же провалился в дремоту, тягучую, наполненную болью и страхом.

Вновь бежал куда-то в темноту, но не было страшно, наоборот, именно в этом плотном мраке я чувствовал себя великолепно и видел все, что происходит вокруг. Ночь, словно теплый плащ, прикрывала мое тело от чужих взглядов, мрак защищал не хуже брони.

Пробежав пару километров по лесу, я услышал странный запах, который был мне незнаком. Двигаясь по ветру, несущему необычный аромат, я добрался до чьего-то уродливого жилища, поднялся по разбитым ступенькам и толкнул ветхую дощатую дверь, прикрывающую вход.

Она не сдвинулась с места, словно ее что-то держало. Понемногу злясь, толкнул сильнее. А запах сводил меня с ума, напоминая о потерянном доме, о тех вкусных вещах, которые ел в нем, а еще о тягучем убийственном нечто, прячущемся неподалеку.

Мой рот наполнился слюной, и моя врожденная осторожность уступила место прагматизму. Если я хочу это съесть, то должен открыть эту дверь, и ничто не сможет меня остановить.

Я ударил плечом еще раз. Полотно показалось мне хлипким, толстое дерево пахло грибком, разрушающим его внутреннюю структуру, но что-то не давало двери развалиться.

После нескольких неудачных попыток я понял: следует искать другое решение, и тогда чуть слышно поскреб пальцами по двери. В доме послышалось неясное пыхтение, и усталый голос что-то произнес. Хоть значение сказанного было непонятно мне, я понял, что там находится кто-то, обладающий разумом, по крайней мере, умеющий говорить.

Голос произнес что-то еще, затем заскрипели половицы. Немощный человек приближался к двери, тяжело и медленно. Мой рот наполнился слюной, еще мгновение — и я буду сыт.

Но тут послышался треск ломающихся под чьими-то тяжелыми ногами сучьев, а чуть позже жуткий, ненавистный запах ударил в нос. Опасность!!! Оставаться на месте нельзя. Смерть! С тоской последний раз взглянув на дверь, я спрыгнул со ступенек и исчез в ночи.

— Принес воды. — Профессор зашел в дом, и я проснулся. Сон мне не понравился ненужными, глупыми подробностями. К тому же у меня возникло ощущение, что ходил во сне, потому что лежал в несколько другой позе, чем раньше. Неужели я пытался открыть дверь?! Тогда кто был там за дверью? Или там тоже был я? — Вас, юноша, я не приглашаю к роднику, это опасно. Дождемся утра, переждем туман, а там и помоемся. Жаль, конечно, что мы так долго сюда добирались… Вы никому не открывали? Мне показалось, что у двери я слышал запах шерсти какого-то зверя. Ничего не слышали?

— Я спал. — Отвечать мне не хотелось, язык не ворочался. — Мне снился странный сон о том, что хожу во сне и одновременно нахожусь снаружи…

— Бывает. — Профессор присел на свою лавку и установил чайник на печку. — Мне тоже в последнее время снятся странные сны. В древние времена бытовало мнение, что, когда человек спит, его душа путешествует по миру, иногда даже вселяется в тела людей и зверей, и тогда мы чувствуем то же самое, что и они. Мир видим в красках, чувствах, он полон жизни и движения.

— Похоже… — согласился я. — Что-то подобное я и чувствовал — движение, ночь, голод и страх.

— Хорошо. — Сергей Сергеевич протянул руки к огню, согревая их после холодной воды. — Сейчас будем вас, юноша, лечить.

— От какой болезни?

— Врачевать стану от усталости, вы сегодня совершили невозможное с точки зрения городского человека. Ваши мышцы ужасно болят после друга гонца, эту неприятную боль и стану снимать, используя старинный рецепт, как и обещал.

— Неужели возможно снять усталость и боль? Наверное, наркотики? Настой на мухоморах? Здесь их довольно много…

— Здесь не растут мухоморы, их выжили другие грибы, вот их и буду использовать. И получится не наркотик, хоть по своему действию чем-то напоминает некоторые современные транквилизаторы. Сейчас начну варить одну старинную мазь.

Сергей Сергеевич достал из-под скамьи обыкновенный эмалированный тазик, в котором местами ржавчина прогрызла железо почти до дыр.

Вот в эту рухлядь профессор и высыпал грибы, добавил немного паутины с окна, грибницы со стены и грязи с пола, вылил туда немного воды из фляжки и стал старательно перемешивать.

Выглядело это ужасно, хоть запах шел какой-то острый, очень свежий, так пахнет молодая трава ранним утром после того, как на нее выпала роса.

Еще Сергей Сергеевич бросил в таз из карманов древесные сучья и шипы кустарника, хвойные иголки — целую горсть — и поставил тазик на плиту.

— Похоже на зелье, что варят ведьмы, — осторожно заметил я. — И рецепт тот же. Взять шкуру мертвой жабы, присоединить мухоморов и белой поганки, все перемешать, добавить яд черной змеи и разбавить паутиной по вкусу.

— Какая гадость! — сморщился Сергей Сергеевич. — Вы даже не представляете, на что это похоже по вкусу!

— А вы представляете?

— Конечно! И не такое варил. Только зря вы, молодой человек, думаете, что ведьмы и знахарки были более невежественны, чем сегодняшние врачи. Они умели лечить от многих болезней, в том числе и от тех, которые отказывается лечить современная медицина. Вы уже на своей продырявленной неоднократно шкуре испытали благотворное действие моей мази, отметили ее чудодейственность и даже захотели организовать ее производство. Разве не так?

— Так, — печально согласился я, представляя, как вся эта мутная, дурно пахнущая гадость, пузырящаяся и вздувающаяся, окажется на моем теле. — Только тогда я не видел, как ее делают.

— Ничего, все когда-нибудь происходит в первый раз. Думаю, готово. Раздевайтесь и ложитесь на живот, мазать стану.

— Горячей? — уточнил я. — Разве ее не нужно охладить?

— Кто из нас доктор, я или вы?

— Наверно, вы, но жить хочется мне.

— Доверяйте мне, сударь, и все у нас с вами получится. Снимайте вашу одежду, оставьте только трусы и вытягивайтесь на лавке.

С тяжелым вздохом лег, не ожидая ничего хорошего. Мазь обожгла. Я вскрикнул и испуганно посмотрел на место, куда упала первая капля, ожидая увидеть обожженную кожу, пузырящуюся белым прозрачным волдырем, но боль шла не от ожога, а от проникновения грязной жижи в мое тело, и чем дальше она уходила вглубь, тем больнее мне становилось. Прошло всего несколько минут, а я уже стонал и корчился от боли.

Профессор не спеша, благодушно улыбаясь, вымазал весь тазик на меня и стал спокойно заваривать чай.

Убил бы, если бы смог пошевелиться, несмотря на его преклонный возраст! Но эта гадость запеклась на мне и стала твердой, словно высохшая глина, абсолютно не давая мне шевелиться. Я превратился в собственную статую, и это меня напугало даже больше, чем все, что со мной происходило до этого. Боль понемногу ушла, оставив во мне огонь, тепло от которого равномерно растекалось по телу.

— Что со мной? — прошептал я; говорить громко не давали размякшие в горле связки. — Что вы сделали? Я не могу двигаться…

— Вы когда-нибудь лечились горячими грязями? Нет? Жаль. Сейчас вы испытываете то, что испытывают те, кто этим лечится. И эффект почти такой же. Завтра будете бодрым и сильным.

— А сегодня? — прохрипел я. — Что будет сегодня?

— Полежите еще так полчаса, и я все это с вас сниму. После этого выпьете чай, который сейчас специально для вас завариваю. В нем расслабляющие травки, в том числе те, что вызывают сон. Обычно после такого лечения люди не могут спать, их бросает то в жар, то в холод. Все дело в том, что в мази присутствуют различные компоненты, она приводит весь организм в шоковое состояние, и он начинает бороться за свое выживание. Мгновенно вылечивается все. К сожалению, это довольно болезненно, но боль — единственное, что заставляет наше тело действовать, это вы должны были уже понять — бежали сегодня очень хорошо.

— Убью! — прошипел я. — За все ваши издевательства надо мной вы достойны смерти.

— Ничего. — Профессор не испугался. — Завтра утром, когда почувствуете себя вновь родившимся, обязательно передумаете, а когда попадете на кордон, будете просить, чтобы я жил вечно — обратно-то кому вас вести?

— Да, это правда, — вздохнул я. — Извините меня, нервы сдают. Я же понимаю, что жив только благодаря вам.

— Я не обиделся, понимаю, что вы чувствуете. Сам бы кого-нибудь убил после своей мази. Сейчас советую закрыть глаза и подремать, может, от этого вам станет легче…

Я честно попробовал, но у меня не получилось — трудно спать, когда в твоем теле тлеют жаркие угольки, все больше нагревая тебя.

Минут через десять Сергей Сергеевич стал снимать с меня затвердевшую мазь, причем делал это особенно варварским методом, срывая с меня куски грязи вместе с едва проросшими волосами.

Я только по телевизору видел, как бедные дамы мучаются, отрывая волосы с помощью застывшего воска, теперь подобное испытал на собственной шкуре. Боль дикая. Так что к концу этой процедуры уже все плыло перед глазами, меня трясло, а губы были искусаны до крови.

Помню, как Сергей Сергеевич держал кружку у моих губ, я пил что-то горячее, пахнущее травами, а дальше все исчезло, растворилось в диких кошмарах, в которых я рвал кого-то зубами, точнее, клыками, а меня рвали в ответ.

И так всю ночь…

Проснулся от дикой жажды посредине ночи, с трудом встал, тело у меня было слабым и ватным, нащупал остывший чайник и выпил все, что в нем находилось. Может, и не надо было пить столько этой гадости с сонной травой, но ничего не мог с собой поделать, потому что все в моем теле пересохло, вышло потом.

После того как влага неприятно забулькала в животе, снова провалился в темноту ночных кошмаров и проснулся только ранним утром, когда в оконце стал вползать серый рассвет.

За мутным стеклом колыхался туман, профессор не спал, а смотрел с тревогой наружу. В руке он держал пустую пластиковую бутыль из-под самогона, к которой, видимо, уже не раз приложился — вчера еще оставалось.

— Что увидели? — полюбопытствовал я, хоть мне совсем было неинтересно. Ничего там не могло быть, кроме очередного ужаса. Надоели они мне. Устал.

Господи, как же мне хорошо было раньше, а я этого не понимал…

Неужели для того, чтобы это понять, нужно побывать несколько дней в аду, точнее, в его преддверии? В следующий раз на такую работу ни за что не соглашусь. Лучше в Москве работать грузчиком на оптовом складе, чем курьером в диких лесах, где нечисть жуткая водится. — Помыться, как я понимаю, не получиться?

— Помыться можно, да только вряд ли захочется. Сегодня много нового зверья пришло с туманом.

Я тоже прильнул к окну. Видно было плохо, мешала паутина, но как только попытался ее убрать, мои пальцы остановила крепкая рука Сергея Сергеевича.

— Мы не видим, значит, и нас не видят. Не береди лихо, когда тихо.

— Лихо?

— Опять вы, юноша, начинаете повторять последнее слово. — Профессор снова прильнул к стеклу, я тоже, но ничего не увидел, кроме смутных теней, скользящих в тумане. — Лихо — это беда, хорошее слово, незаслуженно забытое. Замечательные от него производные — лихолетье, лихозимье.

Он по-прежнему пытался что-то там увидеть, я тоже, вдруг из тумана вылетел какой-то темный отросток и ударил в бревно под самым окном. Избушка содрогнулась от удара. С потолка посыпалась труха.

Разглядеть у нападавшего зверя удалось только маленькие ротики, полные острых зубов, на темно-зеленом стволе, покрытом жесткими чешуйками, как у рыбы. Но этого хватило. Знакомое зрелище. Уже встречались.

Мы отпрянули от смутного стекла, судорожно дыша.

— Хорошо, что оконца сделал маленькие, иначе давно сожрали бы, — со смущенным смешком произнес профессор. — Несколько лет здесь не был, уже и забыл, как тут бывает страшно.

— Почему эти твари всегда приходят в тумане?

— Неужели непонятно? — Сергей Сергеевич снова осторожно подкрался к окну. — Все же очень просто…

— И все-таки?

— Туман этот не наш, он наполнен другими газами, проще говоря, это атмосфера чужой планеты, большинство приходящих сюда тварей только в ней жить могут, это нас и спасает.

— От чего спасает?

— Только немногие существа иных миров могут приспособиться к нашей планете, иначе они бы давно расселились по всей Земле…

— Из иных миров? Вы это о чем?

Я понял профессора, но верить в то, что он сказал, не собирался из чисто практических соображений. Не хотелось терять остатки разума, у меня и раньше имелось не много.

— Объяснять долго…

— Расскажите, а то просто так сидеть и ждать, когда вашу избушку развалит какой-нибудь шустрый зверь, страшно очень.

— Хорошо, расскажу, но о чем-нибудь другом. В нашем мире тоже немало странного. Многого мы не понимаем, а ученые, так те даже и не пытаются объяснить, для них такие явления просто не существуют.

— Это почему же?

— Пытаясь разобраться в таких явлениях, можно легко репутацию потерять. — Сергей Сергеевич скорчил такую рожу, что я сразу понял: ему это известно не понаслышке. Должно быть, уже попадал под критику коллег по университету. — А там как раз и находится то знание, которое может объяснить большинство непонятных загадок прошлого.

— Где там?

— На Руси издавна известны проклятые места. Они обходились людьми и всегда тщательно помечались, даже сейчас на бумажных и электронных картах ставятся значки, обозначающие неизвестную опасность.

— Что за места такие? — Сам я к окошку не полез, убедился, что там нет ничего хорошего. Снова смутные тени, полные зубов и когтей. — И почему проклятые?

— Проклятые — это те места, где люди пропадают. Зашел человек в такой туман, и нет его, пропал. Если розыски ничего не дали, то подождали какое-то время и забыли; потом пропал еще один человек, и тогда место объявляют проклятым, завещают туда не ходить, особенно малым детям. В селах любой человек на виду и каждый дорог, потому что половине живущих там родственник. Одно дело, когда зверь порвал — того сразу после этого всей деревней выслеживали и убивали, но когда сталкивались с чем-то непонятным, то объявляли место, где исчез человек, проклятым.

— И все-таки что это за места? — Мне было не очень любопытно это слушать, но сидеть в молчании еще хуже, особенно когда каждую минуту ждешь, что что-то ворвется в хлипкую дверь. Помню — снилось.

— Когда-то меня это очень заинтересовало, тогда я еще был молод, считал себя большим ученым и думал, что смогу разобраться с любым явлением. Я ошибался, хоть, несомненно, уже тогда понимал больше, чем неграмотные крестьяне и большинство из моих коллег. Например, из Смоленской губернии сообщили, что у них есть деревня Черницы, рядом с которой находится небольшая рощица, так вот там не раз бывали разные видения — люди в одеяниях странных, чудища ревут, желтыми огромными глазами сверкают. Туда я в первый раз и направился.

— И что?

— Ничего. — Сергей Сергеевич вздохнул. — Периодичности в видениях не наблюдалось, но кто в эту рощицу заходил посмотреть на небывальщину, пропадал без следа. Я всю ее исходил, одно время даже в ней жил, землянку вырыл, питался грибами, но при мне ничего не происходило. Когда деньги закончились, пришлось уехать, а после моего отъезда еще два человека пропали.

— И что же там находилось?

— Трудно сказать… — Профессор задумчиво поскреб заросший щетиной подбородок. — Таких мест на Руси полвека назад насчитывалось больше двухсот, сейчас, конечно, стало меньше. Заповедные земли распахали, леса вырубили, домов наставили каменных. Правда, от неприятностей это не спасает, и в городах они происходят, просто появляется возможность списать это на вполне реальных бандитов или грабителей. Хотя, если признаться, самое страшное и таинственное место во все времена находилось здесь.

— А вы знаете, почему здесь такое происходит?

— Знаю…

— Мне не расскажете?

— Вы уже много знаете, так как прошли дальше всех. Разве нет? Вполне можете рассчитывать на сенсацию в желтой прессе.

— Думаю, если даже расскажу, что со мной уже произошло, то мне никто не поверит.

Я нахмурился, вдруг понимая, что неожиданно сам для себя сказал правду. Действительно, растения, обливающие тебя пищеварительным соком, а потом съедающие твою плоть, вряд ли кому-то покажутся реальными. Васька будет смеяться, скажет, что это детские страшилки. А больше и рассказать некому — Ирка меня бросила…

— Да-да, конечно. — Профессор отодвинулся от окошка. — Туман уходит, минут через двадцать пойдем дальше.

— И все-таки расскажите хоть что-нибудь.

— Туман — это влажная атмосфера одного из миров, проход в него открывается на пару часов, чужой воздух попадает к нам, а вместе с ним и все, что находится рядом с порталом. Приходят звери, растения в поисках пищи. Едят все, что сумеют схватить, а потом уходят обратно вместе с туманом, который втягивается снова внутрь портала…

— Да, просто… — Я тоже почесал небритый подбородок. У меня борода и усы не очень хорошо растут, но уже четыре дня в пути, а бритву не взял. — Получается, и в других проклятых местах то же самое?

— О том, что происходит там, мне неизвестно, а гадать не хочу.

Профессор встал и начал собирать свой мешок, я последовал его примеру, но потом передумал и выставил на столик сухой паек. Кушать очень захотелось, завтрак, как понял, сегодня не предусмотрен. А у меня организм со вчерашнего дня требовал еды.

— Я же там не был, поэтому уверенности в этом нет, хотя такая версия, несомненно, имеет право на существование. Вполне возможно, что в проклятых местах находятся проколы в другие миры, которые открываются хаотично в результате непонятных для нас всплесков энергии. Может, имеет место вулканическая деятельность, падение метеоритов, вот порталы и открываются, словно клапаны, пропуская сюда излишнюю мощь. Только как это проверить? Попав в другой мир, вернуться уже невозможно, стоит отойти от прохода на пару шагов, и место это не найдешь. Да и опасно очень, вы же, юноша, уже убедились в том, насколько опасны тамошние хищники.

— Так вы там были? — Я ел жадно галеты с паштетом, запивая водой из фляжки, профессор от еды отказался. — Я имею в виду в чужом мире. Откуда такое знание?

— Был в одном, — неохотно сознался Сергей Сергеевич. — На кордон выходит скрытый проход, я в него случайно забрел, искал что-то поесть, а оказался неизвестно где. Хорошо еще, что сумел найти небольшое поселение, где меня встретили такие же люди, как мы.

— Смешно, — улыбнулся я. — Шутите? Наверное, вас какие-нибудь монстры встречали?

— Да нет, не монстры. — Профессор нахмурился. — Неважно кто. А о чужих мирах вы мне, может быть, и сами скоро расскажете.

— Что?! — Я подпрыгнул на лавке. Еще не хватало мне в жизни по другим мирам ходить, и без этого неприятностей хватает, да и жить почему-то хочется. И уж точно знаю, не нравится, как меня разные твари проверяют на вкус. — Вы этого раньше не говорили!

— Ну, это и так с самого начала было понятно. — Профессор на меня не смотрел, продолжая собирать свой мешок. — Догадаться нетрудно.

— Уточните…

— Сами же недоумевали, юноша, почему я этот предмет не взял? Ответ прост — не могу его взять…

— Как не можете?

— Да так… через арку пройти не могу, не пускает меня что-то. Кирилла черный лес на кордон не пускает — раньше пускал, а сейчас он пройти не может, со мной лабиринт играет в очень неприятные игры.

— Вы говорите так, словно черный лес разумный и… какой-то лабиринт тоже.

— Может, и неразумный, а не пускает. — Профессор выпрямился. — Идти, однако, надо. Если сейчас через кордон не пройдем, то потом долго ждать придется, пока заново проход откроется. Свойство у него такое есть — исчезать на какое-то время, иногда на очень долгое.

— А если я никуда с вами не пойду? — полюбопытствовал я. Надоело мне уже все. Тем более что все как в сказке: чем дальше, тем страшнее. Может, достаточно мне уже всего этого ужаса? Почему бы мне здесь профессора не подождать? — Здесь подожду.

— Никак не можно. — Сергей Сергеевич мрачно усмехнулся. — Уже объяснял, что нужный вам предмет сам взять не могу, так что вам придется идти и дальше со мной, юноша.

— А если я совсем откажусь от этого задания?

— Тогда совсем плохо. Мне на кордон надо, я туда все равно пойду, а вот вы здесь останетесь. Месяца через три я вернусь. Как вы считаете, сможете столько продержаться здесь, в этой избушке?

— Не думаю. — Я задумчиво поскреб волосы. Грязные они уже стали до невозможности. Сейчас бы ванну горячую принять. — А иначе никак?

— Не хочется ждать — можете обратно вернуться. Дорогу помните?

— Не очень. Местами…

— Решать вам, не мне. — Профессор пошел к двери. — Хотите остаться, оставайтесь, выживайте как хотите. Я ответственность взял только за то, что вас, юноша, на кордон доставлю.

— Плохо как-то получается…

— В том моей вины нет. Так вы идете или остаетесь?

— Иду. — Я хмуро забросил пустой рюкзак на плечо. А что делать? Сердиться? Изображать из себя крутого парня? Так выйдет какая-нибудь тварь из тумана и сожрет, не побрезгует. — Выбора-то как такового и нет.

— Это точно. — Профессор открыл дверь и замер, внимательно оглядывая окрестности, видимо, опасался, что какая-то тварь из тумана осталась. — А выбор всегда есть, только он бывает обычно между плохим и очень плохим.

— С этим согласен. — Я отодвинул Сергея Сергеевича плечом и спустился по ступенькам. Может, это и глупо, но мне все стало все равно. Хорошо, что туман ушел. Солнце еще не поднялось. Стояла такая сумрачная предрассветная тишина с росой на кустах, траве и деревьях, холодная и промозглая. — Куда идти?

— Сейчас. — Профессор спустился вслед за мной и остановился в паре шагов от избушки, осторожно к чему-то принюхиваясь, потом выкинул руку в сторону. — Нам туда! Вперед! Времени у нас немного. Не дай бог, опять зверь помешает или кто-то еще. Лучше бегом!

— Куда бегом, если еще после вчерашнего едва хожу? — Я прислушался к себе и вдруг понял, что ноги не болят. Помогли мухоморчики с бледными поганками, паутиной и дохлыми мухами. — Хотя, кажется, все-таки сумею пройти пару сотен метров…

— Конечно. Да и выбора у вас нет, юноша. Если не сможете идти, я вам снова лучшего друга гонца на задницу поставлю.

— Не надо, сам пойду…

— Вот и славненько.

Сергей Сергеевич побежал к кустам, я двинулся за ним, тихо матерясь про себя, думая о том, какой же выбор сделал: плохо — это сзади или впереди?

Эх, если бы знать заранее, точно не согласился бы на такую работу, где тебя может зажевать любая травка из-за бугра!

Ну, Васька, друг называется, помог в трудную минуту!

Зелень буйствовала в этом месте, почти как у Дремы в его иллюзиях, только не радовала она, что-то в ней было не так, неправильно. И птиц хватало — орали вслед что-то обидное с каждого дерева и куста. Некоторые выглядели даже симпатичными: малиновые, зеленые перья, серебристый хохолок — только я, наученный горьким опытом, смотрел в первую очередь на клюв и когти, а они здесь у всех были острые и огромные.

Почему-то был уверен на все сто процентов, что живность здесь обитает науке неизвестная и явно к нашему суровому климату неприспособленная, но на всякий случай спросил у профессора, когда смог его догнать:

— А что здесь бывает, когда холодно? Как зимует местная фауна?

— Зимой? Какой зимой? — Профессор нахмурился, он что-то искал на стволах деревьев, кстати, они тоже были другими: сосны, ели и осины куда-то пропали, а деревья росли неизвестной мне породы, если судить по коре — она была толстой и ноздреватой, цвета спитого чая. Наконец он обнаружил знак в виде креста, вырезанного на стволе, и только тогда ответил: — Не бывает здесь зимы. Ни снега, ни холода.

— Как же это возможно?

— Да так же, как в Англии и Франции, у них там тоже зимы суровой не бывает.

— Но у берегов Англии Гольфстрим протекает, это такое теплое течение, оно воздух там согревает…

— А здесь эту роль играет туман, он приходит сюда, и становится тепло. — Профессор приложил руку к земле, она была покрыта странными бледными соцветиями. Цветами я бы такое не рискнул назвать, а нашей отечественной травки, других растений и мха здесь не имелось. — Дальше надо двигаться поосторожнее. Опять что-то не так.

— Что не так?

— Вам не понять, юноша. В этом месте все меняется каждую минуту, я здесь неделю назад проходил, когда к вам навстречу направлялся, тогда росли совсем другие растения, поэтому сейчас тяжело находить свои приметы. Кажется нам туда…

Он двинулся к зарослям буйного кустарника, покрытого вьюн-травой или ее аналогом, она хватала за ноги не хуже прочного проволочного силка, а чтобы порвать ее, требовалось немало сил. Профессор легко проскочил, а я застрял.

— Вы ее ножичком, — посоветовал Сергей Сергеевич. Я попробовал — разницы никакой: что ножом, что руками — не режется и не рвется. Путался долго, завяз основательно, шага не мог сделать, еще немного, и упал бы. Хорошо помог профессор, в его руках шустрая травка сама собой распуталась и уползла.

— Было бы жутко, если бы это растение оказалось плотоядным, — выдохнул я, вытирая пот со лба. — От такой травы точно не вырвешься — любого сожрет.

— А вы под корни смотрите, прежде чем скоропалительные выводы делать о ее безобидности, — посоветовал Сергей Сергеевич. Я посмотрел под куст, и меня передернуло от отвращения: у корней обнаружилось немало косточек — белых, серых, иссохшие мумифицированные трупики мелких животных, похожих на крыс, и разноцветные перья птиц.

— Ошибся… — признался я, стараясь с этой минуты от профессора не отдаляться больше, чем на шаг. — Здесь повсюду хищники.

— Этого добра у кордона хватает, иные тут не выживают. — Профессор резко ускорился. — Прибавьте шаг. Нам нельзя опаздывать, кордон откроется всего на пару часов, а потом уйдет, если я не ошибаюсь.

— А вы можете?

— Я провел почти два года в этих местах, отслеживая движение кордона и его открытие, но часто его ритм сбивается, и непонятно почему, поэтому все возможно. Будем надеяться, что все пройдет в штатном режиме. Быстрее, пожалуйста.

Я и так бежал как мог. Перескакивал через ямы, поваленные стволы деревьев, покрытые странной светящейся плесенью, хорошо заметной в тени крон. Причем свет был радужным, переливающимся, это было бы очень красиво, если бы не являлось таким опасным, а было именно так, я это чувствовал, хоть и не понимал как.

В ноздри бил запах сырости и страха. Может, и не так. Но для себя я это идентифицировал именно так. Пахло незнакомо и страшно. Наверное, во мне снова взыграла память моих первобытных предков.

Еще очень мешали серые узловатые корни, выползающие, как живые, из-под деревьев, впрочем, вероятно, такими они и были — на моих глазах один такой корешок схватил маленькое животное, похожее на зайца. Его дикий пронзительный крик потом долго стоял в ушах.

Корень вел себя как удав, он обвивался кольцами, пытаясь задушить в своих объятиях бедное животное, когда ему на помощь пришли другие, заяц сразу исчез под плотными серыми кольцами. Крик оборвался, а я стоял мертвенно бледный, до конца не веря тому, что увидел.

Признать такое было возможно, окончательно потеряв здравый смысл, а сойти с ума мне сейчас меньше всего хотелось. Мое сознание воспринимало все со мной происходившее как глупый приключенческий фильм.

Конечно, я подыгрывал тому, что происходило рядом и вокруг, боялся, если требовалось, плакал и стонал от боли, но не верил до конца. Потому что поверить — значит признать, что ты — псих.

Даже если все, что я видел вокруг, существовало в действительности, а не было галлюцинацией или фантазией моего измученного тела, то об этом все равно никому не расскажешь. Следовательно, этого нет.

Правда, в своем неверии следовало быть острожным, чтобы эта несуществующая реальность не оторвала у меня какую-нибудь важную часть тела, и тогда даже мазь профессора, которая, без сомнения, тоже не существует, мне не сможет помочь.

Мы выбежали на широкую поляну, покрытую нежно-салатовой травкой, ровной, словно ее только что подстригли. Меня сразу потянуло на ней поваляться. Сергей Сергеевич остановился на краю, осматриваясь, ища свои приметы и бормоча что-то себе под нос.

Звучало это примерно так: триста шагов на юго-запад, там от широкого дуба сто шагов, потом на север мимо приворотной трясины, глядя на солнце, пока слезы не побегут, потом чуть назад до просеки, она и приведет…

Кстати, где эта приворотная трясина?…

Хм, трясина есть трясина, а приворот — это приворот.

Слушать я его дальше не стал, сделал пару шагов вперед и с огромным удовольствием рухнул на травку. Сначала ничего не понял, когда меня закачало, как в гамаке. Ощущения оказались настолько свежими и приятными, что я стал раскачиваться выше и выше. Поднимаясь к ясному, слегка выцветшему голубому небу с небольшой стайкой облаков, несущихся к полуденному солнцу.

При этом было забавно наблюдать, как открывается недоуменно рот профессора, а глаза начинают выпучиваться от страха и волнения, словно он перед собой увидел нечто ужасное и очень страшное.

А с каждым разом я взлетал все выше и выше, испытывая невероятное наслаждение. Мне и раньше хотелось летать, но обычно это получалось только во сне, а теперь я испытал такое наяву. Ощущения невероятные, словно и на самом деле паришь на бледно-голубом небе, едва не касаясь желтого диска светила.

В ушах что-то пульсировало, их закладывало примерно так, как бывает, когда летишь в самолете, звуки куда-то пропадали, и это было тоже прекрасно, правда, только до тех пор, пока весь этот мягкий и ровный гул не перебил вопль профессора:

— Умрете же, юноша! Под вами трясина, пробьете траву — и окажетесь там, откуда не возвращаются.

Там были еще другие слова, но смысл был тот же, только подкрепленный разными описаниями мужских и женских частей тела, участвующих в воспроизводстве, заимствованными от монголо-татар.

Все-таки пребывание в советских исправительных лагерях здорово испортило лексикон профессора: на мой взгляд, он мог выражаться более изящно и гораздо остроумнее, а не сравнивать меня с шимпанзе, разглядывающим и трогающим свои мужские прелести перед встречей с самкой.

Тут меня еще ударило по голове неизвестно откуда взявшейся корягой, удар оказался очень болезненным, практически выбил из меня всю радость от полета и испортил прекрасное настроение. Из моих ушей словно вылетели ватные пробки, и я наконец-то расслышал, что кричит профессор:

— Это приворотная трясина, она убьет вас. Боритесь!

— Что? — заворочался я, пытаясь подняться. Травка подо мной по-прежнему раскачивалась, пусть уже не так высоко подбрасывая, но встать все равно оказалось нелегко.

— Ползком, юноша, двигайтесь! Не нужно вставать на ноги, иначе уменьшится площадь опоры и вы провалитесь!

А дальше опять про шимпанзе, на этот раз справляющего свои потребности на виду у всего зоопарка. Фу! Очень грубо и неинтеллигентно.

Я рассердился, и это помогло мне поджать под себя ноги.

Поляна подо мной раскачивалась, и встать было непросто, для этого требовалось опереться на руки, подтянуть ноги и опереться на них…

Рассуждал я очень логично, мозги работали ясно, но иногда возникало странное ощущение, что мысли приходят чьи-то чужие, в то время как мои собственные прятались в глубине черепа, бились о твердую кость, пытаясь пробиться ко мне.

Когда все-таки удалось приподняться и встать на ноги, то тут же провалился неизвестно куда. Рухнул по пояс в холодную неприятную жидкость, которая пряталась под плотным зеленым ковром из корней травы, сплетенных между собой, словно циновка руками ремесленника, и стал проваливаться в дурно пахнущую черноту.

Дна там не было, а имелась какая-то неприятно пахнущая субстанция, в которую погружались мои ноги.

Не прошло и десяти секунд, как перед моим носом уже колыхались травинки, нежно-зеленые, остро пахнущие зеленью, летом и приворотным болотом. Если не смогу удержаться, то через пару секунд они будут расти над моей головой.

— Хватайтесь, юноша!

Я скосил глаза и увидел огромную сучковатую дубину, которая, видимо, и треснула меня по голове, и ухватился за нее судорожно, но довольно крепко. Сергей Сергеевич потащил меня к себе на ровный плоский берег с растущими на нем деревьями. Выползти оказалось совсем не просто — при падении я пробил в ткани дыру и теперь расширял ее каждым движением. Это было как на тонком льду, все рвалось и ломалось под моими руками и телом.

Я даже несколько раз ушел под воду, потеряв опору, при этом нахлебался грязной воды так, что меня стало мутить.

Смерть была рядом, мне казалось, она сидит за спиной профессора на узловатых корнях деревьев и с нескрываемым удовольствием наблюдает, как я, громко визжа от страха, пытаюсь вылезти из трясины.

Хорошо, что Сергей Сергеевич оказался крепким мужчиной и обладателем здравого рассудка. Не обращая внимания на мои крики, он не спеша меня подтягивал к берегу.

Через пять минут я оказался у ствола дерева. С трясущимися руками, недоуменно глядя на черную дыру в ровном травяном ковре, которая затягивалась у меня на глазах.

Прошло, наверно, не больше пяти минут, и перед нами снова лежала поляна, покрытая ровной, словно подстриженной травой.

— Что это было?

— Если судить по записям, то приворотная трясина. — Профессор грустно усмехнулся. — Дубину-то отпустите. Что, теперь так и будете ее с собой таскать?

Я удивленно посмотрел на свои руки: побелевшие от напряжения пальцы, которые все еще стискивали огромный узловатый сук и не разжимались. Удалось это сделать только после того, как по совету Сергея Сергеевича я сделал двадцать глубоких вдохов и выдохов.

Руки после этого заболели так, словно попали под кузнечный молот и их расплющило. Голос мне не подчинялся, стал каким-то хриплым с привизгами.

Он восстановился через пару минут, и мой вопрос прозвучал почти нормально:

— Трясина — это я еще как-то понимаю, но почему приворотная?

— Из болота выделяется какой-то необычный газ, который заставляет людей терять осторожность, они начинают вести себя примерно так, как вы, юноша. Некоторые начинают носиться по траве, подпрыгивая и смеясь, другие раскачиваются. Третьи прыгают, стараясь достать солнце. Когда кто-то пытается кого-то спасти, то тоже подпадает под действие газа и довольно скоро сам перестает понимать, что делает, поэтому тонет чаще всего не один, а трое, иногда пятеро. В конце концов проваливаются все. Вам, юноша, повезло, что не пошли к центру поляны. Там бы вам никто не смог помочь. Мне известно об особенностях этого болота, хоть на нем еще ни разу не был. Я и остановился только для того, чтобы убедиться в том, что передо мной именно оно. А когда понял, что с вами происходит, то остался у дерева в безопасности, оттуда бросил вам сук, так удачно очутившийся рядом. Замечательно, что не промахнулся и сразу попал в вашу голову, юноша. Боль вас немного отрезвила. Хорошо, что не растерялись, ухватились за него. Так что поздравляю с очередным спасением. Увы, задерживаться здесь нельзя для того, чтобы вы пришли в себя, — бежать надо. Если опоздаем, то приворотное болото покажется такой ерундой, что о нем и не вспомним. Три месяца нам до следующего открытия кордона не продержаться, сожрут нас. А обратно в Любину возвращаться тоже непросто, там всякой живности тоже хватает.

— А кто нас сожрет? Мы же вроде прошли спокойно.

— Разве еще не убедились, юноша, в том, что желающих полакомиться свежей человеческой плотью в этих местах хватает?

После этих слов сразу захотелось врезать в этот ухмыляющийся рот. Не знаю почему. Наверно, на меня все еще действовала та гадость, что в мою кровь из болота попала. Даже рука стала подниматься, хоть и понимал, что глупость делаю.

Тут сразу и обнаружилось, что я насквозь промок и даже не просто промок, а пропитался до последней нитки болотной жижей. В сапогах хлюпало, под мышками тоже, вся одежда прилипла к телу, даже шаг сделать трудно. Ощущение такое, что меня обвязали эластичными бинтами. И это было хорошо, рука дальше не пошла, а упала обратно. Недоуменно себя оглядев и вдохнув мерзкий запах, сказал с тоской:

— Мне бы помыться и почиститься. Как же я в таком виде дальше пойду? Плохо мне, тошнит…

— Времени на это нет. Конечно, пахнет от вас, юноша, так, словно вы живете в свинарнике. Но если вовремя до кордона не добежим, станет гораздо хуже. Не думаю, что запах от вас зверя из тумана отпугнет. Верите мне?

Я задумался. И понял, что верю. Значит, придется бежать в таком виде, как бы меня при этом ни тошнило.

— Верю.

— Тогда побежали!

Я заковылял следом за Сергеем Сергеевичем. Как и предполагал, бежать оказалось тяжело, мокрые штанины прилипали к ногам. Мне сразу стало понятно, что значит «стреноженный». Лошадям раньше передние ноги связывали, чтобы они за ночь далеко не ушли, и отпускали пастись. Подтверждаю — далеко не убежишь!

А еще мешал ужасный запах, который исходил от налипшей на меня тины. Он вызывал тошноту и странное ощущение, что я попал в ад, сразу вспоминалось, что главная атмосфера ада — зловоние сероводорода. Сейчас подобное зловоние исходило от меня.

Но кое-как мы все-таки продвигались, и, кажется, довольно быстро. Правда, я задыхался и часто падал, но поскольку уже был невозможно грязен, то это нисколько не беспокоило.

Было в запахе и грязи одно несомненное достоинство — от меня плотоядные корни отскакивали, едва касаясь. Похоже, им не нравилось, каким я стал на вкус, и это добавляло мне прыти.

В общем, было так неприятно, что я просто двигался куда-то за профессором, не очень как-то понимая, куда и зачем бегу, на глазах выступали слезы от яркого солнца и жуткого запаха, идущего от моей одежды. Меня подташнивало от попавшей в желудок болотной воды, и слабость от пережитого страха пряталась в районе моего живота. Я хотел умереть, но держался, веря, что после того, как мы доберемся до кордона, все самое страшное останется позади.

И действительно, примерно через полчаса мы выбрались на огромное поле, посередине которого торчал высокий круглый холм. Он был абсолютно голый, только на самой вершине высились большие камни. Такие горки называют в народе лысыми. Это было странно: вокруг высился живой лес. Сочная ярко-зеленая трава опоясывала холм, а на нем ничего — только потрескавшаяся серая земля и камни, поставленные кругом. Чем-то похоже на Стоунхендж, только размером гораздо скромнее.

— Древнее капище, где поклонялись языческим богам, — задумчиво произнес профессор. — Иногда думаю, что именно благодаря этим обрядам открылся кордон и на эти земли пришло ужасное зверье. Наверное, наши предки думали, что творят благо, принося кровавые жертвы. А на самом деле любому разумному человеку понятно: запах смерти привлекает только хищников, а не добро и благоденствие.

Здесь раньше было немало деревень, и каждая из них имела свое место поклонения богам. Если составить карту, то сразу поймешь — они располагались по кругу. И это неслучайно, возникает ощущение, что кто-то здесь проводил ужасный эксперимент, смысл которого нам неясен сейчас. Известен только результат.

— И какой?

— Деревень больше нет, люди ушли, а кордон остался…

— Интересно, как это люди могли его намолить?

— Вы зря не верите, юноша. Человек может многое, а понимает мало. Сила есть — ума не надо. Хотя ваш вопрос правильный, возможно, как раз все наоборот.

— Это как?

— Кордон был всегда, а люди, строя капища по кругу, пытались нейтрализовать его воздействие. Спорить не стану, почти ничего неизвестно, так что любая версия имеет право на существование. Нам здесь повернуть надо, по кругу пройти придется. Прямо никак не получится, там земля плохая, в нее даже провалиться можно.

— Как?

— Как в зыбучие пески или болото. Сверху трава, а внизу песок, который затягивает не хуже трясины.

Мы обошли вокруг холма и направились обратно. Точнее, почти обратно.

Это мне показалось немного странным, но я успокоился, когда понял, что идем в другом направлении, которое нас уводит в сторону солнца. Показалось, что и деревья после капища стали встречаться другие. Их корни уже так жадно не тянулись к нам, а лежали спокойно на земле, лишь изредка взметаясь к стволу, словно проверяя, на месте ли он.

Тропа стала узкой и начала петлять невероятным образом чуть ли не вокруг каждого дерева.

По ней мы шли недолго и минут через пятнадцать вышли на широкую, неизвестно кем и когда пробитую просеку.

Она вела прямо к солнцу, наше заходящее красноватое светило виднелось как раз в конце туннеля, образованного плотными стенами кустарника и деревьев.

— Ну, бегом же! Постарайтесь, юноша, — взмолился профессор. — Немного осталось. Обидно будет, если кордон перед самым носом закроется. Не выживем же. Поверьте мне. Объяснить многое просто не могу, большинство из ужасов местных мест надо почувствовать.

— Я вам и сейчас верю, моя шкура уже многое испытала.

— Тогда бегом!

Я хоть и не видел ничего перед нами, что могло бы закрыться, но Сергею Сергеевичу верил, поэтому спешил как мог. Бежать, конечно, у меня не получалось, одежда не давала. Она немного подсохла и теперь уже не липла к моему телу, но лучше мне от этого не стало, наоборот, теперь торчала колом, словно старинные доспехи, где моя кожа соприкасалась с нею, то там стиралась, вероятнее всего, до крови.

Но я по-прежнему ковылял, и, как мне казалось, довольно быстро.

Сколько продолжалась эта гонка — не знаю. Я вспотел, от меня шел пар, как от лося, когда он двигается холодной зимой. Видел раз такое — зрелище забавное. Не знаю, насколько сейчас был забавен: мне было жарко, трудно, не хватало воздуха, а легкие горели так, словно в них насыпали горящий уголь.

А мы все бежали и бежали, мимо коряг и кустов, мимо деревьев и вывороченных пней, мимо ям и звериных следов по ровной, прямой как стрела просеке, покрытой сиреневыми кустиками мха, плотно покрывающими черную землю, и уходящей прямо к красному закатному солнцу.

А потом просека закончилась, как-то странно, непонятно. Она еще продолжалась впереди, и солнце так же светило в конце, но мы уже бежали не по ней, а неизвестно по чему.

Под ногами появилось нечто очень похожее на стекло или на спекшуюся прозрачную поверхность: такие образования создаются в центре ядерного взрыва — там, где бушевало огненное искусственное светило. Причем поверхность не была ровной, она поднималась бугорками — большими и маленькими, которые оказались довольно твердыми, по крайней мере, когда я запнулся об один из них, то довольно сильно ушиб ногу. Даже зашипел от боли.

— Подождите! — крикнул я в удаляющуюся спину Сергея Сергеевича. Я выл и приплясывал, чувствуя, как мои пальцы превращаются в синяк. Нисколько не сомневался в том, что ногти скоро сойдут, на большом пальце точно. Когда первая волна боли чуть утихла, я заковылял дальше. — Далеко еще? А то много не пройду, ушиб сильный.

— Немного осталось. — Профессор остановился, поджидая меня. — От силы сотня метров.

— Столько, наверно, смогу, если не дойду, то доползу. — Я заковылял дальше, прихрамывая на ушибленную ногу. — Только потом меня придется снова мазать вашей не запатентованной мазью.

— На кордоне существует кое-что лучше и намного эффективнее. Там уже не пропадем. Кстати, можно дальше не бежать. Мы находимся в преддверии кордона, это вроде тамбура, почти уже на месте…

— Хорошо, — выдохнул я горький воздух из легких. Горечь, похоже, образовалась внутри. — Господи, как же мне плохо!

— Сейчас начнется самое интересное действо. Смотрите в оба, такого больше нигде не увидите. Каждый раз смотрю и удивляюсь.

И прямо на наших глазах стало происходить странное. Солнце исчезло, словно провалилось куда-то, но темнее от этого не стало, наоборот, посветлело. Потом лес вокруг потемнел, налился густой страшной чернотой, а когда она рассеялась, то и его не стало, осталось только ровное зеленое пространство, бесконечное и огромное, тянущееся в неизвестную даль.

Над головой вместо неба появилась такая же чем-то неприятная зелень, глубокая, тягучая, словно сироп.

Почему-то подумалось, что попал туда, где снимают кино.

Там в павильонах обтягивают стены светло-зеленой тканью и на этом фоне снимают нужные сцены, а потом на компьютере вырезают цвет и вместо него подставляют рушащиеся дома, падающие истребители, инопланетных монстров, набрасывающихся на героев, или что-то другое, что пришло в голову сценариста.

Ощущение съемочной площадки у меня не проходило, хотя не было вокруг ни камер, ни суетящихся ассистентов и осветителей, а только огромное, бесконечное светло-зеленое пространство и такая же светлая зелень под нашими ногами.

Я бы поверил в съемки, если бы мне не было так больно там, где, оказалось, содрана кожа, и так противно не пахло бы от одежды, заляпанной тиной. Потому что легче поверить в кино, чем в то, что это может существовать на самом деле. У меня мелькнула еще одна подходящая очень простая и понятная мысль — я сошел с ума. Но ее оставил про запас, чувствовал, позже понадобится.

А потом исчезла и зелень, причем так же внезапно, как и появилась, и вокруг нас повис мрак, плотный и настолько густой, что его, казалось, можно резать ножом. Ни ветерка, вообще никакого движения воздуха, темнота стояла вокруг нас и пахла так, словно мы находились в облаке выброса какого-то металлургического завода, даже запах тины поблек по сравнению с ним.

Причем воздух казался чистым и довольно приятным, просто неземным.

Как-то мне один приятель рассказывал, что в воздухе находится огромное количество инертных газов, которые мы совершенно не ощущаем, но если их убрать, то мы не сможем дышать. Может, и сейчас в воздухе имелись другие инертные примеси, а может, их совсем не было. Но точно пахло не так, как раньше.

Страшно в темноте не было, я ее никогда особенно не боялся, откуда-то мне было известно, что в этом пространстве никого нет, кроме нас с профессором. Мы медленно двинулись вперед, и она исчезла как-то странно на полушаге — была и нет.

Я оглянулся: за моей спиной чернело нечто похожее на черный занавес, тянущееся в обе стороны до горизонта, точнее, до того места, где он должен быть.

Это, кстати, еще одна странность. Горизонта на самом деле здесь не было. Мы привыкли к тому, что он существует, это следствие кривизны земли, но тут ничего такого не существовало, словно и на самом деле мы находились не на Земле. А может, так оно и было?!

— А что будет, если мы пойдем туда? — Я развел руками в обе стороны, показывая протянувшуюся в бесконечность ровную белую пустоту. Под ногами снова оказалось нечто прозрачное, похожее на стекло, только рассмотреть что-то в нем было невозможно.

— Думаю, ничего хорошего из этого не выйдет. — Сергей Сергеевич пожал плечами. — Это не совсем обычное пространство, скорее пространственная складка, здесь можно идти до бесконечности, как в пустыне, пока не умрешь от голода или жажды.

— А что же это такое? Где мы находимся?!

— До конца и сам не знаю. Предбанник. Прихожая. Чистилище. Выбирайте то, что вам ближе.

— Все зависит оттого, куда мы идем. — Я вдруг заметил, что иду уже спокойно, не особенно хромая, возможно, потому что под ногами поверхность стала ровной и гладкой. — Если в рай, то перед нами чистилище, если это дом, то мы зашли в прихожую, если решили в бане помыться — то предбанник. А если в ад?!

— Придем на кордон. Вон он уже показался.

Я посмотрел вперед, разглядеть что-то было не так уж просто — поверхность отсвечивала как зеркало, а непонятный свет шел сверху с ослепительно-белого неба. Внизу под ногами тянулись наши искаженные изможденные фигуры. А далеко впереди стоял большой дом, похожий на серый куб в ослепительно-белой пустыне.

Чем-то все вокруг напоминало виртуальное пространство. Там тоже все ненастоящее, нарисованное, а местами нет ничего, только белизна.

Могло ли это оказаться продуктом моего воспаленного мозга? Вполне…

Даже то, что рядом с домом обнаружилась огромная серая гора, нисколько не портило ощущение нереальности.

Но я не собирался никому признаваться в том, что сошел с ума, поэтому делал вид, что все, что вижу вокруг, для меня вполне обычно. Даже побоялся спросить у Сергея Сергеевича, действительно ли мы с ним видим одно и то же.

Лучше буду думать, что сплю и мне снится кошмар, чем признаюсь сам себе, что у меня начались зрительные галлюцинации от переутомления.

Мне бы проснуться, а еще лучше оказаться в Москве, в таком состоянии я простил бы Ирку за измену и Ваську за то, что он меня сюда засунул. И вообще всех людей, живущих на этом свете. Лучше быть блаженным и святым, чем безумным, хотя на самом деле разница между этими двумя понятиями не такая уж большая.

Тяжело быть сумасшедшим, даже голова от страха кружится.

А дом постепенно стал ближе, у него появились стены, окна, двери, и как-то сразу стало понятно, что перед нами нечто странное, явно неземное.

Мы пришли на кордон.

Часть вторая

КОРДОН

ГЛАВА 1

По мере приближения к дому белизна понемногу исчезала, под ногами появилась серая, потрескавшаяся от жары земля, песок, пыль и обычная зеленая трава.

Небо над головой стало светлым, каким-то блестящим.

Появился горизонт, точнее, слабый намек на то, что там, вдали, он, возможно, имеется. Потом из серой дымки возникло ровное поле, за ним чуть дальше высились темно-серые скалы с какими-то дымящимися лужами рядом.

За полем показалась речка, извивающаяся меж высоких обрывистых песчаных берегов. На темной прозрачной воде росли кое-где кувшинки, а у высокого противоположного берега плавали огромные розовые цветы, похожие на лотос.

Понемногу возникало ощущение, что кто-то собрал кусочки из разных мест и соединил в отдельный пейзаж. По моему мнению, никак не могло такое соединиться в одном месте, уж слишком как-то не подходило друг к другу. К тому же выглядело все идиллическим, словно рисунок, кому-то напоминающий о его детстве. Обычный пейзаж выглядит родным и понятным, а тут словно все кричало о чужеродности. Даже не знаю, откуда у меня появилось такое ощущение.

— А вот и кордон, — с явным облегчением проговорил профессор. — Добрались наконец-то. Теперь можно никуда не спешить, точку возврата уже прошли. Обратно не выбросит…

— Что значит — не выбросит?

