Шалимов Александр Иванович

Охотники за динозаврами

Александр Шалимов. Охотники за динозаврами

ПРЕДИСЛОВИЕ

В нашу эпоху головокружительные успехи науки требуют самого широкого освещения не только в специальной литературе, но и в форме общедоступного увлекательного повествования. Массовый читатель интересуется не одними научными успехами сегодняшнего дня. Ему хочется узнать и о том, во что выльются нынешние достижения в близком и далеком будущем, как они отразятся на судьбах отдельных людей и всего мира. На эти вопросы и отвечает научная фантастика — область творчества, не ограниченная строгими рамками времени и пределами завершенных научных исследований. В наше время нет надобности спорить, доказывая актуальность и плодотворность научной фантастики. Достаточно лишь напомнить, что и К. Э. Циолковский, и В. А. Обручев зачитывались в юности творениями пионера этого жанра Жюля Верна и что это увлечение не прошло бесследно в их дальнейшей деятельности, известной всему миру. Жанр научной фантастики позволяет широко пропагандировать самые смелые мысли и проекты, не укладывающиеся пока в научные трактаты, но предсказывающие пути будущих исканий.

Очень показательным является то обстоятельство, что в ряды современных научных фантастов все чаще и чаще вступают ученые, инженеры, стремящиеся поделиться своими идеями и прогнозами. К таким писателям-ученым относится и автор настоящей книги Александр Иванович Шалимов, опытный исследователь-геолог и одновременно создатель ярких научно-художественных очерков («Пульс Земли», «На пороге великой тайны») и научно-фантастических повестей.

Как известно, геология и тесно связанная с ней палеонтология содержат особенно богатый и увлекательный материал, с успехом используемый писателями-фантастами. Среди них — знаменитый геолог В. А. Обручев, известный палеонтолог И. А. Ефремов, вдохновенный минералог-геохимик А. Е. Ферсман (вспомните его «Бунт атомов» в книге «Воспоминания о камне»).

Продолжая славную традицию этих писателей-ученых, А. И. Шалимов приводит читателя в область новейших открытий, теорий и гипотез сегодняшней геологии. Научные данные он умело сочетает с интереснейшими фантастическими построениями. Писателю приходилось работать и В Средней Азии, и в Карпатах, и на Кавказе, и в Крыму, и на Кольском полуострове. Хорошо он знаком и с возвышенной романтикой, и с трудностями экспедиционной жизни. Огромный опыт сказывается в особенной точности и красочности его описаний, а обширные знания автора придают его научно-фантастическим произведениям большое познавательное значение.

В этой книге читатель встретится и с динозаврами, будто бы сохранившимися в болотах Центральной Африки, и со «снежными людьми» на памирских кручах, прочтет он и о гипотетических алмазоносных кимберлитах, покоящихся на дне Тихого океана, и о легендарной Атлантиде. Однако все это не беспочвенное фантазирование... В качестве отправного пункта писатель широко использует представления современной науки, современные точки зрения и гипотезы.

В ряде рассказов А. И. Шалимов касается таких проблем, которые встанут перед геологами в будущем. Тем самым его произведения не только способствуют популяризации старой геологии, но и призывают к развитию науки будущего.

Можно быть уверенным, что талантливо написанные, интересные по сюжету, насыщенные большим познавательным материалом научно-фантастические повести и рассказы А. И. Шалимова не только привлекут внимание читателей, но и сделают из некоторых подлинных «болельщиков», а быть может, и настоящих соратников геологии.

Профессор, доктор геолого-минералогических наук

И. И. Шафрановский

ОХОТНИКИ ЗА ДИНОЗАВРАМИ

ПОВЕСТЬ

Мистер Лесли Бейз критически разглядывал фотографию.

— Если это не мошенничество — я имею в виду ловкий фотомонтаж, — пояснил он, протягивая снимок, — это должно заинтересовать вас.

— Мы сделали экспертизу, — торопливо вставил секретарь. Мистер Лесли Бейз брезгливо пожал плечами. Я молча рассматривал снимок. Чудовище ростом по меньшей мере в семь метров стояло на задних ногах, опираясь на массивный хвост. Колоссальная пасть с длинными коническими зубами была полуоткрыта. Передние лапы, вооруженные огромными когтями, изогнутыми, как кривые кинжалы, прижаты к груди. В маленьких круглых глазах застыла неутолимая ярость. Рядом валялись истерзанные останки носорога. Погибший гигант казался раздавленным крысенком возле готового к прыжку чудовища.

— Это, без сомнения, новый вид тираннозавра, каким-то чудом сохранившийся до наших дней, — сказал я, кладя фотографию на стол.

— Вам виднее, как назвать, — проворчал мистер Бейз. — Вы ведь профессор зоологии, не так ли?

— Палеонтологии, — поправил я.

Это не меняет дела. Так беретесь разыскать красавчика и доставить в один из моих зверинцев?

— Задача не из легких...

— Поэтому я и обратился к вам, мистер... мистер...

— Турский, — подсказал секретарь.

— Вот именно... Мистер Турский. Вы, кажется, бывали в Центральной Африке?

Я молча кивнул.

— Где и когда?

— Я работал в верховьях Голубого Нила во время второй мировой войны. Был и в других местах...

— А потом?

— Долго рассказывать. Не хочу отнимать вашего времени. Сейчас преподаю палеонтологию позвоночных в...

— Знаю. За живого тираннозавра я вам плачу... двести тысяч долларов. За шкуру и скелет — сто тысяч. Вернетесь ни с чем — не получите ни гроша. Все публикации только через мои издательства. Ни одного интервью, ни одной фотографии на сторону. Согласны?

Я ответил, что подумаю.

— Решайте сейчас же. — В голосе мистера Бейза послышались злые нотки. — И помните: если откажетесь, вы ничего не слышали и не видели этого снимка.

— Экспедиционные расходы?

— Назовите нужную сумму... разумеется, в границах здравого рассудка.

— Согласен.

— Договор подпишите сегодня же. Персонал экспедиции подберете в Конго. Европейцев — минимум. Никто не должен знать цели поездки. Пусть думают — обычная экспедиция за редкими животными. По прибытии на место скажете, что сочтете нужным. План и смету представите через неделю. Выезд через две недели.

Я попытался прервать его.

— Повторяю, ровно через две недели и ни днем позже. Мои агенты в вашем распоряжении. С вами отправится мой человек — Перси Вуфф. Он вылетает в Конго через три дня. Это неплохой парень. У него верный глаз и чугунные кулаки. Вы назначите его своим заместителем. Все!

— Фотографию ящера разрешите мне взять с собой?

— Получите копию. Но помните условия...

— Это совершенно новый вид тираннозавра, — сказал я, пододвигая к себе снимок. — Надо придумать для него хорошее название, и, как только мы найдем хотя бы его зуб...

— К черту зуб! — объявил мистер Лесли Бейз. — Мне необходим целый тираннозавр. Целый! Живой или, в крайнем случае, мертвый.

— Разумеется, — согласился я. — Но, чтобы окрестить его, достаточно даже зуба. Как вам нравится видовое название Tyrannosaurus beizi? Недурно звучит, не правда ли?

Мистер Лесли Бейз не ожидал этого. Кажется, он был польщен. Он даже покраснел от удовольствия. Мысленно я попытался поставить себя на его место: разумеется, приятно, если твоим именем назовут самую страшную из бестий, когда-либо населявших Землю. Однако мистер Лесли Бейз снова помрачнел и забарабанил пальцами по столу. Я ожидал, что он выложит новую серию условий, ведь договор еще не был подписан. Но он с не присущим ему сомнением в голосе вдруг спросил:

— А не может ли видовое название тираннозавра быть двойным? Я не сразу сообразил, куда он клонит, и осторожно ответил, что в отдельных случаях видовое название может состоять из двух частей.

Он просиял.

— В таком случае пусть вместе с моей фамилией в него войдет имя жены.

— Чьей жены?

— Моей, разумеется, — обиделся мистер Бейз. — Ее зовут Рита.

— Превосходно, — сказал я. — Итак, Tyrannosaurus beizi ritas. Решено.

Мистер Бейз вздохнул с видимым облегчением.

— Она будет в восторге. Она постоянно пилит, что я еще не увековечил ее имя. Значит решено.

— Решено, — возможно серьезнее заверил я. — Достаточно иметь один зуб...

— Целого тираннозавра, — отрезал мистер Лесли Бейз.

— Зуб найти легче, — вежливо сказал я. — И сразу будет название, которое вы сможете вместе с зубом преподнести вашей супруге. А за целым тираннозавром, может быть, придется гоняться несколько лет. Кстати, мистер Бейз, я буду составлять смету на три сезона. Первый сезон — только поиски. Охота на ящера начнется во втором сезоне. Третий — резервный.

Лесли Бейз махнул рукой.

* * *

С тех пор прошло много месяцев. Я иногда вспоминаю день, когда согласился ехать за тираннозавром, и в голову лезут ругательства: сначала родные — польские, потом английские, затем немецкие...

Разумеется, это была авантюра — согласиться искать живого тираннозавра для мистера Лесли Бейза. Зачем я полез в эту гнусную кабалу? Ради денег? Я никогда не гонялся за ними, и, кроме того, в случае неудачи я не получаю ровно ничего. Ради возможности побывать в неисследованных районах Центральной Африки? Но Африку я знаю достаточно хорошо, и я уже не юноша, которого может увлечь романтика дальних странствий. Чтобы опубликовать еще одну монографию о рептилиях? Но мое имя и так известно в геологических кругах, а кроме двух десятков палеонтологов читать монографию о рептилиях никто не станет.

Конечно, заманчиво увидеть, а тем более привезти живого тираннозавра. Однако после здравого размышления я сам не очень верил в существование чудовища. В наши дни фотографы творят истинные чудеса. А эта фотография вообще взялась неизвестно откуда.

Итак, мною совершен явно неосмотрительный шаг. Впрочем, я, уже сделал их немало — неосмотрительных шагов. Война окончилась пятнадцать лет назад, а я все еще странствую за границей. Жду, пока меня позовут... Щемит сердце, когда вспоминаю сосновые перелески Прикарпатья и вечерние туманы над тихой Вислой, довоенную Варшаву и узкие улочки старого Кракова. Я жду возвращения, мечтаю о нем... И сам откладываю, пытаясь завершить начатые после войны исследования. Контракт с мистером Лесли Бейзом отодвинул мое возвращение в Польшу еще на три года... На три года ли?..

Мы сменили уже не один лагерь на окраине Больших Болот. Мои охотники недоумевают. Вместо того, чтобы заниматься ловлей редких животных, которые еще сохранились в этом уголке Центральной Африки, мы дышим ядовитыми испарениями, проваливаемся по пояс и глубже в зловонную жижу, распугиваем змей и огромных болотных жаб, изнываем от нестерпимого влажного зноя, теряем последние силы от приступов жестокой болотной лихорадки. Первый сезон подходит к концу, а мы не нашли еще не только зуба, но даже и каких-либо признаков существования тираннозавра.

Надо же было случиться, что охотника, который прислал фотографию ящера мистеру Лесли Бейзу, задрал лев за несколько дней до моего приезда в Бумба.

Компаньон погибшего охотника старый Джек Джонсон показался мне таким же олухом, как и мой заместитель Перси Вуфф. Перси видел охотника за несколько дней до его гибели и не потрудился узнать, в каком районе Больших Болот обитает ящер. А Джек Джонсон был настолько бестолков и знал так мало, что сначала я даже не счел нужным объяснять ему истинную цель экспедиции. Этих двух бездельников — Джонсона и Вуффа, в общем совершенно не похожих друг на друга, сближало одно — любовь к виски. Маленький, худой и лысый Джек Джонсон мог выпить так же много, как и здоровенный верзила Вуфф. Самое удивительное заключалось в том, что они почти не пьянели. Джек, просидев целую ночь за столом и опорожнив с помощью Перси несколько бутылок виски, бил из своего штуцера пулями в лет диких уток, а Перси Вуфф забирал ящик с красками и отправлялся рисовать пейзажи. И они получались нисколько не хуже тех, которые он рисовал в редкие дни, когда бывал совершенно трезвым.

Первый сезон приближался к концу. Темные клубящиеся тучи все чаще закрывали солнце. По ночам все громче шумел дождь в густой непроницаемой листве, образующей зеленый свод над нашими палатками. Правда, ливни еще не начались, но их приближение угадывалось и в глухих раскатах далекого грома, и в желтых испарениях, в которых вечерами тонули бескрайние болота, и в невыносимо душном зное, и в поведении животных. Надо было уходить на юг подальше от этих гнилых мест, которые через неделю-две превратятся в непроходимые топи.

В конце концов я решил поговорить с Джеком Джонсоном начистоту. Пока ему было известно, что мы приехали изучать, фотографировать и ловить исполинских крокодилов, которые еще сохранились в некоторых местах Центральной Африки. Меня интересовали и другие редкие животные, населяющие окраину Больших Болот, но ими мы занимались между делом, попутно...

Джек уже несколько раз указывал следы крупных крокодилов, однако я решительно браковал их, утверждая, что пресмыкающиеся, которые оставляли эти следы, недостаточно велики и не стоит тратить на них время.

Перси Вуфф притащился вместе с Джонсоном и молча плюхнулся на вьючный чемодан, стоящий возле моей палатки. Чемодан затрещал. Перси с опаской глянул на него и перебрался на свернутый брезент.

Джек Джонсон присел на корточки и, попыхивая коротенькой черной трубкой, выжидающе поглядывал на меня.

— Скоро начнутся дожди, — сказал я, — а мы еще не встретили ничего, что могло бы оправдать затраты на экспедицию и ящики выпитого виски.

Перси Вуфф кивнул, а Джонсон вынул трубку изо рта и принялся старательно выколачивать ее.

— Послушайте, Джонсон, — продолжал я, — покойный Ричардс рассказывал вам о своем последнем путешествии в эти места?

— О каких местах вы говорите, шеф?

— О тех, где мы сейчас находимся.

— Говорить-то говорил, — протянул Джонсон, продолжая выколачивать трубку. — А что именно вас интересует? Крокодилы?

— Ну, допустим, исполинские крокодилы.

— Нет, о крокодилах не говорил.

— Ну, а о каких-нибудь других крупных редких животных, которых он не встречал нигде, кроме этих мест?

— Не помню, шеф. Пожалуй, не говорил... Его последнее путешествие сюда окончилось неудачно. Оба туземца, которые сопровождали его, погибли. Если бы они не были неграми, Ричардсу могли грозить разные неприятности. Кое-кто в Бумба хотел поднять шум. Только из этого ничего не вышло. Губернатор — мужчина суровый: белых не даст в обиду.

— Это для меня новость. Вы раньше не говорили о гибели туземцев.

— Потому что вы не спрашивали...

— А теперь спрашиваю и прошу рассказать все, что вы знаете о последнем путешествии Ричардса. Почему вы не поехали с ним?

— Я заболел дизентерией.

— А потом?

— Он велел дожидаться в Бумба.

— Итак, он уехал из Бумба с двумя туземцами?..

— Он уехал из Бумба один на попутной машине, шеф. Туземцев нанял в Нгоа — той деревне, в которой мы ночевали в конце третьего дня пути. Он должен был разведать новые места для ловли редких зверей. Так велел Викланд — агент мистера Бейза в Уганде. Но Ричардc почти ничего не успел сделать. Оба туземца погибли, и он вернулся в Бумба. Мы должны были ехать с ним вместе через месяц, а тут подвернулась эта старая американка, которая приехала стрелять львов. Она наняла Ричардса на месяц. На первой же охоте лев, которого она ранила, задрал его.

— А американка? — поинтересовался я.

— Вернулась в Бумба, наняла другого охотника и опять поехала за львами.

— А вам известно, отчего погибли туземцы?

— Ричардс говорил, что их затоптал белый носорог.

— Сразу двоих?

— Как будто...

— Значит, Ричардc вам ничего не рассказывал об удивительных гигантских животных, которых он встретил во время своего последнего путешествия?

— Нет, шеф... А разве он повстречал что-нибудь такое?