— А то и значит, что обратно можем вернуться только по собственному желанию, а раньше могло получиться и не по нашей воле. Вынесло бы обратно в просеку, протащило бы по ней и швырнуло в тайгу. Было со мной один раз такое, часа два потом отлеживался, не мог встать, тело мне не подчинялось, словно его парализовало. Если бы в это время меня какой зверь нашел, вряд ли удалось бы выжить.

Я оглянулся по сторонам и прибавил шагу, но меня остановила твердая рука Сергея Сергеевича:

— Да вы не беспокойтесь, юноша, все самое страшное осталось позади, уже не выбросит. И вообще бояться больше нечего, на кордоне опасное зверье не водится, туманы обходят его стороной…

— Тогда ладно. — Я по-прежнему ковылял на грязных побитых ногах, думая о том, что мне больше всего сейчас хочется: умереть или просто упасть на травку, чтобы поспать. — А то у меня сил совсем не осталось, еще немного — и упаду.

— Что вам, юноша, сейчас хочется больше всего: отдохнуть или полечиться?

Я задумался, правда, ненадолго, нога заныла так, что ответ нашелся сам собой.

— Сначала лечиться. Думаю, если даже лягу на кровать, то все равно не смогу заснуть от боли. Мне нужен хороший врач. Или ваша мазь. Или тихая безболезненная смерть. Я согласен на все что угодно.

— Тогда пойдем лечиться, глупо умирать, когда все уже закончилось. — Сергей Сергеевич свернул к темно-серым скалам, точнее, к множеству парящих луж, находившихся под ними. — Мне и самому не помешают восстановление и очистка. Все остальное подождет, больше торопиться некуда.

У первой же лужи профессор разделся, бросив одежду в соседнюю яму, вода в обоих водоемах была темно-коричневой, густой и вздувалась пузырями, как грязь в целебных источниках.

Я посмотрел, как он прыгает в синих длинных семейных трусах в мутную воду, и решил, что купание тоже не помешает. Пахло от меня отвратительно. Правда, жидкость в яме не вызвала доверия, запах от нее шел как от лесных цветов.

Слишком странным казалось такое сочетание: густая грязь и невероятно приятный запах.

Я посмотрел еще раз по сторонам: все вокруг выглядело вполне обыкновенно, как-то буднично, если не смотреть на небо. Оно было ровным, пустым, чем-то походило на лампу дневного освещения, настолько ровный и холодный серый свет исходил сверху.

А под этим театральным небом стояла серая коробка трехэтажного дома. Рядом речка, луг и скалы, возле скал ямы, наполненные чем-то напоминающим лечебные грязи, я стою возле них и задумчиво наблюдаю за профессором, наслаждающимся купанием. Когда он поднял голову, то сразу заметил, что я не решаюсь опуститься в воду, и недовольно пробурчал:

— Зря отказываетесь, юноша. Эта грязь целебная, она вернет вам силу и потерянное здоровье. Все потраченные, поврежденные ткани восстановятся, ранки затянутся, и после купания будете чувствовать себя так, словно родились заново. Кстати, главный компонент моей мази — вода из этих источников, именно поэтому ее в другом месте не изготовить.

— Но можно же путем химического анализа выяснить, что в нее входит, и повторить, — вяло ответил я. — Наука далеко шагнула вперед.

— Ох, юноша, как же вы все еще наивны! Если даже будете знать, сколько атомов кислорода, серы, кальция, кобальта и магния, серы и других элементов находится в вашем организме, то, отмерив точно, сколько требуется, и поместив в нужное количество воды, неужели думаете, что из этой смеси появитесь вы?

Я представил огромный чан, в который сыплют из огромных полиэтиленовых мешков разноцветные порошки, тщательно перемешивают, а потом над всем этим помещают яркую горячую кварцевую лампу, имитирующую солнце, и ждут, когда из этого всего народится человек, чем-то похожий на меня. Клон. Близнец. Я сам. И недоверчиво помотал головой.

Профессор фыркнул и лег на воду, при этом его ноги поднялись выше головы, видимо, лечебная грязь имела высокую плотность.

— Всегда говорил, что бессистемное сегодняшнее образование, не имеющее понятия о том, что оно собирается получить в результате, погубит нашу цивилизацию.

— Почему это?

— Когда-то это все уже было. Как-то лет пятьдесят назад множество ученых во всем мире озадачились вдруг появлением жизни на земле…

Я сбросил с себя одежду. Смотреть на то, как профессор, блаженно закрыв глаза, лежит на спине и вещает нечто умное, было для меня, грязного, усталого и очень больного, как-то уж чересчур неприятно. К тому же подумал о том, что если Сергей Сергеевич не умер от этой грязи, то мне она точно пойдет только на пользу, просто потому что хуже, чем мое теперешнее состояние, представить трудно.

— Кстати, можете бросить свою одежду в воду, и она замечательно выстирается. — Профессор говорил, даже не открывая глаз. — Вода хоть и кажется черной, но на самом деле в ней имеется множество различных веществ, которые растворяют грязь не хуже всех ваших патентованных стиральных порошков.

Я задумался, нерешительно поглядывая на свою одежду, точнее, на то, во что она превратилась, и понял: жалеть нечего — искупавшись, она станет только чище.

Поэтому бросил комбинезон, ветровку, футболку, а заодно и сапоги в лужу рядом со мной совершенно спокойно, с любопытством ребенка глядя, как все это тонет, образуя на поверхности воды масляную, радужную торфяную пленку, вздувшуюся от поднявшегося снизу большого пузыря.

После этого перевел взгляд на себя. Господи, на что же я был похож! Нога почернела, ногти стали иссиня-черными. На животе обнаружился огромный синяк. Как он мог там образоваться — и главное — откуда, понятия не имел.

Две параллельные царапины, идущие по бокам, довольно глубокие, немного кровоточили, хотя местами кровь уже запеклась. Руки и ноги также исцарапаны, синяков на них имелось столько, что даже смотреть на них было страшно.

Рассмотрев все, сразу полез в лужу, чтобы больше об этом не думать. По моим внутренним ощущениям, ребра у меня если не сломаны, то точно имеют трещины, а на ноге сломаны если не все, то один палец точно. В общем, как ни крути, не жилец. Обычное мое состояние в этом походе. Ни жив, ни мертв, точно посередине между жизнью и смертью.

Лечебная грязь показалась мне замечательно теплой, именно той температуры, какую бы себе выбрал сам, купаясь в ванне. Градусов около сорока. Такая и нужна, чтобы отслоилась грязь, основательно въевшаяся в мою кожу за те несколько дней, что мы бродили по лесам и болотам.

В глубине темной непрозрачной воды она и стала понемногу отваливаться огромными серыми пластами, наверно, вместе с кожей, так как все тело начало жечь огнем на месте многочисленных синяков, ран и потертостей.

Меня разморило. Скоро возникло ощущение, что я купаюсь в подогретой морской воде. Было невероятно приятно лежать с закрытыми глазами и слушать разглагольствование Сергея Сергеевича по поводу возникновения жизни на земле.

Глубина лужи оказалась мне по шею, но поскольку плотность воды из-за растворенных в ней веществ была намного выше обычной, то ноги постоянно всплывали вверх, как в лечебных грязях и соленых озерах.

Приятно не иметь веса, лежать на воде, как на мягком матраце, и дремать, не вдумываясь. А профессор вещал:

— И тогда не знаю почему, но во многих исследовательских институтах вдруг решили, что современная цивилизация доросла в своих знаниях до такого уровня, при котором создать жизнь показалось делом совершенно плевым. Правда, надо признать, что уже имелась замечательная практическая база, множество предварительных исследований, проведенных ранее, плюс теория эволюции Дарвина как инструмент научного познания, а также множество костей динозавров и других вымерших видов. Сразу в нескольких странах ученые, щедро спонсируемые из государственных источников, поставили чаны из стекла. Нагрели их примерно до той температуры, в которой мы с вами купаемся, и всыпали туда соли, из которых состоит живое тело. А затем стали ждать, помешивая и пробивая воду мощными электрическими разрядами, имитирующими молнии, которых сверкало множество в атмосфере в тот период Земли, когда на ней зарождалась жизнь.

— А зачем они это делали? — Говорить мне не очень хотелось, но уж очень хорошо дремалось под этот проникновенный баритон. Если замолчит, станет не так приятно. Только для этого стоило периодически подбадривать профессора различными вопросами. — Почему государство расщедрилось на подобные опыты?

Тепло. Легко. Ничего не болит. Никуда идти не надо. Жаль, нельзя перевернуться, а так хочется поспать на боку…

— Ответ простой. Во все времена государственным мужам многих стран хотелось получить элитного человека, лучшего, чем он создан природой. Для темных политических дел им требовались солдаты — мощные, быстрые, безжалостные и не очень умные.

— А почему им потребовались именно тупые бойцы, если в сегодняшней войне выживают только самые сообразительные?

— Идеальный солдат идет туда, куда его посылают, делает то, что ему приказывают, при этом абсолютно счастлив, всем доволен и умирает, когда нужно, не задавая вопросов. С такими воинами можно завоевать весь мир, особенно если их плодить миллионами. Умные солдаты обычно непокорны, часто задумываются над тем, что они делают, именно поэтому не раз в истории армии бунтовали, а к власти приходили мятежные генералы. Сегодняшним политикам умники не нужны. По их мнению, идеальный солдат не способен ни на что другое, кроме как убивать тех, на кого ему покажут.

— И что получилось в результате этих опытов?

— Ничего. Побились несколько лет, потом тихо и незаметно все исследования свернули. Правда, надо признать, что в некоторых чанах появились аминокислоты, которые, по идее, должны были со временем превратиться в живой белок, о чем раструбили во всех газетах. Потом выяснилось, что в них что-то не так, в общем, и живого белка тоже не получилось.

— И почему?

— Наверно, потому, что забыли о самом главном ингредиенте жизни.

— О каком же?

— О Боге. Можете мне не верить, юноша, но многое в современных исследованиях и полученных знаниях не стыкуется именно из-за того, что нашего Создателя признали несуществующим. Идея Бога как универсального начала не так плоха, как кому-то кажется, просто человечество смешало множество понятий из разных областей, в результате религия как наука о Боге превратилась в винегрет, в котором никто не может разобраться.

— Вы действительно уверены в том, что Бог существует? — То, что сказал профессор, меня удивило, впрочем, не очень. После того, что со мной уже произошло в эти пять дней, нисколько не удивлюсь, если с облака спустится старичок с седой бородкой и скажет, что он меня испытывал, надеясь на то, что я приму его веру. — По-моему, даже в ваши времена это считалось немодным.

— Вы ошибаетесь, юноша. Как раз в мое время все ученые серьезно размышляли над этим вопросом. Эйнштейн, например, к концу жизни понял, что без Бога многое в его теории просто не стыкуется, да и я сам не раз приходил в своих размышлениях к точно такому выводу.

— По-вашему получается, что именно Бог создал жизнь на этой земле? — Внутри моего тела, да и снаружи, горело так, словно меня варили заживо в кипятке. Я едва сдерживал стон, поэтому приходилось говорить. — Глупо как-то: шесть дней строил планету и звезды, а на седьмой решил повозиться с глиной и создал человека…

— Ну, не так все примитивно происходило. Сейчас вам кое-что расскажу, и, думаю, вы поймете, в чем смысл. Слышали об опытах ученых с водой? Этим тоже занялись одновременно во многих странах…

— Как-то пропустил. — Шевелиться не хотелось, каждое движение причиняло муку, но откуда-то мне было известно, что эта боль во благо, мое тело лечила эта ужасная грязь с милым цветочным запахом.

— Один японец говорил воде разные слова, а потом воду замораживал и исследовал под микроскопом кристаллы льда, в которые превратилась влага. Так вот, хорошие слова приводили к упорядочиванию, получалось нечто чудесное, симметричное, полное гармонии и красоты, а плохие слова приводили к уродливым, нежизнеспособным структурам. Так как все живое на этой планете большей частью состоит из воды, то вывод напрашивается сам собой.

— И какой?

— Что Библия права.

— В какой ее части? Неужели все живое когда-то вылепили из глины?

— Не совсем так. — Профессор рассмеялся. Шутка ему моя понравилась. А мне показалось, что я понемногу растворяюсь в этой грязи. Вроде стал легче, потому что всплыл чуть выше. Или оттого, что боль перестала быть такой жгучей, стала приятной, словно массаж нежными женскими руками. — В Книге книг сказано: «Вначале было слово». Вот тем ученым, которые создавали жизнь, не хватило именно этого знания.

Я сразу представил, как Бог, наклонившись над Мировым океаном, бормочет что-то доброе и ласковое. Сразу в голову полезли дурацкие ассоциации: ведьма, бормочущая над странным варевом из мухоморов и бледных поганок в котле, создавая жуткие неприятные зелья, маги, произносящие непонятные заклинания над бокалом вина.

Вначале было слово…

А что? Вполне может быть…

— Вы считаете, что если бы ученые говорили что-нибудь над своими стеклянными колбами, то у них обязательно получилось бы живое существо?

— Зря улыбаетесь, юноша. — Откуда он мог это видеть, если я не видел ни его лица, ни его самого? Передо мной высились отвесные стенки ямы, причем абсолютно гладкие, сделанные из камня, а ниже только темная булькающая вода, в которой я сидел. — Подобные идеи давно используются.

— Уже начали создавать жизнь?

— Пока только коровам и свиньям крутят классическую музыку, в результате у коров повышаются удои, а у свиней улучшается качество мяса. А что есть слово, как не музыка? А что есть музыка, как не информация?

— Вы серьезно?!

— Эх, молодежь, молодежь… — Сергей Сергеевич легко вылез из ямы, наполненной странной водой. — Читать надо больше или хотя бы смотреть телевизор. В мире, в котором нам с вами повезло жить, много чего происходит странного.

— Мне некогда заниматься самообразованием. — Я тоже выбрался из своей ямы и сразу полез во вторую, где утонула моя одежда. Одеться было не во что. Все, что выдали для этого бессмысленного похода, превратилось к его середине в нечто ужасное. Конечно, на дне рюкзака в полиэтиленовом пакете лежат мои джинсы и футболка, но если и эта одежда превратится в грязное рваное тряпье, то в чем мне тогда добираться до Москвы?

Нет, уж лучше здесь в ветоши похожу, все равно никто не видит. Осталось немного — до заветного кордона уже добрался, теперь надо найти этот очень нужный москвичу артефакт и отвезти его в Москву. Правда, перед этим хорошо бы узнать, что он из себя представляет. Уж слишком тяжело дается. Может, стоит поднять цену?

— И чем же вы, юноша, занимались таким важным все это время?

— Деньги зарабатывал, надо же мне было во что-то одеваться, да и кушать иногда хотелось. — Я вздохнул, вспомнив Ирку. А я, наверное, был для нее никем, если решила мне изменить. Так обычно и бывает в жизни: встречаются два человека и начинают жить вместе неизвестно зачем, а потом уже, в глубокой старости, недоуменно морщатся, глядя друг на друга, забыв причину, по которой они все еще вместе. — Моя девушка оказалась большой любительницей развлечений, по выходным предпочитала обедать только в дорогих ресторанах.

— Не стоило на такие глупые занятия тратить лучшие годы жизни. — Профессор оделся. — Да и на такую женщину тоже.

— Если бы знать заранее, соломку бы подстелил. — Я посмотрел на Сергея Сергеевича, уже одетого все в ту же фуфайку, бейсболку, пеструю рубашку и штаны. Все было хоть и мокрым, но чистым. Удивительно, вроде по одному с ним лесу шли, да только его одежду еще носить можно, а мою… пора выбрасывать. Вот так и в жизни: идут два человека рядом, а испытания все равно каждому свои. — Да только никто своего будущего не знает.

Я с тоской стал рассматривать то, что выловил из ямы. Вроде действительно одежда стала чище, большие грязные пятна исчезли.

Выжал как мог и начал оглядываться по сторонам в поисках места, куда бы повесить. Только сейчас заметил, что здесь совсем нет ветра, солнца не видно, а тепло — градусов, наверно, двадцать пять, может, даже больше. Должно высохнуть.

Все-таки необычное место, какое-то загадочное и чем-то пугающее. Но думать я об этом не собираюсь, поберегу психику. Итак, понятно, что такое место на Земле существовать не может, а признать, что мы находимся на другой планете, — это то же самое, что признаться в своей невменяемости.

— Около дома натянута веревка, там и повесите. — Сергей Сергеевич сапоги не стал надевать, пошел босиком по мелкой травке. — А пока все развесите, я из дома другую одежду вынесу, а то неудобно вам будет, да и сам заодно переоденусь…

— Что значит неудобно? — Я пожал плечами. — Мне нравится. Тепло. Ветра нет. Даже приятно. Солнышка, конечно, не хватает, чтобы позагорать, но можно и так посидеть.

— И все равно лучше одеться.

— Несите, в одежде как-то привычнее, хотя иногда можно обойтись и без нее…

Я посмотрел на свои ноги, внезапно осознав, что во мне не так. Долго вглядывался в ноги и руки, прежде чем понял, что меня так удивило, — на теле не увидел ни одной ранки и синяка.

Кожа стала розовой, гладкой и чистой, как у ребенка, даже мозоли куда-то исчезли, а пахло от меня непонятной, но очень приятной свежестью.

Но главное — я не чувствовал боли, нигде и ни в чем. Не болела ни голова, ни желудок, который последнее время меня иногда доставал резкими болями, говорящими о прогрессирующем гастрите, ни в легких, а до этого периодически кашлял, очищаясь от смол и никотина, ни в ногах, даже усталость и та отступила.

Я был удивительно бодр и свеж как никогда.

На правой ноге, которой так хорошо приложился к каменному столбику, сине-черные ногти снова стали розовыми. Кажется, благодаря купанию в этой грязной луже я стал гораздо здоровее, чем был, когда выезжал из Москвы. Излечился от всего, что приобрел не только в течение нашего похода, но и в течение моей прежней жизни.

А еще внутри неизвестно из чего рождалось хорошее настроение, словно только что наглотался чего-то наркотического, — мне хотелось петь, веселиться, подпрыгивать до отсутствующего неба и смеяться.

Прибыв к назначенному пункту, я улыбнулся и стал развешивать на веревках одежду, одновременно разглядывая дом и пытаясь понять, из чего и как он построен. Сначала все вокруг мне показалось простым и заурядным, но чем больше вглядывался в дом, тем все для меня становилось непонятнее и непонятнее. Наконец я пришел к таким парадоксальным выводам, что не захотелось ни с кем этим делиться, просто потому, что такого не бывает и быть не может.

Даже для моей уже ко многому привыкшей психики строение это казалось слишком невероятным! Передо мной стояла гранитная скала огромного размера, из которой кто-то взял и вытесал трехэтажный жилой дом, похожий на те, что выстроены в маленьких городках вокруг Москвы. Все предельно строго, словно строил кто-то из архитекторов брежневских времен, ничего лишнего, просто и функционально — огромный куб с окнами и дверями.

Поражала не эта простота, а то, из чего выстроен дом. Использовать твердый гранит, причем одной громадной глыбой, вырезать внутри помещения, наружу пробить окна и установить массивную дверь, кстати, тоже каменную — за такое возьмется не каждый.

Нет в нашей стране подобных технологий, чтобы так строить, да и не только в нашей — во всем мире! Вот у тех, кто пирамиды строил, они были.

Никто после египтян не возводил никаких строений из огромных каменных глыб. Я пошел вдоль стен, поражаясь мастерству строителей: ни одного стыка, ни одной трещины, повсюду ровная, полированная поверхность, словно ее выглаживали специальным абразивным составом.

Углы немного завалены, но радиус небольшой, как раз такой, какой нужен, чтобы об острую кромку не порезаться. Радиус фрезой не сделаешь и даже лазером.

Непонятно. Странно. Сверхъестественно. Нормально для этого удивительного места. Небо, наверно, тоже кто-то сделал… и пейзаж.

Очень хотелось посмотреть то, что находится внутри. Действительно ли там ровные, прямые, высокие коридоры и светлые большие комнаты, какие просятся при такой архитектуре, или узкие лазы и извилистые пещерные ходы?

Я развесил свою одежду сушиться и снова пошел вокруг, разглядывая непонятное строение, пытаясь уяснить, как же оно сделано? Под ноги замечательно ложилась ровная каменная гранитная поверхность, словно кто-то заодно решил из того же гранита сделать спортивную площадку у дома. Щитов да колец только не хватает, а размер почти тот, что требуется.

Но как? Это же камень, причем один из самых твердых, а даже следа от инструмента не видно. В нашем мире никому в голову бы не пришло, что можно выточить дом из горы, а заодно еще и площадку вокруг. Такое могло быть сделано только Богом или его заместителем на крайний случай.

Я обошел дом и увидел, что двери имелись на каждой стороне куба, словно неведомый строитель хотел, чтобы все стороны стали парадными. Окна вырезаны в двух метрах от земли, рамы сделаны из непонятного материала, не удивлюсь, если и они окажутся из камня. И стекло вставлено необычное, похожее на кварц.

Я подошел к окну и протянул руку, чтобы на ощупь определить, из чего это все изготовлено, в это время боковая дверь за моей спиной открылась, двигаясь плавно, уходя в стену. Нисколько не тревожась, решив, что это Сергей Сергеевич принес мне одежду, я стал дальше рассматривать непонятную конструкцию.

— Здравствуйте, — произнес нежный девичий голос.

Я так и замер с открытым ртом, потом медленно повернулся, недоуменно разглядывая чудо, появившееся передо мной.

Выглядело это существо божественно. Впрочем, каким еще может быть чудо, как не божественным?!

Русые волосы, длинные, тугие, сплетенные в тяжелую косу. Я такое только в кино видел. Причем коса явно настоящая, натуральная, красивая.

Под русыми волосами, слегка выгоревшими на солнце, виднелись соломенные брови и такие же ресницы. А уже под ними огромные глаза, такой голубизны, какой не бывает в природе, настолько яркой и праздничной, что они сразу приковали к себе мой взгляд, и я никак не мог оторваться, чтобы рассмотреть все остальное.

Обычно у девушек я смотрю не в глаза, а на фигуру. А уж потом, если то, что увидел, соответствует моим внутренним представлениям о женской красоте, поднимаю глаза выше. Так вот в данный момент мне было совершенно неважно, что находится ниже, поэтому пришлось сделать над собой мощное волевое усилие, чтобы сместить взгляд.

Под глазами оказался аккуратный, слегка вздернутый носик и пухленькие розовые губки. Нежный овал лица, плавный, без острых углов. Длинная, изящная шея, а дальше все, что положено иметь такой ослепительно красивой девушке, чтобы быть привлекательной и соблазнительной: грудь приятного размера и формы, тонкая талия, замечательные бедра и стройные ноги, заканчивающиеся маленькими ступнями, едва прикрытыми босоножками с длинными ремешками, обернутыми вокруг лодыжек.

А по всему телу растут легкие золотистые волосики — этот дополнительный незначительный штрих вызвал какое-то умиление и еще что-то такое внутри, что невозможно объяснить.

Чудо оказалось одето в желтенькое легкое платьице, чем-то напоминающее сарафан, подчеркивающее и оттеняющее все достоинства скрываемого под ним тела. Кстати, ткань на платьице оказалась непростой, она постоянно и неуловимо меняла свою окраску, на глазах превратилась в темно-зеленую, а потом и в светло-серую.

Когда мой взгляд снова попал в голубые глаза, я понял, что пропал, и стал погружаться все глубже в эту нежную голубизну, уже не надеясь на то, что смогу оттуда когда-нибудь выбраться.

Моя жизнь прямо в это мгновение делилась на две неравные части — одна пустая и бессмысленная, в которой я не знал ее, а другая странная, наполненная неясным, но очень важным и глубоким значением.

— Это невежливо — не здороваться в ответ, — строго произнесла девушка, но тут же прыснула в ладошку. — Особенно когда стоишь в таком виде.

— В каком виде? — Я недоуменно нахмурился, все еще ничего не понимая, ее голос позволил мне оторваться от глаз, из которых самостоятельно никак не мог выплыть, и перевел взгляд на себя.

— Сообщаю вам, юноша, что в данный момент вы одеты в костюм Адама, так, кажется, говорят в вашем мире, только фигового листка на вас не хватает. Вот с ним вы были бы гораздо приличнее, а так…

— Адама? — Господи! Только сейчас я обнаружил, что раздет, наг, гол!

Это был удар ниже пояса, а там как раз творилось неладное…

Никогда до этого не подозревал, что могу так краснеть. Причем начал краснеть снизу вверх, тепло пронеслось удушливой волной, почти мгновенно лицо стало гореть так, словно на него высыпали горсть углей. Это ужасное состояние, которое не стоит никому переживать.

Раньше считал, что подобное со мной произойти не может, считал, что весь свой стыд потерял еще в военкомате, когда меня рассматривали молоденькие врачихи и медсестры, причем делали это с презрением и полным равнодушием.

Да и после этого немало девушек видели меня обнаженным — взять хотя бы Ирку.

Я сложен вполне пропорционально, так что стыдиться мне нечего, да и взрослый уже парень, а не подросток с прыщами и гормональным взрывом.

Но сейчас настолько растерялся, что даже не попытался прикрыть свой срам рукой. Впрочем, это было бесполезно, то, что мне хотелось от нее скрыть, она уже видела.

Поэтому просто стоял и краснел, не имея силы сдвинуться с места и куда-нибудь убежать. Очень хотелось залезть в яму с лечебной грязью и утопиться.

А девушка смеялась надо мной, причем так звонко и заразительно, что я не мог на нее обидеться.

Меня спас профессор, который подошел ко мне откуда-то сзади и подал огромные семейные трусы, штаны неизвестного происхождения и рубашку, которая была мне явно велика.

Я смущенно поблагодарил и начал одеваться. Только когда моя нижняя часть тела спряталась в сатин, девушка отвернулась.

Конечно, на ее месте я бы сделал то же самое, рассматривал бы все с жадным интересом, но я-то мужчина!

Все самое интересное закончилось, когда натянул на себя широкую рубашку и стал застегивать пуговицы непослушными пальцами.

— Что же ты, Настя, нашего гостя смущаешь? — поинтересовался Сергей Сергеевич, глядя на нас обоих понимающим взором. — Нехорошо это. Вон как покраснел. Разве так можно? Юноша не виноват, что вся его одежда пропиталась тиной и торфом, поэтому пришлось ее стирать.

— Неужели попал в приворотное болото?

— И не только туда, — вздохнул профессор. — Никогда до этого еще мне так тяжело не давался маршрут, нечисть на каждом шагу мешала пройти, даже Дрема встретился.

— Дрема? И каков он? Хорош?

— Довольно странен. Кстати, оказался больным, просил лекарство, я его своей мазью лечил. Замечательно странное существо оказалось.

Они закончили свой диалог, и их глаза снова обратились на меня. Я стоял, уставившись в землю — смотреть куда-либо просто не мог, мне почему-то было стыдно. Никогда не думал до этого, что кто-то может меня так смутить.

— А ты не сказал, что у нас будут гости, — произнесла Настя, снова прыская в ладошку, на этот раз явно от моего вида, то, во что меня одел профессор, меня явно не красило. На мгновение даже почувствовал себя клоуном, работающим на арене. — Я ждала тебя одного.

— Я в прошлый раз тебе говорил, что у меня есть дело на земле.

— Какое, папа? — Девушка окинула меня критическим взглядом. — Что-то он не похож на кого-то важного.

Папа. Приплыли!

Сергей Сергеевич — отец этого русого чуда. Значит, у меня нет ни единого шанса, и даже смотреть на нее не стоит, самому же от этого станет хуже. Переживать, страдать, мучиться, бледнеть и чахнуть мне не нужно, я — современный молодой человек, и средневековые страсти мне без надобности.

Постепенно лицо у меня приняло обычный оттенок, голос тоже прорезался.

— Здравствуйте, Настя.

Очень вовремя! По-моему, обо мне все уже забыли, что-то увлеченно обсуждали, не обращая никакого внимания на меня, и мои слова заставили их повернуться, причем лица у обоих стали недовольными. Тут я продолжил, и, кажется, еще больше некстати:

— Меня зовут Григорий, можно Гриша, друзья называют Григ.

— Григ — это какой-то земной композитор? — Настя посмотрела на меня с некоторым недоумением. — Неужели пишете музыку?

— Меня назвали так не за это, просто Григорий произносить долго, да и звучит немного странно, а Григ короче и яснее. В наш век скоростей у людей имена как клички, в интернете по-другому нельзя, трафик надо экономить.

— Смешно. — Девушка улыбнулась. — А что такое интернет?

— Ну, это такая форма связи через компьютер…

Я бы нес нечто подобное и дальше, но меня оборвал профессор:

— Настенька, я уже говорил тебе, на Земле много устаревших форм общения, это одна из них. — И мне: — Перед вами, юноша, неземная девушка, поэтому не стоит с ней разговаривать как с вашей сверстницей, она многого не поймет. Настя живет в другом мире, то, что она моя дочь, совсем не значит, будто ее интересует все, что так забавляет вас.

— Что значит неземная? — переспросил я недоуменно. — Это вы о красоте?

У меня снова возникло ощущение, что я веду себя как дурак. Но остановиться не мог, продолжал нести всякую чушь.

— Нет, что вы, она вполне обычная девушка для того места, в котором живет. Далеко не красавица, средненькая. А вам она нравится, потому что у нее другой генотип.

— Генотип?

— Некоторые группы генов нам неизвестны, потеряны несколько десятков тысяч лет назад, когда наша раса едва сумела выжить, но мы совместимы…

— Я не понимаю…

— Да, конечно, это трудно представить, — мягко улыбнулся Сергей Сергеевич. — Поэтому просто поверьте мне на слово. Настя из чужого нам мира, если хотите, с другой планеты, по-вашему — инопланетянка…

Наверно, у меня отпала челюсть, я стоял и переводил взгляд с нее на него — не то чтобы не верил, просто это пока не укладывалось в моей голове. Но мне очень не хотелось перед этой девушкой показаться дураком, поэтому изображал из себя умного, хоть на самом деле ничего не понимал. Улыбнулся, показывая, что понимаю и ценю хорошую шутку.

— Он что, совсем ничего не знает? — поинтересовалась у отца девушка. Ее платье снова изменилось и стало ярко-красным, причем босоножки тут же поменяли свой цвет на синий. — Абсолютно?

— Этого юношу наняли за деньги, чтобы он достал так нужный нам предмет из лабиринта, я его привел, а потом уведу тем же путем.

— А он сможет?

— Пока не попробуем, не узнаем. Григ, по крайней мере, первый человек, которого мне удалось довести до кордона.

— Понятно. — Девушка улыбнулась и взяла меня за локоть. — Идемте, юноша, в дом, расскажете об интернете и о том, с чем его едят. Кстати, вы голодны?

— Съел бы чего-нибудь. — Тепло ее прикосновения прожигало мою рубашку и раскаляло кожу руки, и я снова стал краснеть. Хорошо, что на меня никто не обращал никакого внимания, иначе провалился бы сквозь землю. — Давно не ел ничего приличного…

— Да? — Настя посмотрела на меня лукавым взглядом. — Боюсь, вам не повезло, у нас нет земных продуктов, давно закончились, а неземная пища может вас удивить.

— Думаю, меня уже ничто не удивит после того, что видел по дороге сюда.

— Это вам только кажется, здесь не меньше странного и опасного, чем там, только все скрыто.

Девушка говорила без какого-либо акцента, как коренная москвичка, профессор говорил так же, наверно, поэтому я посчитал их слова розыгрышем. Нет, конечно, какой-то частью мозга я им верил, но и только. Признать, что эта девушка на самом деле является инопланетянкой, у меня просто не получалось.

Мы зашли в дом. Никакого вестибюля. Широкий двухметровый коридор — стены сделаны из такого же гладкого, отполированного камня, как и наружные, ни единого стыка, словно вырублено из монолита, — проходил через весь дом, ведя к другим дверям, его пересекал точно такой же коридор, идущий от других дверей, создавая, таким образом, крест.

Потолок из того же гранита. И больше ничего, за исключением каких-то повторяющихся белых светящихся странных символов через неравные промежутки стены, которые озаряли дом изнутри мягким приглушенным светом.

— Что предпочитаете: поесть или отдохнуть? — спросила Настя, глядя, как я верчу головой. — Или, может, желаете принять душ? Вода у нас целебная, и напор хороший.

— Сначала поесть, — ответил я, смотря по сторонам, чтобы не видеть ее лица. — Потом отдохнуть. Вылез только что из ямы с лечебной грязью, так что чист, душ пока не требуется…

— Тогда нам сюда. — Настя коснулась одного из символов, и он ушел назад вместе с квадратной каменной плитой, открывая огромное вытянутое помещение, наполненное светом, льющимся из окон. Здесь не было мебели, зато имелось множество каменных кубов, параллелепипедов и столбиков. На некоторых просматривались такие же белые, впечатанные в камень символы, неизвестно что значащие.

— Садитесь. — Девушка показала на один из небольших гранитных кубов, стоявших у большого квадратного столба. По-видимому, это был стул. Я сел. Камень оказался мягким, упругим и теплым. Сидеть на нем было так приятно и удобно, что мои глаза стали сами собой закрываться от удовольствия, а может, и от усталости. Оживление, вызванное купанием в лечебной грязи, как-то сразу схлынуло, и мне захотелось спать.

Сергей Сергеевич где-то потерялся по дороге, но я нисколько не расстроился. Мне было уже хорошо просто оттого, что я сидел рядом с этим русым чудом.

Странное ощущение счастья, до этого меня не посещавшее ни разу, если, конечно, не считать тех моментов, когда меня по дороге сюда пыталось сожрать существо из тумана с впрыскиванием наркотических веществ под кожу.

Настя с улыбкой поглядывала на меня, одновременно управляясь с каменными кубами, некоторые, по моему мнению, являлись чем-то вроде шкафов для хранения продуктов и посуды, другие исполняли роль микроволновки и холодильника, а может, и жарочного шкафа.

Серый гладкий интерьер дома больше подходил для космического корабля, чем для дома. Впрочем, это могло быть просто модно или практично. Откуда мне знать инопланетные порядки?

Настя поставила передо мной какой-то квадратный сосуд, в котором бултыхался зеленый тягучий сироп, и подала нечто вроде каменной трубочки.

— Это мы пьем. Ты не очень отличаешься генотипом от нашей расы, поэтому тебе должно подойти. Моему отцу нравится. Это питательно, в такой пище есть все, что необходимо человеку твоей расы. Ты же белый, так?

— Белый.

— Хорошо, а то я только слышала, что у вас живут люди с разным цветом кожи, а никогда не видела и поэтому, наверное, не смогу их различить. А папа сказал, что еда у вас отличается в зависимости от места жизни.

Я попробовал. На удивление, оказалось вкусно, причем напиток был одновременно соленым, терпким и пряным и нежным. Пил с удовольствием, молча глядя на нее.

— Почему ты молчишь, Григ?

Я выпил еще немного. Слова как-то не шли на ум, да и язык едва двигался. Никогда до этого не думал, что общение с девушкой может вызвать столько затруднений. Правда, до этого я еще никогда не испытывал таких эмоций. Поэтому, подумав, решил ответить честно:

— Сам не знаю, боюсь, наверное…

— А чего боишься?

— Глупым показаться. Здесь у вас все иное, чем у нас. Другая техника, мебель, одежда, очень легко показаться дураком, а этого не хочется.

— Почему? — прыснула снова она в ладошку. — Разве такое возможно? Какой ты есть — такой есть, другим не станешь.

И действительно — возможно ли не показаться перед ней дураком?

Я снова стал прихлебывать бульон через трубочку, не зная, что ответить. Грустно как-то стало, противно…

— Нет уж, отвечай, раз начал. Мне интересно.

— Честно?

— Честно!

— Я в тебя влюбился с первого взгляда, — сказал, словно в омут головой бросился. Сердце тревожно стукнуло и остановилось, ожидая ответа. — Поэтому боюсь не понравиться.

— Ты это серьезно?

— А по мне разве не видно? — Сердце застучало быстро, уверенно. — Выгляжу как идиот, говорю так же, все симптомы налицо. Краснею еще, как прыщавый юнец.

Она улыбнулась. Ей пришелся по душе этот разговор. Всем девушкам нравится, когда им признаются в любви, а дальше все происходит по обстоятельствам. Если девица умная, то не будет смеяться, примет на веру и начнет искать подтверждение этим словам. Издеваться не станет.

Если же не очень умная, то тоже начнет проверять, только подтверждение потребует глупое. Некоторые, например, могут предложить прыгнуть из окна или сделать еще что-нибудь опасное для своей жизни. Сделаешь — тогда поверят.

Так меня Ирка проверяла. С моста в реку прыгал, едва не разбился.

А потом такая издеваться станет часто, просто для своего удовольствия. Интересно же — здоровый парень, а ведет себя как телок, мычит что-то, сказать толком ничего не может. Смущается. Последнее особенно им нравится…

— Ну, определенные признаки нестабильности психики и в самом деле наблюдаются, — улыбнулась Настя. — Но это может быть вызвано иной атмосферой, другим энергетическим излучением, незнакомой обстановкой, шоком от невероятных обстоятельств.

За спиной бесшумно открылась дверь, если можно так назвать каменную глыбу, откатившуюся по невидимым направляющим в сторону, и в комнату вошел профессор. Он взял себе точно такую же посудину, сел напротив меня и начал с наслаждением прихлебывать зеленый тягучий напиток через такую же трубочку.

— О чем разговор? — поинтересовался он.

— Григ только что заявил, что в меня влюблен, вот это и обсуждаем…

— А… — Профессор, как мне показалось, с сочувствием посмотрел на меня и мягко улыбнулся. — Уже выдаешь психологический анализ?

— Пытаюсь, но мне не хватает некоторых фактов, чтобы составить полную картину, без приборов довольно трудно определить данный эмоциональный тип.

— Настя, по нашим земным понятиям, доктор, — пояснил Сергей Сергеевич. — Она обладает великолепными знаниями в области медицины, иногда, правда, ее заносит, как сейчас, но специалист она великолепный. А вы, юноша, действительно в нее влюбились?

Я кивнул. А что мне оставалось делать? Она же сидела рядом. Сказать, что влюбился, и тут же отказаться? А жить потом как?

— Поверьте, я вас понимаю, сам когда-то побывал на вашем месте, правда, был тогда гораздо моложе, чем сейчас, хоть и намного старше вас. — Профессор сочувственно мне кивнул и повернулся к дочери. — Могу добавить немного данных, которых тебе не хватает для полного диагноза.

Они сидели передо мной, пили сироп и мило разговаривали о больном пациенте, описывали симптомы, способы лечения. Обычный врачебный разговор. Вся беда только в том, что этим пациентом являлся я и слушать мне такое было не очень приятно.

Никогда еще после признания девушке в любви та не начинала делать анализ моего психического состояния, разглядывая меня с холодным пристальным вниманием. Обычно они лезли ко мне целоваться и обниматься, но сейчас оказался не тот случай. Меня препарировали, разрезали на отдельные кусочки, разглядывая каждый из них в отдельности. Причем занимался этим еще и ее отец, притащивший меня в это ужасное место.

Почему-то чем больше слушал то, что говорилось обо мне, тем меньше мне хотелось жить.

— Добавляй.

— Надо учитывать, что во время пути юноша не раз попадал в ситуации, которые едва не стоили ему жизни. Так, например, во время прохождения через черный лес он едва не попался брунсу, причем тот пищеварительным соком его полил и даже вцепился парой усиков.

— Какая мерзость! — Девушка сморщила свой хорошенький носик. У меня внутри потеплело от этого милого сочувствия. — Как спаслись?

— Мне удалось его отбить. До этого момента на юношу нападали два раза. Первый раз необычные шершни, гораздо крупнее и злее обычных. Никогда до этого не наблюдал за ними в здешних лесах подобной агрессивности, причем мы двигались довольно далеко от их гнезда, но они все равно напали.

— Странно…

— Вот и я так же подумал. Второй раз на нас напали предтечи местных птеродактилей, хоть обычно они стараются держаться как можно дальше от людей. Потом Дрема показывал нам свои картинки, а затем попали под обстрел какого-то странного растения из тумана, причем семена летели мощные, сбалансированные, они вполне могли нас убить. Нам удалось спастись только тем, что успели заскочить в пещеру.

— Согласна, испытания играют свою роль в нестабильности психики. — Настя взяла меня за руку. Господи, до чего же мне стало хорошо! — Это вполне могло стать дополнительным фактором гормонального изменения в крови.

— Еще древними людьми отмечено, что после смертельной опасности резко возрастает либидо. Обычно в селениях, где люди переживали какую-то опасность, резко возрастала деторождаемость.

— Согласна, — кивнула Настя, убирая руку. — Пульс учащенный, кожа влажная, реакции неадекватные. Григ не обманывает, он действительно в меня влюблен или думает, что испытывает подобное чувство. А что я еще не учла?

Вот представьте себе: ты признаешься девушке в любви, она меряет пульс, проверяет твою кожу, делает еще пару анализов и с категоричностью доктора заявляет:

— Пациент влюблен! Требуется лечение соответствующими препаратами…

Мне захотелось забиться в какую-нибудь нору и сидеть там до конца жизни. Мерзкое это ощущение, когда тебя препарируют!

— Вот еще… ты несешь в себе незнакомые человечеству гены, любой мужчина с Земли, увидев тебя, почувствует влюбленность. Изменение генотипа, добавление неизвестных прежде групп генов является обязательным фактором выживания. Так и я, когда-то увидев твою мать, не смог противиться своему влечению, хоть был вполне зрелым, самостоятельным мужчиной.

— Убедительно, принимаю. — Настя кивнула мне, как показалось, сочувственно. — С этим согласна, не подумала, кое-что не учла. Получается, состояние подлинное, требуется коррекция. Конечно, у меня с собой нет многих препаратов и лечебных приборов, поэтому даже не знаю, как поступить. Не думала, что может случиться подобная ситуация, правда, и в этом случае можно кое-что сделать, например, провести коррекцию с помощью изменения гормональной подстройки, и потребуется всего несколько трав…

— Вы как-то забыли обо мне. — Голос у меня стал хриплым от волнения, а ладони повлажнели. — Например, о том, что у меня может иметься свое мнение.

— Мнение? — Девушка посмотрела мне в глаза, и что-то в ее глазах странно дрогнуло. Впрочем, возможно, мне показалось. — Разве больной может поставить себе диагноз, а потом вылечиться самостоятельно?

— Не знаю. — Я пожал плечами как можно безразличнее. — А ты, Настя, попробуй. Может быть, у тебя и получится, а я даже пытаться не стану.

— Что?! — Настя буквально вскочила с места, все ее спокойствие куда-то исчезло. — О чем ты говоришь?

Профессор расхохотался:

— Юноша, поздравляю, вы — молодец! Давно мою дочь никто так умело и ловко не ставил на место. Очень эффектно и при этом в высшей степени разумно.

— О чем вы оба говорите? — Девушка отошла от нас и начала ковыряться в кубе. — Кто желает тонизирующий напиток?

— Неси обоим, — скомандовал Сергей Сергеевич. — А Григ сказал одну очень интересную вещь, точнее, намекнул на нее, надеясь на то, что остальное ты додумаешь сама, что говорит о его тактичности.

— На что же он пытался мне намекнуть? — Девушка поставила перед нами по высокому каменному стакану с розовым непонятным напитком, я тут же прилип к нему, чтобы спрятать глаза: отчего-то мне было мучительно стыдно от этого не очень-то приятного чувства, у меня в горле пересохло.

— Молодой человек намекнул на то, что внесение в генотип дополнительных генов, как фактор выживания, характерно для всех видов. Несмотря на то что у тебя имеется некоторая часть земного генотипа, доставшаяся от меня, все равно этого недостаточно для полной гармонии, поэтому ты так же реагируешь на юношу, как он на тебя. Проще говоря, ты испытываешь такую же влюбленность…

— Еще чего?

Настя вдруг стала пунцовой: похоже, я оказался прав, и с ней творилось то же самое, что со мной. Я вежливо отвернулся.

— Сама в себе разбирайся, ты врач, тебе и карты в руки, не наше это дело. — Профессор встал. — Идемте, юноша, пора определиться с комнатой. Вам надо отдохнуть и прийти в себя. Слишком многое свалилось на вас в очень короткое время — тут не то что влюбиться, с ума можно сойти. Хорошо, что у вас психика довольно устойчивая, и я очень рад, что все закончилось влюбленностью, а не депрессией и суицидной хандрой…

— Отдохнуть не помешает. — Я встал и пошел к стене, которую уже открыл Сергей Сергеевич. У двери оглянулся. Настя стояла возле куба, который служил нам столом, и растерянно смотрела на меня. Что-то было в ее глазах еще кроме растерянности. Жалость? Страх? Удивление? Или любовь?

Но это уж вряд ли, наверное, показалось…

— Идемте, Григорий. — Профессор вышел в коридор, я за ним, уже больше не оглядываясь. — Места в этом доме хватит для того, чтобы разместить не один полк. Служили?

— Немного — всего год, повезло, в это время уже шли реформы в армии…

— Вам сюда. — Сергей Сергеевич нажал на белый символ, и плита ушла вбок. Перед нами открылась небольшая комната, довольно уютная, если можно судить все, что там находилось, земными мерками. Длинный широкий камень в качестве кровати с выступом подушки. Куб-стол, кубы-стулья. И все.

— Вот здесь санитарные устройства. — Профессор тронул символ на стене. — Они довольно просты в использовании, сами разберетесь. Здесь шкаф для одежды, которой у вас с собой нет. В общем, отдыхайте, осматривайтесь. Дом будет слушаться, поэтому ходите куда хотите, пользуйтесь всем, чем пожелаете.

— А как?

— Сориентируетесь… — Сергей Сергеевич пошел к двери. — Все эти белые символы не что иное, как надписи на неизвестном вам языке. Если их тронуть, то они обязательно прореагируют: откроют дверь, включат свет или подадут воду. В доме есть несколько комнат, которые для вас не откроются, они заблокированы даже для меня, но все остальное к вашим услугам.

Он ушел, а я остался. Подошел к тому, что играло роль кровати, потрогал: камень как камень. Холодный. Но когда сел, а потом лег, он подо мной промялся как раз настолько, насколько нужно, чтобы мне стало комфортно, и нагрелся. Теперь я понял, почему мне не предложили одеяла, на этом камне и без того не замерзнешь.

Захотелось раздеться. В одежде профессора лежать оказалось неудобно, да и не очень приятно. Рубашка сбивалась в складки, брюки тоже. Как только сбросил, сразу почувствовал себя лучше.

Серая комната с белыми символами на стенах. Уютная, как комната в гостинице или как отделение морга. Что я здесь делаю?

Как-то незаметно возбуждение испарилось, остались только усталость и тягостное недоумение.

Подумать только, еще не так давно горбатился в фирме, собирал заявки, сбивал их в единый список и отправлял на склады. А после не утомительной службы ужинал в закусочной на углу, иногда в кафе напротив, и возвращался домой, где меня ждала Ирка. Мы смотрели по телевизору тупые бесконечные сериалы, гуляли по пустынным улицам, иногда любили друг друга без особой страсти и нежности, словно были обязаны это делать.

Конечно, без этого жизнь не казалась жизнью, но уж больно было скучно, особенно когда Ирка вдруг начинала упрямиться, отказывая мне в близости, добиваясь этим новых тряпок или дорогой косметики.

Но в том мире мне все было понятно, я знал, что случится завтра, послезавтра или через месяц. Как правило, менялась только погода за окном, все остальное оставалось неизменным.

И вдруг все закончилось…

И не стало в этом мире ничего знакомого и понятного. Изменилось все. Нет ни фирмы, ни кафе, ни Ирки, ни столицы за окном.

А есть… не знаю что.

Сумасшествие. Дикость. Тайга. Черный лес. Приворотное болото. Дом, не похожий на дом. Кровать, сделанная из камня. Все другое, иное, чужое. Даже зацепиться не за что. Не укладывается здесь ничего в мою бедную пустую голову, а внутри растет только отупение и усталость.

Глаза открываю, вижу эту комнату, мне тепло, даже жарко, а внутри холод просыпается. А еще о чем точно не хочу думать — о том, что ждет меня на обратном пути. Там будет снова страх, боль, ужас…

А еще Настя, Настя, Настя — инопланетянка…

Меня потянуло куда-то в темноту, и я не стал сопротивляться. Сон упал, как черный занавес. Все понеслось, завертелось, закружилось в танце белых символов.

…Светлый яркий день, только солнце над головой странное, явно неземное, оранжевое, как апельсин, отчего все вокруг кажется необычным и праздничным, правда, только первые двадцать часов, которые здесь длится день, потом все утомляет. Мой земной глаз не приспособлен к этой палитре, все кажется слишком ярким, даже темные светозащитные очки с поляризацией не спасают.

А кожа покрывается загаром, странной защитной пленкой, которая спасает тело от проникновения внутрь ультрафиолетовых лучей, и не только их, но и других, которые гораздо опаснее. Цвет тела становится серым, противным, но без этого не выживешь. Растительности вокруг почти нет, местное солнце все сжигает, есть только скалы, песок и высохшая трава на нем, немного похожая на тростник своим грязно-зеленым цветом и длинной волокнистой структурой.

Мне нужно к далеким горам. Поселение находится там. Существ, которые живут в этих местах, не назовешь людьми, хотя они во многом похожи на нас, правда, скорее карикатурно. Точка, точка, запятая, вышла рожица кривая. Руки, ножки, огуречик — вот и вышел человечек. Примерно так.

Прямое туловище, как плоский кусок пластилина, от него палки — руки и ноги, — и сверху лысая голова без следов какой-либо растительности, ушей нет, зато имеются ушные впадины, глаза круглые, они закрываются прозрачной мембраной, как у рыб. Иначе здесь нельзя, ветра дуют постоянно и несут в себе мелкую едкую пыль, которая забивается и слепит.

В этих местах я всегда ношу темные очки-консервы, герметично прижимающиеся к коже, а еще специальный посох, который впивается в землю, помогая удержаться на месте при мощных порывах ветра. Не люблю я этот мир, он ужасен, но иногда приходится заглядывать и сюда.

У глубокой расщелины, ведущей к поселению туземцев, меня ждет клиент, в руках, точнее, в тонких палочках, обтянутых сухой кожей, вертит небольшой мешочек с драгоценными камнями, сделанный из желудка геликапа — местного аналога нашего бегемота. Водится тут такое животное, довольно жуткое, огромное и плотоядное.