— Скажите, Джонсон, а вы сами никогда не слышали об этаких библейских чудовищах, которые обитают в Больших Болотах?

— О библейских чудовищах не слыхал... Да я и не помню, какие чудовища описаны в библии... Разве киты?

Перси Вуфф недвусмысленно фыркнул.

Я почувствовал, что начинаю терять терпение. Сухо сказал:

— Я имею в виду животных, которых до сих пор никто не видел в Африке. Животных, которые на других континентах вымерли в минувшие геологические эпохи.

— Раз их никто не видел, так откуда известно, что они тут есть? — искренне удивился Джонсон.

— Ну, а в легендах туземцев вам ничего такого не приходилось слышать?

— Эх, — махнул рукой Джонсон, — в легендах туземцев такое наплетено... Здешним неграм вообще верить нельзя. Еще вчера один из наших парней врал, будто его отец видел на окраине болот чудовищ, похожих одновременно и на слона, и на крокодила и, вдобавок, двадцатиметровой длины. Что с такого возьмешь?..

— Действительно, ничего не возьмешь, — сказал я. — А вот, что вы думаете по поводу этой фотографии? — Я протянул снимок тираннозавра, полученный от мистера Лесли Бейза.

Джонсон широко раскрыл глаза.

— Вот это дичь! — пробормотал он, и по его искреннему удивлению я понял, что он никогда не видел этого снимка. — Откуда это у вас?

— Эту фотографию сделал Ричардc, по-видимому, во время своего последнего путешествия.

— Не может быть! У Ричардса никогда не было фотографического аппарата. Да он и обращаться с ним не умел. Это не его фотография, шеф.

Перси беспокойно пошевелился на своем брезенте.

— Но фотографию прислал мистеру Бейзу Ричардc, — возразил я.

— Возможно, но это не его фотография.

— Тогда чья же?

— Не знаю, шеф. Я никогда не видел у Ричардса подобной фотографии. Человек он, правда, был скрытный, но о встрече с такой бестией, наверное, рассказал бы мне... Значит, вы на нее приехали охотиться?

— На нее тоже.

Джонсон тихонько засвистел.

— Не хотел бы я с ней повстречаться, — пробормотал он, разглядывая фотографию. — Посмотрите-ка, что осталось от белого носорога.

— Вы думаете, что это белый носорог, Джек?

— Без сомнения; поглядите на его голову.

Я взял фотографию, стал рассматривать ее в лупу и убедился, что Джонсон прав.

Это открытие заставило меня призадуматься. Туземцы, сопровождавшие Ричардса, были затоптаны белым носорогом. На снимке был тоже белый носорог, растерзанный тираннозавром. Простое ли это совпадение? Белые носороги стали в Африке большой редкостью. Официальная статистика утверждает, что их осталось не более ста голов. Охота на них запрещена, а лицензия на отлов стоит баснословно дорого. А с другой стороны, у Ричардса не было фотоаппарата... Задача неожиданно осложнилась, и я пожалел, что не начал этого разговора раньше. Охотник продолжал рассматривать фотографию. Перси Вуфф дремал, прислонившись спиной к вьючному чемодану.

— Интересно, куда стрелять в этого малютку, чтобы сразу положить его? — задумчиво спросил Джонсон, не отрывая взгляда от фотографии.

— Вот сюда. В случае удачного выстрела вы пробиваете сердце и перебиваете позвоночник. Но нам надо постараться добыть эту бестию живой.

Джонсон расхохотался.

— Вы шутите, шеф! Если даже удается заманить его в западню, как справиться с ним, на чем тащить и чем кормить? Нет! Подстрелить — еще куда ни шло, но ловить живьем я отказываюсь. Этого и в контракте не было...

— Если нападем на след этого чудовища, — спокойно сказал я, — мы пересоставим контракт. А поймать попытаемся молодого, которого можно отсюда вывезти. Но прежде всего нам придется изучить повадки этих тварей. Современная наука о них почти ничего не знает. Считалось, что они вымерли около шестидесяти миллионов лет тому назад, в конце мелового периода. Однако на таком древнем континенте, как Африка, некоторые виды этих пресмыкающихся могли сохраниться до наших дней. Здесь, в центре континента, географические условия, по-видимому, не испытывали резких изменений в течение многих миллионов лет. Поэтому динозавры могли пережить здесь свою эпоху. Такая находка принесла бы славу и деньги. В случае удачи вы, Джонсон, стали бы вполне обеспеченным человеком.

— А вы, шеф?

— Я написал бы о них толстую книгу с цветными иллюстрациями.

Перси Вуфф не то вздохнул, не то хрюкнул, и я понял, что он лишь притворяется спящим, а в действительности внимательно слушает наш разговор.

«Может, он только прикидывается дубиной», — подумал я, поглядывая на широкое пышущее здоровьем лицо Перси, безмятежное, как у спящего младенца.

— А сколько я мог бы получить? — поинтересовался Джонсон.

— Сейчас об этом говорить рано, — возразил я. — Надо сначала узнать, действительно ли тут водятся динозавры и какие. Кстати, зверь, о котором говорил вам негр, также может оказаться динозавром, но не хищником, как тот, что изображен на фотографии, а травоядным. Например, бронтозавром или диплодоком. Расспросите вашего негра подробнее, где и когда его отец видел это животное и как оно выглядело.

— Я могу позвать негра. Он немного говорит по-английски.

— Зовите.

Через несколько минут Джонсон возвратился в сопровождении высокого молодого негра, задрапированного в кусок белой ткани, напоминающий тогу. На его темных курчавых волосах красовалось подобие шапочки из свернутых страусовых перьев. Длинное темнокоричневое лицо с высоким лбом и тонкими чертами было изуродовано глубоким шрамом, наискось пересекающим щеку от виска до подбородка.

— Его зовут Квали, — пояснил Джонсон. — Он пришел позавчера с партией носильщиков и захотел остаться в лагере.

— Здравствуй, начальник, — сказал Квали, касаясь ладонями груди и чуть наклонив голову. — Моя знает хороший места для охоты. Много хороший места. Моя может пух-пух... стрелять. Дай мне, пожалуйста, карабин и патроны, и моя покажет хороший места. Много лев, буйвол, слон, белый носорог...

— Мне нужен крокодил, очень большой крокодил, — сказал я. — Такой крокодил, у которого хвост был бы под тем деревом, а голова тут, где сидит большой белый человек. — Я указал на Перси Вуффа.

Перси пошевелился и поджал под себя ноги.

— Такой крокодил здесь нет, — решительно заявил Квали, и Джонсон удовлетворенно кивнул коричневой лысой головой.

— А зверь, про которого ты вчера рассказывал белому охотнику?

— О, — сказал Квали, — это не тут. Два, пять, десять, — он считал по пальцам, видимо, вспоминая английские названия цифр, — пятнадцать день идти надо... Очень плохое место... Один пойдешь, пропал... Там, — он мучительно подбирал нужные слова и не мог вспомнить или не знал их. — Там... — И он принялся что-то объяснять Джонсону на местном наречии негров банту. Охотник внимательно слушал, время от времени с сомнением покачивая головой.

— Что он говорит?

— Он утверждает, что большие звери живут в двух неделях пути отсюда, но приближаться к местам их обитания опасно. Злые духи охраняют тот край. Их голоса вечерами звучат над болотами. Черные охотники никогда не углубляются в болота, потому что пути назад нет... Его отец видел больших зверей, когда они в страхе убегали от кого-то. Он думает, что таких великанов могли испугать только злые духи. Но злых духов его отец не видел. У больших зверей тело и ноги слона, хвост крокодила, голова и шея змеи. На спине у них торчат рога, как у носорога, только этих рогов больше и они гораздо крупнее носорожьих. Когда эти звери бежали, земля тряслась и дрожали деревья.

— Спросите, сколько таких зверей видел его отец и когда это произошло?

— Три. Два большой, один маленький, — ответил Квали, который понял мой вопрос. — Это было давно: тогда отец был молодой, а Квали еще не родился.

— А где сейчас твой отец?

Глаза негра сощурились, и по лицу пробежала судорога. Он повернулся к Джонсону и что-то отрывисто объяснил ему.

— Его отца убили бельгийцы, — перевел Джонсон, глядя себе под ноги. — Он был расстрелян вместе с другими мужчинами их деревни несколько лет тому назад.

Воцарилось напряженное молчание.

— А ты сам был в том месте, где твой отец повстречал больших зверей? — спросил я, избегая смотреть в глаза негру.

— Нет, — сказал Квали, — но я знает туда дорога. Я... могу проводить туда белый охотник за карабин с патронами. Я довести до священный камень. Дальше останется один день пути.

— Решено, — объявил я. — Ты поведешь нашу экспедицию к священному камню. Завтра мы возвращаемся в Бумба, и, как только окончится время дождей, ты поведешь нас туда, где твой отец видел чудовищ.

— Я получу карабин? — подозрительно спросил Квали.

— Хоть неграм в Конго и не полагается иметь нарезное оружие, — сказал я, — но дам тебе карабин и патроны, если укажешь следы чудовищ. Только следы...

Квали закусил губы и поглядывал на меня исподлобья.

— Не обманешь, начальник?

— Если укажешь следы, не обману.

— Да, — торжественно произнес негр, — Квали отведет экспедицию и укажет следы больших зверей.

* * *

Через неделю мы были в Бумба. Я поручил Вуффу и Джонсону погрузить на пароход редких животных, которых мы отправляли в зоологические сады мистера Лесли Бейза, а сам сел в самолет и через несколько часов уже шагал по людным улицам Леопольдвиля — столицы Бельгийского Конго[1].

В городе недавно были волнения. О них напоминали выбитые стекла в витринах магазинов, обилие патрулей, мрачные лица конголезцев, взволнованный шепот белых. Нервное оживление царило в аэропорту. Многие бельгийцы отправляли свои семьи на родину.

Я занял номер в Гранд-отеле. Несколько дней ушло на оформление дел, связанных с новой экспедицией, на писание писем и на составление отчета для мистера Лесли Бейза. Затем я засел в центральной научной библиотеке, чтобы просмотреть новые геологические и палеонтологические журналы. В одном из них оказалась заметка известного русского палеонтолога, недавно возвратившегося из Эфиопии. В горах Сибу он обнаружил на плите раннетретичного возраста загадочные следы, оставленные, по его мнению, новым видом крупного ящера. Опираясь на различные материалы, в том числе и на эфиопский фольклор, ученый высказывал предположение, что в неисследованных районах Центральной Африки крупные ящеры могли сохраниться до четвертичного времени, а может быть, даже и до современной эпохи.

Я вышел из библиотеки в отвратительном настроении. Связанный контрактом, я не только не имел возможности опубликовать того, что знал, но даже не мог написать письма автору статьи и поделиться с ним своими взглядами.

Погруженный, в невеселые размышления, я медленно шел по центральному бульвару, не обращая внимания на дождь, который лил все сильнее и сильнее. Вдруг кто-то тронул меня за рукав. Я оглянулся. Передо мной стоял невысокий коренастый человек в прозрачном плаще из серого пластиката. Из-под капюшона глядели широко расставленные удивительно знакомые глаза.

— Турский?.. Какими судьбами?

Он отбросил капюшон, и я сразу узнал его. Это был инженер Мариан Барщак из Варшавы.

Летом 1939 года мы оба были призваны из резерва, попали в один полк. После разгрома, чудом избежав плена, укрылись в Карпатах. Я работал там до войны и знал каждую тропу, каждый перевал. Горами мы добрались до румынской границы. Потом много месяцев провели в Румынии, весной 1940 года вместе оказались в Марселе. Тут наши пути разошлись. Мне удалось устроиться на работу в частную компанию, ведущую поиски нефти на юге Сахары, а Мариан уехал в Лондон, чтобы вступить в формирующуюся там польскую армию...

Мы обнялись и расцеловались.

Через несколько минут мы уже сидели за столиком ресторана в Гранд-отеле.

— Почему не возвратился? — был первый вопрос Барщака.

— А ты?

— Я вернулся в сорок шестом. Служил в армии, потом перешел на дипломатическую работу. Сейчас работаю консулом в Конакри. А что поделывал ты?

Я коротко рассказал о себе.

Барщак качал седеющей коротко остриженной головой.

— Надо возвращаться, Збигнев, — сказал он, когда я кончил. — Польше нужны опытные геологи. А ты торчишь в эмиграции. Неужели тебя никто не ждет?

— Никто. Родные погибли во время оккупации. Я остался один. Понимаешь, совсем один, Мариан. А здесь были работы, начатые еще во время войны. Хотел закончить... Так и шли годы...

— Ты обзавелся новой семьей?

— Нет. На это тоже не хватило времени... Вот разделаюсь с экспедицией в Конго и обязательно вернусь в Польшу. Я ведь мечтаю продолжить работы в Карпатах.

— Все зависит только от тебя, Збигнев. Если хочешь, напишу в Варшаву. К приезду тебя будет ждать интересная работа.

Я сказал, что подумаю. Мы проговорили до поздней ночи. Мариан рассказывал о Польше, о своих поездках, потом поинтересовался, где работала моя экспедиция. Узнав, что я недавно прилетел из Экваториальной провинции, он оживился.

— Само провидение послало тебя, — воскликнул он. — Мне надо выяснить судьбу одного чеха — кинооператора... Парень около года назад приехал в Конго и исчез. Он должен быть отснять несколько сотен метров пленки для кинохроники, а ему жара или содовая вода ударила в голову. Захотел экзотики. Отправился зачем-то в Экваториальную провинцию, и там его след затерялся. Есть сведения, что его видели в Бумба с одним охотником, а потом он как в воду канул. Местные власти начали расследование, но сейчас на них небольшая надежда. У них у самих слишком много хлопот. Откровенно говоря, не думаю, чтобы бельгийцы продержались здесь больше года. Земля горит у них под ногами... Так вот, ты не слыхал об этом кинооператоре? Его звали Мирослав Грдичка.

— Нет, не слышал. А как звали охотника?

— Кажется, Ричардc.

Я подскочил на стуле.

— Ричардc?

— Ты знаешь его?

— Да... А собственно, нет... Но знаю, что месяцев пять назад его растерзал лев. Это случилось перед моим приездом в Конго.

— О гибели охотника и я слышал, — задумчиво сказал Барщак. Но с Грдичкой их видели гораздо раньше месяцев восемь тому назад... Ты возвратишься в Бумба?

— Еще до окончания периода дождей. И сразу выеду на север, в неисследованные районы Экваториальной провинции.

— Попробуй навести справки на месте, а потом по деревням, через которые пойдет экспедиция. Человека с киноаппаратом не могли не заметить.

— Обещаю, Мариан. Судьба этого кинооператора меня самого заинтересовала. Как узнаю что-либо, сразу извещу тебя.

В эту ночь я долго не мог заснуть. Разговор с Барщаком снова всколыхнул мысли о возвращении. Может быть, действительно в Польше я найду друзей. Исчезнет чувство одиночества... А тираннозавр?.. Неужели он все-таки существует? Ричардса видели с кинооператором. Вероятно, они путешествовали вместе. Потом Ричардc послал снимок тираннозавра мистеру Бейзу, а кинооператор исчез. А Ричардc не умел фотографировать... И были еще какие-то два туземца, которых затоптал белый носорог. И растерзанный белый носорог есть на снимке... И есть еще негр Квали, который немного говорит по-английски; он обещал показать следы больших зверей. Эти звери могут оказаться динозаврами. А динозаврам полагалось бы давно перейти в ископаемое состояние. Но вот русский палеонтолог пишет, что они могли сохраниться. И я тоже так думаю, но писать об этом не могу. И негр Квали... Он хочет получить карабин. Интересно, зачем ему карабин?.. А Ричардc не умел фотографировать...

В комнате было душно. За окном шумел дождь. Я ворочался с боку на бок и забылся тяжелым сном лишь под утро.

* * *

И вот мы снова в зеленом океане джунглей. Медленно движется колонна машин. Едем по узким тропам, проложенным в непроходимой, перевитой лианами чаще; иногда напрямик, прорубаясь сквозь заросли. Каждое утро я со страхом жду, что Квали скажет:

— Машина дорога больше нет.