Десять камней — рубины и изумруды — обычная цена за то, чтобы я отвел аборигена к мыслящим черепахам. Стандартный маршрут. Всем хочется знать свое будущее, кроме меня. Мне этого не хочется, хотя Наибу мой друг и у меня особый статус, я, в отличие от других, мог бы узнать свою жизнь вплоть до последнего дня.

К сожалению, все, что рассказывают черепахи, всегда происходит. Они никогда не ошибаются.

А жить, ожидая предсказанных событий, чрезвычайно мучительно, хотя бы потому что другие события просто не замечаешь, не считая их важными.

Так можно промучиться всю жизнь в ожидании смерти и не почувствовать прелести жизни. Мне такого не надо, и так уже многое сбылось из того, что было когда-то предсказано, несмотря на то что я сделал все для того, чтобы этого не случилось.

Ветер ужасный, обратно сегодня не пойду, очень велика опасность того, что поднимется смерч, унесет и разобьет о твердую, спекшуюся от жары землю. Здесь это обычная смерть, поэтому большая часть жизни происходит под землей, там спокойнее. К сожалению, я там находиться не могу, не выношу жуткие инопланетные гормонально несовместимые запахи.

Придется остаться в крепости, она еще довольно прочна, одну ночь точно выдержит. Можно, конечно, спуститься к туземцам и попросить отдельное гнездо, но спать в местных селениях невозможно, не предназначены они для нас, людей, даже отхожие места больше похожи на насесты…

Да и туземцы похожи на птиц, потому что умеют летать, распахивая огромные кожаные складки, которые обычно обмотаны вокруг тела…

Я не знаю, сколько спал, но, когда проснулся, долго не мог понять, где нахожусь. Было темно, светились лишь белые символы, которые явно что-то обозначали, только непонятно что. А мне было надо в туалет. Не бежать же на улицу?

Очень смешно: первобытный человек, ищущий ближайший кустик для того, чтобы справить нужду, вместо того чтобы воспользоваться унитазом, потому что не воспринимает его. Но я-то разумен, хоть и не понимаю, как здесь все устроено.

Я потрогал белый символ, и каменная стенка открылась. Выдолбленный камень большого размера, будем надеяться, что ванна. Над стенкой надписи. Провел рукой — побежала вода. Набрал в ладошку, попил. Свежая, приятная на вкус.

Но мне не это нужно. Рядом на стене светился другой символ, чем-то напоминающий человечка, сидящего на странном предмете. Стенка послушно отошла в сторону. Снова камень, похожий на стул, внутри выбита ниша.

Сел, справил свою нужду, питая надежду на то, что не ошибся. Вот будет смеху, если это окажется чем-то другим!

В кубе не осталось ни капли, все впиталось в стенки — ни запаха, ни чего другого. Надеюсь, все правильно. Очень надеюсь!

Я подошел к окну. Насчет стекла не ошибся — тоже камень. Твердый. Может быть, кварц. Он казался непрозрачным, но, когда тронул рукой, стал светлеть. Прошла всего пара мгновений, и я увидел лужи с вздувающимися пузырями вдалеке, покрытые облачками пара. Рядом с ними скала, чуть дальше в сторону речка, луг, горы рядом…

Я еще раз помахал над стеклом, точнее, над тем, что его заменяло, и оно стало темнеть. Удобная штука, лучше любых штор.

Похоже, ночи здесь не бывает, как и закатов и восходов. Странное место, но лучше об этом не думать, иначе голова расколется от перенапряжения. Кто-то однажды мне сказал, что знания нужно впитывать по капле, иначе потом не сумеешь разобраться в том, что образовалось внутри.

Иные люди подобны колбасам: чем их начинят, то и носят, так говорил Козьма Прутков. Надеюсь, что я смогу переварить и понять хоть что-то из того, что уже увидел.

А пока нужно просто жить и смотреть на происходящее незамутненными глазами, принимать все таким, как есть, не пытаясь подстроить под какой-нибудь шаблон. Для себя просто поставить внутри отметку: все вокруг на самом деле существует, пусть и необъяснимое с точки зрения нашей науки.

Думаю, этому миру плевать на то, что о нем думают наши ученые. Он живет своей жизнью и по своим законам.

Я лег и снова заснул. Сны на этот раз снились более простые и понятные. Брел по лесу, черному, потом сухому. Никто на меня не нападал, и мне не было страшно. Только Дрема выл где-то рядом. Но его я уже не боялся. Встречались, разговаривали, нормальный парень, только давно не мылся, оттого и пахнет как покойник, вылезший только что из могилы.

А люди всегда боятся неизвестного, непознанного — например, того, что приходит с туманом.

Утром, а может, и ночью. Не знаю. Часов здесь нет. Но я проснулся и понял, что проголодался. Это для меня и стало сигналом, что наступил новый день. Натянул на себя большие сатиновые трусы, рубашку, в которой могло поместиться двое таких, как я, затем штаны неизвестного великана, которые с меня сваливались при каждом широком шаге, поэтому приходилось идти короткими шажками, и решительно отправился во двор, чтобы влезть в свою одежду.

Никогда до этого не думал, что от одежды так сильно зависит внутренняя самооценка. Трудно разговаривать с девушкой, если у тебя все время штаны сваливаются, а она после такого каждого раза прыскает в ладошку и отворачивается.

Прошел по пустым огромным коридорам, никого не встретил. Повезло. Вышел из дома, прижав пятерней белую надпись в конце коридора. Камень послушно отодвинулся в сторону, открывая мне проход.

На дворе стояла все та же непонятная погода, что и вчера. Было тихо, светло и безжизненно, как в морге, — ни ветерка, ни звука. Я сбросил с себя чужую одежду, снял свою, только сейчас обратив внимание на веревку — оказалось, она чем-то походила на трос, была так же прочна, сплетена из очень твердых нитей, но в то же время необычайно мягка. Я повис на ней, и она без труда выдержала мой вес. Думаю, такая веревочка выдержит не одну тонну, так что может пригодиться, когда решу повеситься от неразделенной любви.

Немного постояв и подумав о том, что неплохо было бы искупаться, я отправился к реке. Обувь надевать не стал, шел, босыми ногами попирая мягкую мелкую травку, а та в ответ ласково щекотала мне пятки.

На берегу реки постоял, вглядываясь в медленно текущую воду: она казалась темной и в то же время прозрачной настолько, что на дне хорошо просматривался мелкий желтый песок и вкрапленная в него темная галька.

Мне захотелось окунуться. Противиться этому искушению не стал, сложил одежду на обрывистом берегу и осторожно спустился вниз. Вода показалась теплой и приятной. Течение вымывало мелкий песок из-под ступней, обнажая дно, которое оказалось каменистым, как и все на кордоне.

Никогда не думал, что из камня можно делать что угодно: дома, окна, мебель, кухонные приборы, даже холодильник и микроволновку.

Я нырнул, поневоле глотнув немного воды, она показалась мне пресной и безвкусной, хоть небольшие примеси в ней, несомненно, имелись, думаю, в основном песка и глины.

Плавать было легко и приятно. Я нырял, переплывал речушку, применяя разные стили, вспоминая давно забытое ощущение внутренней свободы далекого детства, когда ты предоставлен сам себе, делаешь что хочешь и всему миру на тебя плевать, пока твоя мама на работе.

Несильными гребками выплыл на середину реки, там лег на спину, позволив слабому течению тащить меня в неизвестную даль. Мне было хорошо, легко и покойно. Помешал только чей-то пронзительный крик.

Голос был явно женский, кричал что-то непонятное, но в ушах журчала вода, придавая крику отстраненность и пустячность…

Но раз услышанное портит все — мозг начал привычную работу: анализировать и взвешивать.

Настя? Неужели что-то случилось? Наверное, кричала она. Здесь нет никого другого, обладающего таким звонким и нежным голосом…

Когда эта мысль окончательно внесла тревогу в мое безмятежное состояние, я быстро перевернулся и посмотрел по сторонам, однако никого не увидел.

Тогда рванулся к песчаной гряде, с которой спустился, но, сделав пару мощных гребков, вдруг понял, что не двигаюсь, со мной происходит что-то непонятное, неправильное.

Ноги отчего-то перестали подчиняться, отказались толкать меня вперед, а просто повисли в воде, как нечто ненужное, мне не принадлежащее.

Это было неестественно, ненормально и глупо.

В это мгновение я понял, что испытывают те, кто парализован, — они так же пытаются двигать своими конечностями, а те никак не реагируют на команды.

И еще показалось странным, что я не чувствовал боли, внутри по-прежнему было так же легко и приятно, как раньше, даже то, что мои конечности перестали мне принадлежать, никак меня не волновало и не расстраивало.

Ну и подумаешь — обойдусь без них, в воде они не нужны, руками куда угодно доплыву.

Я попробовал, но после нескольких не очень удачных гребков и они отказались мне подчиняться. И опять я к этому отнесся спокойно, радостное благодушное настроение меня не покидало. К чему суетиться, рваться куда-то, если мне и так хорошо?

Никогда до этого я не был так счастлив, доволен собой и своей судьбой. Меня все устраивало и все нравилось. Я не тонул, моя голова по-прежнему находилась над водой, поэтому дышалось свободно, без каких-либо усилий.

Когда я посмотрел вниз, то увидел, как мои ноги покрыла неизвестно откуда взявшаяся серая слизь, которая начала подниматься вверх, обволакивая все тело.

На высоком берегу показалась светловолосая девушка. Настя.

Как же она была красива в своем оранжевом платье!

Легкая и изящная, настоящая инопланетная красавица.

Ее даже не портили этот никому не нужный яростный ор и бурное размахивание руками. Мне захотелось крикнуть ей в ответ, чтобы она прыгала ко мне, нам вдвоем будет хорошо, но мой язык меня предал, даже не пошевелился.

Девушка поняла меня и без этих невысказанных слов, потому что сбросила платье и прыгнула вниз. Одета она была всего-то в две легкие полоски ткани, у нас такое называют бикини, которые замечательно подчеркивали стройную и вызывающую желание фигуру.

Немного портил впечатление ремешок на правом бедре, который поддерживал что-то похожее на оружие — возможно, нож.

Настя вынырнула и устремилась ко мне, поднимая белые буруны, плыла так ловко и уверенно, что я поневоле ею залюбовался. Как же она была красива! Мне захотелось к ней, но тело снова не подчинилось.

На высоком берегу показался профессор, несущий на плече что-то напоминающее телескоп. Подойдя к краю обрыва, он опустил сложную конструкцию на землю и стал устанавливать, направляя трубу с блестевшими линзами на нас с девушкой. Настя уже подплыла ко мне совсем близко и мрачно проговорила, тревожно и сердито глядя мне в лицо:

— Ты не слышал, что я тебе кричала?

Я что-то прошипел, больше из моего рта ничего не вылетало.

— Понятно, — вздохнула Настя. — Заглотила уже. И нырнула в глубину.

Я посмотрел на нее с легким недоумением и вдруг почувствовал резкую боль в ногах. От неожиданности даже закричал, голос наконец-то прорезался.

Меня толкнула рука Насти вперед и в сторону, я не понимал, что происходит, пока девушка не вылетела из воды по пояс и яростно не завопила:

— К берегу, идиот! Сожрет же! Я ее порезала, но для нее мой порез как булавочный укол.

Она залепила мне пощечину и неистово погребла к берегу, я недоуменно последовал за ней, боль понемногу уходила, и мною вновь овладело благодушное настроение.

Зачем спешить? Куда, если так славно здесь? Как она этого не понимает?

Когда мне снова стало хорошо, девушка подплыла ближе и опять ударила наотмашь маленькой ладошкой. От этого хлесткого удара щека занемела и загорелась огнем. Неприятно это, когда тебя бьют, и вдвойне обидно, если это делают женщины, которые тебе нравятся.

Впрочем, то, что она потом сказала, мне понравилось гораздо больше, и я ее простил, хоть чувство недоумения и обиды осталось где-то внутри.

— Плыви, милый, ну пожалуйста! Двигайся к берегу, погибнешь же! Возьми себя в руки, не будь тюфяком.

Противиться ее голосу я не мог, даже зашевелился, вяло поднимая руки.

Милый — хорошее слово…

Берег находился рядом, пары гребков бы хватило, чтобы я оказался на песке, но тут меня снова потянуло в глубину, правда, не очень сильно.

Увидев, что я остановился, Настя перевернулась на спину, схватила под мышки и потащила, бешено работая ногами. Помочь ей у меня не получалось, ноги снова бессильно повисли в прозрачной воде, окруженные поднявшейся со дна светлой мутью.

Девушка меня дотащила до берега, но встать не смогла, я для нее оказался слишком тяжел, так мы и лежали с ней на песке, глядя, как светлое облачко мути понемногу подплывает к нам.

И тут сверху послышался долгий низкий гул, а потом в реке что-то громко плеснуло, образовавшаяся огромная волна подняла, потащила нас и ушла, выбросив на берег.

— В этом месте нельзя купаться. — Мокрая волна волос покрыла ее плечи и грудь, так что рассмотреть лучше фигуру, точнее, отдельные детали, не удавалось. — Здесь живет смерть, причем очень коварная. В этой речке даже рыба исчезла, а та, что приходит снизу, долго не живет.

— Какая смерть? — Я с трудом перевернулся на спину, чтобы лучше ее рассмотреть, и успел увидеть, как сверху с непонятного прибора в руках Сергея Сергеевича сорвался сгусток искрящейся энергии и ударил в воду. Из глубины снова поднялась огромная волна, дошла до нас и обрызгала с ног до головы водой с мелким песком.

— Здесь в воде живет животное, похожее на ваших медуз, но сходство только внешнее; животное абсолютно прозрачно, в воде его практически не видно, прячется в глубоких местах, там и охотится. У него имеются стрекала, которыми она очень тонко действует. Сначала кожи касается одно из них, оно впускает в тело вещество, которое обезболивает и вызывает эйфорию, следующее достигает спинного мозга и парализует жертву. А дальше эта тварь пожирает добычу, начиная снизу, не спеша, наслаждаясь каждым кусочком. Правда, и тот, кого едят, испытывает подобные же чувства. Ему хорошо, спокойно, он счастлив, ничего не хочется, боли никакой не испытывает. Эта тварь из того мира, откуда приходит туман, там многие пользуются таким способом. Тебя бы оно ело несколько дней, и все это время ты бы чувствовал себя радостно и счастливо. Теперь понятно, от какой смерти только что избавился?

— Понятно, — ответил я, хоть ничего не понял. Мне по-прежнему было хорошо и не хотелось шевелиться. И спорить не хотелось. Пусть говорит все что хочет. Смотреть на нее одно удовольствие.

Настя встала и наклонилась надо мной, ее обнаженная грудь оказалась всего в нескольких сантиметрах от моих губ, но дотянуться не удавалось, как ни пытался, мое тело по-прежнему мне не подчинялось, даже шея не выпрямлялась.

Она заметила мои бесплодные попытки и звонко рассмеялась:

— Ну не дурачок ли? Уже умирает, а туда же, куда-то тянется. — Она чуть повела головой, и ее мокрые волосы упали мне на лицо, отчего вдруг стало больно, правда, всего мгновение, боль пришла от ног и спины. — Мне тебя сейчас тащить придется. Сам уже никуда не дойдешь. Папа, помоги! Кичи напитала его своим ядом. Смотри, как ему хорошо!

— Иду. — Сергей Сергеевич спустился и озабоченно наклонился надо мной, быстро проверил пульс, сжал в нескольких местах кожу, вглядываясь в мои глаза. — Ты права, дочка, на боль не реагирует. Придется тащить на себе.

— А ты попал?

— Оба раза, да что толку?! Эта тварь регенерирует почти мгновенно. Единственное, чего добился, так только того, что она снова ушла в омут. Хорошо, что от вас отцепилась, утянула свои щупальца, я все боялся тебя зацепить, тогда бы и яма не помогла. Берись за ноги, и понесли.

Они меня тащили, а я улыбался. Мне было приятно прикосновение ее рук, нравилось, что светло и тепло, и меня совсем не смущала нагота. Даже нравилось, как она смотрит на мое тело. Хоть взгляд ее был суров, но все равно что-то в нем пробивалось изнутри, сочувствие, а может, что-то еще…

Они дотащили меня до ямы с лечебной грязью и осторожно положили в нее. Настя осталась со мной, поддерживая голову, чтобы я не захлебнулся, а профессор ушел за одеждой и своим странным оружием.

От нежных рук девушки мне стало грустно и почему-то захотелось плакать.

ГЛАВА 2

Мое тело скоро стало невыносимо гореть, причем огонь шел изнутри. Все мое благодушное настроение тут же улетучилось, зато проснулась злость и раздражение.

Онемевшие губы мешали материться, даже прошептать ничего не мог. Приходилось рассказывать мысленно самому себе, что я такое из себя представляю.

Мог же спросить о речке? Мог! Вчера? Или сегодня? Дождаться, пока все проснутся, и узнать? Мог!! Нет, полез сам. И вот результат — снова в яме с лечебной грязью. Если так пойдет и дальше, то от моего бедного, несчастного тела ничего не останется, все заменится новой кожей, новыми мышцами. Жаль, не добавится нового ума.

Когда мои губы немного ожили, первое, что я пробормотал, было:

— Почему ты назвала меня идиотом? Неужели я совсем не нравлюсь тебе?

— Вообще-то я сказала правду. — Она улыбнулась. — Ты самый большой тупица из всех, кто мне встречался в жизни. Не могла скрывать от тебя эту информация. Да и не хотела. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь.

— Так нравлюсь или нет?

— Ожил? — Настя убрала руки с моих плеч, и мне стало еще тоскливее. Внутри по-прежнему горел пожар, который временами перекидывался на верхний слой кожи. — Раз начинаешь задавать глупые вопросы, значит, сможешь сам держаться на плаву, а я тоже залезу в яму с лечебной водой. Когда эту тварь резала под водой, часть ее слизи мне на кожу попала. Если ничего не делать, то кожа начнет сходить слоями, как при ожоге. И больно очень.

— Ты не ответила…

— Ответила, только ты ничего не понял. — Девушка залезла в лужу рядом, и теперь я уже не мог видеть ее, а только слышал. — Ваш мир вообще очень примитивен, как и люди, его населяющие. Так получилось. Вас отбросил назад в развитии ледниковый период, после которого выжила всего пара тысяч особей. Поэтому ты не исключительно глуп, а такой же, как все ваше население…

— Спасибо, — пробормотал я. Хотел, чтобы это прозвучало саркастично, а получилось жалко. — Выходит, совсем не нравлюсь?

— Почему ты так решил? — Она рассмеялась. — Мне, может, нравятся дураки больше умников. Сердцу же не прикажешь. Любовь зла, полюбишь и козла.

— Козел, как понимаю, я?

— Я тебе в любви еще не признавалась, так что пока не принимай на свой счет…

Мне стало еще противнее. Пришел профессор, принес мой камуфляж и платье девушки и сел между нами прямо на землю. Только сейчас заметил, что одет он в нечто вроде пижамы, легкой и свободной, но сделанной явно из того же материала, что и сарафан Насти.

— Мы тут обсуждаем, папа, насколько глуп Григ…

— А… — Сергей Сергеевич коротко усмехнулся. — Ты опять в своем амплуа?

— Это не я, а Григ поднял эту тему.

— Ну, он вообще не может об этом рассуждать, у него нет базы для сравнения, поэтому трудно быть объективным. К тому же ум ему здесь не нужен.

— Это еще почему? — поинтересовался я. — У меня ай-кью выше среднего…

Тело горело, хорошо хоть руки и ноги уже подчинялись, но жжение не ушло, а значит, процесс регенерации моих тканей еще не закончился.

— Просто применительно к нашей ситуации разговор об уме вообще не может идти, скорее о везении или еще о чем-то гораздо более глубоком, что не понимаю ни я, ни моя слишком умная дочь. — Профессор посмотрел на Настю. — Надеюсь, ты это пыталась ему объяснить?

— Нет, я ему рассказывала о развитии его мира…

— Это ее любимая тема, — пояснил мне Сергей Сергеевич. — Она по ней сдавала экзамен, что-то вроде нашей диссертации, поэтому может говорить об этом бесконечно. Идея проста — развитие цивилизации тормозят различные катастрофы планетарного масштаба. Поскольку нам на Земле досталось больше, чем им, мы не так развиты, как они, а значит, не так умны.

— Кто — они?

— Юноша, многое знать, поверьте, часто просто не стоит. Знание не всегда хорошо, особенно такое, которое переворачивает наше понимание мира.

— У меня уже давно все перевернулось…

— Поверьте мне, Григ, вы все еще в самом начале своего переворота, если не повезет, то еще многое узнаете такого, что изменит вас навсегда… Новое знание мало кому идет на пользу. — Профессор тяжело вздохнул. — Когда я узнал правду о своем мире, то не мог прийти в себя почти год, все мне казалось чудовищно несправедливым и необъяснимым. Зачем это вам? Если получится, то завтра возьмете искомый предмет и покинете кордон, и все проблемы наших связанных между собой миров перестанут вас интересовать. Сейчас могу сказать в утешение одно — у Насти интеллект действительно выше вашего, но не настолько, чтобы этим гордиться.

— Я умная! — донеслось из соседней лужи. — Точно умнее его.

— Тогда, может, завтра сама добудешь то, за чем пришел сюда юноша? — усмехнулся профессор. — И утрешь всем нос?

— Но ты же знаешь, что к центру лабиринта пройти у меня не получается.

— Значит, все-таки не очень умная?

— Это к уму вообще никак не относится, — пробурчала сердито Настя. — Это нечто другое.

— А я о чем говорю? Думаешь, он полез в речку, потому что не очень умен?

— Именно так, кто, не зная броду, лезет в воду, — тот глупец! Это, кстати, ваша земная поговорка. Нельзя быть беспечным в незнакомом месте, опасные хищники водятся повсюду, и вода является хорошим местом для засады, это у нас знают даже малые дети.

— Это так, — согласился Сергей Сергеевич. Мне было любопытно, как они меня обсуждают, поэтому не вмешивался. Да и что мог сказать? Что не такой тупой, как кажусь? Так в этом уже и сам сомневался. Настя правильно сказала: не знаешь — не лезь, особенно в воду. В Амазонке, например, пираньи водятся и крокодилы.

— Дочка, а ты никогда не задумывалась о свободе выбора?

— А что тут задумываться? Выбор есть всегда, и каждый находит решение в зависимости от знаний и понимания своего места в мире.

— Это так в вашем мире учат?

— Учили. Ты забыл, что я уже пару месяцев взрослая свободная женщина и сама решаю, что делать и как мне жить. Так что тебе в этом тезисе не нравится?

— Только то, что в него очень многое не укладывается. В жизни все гораздо сложнее. Многое трудно объяснить исходя из этих позиций. Как здесь оказалась кичи? Или мы с тобой? Или Григ?

— Обычная случайность!

— И ты так будешь твердить это слово до тех пор, пока не охрипнешь, на каждый мой следующий вопрос?

— А ты меня сумеешь убедить в другом?

— Давай попробуем. Итак, все живое существует в режиме случайности. Но если анализировать факты, то сразу бросается в глаза, что как таковых случайностей не существует, имеются лишь неизвестные закономерности. Обычно просто не хватает знания, чтобы обнаружить законы вселенной, заставляющие совершаться случайностям.

— Снова начнешь говорить о Боге?…

— Боюсь, даже его наличие не сможет объяснить многое. Думаю, существующая действительность намного сложнее. Возможно, скоро нам придется признать, что богов существует несколько и кроме них имеется еще нечто живущее по своим законам.

— И что это?

— Не знаю, дочка, я не такой умный, как ты, так как пришел из того же места, что и Григ. — Этой фразой профессор заступился за меня. — Поэтому не знаю.

— Тебя я никогда не называла глупым…

— Не называла, но в твоих словах четко прослеживается идея о том, что все люди из нашего мира примитивны и неразвиты.

— Так оно и есть.

— Но я-то с Земли!

— Ты уже много лет живешь с нами, поэтому давно мыслишь, как мы.

— Никто не может внезапно поумнеть, если это не заложено природой, ты же пытаешься доказать, что умнее благодаря другой генетической программе.

— А это не так?

— Поверь мне, объем мозга и скорость реакции у нас одинакова, основное различие идет на других уровнях.

— Ну и подумаешь. — Из соседней ямы плеснуло водой так, словно Настя попыталась нырнуть. — А все равно Григ не умный!

Уже лучше. Мне стало спокойнее, похоже, кое-какие шансы на завоевание этой своенравной девушки у меня есть, пусть и минимальные. К тому же она спасла меня от смерти. Если бы не вытащила меня из речки, даже не могу представить, что бы со мной произошло. Нравится мне это или нет, но я должен быть ей за это благодарен. Другое дело, что нет во мне этого чувства. Не хочется мне быть обязанным своей жизнью русой вздорной девчонке!

— Этот юноша нормально развит для своего мира и прекрасно в нем ориентируется. — Профессор взглянул на меня искоса, отчего мне тоже захотелось нырнуть. Только вряд ли получится, у меня колени торчали вверху. — Думаю, если бы ты оказалась в его мире вместе с ним, то сумела бы это оценить.

— То, что он знает, как у них все устроено, и понимает молодежный жаргон, не говорит о большом уме.

— Но и не говорит о его отсутствии. По-моему, ты слишком жестока к нему.

— Точно жестока! — выдохнул я. — Думаю, ты бы наделала не меньше ошибок в моем мире, чем я здесь.

— Но уж так явно к самоубийству не рвалась бы.

— Как знать, как знать… В моем мире немало существует любителей грабить и убивать, и умереть в руках наших бандитов нисколько не сложнее, чем у местных зверушек.

— Вот видишь, Настя, как ты к нему несправедлива.

— Хорошо, приму на веру, что он не совсем безнадежен. Я вздохнул с облечением, но тут профессор снова все испортил.

— Правда, у меня тоже возникли сомнения в его уме, пока мы шли сюда, потому что этот парень умудрился попасть во все неприятные ситуации, какие только были возможны.

— А я о чем только что говорила?!

Я вздохнул. И действительно, так все и было. Только связано это не с умом, а с незнанием и невезучестью.

— Подумать только, я впервые увидел Дрему! До этого гонялся за ним десяток лет, а тут он сам вышел на нас. А брунс?

Или сегодня кичи? Ты когда-нибудь раньше замечала эту тварь в речке? Обычно она прячется ниже по течению…

— Я же не такая дура, чтобы купаться в незнакомом и непроверенном водоеме, у нас этому учат еще в детском саду. А увидеть кичи невозможно, пока она в тебя не вцепится, но после этого рассказать что-либо обычно никому не удастся.

— Вот видишь, а этот парень купается там, где нельзя, попадает во все неприятные истории и при этом остается в живых. Как думаешь почему?

— Бог любит дураков?

— Хорошая версия — мне нравится. Жаль, Григ не дурак, а когда начинаешь это понимать, то сразу возникает ощущение, что он не просто так падает в каждую ямку, ее ему подставляют, причем обязательно на дно подкладывают соломки, чтобы не сильно ушибся.

— Что ты этим хочешь сказать? — Настя заворочалась в своей яме, а мне снова захотелось нырнуть. Чувствовал я себя уже неплохо, ощущение жжения понемногу ушло, теперь просто лежал в грязи и жалел себя, у меня даже слезы на глаза наворачивались. Думаю, это было связано с последствием вымывания из моего тела наркотика, который впрыснуло в меня речное чудовище. А может, с тем, что я о себе слышал.

Опять два врача обсуждали состояние пациента, лежащего на операционном столе, не обращая внимания на то, что тот в сознании и все слышит.

— Ты хочешь сказать, что с ним это происходит не просто так, а с каким-то умыслом, неизвестным нам?

— Именно так, думаю, ему специально эти дырки показывают, чтобы в следующий раз в них не совался. Иногда по дороге у меня даже возникало ощущение, что его таким образом обучают.

— И кто же это, по-твоему? Бог местный? Леший? Кикимора? Или еще что-то нам неведомое?

— Думаю, не то и не другое, хоть версия о местном боге мне определенно нравится. Вот сама задумайся. Например, как ты узнала, что он купается в речке?

— Я спала, потом встала, выглянула в окно и как раз успела увидеть, как он нырнул в реку. А потом… — Настя задумалась, — решила, что или он обязательно утонет, или с ним случится какая-то другая неприятность.

— А как часто здесь ты смотришь в окно?

— Вообще не смотрю…

— А просыпаешься неожиданно?

— Я действительно проснулась оттого, что меня кто-то позвал во сне. — Голос Насти стал задумчивым. — И в окно посмотрела неслучайно, знала, что увижу его. Не спрашивай откуда.

— Не буду, сам сегодня взглянул в окно впервые за все время, что живу здесь, и сразу увидел, как ты мчишься к реке. Вывод?

— Думаю, это стечение обстоятельств…

— Не похоже, особенно если учесть, что каждому из нас потребовалось встать, подойти к окну, снять поляризацию. Слишком много действий — не находишь? Такое не может быть случайностью…

— В твоем изложении все кажется и мне странным. Каков конечный вывод?

— Нами управлял кто-то.

— И кто же?

— Не знаю. — Профессор поморщился. — Давно желаю это выяснить. Ты знаешь, как я оказался на кордоне много лет назад?

— До этого ты не рассказывал, порывался не раз, но всегда останавливался…

— Тогда слушай. Когда-то, не так давно, в наших местах не было ни черного, ни сухого леса, а о мертвых туманах вообще никто не слышал. Черное озеро называлось Карасевым, в нем осенью деревенские мужики ловили рыбу. Пригоняли из трех деревень телеги и тянули лошадьми огромный бредень с крупными ячеями. Столько ловили, что хватало всему окрестному люду на долгую зиму, в озере водились сомы и щуки по два метра длиной, полуметровые караси да окуни.

В тайге жил леший, кричала по ночам кикимора, иногда встречался Дрема, но люди жили в мире с нечистью и старались с ней не ссориться. Хорошее было время. Жаль только, что здесь я находился в ссылке без права покинуть этот гостеприимный край. Каждую неделю шел в крупное село, называлось оно Хромое, там жил местный работник НКВД, в ведении которого находилось около сотни ссыльных душ, он отмечал меня в своей толстой тетрадке.

— Зачем?

— Я находился в ссылке, а значит, под его контролем, мне не разрешалось покидать место своего проживания. Вот и был заведен такой порядок, что все ссыльные отмечались у него раз в неделю, доказывая тем самым, что находятся на месте и никуда не сбежали.

— А… — протянула Настя. — Тогда понятно…

По моему мнению, она ничего не поняла. Сергей Сергеевич нахмурился, вспоминая.

— И вот шел к нему на очередную отметку и заблудился, хоть до того дня по этим местам тысячу раз проходил. Куда бы ни шел, не узнаю дорогу — и все! Сделал пару кругов — незнакомы, даже затесы делал, а все равно бесполезно. Вышел на лысую горку, потом на просеку, а уж она меня довела до кордона. Так я оказался здесь…

— И к чему это ты?

— Что все не так просто и однозначно. Я вожу сюда людей не один год, а привел только одного. Кирилл уже много лет пытается пройти на кордон, но дальше черного леса не проходит, хоть дорога ему известна. А почему сюда не пришел ни один местный житель? Во всех небольших городках в округе знают, что в тайге есть какое-то странное место, полное сокровищ, но попасть сюда никто не может. Так что Грига нельзя назвать тупым.

— Он чужой, уедет в свою столицу и забудет о нас.

— Не знаю, дочка, это не нам решать и даже не ему…

— А кому?

— Судьбе. Фатуму. Року. Тому, кто разрешил ему сюда прийти.

— Григ! — Настя вылезла из своей ямы и наклонилась над моей лужей. Вид снизу был, надо сказать, впечатляющий, посмотреть было на что, глаза не мог отвести от двух едва спрятанных полушарий, несмотря на ее укоризненный взгляд. — Ты сюда еще приедешь?

— Ни за что! Я хоть и тупица, но не дурак, за эту неделю мне довелось столько страха испытать, что теперь до конца жизни буду видеть кошмары.

— Вот тебе и ответ, папа! — Она гордо вздернула свой носик, накинула на себя платье, спрятав все самое интересное под ним, завязала волосы узлом и гордо зашагала к дому. — Он просто тупица и кретин, который лезет в каждую дырку, чтобы ему в ней что-нибудь да откусили!

— Ты очень жестко формулируешь, дочка. — Сергей Сергеевич озадаченно посмотрел ей вслед. — Не пойму, чего это она на вас взъелась? Кстати, вылезайте, юноша, на сегодня хватит. Ран на вас имелось немного, а токсины давно вышли.

Вылезать из горячей воды мне было неохота, но послушался, вылез и стал одеваться. В своей одежде почувствовал себя гораздо увереннее и даже засвистел что-то бравурное. То ли во мне еще наркотик твари действовал, то ли просто настроение поднялось оттого, что гормоны взыграли.

— Сейчас позавтракаем и пойдем к месту, где находится артефакт, — произнес профессор, все еще озабоченно глядя в спину Насти. — Как чувствуете себя? Идти сможете?

— Честно?

— Честно!

— Если честно, то надоело мне все до чертиков! Уже тошнит от страха, от этих лесов, речек, луж и тварей, которые в них таятся. Домой хочу, в город, где на улицах могут встретиться лишь бандиты, убийцы, насильники и маньяки — милые ребята, простые, понятные, совсем не страшные. Ну, подумаешь, убьют, зарежут, ограбят. Здесь же тебя сожрут, обглодают все косточки, а то и их разгрызут и выплюнут!!!

— Да, да… — рассеянно покивал Сергей Сергеевич. — Бандиты, маньяки — это, конечно, замечательно. И все-таки какая муха ее укусила? Давно такой раздраженной не видел. Вы точно с ней не разговаривали, Григ? Может, все-таки сказали какую-нибудь глупость или пробовали ухаживать?

— Не пробовал, просто не успел…

— И не советую, она этого не любит. Кстати, моя дочь является мастером по какой-то очень специфичной борьбе, так что переломает вас всего, если захочет. Отмокать потом в лечебной грязи придется часа три. Может, все-таки говорили что-нибудь?

— Когда бы я успел? Вчера так вымотался, что после еды ушел в свою комнату, лег и сразу заснул, даже душ принять сил не осталось. А сегодня утром встал и сразу пошел на речку купаться…

— Если вы не могли с ней разговаривать, тогда отчего она на вас, юноша, взъелась?

— Не знаю, все женщины такие: их никогда не поймешь, то у них солнышко светит, то неизвестно откуда тучи налетели, угадать невозможно, что будет через пять минут. А что у Насти на ноге привязано? — задал я тот вопрос, ответ на который меня давно интересовал. — Еще на речке пытался рассмотреть, да не получилось.

— В ее мире женщина сама выбирает себе любимого, а значит, должна уметь за себя постоять, — рассеянно ответил профессор, продолжая что-то обдумывать. — Поэтому каждая достигшая совершеннолетия девушка, а оно наступает у них с первыми месячными, носит на ноге нож в ножнах. Он очень острый, привязан ремнем, и все особи женского пола с ним никогда не разлучаются, даже спят с ним. Только после замужества они его снимают, так как обязанность по защите ее женской чести переходит к мужу.

— Нож?!

— Оружие сделано из особого, очень прочного металла, который режет даже камень. Называется крикс. Так что если вам, юноша, Настя понравилась, будьте осторожны в своих словах и действиях. Смерть мужчины от ножа женщины в том мире считается естественной, как средство защиты рода от неудачного генотипа.

— Что?! — Меня это даже не удивило, а напугало до смерти. Такое ни в одном кошмаре не приснится. Девушка режет мужчину, а никто на это внимания не обращает, потому что это лишь инструмент естественного отбора! — Разве такое возможно?

— А что вас удивляет, юноша? Если мужчина не смог понравиться девушке и решил, что может взять ее силой, то он ущербен, данный генотип не может быть использован для продолжения рода, а значит, его смерть необходима всему племени…

Мы пошли к дому. Не спеша. Я все еще не мог прийти в себя от лечения, поэтому едва двигал ногами. Тело у меня пришло в норму, а вот мозг явно не успевал за всей этой кутерьмой. Внутри черепа таилась жуткая пустота, в которой бродили бессвязные мысли. А еще там прятался страх. Когда он проявлялся, то руки начинали дрожать, а редкие волосики на руках вставали дыбом.

Настя?

Мне совсем не хотелось встречаться с местными женщинами после объяснений профессора. Как разговаривать с девушкой, если у нее на ноге закреплен нож, которым она всегда может воспользоваться в качестве решающего аргумента? А закон здесь прост: дал убить себя женщине, значит, так и надо — естественный отбор.

Если бы такое оружие имелось у Ирки, она бы точно меня зарезала: ее многое во мне приводило в бешенство, а когда моя обувь оказывалась рядом с ее всегда чистыми сапогами, то и без ножа была готова растерзать.

В этих местах женщины такие же опасные, как и звери. Лучше с ними дел никаких не иметь. Укротить гормоны и смотреть мимо. А вдруг Настя решит, что мой взгляд — форма приставания? Тогда мне точно не жить. Я вспомнил, как пялился на ее полуобнаженную грудь, и мне стало трудно дышать. Точно, смотрел так, что меня надо было прирезать. Как она не зарезала до сих пор, не понимаю…

В доме мы сразу прошли на кухню, там профессор достал из серого куба непонятные черные бруски и поставил на стол.

Еда как еда, чем-то похожа на черный хлеб, какие-то травки определенно в нем имелись, хоть конечно, консистенция была другой, более плотной. Запивали напитком из высоких сосудов со специально вделанной в них широкой трубочкой, чем-то напоминающим морковный сок.

Сергей Сергеевич перешел от разговора о Насте к предстоящей дороге, и я вздохнул с облегчением. Не хотелось мне думать о том, что эта умная, нежная, милая девушка может зарезать меня, как шпана в подворотне. Он размышлял, а я слушал его вполуха, налегая на еду, всегда после лечебной грязи во мне просыпался жуткий аппетит.

— Дорога к артефакту проста, хищников на кордоне нет, они здесь не живут, питаться им нечем. Кичи — местная разновидность хищной медузы — скорее исключение, выживает только потому, что живет в реке, а в нее частенько попадают рыбы из других миров. Она нам не доставляет хлопот, но теперь уже начинаю думать о том, что стоит ее уничтожить. А вдруг кто-то еще захочет искупаться в речке? Водичка, кстати, понравилась?

Я ел, и еда мне нравилась, конечно, не мясо и не суп, но довольно приятно.

— Хорошая водичка, теплая, приятная. Правда, сейчас уже и не знаю, мне и на самом деле было так хорошо или это действовал на меня наркотик, который влила в кровь медуза.

— Да, это трудно определить. — Профессор достал еще пару сосудов, на этот раз с каким-то желтым напитком. — Впрочем, это неважно, нам сейчас не об этом надо думать. Пора идти. Сама дорога несложна, а вот место, где находится нужный всем предмет, не очень хорошее. Что там происходит, объяснить у меня не получится. Лучше раз увидеть, чем болтать до бесконечности.

— Да? — вяло проговорил я. Мне думать не хотелось, я расплывался на этом мягком каменном кубе, как мороженое под солнцем. Спать, спать, спать — так завещал не помню кто, но точно великий предок. — А туда обязательно нужно сегодня идти?

— Вообще-то у нас всего три дня.

— Почему так мало?

— Кордон — образование искусственное, как и все это место. Заметили, какое здесь небо?

— Да, конечно, ни облачка, ни солнышка.

— Потому что все создано богами.

— Богами?!

— Или теми, кто в своем умении и технологии были равны им, потом объясню, что это значит. Сейчас вам нужно знать только то, что кордон движется по довольно странной траектории, соприкасаясь с другими мирами через лабиринт. По тому, что мне удалось прочитать в мире Насти, таких миров набирается около пятнадцати. Не все из них обжиты, в некоторых жизнь уже погибла в результате тех или иных катаклизмов. На кордон выходят два самостоятельных прохода, не связанных напрямую с лабиринтом, один ведет в наш мир, другой в тот, из которого пришла Настя. Нас объединяет один довольно прочный мостик, но он подчиняется своим определенным законам, не всегда можно пройти в наш мир и в тот, где живет моя дочь и ее мать, не всегда можно вернуться в наш. Поэтому я вас торопил по дороге сюда. Если бы мы не успели, то пришлось бы ждать следующего открытия три месяца. То же самое и с проходом в тот мир, он открывается не чаще…

Тут в кухню вошла Настя, одетая в комбинезон, ткань его уже меняла цвет с голубого на серый, подстраиваясь под убранство столовой. Девушка села напротив меня и очень сердито сказала:

— Я с вами пойду!

— Зачем тебе это? — Сергей Сергеевич достал откуда-то свой мешок, с которым он ходил за мной, и начал в него укладывать каменные сосуды с пищей. — Разве ты не в отпуске?

— Я сама решаю, где его проводить. Как ты думаешь, зачем я на кордон пришла?

— Зачем?

— Потому что соскучилась. А если ты с этим парнем пойдешь, то я тебя долго не увижу. Так?

— Мы будем ходить в лабиринт каждый день, а потом независимо от результата вернемся в свой мир. Проход откроется на пару часов, нам этого хватит.

— Я с вами отправлюсь, посмотрю еще раз лабиринт, с тобой пообщаюсь, пока Григ будет внизу.

— Лабиринт? — подал свой голос я. Мне смотреть на девушку было приятно, глаза и мозги отдыхали, не напрягались. Но о ноже под комбинезоном помнил, поэтому старался быть вежливым. — Откуда появилось такое название?

— У него есть дурная привычка — последние слова повторять как вопрос, — пояснил Сергей Сергеевич. — Не обращай на это внимания.

— Хорошо, не буду. — Настя улыбнулась, посмотрела на меня, и я опять потерялся в ее голубых глазах: хорошо там было. — Лабиринтом назвали это место мои предки, потому что там переплетены законы разных вселенных. Очень странное место, в котором свои законы…

— А что за предмет, за которым меня сюда прислали, и кому он нужен?

Отец и дочь переглянулись и одновременно пожали плечами. Они были очень похожи сейчас друг на друга, даже выражение на лицах появилось одинаковое, именно такое бывает у врача, когда он находится рядом с постелью тяжелобольного, или у педагога в школе, когда ребенок тупой и не осознает самых элементарных вещей.

— Ты отвечай. — Настя кивнула отцу. — Я не очень хорошо понимаю, зачем ты сюда притащил этого парня, да еще такого болвана…

— Настя!

— Хорошо не болвана, а невезучего, разве от такого определения что-то меняется?

— Меняется, да еще как. — Профессор недовольно покачал головой и сочувственно взглянул на меня. — Правда, это тоже неправильная формулировка. Невезучими были те, кто погиб в болотах и в лесных завалах. То, что он дошел до кордона, уже говорит о том, что он исключение из правила. Впервые за последние тридцать лет в этом доме живет человек из того же мира, что и я, он обладает тем же генотипом и таким же мышлением.

— Пусть живет, мне не мешает. — Девушка презрительно взглянула на меня, но при этом в ее взгляде появилось нечто вроде сочувствия. — Объясни ему, папа, куда он идет. Думаю, Григ при всей неадекватности восприятия того, что происходит вокруг, все-таки должен знать, зачем он здесь.

— Ты права, дочка. — Сергей Сергеевич задумался. — Только не знаю, как к этому подступиться.

— Начни с того, как в вашем мире узнали об этом месте, — посоветовала девушка. — По себе знаю: чем дальше точка отсчета, тем легче воспринимается концовка.

Профессор задумчиво поскреб подбородок, я ему тут же позавидовал, когда понял, что он умудрился побриться, а меня выросшие на подбородке небольшие жесткие волоски уже раздражали.

— Когда в моем мире появилось упоминание об артефакте, находящемся в этих местах, не знаю. Я о нем прочитал в египетских папирусах, которые случайно оказались у меня.

— Кто написал об этом?

— Существует несколько вариантов ответа. — Сергей Сергеевич вздохнул. — Вероятно, первым упомянул об артефакте Имхотеп,[1] хоть жрецы рассказ о странном предмете, умеющем изменять время, приписывают Осирису. В древние времена считалось, что этот предмет может дать людям бессмертие и исполнить любые желания.

— Имхотеп?! Осирис?! — Настя гневно взглянула на меня, словно я в чем-то перед ней провинился. — Как вы могли общаться с этими трусами и предателями?!!

— Вообще-то в нашем мире они считаются богами, — улыбнулся Сергей Сергеевич. — Именно благодаря изгоям из вашего мира у нас появилась мощная египетская цивилизация. До сих пор наши ученые не могут понять многое из того, что тогда создали в этой стране выходцы из вашего мира.

— Они сбежали и закрыли лабиринт, отрезав тем самым другим возможность спасения!

— Возможно, они сделали это, спасая вас. Как я понял из того, что прочитал на папирусе, в то время на вас напал враг, и именно из лабиринта.

— Это действительно так. И беда усугубилась еще тем, что захватчики не могли уйти обратно, так как лабиринт оказался закрыт, поэтому сражались отчаянно до последнего воина. Мы никогда не забудем тех, кто бросил нас в трудную минуту, закрыв за собой дверь. Нам пришлось сражаться не на жизнь, а на смерть, тогда погибло больше трети всего населения…

— Это ваша версия произошедших событий. — Профессор ласково потрепал Настю за плечо, ее лицо, потемневшее от гнева, сразу разгладилось, она прижалась к отцовской руке, и мне стало понятно, что они нежно любят друг друга. — Давай не будем об этом спорить при нашем госте. Могу сказать только одно — что и для богов закрытие кордона стало неприятной неожиданностью.

— Спорить не будем, — мрачно согласилась девушка. — Тем более что прошло уже много лет и до истины никогда уже не докопаешься, а у нас об этих людях всегда будут думать как о предателях.

— Это вы о египетских богах сейчас говорили? — вежливо поинтересовался я с целью напомнить о себе. — Кто-то решил, что они выходцы отсюда?

— Это не предположение, а неоспоримый факт, — ответил, мягко улыбнувшись, профессор. — Они прошли через лабиринт, какое-то время жили на кордоне, дожидаясь, когда откроется проход в наш мир, потому что обратно вернуться не смогли по неизвестным нам причинам…

— Потому что были трусами!!!

— Девочка моя, — улыбнулся профессор. — Эти люди жили очень давно и все умерли, теперь они лишь часть вашей и нашей истории, причем не очень большая. Будучи для нас богами, они помогли нам кое-что понять и осознать. А вы благодаря тому, что выиграли тяжелую войну с пришельцами, приобрели новую силу.

— Это так, — согласилась девушка. — Мы стали сильнее.

— Те, кого ты назвала предателями, тосковали на Земле о своей планете и строили огромные передатчики в надежде, что вы их услышите.

— Из-за них мы потеряли путь к звездам!!! Этого одного достаточно, чтобы их имена были прокляты!

— А еще, дочка, я люблю тебя, хоть ты и из другого мира, а все остальное не имеет никакого значения.

— Да, папа. — Настя смущенно улыбнулась. — Прости за то, что завелась. Я много читала об этих событиях, пытаясь понять тех, кто уходил, и уверена, что они могли найти десяток других вариантов своего спасения, без закрытия лабиринта.

— Один из моих товарищей по ссылке привез много папирусов из экспедиции в Египет. — Сергей Сергеевич погладил девушку по плечу. — Его позже расстреляли, и все материалы достались мне. Так вот, мне удалось кое-что расшифровать, поэтому я знаю, что Осирис не нарочно закрыл лабиринт. Он прикрывал отход основной группы, сражался и спасся только чудом. Вот в это время что-то и произошло, поэтому возможно, что лабиринт закрыли не они, а те, кто напал на них там.

— Пусть даже так. — Девушка вздохнула. — Только из-за них мы все равно оказались отрезанными от звезд.

— У вас есть космические корабли…

— Благодаря этому перед нами открыта лишь небольшая часть вселенной, а раньше мы могли бродить всюду, где нам хотелось. Тогда расстояние между звездами вообще не имело никакого значения. Представляешь, папа, нас на обучение оправляли в другие миры! Как бы ни сложилась судьба нашей расы, мы будем всегда помнить о том, что потеряли…

Я откашлялся, надеясь этим привлечь к себе внимание. Все-таки сначала профессор пытался объяснить мне сложившееся положение, а потом все свелось к спору с Настей, из которого мне мало что удалось понять.

— Так что вы рассказывали о Египте?

— Там все просто, — Сергей Сергеевич посмотрел на меня так, словно впервые обнаружил, что я существую. — Боги скучали по своей потерянной планете, поэтому начали строить средства связи, чтобы общаться с родными.

— Средства связи?

— Для того чтобы разговаривать со своей планетой, они построили пирамиды; мы не умеем ими пользоваться, но когда-то они работали как передатчики, — пояснил мне Сергей Сергеевич. — Египетские боги не один десяток лет пытались связаться со своей родной планетой, в конце концов им это удалось, тогда они выяснили, что опасность миновала, и попросились обратно. В папирусах написано: они молили о спасении, и им ответили согласием. Тогда боги выстроили посадочную площадку на высокогорном плато и стали ждать прилета звездолета. Так?

Профессор посмотрел на Настю, та в ответ неопределенно пожала плечами.

— Нам известно только то, что на вашу планету отправили экспедицию на большом космическом корабле, но назад никто не вернулся. Тогда многие пришли к выводу, что звездолет был уничтожен теми, кто нас позвал…

— Вы считаете, что боги уничтожили космический корабль, который так ждали?

— Он просто исчез, а какая беда с ним произошла, никто не знает. Но версия о том, что звездолет уничтожили предатели, существует, лично я в нее верю.

— Это не может быть правдой по нескольким причинам, — пожал плечами профессор. — Одна из них та, что в нашей памяти нет сведений о подобном событии. Если звездолет и погиб, то это произошло в космосе далеко от Земли.

— Пусть так, но и в этом случае его могли уничтожить.

— Так получается, что до вашей планеты можно добраться двумя путями? — наконец-то осенило меня. Впрочем, если быть справедливым, то я просто поддакивал, делая умное лицо. Так всегда нужно разговаривать с сумасшедшими — тихо, спокойно, ни в чем не противореча. Летали в космос? Замечательно! К нам пришли египетские боги через какой-то лабиринт с потерянным артефактом, связались через пирамиды, а потом улетели? Так все и было! Конечно. Но вслух продолжил: — Можно на космическом корабле, а можно и пешком через десяток световых лет. Так?

— А он не совсем дурак, просто тупой, — засмеялась Настя. — Догадался, пусть и не сразу, хоть мы уже об этом час толкуем. Добраться до вашей планеты космосом трудно, дорога дальняя, тяжелая, занимает не один десяток лет, даже при использовании наших лучших кораблей. Кроме того, существует путь через кордон, но он для большинства соплеменников закрыт, хотя когда-то именно этой дорогой пришли в наш мир мои предки.

— А как же ты здесь оказалась, если путь закрыт?

— У меня генотип двух миров, поэтому меня кордон пропускает. Почему это происходит, не знаю. Я уже была в вашем мире, меня отец с ним знакомил. Даже немного путешествовала по вашим городам. Примитивно все устроено, глуповато, но жить можно.

— Так, что-то становится понятно. А лабиринт?

— Лабиринт — это мост между обитаемыми мирами. — Настя улыбнулась. — Сейчас я тебе объясню, а то ты сидишь и ничего не понимаешь из нашего разговора. Его построили не мы, а кто-то более древний, мои предки случайно обнаружили вход в него и пару тысяч лет бродили по вселенной, учась у других всему, чему могли научиться. А потом случилась беда. Через портал на нашу планету вторглись захватчики из другого мира, и нам пришлось с ними воевать. Часть наших людей сбежала через лабиринт в ваш мир, а когда мы победили и снова попытались пройти через арку, то выяснили, что путь к звездам закрыт. Мы считаем, что виноват в этом Осирис.

— Почему именно он?

— Потому что уходил последним и у него было особое задание, поэтому только он мог что-то сделать с лабиринтом.

— А что за задание?

— Ему приказали закрыть вход в лабиринт с нашей стороны.

— Вот теперь понятно, — улыбнулся я. — А он все перепутал и закрыл весь лабиринт. Так?

— Мы не знаем точно, — неохотно призналась Настя. — Возможно, и в самом деле что-то произошло там внутри.

— Хорошо, а зачем я здесь?

— Ты пришел забрать один предмет из лабиринта — старинный артефакт неизвестного нам назначения, но мы считаем, что именно он может снова открыть дорогу к звездам.

— А… — Я покачал головой и посмотрел на профессора. — А почему вы решили, что я смогу его достать?

Тот пожал плечами:

— В этом я не уверен, пока еще ни у кого не получилось найти его, но попытки продолжаются.

Я задумался: все стало выглядеть чуть логичнее, но вопросы у меня еще оставались.

Правда, спросить не удалось. Послышался долгий и пронзительный крик, который, как мне показалось, пришел со стороны реки.

Я его услышал, несмотря на то что окна в здании были сделаны из кварца.

— Слышите?

— Что мы должны были услышать? — Сергей Сергеевич посмотрел на меня с недоумением. — Если даже за стенами что-то и происходит, то услышать что-либо в этом здании невозможно.

— Я слышал чей-то крик, испуганный, громкий, он шел от реки.

— Вы не могли ничего услышать, юноша, — покачал головой профессор, — даже если там действительно кто-то будет кричать.

— Да-да, — покивала Настя. — У этого дома прекрасная звукоизоляция.

— Вот опять…

Сергей Сергеевич переглянулся с Настей, похоже подозревая меня в сумасшествии. Впрочем, с этим-то я как раз готов согласиться. Действительно, они правы, услышать что-либо в этом здании было невозможно, а я слышал…

— Мы можем выйти и проверить, но если ничего не обнаружим, не расстраивайтесь, — мягко улыбнулся профессор. — Вполне возможно, что у вас, юноша, появились слуховые галлюцинации. Досталось вам немало по дороге сюда, поэтому возможны любые сбои в психике.

— Давайте посмотрим, а диагноз ставить будем потом, — предложил я. — Тем более что это нетрудно и недолго.

— Проверим, — кивнул Сергей Сергеевич. — Действительно, это просто.

Мы вышли из дома и не спеша отправились к речке. Но уже через десяток метров не только я, но и все остальные услышали крик.

Мы с Настей побежали к реке, а профессор метнулся обратно к дому.

— Он за оружием, — пояснила девушка. Она бежала рядом легко и, похоже, не испытывала никакого стеснения дыхания. — Если на кого-то действительно напали, то без него не обойтись. Его оружие очень эффективно.

— Его? — удивился я. — Я почему-то думал, что профессор стрелял из оружия вашего мира, у нас такого нет.

— У нас вообще нет оружия, оно нам не нужно, — улыбнулась Настя. — Мы можем справиться с любым зверем без убийства. А это энергетическое ружье он много лет назад нашел здесь, на кордоне. Но сейчас неважно. Скажи, ты слышал человеческий зов о помощи или это крик зверя? Не торопись, подумай, вспомни, здесь не может быть никого чужого, кордон никого не пропускает, даже зверей и тех нет.

Словно опровергая ее слова, снова послышался крик, теперь уже можно было разобрать, что он человеческий или очень на него похож, мне даже отвечать не пришлось.

Мы выбежали на берег, и тогда я действительно увидел в воде опутанного мутной тканью медузы человека, бьющегося из последних сил.

— Что-то не так, — покачала головой девушка и резко остановилась. — Странно, но знаю точно — этого человека я спасать не стану.

— Что странно?

— Да все странно, но больше всего то, что он кричит. Ты же сам побывал в объятиях кичи, знаешь, что это такое. Вспомни, ты кричал?

— Нет, мне было так хорошо, как никогда в жизни, да и мышцы языка отказали, я даже слова сказать не мог, не то что крикнуть. А почему ты не собираешься его спасать?

— Без оружия? Упаси бог.

— Ты же сама сказала, что можешь справиться с любым зверем и без него.

— Но не с кичи…

— Меня-то ты спасала…

— Это я по глупости, теперь поумнела, больше не буду. К тому же мне и одного тебя уже много…

— Но человек же погибнет!

— Дать нож? — усмехнулась Настя. — Сам спасешь?

Я на мгновение задумался и понял, что на такой подвиг не способен.

— Но надо же что-то делать!

— Не можешь спокойно стоять? Тогда побегай по берегу, точно легче станет!

Я вздохнул и развел руками, хорошо, что в это время появился профессор со своей подзорной трубой. Мы помогли ее установить, и Сергей Сергеевич, тщательно прицелившись, выстрелил. Рядом с кричащим человеком взметнулся вверх фонтан воды, а потом произошло нечто странное: его тело понеслось вверх по течению. Профессор успел выстрелить еще два раза, прежде чем речная медуза со своей добычей скрылась за поворотом.

— Мы его не спасем, — покачал головой Сергей Сергеевич. — У него уже нет ног, она их отъела, он жив только благодаря тому, что кичи не дает ему умереть. Пойдем за ним, может, еще что-то удастся сделать?

— Пошли.

Мы подняли трубу и поволокли ее вверх на своих плечах, впрочем, оружие оказалось нетяжелым, просто громоздким и неудобным.

За поворотом никого не оказалось, медуза, похоже, утащила человека за следующий поворот. Я собрался идти дальше, но меня остановила Настя.

— Там нет прохода.

— Кичи же прошла.

— Она может двигаться под водой, а мы нет, — мрачно проговорила Настя. — К тому же все бесполезно, этот человек уже мертв, и мы ему не поможем.

— Интересно, кто он такой и откуда здесь взялся? — Сергей Сергеевич посмотрел на девушку, та в ответ пожала плечами. — Лица я не разглядел…

— Вероятнее всего, он из твоего мира, из моего никто сюда пройти не может, кроме меня.

— Да… наверное, кто-то из землян, только интересно кто. — Профессор вздохнул. — Жаль, что нам не удалось его спасти. Возможно, у него были хорошие шансы пройти лабиринт, если добрался до кордона. К сожалению, этого уже никогда не узнать. Странно это все…

Мы зашагали к дому.

Я молчал, потому что хорошо разглядел и узнал погибшего — это был тот самый серый человек, который расспрашивал у проводника в Москве о пассажире, едущем на моем месте. Лицо мне хорошо запомнилось, даже гримаса страдания мне не помешала его узнать.

Только зачем он здесь оказался? Почему он за мной шел? Как его пропустил кордон?

Больше всего, конечно, поражало то, что он добрался до этого места. Меня вел проводник, без мази профессора и его эликсира я бы погиб, а этот человек шел за нами, и с ним ничего не произошло. К тому же кордон открывается нерегулярно, как я понял, так что попасть сюда невозможно, не зная расписания.

Ответов не было. Я просто приписал это еще к той горе странностей, что у меня уже накопилась. Внутри вдруг возникло ощущение, что ста тысяч рублей, обещанных мне за эту командировку, уже не видать никогда. Почему-то не отпускала мысль, что именно погибший и был тем самым моим странным заказчиком.

Мы дошли до дома, снова прошли на кухню — после увиденного мне захотелось есть. Отпив немного странного бурого напитка, который по вкусу напоминал хлебный квас, хотя был намного гуще и явно питательнее, спросил:

— А возможно ли, профессор, сюда попасть без вас?

— Не знаю, раньше думал, что нет, а вот теперь впервые засомневался. Впрочем, для понимания давайте расскажу одну историю. В этот район как-то отправили экспедицию с охотниками, комиссарами и учеными. Дело было в том, что в раскопках у Новгорода нашли берестяные свитки, а в них упоминалось о том, что где-то в этих местах находится проход к чужим мирам. Меня к этой команде НКВД приписали проводником, а отказаться, как вы понимаете, я не мог.

— И что произошло дальше? Удалось хоть кому-то дойти до кордона?

— К сожалению или к счастью, из всей экспедиции удалось выжить только мне. Вы представляете, юноша, что это значило в те времена?

Я честно попытался представить, и то, что получилось, мне не понравилось. После долгого допроса с изощренными пытками профессора расстреляли бы на заднем дворе темной ночью, а потом похоронили в братской могиле, специально для этого выкопанной за городом.

— А как погибла экспедиция?

— Каждый нашел свою смерть. Медведь двоих охотников задрал, едва мы прошли от деревни пару километров, потом лоси убили лейтенанта НКВД, растоптали насмерть. Таежные звери словно ошалели, набрасывались на всех, кого могли убить, причем некоторые смерти были скорее анекдотичными — одного ученого, например, бобры закусали насмерть. Никогда до этого не слышал, чтобы эти милые зверюшки на людей набрасывались! Никто ничего не мог понять. Старожилы крестились и говорили, что кто-то на экспедицию навел проклятье, но отказаться идти дальше, как и я, не могли. Нас с каждым днем становилось все меньше, на пятый день все местные проводники погибли, я остался один, кто хоть немного знал местность. На следующий день трое ученых попали в болото, хотя я честно вел их по тем местам, где утонуть невозможно. И этим же вечером те, кто остался в живых, перестреляли друг друга.

— Как?!

— Не знаю, юноша. Мы остановились на привал, я ушел в лес подстрелить что-нибудь на ужин, пробродил часа два, но мне ничего и не встретилось, а когда вернулся, то не нашел на стоянке ни одного живого человека, повсюду валялись мертвецы со свежими огнестрельными ранами. После осмотра тел я понял, что оставшиеся просто сошли с ума и стали стрелять друг в друга.

— Почему?

— Кордон на каждого действует по-своему. Думаю, без нечисти не обошлось. И леший внес свою долю, и кикимора, и Дрема — возможно, именно он устроил так, чтобы люди постреляли друг друга. Так это или не так, выяснить никогда не удастся.

— Интересно. — Я попробовал представить эту ситуацию, и у меня озноб пробежал по коже. Тайга. Мертвецы вокруг. И человек у костра. Ссыльный. Шансов на выживание никаких. — Что с вами произошло дальше?

Профессор грустно усмехнулся.

— Я сидел у костра, напряженно думая, что делать. Экспедиция погибла, к ней было приписано три офицера НКВД, за них меня в любом случае расстреляли бы, даже если ни в чем не виноват. Тайга только кажется огромной, но на самом деле в ней всегда есть люди: заготовители, охотники и собиратели лечебных трав, это сейчас в этих местах никого не встретишь, туманы выжили всех. Меня обязательно кто-нибудь да сдаст. Поэтому прятаться дело было бесполезное, нужно уходить. Только куда? Я знал лишь одно место, где мог спрятаться, — кордон. Утром я похоронил погибших участников экспедиции в одной могиле и пошел на кордон, решив, что здесь меня никто не найдет. Мне повезло, добрался без каких-либо приключений и просеку сразу нашел. Какое-то время жил в этом доме, а потом отправился дальше. — Куда?

— В никуда, — горько усмехнулся Сергей Сергеевич, но, увидев мое недоуменное лицо, грустно махнул рукой. — Сейчас объясню. Это для вас, человека новой цивилизации, все просто, а для меня все здесь было в диковинку. Есть скоро стало нечего, мои припасы кончились, а догадаться, что в доме имеется синтезатор пищи, я не смог. А вы смогли бы, юноша?

— Не знаю. — Я на мгновение задумался, но вспомнил, как с трудом разобрался в устройстве туалета, и отрицательно помотал головой. — Думаю, тоже вряд ли что-то понял.

— Вот то-то и оно, что не наше это, а соплеменники Насти легко во всем этом ориентировались еще пятнадцать тысяч лет назад.

Я развел руками. А что тут скажешь? И посмотрел на Настю, она улыбнулась в ответ, и мне сразу стало на душе спокойнее. Вот она — девушка, которую я люблю…

Сергей Сергеевич грустно улыбнулся:

— Мне повезло в том, что лабиринт оказался закрыт плотной белесой пеленой, поэтому я не рискнул заходить в него, прошел чуть дальше и обнаружил проход в мир Насти. Он находится в пещере. Я туда залез, потому что надеялся найти хотя бы летучих мышей — так мне хотелось есть. Уходил все дальше в глубь пещеры, пока не очутился по ту сторону горы. А внизу под ней небольшой поселок, дома, правда, мне показались странными. Тогда я еще не понимал, что попал в другой мир…

Профессор откашлялся и приложился к своему напитку:

— Первой, кто мне встретился, была мама Насти, она изучала лабиринт, поэтому я сразу вызвал у нее любопытство, которое незаметно для нас обоих перешло в любовь. Всегда чужие, незнакомые гены вызывают острые чувства и желание, которому невозможно противиться. К тому же мы принадлежали к одному виду, и у нас могли быть дети. Это мама Насти проверила в первую очередь, прежде чем меня допустить к себе. Хорошо еще, что не зарезала, когда к ней полез целоваться, а могла бы…

Сергей Сергеевич уныло покачал головой.

— Через год у нас родилась дочь, вот она — моя любимица… — Он погладил девушку по плечу, та в ответ на мгновение прижалась к нему. А я ощутил нечто вроде укола ревности. — Жили мы в небольшом городке по ту сторону гор, хотя это место находится на расстоянии десятка световых лет отсюда, в созвездии Ориона. Ко мне относились неплохо, но своим так и не стал, слишком велико оказалось наше отставание. Для большинства живущих там людей я был дикарем, несмотря на свое университетское образование. В какой-то момент мне стало до невозможности тоскливо, и я решил вернуться. Мама Насти не возражала, она уже нашла себе другого мужчину, у них там это происходит просто. Никто никого не держит, института брака нет. Проход на кордон отыскал быстро и оказался здесь. Меня очень позабавило, что сюда не могут попасть соплеменники Насти, в то время как я проходил туда и обратно без каких-либо проблем.

— Почему?

— Мы мало знаем о лабиринте, а этот проход — его боковой отросток, поэтому объяснения у меня нет. Дальше все было просто: вернулся на кордон, пожил здесь немного и пошел дальше.

— Подождите. — Я задумался. — А ели вы что, когда сюда пришли? Сами же говорили, что ушли отсюда, когда кончилась еда.

— Мама Насти научила меня пользоваться синтезатором. Для тех, кто живет по ту сторону гор, это обычная кухонная утварь, хоть до сих пор не понимаю, как он производит пищу. Дочь, можешь объяснить?

— Синтезатор здесь. — Девушка показала рукой на самый большой куб, который я раньше считал холодильником. — Он производит пищу.

— Из чего?

— Все в мире состоит из энергии, она легко переходит из одной формы в другую.

Я поморгал глазами и потянулся к сосуду с соком. Что-то подобное уже слышал. Недоверчиво хмыкнул и спросил:

— И что было дальше?

— Пошел к людям, а когда пришел, то не узнал знакомых мест. Деревни вымерли, люди ушли, туманы стали обычным явлением. Нечисть тоже. Дрема, леший, кикимора даже не прятались. А в городе узнал, что с того времени, как погибла экспедиция, прошло больше тридцати лет, хотя по моим часам прошло чуть больше пяти.

— Как так?

— Трудно объяснить, похоже, кордон как-то меняет время, но не постоянно, следуя своим законам. В городе решил сдаться местной милиции и с удивлением узнал, что Советской власти больше нет, а на ее место пришло непонятное образование с волчьим лицом.

— А раньше с каким лицом был строй?

Профессор даже рассмеялся, настолько ему понравился мой вопрос.

— Однажды я видел картину, на ней был нарисован священник в рясе с большим золотым крестом, он благословлял рыцарей-крестоносцев на уничтожение жителей какой-то небольшой деревни, их как раз согнали на площадь. Так вот, лицо у него было строгое, но доброе, этот человек действительно верил, что несет людям свет и веру. А под полотном имелась надпись: «Убивайте всех, Бог сам разберется, кого отправить в рай, а кого в ад». Тогда в музее меня поразило сходство изображенного на картине с тем, что пытались выстроить в нашей стране. Нам несли новую веру, но оказалось, что в людях не хватает чистоты, чтобы ее принять. Лично я считаю, что большевики пытались построить рай на земле. И неудивительно, что насаждал новую религию бывший семинарист — господин Сталин.

— Как вас приняли в НКВД?

— Эту организацию сменила другая, им я оказался не нужен, они были заняты тем, что отвоевывали себе место в новом мире, теплое и денежное. Но у них хранилось мое дело, его подняли, в нем нашли решение о реабилитации, мне дали справку об освобождении и отправили на все четыре стороны. Очень быстро выяснилось, что я никому не нужен. Без денег жить не получалось, а на работу без паспорта не брали, а его мне не давали — требовалась какая-то бумага из столицы. В общем, плюнул я на все и снова ушел на кордон, с тех пор здесь и живу, изредка появляясь в городе. А несколько лет назад Кирилл предложил мне водить сюда людей, так у меня появилась работа.

— Всех людей без исключения? — уточнила Настя. — Ты не выбираешь?

— Кордон сам проводит отбор, а вот как он это делает, мне неизвестно. Не думаю, что его интересуют чьи-то моральные качества, в конце концов, это не чистилище, а мост к звездам…

— И как долго ты собираешься сюда всех водить?

— Москвич — человек упорный, он сам сюда неоднократно приезжал, и каждый раз с новой командой, хоть ни разу дальше Черного ручья не прошел. Теперь вот отправляет людей по одному…

— А много было претендентов? — спросил я.

— В это лето мы пятерых ребят проводили до ручья и обратно, вы, юноша, шестой. В прошлом году было семеро.

— Забавно…

Получалось как-то совсем глупо, только один человек прошел на кордон, и то — я.

— А почему другие не прошли?

— Вы же сами, юноша, видели, что творится, — то леший не пускает, то кикимора…

— Я хоть со всеми этими странностями с детства живу, а все равно иногда кажется, что кордона не существует и лабиринта, а за ним — других миров, — задумчиво проговорила Настя. — А так иногда хочется встретить кого-то разумного…

— А меня ты таковым не считаешь?

— Лично тебя нет. — Настя посмотрела на меня и улыбнулась. — В моем понимании ты все еще находишься на клеточном уровне.

Интересно, чего это она на меня взъелась? Я ей ничего плохого не сделал, а в речку она сама прыгнула меня спасать, не просил, там было хорошо…

— Не надо ссориться, — остановил ее профессор. — Юноша просто многого не понимает.

— А кто этот москвич?

— Думаю, он из органов, возможно, из ФСБ, где-то наткнулся на материалы прошлой экспедиции и решил, что ему удастся найти артефакт.

— Зачем?

— У людей не так много мотивов для своих действий. — Профессор вздохнул. — Власть и деньги — главные из них. А тут еще и обещание бессмертия…

— Разве артефакт может дать это?

— Думаю, может, и больше, если верить папирусу. Главное — его заполучить, а вот с этим и появляются проблемы…

— Бессмертие — это круто, почище будет вашей лечебной мази. — Я попробовал представить, что из этого может получиться, и у меня дух захватило от перспективы. — Думаю, стоит попытаться его найти.

— Только не забывай о том, что это еще никому не удавалось. — Настя сердито фыркнула. — Артефакт — это мечта нашего мира, мы не один раз делали попытки вернуть его себе, но у нас ничего не получилось, и у тебя не получится.

— А что произойдет после того, как я потерплю неудачу?

— Для вас, юноша, все закончится. — Сергей Сергеевич мягко улыбнулся. — Отведу вас обратно, а Кирилл отправит в Москву.

— Хорошо бы, — вздохнул я. — Надоело все до чертиков. Домой хочу.

— В вашу грязную столицу?

Я посмотрел на Настю как на ненормальную.

— Уж лучше там, в грязи и смоге, чем здесь — в тоске и страхе.

— А я тут не живу.

— А где?

— Тебе-то какая разница? — засмеялась девушка. — До моей родины тебе как до артефакта, это я могу ходить везде где хочу, и то потому, что полукровка.

— Не спорьте и не ссорьтесь, вполне возможно, что юноша тоже сможет пройти через проход в ваш мир, — недовольно покачал головой профессор. — Если позавтракали, то пошли, посмотрим, как себя чувствует лабиринт.

Мы вышли из дома и направились прямо к скалам, там нашлась довольно хорошо протоптанная тропочка, которая вела дальше в царство каменных глыб. Идти здесь было нелегко, дорогу постоянно преграждали осыпи из мелкой гальки.

— А сколько сейчас времени? — задал я вопрос и получил не менее глупый ответ:

— Здесь времени нет.

— Как это нет, если оно есть везде…

— Время отмеряется часами, а на кордоне они не работают.

— Да? — Я полез в карман, нащупал браслет и вытащил наружу. Часы были, но они стояли, пружина заведена до упора. — И действительно не идут…

— Здесь не работают электронные, механические, атомные, корпускулярные и любые придуманные человеком хронометры. Место такое. Закатов, восходов нет, отмерять дни не по чему, поэтому они проходят незаметно. Постепенно привыкаешь и скоро начинаешь ощущать особенное удовольствие в том, что можно никуда не спешить…

— Не понимаю…

— Люди не так давно стали жить по часам, раньше они им были неизвестны…

— Григ, ты не замечаешь, что говоришь постоянно только о том, что ничего не понимаешь? — съехидничала Настя. — Ты специально подтверждаешь мои представления о твоем сверхнизком интеллекте или у тебя это получается само собой?

Я даже не стал отвечать. После Ирки меня словесные выпады женской половины совсем не трогают. Что бы ни сказала эта девушка, все уже слышал. И о том, какой тупой, и о том, что неудачник, и о том, что не красавец. Я с прищуром взглянул на Настю, чтобы ее смутить, только она этого не заметила. В своем комбинезоне, меняющем цвет, она скользила тенью среди скал, и у этой тени были чудесные, радующие глаз формы.

У меня на сердце стало чуть теплее, и я подумал о том, что обидные слова не говорят чужому человеку, к которому относятся с равнодушием, гадости обычно произносят близким или родным. Так что пусть говорит — значит, девушка неравнодушна ко мне, а это уже хорошо и мне нравится.

Я мягко улыбнулся Насте. И — о чудо! — в ответ получил такую же чуть смущенную улыбку.

1 Имхотеп — выдающийся древнеегипетский зодчий, визирь и верховный сановник второго фараона III династии Древнего царства Джосера (2630–2611 гг. до н. э.) и верховный жрец Ра в Гелиополе; позже был обожествлен и почитался как бог врачевания. Имхотеп является первым архитектором и ученым, известным в мировой истории (примеч. ред.).

ГЛАВА 3

Горы оказались высокими, с каждой минутой дорога становилась все хуже, теперь мы карабкались по скалам вверх. На гладком камне каждый шаг давался нелегко, скатиться было просто, а вот выжить после этого удалось бы вряд ли: валунов внизу валялось предостаточно. Увидев гранитные скалы, я понял: именно отсюда неизвестные мне строители брали камень для своих нужд — больше просто негде.

Они не только выстроили здание, но и сделали мебель, двери и окна из этого материала, что говорило о великом мастерстве и знании. Думаю, перестройка структуры камня производилась на уровне атомов или на уровне энергии, если верить Насте. В любом случае нашему миру до такого уровня науки двигаться не одно столетие.

Огромных камней, преграждавших нам дорогу, становилось все больше, а конца пути не было видно. Над головой светилось пустое ярко-серое, как натянутая простыня, небо. Профессор легко лавировал между огромных глыб гранита, непостижимым для меня образом находя дорогу среди валунов.

А потом гора закончилась, и мы выбрались на вершину, точнее, на небольшое плато перед нею. Дальше и выше поднимались огромные скалистые стены, настолько крутые и гладкие, что подняться на них без альпинистского снаряжения было невозможно. Мы остановились на широком ровном уступе, под которым внизу, метрах в ста, виднелась площадка, где из огромных камней был выложен самый настоящий лабиринт, напоминающий Стоунхендж в Англии, для его изготовления тоже использовались огромные каменные глыбы весом в несколько тонн.

Было совершенно непонятно, как неизвестным строителям удалось поднять их на вершину огромной горы, да еще поставить рядом, создавая стены десятиметровой, а местами и гораздо большей высоты. Возникало ощущение, что здесь играл великан, строя из камешков нечто только ему понятное. Построил и ушел, как только наскучило.

Никто другой сделать этого бы просто не смог. Здесь не имелось земли, по насыпи которой можно втащить камни. Сюда невозможно доставить кран, к тому же если бы он и оказался здесь, то все равно непонятно, как спускать глыбы вниз на сотню метров. И самое главное, а где их взять?!

Вокруг, насколько видели мои глаза, в скалах не было ни одного следа разработок, говорящих о происхождении камней.

Наверно, можно было использовать для переноски камней вертолет, но опустить их друг на друга в определенном порядке не получилось бы из-за восходящих потоков: геликоптер, вероятнее всего, уже через пару мгновений зацепил бы винтом за скалу и рухнул вниз.

В общем, создать такой лабиринт невозможно на нашем уровне технологии, как невозможен дом, в котором я провел ночь, лежа на мягком теплом ровном камне, по уровню комфорта превосходящем любую кровать пятизвездочной гостиницы.

То, что находилось под нами, было создано цивилизацией, находящейся явно на более высоком уровне, профессор прав: в нашем понимании они — боги.

Сергей Сергеевич откашлялся и негромко произнес, глядя вниз:

— В центре лабиринта имеется тот предмет, за которым, юноша, вы сюда шли, так написано в папирусе.

Я посмотрел вниз, но ничего не увидел. Несмотря на то что лабиринт был открыт сверху, разглядеть в нем что-либо оказалось невозможно, так как внутри клубилась белесая пелена, поднимаясь местами выше огромных камней. Иногда в просветах было видно гладкую каменистую поверхность, и больше ничего.

— Вниз спуститесь и пойдете дальше один, больше я вам не помощник.

— Почему?

— Потому что в лабиринт можно заходить только по одному.

— А это не опасно? — Я показал на пелену. — Возможно, там кто-то прячется, как в тумане…

— Звери здесь не водятся, им не выжить, еды нет. — Сергей Сергеевич вздохнул. — Я и Настя уже побывали там, и ничего с нами не случилось, так что и для вас это относительно безопасно. В качестве напутствия могу сказать только одно: если почувствуете, что не сможете идти дальше, то возвращайтесь.

— А что я могу почувствовать?

— Страх, удушье, не знаю — каждому свое…

— Именно так было написано на воротах Бухенвальда…

— Такая же надпись существует на воротах ада. Можете считать, что он находится перед вами.

— А я в ад не стремлюсь.

— Тогда считайте это раем. — Сергей Сергеевич вздохнул. — Не сомневайтесь, вы вернетесь, и, вероятнее всего, ничего с вами не случится, хотя какие-то неприятные ощущения, без сомнения, испытаете.

— Рай?

— Ох, до чего же бестолковый у нас герой! — Настя взяла меня за отвороты комбинезона, притянула к себе и чмокнула в щеку, легко и мягко, словно мазнула, а у меня от этого чуть сердце не выпрыгнуло. Только сейчас заметил, что у нее губки алые, и это не помада, а что-то другое, ощущение такое же, как от живых губ, а не от слоя штукатурки. — Кто-то найдет свой персональный ад, а кто-то рай. Но лучше рассчитывать на худшее. Да и рай не лучшее место во вселенной, вспомни кичи. Понял?

— Понял. — Я повернулся к Сергею Сергеевичу, он с нескрываемым удовольствием наблюдал за нами, по-моему, даже хихикнул про себя. — Можно мне не идти?

— Поверьте, юноша, смертельно опасного для вас ничего нет. Не стоит отказываться, иначе все ваши предыдущие мучения окажутся напрасными. Разве вам самому не хочется узнать наконец-то, для чего вы сюда прибыли? Искомый предмет там, внизу.

— Не знаю, что-то засомневался, надо ли туда идти. — Я вздохнул, вглядываясь в лабиринт. Камни уже не казались просто камнями, а выглядели зловеще, словно огромные клыки, так и ждущие, когда им кто-то попадется на зубок. — А как он выглядит?

— Если бы хоть кто-то его описал, мы бы знали. — Сергей Сергеевич грустно усмехнулся. — Он оставлен здесь двенадцать тысяч лет тому назад. В египетском папирусе написано: вещь значительная, мощная, обладает своей энергией и норовом. Артефакт сам определяет того, кому будет служить, а кому нет. Нечто вроде живого компьютера…

— Не компьютер это, — проговорила Настя, глядя вниз. — Мне известно, что артефакт не машина и не живое существо. Разум у него есть, но небольшой, сравнимый с разумом кошки, такой же непредсказуемый и капризный.

— Недаром кошка была священным животным тех твоих предков, что пришли к нам, — пробормотал профессор. — А мне ты ничего об этом не говорила…

— О чем тут говорить? Это же не кошка.

— А что же?

— Просто камень с дыркой, по крайней мере, так выглядит, — усмехнулась Настя. — Больше ничего не скажу.

Сергей Сергеевич рассмеялся звонко и весело, в ответ что-то отозвалось в лабиринте, но это было не эхо, а нечто страшное — долгий длинный вой, от которого кровь застывала в венах. Мое сердце остановилось на мгновение, а потом больно заколотилось о ребра. Мгновенно вспотели ладони, и я их незаметно вытер о комбинезон.

— Вы же сказали, что зверей здесь нет?

— Это впервые. — Профессор побледнел. — Раньше такого никогда не слышал.

— Так что это?

— Вероятнее всего — охранник. — Девушка отвернулась в сторону, пряча от нас с профессором лицо. — Тот, кто убивает. Мы так думаем. Но можем ошибаться…

— Об охране в папирусе этом ни слова не сказано. — Сергей Сергеевич недоуменно посмотрел на меня, потом перевел взгляд на дочь. — Почему ты считаешь, что это может быть охранник?

— Это само собой разумеющееся. — Настя вздохнула. — Если бы ты оставлял что-то ценное на долгое время, неужели бы не позаботился об охране?

— Может, просто отпугивающая сирена?

— Вряд ли. Когда мои предки уходили из нашего мира, с ними было несколько опасных созданий, сфинкс например. Были и другие, не менее страшные. Мог ли кто-то из них остаться в лабиринте, нам неизвестно. Как неведомо и то, могли он там выжить после стольких лет.

— Ничего не понимаю. Может быть, вы мне что-нибудь объясните?

— Никто и ничего не может тебе объяснить. — Девушка посмотрела на меня, в глазах ее пряталась неведомая мне тоска. — Мы не знаем о сегодняшнем лабиринте, он изменился после закрытия, и что находится теперь внизу, неизвестно никому.

— Хищные звери там могут быть?

— Я не думаю, что кто-то там есть, — сказал профессор. — Любому существу нужно чем-то питаться, а лабиринт закрыт уже больше двенадцати тысяч лет. Даже если кто там и был, то давно умер, так что беспокоиться смысла нет. К тому же и я, и Настя уже не раз бывали там и никого не видели.

— А кто там кричал?

— Может, и никто. Поймите, юноша, лабиринт — очень странное место. Настя уже вам сказала, что это мостик между мирами, поэтому тот вой, что мы слышали, мог доноситься из какого-нибудь соседнего мира. Но это совсем не говорит о том, что какое-то существо находится там. Вероятнее всего, спуститесь, упретесь во что-нибудь и вернетесь обратно. Прислушайтесь. Больше уже никто не кричит…

Я прислушался. Действительно, стояла тишина, причем какая-то долгая, тягучая, в которой был слышен даже скрип мелких камушков под нашими ногами.

— Ну, раз ничего не рассказываете, то, пожалуй, пойду. — Решение это мне далось непросто, но, с другой стороны, профессор правильно заметил, что если не пойду в лабиринт, то все мои мучения окажутся напрасными. — Если почувствую, что дальше идти не хочется, то быстро вернусь к вам, и на этом моя задача будет выполнена. Так?

— Так, да не так. Сегодня не получится — завтра снова пойдем.

Я прислушался к себе: желания особого спускаться не было, но и просто стоять среди скал и смотреть вниз на каменный лабиринт вряд ли стоило.

— Так вы идете, юноша, или нет?

— Иду. — Я посмотрел на Настю, она стояла чуть в стороне и смотрела на меня каким-то странным тяжелым взглядом. Любви в нем точно не было, даже расположения — только тягостное недоумение. Заметив, что я на нее смотрю, чуть улыбнулась, одними краешками губ.

— Давай быстрее. Обещаю, после этого накормлю тебя вкусной едой, точно понравится…

— Хорошо. — Я повернулся и зашагал вниз по узкой, едва видной тропинке, довольно крутой, цепляясь за скалы и камни, чтобы не скатиться вниз. Голый камень не очень хорошая опора для моих ботинок военного образца. — Поесть я люблю, правда, не вашу инопланетную бурду. Мяса бы сейчас жареного, да с хорошим гарниром…

— Мы животных не едим…

— Ну и глупо! Мир делится не тех, кто ест и кого едят…

Мне никто не ответил. Я оглянулся, но увидел только огромные серые гранитные глыбы. Пришлось спускаться вниз в полной тишине, в которой слышалось лишь мое пыхтенье и шорох скатывающихся из-под ног камушков.

Вокруг высились голые мрачные скалы, а над головой висело матовое светящееся небо. А я — маленький человечек в рваном грязном камуфляже — спускался вниз к лабиринту, созданному неведомым великаном из огромных обтесанных камней.

Вход в него мне открылся в самом низу, это оказалась арка из огромных камней наверху, проход оказался довольно широким, метра четыре. Надписи не было, а я ожидал увидеть написанное кровью вроде: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Итак… направо или налево?

Я оглянулся и посмотрел вверх, но никого не увидел — ни профессора, ни его дочери. Камни стояли вокруг, вздымаясь к белому небу, сверху их прикрывали другие обтесанные глыбы — сходство со Стоунхенджем несомненное, только этот лабиринт устроен явно намного сложнее.

То, что неизвестные строители возвели в Англии, представляло собой три круга глыб с алтарем или чем-то подобным в центре. Первоначально считалось, что его создали кельты, потом друиды, только позже, когда сделали углеродный анализ, выяснили, что Стоунхендж выстроен еще до появления и тех, и других.

А здесь кругов десять, может, и больше, все не рассмотришь, мешала пелена, похожая на туман, которая клубилась на уровне моего пояса, иногда поднимаясь вверх и полностью закрывая обзор.

Она оказалась совершенно непроницаемой для взгляда, Даже сидя на корточках, невозможно было разглядеть каменный пол. Запаха эта непроницаемая завеса не имела, но что-то здесь все-таки неприятное было, потому что я ощущал, как по всему телу бегали мурашки, а короткие волосы на коже поднялись дыбом.

Постояв немного, сделал маленький острожный шаг вперед под каменную арку, и меня словно ударило чем-то изнутри, стало страшно, хотя вокруг ничего не изменилось. Та же пелена, ни звука, ни движения воздуха… только холодно, страшно и очень противно…

Я вздохнул, сделал еще один шаг, потом второй, третий, и со мной ничего не произошло. Только сердце застучало так, будто никак не могло вырваться из грудной клетки, да страх липким потом стал выползать наружу через поры кожи.

Сделал еще шаг и задумался. Вправо или влево? Проходы во внутренний круг есть с обеих сторон. По логике все равно. Я повернул направо, хотя мои ноги не захотели идти туда.

Назло ими самому себе сделал еще пару шагов в ту сторону и оглох.

Такое ощущение, словно поднимался в самолете, там так же закладывает уши. Почти. Только ни разу в самолете на меня не наваливалась тягучая злобная головная боль. В глазах от нее почернело. Мир сузился до размеров небольшого, ограниченного пространства.

Сначала задрожали крупной дрожью руки, затем ноги. Я, преодолевая себя, сделал еще один шаг. Не знаю почему. Назло всем, особенно ногам, которые будто набили ватой.

В ответ согнуло так, что я упал и не смог встать, как ни пытался. Такое ощущение, что земля притянула меня к себе с огромной силой, словно магнит. Сразу стало холодно, пелена приняла меня как заблудшего сына со всей своей промозглостью и холодом.

Я решил, что на первый раз хватит. Пора возвращаться. Умирать мне не хотелось.

Попытался развернуться, чтобы ползти обратно, но это оказалось непросто. Руки ослабели настолько, что не могли удержать отяжелевшее тело на весу и постоянно подламывались. Упираясь и едва приподнимая ослабевшие ноги от камня, по сантиметру пополз обратно.

Никогда до этого не пробовал ползти ногами вперед при неимоверной силе тяжести. Оказалось чрезвычайно неудобно — носки упираются, да и силы такое движение требует немалой.

При этом я не испытывал ужаса, хотя и понимал: если не выберусь отсюда, то обязательно погибну. Перед моими глазами белесая пелена становилась кроваво-красной: по-видимому, лопались капилляры в глазах от высокого внутреннего давления. Но страха почему-то не было…

Может быть, потому что голова по-прежнему болела жуткой болью? Мир постепенно менял свой серо-черный цвет гранита на кровавый.

Заболело сердце, отдаваясь режущей немощью, ему приходилось качать изрядно потяжелевшую кровь по всему телу, загоняя в сузившиеся капилляры.

Если не выберусь отсюда в ближайшие минут пять, то меня просто раздавит или порвутся мои кровеносные сосуды. А может, остановится сердце, не выдержав огромного напряжения, или просто взорвется мозг от чрезмерного давления. Инсульт. Инфаркт. Все вместе и сразу.

Я задергался сильнее, во мне проснулся страх, сначала обычный, но по мере усиления боли постепенно превратившийся в неконтролируемый ужас. Мой организм не хотел умирать по вине глупого хозяина и пытался взять управление на себя.

Сработали какие-то потаенные инстинкты. Я не стал возражать, да и не мог, потому что уже ничего не понимал. Мой мозг был переполнен страхом и болью.

Каким-то невероятным образом тело само по себе развернулось боком и покатилось обратно. Этот способ для него оказался легче и проще и, главное, быстрее. Уже за пару секунд мне удалось докатиться до того места, где вошел в лабиринт.

Здесь остановился и просто полежал, приходя в себя и пытаясь сообразить, что же только что произошло в абсолютно безопасном месте, по словам профессора.

Логика подсказывала, что все дело в гравитации, вероятнее всего, она резко повысилась, а я к этому оказался не готов. Точно зона Стругацких. Там тоже были отдельные мес та, где гравитация вдруг резко увеличивалась. Гравитационные линзы — так это там называлось. А искали их сталкеры смешно, кидая гайки с привязанными к ним ленточками: если рванет вниз, то впереди аномалия.

Можно сказать, мне повезло, что здесь гравитация увеличивается постепенно.

Когда голова перестала кружиться, а ноги и руки перестали дрожать, я поднялся и пошел к выходу.

Мне вдруг очень захотелось убраться как можно дальше отсюда, от этого лабиринта. Что-то подгоняло меня изнутри, но шел я тяжело, спотыкаясь, потому что все еще плохо видел камни сквозь кровавую пелену. Дыхание никак не хотело успокаиваться, внутри росла слабость, которая в любой момент могла меня бросить на колени, сердце нервно и болезненно билось, так и не сумев прийти в обычное состояние.

Через пару шагов вдруг понял, что насквозь пропитался холодным потом, от которого даже кожа зачесалась.

Хотелось залезть в горячую ванну, выпить какую-нибудь разрекламированную таблетку от головной боли, чтобы исчезла чернота в глазах, и полежать на чем-нибудь мягком.

Я сделал еще пару шагов и остановился, заметив странный блеск в углу у входного камня. Не знаю почему, но после того, что я испытал, видеть стал лучше, хотя и в кроваво-красном свете.

Когда вгляделся, то сразу понял, что находится передо мной, и настроение еще больше испортилось. В углу лежали черепа… не один, не два — больше десятка, сложенные аккуратно в небольшую кучку. Вероятно, они находись там для того, чтобы все знали, чем заканчиваются такие походы.

Других костей здесь не было. Люди умерли где-то в глубине лабиринта, а сюда принесли только черепа, вероятнее всего, чтобы другим неповадно стало.

Я вздохнул и вышел из-под арки, смертельно уставший и опустошенный, у меня не оставалось ни сил, ни радости, ни страха. А прошло-то всего, наверное, пять минут с того момента, как легкой скользящей походкой я вошел внутрь.

Подъем вверх по тропинке занял у меня много времени — спускаться легче, чем подниматься, тут еще слабые ноги скользили по голому камню, в голове плескалась боль, а в глазах стояло красное марево. Если бы не желание убраться как можно дальше от лабиринта, никогда бы не поднялся, упал где-нибудь посередине.

Добравшись до площадки, где стояли профессор с Настей, я посмотрел на них с печалью и тоской, упал на землю, затем закрыл глаза, чтобы спокойно умереть.

— Далеко прошел? — полюбопытствовал профессор, похоже, для него было привычным зрелище, когда человек умирает на его глазах.

Я подождал, пока хриплое дыхание перестанет рваться из груди, и только потом ответил, точнее, простонал:

— Метров пять от арки.

— А направо или налево?

— Направо.

— Я же говорила тебе, что путь вправо закрыт, там когда-то находилась планета, которая погибла в результате катаклизма, — проговорила Настя, глядя на меня, лежащего на холодном камне, с таким же ледяным равнодушием. — Стоило ему сказать, чтобы он туда не ходил.

— А вдруг это уже не так? В лабиринте постоянно что-то изменяется, а проверить можно только методом тыка.

— Можно тыкать не мной в следующий раз, а кем-нибудь другим? — спросил я, кривясь от боли. — Больно очень…

— Чтобы получить артефакт, следует пройти в глубь лабиринта. Ты сам решал, куда направиться. Разве не так?

— И поэтому едва не распростился с жизнью.

Настя наклонилась надо мной и горестно охнула, словно до этого не видела, как мне плохо.

— Папа, посмотри, что с ним?

— Отсюда вижу. — Профессор и шага не сделал ко мне, даже не оглянулся. Он по-прежнему наблюдал за лабиринтом. — у него капилляры полопались в глазах. Можешь взглянуть на его вены, они огромные и синие, это последствие высокой гравитации. Я такое на себе тоже испытал, когда свернул направо…

— Но ему плохо…

— Конечно. Думаю, голова раскалывается от боли, слабость во всем теле, и сердце ноет. Надо возвращаться к дому, сегодня он уже никуда не сможет идти.

— Он не сможет двигаться…

— А мы не сможем его тащить, он для нас слишком тяжелый. Поэтому если ему по-прежнему хочется жить, то пойдет сам.

— Ты слишком суров к нему.

— Не слишком. Когда я попал в лабиринт в первый раз, то мне некому было помочь, до лечебной грязи полз часов восемь, а может, и сутки, сознание терял каждые пару минут. Не стоит меня обвинять в бесчувственности. Григ моложе и выносливее, чем я был тогда, так что дойдет, а мы ему поможем…

Сергей Сергеевич подошел ко мне, рывком приподнял и положил мою руку себе на плечо.

— Пойдемте, юноша. Умереть вы уже не умрете, а двигаться все равно придется, чтобы жить.

Я посмотрел на него и понял, что большего мне действительно никто предложить не сможет. Девушке меня не унести, профессору тоже. Слишком крутой нам предстоит спуск. Значит, надо собрать свою волю в кулак и подняться. Я попробовал и понял: десяток шагов пройти смогу, повиснув на чьем-нибудь плече.

И мы пошли. Не знаю, сколько часов шли назад, мозг периодически отключался от боли. Сознание я не терял, просто все окружающее куда-то уплывало.

Профессор менялся с Настей, девушка тоже тащила меня, и силы у нее было не меньше, чем у меня. Инопланетянка — что тут скажешь!

Иногда на меня находило какое-то просветление, и тогда я пытался идти сам, но, пройдя метров двадцать, без сил опускался на землю. В общем, брели долго, тяжело и муторно. Большая часть пути у меня совершенно выветрилась из памяти, осталось только ощущение жуткой боли и смертельной усталости.

А потом я обнаружил себя уже сидящего в яме с лечебной грязью, рядом, в соседней яме, сидел профессор, а Настя что-то говорила ему из дальней ямы.

Отсутствовал в этом мире, наверно, не меньше получаса. Головная боль уже почти ушла, ее растворила в себе мутная грязь и унесла, сил добавлялось с каждым поднявшимся снизу пузырьком.

Я прислушался.

— Тебе не кажется, что водить сюда людей из своего мира не совсем правильно. — Это сказала Настя. — Ты же видишь, к чему это приводит?

— Правильно, неправильно — все неважно, — ответил Сергей Сергеевич. — Большинство ребят просто отказываются идти после первого же препятствия, и я тогда их отвожу назад. Тех, кто может идти дальше, веду так, чтобы не возникало больших проблем. К сожалению, маршрут становится другим каждый раз из-за туманов, они всегда приносят с собой что-то новое. Думаю, лет через тридцать здесь будет совсем другая флора и фауна, чужеродная и опасная для всего земного. Лабиринт следует починить, иначе все мы погибнем.

— И все равно нельзя сюда водить неподготовленных людей.

— До кордона дошел только Григ, всем остальным так не повезло.

— Я знаю, ты делаешь все, чтобы они выжили, но разговор не об этом. А стоит ли их вообще сюда вести? Эти люди даже не понимают, куда идут и зачем…

— Это их выбор. — Профессор вздохнул. — Никогда не задумывалась над тем, что никто не может заставить другого выбрать не свою дорогу? Эти парни идут на кордон за деньги, которые им платят, но существует нечто иное помимо того, что заставляет решиться на это.

— Объявление в интернете, — пробормотал я, думая, что меня никто не услышит. — И желание немного заработать.

— Это только так кажется, — ответил бодро мне профессор, как-то расслышав мои слова сквозь плеск воды. — Способов заработка существует миллионы, но каждый из живущих на земле людей выбирает свой. Если бы внутри вас, юноша, не жила склонность к авантюре, вы никогда бы не решились на то, чтобы поехать неизвестно куда и непонятно зачем. Поверьте, в этот путь отправляется только тот, кто к нему готов.

— Думаю, если бы парни знали, какие неприятности их ждут в пути, то большая часть отказалась бы сразу, — произнесла Настя. — Разве не так, Григ?

Ответить не успел. За меня высказался профессор:

— А разве ты стала бы рождаться, если бы знала, что тебя ждет в будущей жизни?

— Не понимаю, что ты этим хочешь сказать…

— Только то, что трудности у любого человека начинаются с рождения. Приходится учиться всему, и каждый навык дается очень непросто. Сначала учишься ползать, затем ходить. Потом выживать, болея разными болезнями, а чем дольше живешь, тем больше трудностей появляется перед тобой. В этом смысл. Жить трудно, но каждый выбирает для себя свои трудности. Одни копают себе уютную норку и сидят там до конца жизни, изредка выскакивая за едой, другие бродят по миру, подвергая себя всевозможным опасностям в надежде что-то найти. К какому типу ты относишь себя?

— К тем, кто копает норку, — не задумываясь ответила девушка. — Другого мне не надо.

— И именно поэтому ты здесь — в месте, где смыкаются гранями разные миры? Где даже находиться опасно?

— Да, поэтому, — очень серьезно ответила Настя и тут же рассмеялась, настолько абсурдным ей показался собственный ответ.

А я задумался. Действительно, поехать сюда или не поехать, решал сам. Догадывался ли, что будут неприятности? Несомненно. Знал, деньги просто так не зарабатываются, а все равно поехал…

Потому что мне хотелось оказаться как можно дальше от Москвы: от Ирки, от той жизни, в которой никак не находил себя. Правильно кто-то сказал: только неудачники открывают новые страны, остальным хорошо у себя дома.

Да, здесь мне плохо, больно, иногда противно и одиноко, но здесь я чувствую, что живу. Так что если выбирать нору или дорогу, выбираю трудный путь, как бы это глупо ни звучало…

Правда, и в нору тоже хочется, особенно после того, как дорога наскучит и утомит, а то и просто отлежаться после очередной полученной раны.

— Я тоже предпочитаю норку, уютную и тихую, — пробормотал я. — Но там скучно, поэтому иногда хочется погулять по лугу. А гулять лучше всего, далеко не уходя от своего убежища, чтобы успеть прибежать обратно, когда какой-нибудь оголодавший хищник решил тобой пообедать.

— Вот видишь, и Григ предпочитает норку, — торжествующе воскликнула девушка, выбираясь из ямы. — А ты его толкаешь в лабиринт, который пройти никто не может!

— Он за этим сюда пришел, заключил договор, что добудет артефакт.

— А чьи черепа лежат у арки? — спросил я. — Этих мертвецов тоже вы привели?

— Какие черепа?

— Горка у входа — десять или пятнадцать, чистенькие, хорошо просушенные.

— Боюсь, не понимаю, о чем вы говорите, юноша. — Профессор выбрался из воды. — Кроме вас и меня сюда еще никто не дошел, конечно, если не считать того бедолаги, которого утащила с тобой кичи.

Я полез наверх. Чувствовал себя неплохо, сил добавилось, боль ушла, и очень хотелось есть. Сергей Сергеевич оделся и внимательно посмотрел на девушку.

— Эти мертвецы случайно не из твоего мира?

— Не знаю, — пожала плечами девушка, быстро надевая комбинезон, и в этот раз мне ничего не удалось рассмотреть, настолько стремительными были ее движения. — Когда ходила в последний раз в лабиринт с этой стороны, у входа ничего не было.

— Ты мне не говорила о новых попытках. Выходит, они все-таки были?

— Я не могла. — Девушка отвернулась. — После окончания учебы меня включили в группу, которая ищет новые способы проникновения в лабиринт. Так что теперь это моя работа, и она секретная.