Это будет означать, что надо переложить снаряжение на носильщиков и продолжать путь пешком в знойной духоте тропического леса. Но Квали молчит. Каждое утро он усаживается рядом с шофером головной машины и мы едем дальше. Как он отыскивает путь в бесконечном зеленом лабиринте? Он ведет экспедицию на северо-запад. Я давно потерял представление, где мы находимся. Карт нет. По-видимому, мы огибаем Большие Болота с севера. Уже несколько дней не попадается никаких признаков жилья. Только узкие, еле заметные тропы. Кто их проложил, люди или животные, я не знаю.

Иногда мы переваливаем гряды невысоких холмов, в зарослях тростника переправляемся через ручьи и небольшие речки. Машины вязнут, их приходится вытаскивать и чуть ли не на плечах выносить на сухие склоны. Зеленому океану нет конца. Видимость — на несколько десятков метров, а дальше — исполинские серые стволы, обвитые лианами.

Крупных животных мы не встречаем. Их отпугивает прерывистый захлебывающийся вой перегретых моторов. Лишь время от времени беззвучно скользят по мшистому ковру стремительные и опасные, как сама смерть, змеи. Мучительно хочется выбраться из зеленого плена, увидеть небо над головой и солнечные дали саванн, знакомые созвездия, почувствовать на лице освежающие порывы ветров. Но джунгли бесконечны. Захватив караван в свою паутину, они не хотят выпустить его и тянутся день за днем.

Где-то на юге течет многоводная Конго, на севере несет свои воды ее приток Убанги. Но до них много дней пути, а мы делаем за день двадцать-тридцать километров.

Я часто думал о судьбе Мирослава Грдички. Заблудиться в этих бескрайних зарослях — значило погибнуть. Даже новейшие самолеты не могли бы помочь. Ты будешь слышать их гул над головой, но не увидишь их, и они не увидят тебя. Разве что подожжешь джунгли, но тогда и сам найдешь гибель в пламени лесного пожара.

В Бумба не удалось узнать о чехе ничего нового, кроме того, что рассказал Барщак. Перси Вуфф, которому я поручил навести справки, вскоре объявил, что Грдичка вообще не появлялся в Бумба. Видимо, мой заместитель не захотел утруждать себя лишней работой. Сам я без труда выяснил, что кинооператор прожил в Бумба несколько дней в той же гостинице, в которой останавливались мы. Это было около десяти месяцев назад. Куда он отправился из Бумба, никому не было известно. Джонсон тоже ничего не знал, а может, не хотел говорить...

Старый охотник сильно изменился, помрачнел, стал молчаливым. Он хотел отказаться от участия в новой экспедиции. Уговорить его стоило большого труда. В пути он теперь всячески старался избегать разговоров и со мной, и с Перси Вуффом. Я не сомневался, что между ним и Перси в мое отсутствие что-то произошло. Но что именно?.. Для меня это оставалось загадкой. Они уже не проводили вместе вечеров за бутылками виски. После ужина Джонсон торопливо исчезал в палатке, а Перси долго сидел один у походного стола, положив квадратный подбородок на свои огромные кулаки. Мохнатые ночные мотыльки метались вокруг фонаря, а Перси сидел неподвижно, устремив на них немигающий взгляд. Иногда мне казалось, что он прислушивается к таинственным голосам джунглей. Впрочем, как только лагерь затихал, Перси поднимался и, тяжело ступая, шел в свою палатку. Он не рисовал больше пейзажей; от его полусонного равнодушия не осталось и следа, он стал озлобленным и дерзким. Однажды я застал его, когда он наорал на одного из рабочих и уже собирался пустить в ход кулаки. Пришлось вмешаться и остановить его. Негр поспешил благоразумно исчезнуть, а Перси бросил на меня исподлобья тяжелый взгляд, пробормотал что-то сквозь зубы и нырнул в палатку. Атмосфера явно накалялась. Я чувствовал, что каравану необходимо как можно скорее выбраться к солнцу и свету. Джунгли отравляли нас своим дыханием. Если мы не вырвемся из них в ближайшие дни, мы можем сами превратиться в диких зверей. Во время очередного привала я заговорил об этом с Квали.

— Еще один день, — сказал молодой негр. — Завтра вечер будет гора, потом озеро и Большой Болото. Лес кончится завтра...

К вечеру следующего дня джунгли начали редеть. Среди густой зелени крон все чаще проглядывали пятна голубого неба. Машины выбрались на сухой пологий склон. Здесь деревья росли не так густо, как внизу, и машины пошли быстрее.

Джунгли расступались, светлели, уходили в стороны. Вот всего несколько огромных деревьев осталось впереди, и за ними лежало обширное плато, поросшее густой травой и залитое неярким светом вечернего солнца.

Все вздохнули с облегчением. Даже негры, для которых джунгли были родным домом, повеселели. Я окинул взглядом караван и не мог не признаться себе, что только благодаря изумительному искусству нашего проводника и мужеству черных шоферов машины выдержали десятидневный переход. Это казалось почти чудом. Мы доставили в сохранности весь груз, даже громоздкие решетки металлических клеток, и не бросили в пути ни одной машины.

По совету Квали мы разбили лагерь на краю плато в тени огромных раскидистых деревьев, образующих последний форпост джунглей. Рядом был источник с холодной чистой водой. Пока разгружали машины и ставили палатки, Джонсон с одним из черных воинов, которых мы наняли в качестве носильщиков, пошел посмотреть, нет ли вблизи какой-нибудь дичи. Вскоре донесся выстрел, а еще через несколько минут охотники уже тащили большую пятнистую антилопу.

Лагерь огласился восторженными криками.

Ко мне подошел повеселевший Джонсон. Глаза его блестели.

— Рай для охотников, — сказал он. — Антилопу я подстрелил возле самого лагеря. Дальше на плато видел жираф и стада зебр. Они даже не испугались выстрела.

— Вы не бывали в этих местах?

— Даже не подозревал о их существовании. Квали молодец. Если так пойдет дальше, вы, шеф, может быть, заполучите и вашу бестию.

— А Ричардс тут не бывал?

Джонсон отвел глаза.

— Кто его знает... Пожалуй, нет.

— Вы говорите не очень уверенно.

— Да что я — нянька Ричардсу? — вспылил вдруг Джонсон. — Почем я знаю, где он был, а где не был... Мы работали вместе, это правда. Но не всегда. Последний год он больше ездил один.

— А десять месяцев тому назад?..

— Я уже говорил, что не знаю, куда он тогда ездил. Не знаю!.. Ничего не знаю... — Его голос сорвался на крик.

— Почему так нервно, Джонсон?

— Не люблю, когда допрашивают...

Он принялся набивать трубку. Его пальцы дрожали. Я подумал, что странное поведение старого охотника едва ли объясняется одной лишь усталостью и нервным напряжением последних дней. За всем этим что-то крылось. Но что...?

Мимо проходил Квали. Я подозвал его.

— Завтра будем отдыхать здесь, на этом плато, — сказал я ему. — Послезавтра поедем дальше. Куда Квали поведет нас теперь?

— Лагерь будет тут много день, — ответил Квали. — Дальше дорога машина нет. Идем, покажу...

— Пойдемте посмотрим, Джек, — пригласил я старого охотника.

Джонсон вскинул за плечо свой штуцер и молча пошел следом.

Квали повел нас в сторону заходящего солнца. Неяркий оранжевый диск слепил глаза, заставляя жмуриться. Около километра мы шли по густой траве, потом ее неожиданно сменила шероховатая поверхность серого известняка. Мы сделали еще несколько шагов и очутились на краю плато.

Крутые уступы скалистого склона обрывались к обширной плоской низменности. Она тянулась к далекому задернутому дымкой горизонту. Сначала мне показалось, что это саванны, но, приглядевшись, я понял, что внизу на многие десятки, а может быть и сотни километров раскинулись огромные болота.

Порыв вечернего ветра донес снизу характерный шорох тростника. В эти бескрайние, поросшие тростником пространства погружалось сейчас солнце.

— Так везде, — сказал Квали, указывая на обрывы плато. — Дорога машина нет...

Джонсон молча посасывал потухшую трубку.

— Где же священные камни? — спросил я у негра.