— Ты записываешь все, что происходит здесь? — Профессор спросил спокойно, хотя видно, что это далось ему нелегко. Я немного недоуменно посмотрел на него. Что-то здесь происходило. Девушка, которая так мне нравится, определенно шпионка. Записывает все, что здесь происходит, и передает чужой разведке. Казачок-то засланный…

Обидно, что теперь после ее донесений и в чужом мире ко мне будут относиться как к идиоту. А кто я еще?

Вздохнул и стал одеваться. Комбинезон густо посыпан каменной пылью. В лабиринте, похоже, не подметали, местный дворник только кости собирает да черепа от неудачных соискателей артефакта складывает в кучки…

— Пишу только то, что относится к лабиринту, — ответила девушка. — Проникновение Грига в него я уже описала, его возвращение тоже.

— Понятно. — Сергей Сергеевич чуть улыбнулся. — Нравится работа?

— Главное достоинство ее в том, что она дает мне возможность видеться с тобой, когда хочу.

— Кто-то придет сюда из вашего мира?

— Ты же знаешь, на кордон моя раса может попасть только одним путем — через лабиринт. — Девушка вздохнула. — Это я могу ходить иначе, и то потому, что твоя дочь. Кстати, с меня сняли копию генетического кода, попытаются в будущем вырастить кого-нибудь обладающего такими же возможностями.

— Скоро ждать гостей?

— Лет двадцать требуется для того, чтобы создать нового человека, убедиться, что все сделано правильно. И вы, и мы еще не очень хорошо понимаем, как устроено наше тело.

Конечно, нам известно больше вас, но и наши знания не идеальны, в них немало лакун.

К тому же даже после того, как этот человек появится, не факт, что ему удастся попасть на кордон. Сам говорил: лабиринт оценивает людей по непонятному нам принципу, а проход в пещере самостоятельная часть…

— Да, это так. — Профессор зашагал к дому. — Пошли в дом, есть хочется.

Мы с Настей посмотрели друг на друга, потом девушка неожиданно подошла ко мне и чмокнула в щеку.

— Это за то, что остался в живых, я переживала за тебя.

— А ты сама давно ходила в лабиринт?

— Хожу в него каждый год с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. Если тебе интересно, то я, в отличие от тебя, ни разу не ходила направо, всегда поворачиваю налево.

— И как?

— Там нет воздуха…

— Как это?

— Не знаю. Я после лабиринта обычно мало что помню. Вдруг становится нечем дышать, потом впадаешь в панику, рвешься куда-то, бьешься о камни, потом ползешь обратно. И всегда страшно…

— И ты все равно идешь?!

— Да, хоть и очень боюсь. — Настя зябко повела плечами. — Но я не одна такая, с нашей стороны у входа в лабиринт навалено больше тысячи черепов, их тоже туда кто-то принес.

— Откуда же так много?

— В лабиринте одно время потерялось немало людей, и не только их… — Девушка посмотрела на меня и смущенно улыбнулась. — Мне трудно тебе объяснить. В общем, раньше лабиринт позволял многим существам передвигаться от одной планеты к другой. Так все было не один десяток тысяч лет, пока не случилась война. Тогда в результате чьих-то действий — возможно, Осириса — порталы оказались закрыты для всех, причем в это время многие из разумных существ находились там.

Точно известно, что часть армии захватчиков оказалась заперта внутри. Так что черепа могут принадлежать не только нашему виду, но и другим.

Я покивал. Шли мы медленно, не торопясь, профессор давно исчез из вида. Мне было хорошо, Насте, надеюсь, тоже…

— А зачем вам нужен артефакт?

— Он сделан в единственном экземпляре, и материалом для него явился камень, оставшийся от прежней вселенной. Существует предположение, что именно он когда-то дал возможность выстроить лабиринт. Наши ученые надеются, что если он окажется у нас, то мы сможем починить то, что было разрушено во время войны.

— Что?! — Я даже замотал головой от невероятности того, что было сказано. — Если даже до нас и была другая вселенная, то она исчезла в Большом взрыве, никаких камней после нее не могло остаться.

— А кто сказал, что был взрыв?

— В моем мире ученые выяснили, что все галактики разлетаются из одной точки и с огромной скоростью, и сделали логический вывод, что сначала все находилось в одной точке, а только потом разлетелось в разные стороны, а это значит, что произошел взрыв…

— А наши ученые считают, что все было по-другому. Не взрыв, а выброс энергии из соседней вселенной убил прежнюю жизнь и создал новую. Но совсем несущественно, кто как думает, важно то, что от прежней вселенной остался небольшой карман, закрытый особой энергией, который пережил гибель прошлого мира. Нам точно известно, что нужный нам всем предмет взят оттуда и отнесен для каких-то непонятных целей в лабиринт. Его там оставили древние существа, подобные богам.

— Ясно… — Мне было ничего не понятно, но я не стал спорить. Очень не хотелось, чтобы Настя снова назвала меня тупицей. Пусть будет карман от прежней вселенной. Мы уже почти дошли до дома. — Значит, и вы верите в богов?

— Почему бы нет? Мы не всесильны. Пока. Нам жаль, что именно из-за нас пострадал лабиринт, поэтому постоянно пытаемся все исправить, но пока не получается. Последняя экспедиция вошла внутрь в боевых скафандрах, в них можно находиться в центре звезды, и даже не вспотеешь. Пропали все.

— Да… — Мы вошли в дом. — Объясни тогда, почему вы с отцом считаете, что я смогу пройти дальше, чем вы?

— Так считает мой отец, а не я. Он прочитал в одном из папирусов, которые ему достались, что на такое способен только человек с Земли, — вот он сюда всех и тащит.

— Понятно. — Мы зашли в кухню. Я сел на каменный мягкий куб, а девушка пошла к синтезатору, нажав несколько символов, достала оттуда массивный сосуд, из него выложила на тарелку нечто желтое, ароматно пахнущее и поставила передо мной. Мне понравилось: еда чем-то напоминала жареное мясо с картошкой, поэтому я ел с огромным удовольствием, используя вместо ложки загнутую каменную пластинку. — Значит, шансы пройти у кого-то все-таки есть.

— Есть, но очень небольшие. — Настя тоже положила себе этой странной еды и села напротив. — Наши ученые уверены, что до центра лабиринта, а значит, и до артефакта первыми доберемся мы…

— Если честно, — пожал плечами я, — мне абсолютно все равно, кому достанется артефакт, я здесь только из-за денег.

— Неужели?

— Если не считать неприятного стечения разных обстоятельств, то именно так.

— Как однажды сказал отец, выбор мы делаем сами и всегда не тот.

— Возможно. — Настроение у меня испортилось, я доел то, что она мне положила, и взялся за сосуд с соком или тем, что его здесь заменяло. — Скажи, а что такое лабиринт? У нас существует нечто похожее на него, вероятнее всего, построенное твоими предками, и никто не знает, для чего это сделано.

— Если коротко, то лабиринт — это система звездных мостиков, по которым можно пройти всю вселенную и оказаться на ее окраине, они перекинуты между планетами непонятно кем и бесконечно давно. Думаю, на вашей планете Осирис и Гор создали нечто подобное, наверное, хотели вернуться через него, но без артефакта у них ничего не могло получиться…

— Почему?

— Объяснить сложно, да я и сама не очень хорошо все понимаю. Грубо говоря, есть артефакт — есть лабиринт звездных путей, нет артефакта — нет лабиринта.

— Но он же сейчас находится как раз в лабиринте, почему тогда все не работает?

— Не знаю, наши ученые считают, что он должен находиться в определенном месте, тогда все будет работать. Кто-то из предателей, видимо, сдвинул его, и все сломалось. Поэтому артефакт нужно передать нашим ученым, чтобы они нашли нужную точку, — и все будут счастливы.

— Не хочется мне снова идти в этот лабиринт.

— Не хочешь — не ходи, ты никому ничего не должен. Мы и без помощи вашей отсталой планеты сможем все восстановить.

Дверь открылась, и в комнату вошел Сергей Сергеевич: он принял душ, если судить по мокрым волосам, и гладко выбрился.

Девушка, взглянув на отца, продолжила:

— То, что находится в центре лабиринта, принадлежит нам, вам этот предмет бесполезен, вы все равно не знаете, что с ним делать.

— Я считаю, что мы имеем такое же право, как и вы, на то, что находится в лабиринте. — Профессор с мягкой улыбкой взглянул на дочь. — В конце концов, мы вышли из одного мира и принадлежим к одному виду.

— Но вы примитивны и отстали в своем развитии от нас на десятки тысячелетий.

Я начал есть, не вслушиваясь в этот бессмысленный спор: убежден, он длится не один год. Увидев то, что достал профессор из синтезатора, решил, что и мне такое подойдет. Встал и взял такой же сосуд из куба. Оказалась серо-зеленая жидкость, очень вкусная, чем-то походила на рыбу в кисло-сладком соусе.

Единственное, что мне мешало наслаждаться пищей, так это спор, который вела дочь с отцом.

— Давайте я вас примирю, — наконец не выдержав, предложил я. — И поставлю точку в вашем безнадежном споре.

Они разом посмотрели на меня как на сумасшедшего, но мне на это было плевать: сейчас я был там, на промозглых, грязных весенних улицах, в кривобоком кафе с грустным названием «Ласточка», и ел кисло-сладкое мясо. А Ирка сидела напротив меня и что-то щебетала о своей работе. А после ужина мы собирались заняться любовью, потому что моя девушка, выпив, всегда хотела этого.

— Скажи, что думаешь, а мы послушаем, — кивнула девушка. — Очень интересно, что об этом думает не очень сообразительный представитель слаборазвитой цивилизации.

— Настя! — Профессор с укоризной посмотрел на дочь, потом перевел взгляд на меня. — Действительно, интересно узнать, сумеете ли вы, юноша, сказать нечто такое, что нам неизвестно.

— Пожалуйста. — Я пожал плечами, присосался к трубочке, надеясь, что вкус тоски и прошлого поможет мне лучше сформулировать свою мысль. — Ответ прост: артефакт получит тот, кто сумеет до него добраться. И очень велика вероятность, что это не удастся никому…

— Мм… да, — фыркнула девушка. — Очень мудро. Как же мы сами до этого не додумались?! Но сейчас мы говорим не о том, кто доберется, а у кого больше прав.

— У нас есть поговорка… — Я снова глотнул серо-зеленое желе, определенно мне оно нравилось. — Бодливой корове бог рогов не дает.

— И что? — Девушка посмотрела на меня как на клинического идиота. — Разве это имеет какой-то смысл?

— А я понял, — кивнул профессор. — И думаю, юноша прав.

— В чем?

— Артефакт получит тот, кто будет к нему технически, морально и умственно готов. Право состоит только в этом.

— Да неужели? — Голос девушки стал язвительным. — Но тогда у вас нет ни единого шанса. Вы даже до ближайшей планеты еще не добрались, долетели только до своего спутника, а преподносите это как огромный шаг вперед.

— Вот-вот… — глубокомысленно покивал я. — Поэтому и горячиться нечего. Мало ли кого сюда приведет профессор, если не готовы, то нам ничего и не достанется…

— А мы пройдем дальше. — Девушка со снисходительной улыбкой взглянула на нас и величественно продолжила: — Наверно, ты прав, Григ. Артефакт получит тот, кто к нему готов. Спорить действительно не о чем. Мы проведем исследования, соберем все, что нам известно, и когда-нибудь разрешим эту задачу. А на вашем примитивном уровне ее не решить никогда! Пусть мой отец приведет сюда все население вашей планеты, никто не сможет пройти дальше арки.

— Посмотрим, что будет, — спокойно согласился профессор. — Действительно, что толку спорить о том, кому это достанется, когда достаточно просто подождать?

На этом они успокоились и стали есть. Я съел половину цилиндра и вдруг понял, что больше не хочу. Никогда такого за собой раньше не замечал, чтобы отказывался от еды, но все когда-нибудь бывает в первый раз. И дело даже не в том, что наелся. Как раз этого и не было. Просто вдруг почувствовал себя смертельно уставшим…

Господи, как же мне все это надоело!

Я встал, поблагодарил и пошел к двери.

— Ты куда? — Голос Насти тревожно зазвенел. — Если обиделся на меня, то прости, всегда горячусь, когда спорю, потом жалею. Я не хотела тебя обидеть…

— Извини, дело не в тебе, просто вдруг почувствовал, что если сейчас не лягу, то засну прямо здесь. Устал я сегодня. Очень…

Дверь открылась передо мной, я прошел по коридору и подошел к двери той комнаты, в которой ночевал прошлую ночь. Знак запомнил, нечто вроде двух перевернутых рыб или пустого глаза. Дверь послушно отодвинулась, я из последних сил дошел до мягкого камня и рухнул на него.

Дальше ничего не помню, мне даже не пришлось тушить свет, сам потух. Или все-таки потушил? Не помню…

Снились мне плохие сны, тяжелые. Я снова находился в лабиринте. Меня прижало к земле и основательно расплющило так, что от моего тела осталось только мокрое место. Боли не было, только ужас рвался изнутри, разрывая сердце и грудную клетку. Ощущения незабываемые. Не думал, что, когда твои кости превращаются в кашу, испытываешь столько невероятной боли…

Я проснулся в холодном поту от собственного крика и подумал о том, что в этом походе за моей спиной постоянно маячила леди в белом саване с косой и голодной костлявой улыбкой. Зачем мне такое счастье? Такое задание и миллиона рублей не стоит.

Тут не война, а умереть легко — отправишься на тот свет так быстро, что даже не заметишь. Если бы не профессор с его мазью и лечебными грязями, давно бы уже беседовал с Богом.

Не хочу больше. У меня внутри все трясется от ужаса, и не только из-за кошмаров, но и от ожидания нового ужаса.

Тут мое сердце вздрогнуло, остановилось на мгновение и снова настороженно забилось.

Мне показалось, что дверь в мою комнату открылась, мелькнул на мгновение рассеянный свет из коридора, и снова закрылась, оставив непроницаемую темноту.

Но кому я здесь нужен? Врагам? Так их у меня нет. Есть только природа и непонятные для меня явления. Я умру не от рук недругов, а от собственной глупости, просто не успев понять, что необходимо сделать для того, чтобы выжить.

Думаю, моим предкам было так же страшно, как мне. На них тоже охотились страшные создания: саблезубые тигры, пещерные медведи, неандертальцы… или это мы на них охотились?

И все-таки кто это мог быть? Дверь не могла сама открыться. Мне показалось, что я увидел светлый очень знакомый силуэт. Жаль, окна не пропускают свет.

Я почувствовал, как рядом со мной кто-то лег на мягкий камень.

Мне сразу стало ясно, кто это, и не только по тихому незаметному дыханию и силуэту, который едва успел разглядеть: узнал по легкому нежному запаху и по тому, как забилось сердце, еще не веря себе.

— Я же тебе никогда не нравился, — прошептал в темноту. — Пришла сказать какую-нибудь гадость?

— Хорошо, что не спишь, — послышался мягкий шепот в ответ. — Не знала, как привлечь твое внимание и не испугать тебя. Ты такой ранимый…

Ранимый? Такого обо мне еще никто не говорил. То, что у меня кожа слоновья, которую мелкой дробью не пробьешь, слышал, а такого никогда.

— Ты же говорила, что я глупец…

— Я и сейчас не отказываюсь от этих слов. Сам подумай: ты сейчас ведешь себя, как умный?

Тут задумался и понял, что Настя права — я действительно тупица. Рядом со мной в постели лежит желанная девушка, от которой сладко сжимается сердце, а я вместо того, чтобы прижать ее к себе, занимаюсь выяснением отношений.

Глупо, но все равно спросил:

— Ты не пожалеешь… потом?

— Конечно, пожалею, и не раз. Если честно, уже жалею. Так что, будем разговаривать или все-таки поцелуешь меня?

Я положил руку на ее тело и понял, что она обнажена. Как и я.

— Но если пожалеешь, то стоит ли?

— Нет, ты точно кретин. — Она повернулась и поцеловала меня. — Разве можно у женщины спрашивать такое?

— Не знаю, — вздохнул я, борясь с нежностью, которая рвала мое сердце. — Раньше никогда не спрашивал. Такое у меня впервые. Сам себя дураком чувствую. Но это оттого, что боюсь причинить боль, пусть нечаянную…

— Ты не думай, тебе это не идет. — Настя снова поцеловала меня, да так, что я сразу задохнулся и перестал говорить. Не мог. Дыхание перехватило. — Сейчас я делаю ту же глупость, что сотворила моя мать с отцом. Но она об этом никогда не жалела, думаю, и я не пожалею.

И она снова поцеловала меня, на этот раз очень нежно, едва касаясь краешков губ. Так меня еще никто и никогда не целовал. Сердце испуганно ухнуло, потом радостно забилось, мои руки прижали ее к себе, губы уткнулись в губы.

А дальше ничего не помню…

Конечно, я любил женщин, так что удивить меня трудно. Точнее, я думал, что это так. А оказалось, что до этого момента я даже не догадывался, на что способен.

Меня предали. Мои руки, губы действовали самостоятельно. Мое сознание ничем и никем не управляло. Все происходило само собой и без моего участия. Я оказался сторонним наблюдателем, которого поглотила жаркая волна новых, ранее никогда не испытанных ощущений, они стирали мою память, словно влажная тряпка снимает мел со школьной доски, оставляя за собой лишь белесые разводы.

Оказывается, раньше я не жил, а только готовился к этому моменту…

Господи, как же это было прекрасно!

Никогда до этого мою грудь не рвали такие нежные чувства, и их нельзя было усмирить, наоборот, чем больше гладил и целовал ее тело, тем больше прибавлялось во мне желания.

У меня сохло во рту, бешено билось сердце и дрожали руки.

Какое же у нее тело?! А губы?! А руки — мягкие, нежные?!

Дальше запомнилось только то, что был ненасытен. Мне было мало, словно наелся патентованного средства для лечения импотенции, — столько оказалось внутри меня неиссякаемой нежности.

Несколько раз за ночь у меня возникало ощущение, что умер и больше никогда не оживу, но позже неведомыми путями возвращался в этот мир, и все начиналось сначала.

Это была та самая ночь любви, о какой можно прочитать только в книгах, и то многое покажется выдумкой. А на самом деле то, что происходило, невозможно описать… просто не хватает слов. А те, что приходят в голову, кажутся пустыми и ничего не выражающими.

Когда я в очередной раз провалился в беспамятство, оставшись без сил, Настя ушла. Сказать честно, даже не заметил, когда это произошло, потому что беспамятство перешло в глубокий сон, в котором мне ничего не снилось, просто во всем теле росла непонятная легкость и звенящая пустота, по-своему очень приятная.

Утром, если это было утро, времени здесь по-прежнему не существовало, я принял душ, который лился прямо из каменного потолка, причем вода падала на меня как раз той температуры, что хотелось.

Мелкие колючие струйки постепенно ушли с потолка и начали бить со всех сторон, даже из-под ног, вырываясь из невидимых форсунок, и это было приятно моему измученному телу. Мне сделали великолепный массаж, а я сначала стоял, закрыв глаза, потом осел на пол, наслаждаясь.

Конечно, это не шло ни в какое сравнение с тем, что было ночью, но, пожалуй, одно без другого просто не существовало бы.

А потом в какой-то момент я очнулся и куда-то заторопился, хотя спешить было некуда — наверно, просто тело устало от всех этих невероятных чувств, и захотелось чего-то очень обыкновенного.

Я натянул на себя грязный камуфляж, в котором ползал в лабиринте, и вышел в коридор. Там по-прежнему царил полумрак, свет исходил только от белых символов, впечатанных в камень. Мне захотелось пожелать Насте доброго утра, но, когда представил, чем все это может закончиться, сразу передумал.

И дело даже не в физическом состоянии, с этим как раз все было прекрасно — тело после сна, душа и массажа чувствовало себя великолепно. Думаю, мне просто требовалось время на то, чтобы пережить все, что со мной случилось этой ночью.

Как страх. Как ужас, который испытал в лабиринте.

Не знал раньше, что любовь, как и многие другие сильные чувства, нужно испытывать постепенно, шаг за шагом, минутой за минутой, глоток за глотком…

Я сидел на кухне на сером каменном кубе и пил что-то из сосуда, не разбирая вкуса. Меня мучила дикая жажда, а внутри что-то подрагивало, как мышцы после длительного физического напряжения.

Такое было однажды, когда я пробежал на городском соревновании восемьсот метров кроссовой дистанции за свою школу. Наш физрук предложил мне сделать это, чтобы не получить «двойку» за четверть, потому что фанатом спорта я никогда не был, старался отлынивать от любых физических занятий, предпочитая гонять мяч во дворе. Наверно, именно благодаря дворовому футболу здоровье у меня имелось.

Начал тогда очень неплохо, бежал первым и с той скоростью, к которой привык. Откуда мне было знать, что на этой дистанции стоит поберечь силы до финиша?

Я же бежал ее в первый и в последний раз!

Многие из этого забега сошли с дистанции, пытаясь меня догнать, не готовые к такому темпу. Многие из них являлись титулованными спортсменами, но им никто не сказал, что я — новичок, который ничего не понимает в кроссе.

В итоге пришел третьим, в конце дистанции меня все-таки сумели обогнать два паренька, их потом обоих после финиша тошнило в кустах.

Последние сто метров исчезли из моей памяти, время вдруг остановилось, воздух стал густым, как желе, в котором я пытался передвигать ноги. Меня качало из стороны в сторону, все вокруг смазывалось, как при быстрой съемке, а в ушах слышалось только чье-то надсадное дыхание, вероятнее всего, мое собственное.

Болельщики на последней сотне метров до финиша что-то бурно кричали, пытаясь подбодрить бегунов, но я видел только отрытые рты, из которых не вылетало ни звука, в Ушах набатом стучало сердце, а хриплое дыхание рвало перепонки. Пот из меня уже не тек, испарялся сразу, настолько горячим стало мое тело. Наверное, если бы пришлось бежать чуть больше, я бы взорвался, как котел в котельной, в который забыли закачать воду.

Самое неприятное началось, когда пересек финишную прямую и кое-как добрался до какой-то скамейки. Там с моих ног сорвали кроссовые туфли с тонкими металлическими штырьками, вделанными в подошву (они у нас были одни на всех и требовались другому бегуну), а я же просто сидел и мычал, ничего не понимая в том, что происходило вокруг.

Только часа через два я начал осознавать, что сижу босиком один в пустом парке. Рядом со мной на скамейке лежит пара потертых кед и пустая пластиковая бутылка с минеральной водой, которую, видимо, выхлебал, сам того не заметив.

Соревнование давно закончилось, все ушли, а никому не нужный и всеми забытый герой продолжал таращиться в пустоту.

Мне хотелось пить, но попросить об этом было некого, а встать я не мог, потому что мышцы на ногах превратились в твердый камень.

Я долго разминал икры непослушными руками, втыкая в них негнущиеся пальцы, и только через час смог подняться огромным волевым усилием.

Вода нашлась у выхода — обычная лужа на асфальте, оставшаяся после вчерашнего дождя. Я опустился на колени и пил, наслаждаясь каждым глотком, отгоняя поднявшуюся с асфальта муть и грязь, и только напившись, наконец сообразил, что мне нужно домой. Добрался кое-как к вечеру, и то благодаря тому, что меня подвез знакомый на своей машине, он случайно остановился у парка.

Позже выяснилось: мне удалось занять пятое место по городу, а это было совсем неплохо. Несмотря на приличный результат, больше никогда не участвовал ни в одном соревновании, помня ту жуткую муку, близость к смерти и одиночество умирающего, которого бросили в парке.

Так вот, после этой ночи у меня так же не было сил, как и тогда после тяжелой кроссовой дистанции. Шевелиться не хотелось совсем.

Дверь открылась, в кухню вошел профессор. Он с интересом взглянул на меня и улыбнулся как-то странно, одними глазами — видимо, понял, что произошло со мной и его дочерью. Почему-то мне было все равно, что он думает об этом.

— После завтрака снова отправимся к лабиринту, — проговорил Сергей Сергеевич и взял сосуд с каким-то напитком; он хмурился, что-то сосредоточенно обдумывая. — Хорошо, что вы встали, юноша, а то я как раз собирался вас будить.

— А мне это надо? — вяло поинтересовался я.

— Не понял…

— Я о походе к лабиринту. Мне вдруг жить захотелось…

— Позвольте мне вам напомнить о том, что вы договор заключили с вашим работодателем, а значит, должны его исполнить.

— Вот в этом не уверен, — вздохнул я, допивая то, что осталось в цилиндре, и отправляясь за новой порцией чего-то мне непонятного, но бодрящего не хуже утреннего кофе. Моя голова понемногу становилась на место, и в ней даже появились здравые мысли. — В договоре ничего не говорилось о предстоящей опасности, следовательно, его можно оспорить.

— Кроме вашего работодателя у вас, юноша, есть еще долг перед человечеством.

— А вот с ним я точно никакой договор не заключал, насколько мне известно, оно мне ничего не обещало, а значит, и я ему тоже ничего не должен.

— Когда люди узнают, что путь к звездам открыт, вы станете героем…

Я представил себя спасителем человечества и рассмеялся. Ну никак я не подходил для этой роли, ростом не вышел. Хотя, если подумать, должно быть приятно…

Девушки бросают мне цветы, мужчины хмурятся, играя желваками…

— Вы ошибаетесь, профессор, человечеству чужие планеты не нужны, им своя-то не очень нравится, иначе не загадили бы ее так, что на ней почти невозможно жить. Вот уже и потепление начинается от дыма заводов и фабрик, потом ледниковый период наступит…

— Открыв путь к звездам, вы сможете спасти людей от вымирания…

— И даже в этом случае окажется, что большинство замечательно себя чувствует на Земле и в ледниковый период. Никто никуда не двинется. Вспомните: когда открыли Америку, многие ли рванули с насиженных мест? То-то и оно, что поплыли на кораблях в основном неудачники, которым ничего не светило в Старом Свете. К тому же, насколько мне известно, своих спасителей человечество обычно распинает на крестах. Так?

— В ваших словах есть горькая правда, — признал профессор. — Наверно, к звездам отправятся немногие, но неужели вам не хочется, чтобы мы приобрели новые технологии, которые сделают нашу жизнь лучше?

— На Земле все новые знания и технологии используют в первую очередь для того, чтобы убивать друг друга. Только появились первые компьютеры, как заговорили о роботах-шпионах и роботах-убийцах. И вот уже летают беспилотные самолеты, выпускающие боевые ракеты, по земле ползают танки без экипажа, стреляющие из автоматических орудий. Вы представляете, что мы сотворим с помощью чужих технологий?

— Что?! — Сергей Сергеевич задумался, потом хмуро пробормотал: — Вы как-то неожиданно поумнели, молодой человек. Я даже оказался к такому повороту не готов. Слушая вас, понимаю, что вы во многом правы. Но откуда в таком молодом человеке, как вы, эта горечь и цинизм? Это я должен говорить такое. Вы же должны быть настроены на новое, позитивное…

Мне сразу захотелось сказать, что мое резкое поумнение по сути есть благотворное влияние инопланетной расы, которая этой ночью учила меня уму-разуму, но вовремя прикусил язык.

Попробуй выжить, оказавшись в объятиях цунами, а выжив, начинаешь многое понимать.

Сергей Сергеевич какое-то время молчал, обдумывая сказанное, потом произнес:

— И все-таки я не могу отказаться от своей мечты. Сила человеческой расы в том, что мы все время рвемся вперед. Действительно, покинуть свой дом и отправиться в неизвестность способны немногие, возможно, пойдет даже не самая лучшая часть человечества, но именно такие люди во все времена делали историю.

— И что из этого? — согласился я, отпив напиток. Одно удовольствие после ночи, проведенной с любимой женщиной, разговаривать о чем-то высоком с ее отцом, обескураживая его своим умом и редкими познаниями. И вдвойне приятно, когда любимая считает тебя кретином. — Нам известна история, которую они сотворили: в ней только войны и тотальное уничтожение людей.

Профессор вздохнул.

— И это правда, но вы, юноша, такой же отверженный всеми человек, как я. Разве вы не чувствуете себя чужим в столице?

— А такие люди, как я, везде чужие, — ответил, пожав плечами. — Меня никто не ждет не только в столице, но и на моей родине, в небольшом провинциальном городке; работы там нет, денег тоже. И, думаю, дело не во мне. Время такое сейчас безжалостное: никто никого не ждет и не любит.

— Разве вам не хочется отправиться куда-нибудь на далекую планету, чтобы повстречаться с кем-нибудь умнее вас?

— С более умными инопланетянами я встречался, они уже назвали меня тупицей. Так что такой опыт у меня есть, думаю, то же самое ждет и все человечество в целом — назовут тупыми и запретят к нам кому-либо прилетать и приходить, пока не поумнеем.

— Почему?

— Да потому что мы всегда хватаемся за дубину, когда нам что-то не нравится.

— Вы говорите о моей дочери Насте… — вздохнул профессор. — Она еще очень молода, а значит, чересчур категорична и нетерпима, для нее не существует полутонов, девочка видит только черное и белое, поэтому резко судит обо всем.

— Так и есть, — ответил я и снова припал к трубочке цилиндра, который для меня принес Сергей Сергеевич. По вкусу напиток напоминал яблочный сок, очень неплохо освежал, и от его благотворного действия пустыня в моем желудке стала постепенно сокращаться. — Но она и в самом деле умнее меня.

— И все же вам стоит попробовать еще раз войти в лабиринт. Если не хочется стать разведчиком человечества, то почему бы просто не исполнить свои обязательства по договору?

— Как раз о том, чтобы пойти в лабиринт, мы с моим работодателем не договаривались. Мне было сказано, что я поеду в маленький провинциальный городок, найду Кирилла, который меня сведет с вами, а вы позаботитесь о том, чтобы я добрался до места, где находится какой-то предмет.

— Вот видите, — радостно улыбнулся Сергей Сергеевич. — В договоре все предусмотрено.

— И даже если это так, то в нем ничего не говорится о том, что я отправлюсь в такое место, где могу погибнуть. Считалось, что поездка безопасна. Меня никто не предупреждал о разных инопланетных ужасах, которые нам встретились на пути.

— Определенно вы поумнели, юноша. А бесплатно для человечества поработать не хотите?

— Готов в том случае, если и оно в ответ бесплатно поработает на меня хотя бы час. Думаю, того, что в результате получится, хватит до конца моей жизни. Мне кажется, это честный подход: я забочусь о человечестве, а оно обо мне.

— Выходит, все дело только в деньгах?

— Дело в здравом смысле, — вздохнул я. Разговор мне перестал нравиться. Отчего-то усталости добавилось, особенно когда вспомнилась горка черепов в лабиринте. — Вот вы, профессор, за какую сумму готовы умереть?

— Я сюда пришел не за деньгами, а за счастьем для всех людей, до сих пор уверен, что оно находится там, за каменной аркой лабиринта.

— Прекратите, профессор, обманывать себя. Вы сюда попали, потому что человечество собиралось вас расстрелять после допроса в НКВД. Разве не так?

— Так и было, — признался Сергей Сергеевич. — Но после того, как я побывал в другом мире, я понял, какие перспективы таятся на чужих планетах. Поверьте, за эти долгие годы я не один раз заходил в лабиринт, но пробраться дальше пяти метров от арки у меня не получалось. Если не хотите делать это добровольно, юноша, то я попробую найти для вас деньги или что-то их заменяющее.

— Чем вы мне заплатите за найденный мною артефакт? — Я представил, как профессор лезет в кубышку и достает из нее пакет гознаковских бумажек, запаянных в полиэтилен, и засмеялся. Я не собирался идти в лабиринт ни за какие деньги, но почему бы не поговорить об этом? — Деньги — это хорошо, правда, существует одно «но»…

— Какое?

— Деньги нужны живым, а мертвым потребуется только память. Я не уверен в том, что меня порадует посмертное богатство.

— Да… — озадаченно покачал головой профессор. — Не думал, что придется вас уговаривать…

Дверь открылась, в кухню зашла Настя, она молча выбрала себе сосуд с питьем и села напротив меня. Рядом с отцом. Не со мной. На меня не смотрела. Словно и не было ничего этой ночью. Хоть бы поздоровалась, что ли, или просто улыбнулась…

Может, и действительно ничего не было? Но если так, то почему себя чувствую таким уставшим, как в студенческие годы после разгрузки вагона с сахаром?

Настроение у меня начало катастрофически портиться. Почему-то подумал о том, что совсем не оправдал ее надежд, а заодно и всего человечества. Слабаки мы в сравнении с инопланетянами. Вон, на нас даже не смотрят. Мужская половина в моем лице не оправдала надежд человечества.

— О чем разговор? — поинтересовалась девушка с протяжным и долгим зевком, прикрывая рот. Меня это порадовало. Значит, не мне одному тяжело досталась прошлая ночь. — Что обсуждаете?

— Григ отказывается идти в лабиринт.

— И правильно — что ему там делать?

— Как что? У человечества впервые появился шанс пробиться к чужим звездам и другим планетам, а он не хочет его использовать!

— Зачем вам артефакт? — Настя взглянула на меня, как мне показалось, с презрением — точно не оправдал надежд. — Вам не нужны другие планеты, вы со своей-то Землей не можете справиться.

— А я о чем только что говорил? — произнес я, попивая сок. — Она права…

— Она не права, потому что рассуждает с позиций своего мира. Если бы мы имели столько же времени на развитие, как они, то имели бы науку не хуже, у нас с ними почти один генотип.

— Не уверена. Вы уже довольно давно строите свою цивилизацию. А результат?

— Чем мы хуже вас? — снова вмешался в разговор я. Почему-то мне показалось, что девушка говорила обо мне. Стало обидно. Очень. Я старался, хоть и не помню ничего. Хорошо было, а ей, получается, не очень…

— Умом… и еще кое-чем.

Стало еще обиднее. Все-таки не получилось.

— Настя! Перестань так разговаривать с нашим гостем, это неприлично!

— Папа, неужели ты еще не понял, что он не гость?

— Как не гость? — Сергей Сергеевич растерялся от неожиданности. — Объяснись, пожалуйста!

— Это просто! — Настя посмотрела мне глаза впервые сегодня, и было в ее взгляде что-то непонятное. Может, прощение? — Скажи, кому принадлежит кордон?

— Думаю, тем, кто его построил, но, как понимаю, они давно умерли…

— Правильно, с тех пор кордон, этот дом и все, что здесь находится, принадлежат тому, кто живет в нем. Раньше мы с тобой были здесь вдвоем и считали его нашим домом, потому что сюда больше никто не мог попасть, ни с твоей Земли, ни с моей планеты…

— Да, дочка, в этом ты права.

— Григ теперь тоже находится здесь, так что все принадлежит ему так же, как и нам.

— А… — облегченно выдохнул профессор. Не знаю, что он там в этот момент передумал, но видно было, что волновался. Может, представлял меня своим зятем? — Но если он один из нас, то почему не хочет идти в лабиринт?

Они опять разговаривали между собой так, словно меня здесь и не было. Ну и подумаешь! Я допил свой цилиндр и стал думать, стоит ли мне еще выпить немного? Наконец-то мой желудок успокоился, внутри теперь что-то благосклонно урчало.

— Конечно, это его пугает, — вздохнула Настя. И глаза у нее на мгновение стали совсем печальными. — Все боятся лабиринта. Только у одних долг перед планетой больше, Чем самолюбие, у других меньше.

Меньше, как я понимаю, это у меня. Ну и пусть! Мне-то что? Мертвому все равно, что о нем говорят. Если сейчас начну что-то доказывать, сам стану мертвым. Спорить не хотелось — устал. Да и о чем говорить? Нет у меня долга перед родной страной! Как-то она не очень любила меня, почему же я должен ради нее идти на смертельный риск?

Даже не сомневаюсь, если у меня что-то и получится, то этого никто не заметит — ни планета, ни Россия. Думаю, меня быстро отодвинут от найденного артефакта, все заслуги запишет себе москвич, если, конечно, его на самом деле не сожрала кичи, а меня грохнет в тихом переулке наемный убийца. Все как всегда: спасителю человечества — крест или пулю, остальным — деньги и слава. Все эти мысли молнией промелькнули в моей голове, и Настя закончила:

— Поэтому артефакт достанется нам, а не вам.

— Следовательно, ты, дочка, сможешь его переубедить?

— Если помнишь, папа, я играю за другую команду.

— Помню, но ты наполовину земная, поэтому должна помогать обеим сторонам.

— Согласна только с тем, что артефакт получит тот, кто его достоин. — Девушка вздохнула. — У нас прав на него больше, чем у вас. Все ваши претензии к нему исходят из того, что когда-то мои предки прошли через лабиринт, спасаясь от смерти, и какое-то время прожили на вашей планете. Не было бы этого, вы бы и не знали, что существует лабиринт, а в нем спрятанный артефакт.

— Ты права, дочка, но сейчас не важно, кто из нас имеет больше прав.

— А что важно?

— Вообще получить артефакт. Пусть у вас больше прав, но самого предмета-то нет. Разве не так?

— Мы пытаемся его получить…

— Вы пытаетесь уже как минимум десять тысяч лет…

— Это правда…

— А сколько людей погибло в лабиринте?

— Несколько тысяч…

— Вы спрашивали, юноша, чьи черепа вы видели в лабиринте? — Профессор серьезно посмотрел на меня. — Вот вам ответ. Мы же с одной планеты, одной крови и почти одного генотипа, просто он у них более древний, в нем меньше мутаций, чем у нас, и они другие, связанные с проживанием на иной планете. А все потому, что около сорока тысяч лет тому назад часть людей ушла с Земли. Приближался жуткий катаклизм, тогдашние ученые искали путь для спасения и обнаружили лабиринт. Пройдя по нему, они оказались на другой планете, вполне пригодной для жизни.

— А что случилось с теми, кто остался?

— Погибли почти все, осталось около двух тысяч человек, которым повезло жить в Африке. Возрождение человечества началось с них, мы все несем в себе гены тех счастливчиков. Но между нами в то же время имеется существенное отличие.

— Какое?

— Оставшиеся в живых после жуткого катаклизма потеряли все свое знание, деградировали, вернулись в первобытное состояние, а они нет. Мы не можем делать строения из камня, летать в космос, создавать синтезаторы для производства вещей и продуктов питания и многое другое. У них же великолепные летательные аппараты, они мудрее нас во многом, это надо признать.

— Хорошо, что об этом не забыл. — Девушка посмотрела на меня. — Теперь ты понял, Григ, почему мы разные?

— Не вижу между собой и тобой никакой разницы, кроме той, что ты женщина, а я мужчина.

— А так можешь? — Настя захлопала в ладоши в странном сбитом ритме, и мы увидели, как все каменные кубы, находящиеся в кухне, кроме тех, на которых мы сидели, поднялись в воздух и начали вращаться. То, что разворачивалось перед нами, было настоящей магией.

Я взглянул на профессора, тот, похоже, был поражен не меньше, чем я. Его рот приоткрылся, в глазах плескалось неверие и изумление. А что творилось у меня внутри, трудно выразить. Недоумение там тоже было. А еще мысль:

«И с этой девушкой провел вчерашнюю ночь, я любил ее, а она меня…»

ГЛАВА 4

Настя перестала хлопать в ладоши, кубы повисли в воздухе, потом нехотя с негромким стуком вернулись на свои места. Я даже не очень испугался, наверно, просто не успел. Этого не могло быть. Я не сумасшедший, чтобы кому-нибудь о таком рассказывать. Ничего не было. Показалось. Фокус. Иллюзия.

Внутри что-то всхрапнуло, и я понял, что все это время не дышал. Вдохнуть воздух оказалось тяжело, он никак не хотел идти внутрь. Что-то во мне сломалось. Легкие отказались подчиняться, а может, просто разучились работать в правильном ритме.

Я побагровел и начал задыхаться.

Девушка это заметила и с размаху стукнула мне по спине. У меня словно вылетела пробка, дыхание вернулось, но потребовалось немало времени, чтобы я смог надышаться. Только потом выдавил из себя:

— Что это было?

— Всего лишь одно из многих умений, которыми мы обладаем, — ответила Настя, довольная произведенным эффектом. — Если верить отцу, то это как раз те знания, что вами были утрачены…

— Да, да, — согласно покивал профессор, ему потребовалось гораздо меньше времени, чтобы справиться со своим удивлением и неверием. — Этот способ описан в древних кельтских текстах. Там говорится о том, что жрецы друидов брали палки и, выстукивая определенный ритм, поднимали в воздух огромные камни, а также стволы деревьев для постройки хижин.

— Так насколько мы похожи? — Настя разговаривала со мной, не обращая внимания на отца. Почему-то ей был важен мой ответ. Я посмотрел ей в глаза, и мое сердце сжалось от боли утраты. Разве такая девушка может любить такого, как я?

Потом понял, что нужно все равно что-то сказать, тогда вздохнул и ответил:

— Я могу, например, ушами двигать. А ты умеешь?

И показал. Настя попробовала. Мы с Сергеем Сергеевичем рассмеялись, наблюдая, как она корчит разные довольно милые гримасы, но у нее ничего не получалось.

— Вот видишь, — преувеличенно серьезно продолжил я. — А это знание утратили вы.

— Оно бесполезно…

— Конечно. — Я грустно взглянул на нее. Боже, как же она была сейчас красива в своем комбинезоне, который отчего-то забыл, что должен менять свой цвет, и застыл на середине, сделав ее ноги серыми, как куб, а верхнюю часть голубой. — Но больше мне нечем тебя удивить.

— Давно уже это поняла, — мрачно ответила Настя. — Не зря же назвала тебя тупицей сразу, как только увидела.

— Ты можешь поднять любой вес? — задал ей вопрос профессор, спасая меня от полного уничтожения. — Огромную скалу, гору?

— Почти любой, ограничение есть, но оно зависит не от поднимаемого веса. — Девушка вздохнула и отвела от меня свой взгляд. Я почувствовал, как у меня выступает холодный пот под одеждой. Очень испугался. Мне не хотелось ее терять, хотя, конечно, понимал, что общего будущего у нас с ней нет.

Люди с разных планет и цивилизаций. Они умеют невероятно много, а что умеем мы? То-то и оно, что почти ничего. И дело даже не в том, что знает их наука — гораздо важнее то, что умеет эта девушка.

— И все-таки? — Сергей Сергеевич не отступал.

— Гору не смогу поднять, она связана с землей, ее корни уходят далеко в глубину. Камни из лабиринта, наверно, смогла бы, но они связаны в единую энергетическую конструкцию, поэтому возможны очень неприятные последствия…

— Значит, пирамиды и Стоунхендж построили все-таки вы, — улыбнулся Сергей Сергеевич. — Правда, я и раньше в этом не сомневался. Можешь меня научить?

— Нет, умение связывать потоки силы в единое целое вам не доступно. Мама говорила, что у вас потерян нужный для этого ген. Он может возродиться, но для этого требуется долго находиться в потоках мощной энергии.

— А где такая есть?

— Да хоть здесь. — Девушка обвела рукой вокруг нас. — Кордон выстроен на энергетическом пересечении нескольких силовых линий, по-вашему — в геопатогенной зоне.

— А лабиринт?

— С ним все иначе, он сам вырабатывает энергию, равную той, что выделяет звезда, это одна из причин, почему не можем пройти внутрь, мы слишком чувствительны к силе. Только тот, кто чувствует нити энергии, может ею управлять, поэтому нам и больно внутри, где мощь звезд так и брызжет…

— Ты же сказала, что заходила в лабиринт, — сказал я, хотя и мог бы промолчать. — Обманывала?

— Нет, я часто в него хожу, но еще ни разу далеко от арки не прошла. Я могу сплести себе защиту из разрозненных токов, к сожалению, она быстро разрушается.

— Получается, вам туда не попасть.

Она посмотрела на меня и отвернулась, причем на лице ее что-то читалось, то ли презрение, то ли что-то еще.

— Кажется, я сказала много лишнего…

— Я понял, дочка, спасибо, — улыбнулся профессор. Я посмотрел на него как на сумасшедшего. Что она сказала такого, за что нужно благодарить? Лично для меня как было все непонятно, так и осталось. — А вы, юноша, не поняли?

— А что она сказала?

— Ее соплеменники не могут пройти внутрь лабиринта, потому что очень чувствительны к токам энергии…

— Это я слышал.

— Но люди на нашей планете не так чувствительны… Я начал что-то понимать.

— Получается, что такой, как я, может ходить где захочет, а те, кто способен поднимать горы, этого не могут?

— Именно это и сказала моя дочь.

— Все равно никуда не пойду!

— Он не хочет идти, — пожаловался Сергей Сергеевич Насте. — Уговариваю уже целое утро.

— Значит, помогать своему человечеству он не хочет?

— У нас, ты знаешь, другие порядки, это вы — одно целое благодаря своим способностям слышать мысли других, а мы не такие…

— Я знаю. Уже не раз пробовала с ним говорить мысленно, но он ничего не слышит. Если бы в моем мире родился такой ребенок, то его отдали бы в дом инвалидов, потому что ни с кем не смог бы общаться, а значит, развиваться. Но это у нас, а у вас, похоже, такое норма. Впрочем, как я поняла, Григ более глух, чем другие ваши люди…

— Вот почему ты называешь его тупицей? — Профессор переводил взгляд с нее на меня и обратно, продолжая что-то обдумывать. — Потому что не можешь с ним общаться?

— Он меня не слышит.

— И ты знаешь почему?

— Думаю, да. — Девушка неопределенно пожала плечами. — Правда, у меня два ответа.

— Выкладывай оба.

— Возможно, он просто не открылся. Такое иногда бывает: ребенок родился, но не понимает других, а после полового созревания, когда активизируются силы организма, неожиданно для всех начинает слышать чужие мысли и со временем становится полноценным. А второй ответ мне кажется невероятным…

— Говори, раз начала…

— Очень высока вероятность, что в его мозге стоит защита. Такое упоминается в древних книгах. Когда у нас началась война, то часто использовались энергетические атаки на мозг, которые убивают людей на любом расстоянии, просто выжигая клетки. Так вот, тогда для того, чтобы от них защититься, была выведена особая порода людей, которые нечувствительны к такому нападению. Их существовало всего несколько десятков, и они были способны выполнять самые сложные задания. Я знаю, Осирис обладал этим качеством…

— Ты хочешь сказать, что он один из потомков Осириса? Насколько мне известно, боги спаривались только между собой.

— Всегда бывают исключения. Возможно, перед нами как раз такой случай…

— Если все обстоит так, как ты говоришь, то у Грига, несомненно, есть шанс достать артефакт. — Профессор оживился. — Дочка, помоги мне убедить его, используй свой дар.

— Могу попробовать. — Девушка очень серьезно посмотрела на меня, а потом перегнулась через стол так, что в ее вырезе я увидел те два полушария, что мне не давали ночью спать. Внутри что-то сжалось, потом распрямилось с огромной силой, и я был снова готов к бою, хоть еще пару минут назад думал, что никогда не оживу. Внутри зазвенела нежность, вырываясь из груди.

Настя шепнула мне в самое ухо. Уверен, ее отец ничего не слышал.

— Сходи к лабиринту. Ты должен мне за вчерашнюю ночь.

И это было все, что она сказала.

Господи, какие же мы, мужики, дураки! Вот стоит девушке, которая нам нравится, что-то сказать, и мы срываемся с места выполнять ее просьбу. Даже если это опасно для жизни. Даже если не вернемся. И они этим пользуются во все времена.

А мы… идем и умираем.

— Я попробовала. — Настя отвернулась от меня. — Ты просил, я сделала.

— А что он ответил?

Я сам себе был противен. Безвольная тряпка. Дурак! Тупица! Самоубийца! Вполне возможно, что все это было срежиссировано заранее. И то, что она ко мне придет ночью. И сегодняшний разговор. Все для того, чтобы я пошел на смерть.

— Так ты идешь или нет? — спросила Настя.

Я посмотрел в ее голубые глаза и потерялся, меня вернуло обратно только деликатное покашливание профессора.

— Иду.

Ей-богу, не хотелось это говорить, но тело снова предало меня, и в частности мой язык, словно тянул его кто-то!!! Мы встали и пошли к двери.

Идти мне не хотелось, ощущение было таким, словно меня ведут на расстрел осенним стылым утром. Под ногами хрустят тонкие прозрачные льдинки. Осеннее солнце с трудом пробивается через хмурые тучи, но лучи его не греют. Ветер несет запах осени и прелой листвы. И безумно хочется жить…

На кордоне ничего не изменилось: то же непонятное небо, словно подсвеченное лампами дневного света стекло, речка за лугом, покрытым мелкой травкой, к которой теперь и близко не подойду, скалы и дымящиеся ямы с лечебной грязью у горы.

На этот раз дорога к лабиринту не заняла много времени: то ли свыкся, то ли из-за того, что Настя шла со мной рядом и поддерживала меня в тех местах, где мои сапоги скользили, просто не заметил большую часть пути. Каждое ее прикосновение пробивало даже через плотную ткань не хуже удара током. Желание тлело во мне, грозя разгореться жарким пламенем, и это добавляло силы и быстроты.

Мы снова остановились на плато возле лабиринта. Внизу все осталось неизменным: огромные камни, которые неизвестный великан поставил друг на друга, и белесая пелена, закрывающая все.

— Боишься? — спросила Настя, увидев, как я поеживаюсь.

— Очень, — признался я. — У меня уже сейчас кожа мурашками покрывается. Значит, идти налево, где нет воздуха?

— Налево.

— Понимаете, юноша, — улыбнулся профессор, — по моему мнению, лабиринт показывает особенности планеты, к которой вы приближаетесь. И если вам не хватает воздуха, то, вероятнее всего, его нет и на той планете, к которой вы идете.

Меня его улыбка не обманула, я видел, как у него дрожат пальцы, профессор боялся того, что находится внизу.

— Зачем кому-то нужна планета, на которой нет атмосферы?

— Мы же летали на Луну, а там тоже нет воздуха. Возможно, в этом месте лабиринта находится спутник какой-то обитаемой планеты.

— Да, было дело, летали. — Я вздохнул. — Ну, не поминайте лихом. Пошел.

— Подожди! — Настя на мгновение прижалась ко мне, обхватив шею руками, нежно поцеловала, потом оттолкнула: — Теперь иди.

Я потащился вниз на новую смертную казнь, мои ноги заскользили по гладкому камню, меня понесло вниз по крутому уклону. Глупые мысли выбило сразу, когда осознал, что могу сломать себе шею, в общем, так и не понял, как оказался внизу. Живой, с ободранными и исцарапанными руками.

Кажется, в прошлый раз спуск показался мне не таким крутым, впрочем, я тогда был гораздо осторожнее…

Какое-то время стоял, глядя с опаской на белесую пелену, которая клубилась под аркой, поднимаясь на половину высоты стоящих камней. Не решался сделать первый шаг.