— Вот они. — Квали снова указал на обрывы. — Завтра спуститься, и Квали покажет.

— А куда пойдем искать следы?

— Там. — Негр указал вдоль края обрыва. — Один день пути. Большой озеро. Там...

Солнце село, и сразу же на нас надвинулась тьма. Над головой заблестели звезды.

— Надо возвращаться, — проворчал Джонсон.

— Немного ждать, — попросил Квали.

Мы присели у края обрыва на теплых камнях. Ветер доносил снизу шорох тростников. Где-то вдалеке на плато пронзительно засмеялась гиена, и снова стало тихо.

— Немного слушать, — прошептал Квали.

Мы сидели молча, вслушивались в шорох тростников.

Наконец Квали поднялся.

— Злые духи сегодня молчать, — объявил он, и мы пошли назад в сторону костров, ярко освещающих площадку вокруг лагеря.

* * *

На следующее утро мы поднялись с восходом солнца. Я решил, не теряя времени, осмотреть священные камни и составить план дальнейших действий. После завтрака я, Квали, Джонсон, Перси Вуфф и четверо черных воинов направились к священным камням. Негры были чем-то встревожены. Я слышал, как Квали вполголоса успокаивал и уговаривал их. Перси захватил ящик с красками и насвистывал какой-то марш.

Вскоре мы очутились на краю плато. Квали огляделся и направился вдоль обрывов на северо-запад. Мы молча следовали за ним. Солнце поднималось все выше, и жара становилась все более ощутимой. Пот заливал лицо. Я вынужден был часто останавливаться и протирать очки. Прошагав под палящими лучами тропического солнца несколько километров, мы достигли глубокой расщелины, рассекающей край плато. Квали нырнул в нее, но вскоре появился снова и знаками предложил следовать за ним. Мы спустились по расщелине к подножию обрывов. Здесь тянулись каменные осыпи, доходящие до тростниковых зарослей. Над осыпями в стене обрывов темнели входы в пещеры.

— Здесь, — сказал Квали, указывая на пещеры.

Мы подошли к одной из них. Черные воины побросали груз в тени обрывов и тревожно озирались по сторонам.

Я шагнул в глубину пещеры. Навстречу по каменистому грунту выскользнула большая серая змея и исчезла в густой траве. Стены пещеры были покрыты грубыми рисунками, сделанными красной и желтой красками. Здесь были изображения диких животных и сцены охоты. Чаще других повторялись изображения буйволов, жираф и слонов.

— Эти рисунки, по-видимому, сделаны очень давно, — решил я. — Они напоминают искусство палеолита и могли быть созданы двадцать пять — тридцать тысяч лет тому назад.

— Эти рисунки сделан недавно, — возразил Квали. — Эти рисунки сделан воины нашего племени. Вот рисунок мой отец. — Он указал на какие-то изображения в углу пещеры, которых я вначале не заметил.

Я подошел ближе. На известняковой стене красной краской были нарисованы удивительные животные с телами слонов, хвостами крокодилов и длинными тонкими шеями с маленькими головами. Вдоль спин торчали крупные острые зубцы. Странные животные на рисунке бежали. Сомнений быть не могло. Художник изобразил на стене пещеры трех бегущих динозавров.

— Ну, каково? — спросил я Джонсона.

— Хитрое дело, — проворчал охотник, внимательно разглядывая рисунок. — Говоришь, твой отец? — обратился он к Квали. — А откуда знаешь, что это рисовал твой отец?

Квали что-то ответил на местном наречии.

Джонсон шевельнул выгоревшими на солнце бровями.

— Говорит, отец сам показал ему этот рисунок, когда его посвящали в воины, — пояснил Джонсон, кивнув на Квали.

— Как бы там ни было, — сказал я, — этот рисунок бесспорно доказывает существование динозавров в центре Африки в современную эпоху или в самом недавнем прошлом.

Я не кончил. Странный звук послышался со стороны болот. В тот же момент черные воины с воплями ринулись к нам в пещеру.

— Злые духи болот! — крикнул Квали, лицо которого приобрело сероватый оттенок.

— Тихо! — приказал я.

Наступила тишина. Мы все напряженно прислушивались, и вот снова откуда-то издалека донесся тот же звук. Он напоминал одновременно шипение и свист, которые, постепенно затихая, вдруг резко сменились не то кваканьем, не то мяуканьем. Странные это были звуки. В них слышались угроза и вызов и какая-то неукротимая слепая ярость. Свист и мяуканье повторились несколько раз и вдруг резко оборвались. Мы прислушивались еще некоторое время, но над болотами воцарилась тишина. Я посмотрел на негров. Их кожа стала пепельно-серой, губы дрожали, глаза испуганно округлились. Квали выглядел взволнованным.

— Что это могло быть? — спросил я Джонсона.

Старый охотник пожал плечами:

— В жизни не слыхал ничего подобного.

— Это злые духи болот, — хрипло сказал Квали. — Только зачем они разговаривай утром? Квали не понимай... Может, сердятся, зачем мы пришел...

— Видел кто-нибудь этих «злых духов»? — поинтересовался я.

— Злой дух видеть нельзя. Кто видел, — сразу умирай...

— А может быть, так кричат эти звери? — спросил я, указывая на динозавров, нарисованных на стене.

— Нет... Эти так делает, — Квали вытянул губы и зашипел.

— Как змея?

— Нет, змея тихо... Эти очень громко.

— Может, то был, голос другого динозавра — хищника, — заметил я, обращаясь к Джонсону.

— Вроде вашего тираннозавра? Может, так, а может, и нет.

Я открыл полевую сумку и достал фотографию тираннозавра. Протянул ее Квали.

— Ты не слышал о таком звере?

Негр осторожно взял фотографию, стал с интересом разглядывать, потом возвратил мне:

— Квали не видел такой... Не слышал тоже.

Я попросил Вуффа перерисовать изображения животных со стены пещеры.

Мой заместитель скроил недовольную гримасу.

— А вы не уйдете отсюда?

— Ну, а если уйдем? Вы же вооружены.

— Я один тут не останусь, — объявил Перси.

— Успокойтесь. Мы никуда не денемся. Будем осматривать остальные пещеры. Могу оставить вам негров... для охраны.

Перси проворчал что-то и велел одному из носильщиков принести ящик с красками.

Мы пробыли у священных камней до вечера. Голосов «злых духов» больше не слышали. Ни единого звука не доносилось со стороны болот. Только тростник временами начинал шелестеть от порывов ветра. Джонсон устроился в тени обрывов и несколько часов следил за болотами, но не заметил ничего подозрительного. Мы с Квали лазали по пещерам, распугивая змей, которые прятались там от дневной жары. В большинстве пещер стены были покрыты рисунками. Однако все это были изображения животных, встречающихся и поныне в Экваториальной Африке. Рисунок, сделанный отцом Квали, был единственным.

Я попытался узнать, что означают все эти рисунки, но Квали не смог объяснить. Ему не хватало слов.

— А твой отец, Квали, видел больших зверей не здесь.

— Нет, начальник. Он видел у озера. Один день пути отсюда. Квали там не был. Завтра пойдем...

— Скажи, Квали, а за что бельгийцы убили твоего отца?

Лицо молодого негра стало мрачным, и в глазах вспыхнули недобрые огоньки.

— Ты какой земля, начальник? Англичанин?

— Нет, я поляк. Есть такая страна — Польша, там далеко, — я указал на север. — Советский Союз знаешь?

Квали кивнул.

— Это рядом. Только Советский Союз — большая страна, большая, как вся Африка, а моя страна маленькая...

— Знаю, — сказал Квали, — учитель говорил. Квали учился... Один год, — пояснил он и вдруг улыбнулся. — Школа — очень хорошо. Советский Союз — очень хорошо, и твой страна — хорошо. — Он глубоко вздохнул, его лицо снова стало мрачным. — Бельгийский дьявол убил мой отец. Отец заступился мой мать. Ударил бельгийский солдат. Отец расстреляли, пятнадцать другой воин Нгоа тоже... За что?..

Что я мог ответить? Я протянул ему руку, и он крепко пожал ее.