Потом понял, что все равно придется идти, и двинулся вперед мелкими осторожными шажками. Едва прошел через арку, мурашки поползли по коже, редкие волосики на руках попытались подняться, чтобы укрыть меня от холода.

В этот раз все показалось другим. Даже, кажется, черепов прибавилось. Подошел, посчитал. Двадцать один. Все аккуратно уложены, что говорило о том, что укладывал кто-то имеющий как минимум пару рук и немного разума.

Когда их разглядел, то понял, что человеческих из них не было ни одного. В каждом нашлись свои отличия: одни имели слишком большие глазные впадины и кривые, вогнутые внутрь зубы, другие более вытянутой формы, третьи обладали мощными клыками — явно хищники. Да и размеры у всех оказались разными.

Не люди нашли свою смерть в лабиринте, а другие существа с иной планеты. Так что не соплеменники Насти погибли, а чужие, только откуда они здесь взялись? И главное, кто сложил черепа в аккуратную горку?

Я сидел на корточках рядом с костями, высунув голову из пелены, чтобы дышать не холодом и влагой, а чистым воздухом, и не решался идти дальше.

Но сколько времени можно прятаться от судьбы?

Бесполезно же, все равно найдет, достанет…

С тяжелым вздохом я двинулся от арки налево, готовясь к тому, что скоро станет нечем дышать. Очень старательно вдыхал в себя воздух жадными глубокими глотками, словно это могло помочь. Прошел два шага, и тут навалилось.

Настя оказалась права, но только отчасти: дышать действительно было нечем, но не потому, что здесь не было воздуха, он никуда не делся, причина оказалась иной — сам воздух стал непригоден для дыхания. Возможно, потому что перестал содержать необходимые инертные газы. А может, просто легкие отказывались принимать воздух такого состава.

Хоть и готовился к этому, а все равно все произошло неожиданно.

Я остановился, сжимая руками грудь, ничего не понимая, недоуменно озираясь.

Вокруг было так же, как и в любом другом месте лабиринта — обтесанные наспех серые гранитные скалы, вздымающиеся вверх к белому мерцающему небу, между ними узкие щели, забитые мелким щебнем. Только дышать здесь было нечем.

Правда, я еще не чувствовал удушья, словно воздух был мне не нужен.

Почему-то решив, что так будет и дальше, смогу пройти этот участок без дыхания, сделал еще пару шагов вперед. Ну, вот… не дышу. И что?

Поживу без воздуха еще немного, тем более что никаких неприятных ощущений у меня не наблюдалось. Я мог задержать дыхание на пару минут, проверяли вместе с ребятами еще мальчишками, когда ныряли в небольшой и не очень глубокой речке с прозрачной зеленоватой водой. Каждый брал камень для того, чтобы не всплывать на поверхность, устраивался на дне и смотрел на других. Я тогда продержался дольше всех и вынырнул героем…

Почему бы сейчас не повторить тот подвиг?

Но на этот раз героя из меня не получилось, через пару шагов подломились ноги, и почернело в глазах. Сознание не потерял, просто мягко упал на землю, как мешок с песком, раскрывая рот, будто выброшенная на берег рыба.

Толку в этом не было никакого. Легкие не работали. Я настолько привык к тому, что они действуют сами по себе, открываясь и раскрываясь, что сейчас просто не понимал, что делать.

Ручного управления для дыхания во мне не оказалось. Я попробовал руками сжимать грудную клетку, надеясь этим подстегнуть диафрагму. Бесполезно!

Ничего не изменилось. Мое тело по-прежнему отказывалось впускать в себя этот воздух, а без него жить не получалось.

Сердце бешено забилось, и от этого получилось еще хуже, пот побежал из всех пор, и через мгновение я насквозь промок и еще больше стал походить на выброшенную рыбу.

С трудом подавив панику, попытался мыслить логично. Пройти дальше не получилось. Значит, нужно двигаться обратно, где воздух есть. Логично? Вполне…

Да только вот беда, я не мог понять, куда идти, потому что лежал в плотной белесой промозглой пелене, в которой даже свою руку невозможно разглядеть. Чтобы рассмотреть что-то, требовалось встать, а у меня ноги подламывались.

С огромным усилием, подавив вновь вспыхнувшую панику, я попробовал думать так же рационально и дальше. Если не знаешь, куда идти, двигайся все равно куда, потому что остаться на месте — значит умереть. Если не выберусь, мой череп украсит горку у входа. А мне бы не хотелось стать предостережением для других идиотов, пытающихся покорить лабиринт.

Я пополз, извиваясь как червяк, встать не получалось. В глазах периодически чернело, в ушах стучало сердце, и мне было очень холодно.

Вот так нам мстят любимые женщины за близость — посылают на верную смерть.

Я срывал ногти, цепляясь за малейшие щербины в камне, упирался подбородком и двигал им, когда руки отказывали, но полз неизвестно куда и зачем. Мозг давно отключился от недостатка кислорода, и теперь мною двигала только жажда жизни, та самая, которая заставляет людей ползти непонятно куда и неизвестно зачем.

Я устал как-то весь и сразу, сил не осталось даже на то, чтобы просто выкинуть руки вперед, ноги еще бессмысленно и суетливо пытались оттолкнуться, но лишь скользили по камню. В висках застучало, и спасительная чернота избавила меня от долгих мук.

Я умер в расцвете сил от собственной глупости, подтверждая народную истину о том, что бесплатный сыр бывает только в мышеловках.

Смерть показалась мне приятной, почти такой, как в объятиях речной медузы. Тело перестало болеть, воздух стал не нужен, настроение улучшилось.

Я открыл глаза.

Глубокое, прозрачное желтое небо над головой, манящее и недосягаемое, с оранжевым, похожим на огромный апельсин светилом в центре. Я помнил эту планету. Бывал на ней, и не раз. Почему-то многие предпочитают оплачивать проход до нее, хотя нет здесь ничего, кроме воды и редких небольших островков суши, на которых ничего не растет.

А по бесконечному болоту, в которое превращена вся планета, ползут огромные черепахи и пожирают растущие с огромной скоростью водоросли.

Некоторых черепах я знал и считал своими друзьями. Они — философы, видят и понимают гораздо больше нас, коротко живущих. Для этих существ сто лет — раннее детство, потому что живут около двух тысяч оборотов своей планеты вокруг оси, а вращается она гораздо медленнее, чем Земля. Во время общения с ними возникает ощущение, что ты всего лишь глупый птенец, не умеющий ни летать, ни думать.

Но именно сюда желают попасть все разумные существа, поэтому приходится здесь бывать часто, хоть каждое такое путешествие сильно бьет по моему чувству самоуважения. Дело в том, что черепахи являются природными телепатами И пророками: они не только слышат и понимают чужие мысли, но также знают прошлое и будущее любого существа в этой огромной вселенной.

Такие способности у них образовались в ходе эволюции. Без этого они бы просто вымерли. Когда для продолжения рода требуются три особи, две мужских и одна женская, поневоле научишься согласовывать свои действия с другими, чтобы встретиться в нужный момент и в нужном месте.

Главная причина развития таких способностей в том, что каждая черепаха живет на участке болота размером с Францию, иначе им не прокормиться. Но даже этого огромного участка едва хватает на прокорм, слишком уж они велики — взрослые особи достигают трех метров в ширину и пяти в длину, весят до пяти тонн.

А спаривание происходит раз в сто лет. Попробуй попасть в одно место и в одно время вместе с двумя своими партнерами. А пройти требуется километров пятьсот. При медлительности этих созданий на дорогу уходит около пяти лет.

Вот и пришлось черепахам научиться разговаривать друг с другом на расстоянии тысяч километров, что возможно только при наличии телепатии, а заодно и определять свое будущее. Иначе придешь на место, а твои партнеры уже ушли или придут только через год, когда ты околеешь от голода.

Черепахи — признанные пророки во вселенной, и многие лабиринты имеют выходы к ним. Все разумные существа во вселенной стремятся сюда, чтобы узнать о том, что ждет в будущем, и припасть к мудрости, излучаемой этими пресмыкающимися.

Мне не нравится ощущение безмерности жизни и пространства, которое возникает, когда черепахи заглядывают ко мне в мозг. Я чувствую себя мелким муравьем, бегущим по склону огромной горы, которая упирается заснеженной вершиной в желтые стылые небеса. Поэтому не люблю, хотя и бываю здесь часто.

Я ищу взглядом Наибу, это ее территория возле портала, хотя и понимаю, что на самом деле сейчас лежу в лабиринте. Мое тело бьется в предсмертной судороге, пена идет изо рта, легкие не работают, сердце остановилось пару мгновений назад, больше не имея силы прокачать через тело, наполненное болью и страхом, тягучую кровь.

Не понимаю, как оказался в двух местах одновременно. Наверно, все-таки разговоры о том, что душа существует и может путешествовать везде, где захочет, — правда. Следовательно, я умер. Жаль. А мне так хотелось жить, потому что встретил свою любовь, настоящую, которая бывает только раз.

И я закричал долго, пронзительно и очень тоскливо. Так воют волки на полную луну, горестно и печально, понимая правду о своей жизни. Я не пытался им подражать, просто вопил от боли, отчаяния и страха.

Даже не понимая, что для такого крика нужен воздух в груди, которого у меня не было. И вот именно тогда, в момент наивысшей моей печали, легкие заработали, давая возможность прокричать этому миру и всей вселенной о том, как мне плохо.

И этот дикий вопль спас меня. Спустя десяток невероятно долгих мгновений меня потянуло обратно в лабиринт. Еще издалека, из неизвестных далей, я почувствовал давление и рвущуюся мощь этого странного строения из высоких, поставленных вертикально камней. Оно было накачано энергией до отказа, а значит, там было возможно все. Даже возвращение к жизни из царства теней. Только надо знать, как это сделать. Догадаться.

Глаза у меня были закрыты, а открыть их мешал мерный гул и громкие стоны рядом.

Я прислушался. Стало грустно, потому что понял: лежу на твердой поверхности камня в лабиринте, мне холодно, в руках и ногах пульсирует боль, дышу и этот хриплый звук слышу сквозь беспамятство. Стоны тоже мои, долгие, протяжные…

Когда я все-таки с трудом открыл глаза, то ничего не увидел — белесая пелена вокруг по-прежнему закрывала все. Попробовал встать, но оказалось, что лежу, упершись головой в камень. Какое-то время пытался сообразить, как оказался здесь, потом понял, что в предсмертной судороге тело само доползло сюда.

С трудом перевернулся, подтянул под себя ватные ноги, оперся на руки и встал.

Недоуменно огляделся и понял, что нахожусь недалеко у входной арки. Вон и горка черепов в углу. Мое тело само себя спасло, пока душа летала по вселенной…

Сделал один шаг, потом второй, недоуменно озираясь по сторонам. Да, все так: я у выхода, вон тропинка, ведущая вверх. Только внутри ощущение, что пробыл в лабиринте невероятно долго — может быть, день, а то и два, и три…

Я пошатнулся, но справился с собой и потащился вверх по петляющей скользкой тропке. Периодически останавливался, когда пот начинал застилать мне глаза, долго выкашливал что-то из легких и снова поднимался вверх. Так добрался до уступа, на котором меня должны были ждать Настя и профессор.

Но на уступе никого не оказалось. Они ушли. Наверное, сразу, как только я исчез под аркой лабиринта. Не стали ждать. Знали, что не вернусь.

Я вздохнул, постоял, покачиваясь, разглядывая матовое небо, и пошел к кордону. Надо добраться до ям, грязь меня приведет в чувство, подлечит тело, и тогда снова смогу соображать. Может, догадаюсь, как остался жив в этот раз.

В голове было пусто, тихо и одиноко, ни одна мысль не бродила там, смущая меня своей странностью. Я просто плелся к кордону по каменным завалам, по осыпям мелких камней, между высоких, вздымающихся к серо-белому пустому небу скал вниз, вниз и вниз, заново осознавая истину, что жизнь — это движение.

Перестань двигаться — и ты умрешь рано или поздно. Это осознаешь только тогда, когда близка смерть и ты не можешь пошевелить ни одной своей конечностью.

Во мне не было боли, точнее, она таилась где-то в глубине, перепуганная близкой смертью.

Шаг и еще шаг, а потом еще миллион мелких шажков, из которых уже не помнил ни одного, и мне удалось добраться до ям. Там разделся и, упав в ближайшую, бросил туда же одежду, чтобы отстирать ее от каменной пыли лабиринта.

Это было нужно сделать, потому что она разъедает кожу. Откуда-то во мне появилось это знание. Почему-то всегда после того, как оказывался рядом со смертью, я становился другим.

А потом снятся сны о том, как я брожу по другим мирам, и сам лабиринт становится мне близким, как родной дом.

Вода оказалась теплой, она прогнала мерзкий холод и ощущение уходящей разочарованно смерти и стала согревать, постепенно возвращая к жизни.

Как и ожидалось, первыми загорелись болезненным огнем легкие, им больше всего досталось в этот раз.

А потом и все остальное тело вспыхнуло невероятной болью, я закрыл глаза и погрузился в блаженное стояние безвременья, больше не удивляясь тому, что со мной происходит.

Я изменился. Стал другим. Окружающее уже воспринимаю так, словно вырос с этим. И действительно, а что тут странного? Лабиринт — не самое странное место во вселенной, а всего лишь мостик от одной планеты к другой, протянутый по космическому вакууму.

Наш лабиринт еще небольшой, соединяет между собой всего-то полтора десятка планет, а существуют гораздо больше, мощнее, массивнее, но путь к ним труден и опасен. Они ведут в глубину вселенной к мириадам затерянных миров. Не во всех из них есть жизнь, во многих уже угасла в результате каких-то катаклизмов. А кое-где стала настолько странной, что понять ее невозможно.

Но есть похожие на нашу землю обилием жизни и энергии, одно плохо — создания, живущие там, всегда готовы попробовать тебя на вкус.

И мне даже известно, откуда приходят туманы.

Есть за дальней аркой одна планета, только начавшая свое развитие. Именно на ней такое обилие всех форм, борющихся за выживание и развитие. Там только появились разумные существа, но они еще не осознали, что могут стать первыми.

Выжить на планете сложно. Хотя мое дело простое — привел, увел. А кто куда отправляется и почему — мне неинтересно. Я — проводник. Если не хотят ждать меня у портала, то могут не ждать совсем. Пробиваться через заросли брунса в поисках возможного клиента способны только самоубийцы. Я к таким не отношусь, у меня есть для чего жить…

Что? Я недоуменно заморгал глазами, то ли просыпаясь, то ли очнувшись. Откуда во мне появились эти мысли? И мои ли они? Неужели все-таки сошел с ума? Тогда почему внутренне так спокоен?!

Я плюнул в поднимающиеся со дна пузыри и стал выбираться из ямы. Одежду надевать не стал, просто схватил мокрый, неприятно пахнущий комок, бросил его на плечи и потащил к дому. Там не спеша стал развешивать на веревке.

За спиной послышался шорох, но я не обернулся, и так знал, кто это. Спиной чувствовал, потому что внутри все напряглось и снаружи тоже. Наверное, почувствовал нежный приятный запах, сводящий с ума, а может, услышал обрывок мысли…

Услышав всхлип, я обернулся. Настя стояла возле двери, глядя на меня красными зареванными глазами.

— И чего плачем? — делано удивился я, все еще помня, как меня бросили одного умирать. — Неужели случилось что-то, пока меня не было?

— Это ты?

Глупый вопрос, но на всякий случай посмотрел по сторонам и пожал плечами — никого.

— А что, не похож?

— Тупица! — Она скользнула ко мне, судорожно схватила меня руками и прижала к себе. — Я думала, ты погиб.

— А просто подождать не могли, вместо того чтобы хоронить, не увидев трупа? — пробурчал я, понемногу отмякая. — И осторожнее, задушишь же…

— Мы ждали тебя столько, сколько могли. — Она говорила сквозь рыдания, поэтому разобрать ее слова удавалось с трудом. — Спали на уступе и ели то, что взял с собой папа. Ушли тогда, когда стало ясно, что ты не придешь. К тому времени у нас закончилась еда и мы устали от бесконечного ожидания.

— Меня не было от силы пару часов…

— Тебя не было три дня…

Вот и поспорь с ней! С женщинами спорят только дураки. Смысла в этом нет никакого — все равно проиграешь, независимо от того, прав или нет.

— Хорошо, пусть будет три дня. — Я вздохнул. Откуда мне знать, что происходило на самом деле? В лабиринте все странно. Для меня могла пройти и пара часов, а для них три дня. Все относительно там, где сами законы меняются. — А плачешь зачем?

— Я тебя похоронила, поэтому плачу. Ты — мертвый.

— Ага, еще и голый, вот сейчас твой отец выйдет, увидит, что ты обнимаешься с мертвым и голым парнем, и, думаю, ему это не понравится.

— Плевать! — Она повисла на моей шее, и я едва смог удержать ее — в этой милой девушке было не меньше шестидесяти килограммов веса. Чтобы не уронить, пришлось сесть на землю, и Настя тут же улеглась мне на колени, словно кошка. Хорошо еще, что слезы у нее уже высохли. Не думал раньше, что от чужих слез так сильно болит сердце. — Папа принадлежит вашему миру, а не моему. У нас другие законы, девушка сама выбирает себе парня, и никто не имеет права вмешиваться в ее выбор.

— И горе тому, кого она выбрала…

— Точно так. — Настя всхлипнула в последний раз. — Тебе не повезло.

— Так ты меня выбрала? — почему-то удивился я, хотя это и так понятно. Впрочем, мне хотелось услышать подтверждение из ее уст. — А тогда почему называешь тупицей?

— А кто ты, если не понимаешь элементарных вещей?

— Пусть так. — Я заворочался. — Пойдем в дом, есть хочется, да и одеться во что-нибудь надо. Не могу же разгуливать в таком виде, особенно когда рядом находится такая привлекательная девушка. Неприлично это.

— Пойдем. — Настя встала и рывком подняла меня, сила у нее была совсем не девичья. — Одежду я тебе сделала еще три дня назад — приготовила на похороны. Такой же комбинезон, что сейчас на мне, очень удобный, может закрываться герметично, так что даже пылинка внутрь не попадет, да и снаружи самоочищается, стирать не придется.

— Здорово! — восхитился я. — А когда ты меня собралась хоронить?

— После того как нашла бы тело. Я уже собиралась в лабиринт, когда почувствовала, что ты где-то рядом. Очень испугалась.

— Ты погибла бы в лабиринте.

— А это уже не твое дело, мертвому все равно.

— Ну, я-то еще не совсем умер. Кажется. Кстати, а как ты его сшила и, главное, где взяла ткань?

— Синтезатор может делать все что угодно, если его правильно запрограммировать. Какая разница, что изготавливать — еду или одежду, если и то и другое состоит из одной и той же органики? Сшивать ничего не нужно, соединение вкладывается в программу, одежда не имеет швов и поэтому гораздо прочнее и комфортнее ваших тряпок.

Мы вошли в дом и отправились на кухню, там меня на сером гранитном кубе дожидался комбинезон. Эластичная ткань замечательно обтягивала тело.

— Зачем ты его шила? Меня в могилу можно было положить и в старом камуфляже.

— А это помогало мне не сойти с ума, — смущенно улыбнулась Настя. — Плохо мне очень было, жить совсем не хотелось.

— Что?! — Я посмотрел на нее нарочито недоуменно. — У тебя проблемы с психикой?

— Пока ты здесь не появился, ничего такого не происходило, — фыркнула девушка, она с каждой минутой все больше становилось той, что встретила меня у дома много дней назад. — Видимо, это заразное. Не так я думала провести свой отпуск.

— А что тебе не нравится? — Ты!

Вот и пойми этих женщин!

В одежде я почувствовал себя увереннее и спокойнее. Как много все-таки значит для нас одежда! Нет ее — и ты урод, а натянул что-то на себя, вроде уже и человек. Жаль, зеркал в доме нет, чтобы в этом убедиться.

Я сел на каменный куб и стал с жадностью глотать все, что Настя поставила передо мной: множество разных сосудов с желеобразными жидкостями, текучими и не очень. Я был голоден и никак не мог насытиться.

Может, действительно не ел три дня? Или тело потеряло много энергии и теперь восстанавливает все, что ему требуется? Или дело в чем-то другом?

Так или иначе, мне не хватило трех полных сосудов, пришлось добирать соком. Только выпив литра два и съев все, что передо мной поставили, я посмотрел на Настю сытым, добрым взглядом и нерешительно произнес:

— Можно я теперь лягу спать?

— А рассказать ничего не хочешь о том, где был?

— Нет, не хочу. — Я задумался и отрицательно покачал головой. — Ничего не помню. Пошел влево, а там, как ты и говорила, не оказалось воздуха, не потому что его там не было, а просто легкие отказались работать. Я пытался вдохнуть, а они не работали, стал задыхаться, потом куда-то пополз. Потерял ориентацию. Понять мешала пелена, встать не получалось, ноги не держали. Через пару метров потерял сознание, а может, заснул, потому что снились сны об огромных черепахах, которые живут на планете, похожей на одно сплошное болото, по которому они бродят и поедают водоросли. Глубина в этом болоте небольшая, метр, наверное, не больше.

— Черепахи? — Настя посмотрела на меня удивленно. — Ты ничего не путаешь? Насколько они большие, как выглядят? Есть ли у них какой-нибудь знак на панцире?

— Они были огромными, метров пять длиной, а весили много тонн. — Я закрыл глаза, вспоминая. — Черепахи не погружались, они передвигались по болоту, ноги как раз позволяли им находиться выше уровня воды. Никаких знаков у них на панцире нет, только серая полоса там, где находится позвоночник. С каких пор тебя стали интересовать детали чужого сна?

— Ты ничего не понимаешь. — Настя нахмурилась. — Лабиринт не место для спящих, сны там не сны, а нечто другое.

— И что же?

— Это вполне могло быть реальностью. Черепахи разговаривали с тобой?

— Как могут разговаривать черепахи? — удивился я. — У них не приспособлено горло для воспроизведения звуков.

— Может, как-то по-другому?

— Как можно говорить по-другому, да еще во сне? — Я снова задумался, вспомнил, поежился от ощущения, что схожу с ума, и отрицательно покачал головой. — Не могут черепахи быть величайшими пророками во вселенной и телепатами. Чушь это все!

— Выходит, ты все-таки разговаривал с ними?

— Я пытался…

— Мыслящие черепахи действительно существуют и в самом деле обладают даром видеть будущее. Когда-то мои предки ни одного дела не начинали, не посоветовавшись с ними, только после того, как лабиринт закрылся, мы перестали прибегать к их помощи.

— Ты хочешь сказать, что все, что со мной происходило, было реальностью?

— Трудно различить, что реально, что нет. Наши ученые считают, что видения, которые посещают нас в лабиринте, не являются случайными, обычно нам всем показывают картины из нашего будущего или прошлого. Мне, например, когда я лежала и задыхалась, однажды привиделся ты.

— Что?!

— Тогда мне было двенадцать лет, естественно, не поверила в твое существование, посчитала тебя обычным кошмаром, а вот теперь ты сидишь передо мной и усмехаешься, словно и на самом деле понимаешь что-то.

— Я — кошмар?

— Так и есть. — Девушка ласково улыбнулась, отчего ее слова потеряли обычный обидный смысл. — А еще тупица.

— Можешь считать, что тебе удалось меня обидеть. — Я решительно встал и направился к двери. — Пойду плакать в свою комнату.

— А я пойду расскажу отцу о том, что ты живой, а то он сам не свой, страдает, винит себя.

— Пусть переживает, он же хотел, чтобы я пошел в лабиринт. Ты тоже желала моей смерти, раз меня туда оправила.

— Дурак!

— Точно, это мое второе имя, первое — тупица. — Я вышел из кухни, жаль дверьми здесь нельзя хлопнуть, поэтому получилось не так эффектно, как хотелось. — Теперь из комнаты не выйду, как ни проси.

— И не выходи, никто не станет плакать, сама приду…

Вот и разговаривай с женщинами. Как ни старайся, последнее слово всегда окажется за ними. Расстраиваться все равно не стану. Не до этого. Подумать надо над тем, что она сказала. Если черепахи не кошмар, а реальность, то получается, что и на самом деле побывал на их планете? Или это произойдет в будущем, если верить Насте? В прошлом-то у меня точно ничего такого не было. Никто меня не звал Черным призраком, и никто никогда не водил по лабиринту.

Я прошел по коридору, дотронулся до знакомого знака, каменная плита отодвинулась. Вошел внутрь, добрался до ложа и с вздохом облегчения рухнул на него.

Как мне хотелось заснуть и больше никогда не просыпаться!

Как же устал от всего, что здесь происходит! Хочу домой! Сейчас! Немедленно!

Я закрыл глаза. Не стоило этого делать, потому что в то же мгновение снова оказался в лабиринте у входной арки. Утешало лишь то, что было это не по-настоящему. В реальности я спал в своей комнате, поглаживая набитый живот.

В последнее время, кажется, окончательно разучился отличать реальность от кошмаров: могу думать, что сплю, а на самом деле, наоборот, живу, и очень бурно. Сейчас надеюсь, что это все-таки сон, иначе придется считать, что и мой обед с Настей тоже мне приснился, а на самом деле лежу сейчас в лабиринте и медленно подыхаю.

Я сделал шаг вперед: во сне все просто, можно не бояться, ничего с тобой не произойдет. В крайнем случае проснешься от собственного крика, когда станет чересчур страшно. Конечно, мне бы хотелось увидеть что-нибудь другое, например, ночь с Настей, но… что тут сделаешь, не мы выбираем видения, они приходят к нам сами.

Итак, направо или налево? Направо — тебя прижмет к земле повышенная гравитация, налево — дышать нечем.

Правда, во сне можно сходить и в одну сторону, и в другую, и ничего с тобой не произойдет.

Я пошел направо. Меня прижало к земле уже через три шага; только осознание того, что это происходит во сне, а не наяву, позволяло мне двигаться дальше. В реальности меня бы, наверное, уже раздавило, а так удавалось ползти, понемногу, по сантиметрам, ничего не видя перед собой, хватаясь руками за каждую выемку в камне.

Дышать было нечем и здесь, легкие от чрезмерной тяжести просто не могли полностью раскрыться. Хорошо, что во сне не нужно много воздуха.

Постепенно давление стало ослабевать, а еще через пару метров я смог приподняться выше непроницаемой для взгляда пелены и разобраться в том, куда иду.

Передо мной находился тупик. Точнее, арка впереди имелась, но прохода в ней не было. Впрочем, если приглядеться, что-то можно разглядеть.

Странное зрелище. Под огромными камнями, поставленными друг на друга, клубилась чернота ночи. Нет, еще темнее и страшнее — какая-то жуть.

Мое подсознание подсказало — передо мной сияла непробиваемым мраком самая настоящая черная дыра, с огромной гравитацией, не позволяющая вылететь даже маленькому лучику энергии.

Астрономы и находят такие дыры по возмущениям, которые те оказывают на другие звезды, увидеть их невозможно, потому что трудно найти черную кошку в темной комнате…

Мне не захотелось проверять, что находится за чернотой, даже во сне. Страшная это штука — черная дыра. Интересно, кому из строителей лабиринта пришло в голову проложить проход туда? Какая дикая фантазия его преследовала? Ясно же, что там живет смерть для любого существа.

Я распластался на камне, прижатый огромным давлением, с трудом повернулся и пополз обратно.

Но в этот раз было легче: когда прошел один раз, второй проходить проще, потому что знаешь, что выдержишь.

И в первый, и во второй раз сердце едва билось, качая тяжелую кровь.

В глазах помутилось, ничего перед собой не видел, но полз в правильном направлении, хотя и очень тяжело. Если бы не считал это сном, то не смог бы, а так из последних сил дополз, встал и посмотрел на себя.

Мое тело превратилось в сплошной кровоподтек, красноватые жилки порванных капилляров разбежались по всей коже, образуя странные рисунки, похожие на татуировку.

Когда посмотрел на руки, то увидел, что из-под ногтей выступила черная кровь. Дыхание восстанавливалось, хотя и потребовалось на это немало времени. Да и сердце понемногу пришло в обычное состояние. Когда из меня перестал литься горько-соленый пот, я попытался проснуться.

Не хотелось мне больше смотреть этот кошмар, но не получилось — проснуться не удавалось.

Я как-то читал о том, что иногда человек умирает во сне от разрыва сердца.

Вряд ли ему при этом снятся прекрасные женщины и их любовь — вероятнее всего, наваливаются кошмары, в которых невозможно дышать. Если бы сердце мое было чуть старше, думаю, тоже бы не выжил.

Я немного постоял у входа, нерешительно посмотрел налево, подумав о том, что совсем неплохо бы пройти до того места, где лежит столь нужный всем предмет. Артефакт. Хотя бы увидеть его и понять, почему к нему все так рвутся, а если получится, то и взять его.

Во сне возможно многое…

Я сделал шаг вперед, но меня повлекло назад: сначала вверх к уступу, потом от него по каменной осыпи к кордону, занесло в дом прямо сквозь толстые каменные стены и потащило к кровати.

Тут обнаружилось, что лежу не один.

Меня обнимала женщина неземной красоты. Каждое слово в этом дурацком комплименте — правда. Настя точно не была земной и именно поэтому желанной и красивой, меня к ней тянуло так, как ни к одной женщине Земли, и мне было плевать, отчего это происходило!

Даже во сне у меня во рту сохло, а руки начинали дрожать от ее желанного тела.

Пора было просыпаться, только я не знал, как это сделать, висел над собой и мучительно боролся с чем-то внутри.

Мне помог ее поцелуй, долгий и страстный, от которого тело встрепенулось, вздрогнуло и заворочалось. После этого все получилось легко.

Я пошевелил рукой, потом ногой, привыкая к тому, что у меня они есть, открыл глаза и в слабом свете увидел склонившуюся надо мной девушку.

— Мне показалось, что ты умер, — прошептала она. — Ты почти ледяной и не реагировал на мое прикосновение.

— Разве ты меня уже не похоронила?

— Дурак! Я тебя снова нашла и больше терять не собираюсь, живой ты гораздо лучше. Мертвого целовать неприятно, у них губы холодные. Что с тобой?

— Не знаю. Мне снился лабиринт, даже тяжесть почувствовал, когда пошел направо. Я пробирался дальше, а меня прижимало к земле. Но все-таки прошел и увидел…

— Что?!

— Там под аркой черная дыра…

— Тебе снова приснилась реальность, — задумчиво проговорила Настя. — В наших книгах написано, что одна из планет нашего лабиринта попала в черную дыру и теперь проход ведет именно туда. Думаю, ты видел в своем сне или трансе, не знаю, как правильно назвать твое состояние, то, что там находится на самом деле.

— Так это или не так, не знаю, но мне было очень плохо. Когда возвращался назад, думал, не выдержу, не пробьюсь. Я и правда показался тебе мертвым?

— Не знаю… — прошептала она. — Ничего с тобой не понимаю. Все перепуталось. Уже и сама боюсь своих мыслей и желаний, никогда не думала, что так бывает…

— Что бывает?

— Все-таки ты самый настоящий тупица. — Настя поцеловала меня. — Правда, кажется, я тоже, но мне можно, женщине не требуется быть умной, это удел мужчин.

— Значит, и мой тоже?

— Боюсь, что Бог тебя пропустил, когда наделял умом, наверно, не заметил, такой ты маленький, — тихо хихикнула девушка и прижалась ко мне еще сильнее. — Только не обижайся — я сама не понимаю, почему такое несу, когда разговариваю с тобой.

— А как себя чувствует твой отец? — Я обнял ее и теперь лежал, чувствуя рядом теплую живую плоть. Пусть говорит все что хочет, мне все равно. Ради этого мгновения готов стерпеть и не такое. — Рассказала ему, что я жив?

— Он обрадовался и, по-моему, снова строит планы отправить тебя в лабиринт. Ему кажется, если ты выжил и в этот раз, то больше с тобой ничего не случится…

— Хватит. Не хочу даже думать об этом. Страшно очень.

— Понимаю тебя. Когда сама в первый раз ходила туда, потом два месяца боялась спать, мне снились кошмары. Просыпалась всегда с криком, не понимая, где нахожусь.

— Ты и сейчас не понимаешь. — Я повернул ее к себе и поцеловал в губы, больше для того, чтобы прекратить неприятный для меня разговор, чем оттого, что во мне проснулась страсть. — В лабиринте живет ужас, куда ни пойдешь, найдешь только его. Это строение создано не для того, чтобы ходить к звездам, а для самоубийц, ибо там каждый может умереть так, как хочет. Не знаю, кто вам рассказал, что это путь к звездам: если он таким и был когда-то, то давно превратился в путь к смерти.

— Это не так, ты просто многого не знаешь. — Настя ответила на мой поцелуй, да так, что мне стало все равно, сразу все слова потеряли свой смысл. Я любил ее, она меня, и это требовало от нас столь многого, что больше сил ни на что не осталось. — Как жаль, что лабиринт открылся тебе, а не мне. Впрочем, возможно, и меня он к себе теперь пропустит, раз пропустил тебя…

— Куда пропустил? Я же умер!!!

— Ерунда, ты прошел дальше меня, а значит, у тебя появился шанс пройти еще.

Я снова поцеловал ее. Вряд ли стоит обсуждать что-то, лежа в объятиях любимой. Потом, все потом, потому что неважно, главное то, что сейчас.

А желание не уменьшалось, только добавлялось. Может, действительно профессор прав, и тот, кто хоть раз видел смерть за спиной, не может не любить без страсти, выкладывая все, что осталось? Каждый раз дыхание близкой смерти меняет нас, недаром почти все, кто пережил клиническую смерть, потом стали иными, чем были. И все видят свои видения.

Наверное, так и есть. Я тоже чувствую, как становлюсь другим. Понимаю это, но не могу ничего понять. Такое ощущение, словно меня подменили. Не так думаю, не то говорю. Никогда себя не вел так естественно и свободно с женщиной, не мог, не получалось, что-то сковывало, мешало.

А теперь словно что-то открылось изнутри. Да и не испытывал я никогда такой страсти ни к кому, даже не думал, что такое возможно. Может, раньше не любил? А сейчас? Я задал себе этот вопрос и понял, что не знаю ответа. Чтобы разобраться с чем-то, нужно иметь опыт, а его у меня нет.

Мы набрасывались друг на друга как два голодных зверя, и это продолжалось вечность. А потом она ушла, и я снова лежал в темноте, выжатый досуха, и не хотел закрывать глаза, потому что боялся заснуть и вновь оказаться в жутком лабиринте.

Мне не хотелось попасть туда, но как бы ни крепился, ни пытался держать глаза открытыми, все равно меня понесло в темную даль. Хорошо, там не было ничего, кроме обычной темноты. Приятно, когда нет ни верха, ни низа, а есть только бесконечное парение неизвестно где.

И вдруг я проснулся свежим, бодрым и готовым к тому, что мне предложит день. Вставать не хотелось, поэтому сначала немного полежал, глядя в темноту. Все еще пытаясь разобраться в том, что со мной уже произошло на кордоне.

Мыслей оказалось немного. Подумал, что здесь, на кордоне, происходит нечто, чему нет аналогов в нашем мире и никогда не будет. Тут имеется самое настоящее чудо, оно находится высоко в горах, его трудно пройти, но тот, кто сможет это сделать, получит то, что больше любых богатств, — звездный путь. Такому человеку никогда не будет скучно, потому что перед ним откроется много дорог.

А вот тот, кто откажется от него, будет жить обычной жизнью.

И мне стало понятно, что никуда мне на самом деле уходить не хочется — ни на родную планету, ни в Москву, ни просто к людям. Впервые за всю жизнь я делал нечто важное.

Пусть страшно и больно, но это происходит по моему собственному желанию, и мне по-настоящему интересно.

Думаю, большую часть своей жизни мы гоняемся за тем, что нам не нужно, или затем, что получить довольно просто. Нам говорят: купите то, купите это, сходите в самый лучший ресторан, а завтра в другой, лучшие ночные клубы принесут вам удовольствие и счастье. Только вранье все это…

Ничего не надо человеку, кроме любви, а ее в клубах не найдешь. Стоит ли ходить по дорогим ресторанам, чтобы потом мучиться в фитнес-центрах, сгоняя лишний жир? Стоит ли менять одежду каждый день только из-за того, что появилась другая, более модная, функциональность-то свою она не потеряла?

Если подумать, то сразу придешь к выводу, что современное общество потребления работает само на себя, изобретая все новые и новые потребности, без которых легко прожить.

Тут я понял, что стал другим. Вряд ли умнее, но точно лучше того Грига, который сюда пришел… А еще Настя…

Ради нее я готов на многое. Именно она внесла в мою жизнь то настоящее, чего мне так не хватало, все остальное казалось только подготовкой к встрече с ней.

И неужели после этого я просто уйду в обычную скучную, ничего не значащую жизнь, чтобы потом в старости рассказывать внукам о том, что когда-то мог подарить звездный путь людям, но струсил и сбежал?

Правда, для того чтобы появились внуки, нужно хотя бы остаться в живых, а для этого требуется струсить и сбежать.

Я вздохнул, окончательно запутавшись в своих размышлениях.

И все-таки умру или не умру? Смогу пройти лабиринт или погибну? Уйти или остаться? Что мне делать?

Уйти и забыть обо всем, а внукам, если таковые будут, не рассказывать ничего?

Я быстро натянул на себя комбинезон, подаренный мне Настей, и пошел к двери.

Или все-таки остаться?

Все, что со мной будет в жизни дальше, я могу рассказать с большой долей точности. Буду работать, женюсь годам к тридцати, когда и мне, и моей очередной гражданской жене надоест ощущение временного. Возьму кредит, куплю квартиру и буду до конца своей жизни его выплачивать. Потом тихо умру, лежа на постели в своей квартире. Меня отвезут на кладбище, коллеги по работе, зевая от скуки, потом, делая серьезные и печальные лица, скажут пару добрых слов и забудут тут же после первой выпитой рюмки водки.

И это все, что будет.

Конечно, что-то не совпадет, но большей частью произойдет именно так.

Не хочу. Какая разница, как умереть? В старости или сейчас, ощущая бурную пульсацию жизни. Здесь я по-настоящему нужен, чтобы вытащить этот проклятый артефакт, открывающий путь к звездам.

Мысли мне показались странными, чужими, поэтому я махнул рукой и отправился на кухню, решив для себя: пусть все происходит так, как идет.

Неси меня, течение, туда, где жизнь легка…

На кухне никого не было, я нашел знакомый мне сосуд с соком, из которого уже пил, поэтому мог не бояться, сел на куб и стал наслаждаться жизнью.

Дверь открылась, и вошел профессор. На лице его сияла широкая улыбка.

— Как я рад видеть вас, юноша, живым! Мне было очень совестно, что послал вас в лабиринт. Единственное, что служило мне слабым утешением, так это вера в то, что вам удастся выжить. Вы обладаете редким даром.

— Каким же?

— Выживать в опасных ситуациях. — Сергей Сергеевич сел напротив меня и стал пить синюю жидкость, своей тягучестью напоминающую кисель. — Мне довелось немного повоевать, на фронте не раз встречался с людьми, которые остались живы, когда погибала вся их рота, а то и полк, причем они не прятались за спину других, так же ходили в штыковую атаку и сидели в траншеях под артобстрелом…

— Вы о какой войне сейчас говорите? — вяло поинтересовался я.

— О Первой мировой, во Вторую уже находился в этих местах под присмотром НКВД.

— Понятно. — Я допил свой сок. — В современной войне все иначе, поскольку используются средства массового уничтожения, массово — это значит, везунчикам тоже не выжить.

— Как знать, как знать…

— В любом случае больше в лабиринт не пойду, какие бы блага мира вы мне ни предлагали. Наверное…

Я мрачно смотрел перед собой, недоуменно щурясь от яркого света, сам не понимая себя: только что шел сюда и думал, что не вернусь домой, пока не добуду артефакт. А теперь мне снова не хотелось туда, и холодный пот выступал по всему телу от ужаса.

— Боитесь?

— Еще как! Думаю, у любого дара везения есть предел, свой я уже исчерпал до донышка.

— А вот тут вы ошибаетесь. Раньше считалось, что тот, кого родные в силу определенных обстоятельств сочли Умершим и выполнили по нему обряды как по покойнику, становится неуязвимым, так как госпожа смерть его вычеркнула из списка живых.

— Красиво, — одобрил я. — Даже какая-то логика присутствует, только в лабиринт все равно не пойду. Пора мне собираться домой — вы не находите?

— Что ж, решать вам, однако я бы попробовал еще раз. Последний. Бог троицу любит.

— Кто так говорит, тот пусть сам и пробует, а я на всю жизнь набрался страха, думаю, кошмары еще не один год будут сниться.

— Хорошо, силой вас в лабиринт не потащу, не хотите, как хотите. — Профессор встал, потом как-то странно посмотрел на меня. — А вы мою дочь сегодня не видели?

Я замялся, не зная, что сказать. Рассказать, что ночь она провела со мной? А потом что? Есть места, где за такие дела жениться заставляют. Не то что я против женитьбы на Насте, нравится она мне, причем безумно, только я еще не готов к такому ответственному шагу. Мне бы еще немного пожить, жизнь лучше узнать, деньги научиться зарабатывать. После небольшого раздумья решил уточнить:

— А вы какое время имеете в виду?

— Утро. — Мне показалось, что он услышал, как я облегченно выдохнул. — Перед тем как встретиться с вами, зашел в комнату, но там ее нет, думал, она с вами завтракает.

— Может, в лечебной грязи нежится? — предположил я.

— Вы не могли бы взять на себя труд это проверить, юноша, — попросил профессор, потирая грудь. — Сердце болит, чувствует беду, тяжело мне.

— Конечно, схожу, и на речку сбегаю, если нужно…

— На речку не пойдет, хоть проверить все равно не помешает. Если она там, увидите сразу, вода прозрачная…

Я выскочил из дома и помчался к лужам у горы, там Насти не было, не нашлось ее и на речке, вода действительно оказалась кристально прозрачной. Кичи — местного речного чудища — тоже не увидел.

Следов на берегу нет, так что сюда не приходила.

Профессор ждал меня возле дома.

— Нашли?

— Нет ее нигде, ни в ямах с лечебной грязью, ни на речке.

— Плохо это. — Сергей Сергеевич снова положил руку на сердце. — В доме тоже нет, осталось всего два места, где она может быть: в лабиринте или в пещере, где находится проход на ее планету.

— Вы думаете, она к себе домой ушла?

— Портал откроется только через три дня, и Настя это знает.

— Тогда остается только лабиринт…

— Что вы, что вы, юноша… — Профессор потер лоб. — Она же понимает, что ей не пройти, ходила уже не раз. Не самоубийца же…

— А я, значит, именно такой?!

— Что вы все время о себе да о себе? — В глазах Сергея Сергеевич появилась тоска. — У вас есть шанс, я чувствую это, а у Насти его нет. Не может она пройти лабиринт, не любит он ее, а если будет упорствовать, то еще и накажет. Вы говорили о чем-нибудь с ней вчера?

— Совсем немного.

— О лабиринте?

— И о нем тоже.

— Значит, она там. — Профессор глубоко и часто задышал, готовясь к чему-то, потом отнял руку от груди. — Ей наверняка нужна помощь.

— Кого спасти?

Сергей Сергеевич посмотрел на меня как на идиота:

— О ком с вами мы сейчас говорили?

— О Насте…

— Вот ее и надо спасать.

Я не тупой, просто почему-то мне и в голову не могло прийти, что с Настей что-то может случиться. Такое бывает, знаю, читал, что все влюбленные считают себя бессмертными. Не помню, чье было исследование, но автор написал, что Ромео и Джульетта не верили в свою смерть и точно знали, что будут вместе, поэтому им было не важно, где они соединятся, на небе или на земле. Постепенно до меня стало доходить:

— Вы думаете, Настя решила пройти лабиринт?

— Попытаться еще раз, — кивнул профессор. — Она это делает довольно часто, как и я. Только вся беда в том, что каждый раз после этого едва выживает. Сейчас надо идти к лабиринту и ждать, когда девочка из него выйдет.

— Пошли, раз надо. — Я встал. — Только если она уже не раз это делала, то почему вы так встревожились?

— Болит, — пожаловался профессор, показывая на грудь. — Раньше не болело, а теперь едва терплю, это верный знак, что Настя в беде.

— Тогда стоит поторопиться…

— Да, да… я только возьму кое-какие припасы. Иногда приходится долго ждать.

Он набил мешок разными колбами и цилиндрами, и мы направились к двери.

— А вы действительно считали, что я погиб?

— Это так. — Профессор вздохнул. — Вам этого не понять, вы еще слишком молоды и верите только тому, что видите глазами, а я верю только сердцу. Это разные вещи: глаза часто обманывают, на них накатывают наваждения, миражи, галлюцинации, а сердце никогда не обманывает. Я знал, что вы умерли, юноша, только поэтому мы ушли…

— Что я, по-вашему, ходячий труп? — Мы вышли из дома и направились к горам. — Давно уже умер и хожу только потому, что какой-то грязный колдун поднял меня из могилы? Зомби?

— Зря смеетесь над теми вещами, которых не понимаете, Григ. В этом мире много странного, во вселенной тем более, но вы не ходячий мертвец, я вас снова чувствую сердцем.

— Ошиблись, получается, чувствами? Выходит, не только глаза, но и сердце ошибается?

— Не думаю, — покачал головой Сергей Сергеевич. — Скорее произошло нечто такое, чего мы не понимаем. Мне, например, в голову приходит только один вариант: вы были мертвы, а потом ожили.

— Разве такое бывает?

— Вы же слышали о клинической смерти, когда человек умирает, а его оживляют?

— Не думаю, что это настоящая смерть…

— Ошибаетесь, вытаскивают с того света не всех, а лишь небольшую часть, и люди после этого настолько меняются, что от прошлой личности почти ничего не остается.

— Глупости это все, — нахмурился я. — Не хотите ли вы сказать, что перед вами не я, а кто-то другой, полностью изменившийся?

Не то чтобы не верил профессору, только если в этом признаюсь, то мне придется признать еще и многое другое, например, собственную смерть и оживление.

А еще придется поверить, что Наибу — мой друг, хоть я ее ни разу не видал, а заодно и в то, что знаком с ней много лет. И зовут меня Черным призраком за то, что незаметной тенью прохожу в темноте переходов, и Проводником, потому что могу отвести вас в любое место вселенной за небольшую плату.

В общем, если такое рассказать в психиатрическом кабинете, то из него уже не выйдешь, добрые люди помогут все позабыть с помощью электрошока и психотропных препаратов.

Думаю, врачам понравится мой рассказ о том, как я умер, а потом возродился снова, возможно, кто-то на этом защитит диссертацию и прославится.

— У вас другой случай, мне совершенно непонятный. А на самом деле я мало что понимаю, просто принимаю все как есть и вам так советую…

ГЛАВА 5

Мы шли довольно быстро. Может, мне показалось, но с каждым разом дорога к лабиринту становится короче, и времени тратится на нее все меньше.

— Лабиринт — странное образование, его выстроили существа, обладающие совершенно другими знаниями. Земная наука отрицает наличие энергии у всего живого и особой силы, заключенной в ней. Вы же видели, юноша, как Настя поднимала каменные кубы, весящие сотни килограммов, практически не прикасаясь к ним?

— Видел, и что из этого?

— Да ничего, просто очень познавательно. Мы пришли.

Сергей Сергеевич остановился на краю уступа и осторожно глянул вниз на лабиринт, я тоже посмотрел туда. Все-таки странное это место. Сверху ничего не видно, мешает белесая пелена, которая заполняет все пространство, хотя в самом лабиринте она поднимается всего на метр от земли. Ощущение такое, словно кто-то устроил так, чтобы никто не смог рассмотреть сверху лабиринт и составить его точный план.

— Думаю, находясь в лабиринте, мы можем путешествовать во времени…

— Что? — Я посмотрел на профессора как на ненормального. У него дочь там внизу погибает, а он ведет философские разговоры. — Это-то тут при чем?

— Подождите, юноша, не торопитесь. — Сергей Сергеевич пристально посмотрел на меня. — Я говорю не просто так, в этом есть смысл, сейчас рассказываю вам то, что мне удалось понять. И поверьте, сказанное мной не пустые слова, нужно это знать, вам же сейчас придется спускаться вниз.

— Разве мы не пойдем вместе?

— К лабиринту нельзя подходить парами и группами.

— Почему?

— Вам так хочется все испытать на себе? Неужели черепа, сложенные у входа, вас ничему не научили? Я сам, конечно, не проверял, но Настя рассказывала о том, что все экспедиции, которые заходили внутрь, погибали полностью. А одиночки нередко возвращались — потрепанные, усталые, но живые. Этому есть объяснение: когда люди идут группой, они мыслят коллективно, а значит, и оцениваются так же.

— Кем?

— Лабиринтом.

— И что?

— Все гибнут.

— Да уж, — вздохнул я, — умеете вы поднять настроение. Вы думаете, мне хочется идти туда? Да у меня поджилки от ужаса трясутся! Как подумаю, что меня снова сдавит так, что воздух перестанет поступать в легкие, то дрожу весь. Смотрите — уже холодный пот выступил!

— Не настраивайте себя на что-то плохое. Возможно, Настя лежит у входа, и вы просто поможете ей подняться наверх.

— А если ее там нет? Если она все еще внутри лабиринта?

— В таком случае придется подождать.

— Так же, как вы меня ждали?

— Так же…

— Да уж. — Вниз мне идти точно не хотелось, а отсюда сверху ничего не видно, все равно придется спускаться или ждать, пока не кончится еда, а потом снова ждать… — Извините, не понял, что вы сказали о коллективном разуме?

— Лабиринт — сложная информационная система, она имеет свои критерии отбора, свою защиту от нежелательного проникновения, поэтому каждый входящий проверяется на соответствие заложенных параметров. Какие они, никому неизвестно. Это мог знать только тот, кто настраивал систему. Лабиринт — древнее образование…

— Мне вот что еще непонятно.

Дышалось мне тяжело, и неизвестно отчего: то ли от дыхания лабиринта внизу, то ли от собственного страха, мне точно не хотелось вниз, а этот разговор помогал справиться с собой.

— Что вы еще хотите узнать, юноша?

— Почему Осирис и другие боги не попытались вернуться через лабиринт? Почему не искали артефакт? Мы же сейчас делаем то, что могли сделать они.

— Они пытались… — Сергей Сергеевич по-прежнему стоял у края и вглядывался в белесую пелену, словно все еще надеялся там что-то разглядеть. — Когда я впервые пришел сюда, повсюду лежало много различных предметов явно египетского происхождения, да и черепов человеческих хватало. А потом в одну ночь они исчезли без следа.