— Квали — твой друг, — сказал он. — Ты хороший человек. Квали тебе помогай. — Он взял меня за большой палец правой руки и сильно потянул, а потом протянул мне свой большой палец, и я тоже подергал за него.

Мы заключили дружественный союз.

Вечером с помощью Джонсона удалось узнать у Квали, что означают рисунки в пещерах. На плато раньше происходили обряды посвящения в воинов. Бросали жребий, и каждый молодой охотник должен был убить стрелой того зверя, который выпал ему на долю. Если это удавалось, охотник рисовал на стене пещеры изображение убитого животного и становился воином. Если от восхода до заката охотник не мог подстрелить свое животное, обряд посвящения откладывался на год. Мясо убитых животных не употреблялось в пищу. Пока охотник рисовал убитого зверя, старшие воины уносили тела животных на берег озера и оставляли там как жертву злым духам Больших Болот. Раньше на этом плато обряды посвящения были особенно торжественными и происходили раз в пять лет. Потом, когда бельгийцы захватили места для охоты и запретили неграм охотиться на крупную дичь, плато стало своеобразным заповедником, куда не смогли проникнуть европейцы, и обряды посвящения происходили здесь каждый год. Квали тоже прошел здесь посвящение. Он убил льва и нарисовал его на стене пещеры возле больших зверей, изображенных отцом. Год посвящения Квали был последним годом свершения обряда на плато. Потом бельгийцы запретили неграм удаляться за пределы территорий, расположенных вблизи селений. А вскоре в деревушке, где жил Квали, разыгралась трагедия; большинство мужчин было расстреляно бельгийскими солдатами. Квали тоже хотели расстрелять. Но он отбился и бежал. Шрам на его лице — память тех дней...

Мы сидели у костра. Над нами черное небо и неправдоподобно яркие звезды. Легкий ветерок доносил из джунглей пряные ароматы каких-то цветов. Вдали пронзительным смехом заливались гиены.

— Смейтесь, смейтесь, — проворчал Перси Вуфф, прислушиваясь. — Смеется тот, кто смеется последним...

Когда восток начал светлеть, мы с Джонсоном взяли карабины и пошли к краю плато. Вскоре позади послышались чьи-то шаги. Нас догнал Квали с длинным копьем в руках. Я отдал ему нести свой карабин. Он схватил его жадно и бережно, погладил вороненый металл и осторожно забросил за плечо. Мы остановились на краю обрыва. Было тихо. Внизу шелестели тростники.

Я вслушивался в дыхание спящих болот и думал о том, что неведомое всегда заманчиво, что природа полна загадок и что величайшее счастье дано тем, кто, очутившись на пороге загадки, не задумается сделать следующий шаг.

* * *

Путь к озеру занял целый день. Мы вышли на рассвете. Самые жаркие часы переждали в тени обрывов, а когда зной начал спадать, снова двинулись вдоль края плато на запад. По обнаженным плитам известняка идти было легко. Стада полосатых зебр пробегали невдалеке среди густой высокой травы и, казалось, не обращали на караван никакого внимания.

Я вначале недоумевал, почему Квали предпочел пеший маршрут. Но, когда мы стали пересекать глубокие ущелья, уходящие от края обрывов далеко в глубь плато, убедился, что машины здесь действительно не прошли бы. Наконец, обрывы повернули к северу. Внизу простиралась холмистая саванна, поросшая группами высоких деревьев. Холмы доходили до самого края болот. Между крайними холмами блестело большое озеро. С севера в него впадала река, вытекающая из глубокой расщелины в обрыве плато.

— Там, — сказал Квали, указывая на озеро.

До озера оставалось еще около трех километров. Мы остановились передохнуть.

— Будем спускаться? — спросил я у Квали.

— Нет. Лагерь надо ставить на гора у реки.

— А почему не у озера?

— Нельзя. Плохо будет...

— Боишься «злых духов»?

— Нельзя, — настойчиво повторил Квали. — Моя знает...

Пришлось согласиться. Мы повернули к северу вдоль края обрывов. Носильщики, которые раньше растянулись длинной цепью, теперь сбились в кучу. На ходу они перебрасывались тревожными восклицаниями и с опаской поглядывали вниз на озеро.

Я догнал Джонсона.

— Как вы думаете, Джек, это те же болота, по окраине которых мы с вами лазали до наступления периода дождей?

— Кто их знает. Может, и те... — Джонсон помолчал, потом спросил что-то у Квали.

Негр долго объяснял, указывая на юг, на восток и рисуя пальцем круги в воздухе.

— Выходит, не совсем те, — сказал Джонсон, когда Квали замолчал, — хотя вот он уверяет, что они соединяются где-то на юге. Только дороги туда нет.

— Мы взяли теодолит. Завтра определим координаты озера и точно узнаем, где находимся, — пообещал я.

— А что толку? — заметил Джонсон. — Карты все равно нет.

— Нарисуем на глаз. А в следующий раз захватим с собой топографа.

— Вы думаете, сюда придется приезжать еще раз?

— Без сомнения, и не один.

Джонсон вздохнул. Я понял, что, несмотря на красоту окружающей местности и обилие дичи, такая перспектива ему не улыбалась.

Место для лагеря выбрали на высокой террасе вблизи водопада. Река вырывалась здесь из узкого ущелья и падала шумными пенистыми каскадами. Ниже водопада река растекалась широкими протоками. Между протоками виднелась масса мелких островов, заросших травой и кустарником. В полутора-двух километрах ниже по течению поблескивала спокойная гладь озера. По его берегам тянулись густые заросли тростника, но в дельте реки тростника было меньше, а местами желтели косы и пятна песчаных пляжей. Значит, берегом реки было легче всего добраться до озера.

Холмистая саванна по берегам озера казалась пустынной. Это нас удивило. Ведь невдалеке на плато мы только что видели стада зебр и антилоп. Пустынна была и зеркальная поверхность озера.

Пока разбивали лагерь, солнце село, и почти сразу стало темно. Мы поужинали мясом анитилопы и улеглись спать. По совету Джонсона была поставлена охрана. Черные воины должны были сменяться через два часа и всю ночь жечь большой костер.

Ночь прошла спокойно. Утром Квали рассказал, что караульные слышали голоса разных животных, но «злые духи» молчали. Впрочем, звуки с болот едва ли могли достигать лагеря. Кроме того, их заглушил бы неумолкающий гул близкого водопада.

С первыми лучами солнца мы двинулись к озеру. Настроение царило торжественное. Все были немного взволнованы: ведь мы находились у цели нашего путешествия. В лагере я оставил только троих негров, остальных взял с собой в расчете на то, что придется «прочесывать» кустарник на островах и заросли тростника.

Черные воины были настроены уже не так панически, как вчера. Они шли охотно; некоторые улыбались и шутили. Каждый из них был вооружен длинным копьем с широким стальным лезвием и большим ножом, похожим на короткий меч. У многих были луки и колчаны со стрелами. Некоторые воины шли почти голыми; на других были надеты белые плащи, такие же, как у Квали. Джонсон, Перси Вуфф и я были вооружены десятизарядными карабинами и крупнокалиберными автоматическими пистолетами. Джонсон захватил и свой старый штуцер, которому доверял больше, чем любому новейшему оружию.

Мы спустились к берегу реки. Здесь на песчаной отмели увидели множество следов антилоп и буйволов, которые ночью приходили на водопой. Квали нашел след небольшого носорога.

Я велел разыскать брод, но черные воины, едва ступив в воду, тотчас же с воплями выскочили на берег. Река кишела крокодилами. Одного из них, который в пылу преследования выполз на песок, воины мгновенно закололи своими длинными копьями.

Джонсон указал мне на темные колоды, неподвижно лежащие на противоположном берегу реки.

— Что это? — не понял я.

— Тоже крокодилы, господин профессор, — не без ехидства ответил охотник. Он поднял свой штуцер, прицелился и выстрелил.

Одна из колод подскочила и закрутилась на месте, свиваясь в спираль и снова распрямляясь, остальные поспешно сползли к реке и исчезли в воде. Движения раненого крокодила становились все медленнее, и, наконец, он затих.

Черные воины разразились громкими торжествующими криками, а потом отплясали вокруг Джонсона стремительный танец, подпрыгивая на согнутых ногах и ударяя в землю древками своих копий.