— А куда?

— Не знаю, вечером еще были, а утром не нашел ничего, у меня осталось только то, что успел подобрать и унести в дом…

— Плохо…

— Да, конечно. — Профессор полез в карман, достал оттуда записную книжку. — Я нашел кое-что о Янусе — древнем боге Рима, мне точно известно, что этот бог повторяет Осириса. Римляне использовали мифы египтян для создания своей религии, послушайте, это любопытно.

— Зачем?

— Не спрашивайте, что и как, просто слушайте и запоминайте.

Сергей Сергеевич стал читать, а я слушать. Хорошо, что рассказ оказался довольно коротким:

— Янус — владыка всех начал и начинаний. Под его покровительством находились все входы и выходы, будь то двери частного дома, храма богов или ворота городских стен. Храм Януса представлял собой две большие арки, соединенные поперечными стенами, с двумя воротами, находившимися друг напротив друга. Внутри стояла статуя бога, у которого было два лица, обращенных в противоположные стороны: одно — в прошлое, другое — в будущее.

— В лабиринте все устроено не так, — заметил я. — Там не одна арка.

— Вам же неизвестно, что находится в середине? Может оказаться, что там все так и есть.

— Все равно не понимаю пока смысла.

— Слушайте дальше, я потом объясню. — Сергей Сергеевич ожил, читая свои записи хорошо поставленным голосом. — В руке у Януса был ключ, которым он отпирал и запирал небесные врата. Понимаете, небесные врата. А что такое лабиринт?

— И что?

— Множество звездных врат, собранных в одном месте, если хотите, небесных…

— Сомневаюсь…

— Слушайте дальше… Бог Янус, кроме того, считался покровителем дорог и путников. Его почитали мореходы, верившие, что именно он научил людей строить первые корабли.

— И что?

— Вот представьте, что это написано об Осирисе.

— Представил, у него был ключ, открывающий небесные врата.

— Вот вы и поняли. — Сергей Сергеевич победно улыбнулся. — Понимаете, этот ключ и есть устройство, повелевающее временем. Мне кажется, это и есть наш артефакт.

— Вы сами-то в это верите?

— Я не знаю, во что верить. Просто считаю, что существует связь между двумя богами, а значит, эта информация может как-то помочь.

— Сомневаюсь…

— Это все, что у меня есть. — Профессор прижал руку к груди. — Вы пойдете вниз или это мне придется сделать самому? Простите, но сердце болит, плохо ей там, но я знаю, что она все еще жива…

— Уже иду. — Я повернулся и потащился вниз, хватаясь за выступающие камни, чтобы не скатиться вниз. Дорога была знакомой, так что спустился быстро, и, конечно же, у входа никого не нашлось. Кричать об этом Сергею Сергеевичу не стоило, белесая пелена хорошо скрадывала все звуки, он бы меня все равно не услышал.

Я постоял у арки, задумчиво глядя внутрь — туда, где поднималась клубами белесая пелена. Сегодня она была неспокойна, то и дело взрывалась мутными всполохами. Мне это не понравилось. Что-то происходило в лабиринте, и это, вероятнее всего, как-то связано с Настей.

Идти в лабиринт мне не хотелось — знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Поэтому просто сел на камень, явно скатившийся сверху, и стал ждать, морщась от пронизывающего холода.

Не знаю, сколько так просидел — час или два, а потом снова потащился к профессору. Тот по-прежнему сидел у края уступа, бледный, усталый от внутреннего напряжения и горя.

— Знаю, нет ее у входа, — проговорил он, не дав мне сказать. — Она все еще находится внутри, выбраться не может, хоть и пытается.

— Откуда вам это известно?

— Этим чувствую. — Сергей Сергеевич похлопал по груди. — Болит очень, значит, ей плохо. У нас с ней хорошая ментальная связь, всегда чувствую, что с ней происходит, ее мама постаралась.

— Как это?

— Она меня лечила, как больных ребятишек. И у них рождаются такие, кто не может слышать мысли других. Не знаю, как она этого добилась, но теперь я всегда чувствую и ее, и Настю. С другими людьми, правда, не получается.

— Значит, говорите, выбраться не может?

— Именно. — Профессор полез в карман, вытащил оттуда пластиковый флакончик с валидолом и вытряхнул на ладонь пару таблеток, потом бросил в рот и шумно зачмокал. — В этот раз она прошла дальше и оказалась в ловушке, ползет, но не туда, куда надо, что-то ей мешает…

— Знакомое состояние, — тихо пробормотал я. — Когда останавливается дыхание, всегда ползешь не туда, куда нужно.

— Вы поможете ей, Григ? — Сергей Сергеевич посмотрел на меня с надеждой и печалью. — У меня нет денег, чтобы вам заплатить, но я готов отдать все, что у меня есть. Это немного, но кое-что из этого можно хорошо продать. Есть у меня несколько египетских вещей, они древние, но хорошо сохранились, каменные таблички, папирус и золотые пластины. Пожалуйста…

— Вы заметили, профессор, что с вами я постоянно подвергаюсь опасности. — Я поднял брови, пытаясь продемонстрировать свое недоумение. — И выживаю только чудом?

Он нахмурился, пытаясь понять то, что я сказал, потом его губы задрожали от сдерживаемого плача:

— Я не могу туда идти, знаю, что не пройду, и с вами не могу, тогда у вас тоже не будет шанса — не любит меня лабиринт, он мне мстит, не знаю за что. Пожалуйста, Григ, спасите мою дочь. Плохо ей. У вас же с ней что-то было. Прошу вас, помогите хотя бы ради любви. Понимаю, что ничего хорошего вам этот поход не принес, но… сейчас другая ситуация, там моя дочь. Я отдам вам все, что у меня есть… золото.

— Золото — это хорошо, только мертвым оно не нужно. Вы же сами говорили, что в лабиринт нужно идти одному, двое уже не имеют шанса вернуться. Настя уже там, и если еще я туда пойду, то погибну сам и ей не помогу.

Я смотрел на него и видел, как он стареет прямо на глазах, кожа на лице стала иссиня-бледной — должно быть, на самом деле сердце останавливалось, и с грустью подумал, что себя старичок доведет до инфаркта переживаниями. Не то что мне самому было хорошо, наверно, тоже плохо, у меня сердце не меньше рвалось вниз, к Насте. Останавливало только то, что после того, как зайду внутрь, все станет еще хуже.

Сергей Сергеевич снова заговорил, ему тяжело давалось каждое слово:

— Я знаю, вам страшно, что не вернетесь. Понимаю, это неоправданный риск, действительно, двое — это уже группа, и оценивается она по общим совместным параметрам. Но я растерян и не знаю, что делать. Я могу пойти. Знаю, что это не поможет, но просто для того, чтобы вы поняли — Настя для меня дороже жизни. — Он попытался встать, но снова тяжело опустился на каменистую почву. Лицо его еще больше побледнело. — Сейчас, посижу немного, валидол подействует, и я пойду. Но только все равно прошу, спасите мою дочь. У меня совсем нет шансов, я погибну там, а вас лабиринт принял…

Он наконец заплакал. По-настоящему. Крупные мутные слезы покатились по худому небритому лицу. Его страх и боль нашли выход…

Я повернулся и пошел вниз. Молча, не произнеся ни слова. Не хотелось говорить, не было никакого желания, да и нечего было. Внутри меня после его слов возникло странное чувство, стало вдруг все равно — что жить, что умереть. В голове что-то отключилось, спускался, ни о чем не думая.

Что-то умерло во мне — наверное, желание жить, все стало неважным, кроме огромного горя, которое переживал большой, умный и очень сильный человек, именно в этот момент он терял все, что у него было, причем всего этого оказалось очень немного. А у меня же вообще не было ничего. Все, что имел, уже потерял.

Настя — хорошая девушка, и я испытываю к ней то, что не чувствовал никогда, но умирать ради нее не собираюсь. Правда, это было раньше, пару мгновений назад. А вот сейчас понял, что не будет ее — и я тоже умру. Не физически, как-то иначе: мир потеряет свои краски, станет серым, унылым, больным, а я буду жить так, словно провожу свою жизнь в морге среди мертвецов.

Можно ли жить без радости? А без счастья? А без надежды?

Конечно, даже малейшего шанса на то, что смогу пройти дальше, у меня не было, спасти девушку — тоже. Я мог только умереть рядом с ней, за этим сейчас и шел.

Не знаю, что со мной произошло, никогда до этого так не было больно, а тут горе накатило так, что не мог вздохнуть полной грудью. Сердце словно рвалось на части.

Теперь мне стало понятно, что такое разрыв сердца. Если не смогу его успокоить, то точно разорвется оно на две половины, и я умру.

Вниз спустился довольно быстро, причем чем дальше отходил от профессора, тем легче мне становилось. Горе понемногу отпускало, у самого лабиринта даже стал задумываться над тем, что меня сюда привело — не желание ли покончить жизнь самоубийством? Действие всегда успокаивает, даже самое глупое…

Что бы это ни было, надо идти дальше, раз пришел. Хоть ничего не обещал профессору, промолчал, но и возвращаться под его печальные глаза не мог.

Вот это и заставляет нас умирать — желание помочь другому человеку, хоть помочь не можешь, и, наверно, что-то еще. Кто-нибудь из умников, наверное, сказал бы: именно это и делает нас людьми. Только это глупость.

Так я себя пытался отговорить, но уже не мог. Что-то во мне изменилось с тех пор, как оказался здесь, и продолжает меняться. Мысли в голове появляются странные. Зачем они мне?

Я вздохнул и шагнул под арку. Снова стало очень страшно, но остановиться не мог. Плохой у нас мир, в нем страшно жить и плохо умирать, потому что не умеем мы ни того, ни другого.

Куда — направо или налево?

Но жить без Насти — это все равно что жить без солнца: уныло, пасмурно и тоскливо.

Направо — черная дыра. Значит, налево. И с чего ей в голову вдруг пришло пойти в лабиринт? Пробовала же, и не раз. И все неудачно. Глупость какая-то. Я делал острожные шажки, все ожидая, как недостаток воздуха бросит меня на колени, а после этого умру в жутких мучениях, ползая по камню как червяк, извиваясь и корчась в муках.

Один, второй, третий шаг — полет нормальный, все системы работают, сбоев нет, недостатка в воздухе не ощущается. Четвертый, пятый, шестой — белесая пелена передо мной стала сгущаться. Мгновение назад едва достигала пояса и вдруг сразу поднялась вверх так, что я оказался в центре плотного тумана, в котором не видно абсолютно ничего.

Я остановился и поднес руку к лицу, но не увидел ее, пока не коснулся своего носа. И то не узнал. Что-то темное из тумана тронуло мой нос. Оказалось, мои пальцы.

Странно и страшно.

А дальше что? Куда идти, если не видно абсолютно ничего? Влажная пелена, отдающая промозглым холодом камня, закрыла мне путь. Что делать? Можно, конечно, продолжать двигаться дальше, только совсем не факт, что буду идти вперед.

Как же много зависит от зрения! Вот закрыли мне глаза, и уже совершенно не ясно, куда идти.

— Настя! — прокричал я. — Настя, это я, Григ, откликнись!

А в ответ — тишина. Этот туман не хуже одеяла прячет все звуки. В больнице для умалишенных ватой стены обивают, чтобы не слышать безумные вопли. И все-таки куда идти?

Я оглянулся, мне показалось, сзади что-то промелькнуло, сделал один шаг, второй и… вышел из пелены.

Практически оказался на том же месте у арки, откуда начал свой путь. Немного постоял, с тоской глядя в лабиринт, а потом развернулся и потащился к профессору. Он взглянул на меня с надеждой, но все прочитал в моем унылом взгляде, тяжело вздохнул и отвернулся.

— Не удалось пройти?

— Пелена сгустилась так, что не видно ничего, потоптался на месте и вернулся.

— Это не так уж плохо, — Сергей Сергеевич задумался. — А закрыло видимость сразу или прошли немного?

— Дошел до того места, где мне в прошлый раз не хватало воздуха, кажется, даже на пару шагов дальше.

— Хорошо. — Профессор покивал головой сам себе, он вытер слезы и посмотрел на меня уже твердо. — Первую ступень защиты вам удалось пройти. Теперь перед вами проявилась вторая. Кстати, туман и пелена выходят из одного мира. А Настю нигде не видели?

— Ничего не обнаружил, что бы говорило о том, что она там проходила.

— Определенно вам удалось в прошлый раз отключить первую защиту, и моя дочь об этом как-то догадалась и воспользовалась этим.

— Чего она этим добивается?

— Того же, что и все мы, — хочет добыть артефакт. — Сергей Сергеевич успокоился, больше не хватался за сердце и заговорил вполне разумно. — У нее явно имелся какой-то план, что-то пришло ей в голову.

— Погибнет она…

— Не надо повторять, юноша, то, что очевидно, — вздохнул профессор. — Я и так с трудом сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться. Мне плохо, но приходится мыслить ясно. Только так мы сможем ей помочь. Горе — плохой помощник, потому что застилает мозг болью и тоской.

— Давайте мыслить ясно, — согласился я. — Если у нас, конечно, получится. Настя, возможно, в лабиринте, я к ней пройти не могу, потому что пелена застилает путь.

— Не так, — покачал головой Сергей Сергеевич. — Моя дочь в лабиринте — это факт. Пока вас не было, я осмотрел гору, где находится проход в ее мир, он закрыт, девушки в пещере нет, следовательно, она может находиться только там, внизу, так как все остальное мы уже осмотрели. Если верить вам, а я верю, то в начале ее нет, значит, она прошла дальше. Вероятно, ее остановило что-то очень опасное. Вы не можете дойти до нее, потому что не в состоянии найти ее в тумане. Нам нужно что-то, что может сканировать пространство в разных частотах. Что-то вроде радара… Кажется, я знаю, где это взять. — Профессор вскочил. — Подождите меня здесь, юноша, я сбегаю в дом и вернусь.

— Может, лучше мне сходить? Быстрее будет…

— Лучше и быстрее, но вы не знаете, что искать.

— А что?

— Настя из своего мира принесла устройство для исследования тумана, из которого на нас с вами нападали звери. Я не знаю принципа его работы, но с его помощью можно даже через стены дома смотреть, гору пробивает на сотню метров. А вы ждите, вдруг ей удастся выйти.

Сергей Сергеевич убежал, а я лег на камень на краю уступа и стал смотреть вниз; увидеть ничего было нельзя. Тут мне в голову пришла странная мысль. Настя принесла шлем из своего мира. Для чего? Профессор считает, что для исследования тумана, но мне кажется, для того, чтобы рассмотреть лабиринт сверху.

И что из этого получается? Да ничего этот шлем мне не даст, как не дал ей! Не удалось ей ничего рассмотреть, иначе у нее имелась бы карта лабиринта. Значит, можно спускаться вниз и ждать девушку там.

Я поплелся снова к входу в лабиринт. Грустно мне стало. Нет способа спасти Настю. Не думаю, что она смогла преодолеть новое препятствие. Пусть первая защита не работает. Кто-то ее отключил, но есть другие. Стоп!

Профессор сказал, что мне это удалось. Но я ничего не отключал, а просто лежал и умирал, и снились мне при этом разные сны. Точнее, один. Я был на планете разумных черепах. А еще пытался кричать, и, похоже, именно крик мне и помог.

Но если мыслить ясно, как советует профессор, то получается, что первую защиту отключил я сам, и как раз тем, что попытался кричать. И если буду кричать и дальше, то смогу пройти еще пару шагов и спасти Настю.

Глупость это, не ясное мышление, а мысль сумасшедшего.

Правда, я могу это проверить.

Так… может быть, смогу придумать что-то еще? Во сне я мог двигаться по лабиринту. Настя сказала: то, что я видел в своих видениях, — реально существует. Если это так, то в таком состоянии я смогу найти девушку, и никакая пелена мне не помешает, а возможно, и спасу Настю.

Сон — это медленная смерть, так говорил не помню кто. Но спать нельзя, во сне я себя не контролирую.

Попробовать погрузиться в транс? Теоретически я знаю, как это сделать. Нужно лечь, постепенно расслабиться, используя спокойное дыхание, и погрузить себя в легкую дремоту.

Я лег и сразу почувствовал запах сырости, пыли и камня. Дышать было тяжело, не знаю почему — от лабиринта исходило что-то мешающее расслабиться. Ощущение такое, словно лежал рядом с железной дорогой, по которой постоянно шли поезда. Звук прятала белесая пелена, но какие-то неслышные ухом вибрации доходили до тела, заставляя его вздрагивать и напрягаться.

Как ни расслаблял мышцы, они все равно постоянно дергались. А еще где-то рядом находилась жуткая угроза, она пряталась за высокими камнями, поставленными друг на друга.

Не сразу, но постепенно дыхание выровнялось, перед глазами вместо россыпи веселых ярких искорок появилось ровное серое полотно, как экран в кинозале. Никогда такого со мной раньше не было: я замер и, кажется, начал сдерживать дыхание, чтобы не спугнуть то, что у меня получилось. В ответ на сбой ритма все стало расплываться, снова превращаясь в темное пространство, наполненное желтыми искрами.

Я задышал тише и ровнее, прошло, наверно, минут пять, прежде чем снова увидел серый экран, а на нем проявилась Настя — постепенно, рваными несвязанными кусками, сначала рука, потом нога в пыльном комбинезоне, пытающемся изменить свой цвет на еще более серый, потом глаза и отдельно нос.

Я дышал размеренно и спокойно, сдерживая растущий восторг от того, что у меня что-то получилось. Постепенно проявилась фигура, и я увидел ее лежащей на каменистой земле, глядящей вверх пустыми, ничего не выражающими глазами.

Грудь не вздымалась, она не дышала, хотя еще и не умерла, это было видно по ее искаженному лицу — на нем одна гримаса боли сменялась другой. Находилась девушка недалеко от меня, метрах в десяти по прямой линии. Так мне казалось. Ощущение не проверишь, но мне все равно надо во что-то верить. А значит, она там!

Если бы в лабиринте не исчезал любой звук, то, наверное, я смог бы услышать ее стон.

«Хорошо. Молодец! — похвалил я себя. — Ты ее увидел. Только как до нее добраться?»

Вот тогда я сделал очередную глупость — просто встал и, не открывая глаз, пошел вперед. Не знаю, что на меня нашло — вероятнее всего, окончательно свихнулся.

Главным для меня было не потерять ту картинку, которая находилась перед моими глазами, а это оказалось не просто: любое движение заставляло ее покрываться рябью и превращаться в рой маленьких искорок.

Мне раньше приходилось ходить по темной ночной квартире, когда возвращался поздно, а родители уже спали или делали вид, что спят.

Тихо открываешь дверь и идешь по квартире, не включая свет, стараясь двигаться бесшумно, чтобы ничего не уронить и не споткнуться обо что-нибудь.

Как ни старался, всегда бился о мебель, хотя и знал, где она стоит, а это очень больно, шипел, матерился шепотом, чтобы не услышали, и снова крался дальше.

Сейчас я пытался сделать то же самое, только передо мной была не до боли знакомая с детства квартира, в которой известно, где что находится, а огромный неземной лабиринт, созданный существами, умеющими и знающими невероятно много.

Хорошо, что здесь не было мебели, так и норовящей тебе или подставить подножку, или ударить прямо по кости, а только стены, вздымающиеся вверх на невероятную высоту.

Я примерно знал, где находится входная арка, и пошел туда. Прошел удачно, ничего не задел и повернул налево. Перед закрытыми глазами замерцало серое полотно, наполняясь чернотой. Настя пропала, сначала исчезло лицо, искаженное гримасой страдания, а потом и тело с разбросанными по сторонам руками.

И что дальше?

Я всматривался закрытыми глазами в пустое пространство передо мной, не видя ничего, ругая самого себя за беспомощность и неумелость. Куда идти — назад или вперед? Назад? А смысл? Вперед — пока не сдавило грудь нехваткой воздуха? Но как идти, если ничего не видно?!

Я замер, ожидая очередного озарения или нового видения.

Прошло минут десять, и в какой-то момент мне показалось, что чувствую нечто, находящееся прямо передо мной, напоминающее темную стену. Туда не пошел, потому что почувствовал страх, и двинулся в другую сторону.

Пройдя метров пять, решил, что Настя уже недалеко, и открыл глаза, но увидел только клубящуюся белесую пелену, от которой на комбинезоне конденсировались холодные и липкие капли. Тогда сделал еще пару шагов, понимая, что совершаю что-то неправильное, и… мне стало плохо.

Ощущение было бы забавным, если бы не было таким страшным. Казалось, кто-то решил поэкспериментировать со мной и начал нажимать разные кнопки. Внезапно отказали ноги, и я осел мешком на землю, точнее, повалился, как пшеничный сноп, с жутким криком, который поглотила пелена.

Ног у меня больше не было, оставались только руки, на которых и пытался ползти вперед. Потом отказали и они, я упал головой вперед, ударившись носом, но боль тут же исчезла, словно кто-то, игравший моим телом, отключил ее, а заодно и многие другие чувства.

Исчезло ощущение промозглого холода, ломота в мышцах, тоска, усталость, страх. Ощущение почти такое, какое испытывал, когда купался в речке и меня обнимала кичи. Правда, тогда мне было просто хорошо, теперь не так. Меня не существовало. Я исчез. Остался только беспокойный мозг, который все еще пытался чем-то управлять, хотя управлять было нечем.

Я вспомнил роман Джека Лондона «Смирительная рубашка». Там с главным героем происходило то же самое, он также, как и я, не мог управлять своим телом и видел картины то ли прошлого, то ли будущего, которые не понимал.

Глаза у меня закрылись сами, и передо мной снова всплыло серое полотно экрана, а еще через какое-то достаточно короткое время на этом фоне удалось различить Настю, лежащую на каменистой поверхности в лабиринте.

Самое забавное было в том, что рядом с ней лежал я сам, и разделяло нас чуть больше метра. Похоже, мы на самом деле были рядом — неудавшийся герой-спаситель и та, кого он собирался спасти.

Почему-то некстати вспомнилось, что рассказывал профессор о зачарованном болоте. Человек, попадая в него, терял рассудок, другие пытались ему помочь, и с ними происходило то же самое — в итоге погибали все. Наверное, скоро наши черепа будут лежать в аккуратной горке у входа, положенные туда неизвестно кем как памятник глупости.

Страшное это ощущение — оказаться запертым внутри своего тела. Ничего не можешь сделать. Единственное, что возможно, так просто лежать и умирать. Правда, насладиться этим процессом не удастся — чувств нет никаких.

У Джека Лондона его герой, пролежав в неподвижности несколько дней, попробовал путешествовать без тела, и у него получилось.

А мне чего терять? Могу попробовать и я. Только куда идти?

Вот я, вот Настя, которую так рвался спасти, оба лежим без движения, на моем лице та же гримаса страдания, хотя абсолютно ничего не чувствую.

Так куда? К профессору, наверняка уже сидящему наверху и до рези в глазах вглядывающемуся в мутную пелену внизу, или к черепахе, которая существует только в моих кошмарах или больном воображении? Профессор не поможет, Наибу тоже…

Впрочем, черепаха как раз может дать совет, поскольку мудра и осторожна и способна видеть будущее. А умный совет не так уж плох в моем положении, пусть даже он придет в голову умирающему человеку. Бред! Но те, кто умирал клинической смертью, тоже что-то видели и разговаривали, иногда им помогали выжить. Возможно, то, что они видели, не существовало никогда, но им помогло, а значит, может помочь и мне.

Когда плохо, хватаешься даже за соломинку, почему бы не использовать эту?

Кажется, планета черепах находится прямо в центре нашей вселенной. Так что вперед! Я взмыл над своим телом и рванулся куда-то вверх. Ощущение, наверное, точно такое, какое испытывает сумасшедший, витающий в своих фантазиях, считая их вполне реальными.

Так и я. А почему бы нет? Лежу себе без движения, скоро умру, почему не побыть психом? Да и что вообще можно понять в этом мире? Что есть правда, а что ложь? Многие мудрецы размышляли над этим, и никто так и не пришел к каким-либо точным выводам. Все такая же иллюзия и обман, как и наша жизнь.

Я пролетел мимо профессора, который сидел у края уступа, глядя вниз в клубящуюся пелену — если бы не было этой завесы, он мог увидеть нас.

Ну а мне дальше, точнее, выше в небо.

Поднявшись неизвестно куда и пролетев мимо яркой звезды, я опустился вниз и почти сразу увидел огромную черепаху, пожирающую фиолетовую длинную водоросль своей огромной пастью. Увидев меня, Наибу не удивилась. И действительно, а стоит ли удивляться бреду?

— Зачем пришел?

Я ответил, конечно, мысленно:

— Вот пошел девушку спасать, да как-то не получается.

— Не спас?

— Нет, рядом лежим без движения. Умираем.

— Интересно. — Наибу бросила наконец жевать свою водоросль и вгляделась в меня, точнее, в то место, где я предполагал, что нахожусь. — Помочь?

— За этим и пришел.

— Скажи, как я тебе могу помочь, если я здесь, а ты там? Сам выпутывайся.

— А как?

Черепаха удивленно посмотрела на меня.

— Глаза открой или просто подыши. Не можешь — покричи, тем самым снимешь спазм, который тебя остановил. Это просто. Делай что-нибудь. Попробуй пошевелить хотя бы одним пальцем, потом другим.

— Но я не могу!

— Ты лежишь в старом заброшенном лабиринте, твое тело живет, оно просто временно отказалось тебе подчиняться. Такое иногда происходит в местах, где разлито много энергии. Но ты сможешь двинуться, если захочешь, нужно просто преодолеть оцепенение.

— А… — Я попробовал открыть глаза, но у меня ничего не получилось. — А почему он старый и заброшенный?

Последние слова выдавились у меня изо рта, и я их услышал сам своими ушами. Потом дернулась рука, потом нога, я потянулся вперед и действительно нащупал тело девушки, оно лежало там, где я себе и представлял. Настя стала очень холодной, дыхание отсутствовало, мне показалось, что она умерла.

Сам не понимая, что делаю, я схватил ее за ноги и потянул за собой, извиваясь при этом всем телом, как червяк. Почему-то двигаться мог только так. Встать не получалось, хотя я чувствовал, как понемногу оживает мое тело и все больше сигналов приходит от него.

Двигаться оказалось тяжело, но по мере подключения новых мышц становилось легче.

Все слилось в одну мучительную непрекращающуюся вечность. Я полз, сбивая ноги и срывая кожу с рук, у меня болело все тело, потому что возрождалось все с болью, в голове мысли как метлой из меня вымело, даже самые глупые.

Кажется, плакал, потому что периодически на разбитые в падении губы попадали соленые капли, и от этого все происходящее со мной становилось еще более отвратительным.

Как же глупо! Вся наша жизнь — это движение от одной глупости к другой, и только милосердная смерть приносит нам успокоение.

Не помню, как выполз из арки. Просто в какой-то момент белесая пелена исчезла и мне удалось увидеть и себя, и бездыханное тело Насти. Я подумал о том, что хорошо бы сделать ей искусственное дыхание, и даже наклонился над девушкой, но ничего не получилось.

Потому что одно дело — смотреть, как это делают другие, и совсем другое — оживлять самому. Я просто расплакался, поцеловав холодные синие губы.

Так и сидел, привалившись спиной к камню: на коленях тело девушки, в глазах слезы. Не помню, сколько так просидел — когда плохо, время тянется долго…

Я сидел и прощался с Настей — первой девушкой, с которой испытал нечто, так похожее на любовь. И вот она умерла, а я сижу с ней рядом и ничего не могу сделать, потому что ничего не умею. Она была права, называя меня тупицей. Если бы был умнее, давно бы что-нибудь придумал…

Как только мои мысли потекли в этом направлении, так у меня сразу появилась идея, которая показалась сначала очень глупой. Я подумал о том, что если девушку поместить в лечебную грязь, то она ее оживит.

А может, и не очень глупая мысль. Кто ее знает, эту лечебную грязь? Она меня не раз с того света вытаскивала. Все раны залечивала, без нее давно бы умер. Да и читал где-то, что человек умирает не сразу: не меньше трех суток проходит, пока умирает последняя клетка мозга, а последняя клетка тела умирает только через сорок дней…

Если это правда, то у меня есть шанс ее оживить. Даже если часть клеток мозга погибла, лечебная грязь их восстановит.

Тут главное — дотащить девушку до этой грязи, профессор поможет…

Я попробовал встать, это удалось далеко не с первой попытки, а только с пятой — тело все еще болело и не хотело двигаться. Долго стоял, держась за камень, привыкая к новому состоянию и учась заново держать равновесие. Когда почувствовал, что смогу идти, одним рывком взвалил Настю себе на плечи и потащился к подъему, жалея заранее самого себя.

Подниматься здесь и без девушки нелегко, а с ней будет совсем невозможно. Сорвусь, разобьюсь, погибну… Я же не Геракл, мышцы у меня не стальные тросы, да и болит все тело от этого жуткого лабиринта, самому бы выжить, а не других спасать…

Так, приговаривая, полз вверх, цепляясь окровавленными руками и периодически взвывая от боли. На последних метрах перед уступом мне помог Сергей Сергеевич. Он сразу положил девушку на землю и стал слушать пульс. Когда поднял голову, лицо у него стало белым, а губы посинели, сразу подумал, что еще один умрет на моих глазах, а двоих мне до ям не донести.

— Не дышит. Пульса нет. Что вы собирались с ней делать, юноша?

— Лечебная грязь поможет. — Я стоял перед ним, вздрагивая, как лошадь после тяжелого забега. Сесть не решался, боялся — потом не поднимусь. — Туда и потащу. Только сначала немного отдышусь.

— Моя дочь мертва, а грязь помогает только живым.

— Пусть, — не стал возражать я. — Наверно, так и есть, только все равно потащу. Вы только забросьте мне ее на спину, и пойду.

Что-то, должно быть, послышалось в моем голосе такое, что заставило профессора помочь мне поднять Настю, и я побрел дальше, охая и вздыхая, как перегруженный мул. Сергей Сергеевич бежал рядом, как-то суетливо пытаясь мне помочь, но чаще только мешал.

Я даже прикрикнуть на него не мог, силы берег. Их у меня оставалось совсем мало, а дорога предстояла длинная и тяжелая.

Пот с меня тек рекой, потом перестал. Остался только собственный хрип в ушах, покачивание профессорской спины перед глазами да глухой стук сердца. Ни одной мысли, ни одного желания.

Шаг и еще шаг, потом еще шаг. Сто, двести, триста. Бесконечный счет — это все, что мне осталось. И еще вечность, которая никогда не кончается.

Меня шатало, ноги подламывались, но я шел и шел, удивляясь сам себе. Никогда до этого не предполагал, что во мне столько горя и отчаяния, которые могут заменить силы.

Когда профессор снял с меня девушку, я не заметил. А когда очнулся, то увидел, что лежу на земле и тяжело хриплю, захлебываясь своим дыханием. Сергей Сергеевич сидел возле ямы, придерживал голову Насти, чтобы та не ушла под воду, и смотрел с тоской на меня. Лицо его было усталым и печальным, но все лучше, чем белое и безжизненное.

Настя не шевелилась и не дышала. Мертвая, как и была. Грязь не помогла.

У меня болело все тело, сил давно не осталось, но и мне надо выживать, хоть уже и не знал зачем. Я дополз до края ямы, перевалился и упал в мутную воду прямо в комбинезоне. Когда вынырнул, то закрыл глаза и потерялся в бесконечности.

Очнулся от пронзительного крика, меня кто-то тряс за плечо. Глаза открывать не хотелось, жить, впрочем, тоже.

И кто вообще придумал, что надо жить?

Почему бы сразу после рождения не умирать? Все равно первый шаг младенца — это шаг к его смерти. Если это рано или поздно произойдет, то зачем мучиться так долго?!

Наконец я неохотно открыл глаза, подумав о том, что следует раздеться, да и на Настю посмотреть, а вдруг ожила. Чудеса иногда бывают, пусть не со мной…

Сергей Сергеевич улыбался, от его бледности не осталось и следа:

— Вы представляете, юноша, она сначала кашляла, потом хрипела, а теперь уже нормально дышит. Такого не бывает!

— Живая? — спросил я, стягивая комбинезон. Вопрос глупый — понятно же, если дышит, то жива, но мне все еще было плохо. Дышал через раз, да и сердце билось надсадно и очень болезненно.

— Ожила, только глаза не открывает. Видимо, еще не все восстановилось. Мне ее, наверное, стоит раздеть, чтобы кожа дышала. Я просто обрадовался и решил вам рассказать.

— Что вы тут обсуждаете? — послышался слабый голос Насти. — У меня такое ощущение, что меня сбросили со скалы, настолько все избито, а голова болит так, словно в ней поселился какой-то зверь из тумана.

— Тебе нельзя вылезать из воды, ты еще не восстановилась.

— А я и не вылезаю, а перелезаю. Все в порядке, папа. И тут в мою яму упала девушка, едва меня в ней не утопив, хорошо, что в этой грязи много солей и утонуть невозможно, но хлебнуть этой гадости я хлебнул. Настя легла на спину, повернув ко мне голову, чтобы лучше видеть.

— Это ты меня вытащил из лабиринта?

— Кажется, — пробормотал я, по-прежнему пытаясь снять свой комбинезон, что в тесной яме оказалось проблематично. — Зря, наверно? Надо было тебя там оставить? Ругать станешь?

— Я словно во сне видела, как ко мне идешь, вид у тебя усталый и больной, спотыкался и падал, но шел. Почему-то глаза у тебя были закрыты. А когда умирала, то знала, что ты где-то рядом и тебе так же плохо, как и мне. Зачем полез в лабиринт?

— Тебя спасать. — Я все-таки выпутался из мокрой тряпки и вздохнул с облегчением. — Правда, глупо?

— Раз ты такой глупый, то и мне комбинезон снимай…

— Вот еще, у меня сил нет…

— Настя, прекрати!

— Папа, он мне жизнь спас. — Девушка слабо улыбнулась. — А по нашим законам он теперь даже больше, чем родственник. Не стесняться же мне его? Да и поздно…

— Так нельзя! Ты же девушка и должна заботиться о своей репутации!

— Папа, перед кем мне здесь о ней заботиться? Перед Григом? Так он уже знает, какая я испорченная. А потом, зачем мертвой девушке репутация? А я такой была совсем недавно, помнишь?

Сергей Сергеевич помрачнел:

— Да, я думал, ты не выживешь. Это Григ вытащил тебя оттуда. Ты не дышала, и сердце не билось, я думал, что сойду с ума. А он положил тебя на плечи и понес сюда…

— Я знаю, что именно он меня вытащил с того света, поэтому дай нам побыть вдвоем. Тебе бы тоже не помешало в яме посидеть, выглядишь ужасно: какой-то бледный, усталый, больной…

— Да, да, — засуетился профессор, мне на него почему-то было тяжело смотреть. Он смущался, как мальчишка. Ему было неудобно. Вот что значит старая выучка! Никак такие не могут привыкнуть к тому, что в сегодняшние времена все стало гораздо проще в отношениях между мужчиной и женщиной.

— Я рядом буду… — Сергей Сергеевич разделся, оставшись в больших синих семейных трусах. — Если что… позови…

— Ты лучше дальше будь, а не ближе. — Настя снова повернулась ко мне и посмотрела своими серьезными глазами, не было в них ни чувственности, ни желания, а только глубокая усталость. — Сними с меня комбинезон, пожалуйста, у меня сил нет.

Я осторожно снял с нее мокрую, потерявшую цвета тряпку, и она со вздохом облегчения прижалась ко мне всем телом, закрыв глаза. Я понял: ничего ей от меня не надо, кроме тепла, зря профессор беспокоился. Мне от нее, кстати, тоже ничего не нужно, на любовь силы требуются, и немалые, а их у нас нет.

Мы лежали молча, обнимая друг друга, и нам было хорошо.

Иногда достаточно просто знать, что рядом с тобой находится кто-то живой и теплый, и тогда все остальное становится неважным.

Мы здесь, рядом, и этого вполне достаточно для того, чтобы найти в себе капельку мужества и жить дальше.

От Насти шло тепло и еще что-то вроде признательности, доверия и, наверное, все-таки любви, хоть я по-прежнему не знал, какой она бывает.

Слишком сложное это чувство, состоит из многих компонентов, которые трудно найти и собрать вместе, а если нет хотя бы одного, то это уже не оно, а что-то другое…

— Ты зачем в лабиринт полезла? — вернул ее вопрос просто так, чтобы ни о чем не думать.

— Ты правда хочешь это узнать? — Она открыла глаза и посмотрела на меня мутным усталым взором.

— Хочу…

— А если скажу, что была дурой, тебя устроит?

— Нет. — Я помотал головой, насколько это было возможно в плотной грязи, да еще обнимая девушку, висящую на шее. — Тогда еще больше возникает вопросов.

— Каких?

— Почему раньше казалась умной?

— А… — Она поцеловала меня в щеку, и на мгновение мне все стало неважно. — Я и раньше была дурой, только не знала об этом. Или… вот второй ответ, он чуть лучше — заразилась глупостью от тебя. Нравится?

— Неправда. Существует причина, о которой ты мне говорить не хочешь. Почему? Не доверяешь?

— Нет.

Я замолчал, обиделся, отодвинулся бы в сторону, да как это сделаешь в небольшой яме, где двоим так тесно, особенно когда чужие руки обнимают тебя и гладят…

— А я тебе жизнь спас…

— И что? — Она говорила одно, а ее губы целовали меня, сводя тем самым с ума. Понимал, что делает это нарочно, чтобы ничего не говорить. — Я тебя тоже раз спасла, так что в расчете.

— Да… — Я тяжело вздохнул. — Значит, не веришь мне.

— Конечно, не верю, я же тебя люблю.

Она сказала это просто, словно обычные слова, а я задохнулся от нахлынувших чувств. При этом произнесла, даже не открывая глаз. Обыденно — просто констатация факта. А чего кричать? Люблю и люблю. И что? Ничего не поделаешь… Интересно, а мне что с этим делать? Как жить? Я вздохнул. Одно дело, когда отвечаешь только за себя, и совсем другое, когда еще за кого-то…

А не отвечать не получится. Любовь — штука сложная. Вот жили два человека, каждый сам по себе, встретились, и вдруг оказалось, что расстаться не могут, привязаны друг к другу множеством самых разных ниточек. Был один, стало двое, и теперь рассчитывай все свои действия за себя и еще того, кто рядом, совсем другой, чем ты. И сделаешь что-то не так, то станет вдвойне больнее, потому что вас теперь двое, а значит, и боли две.

— А если я тебя не люблю?

— И что? — Настя фыркнула так, что мне в лицо брызги полетели. — Ты-то тут вообще при чем? Это мои чувства. И мне с этим придется справляться, а не тебе…

— А я?!!

— А у тебя свои чувства, они отличаются от моих хотя бы потому, что ты — мужчина. К тому же пришел из другого мира, у вас иная культура, привычки, мышление, у тебя генокод и тот другой…

— А… — успокоился я. — Действительно. У меня и ножа в ножнах на ноге нет, как у тебя.

— Ага. — Она снова прижалась ко мне, и в низ моего живота снова спустилось тепло. Хорошо, что грязь все скрывает. — Давно известно: мужчина — существо иррациональное, оружие ему давать нельзя, он сразу устраивает драки, войны и иные подобные глупости с кровопролитием.

— Ты это мне говоришь для того, чтобы не рассказывать о причинах, заставивших тебя пойти в лабиринт?

— А чего о них рассказывать? Говорили уже. Вам, землянам, не нужны планеты, где живут другие разумные существа…

— Это еще почему?

— А что у вас в книгах пишут?

— О чем?

— О первом контакте…

— А… — Я подумал, что Настя права. Большинство наших книг о том, как бравый герой убивает всех инопланетян, один или в компании с другими героями. Причем абсолютно неважно, с какими намерениями пришли они к нам. Главное — они сильнее или умнее, а это серьезный повод для того, чтобы задать им хорошую трепку. Так и в детстве было — придут ребята с другого двора, значит, быть драке. Мы будем их бить только за то, что они родились на два дома дальше, а они нас за то же. Глупо. — Наверно, ты права, мы не готовы к такому контакту.

— А нам это жизненно необходимо, нашей цивилизации не хватает для дальнейшего развития потерянных миров.

— Потерянных?

— Пока Осирис не закрыл лабиринт, мы общались с другими существами, и это было взаимно полезно. Мы не чувствовали себя в изоляции, у нас было все, что нужно, в том числе и чувство собственного достоинства. А потом началась война с пришельцами…

— Случайно раздали мужчинам оружие?

— Мы не знаем точно, из-за чего началась война, давно это было, и многие тогда умерли. — Настя помрачнела и немного отодвинулась от меня, в низу живота все быстро пришло в порядок, только мне от этого почему-то стало грустно. — Наши историки считают, что ее устроили пришельцы, они решили, что смогут захватить нашу планету для дальнейшего развития, на своей у них не было шансов…

— Что это значит?

— Это значит, что они проигрывали войну за выживание другим видам…

— Как?!

— Я плохо знаю вашу историю, но даже мне известно, что на Земле имелись и другие разумные виды, которые впоследствии были вами уничтожены — неандертальцы, кроманьонцы…

— Да, имелись такие, — согласился я. — Значит, тем, кто к вам пришел, попались другие, кто покруче их был. Понятно. А где их планета?

— Мы не знаем, лабиринт давно закрыт.

— Значит, ты пошла из-за этого?

— Тупица ты, Григ! — Она снова прижалась ко мне. — Я и до этого туда ходила, и с этой стороны, и с нашей, да только пройти не могла, а тут впервые появился шанс.

— Какой?

— Ты же первую ступень защиты снял, тебя лабиринт пропустил, и я была просто обязана этим воспользоваться. В конце концов, я — исследователь лабиринта, это моя работа, мне за нее платят.

— Пусть снял, хоть и не знаю как, но это меня принял лабиринт, а не тебя. Ты-то зачем туда пошла?

— Какой ты все-таки глупый! — Настя очень удобно устроилась в моих объятиях. Сердиться на нее, когда она меня целовала, не мог. Видимо, девушка хорошо понимала это, поэтому делала со мной все что хотела. — Я же пошла сразу после ночи, проведенной с тобой.

— И что это меняет?

— А то, что насквозь пропиталась твоей энергетикой, поэтому и спешила, пока она не развеялась, думала, защита лабиринта меня пропустит, не отличит от тебя…

— Использовала меня?

— Конечно, использовала и еще буду. — Она поцеловала меня так, что я понял — будет, и не раз. И возражать не смогу. Нравится она мне. Все прощу. Уже простил. Да и не обижался никогда по-настоящему. Разве можно таить обиду на такое чудо? Да еще любимое?!

— И у тебя не получилось?…

— Нет. — Настя тяжело вздохнула. — Пошли домой? Устала что-то, спать хочу. Ночью ты мне ни минутки поспать не дал, все приставал, да и в лабиринте пришлось несладко…

— Что?! Это я приставал?!

Даже не знал, как на это реагировать. Не так все было. Наоборот. Это она не давала мне спать. Опять обман!

Настя полезла из ямы, я ей помог, потом выбрался сам, забрал нашу мокрую одежду, и мы поплелись голые домой. Где-то метрах в ста сзади шел профессор, что-то бормотал себе под нос, но нам на это было плевать.

Я развесил одежду, девушка ушла в дом, сказав, что у нее глаза слипаются. Я немного поел на кухне и пошел в свою комнату, но почему-то совсем не удивился тому, что Настя обнаружилась на моей кровати, причем и на самом деле спящая, да еще так крепко, что никак не отреагировала на мой поцелуй.

Я обнял ее и заснул мгновенно и крепко. Действительно тяжелый выдался день…

Сны снились мне про лабиринт, как я брожу по нему и ничего не вижу в белесой пелене.

«В следующий раз стоит взять шлем, — подумал я и проснулся. — Может, там, внизу, он будет работать».

Глаза открывать не стал, мне было лень, но руку на Настю положил, чтобы проверить — она рядом или ушла. Это была ошибка, потому что тут же моя ладонь была поймана в плен — похоже, кто-то рядом ждал, когда я проснусь, и явно с нехорошими намерениями.

Меня поцеловали влажные горячие губы, а потом все закрутилось в свистопляске, уже привычной, но от этого еще более приятной.

Я умирал и возрождался, телу было жарко, постоянно не хватало воздуха — в общем, все как в лабиринте, только намного приятнее. Мое бедное сердце трепыхалось так, что мне в какой-то момент стало жалко этот маленький комок плоти, который разрывался от нежности, от неумения ее выразить и от этого мог взорваться, разлететься на мелкие кусочки. Как ни пытался его сохранить, это все равно произошло.

В какой-то момент все взорвалось в яркой вспышке, и я долго лежал, не желая двигаться, да если честно, то и не мог.

В конце концов просто скатился на пол и трусливо пополз к душу. Мне требовался отдых, чтобы перевести дыхание и собрать свое тело в одно целое. Как я был счастлив, когда тугие струи ударили по моему телу, выбивая своим напором мою любовь, страсть и нежность, все еще терзающую меня изнутри.

Сразу после водного массажа стало легче. Осторожно выйдя из душа, я отправился на кухню — кушать очень захотелось. Настю решил не будить, пусть спит, отдыхает, после смерти это полезно.

Я выпил два больших сосуда с синей жидкостью, которая мне так понравилась в последний раз, и задумался над тем, что делать дальше.

Все снова запуталось.

Я пришел сюда за артефактом, но его не достать, он по-прежнему в лабиринте, а идти туда себе дороже. Вывод — пора домой!

Но здесь Настя, а как быть с ней, не знаю. Остаться навсегда в этом чужом, неизвестно кем и как сотворенном доме почему-то не хочется. Уйти не могу, дороги обратно не знаю, без профессора пропаду. Попросить его?

Вряд ли он сможет мне отказать, я его дочь от смерти спас. А дальше что?

Снова жить, как жил? Устроиться на работу, помириться с Иринкой и забыть это жуткое место, как обычный кошмар? Зачем мне это? Я — нормальный парень. Звезд с неба не хватаю, но они никому и не нужны. Я не дурак и точно не тупица. Это Настя называет меня так, но она не права, я сильно поумнел в последнее время, а если останусь, точно стану дураком.

Плохое это место. Нельзя здесь жить. Тут все непонятно. В реках водятся огромные медузы, убивающие легко и приятно. В лабиринте ощущаешь себя так, словно оказался в космосе без скафандра — убьет или повышенная гравитация, или вакуум, или еще что-то. А еще из него постоянно выходит туман, несущий в себе чужую жизнь. Здесь живет смерть, разная и непредсказуемая, ее множество различных видов. Оно мне надо?

Я задумался и решил — надо! Сделаю еще одну, последнюю попытку добыть артефакт. Думаю, лабиринт меня и в этот раз не убьет. Решение абсолютно нелогичное, глупое, но мне хочется туда пойти. Словно звал меня кто-то, и противиться этому зову я не мог.

Я вышел из дома, снял с веревки комбинезон и натянул его на себя. Ткань оказалась влажной и неприятно липла к телу.

Немного постоял, посмотрел на дом, словно прощаясь, и зашагал к горе.

Не думал совершенно ни о чем. Все мысли отрезало, ощущение такое, словно ведет меня кто-то. Шел словно сомнамбула, ничего не видя вокруг и не запоминая, наверно, поэтому дорога показалась короткой — вроде только вышел из дома и уже стою на плато, глядя вниз на ровную белесую пелену, закрывающую лабиринт.

Очнувшись, я отвел взгляд в сторону и увидел шлем, лежащий на земле у скалы. Он походил на мотоциклетную каску, такой же круглый, матово-черный, а внутри подкладка из неизвестного пористого материала.

Сразу понял — это шлем Насти, который принес профессор.

Если честно, то обрадовался, очень вдруг захотелось попробовать изобретение инопланетной цивилизации.

Повертел шлем в руках, потом натянул на голову, оказалось довольно удобно, внизу имелась какая-то упругая подкладка, которая сразу плотно, герметично обхватила шею, и оказался в темноте, потому что ни один проблеск света не пробивался через забрало. Я не видел ничего, и от этого мне на короткое мгновение стало страшно.

Сразу попробовал снять шлем, но упругая подкладка внизу не поддалась, стала непроницаемой, словно каменной.

Потом внутри что-то щелкнуло, и все осветилось. Говорят, у насекомых глаза состоят из множества ячеек, поэтому видят они не так, как мы, а наблюдают множество изображений и, пользуясь этим, замечательно ориентируются в мире.

Так вот, передо мной появился точно такой же фасеточный экран, темное забрало шлема разбилось на сотню небольших экранов, и в каждом светилось свое изображение.

Один экран светился оранжевым цветом, другой — мертвенно-синим, третий — желтым, четвертый передавал изображение в черно-белом свете.

Настолько много было всего, что мои глаза никак не могли собраться в одну точку — разбегались.

Голова разболелась сразу: мой бедный мозг получал слишком много информации, гораздо больше, чем мог обработать, и просто разрывался на части.

Шлем по-прежнему не снимался, как бы я его ни дергал.

Убедившись в том, что мне от него больше никогда не избавиться, я лег на землю и закрыл глаза. Пролежал так минут десять, прежде чем боль понемногу начала уходить, а дыхание стало более редким и глубоким.

Тогда осторожно открыл один глаз и посмотрел на экран, как мне показалось — самый спокойный по цвету. Он был блеклым, каким-то серым, и все вокруг виделось в нем как рисунок карандашом — темные контуры с серыми прожилками внутри.

Когда глаза привыкли, я посмотрел на скалу и увидел в ней множество темных включений, видимо, неизвестных мне минералов, и нашел несколько пустот, глубоко погруженных в камень: они отличались тяжелой вязкой чернотой.

Успокоившись и убедившись, что боль окончательно ушла, перевел взгляд на землю и увидел все, что таилось под ней, а наверху тропинку, спускающуюся сбоку.

Прямо подо мной находились темные пустоты и серые тени вкраплений инородных минералов, все казалось непрочным и хрупким, и вообще ощущение было такое, словно я смотрел на мир через экран рентгеновского аппарата.

Понемногу экран потускнел, фасеточное изображение исчезло, остался только один экран — тот, в который я смотрел.

Мне стал понятен принцип действия этого неясного и сложного прибора. Получалось, в него забит огромный спектр различных энергий, и я могу выбрать любой из них, а значит, увидеть все, что захочу. Правда, экспериментировать мне больше не хотелось.

Когда понял, что могу видеть, то осторожно подошел к краю уступа и взглянул вниз. Чуда не произошло — внизу можно было разглядеть только серые смутные тени, в которых легко угадывались огромные камни, поставленные друг на друга. Пелена и камни сливались в сложный рисунок, похожий на множество кругов различного диаметра, соединенных между собой прямыми линиями. В них имелось немало проходов, ниш непонятного назначения и различных арок, ведущих в черную пустоту.

Видел такое. Вспомнил. Круги на полях. Принцип тот же: работал, похоже, один и тот же художник. Лабиринт оказался намного больше и сложнее, чем мне представлялось.

Я смотрел вниз и не понимал, как такая огромная конструкция могла поместиться в небольшой котловине. Даже при такой мощной оптике или том, что ее заменяло в шлеме, дальние проходы терялись, размазывались, позволяя думать, что лабиринт может уходить в глубину горы, возможно, на десятки километров.

Удивительное творение. Придумать такую конструкцию мог только сумасшедший или гений. Логики никакой. Все непонятно и загадочно. И даже инопланетный шлем не помогал в этом разобраться. Вроде все просто, но как только начинаешь вглядываться в рисунок, то вылезают серые тени, которые практически перечеркивают все, создавая новые слои.

Я даже не смог увидеть арку, хоть она была частью прямой, идущей через весь лабиринт, ее перечеркивал десяток скалистых стен. Направо должна находиться черная дыра, но виднелось только серое пятно, которое при всем желании вряд ли можно принять за арку, ведущую в жуткую пустоту.

Проще говоря — понять невозможно.

Я тяжело вздохнул и пошел вниз. Ничем мне шлем помочь не смог, наоборот, еще более затуманил мозги. К сожалению, теперь я мог видеть этот мир только через его странные экраны, по крайней мере до тех пор, пока не придумаю, как его снять.

Кстати, спускаться по тропинке оказалось непросто, я несколько раз бился о камни, разбивая в кровь ноги, просто потому что не мог отличить тропинку от серых теней скал с темными вкраплениями других минералов.

Я чувствовал, как у меня течет кровь с расцарапанной руки, но увидеть этого не мог: на экране вырисовывался только светло-серый скелет, почти не отличающийся цветом от скал. Ощущения неприятные, непривычные, даже пугающие.

Когда ударился еще раз и долго тряс разбитой рукой, решил, что стоит попробовать переключиться на другой экран, и тогда, возможно, буду видеть чуть лучше.

С принципом работы шлема кое-как разобрался, так что само переключение не должно было стать очень трудным. Я закрыл один глаз и стал старательно смотреть в правый угол.

Экран пожелтел, на нем черные скалы обступили меня, а темно-серая петляющая полоска под ногами походила на тропинку. Мое тело при этом превратилось в сплетение всевозможных цветных линий — возможно, вен, артерий и лимфатических узлов.

Спускаться стало проще, я даже смог различать упоры для ног и рук, что, впрочем, не помешало мне поскользнуться и последние десять метров прокатиться, ударяясь обо все встреченные камни.

Головой несколько раз приложился, но шлем защитил — мягкая прокладка замечательно амортизировала любые толчки.

Я был уверен: руки и ноги у меня в крови, несмотря на то что боли и в них не чувствовалось, но не мог их рассмотреть.

Выругавшись, тяжело поднялся, пошел к арке и какое-то время стоял, пытаясь разглядеть, что находится внутри, надеялся на замечательные способности шлема, но ничего не увидел, кроме темных массивных камней с вкраплениями неизвестных мне минералов и все той же клубящейся белесой пелены, которая не менялась на любых экранах.

Убедившись, что так мне ничего не разглядеть, осторожно вошел внутрь и повернул налево — туда, где уже проходил пару раз и остался в живых.

В душе проснулось тягостное предчувствие беды. Я с горечью обругал сам себя. Понимал же, что ничего хорошего меня в лабиринте не ждет.

Зачем снова сюда поперся? Как можно быть таким идиотом?! Вместо того чтобы радоваться, что остался в живых, и бежать с этого кордона, пока при памяти и в неплохом здравии, я снова полез сюда, где нет ничего, кроме смерти. Зачем?!!

В шлем удавалось разглядеть только небольшое пространство впереди — всего на пару метров. Понемногу шаг за шагом я подходил к тому месту, где вверх поднималась пелена, скрывая все и застилая видимость.

У меня появилась надежда, что наконец увижу то место, где терял дыхание, и разберусь, из-за чего это происходит. Шлем работал неплохо, мне даже удавалось различить небольшие камешки под ногами и комья темной свалявшейся пыли.

Но как назло, только я почувствовал, что нахожусь на том самом месте, экран засветился ровным оранжевым светом, и изображение лабиринта с него исчезло.

Я тут же начал, гримасничая и дергая лицом, переключаться на другие экраны, пытаясь найти тот, в котором что-нибудь смогу видеть.

Не сразу у меня стало получаться, сначала включился один экран — неудачно. Ничего на нем не было видно, кроме темно-фиолетовой ряби, на втором цвет изменился на малиновый, и так дальше до рези в глазах.

Переключил, наверно, экранов двадцать, пока забрало передо мной не засветилось нежно-желтым цветом, сквозь полупрозрачную лимонную глубину с трудом удавалось разглядеть полоски огромных камней, которые все так же стояли здесь, создавая ткань лабиринта.

К сожалению, то, что удавалось разглядеть, больше напоминало плохо прорисованный пейзаж. Земля казалась тонким стеклом, под которым пряталась коварная янтарная глубина с багровыми сполохами и пятнами, готовая поглотить меня при неверном шаге.

Это походило на рисунок ребенка, в котором отсутствует перспектива и линия горизонта.

Я шел медленно и осторожно. Трудно идти по стеклу, под которым бугрятся пузырями полости, наполненные веществом, смутно похожим на кровь, а над ними кружится шафранная поземка из яичных хлопьев, сквозь которую едва проглядывают серые очертания каменных столбов, соединенных в неровную стену.

А еще мне было страшно — мое тело по-прежнему помнило, как я задыхался и умирал здесь…

Словно в ответ, меня скрутило и подбросило на пару сантиметров вверх, ноги, на которые пришелся удар, не смогли меня удержать, и я осел на землю, хрипя и задыхаясь. Оставаться на месте не стоило, здесь ждала только смерть, нужно было двигаться, и лучше всего назад…

Ноги отказали сразу, пополз дальше на руках, потом отказали и они, и я упал головой вперед. К счастью, шлем снова спас меня. Все повторялось за небольшим исключением, теперь я мог видеть в желтом непонятном цвете — к сожалению, только то, что находилось под самым моим носом.

Прошло минут десять, и я погрузился в то состояние полусна, в котором в прошлый раз смог отыскать затерянную среди звезд планету, похожую на болото, а в нем Наибу, меланхолично жующую водоросли. Вопрос черепахи был не оригинален:

— Опять ты?

Я молча развел руками, хотя в этом состоянии у меня не было ни ног, ни рук, впрочем, их не было и в реальности.

— Что-то опять не так? — Черепаха посмотрела на меня маленькими умными глазками. — Все в том же лабиринте и на том же месте?

— В этот раз хочу пройти дальше.

— Думаешь, удастся?

— Надеюсь…

— Что с тобой?

— Мое тело лежит без движения, и я не могу пройти дальше.

— Но это уже было. Просто попробуй пошевелить пальцем или крикнуть, и все восстановится.

Я вздохнул, глядя на безмятежную морщинистую мордашку черепахи, жующую водоросль, и меня потянуло куда-то в сторону, потом вниз, а еще мгновением позже я оказался в своем теле, с жутким лимонным экраном перед глазами.

После нескольких попыток мне удалось пошевелить пальцем, сначала одним, потом и другими, а еще минут пять потребовалось на то, чтобы вернуть все тело. Вероятнее всего, я бы смог это сделать и без помощи Наибу, но как-то так получается, что после того, как теряю сознание, всегда оказываюсь на этой проклятой планете-болоте.

На возвращение себе тела ушло несколько минут.

Поднялся на ноги, охая от боли, а потом пошел вперед медленными осторожными шажками, мало что понимая в происходящем и не пытаясь анализировать. Главное, я прошел, а дальше… снова что-то будет не менее страшное, но если прошел, то надо идти до конца.

Не знаю, на что я рассчитывал: то ли на слепую удачу, то ли просто на то, что куда-нибудь доберусь — видимость-то по-прежнему была нулевая. Прошел пять шагов и уперся в камень, сделал пару шагов в сторону и снова уткнулся в гранит, сделал еще пару шагов и снова уперся.

И тут вдруг за спиной послышался тяжелый, гневный рев…

Почему-то этот звук пелена и шлем не спрятали, яростный рык прозвучал мощно и страшно. Я вздрогнул и остановился.

ГЛАВА 6

У меня сразу возникло ощущение, что появился хозяин здешних мест, какой-нибудь Минотавр или другое жуткое существо, созданное специально для защиты лабиринта. Сразу вспомнилось, что говорила Настя о сфинксе и другом опасном зверье, которое египетские боги взяли с собой…

Я побежал, точнее, попытался, потому что, когда ничего не видишь, бег не получается, зато легко приложиться лицом о камень, точнее — забралом шлема.

Рев прозвучал рядом, я оглянулся, но ничего не увидел в желтом экранном свете, пока из пелены не высунулась когтистая лапа и не ударила по моей бедной голове. Удар был мощный, если бы не шлем, думаю, череп не выдержал бы и мои мозги разлетелись бы брызгами в разные стороны, а так я просто еще раз приложился о камень.

От столкновения с каменным столбом с меня наконец слетел шлем, и я увидел, как из пелены появляется нечто, собранное из костяных плит, рогов и длинных игл.

Над этим существом поработал настоящий дизайнер, пытаясь создать живой танк, и у него это неплохо получилось.

Вряд ли чем-то можно пробить эти мощные костяные пластины, прикрывающие грудь и спину, а когти, рога и иглы, торчащие со всех сторон, позволяли этому невероятному созданию убивать множеством различных способов.

Учитывая, что рост у опасного существа был больше двух метров, а размерами оно напоминало трехстворчатый шкаф, двигаясь при этом с грациозностью и быстротой леопарда, я понял сразу: мне не выжить. Гранатомета у меня не было, пулемета тоже, а любое другое оружие вряд ли могло доставить жуткому зверю хоть какой-нибудь ощутимый вред.

Спасти меня могло только бегство. Правда, убежать в плотной пелене, где не видно ничего, вряд ли удастся, но попробовать все равно стоило.

Я рванулся в сторону, уткнулся в камень, снова побежал, слыша за спиной тяжелый звук шагов и разъяренный рев, стукнулся еще раз и каким-то неимоверным усилием влез в щель между двумя огромными каменными столбами.

Вслед за мной метнулась когтистая лапа, но не достала. Зверь рванулся за мной, но протиснуться в щель ему не удалось, хотя он сделал немало попыток, оставляя глубокие царапины на сером камне.

Происходящее я видел отчетливо: то ли пелена стала более прозрачной, то ли мое зрение каким-то образом приспособилось.

Я судорожно дышал, приходя в себя и удивляясь: никогда еще не демонстрировал такой прыти. Надо же, умудрился выжить при столкновении с самым настоящим ходячим танком! На сфинкса это существо не походило, но явно было не менее опасным.

Я продолжал рассматривать его через узкую щель.

Когти у существа были длинными, острыми — костяные кинжалы, которыми пробить человека ничего не стоит. Клыки не удалось рассмотреть, но думаю, что и они имеют вполне приличный размер. А вот шипы и иглы показались мне излишними для хищника — обычно так природа защищает тех, кто не может за себя постоять, а не тех, кто на них нападает.

Каменные столбы оказались около двух метров толщиной, перебравшись на другую сторону, я оказался в безопасности — лапы этого зверя доставали почти до самого края камня, процарапывая отметины в твердом граните.

Длина лапы полтора метра, рост явно за два с половиной, сила чудовищная, скорость огромная… Такому только попадись, сожрет и не заметит!

Интересно, чем он тут питался долгие годы? Я немного отдышался и собрался идти дальше, но тут лапа исчезла, и послышались удаляющиеся шаги, зверь явно что-то задумал. Прежде чем я сумел понять, что именно, его темная громада пробилась через белесую пелену с этой стороны. Похоже, пока я раздумывал, он просто обежал каменную стену.

Пришлось снова спешно лезть в щель. Зверь рванулся обратно и снова обежал каменные столбы, но я был наготове и успел ускользнуть в дыру.

Такое пришлось проделать не меньше десяти раз, прежде чем зверь остановился и задумался над тем, можно ли меня так поймать.

Самым странным показалось то, что зверя я все еще не боялся и воспринимал происходящее как далекое от реальности. Мое тело действовало само по себе, а мозг просто завис, как перегруженный компьютер.

При этом я все видел и даже анализировал, правда, как-то отстранение, именно это и спасало меня от безумия.

После того как несколько раз оказывался на расстоянии лапы зверя, я смог лучше рассмотреть эту жуткую тварь. Передвигалось это существо на двух лапах, что говорило о его явно неземном происхождении. Не знаю почему, но все хищные звери моего мира передвигаются на четырех лапах, в том числе и самые быстрые.

Существуют, правда, хорошие бегуны и на двух лапах — страусы и кенгуру, но это скорее исключение. Первые — птицы, потерявшие крылья за ненадобностью, а вторые — переросшие хомячки, вынужденные становиться на две лапы, чтобы питаться всякой гадостью с деревьев и кустов. В результате за прошедшие века передние конечности атрофировались, превратились в бесполезные придатки.

Быстроногие хищники передвигаются на четырех конечностях, и очень успешно. А люди, как и другие двуногие, медлительны и неуклюжи.

Единственное достоинство движения на двух ногах — возможность нести оружие в передних лапах, а когда его нет, то это глупо.

Пластины закрывали все уязвимые места, в том числе живот, шею и голову: мое первое сравнение с черепахой оказалось неправильным. Не панцирь это был, а множество плит, совершенно не мешающих монстру двигаться и хорошо его защищающих. Большинство из них уже покрылись белыми пятнами выцветшего пигмента: отсюда я сделал вывод, что это существо находится в лабиринте давно и явно не по собственному желанию. Было бы свободно — ушло бы.

Самец — боевая стойка не скрывала его мужское достоинство.

Высокий — в росте я не ошибся — два с лишним метра, когти на конечностях прятались в костяные чехольчики, что говорит о близости существа к кошачьей породе. Клыки не очень большие, из пасти не высовывались — тут не ошибся, все-таки не хищник, скорее всеядный.

Я задумался. Похоже, у меня есть шанс остаться в живых. Существо, питающееся мясом, добычу не упустит, а для травоядного главная задача — прогнать врага со своей территории. Если сумею уйти от его места кормления, то, вероятнее всего, он не станет меня преследовать.

После этих мыслей я повеселел и посмотрел насмешливо на зверя.

Широкий нос гневно и бурно раздувается, длинные чуткие уши, как у крупного овчара. Глаза большие, темные, внимательные, сейчас налитые кровью от ярости.

— Какие-то проблемы? — поинтересовался я, чувствуя себя в безопасности за скалой. — Может, чем-то смогу помочь?

— Издеваешься? — Это прозвучало у меня в голове и привело в глубокий ступор. — Думаешь, тебя спасет эта глыба? Рано или поздно тебе придется из-за нее выйти. Когда-нибудь все равно проголодаешься или захочешь пить. И что тогда?

Челюсть у меня отвисла сразу, и я долго не мог поставить ее на место, особенно после того, как существо улеглось рядом с камнем, глядя в щель.

Зверь лег осознанно и свободно, в любой момент готовый легко вскочить и броситься в погоню. Догнать, думаю, жертву — это я о себе — для него не составит никакого труда.

— Ты раз…умен? — прокаркал я, не справляясь со своим речевым аппаратом, даже заикаться начал от неожиданности.

— Есть сомнения? Подойди поближе, чтобы я смог достать тебя лапой, и мы легко это выясним.

— Как-то не хочется, страшный ты очень.

— Тогда к чему глупые вопросы? — Существо широко зевнуло, показав огромный темный язык. — Может, просто подождешь, пока я обойду стену, и тогда мы насладимся беседой, как два разумных существа, глядя друг другу в глаза?

— Ты меня не сожрешь?

— Это серьезный вопрос, на который не могу ответить без обсуждения. Так я иду?

Эта скотина надо мной явно издевалась.

— Оставайся на месте, я еще не готов к такому близкому общению, — выдавил я из себя, мучительно раздумывая над тем, что мне делать. Убежать не получится, а стоять и разговаривать с огромным зверем, покрытым костяной броней, явное сумасшествие. — И вообще для близкого общения предпочитаю противоположный пол.

— Молодец! Неглуп и смел. Хорошая шутка перед смертью.

— У меня есть предложение: ты отпускаешь меня, я иду своей дорогой, а ты своей…

— Увы, такое предложение принять не могу: есть хочется, а свежее мясо здесь достается нечасто. Есть еще предложения?

— Я делаю вид, что никогда сюда не заходил, и спокойно ухожу, а потом приведу тебе целое стадо таких же вкусных существ, как я.

Попытка обмана — а вдруг получится?

— А… — Существо снова протяжно зевнуло. — Глупо верить первому встречному. К тому же — лучше кусок мяса в зубах, чем жирная туша вдалеке…

— Твоя позиция понятна. — Я сел рядом со щелью, естественно, так, чтобы меня не достала когтистая лапа. — Чем же ты тут питался до моего прихода?

— Есть тут один лужок, травка растет, невкусная, зато много, ну и, конечно, периодически появляются любители острых ощущений, желающие пройти лабиринт. Я здесь живу давно… очень давно…

— А почему не уходишь? — вздохнул я, чувствуя себя человеком с окончательно поехавшей крышей. Разговаривать с монстром о жизни и погоде — это точно ненормально. Правда, начиная с прихода к Ваське я вообще ничего не делал разумного. Не стоило сюда ехать. — Тебя что-то здесь держит?

— Проход к моему дому закрыт, как и весь лабиринт.

— Как это произошло?

— Я не знаю, прошло много лет с тех пор, как закрылись все пути. Мне не повезло в том, что оказался внутри.

— Так, может, это из-за тебя все произошло?

— Если бы из-за меня… — Зверь прорычал что-то раздраженно, а потом вдруг взвыл тонко и печально, что, впрочем, не мешало ему при этом мысленно сказать: — Тогда я бы давно ушел в свой мир…

— Почему пути закрылись?

— Не знаю…

У меня в голове стала созревать одна не очень правильная мысль.

— Слушай, а ты бы мог меня какое-то время не трогать? В смысле, не бросаться на меня и не пытаться съесть?

— Мог бы, но не очень долго, — ответил зверь и взвыл дико и громко. — А зачем?

Мне мешал этот вой, он что-то бередил во мне, вызывал какие-то неприятные воспоминания, возможно, в моем подсознании отзывалась память первобытных предков.

— Есть одна мысль…

— Скажи, а как тебе такой вариант: я соглашаюсь, а потом передумываю?

— Мне не нравится. Выслушай меня, пожалуйста…

— А что я делаю так долго? Если бы мог тебя съесть, то давно съел бы, а так приходится слушать. Впрочем, твоя болтовня мне нисколько не мешает обдумывать варианты, как тебя поймать.

— Как ты здесь оказался?

— Могу рассказать. — Зверь снова взвыл — долго и протяжно, столько в этом вое было тоски, что мне опять стало не по себе. — У покойников свои преимущества, некоторые их просьбы можно исполнить.

— Рассказывай…

Я мучительно думал над тем, как выйти живым из этой ситуации. Пусть она мне казалась абсурдной и абсолютно нереальной галлюцинацией, но даже в этом случае можно не проснуться, а умереть в долгом бесконечном кошмаре.

— Я — воин и рожден для битв с существами, подобными тебе, поэтому ты умрешь.

— Красиво сказано, — пробормотал я иронично и очень тихо, но существо услышало, да и не могло быть иначе: оно же слышало не мой голос, а мои мысли. — Очень грозное заявление.

— Так и будет! — Громкий предостерегающий рык. — Ты умрешь!

— Верю. Итак, тебя вырастили для того, чтобы ты убивал разумных существ, подобных мне. Так?

— Когда-то мы пошли могучей армией на соседнюю планету, чтобы покорить ее, тогда там жило немало существ, похожих на тебя.

В голове моей что-то щелкнуло и встало на место. Кажется, я начал понимать…

— И что произошло дальше?

— Вторжение прошло успешно, меня и еще троих оставили охранять проход, чтобы враги не могли воспользоваться им для бегства. И тут случилась беда. Существа, похожие на тебя, неожиданно напали на нас. Троих моих воинов убили, а меня ранили. Пока я зализывал рану и останавливал кровь, они проникли в лабиринт. Разъяренный, пылающий местью, я бросился за ними. Мне удалось догнать только одного, его оставили прикрывать отход остальных. По древнему обычаю, когда встречаются в единоборстве два воина, они должны назвать свои имена, этот назвал себя Осирисом.

«Вот и разгадка, — грустно подумал я. — Не были египетские боги предателями, а Осирис вообще показал себя героем…»

— Схватка оказалась тяжелой, воин несколько раз успел ранить меня копьем, пока я сумел к нему приблизиться. Он оказался быстрее и подсек мне ноги, прежде чем я успел выбить из его рук оружие. Но когда я попытался встать, чтобы разорвать его на части, он ударил меня чем-то тяжелым по голове. Я потерял сознание, а он убежал. Вот и все…

— Как все? — не понял я. — Что было дальше?

— Ничего. — Зверь снова жалобно взвыл. — Когда очнулся, все стало таким, как сейчас. Межзвездные пути закрылись, а я стал узником лабиринта. С тех пор прошло много времени, но ничего не меняется. Изредка кто-нибудь пытается пройти сюда через порталы, они иногда открываются, но, как правило, гибнет смельчак довольно быстро.

— Почему?

— Потому что другие проходы закрыты. Можно прожить целую жизнь, так и не дождавшись, когда портал откроется вновь. Мне не удалось никуда уйти, хоть и пытался.

Я задумался. История стала понятной, но не до конца. Во время схватки Осириса с этим опасным зверем что-то произошло. Возможно, сам лабиринт изменился из-за того, что в нем пролилась кровь, а может, во время боя эти двое что-то повредили в его устройстве.

Так или иначе, это каменное строение перестало пропускать кого-либо к звездам. Этот зверь находится здесь больше десяти тысяч лет, но не смог найти выход. Значит, можно и не пытаться. Пора возвращаться обратно, только нужно придумать, как обмануть зверя, а палочка-выручалочка у меня одна — мудрейшая черепаха Наибу. Пусть она существует только в моей голове, но ее советы мне отлично помогают…

Я прокашлялся.

— Если мне удастся найти выход для нас обоих, ты меня отпустишь?

— Если поможешь мне вернуться домой, то я оставлю тебя в живых.

— Тогда давай договариваться.

— О чем?

— Ты дашь мне возможность что-то придумать и не будешь пытаться меня съесть.

— Как много времени тебе потребуется для этого? Если судить по твоим простейшим реакциям, это составит целую вечность.

— Тебе-то какая разница? — неожиданно обиделся я. — Просидел здесь двенадцать тысяч лет, просидишь еще столько же!

— Не хотелось бы так долго.

— Тогда начнем прямо сейчас…

— Хорошо. — Зверь опять взвыл. Похоже, от одиночества это у него стало привычной реакцией. От долгого пронзительного воя у меня внутри все начинало дрожать от страха. — И все-таки о чем ты собираешься думать? Я не против, просто за тысячи лет передумал многое, но так и не нашел выхода.

— Если честно, я не собираюсь думать, а просто хочу побеседовать с одним мудрым существом.

— И с кем ты хочешь говорить?

— В одном из миров существуют разумные черепахи…

— Я знаю. — Зверь заинтересованно повернулся ко мне и перестал наконец выть. — Для них будущее — открытая книга.

— Именно так!

— Раньше, когда лабиринт был открыт, мой народ частенько ходил к ним, чтобы узнать, что нас ждет. Черепахи предостерегали от этой войны, но мои вожди их не послушали.

— Так ты согласен подождать?

— Почему бы и нет? Тем более, если мне надоест, я всегда могу передумать.

Я задумался. Если сейчас впаду в транс, то эта скотина может меня сожрать, но, с другой стороны, иных вариантов у меня все равно нет.

— Зря ты это мне говоришь. Я могу и не обращаться к черепахе…

— И что тогда?

— Так и останешься здесь. Не подумал о том, что, возможно, я твой единственный шанс вернуться на родную планету?

— Какое-то время я согласен потерпеть, только пусть это будет не очень долго. — Зверь снова взвыл. — А как ты собираешься разговаривать с черепахами?

— Я погружусь в бессознательное состояние — что-то вроде сна, поэтому и прошу тебя — не трогай меня, в это время я буду беспомощным.

— Очень притягательно, но я попробую потерпеть.

— Правда, должен предупредить… — Я стал укладываться на землю, краешком глаза следя за зверем: тот лежал по ту сторону камня, следил за мной своим желтым звериным глазом и не шевелился. — Иногда мне кажется, что общение с черепахами лишь иллюзия, галлюцинация, сон…

— Ничего, дерзай! — усмехнулся зверь. — Хоть выспишься перед смертью…

— Только не вой, ты своим воем можешь мертвого из могилы поднять.

— Да? Никогда не пробовал. В следующий раз обязательно попытаюсь, мертвецов здесь хватает…

Я был уверен, что решение этой непростой задачки могла найти только Наибу. Как-то незаметно для себя поверил в то, что эти черепахи существуют.

Когда все вокруг становится странным, то через какое-то время мозг адаптируется и начинает считать происходящее нормой. Думаю, если бы сейчас попал в родную столицу, то и ее посчитал бы несуществующей.

Ирка, Васька… а были ли они когда-нибудь?

Может, это тоже был не очень приятный сон?

Я закрыл глаза. И стал размеренно дышать. Зверь взвыл в последний раз и затих, в воздухе повисла странная тишина…

Постепенно мое тело расслабилось, и я двинулся неясной тенью куда-то вверх, пролетел плато и проткнул серое небо.

На планете-болоте за время моего отсутствия ничего не изменилось. Наибу все так же меланхолично жевала водоросли.

— Опять ты! — констатировала она со странным удовлетворением. — Чего ты хочешь в этот раз?

— У меня снова появилась проблема.

— Если ты соткан из одних проблем, то иначе и быть не может. Какая беда случилась с тобой на этот раз?

— Встретил в лабиринте тварь, вся из костяных пластин, шипов и рогов.

— И что? — Черепаха меланхолично зацепила следующую фиолетовую водоросль и стала жевать. — Вот и я спрятана в костяном панцире. Это по-настоящему удобно и красиво. Быть мягкотелым, как ты, уродливо и непрактично: каждый встреченный тобой зверь захочет тебя съесть, никто не упустит такой лакомый и беззащитный кусочек…

Я помрачнел:

— Моя сегодняшняя проблема как раз в том, что меня хотят съесть…

— Неудивительно, в силу приведенных мною причин…

— Но умирать не хочется…

— Так же, как всем. Ты сказал: тварь, состоящая из костяных пластин, шипов и рогов?…

— Да.

— Когда-то такие существа приходили сюда, я помню их, они готовились к войне и спрашивали мое мнение. Я их предостерегла, не знаю, послушали ли они меня.

— Они тебя не послушали и отправились на войну. А то. существо, которое хочет меня съесть, находится в лабиринте как раз с тех самых пор.

— Чем закончилась война?

— Поражением. Лабиринт по неизвестной причине закрылся, эти существа оказались отрезанными от своей родной планеты, и их истребили.

— Интересно. — Черепаха на мгновение перестала жевать. — Ты спросил это существо о том, что произошло, когда он находился в лабиринте?

— Он дрался с человеком, и тот бросил в него чем-то тяжелым. Зверь потерял сознание, а когда очнулся, то обнаружил, что остался один и ни один проход не открывается перед ним…

— Любопытно было узнать, что послужило причиной закрытия лабиринта. — Наибу вытащила новую водоросль из воды. — И этот зверь не умер, несмотря на то что прошло много лет?

— Именно так, хотя отдельные пластины потеряли пигментацию.

— Никто не может жить бесконечно долго. — Черепаха перестала жевать. — Есть только одна возможность для этого. Думаю, он носит эту причину с собой. И это то, что явилось причиной закрытия лабиринта.

— Я не понимаю…

— Неправда. — Наибу взглянула мне прямо в глаза, они у нее были усталые и печальные. — Ты давно это понял.

— Что?

— Алтарь в лабиринте — это не алтарь, а механизм, который приводил лабиринт в действие. Во время схватки его сломали, выдернув одну из важных частей. Думаю, эта деталь сейчас находится у зверя. Ты должен попросить ее у него.

— А что потом?

— Если ты будешь носить ее с собой, то перед тобой будут открываться звездные пути. Твой разум подходит для этого.

— Для чего?

— Для того, что есть у зверя. Этот предмет — остаток прежней вселенной, он может менять время. Теперь, когда его вырвали из механизма, он сможет действовать как ключ, только используя чей-то разум, думаю, твой вполне ему подойдет. Ты возьмешь камень и отведешь зверя на его родную планету. Портал должен открыться перед тобой.

— А если эта тварь не отдаст предмет?

— Тогда лабиринт останется закрытым…

— А если все получится, я смогу забрать этот предмет себе?

— Конечно, если все получится, то он будет принадлежать тебе. Если захочешь, сможешь стать проводником, будешь водить разумных существ по лабиринту от одного портала к другому.

— А если я этого не хочу? — Я поежился. Действительно ли я разговариваю с черепахой, или это только мой сон? Но как-то слишком реально и логично, такого не бывает в сновидениях, да и ни один сон так долго не длится.

Глупость какая-то. Так можно поверить и в то, что я Черный призрак — проводник, готовый за небольшую плату отвести на любую планету. Впрочем, если быть честным, то я вполне мог и сам решить эту задачу, точнее — мое подсознание. Логика проста: лабиринт работал, потом закрылся, и именно после драки Осириса и зверя. Самое логичное предположение, что они что-то сломали во время драки, зверь говорит, что в него бросили чем-то тяжелым, взяв это с алтаря. Значит, это была какая-то часть механизма. Вполне мог разобраться сам.

Замотал головой и открыл глаза: я лежал рядом с небольшой расселиной, через которую сюда проник, спасаясь от зверя, надо мной все так же висела белесая пелена.

Эта тварь должна быть где-то по ту сторону камня. Или нет? Слишком сильно пахнет. Я едва не задохнулся от ужаса, когда повернул голову и увидел зверя, лежащего рядом со мной. Ему было достаточно протянуть лапу, чтобы меня схватить, так что убежать не удастся. Все-таки нарушил слово! Скотина!!!

Интересно, почему он меня до сих пор не сожрал? Тварь, покрытая костяными пластинами, видимо услышав мое возмущение, мысленно промурлыкала:

— Похоже, ты не рад меня видеть?

— Нет, — подтвердил я. — Мы договаривались о том, что ты будешь ждать, когда я проснусь.

— Я предупреждал, что могу передумать. — Зверь зевнул, показывая мощную пасть, полную зубов. — Мне стало скучно, к тому же подумал о том, что совсем не обязан лишать себя обеда из-за того, что случайно сказал неверное слово…

— Вот и верь после этого разумным существам…

— А кто тебе сказал, что я разумен?

— Сам и сказал. Ладно, не будем спорить. Я посоветовался с черепахой, и она, кажется, нашла решение для нас обоих.

— Какое?

— Отдай мне то, чем в тебя бросил человек во время схватки, и тогда я смогу отвести тебя к твоему дому.

Зверь опешил:

— Откуда ты знаешь о том, что этот предмет до сих пор находится у меня?

— Черепаха сказала…

— Этого не может быть. — Тварь придвинула ко мне свою морду, закрытые боковыми пластинами глаза взглянули на меня с недоверием и яростью. — Ты пытаешься обмануть меня, находясь рядом со своей смертью.

Запах от нее шел жуткий, меня даже начало подташнивать.

— Плевать! — Мне и на самом деле стало все равно: устал я от этого всего, и смерть уже не казалась плохим выходом.

— Тогда ты умрешь! — Всего одно движение мощной лапы, и я оказался прижатым к камню, воздух вырвался с тихим шипением из моей груди, стало трудно дышать, говорить тоже не мог. — Советую сказать еще что-то, чтобы я мог тебе поверить.

Внутри проснулся дикий ужас, и сразу стало понятно, что не сплю. Мои мысли лихорадочно завертелись в моей голове. «Проводник» — вот слово, которое должно меня спасти. Если это мой сон, то он должен быть логичен, а в прежних снах меня называли Черным призраком за умение бесшумно скользить в темноте переходов.

Это слово я и прошипел под могучей лапой. Впрочем, не думаю, что зверь понимал мою речь, вряд ли он знаком с русским языком, а вот мысли мои, похоже, услышал и убрал лапу.

— Проводник? Так сказала черепаха?

— Именно, если только ты отдашь мне то, что находится у тебя.

— Это надо обдумать…

Тварь снова легла на землю, при этом костяные пластины простучали странный, сложный ритм. Чем-то их звук походил на стук бамбуковых палочек, которые у нас последнее время полюбили вешать у входа в офисы и магазины.

— Твои слова легко проверить. Ты отведешь меня в мой мир. Если у тебя получится и портал откроется перед тобой, то ты останешься жить, а я стану твоим должником. Если же у тебя ничего не получится, то я тебя съем. Согласен?

— А у меня есть выбор?

— Конечно, ты можешь умереть прямо сейчас и избавить меня от мук голода, я и так с трудом сдерживаюсь…

— Пожалуй, торопиться мне некуда. — Я сел, прислонившись к камню, массируя грудь, которой так нещадно досталось. — Так где у тебя этот предмет?

— Я всегда ношу его с собой как память о своей глупости. — Зверь сделал неуловимое движение, и из-под костяной пластины, закрывающей грудь, ему на лапу выпал камень с дыркой в середине. Настя не ошиблась — именно так и выглядел артефакт. И что мне с ним теперь делать?

Приглядевшись, я понял, что это не просто камушек, а настоящая баранка, сделанная из твердого, отполированного до блеска неизвестного мне минерала. Тор — так называется эта штука в математике.

— Давай все уточним. — Я положил руку на забившееся сердце и немного его унял. Не знаю почему, но при взгляде на эту каменную баранку у меня все тело вело себя так, словно перед ним лежала готовая к броску ядовитая змея. — Итак, у тебя в лапах находится то, чем Осирис попытался проломить тебе голову?

— Его удар оглушил меня, не понимаю до сих пор, как это у него получилось.

— Понятно. — Я выдохнул воздух, который стал застаиваться в легких, определенно мой организм взбунтовался против меня. — И ты хочешь мне это отдать?

— Возьми. — Зверь протянул мне лапу, но я свою руку протягивать не спешил, потому что хорошо помнил, где бывает бесплатный сыр.

— И ничего не потребуешь взамен?

— За это ты должен отвести меня в мой мир, если не сможешь, я тебя съем. Раз черепаха сказала, что ты проводник, то можешь это сделать.

— Что ты слышал о проводнике?

— Проводник — мифическая фигура, которая существует в религии каждого мира. Есть черепахи почти вечные, знающие все или почти все, есть боги, которые знают и умеют так много, что от них нет никому спасения. И есть проводник, который существует сам по себе вне воли могущественных создателей. Он ходит своими тропами по чужим мирам и может отвести тебя туда, куда попросишь. Теперь, когда лабиринт закрыт, только проводник может провести в нужный мир.

— Тогда я точно проводник. — Настолько это прозвучало безумно, что я рассмеялся, несмотря на то что у меня сердце сжалось от страха.

— Ты уверен?

— Не уверен, но хочу попробовать. Можешь меня убить, если считаешь, что я тебя обманул.

— Не могу, — покачал головой костяной монстр. — Пока нет.

— Почему?

— Не хочу потерять свой шанс вернуться домой. Если ты не соврал, то перед тобой откроются врата в мой мир, если нет, я тебя съем и ничего не потеряю. Веди меня.

Я задумался, глядя на каменный бублик.

«Вряд ли кого-то могу куда-то отвести. Но выбора нет. Есть только маленький шанс, что рядом со зверем преодолею все ловушки. Он же здесь бродил не одно тысячелетие, значит, должен знать их все. А там, может, передо мной действительно откроется арка, ведущая в его мир. Кто знает?»

И протянул руку за бубликом. Лучше бы этого не делал. Меня скрутило сразу, я упал на колени, потом на спину, чувствуя, как холодные струйки пота текут по спине и лицу. Каждая клетка тела отозвалась болью. Каждая!!! Думаю, даже смерть была милосерднее. Кричать не мог, выть не получалось, потерять сознание не удавалось. Мне оставалось только переживать этот кошмар.

Я умирал и думал о том, что зверь специально сунул мне этот тор, надеясь, что после него мое тело станет более мягким и вкусным. Он меня обманул. Или меня обманула Наибу? Господи, когда же закончится этот кошмар и я проснусь?!

И словно в ответ на мою мольбу по моему телу прокатилась мощная волна боли и исчезла.

Я открыл глаза, встал на ноги и посмотрел вокруг, понимая, что все мои сны были реальностью, и неважно, что большую часть их я не помнил, они все равно откладывались в моей памяти.

Где живет костяной монстр, я знал, как мне было известно и то, как этот народ себя называет — «гривы». Эту память я получил вместе с тором, теперь я действительно знал все порталы и всех, кто жил на планетах, подсоединенных к лабиринту. Даже не думал, что так просто все узнать. Резкая боль — и все… ты уже все знаешь, дополнительная память подсоединена.

— Вперед, грив! — вздохнул я. — Наверное, соскучился по дому?

— Соскучился, — ответил тот как-то очень тихо и осторожно. — Ты правильно меня назвал, так, как положено, почтительно и с придыханием. Откуда у тебя это знание?

— Проводник обязан знать такие вещи, иначе миры для него будут закрыты.

— А почему не сделал поклон, не упал на колени, подставляя свою шею для традиционного укуса?

— Потому что мне дорога моя шея, и я не грив, а проводник, поэтому имею право нарушать некоторые обычаи. Разве не так?

— Так.

Зверь сел рядом, внимательно глядя на меня, пытаясь рассмотреть мое истинное лицо. Только вряд ли ему это удалось. Я сам с удивлением смотрел на себя. Ощущение такое, словно из моего «я» вырывается кто-то другой, до боли знакомый, всегда живший во мне, но удивительный и странный.

— Тогда к чему глупые вопросы?

— Ты можешь меня отвести домой?

— Я знаю, где находится твой мир, путь до него не прост, но мы сможем его пройти, если будем держаться вместе. Ты готов подчиниться мне?

— Еще не знаю, мне надо подумать.

— Подожду, пока ты приготовишься…

Я покрутил в руках баранку, в голове мгновенно пролетела цепочка образов. Осирис, хватающий каменный тор, чтобы бросить его в преследующего жуткого зверя, не понимая, что тем самым запирает лабиринт.

В этот момент мне стала понятна истинная природа того, что я держал в руках. Все миры находятся в движении, и только время объединяет их. Лабиринт лишь пристань для движущихся по вселенной планет, наполненных разумной жизнью. Они двигаются по сложным траекториям, заданным при рождении вселенной, вращаясь вокруг звезд, галактик и черных дыр.

Планеты не могут встретиться, слишком велико расстояние между ними, к тому же перемещаются они с огромной скоростью. Попробуйте перепрыгнуть с одного движущего грузовика на другой, если оба мчатся с разными скоростями, и у вас ничего не получится.

Только этот артефакт, оставшийся от давно погибшей вселенной, делает переход возможным, так как он изменяет саму основу времени.

Теперь этот каменный тор, когда его вырвали из главного механизма лабиринта, может действовать только в паре с другим разумом, и тот, кто сможет с ним обращаться, автоматически становится проводником. Не каждый разум подходит, мой подошел, потому что я не очень умен. Потому что закрыт для различных энергий. Потому что не слышу чужой мысли.

Воистину — дураки правят этим миром!

Впрочем, вряд ли причина в этом, думаю, дело в другом, а в чем, и сам не знаю. Пока известно только одно: эту штуку я буду таскать всю жизнь, а она будет долгой…

Я перевел взгляд на костяного монстра и грустно усмехнулся: грив оказался не в том месте и не в то время. И теперь мне понятно, почему время пощадило его — тор создает свой островок во времени, а на нем все остается неподвижным.

Профессор был прав: артефакт дает бессмертие тому, кто его носит.

Грив решительно взмахнул лапой:

— Веди меня домой, проводник, здесь я испытал бесконечное одиночество, а это довольно жестокое наказание.

Я оторвал полоску ткани от комбинезона, повесил на нее каменный бублик и поднес его к глазам.

В отверстие виделось все ясно и отчетливо, словно в солнечный день, так как белесая пелена по сути есть завихрение самого времени.

Я не сам догадался, во мне теперь оказалось много такого знания, с которым пока не знал, что делать. Странно это и страшно. Никогда не верил, что знание добавляет печали, а сейчас понял, что и в самом деле так.

Мне было известно, куда идти: три поворота направо, один налево, на арке поставлена метка красного гранита. Можно не спешить и ничего не опасаться, защита не работала рядом с тором. Да и не ловушки это были, а влияние самих планет, раньше это компенсировалось артефактом, который равномерно распределял их по всему пространству, а теперь они концентрировались в одном месте.

Странное тепло исходило от камня, временами меня трясло от избытка энергии и силы.

Дорога казалась простой — смотри себе в бублик да иди не спеша, ни о чем не думая. Я так и делал: спокойно вышагивал, глядя по сторонам, все больше понимая, насколько грандиозным сооружением является лабиринт. Он тянулся на сотни километров в разные стороны, причем все это умещалось в каменную котловину размером не больше ста метров. Правда, теперь мне откуда-то было известно, что расстояние может удлиняться и укорачиваться, как время. Все относительно — так писал в своей теории Эйнштейн и был прав.

Идти нам с гривом было недалеко, примерно три километра. Не опасаясь ловушек, пройти это расстояние можно за полчаса. Зверь шел за мной, хотя каждый шаг выносил его вперед, потому что двигался он намного стремительнее, чем я.

Ему приходилось себя сдерживать и подстраиваться, а мне было все равно.

Что-то происходило со мной. Каждый шаг словно что-то добавлял, делал меня другим.

— Если не сумеешь довести до моей родной планеты, то я тебя съем и вернусь обратно, — угрожающе проворчал грив, который все еще по-настоящему не мог понять, что происходит. Да и не верил он мне. Впрочем, если честно, то и я себе тоже не верил.

— Не думаю, что ты сможешь меня убить…

— Что?!

Оскаленная пасть придвинулась ко мне, обдавая странным, довольно неприятным запахом, но меня это не испугало, наоборот — грив мне вдруг показался жалким и несчастным.

— Значит, если тебя не доведу до твоего мира, ты меня убьешь?

— Ни на минуту не задумываясь. Устал, хочу домой, и я голоден…

Я смотрел сквозь дырку в бублике и видел все развилки дороги, а еще все яснее осознавал, что здесь происходило когда-то.

Осирису и его товарищам не удалось вернуться, у них не получилось преодолеть даже первые ловушки, вот и пришлось строить пирамиды — огромные излучающие антенны, чтобы передать на свою планету просьбу о помощи. За ними прилетели, но корабль пропал в космосе.

И все зависло в неопределенности, лабиринт оказался закрыт, множество разумных существ пытались в него проникнуть, но все погибали…

Для того чтобы он заработал, как раньше, его нужно заново регулировать, настраивать. А кто это сможет?

Кроме строителей лабиринта это никому не по силам, но они давно исчезли в глубине вселенной.

До поломки система работала сама по себе, пока Осирис не сорвал одну из самых главных деталей, а теперь она сможет работать только в ручном режиме — со мной.

Я — тот, кто откроет магистраль между мирами, просто нося бублик на своей шее. Если, конечно, правильно понимаю свои сны о будущем.

Сделал еще пару шагов, остановился. Грив вырос рядом, темнея в белесой пелене.

— Твой мир находится за этой аркой. Зверь двинулся вперед, но тут же встал.

— Я бывал здесь много раз, но еще ни разу мне не удалось пройти.

Я взял грива за лапу.

— Тогда идем, в случае чего погибнем вместе…

— Лучше смерть, чем бесконечное одиночество, — пробурчал грив. — Устал я от вечности.

Арка надвинулась на нас, каменный тор на моей шее засветился ровным розовым светом. Мне стало дурно. Ощущение такое, словно меня закрутили на карусели. Впрочем, нечто подобное сейчас и происходило. Лабиринт подстраивался под вращение планеты грива, а каменный тор, висевший на моей шее, работал во всю мощь.

Ручной режим. А для того чтобы бублик все сделал так, как надо, рядом с ним должен находиться разум: простой, незатейливый, почти не восприимчивый к энергии звезд. Потому что именно он сейчас управлял подстройкой — мой мозг.

Все получилось. Я это почувствовал сразу. Каменная баранка перестала светиться.

Я сделал один шаг, другой и…

Огромное фиолетовое небо над головой, глубокое, прозрачное, манящее, недосягаемое. И звезды — холодные, яркие, далекие. Высокая трава под ногами с острыми режущими краями. Я знал, что стоит коснуться такой — и глубокая рана тебе обеспечена. Не любил я этот мир, в нем многое против тебя: деревья и растения, цветы и насекомые — почти все, что здесь существует.

Чтобы здесь комфортно существовать, нужно носить на себе такие костяные доспехи, как у грива, — в них не страшно. Я повернулся к своему спутнику и увидел его, растерянного, стоящего на коленях среди режущей травы, вдыхающего ее запах и что-то восторженно бормочущего.

— Наш договор выполнен?

— Да, проводник. — Он распростерся передо мной, вытянувшись на земле, как было положено по его обычаю. — Мой дом — твой дом, хотя я не знаю, осталось ли что-нибудь в нем после столь долгого отсутствия. Я готов заплатить, но сейчас у меня ничего нет. Подождешь?

— Оставишь камни у арки, возьму в следующий раз, когда стану проходить мимо.

— Значит, лабиринт снова открыт?!

Столько восторга и неверия в этой нечаянной мысли!

— Думаю, да. Но для того, чтобы пройти в соседний мир, вам придется звать меня.

— Как?

— Просто. — Я повернулся, чтобы зайти в арку, ведущую в каменный лабиринт, здесь она была встроена в скалу. — Нужно подойти к арке и мысленно позвать. Услышу…

Я хотел домой. Меня ждала Настя, ее нежные руки, больше мне ничего не нужно. А миры подождут. Я шагнул под арку.

Ровным розовым огнем засветился каменный бублик на груди, меняя расстояние и время. Заболела голова. Напряжение. Резкая боль. Подступила тошнота к горлу. Камни лабиринта закружились перед глазами, выстраиваясь в нужное положение.

Белесая пелена покрыла мое тело. Странное ощущение внутри, какая-то теплота и ощущение, словно я дома. А может, так оно и есть?

До кордона недалеко, но если настроить тор, то приду туда как раз в то время. Словно и не ходил никуда. Теперь я могу это сделать. Это легко, когда маленькая машина времени висит у тебя на шее.

ЭПИЛОГ

Я сидел в яме. Какие бы чудеса ни творило время, а усталость все равно остается. Особенно после того, как сходишь в лабиринт, повстречаешься с костяным монстром, желающим тебя съесть, да еще смотаешься на чужую планету. Какими бы притягательными ни были другие миры, на них все не так. Человек эволюционировал на Земле, к ней и приспособлен, к ее энергетике, вращению, тяготению, воздуху. К животным, растениям, почве — да мало ли к чему еще?

Тот, кто выстроил лабиринт, знал, что нужно любому существу, которое умеет путешествовать между мирами, и наполнил эти ямы лечебной грязью, от которой так хорошо.

— Вон ты где! — надо мной наклонилась Настя, хотя вроде мне знакомо все ее тело, а глаз так и норовит заглянуть в слегка расстегнутый комбинезон. — Я думала, ты снова в лабиринт отправился.

— Неужели похож на сумасшедшего?

— Очень, — призналась она, сбрасывая с себя одежду и прыгая в соседнюю яму. — Отец говорил о том, что ты должен сходить в третий раз за артефактом, только тогда твой договор будет считаться выполненным, и он отведет тебя обратно.

Последние слова были сказаны с грустью. Я потянулся к ней, но остановился, услышав ее слова:

— А вот и папа.

К моей яме подошел профессор и посмотрел вниз со смущенной улыбкой.

— Юноша, не желаете сходить в последний раз в лабиринт?

— Зачем?

— Я, конечно, не настаиваю, но неужели вам не хочется найти артефакт, который может изменить весь наш мир?

— А мне приснился сон, из которого я узнал, что артефакт может принадлежать только одному человеку — проводнику. Только ему решать, кто пойдет к звездам, а кто нет. Слышали что-нибудь об этом?

— Есть такое древнее предание, что когда-нибудь придет тот, для кого лабиринт станет родным домом, — задумчиво произнесла Настя. — Он будет водить разумных существ от одной планеты к другой за символическую плату, едва оправдывающую его затраты. И кого ему вести, выбирать будет он сам…

— Да, да, что-то подобное есть и в наших древних манускриптах, — подхватил профессор. — Думаю, проводник — это какое-то мифическое существо, которое никогда не существовало, что-то вроде Харона, перевозящего через реку Стикс души умерших. А вот сам артефакт реален, в папирусе есть его описание…

— А вы мне не рассказали, как он выглядит.

— Разве? Неужели забыл? — Сергей Сергеевич задумчиво поскреб небритый подбородок. — Вам Настя говорила, что артефакт представляет собой нечто вроде бублика, какие продавали в дореволюционных булочных, только сделанного из твердого камня…

— Такой? — Я чуть приподнялся из воды, показывая свою грудь, на которой на обрывке тряпки висел каменный тор.

— Этого не может быть!

Профессор охнул и схватился за грудь. Сердце. Ничего, лечебная грязь не даст ему умереть, а он падает как раз в яму.

— Не хочешь ли сказать, что ты и есть проводник? Глаза Насти, огромные, не верящие, голубые, глубокие, как океан…

— Не веришь?

— Нет!!!

Как же я люблю ее…

А все остальное неважно. Как-нибудь приложится…

Примечания

1

Имхотеп — выдающийся древнеегипетский зодчий, визирь и верховный сановник второго фараона III династии Древнего царства Джосера (2630–2611 гг. до н. э.) и верховный жрец Ра в Гелиополе; позже был обожествлен и почитался как бог врачевания. Имхотеп является первым архитектором и ученым, известным в мировой истории (примеч. ред.).

Content

Владимир Лосев
Черный призрак

ПРОЛОГ

Часть первая ПРОКЛЯТОЕ МЕСТО

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

Часть вторая КОРДОН

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ЭПИЛОГ

Примечания