— Превосходный выстрел, — похвалил я. — Интересно, куда вы целились?

— Туда же, куда и попал. В глаз.

Это было почти невероятным: попасть в глаз крокодилу с расстояния добрых ста пятидесяти метров.

Я с уважением пожал руку старого охотника:

— Знал, что вы прекрасный стрелок. Но этот выстрел феноменален. Никакой тираннозавр нам уже не страшен.

— Пустяки, — сказал польщенный Джонсон.

Один Перси Вуфф был недоволен.

— Незачем было стрелять, — проворчал он. — Этак распугаете более крупную дичь.

— Более крупная дичь не испугается, — спокойно возразил Джонсон. — Она еще не знает, что такое выстрел. А сегодня надо шуметь, чтобы узнать, кого скрывают прибрежные заросли. Не за куропатками приехали...

Перси пробормотал что-то сквозь зубы. Последнее время он все чаще огрызался вполголоса, шепча непонятные слова. Его былая дружба с Джонсоном окончательно разладилась.

Мы целый день лазали по прибрежным зарослям. Много раз переходили вброд мелкие протоки, «прочесали» тростники на берегу озера, но не встретили никого, кроме крокодилов и змей. На илистых берегах не попадалось следов крупных животных. Зеркальная гладь озера была спокойна. Мы возвратились в лагерь немного обескураженные.

Прошло еще несколько дней. Поиски продолжали оставаться безуспешными. Вокруг озера не было заметно ничего подозрительного, а болота были слишком далеки. Дичи на плато встречалось великое множество, но не она интересовала нас.

Посоветовавшись, мы решили разделиться и продолжать поиски тремя группами, чтобы охватить большую площадь. Я взял себе в помощники Квали и еще двух черных воинов: Н'Кора и Мулу. Это были стройные веселые парни с приплюснутыми носами и толстыми губами, очень похожие друг на друга. Оба были разукрашены хитроумной татуировкой, напоминавшей рисунки художников-абстракционистов. Н'Кора носил короткие клетчатые штаны и имел ожерелье из костей и зубов леопарда, у Мулу ни штанов, ни ожерелья не было. Все его одеяние составляла набедренная повязка.

Пока Джонсон и Перси Вуфф со своими помощниками работали к западу от реки, мы вчетвером исколесили большой кусок саванн и берега озера на юго-восток от нашего лагеря. Во время походов мы напряженно прислушивались, надеясь, что снова зазвучат странные голоса «злых духов». Теперь мы страстно желали услышать их. Но все было напрасно. Тростники молчали. Тишина царила над озером. По ночам ее нарушал лишь насмешливый хохот гиен.

Я уже несколько раз предлагал возвратиться к главному лагерю и начать поиски в болотах там, где мы впервые услышали голоса «злых духов», но Квали утверждал, что только здесь у озера мы можем рассчитывать на успех.

— Ждать, начальник, надо ждать, — твердил он.

И мы продолжали свои походы в окрестностях озера, и ждали.

Наступило очередное воскресенье, и Перси Вуфф и Джонсон объявили, что они остаются в лагере. Все были утомлены непрерывными маршрутами и невыносимой жарой. День отдыха был необходим. Сначала я тоже хотел провести этот воскресный день в лагере, но после завтрака решил сделать небольшой маршрут по долине реки выше водопада, чтобы посмотреть геологический разрез плато. Квали охотно согласился сопровождать меня. Помимо карабина и пистолета я вооружился геологическим молотком, Квали повесил за спину рюкзак, и мы тронулись в путь.

В глубоком ущелье возле шумной стремительной реки не было той изнуряющей жары, от которой мы страдали во время походов к озеру. Местами можно было идти в тени отвесных скал.

Я осматривал обнажения, кратко описывал их. Квали отбивал образцы. Мы быстро продвигались вперед и к полудню отошли километров на десять от лагеря. Здесь мы устроили привал под навесом известняковой скалы. Квали достал из рюкзака завтрак. Мы ели мясо жареных уток, которых настрелял Джонсон у озера, и запивали его холодной водой из источника. Потом я прилег в тени, подложив под голову рюкзак. Незаметно я задремал.

Разбудил меня Квали.

— Смотри, начальник, — сказал он, протягивая какой-то блестящий предмет, — Квали нашел это в камнях.

Он держал в руках изуродованные остатки кинокамеры.

Камера была расплющена, словно ее били тяжелым камнем. Стекол в объективе не осталось. Кассеты не было. Только обрывок пленки торчал между изогнутыми передающими барабанами. Сбоку сохранились фабричная марка «Вильд. 1957 год» и номер.

— Где ты ее взял?

— Пойдем, Квали покажет.

Невдалеке от места, где лежала камера, я нашел среди камней несколько кусочков стекла — осколки объектива.

Квали, сообразив, что находка заинтересовала меня, продолжал поиски. Вскоре я услышал призывный крик. Квали сидел на уступе склона, метрах в десяти выше меня, под самым обрывом. Над ним громоздилась вверх почти вертикальная стена ущелья. Он что-то показывал издали. Я поднялся к нему, и он протянул мне расплющенное кольцо объектива.

— Здесь лежало, — пояснил он, указывая пальцем, где поднял кольцо.

Я огляделся и... понял.

— Аппарат брошен оттуда, — сказал я, — с обрыва на противоположном берегу реки. Он пролетел над рекой, ударился здесь, разбился; кольцо осталось, а аппарат отскочил к тем камням, где ты нашел его.

Квали закивал головой, соглашаясь, что так могло быть.

Мы продолжили поиски в ущелье, но больше ничего не обнаружили.

— Полезем наверх, — предложил я.

Мы перешли по камням реку, вскарабкались на крутой склон и через несколько минут уже стояли на краю ущелья, над тем местом, где Квали нашел кинокамеру. Небольшую зеленую лужайку окружали причудливые красноватые скалы. Между скалами рос колючий кустарник с огромными желтыми цветами. Из-под кустов вытекал родник. «Отличное место для лагеря», — подумал я.

— Смотри, начальник, — сказал Квали.

Он поднял большой камень, размахнулся и швырнул в ущелье. Камень пролетел над рекой, ударился о карниз, на котором было найдено кольцо объектива, разбился, и осколки скатились к тому месту, где лежала кинокамера.

— Все правильно. Хорошо, — похвалил я.

— Хорошо, — согласился Квали.

Первая часть задачи была решена.

На краю лужайки мы нашли остатки костра.

— Когда его жгли? — спросил я у своего спутника.

Квали задумался. Он раздвинул молодую траву, уже выросшую на пепелище, растер в пальцах перемешанную с пеплом красноватую почву. Нашел несколько угольков, попробовал их зачем-то на зуб.

— Луна пять-шесть раз успел родиться, — сказал он наконец.

— А может, поменьше, — усомнился я.

— Нет...

Эта дата тоже совпадала. Теперь надо было убедиться, что несчастный Грдичка действительно был здесь с другим белым.

— Квали — храбрый воин и ловкий охотник, — сказал я. — А вот может ли Квали сказать, сколько людей было у этого костра?

Молодой негр нахмурился и покачал головой, потом опустился на колени и снова принялся исследовать пепелище. Я тщательно обыскал поляну, но не заметил ничего примечательного: тропические дожди давно смыли все следы.

Квали продолжал ползать по лужайке, осторожно раздвигая траву, вглядываясь в красноватую почву. Я присел на камень и ждал. Наконец негр поднялся и подошел ко мне.

— Квали думай так, — начал он. — Люди был тут два раза. Квали нашел другой костер. Один раз был два белый и негры. Другой раз — два белый. Один белый курил трубка, другой папироса, вот. — Квали протянул мне бумажный мундштук, на котором еще можно было разглядеть рисунок чешского льва и надпись «Брно». — Один белый носил ботинка с желтый гвоздь. — Квали протянул медную шляпку гвоздя; такими гвоздями многие африканские охотники подбивают подошвы своих сапог. — Один белый, — продолжал Квали, — имел большой карабин, вот! — И Квали показал мне гильзу чуть не восьмого калибра.

Все это походило на чудо.

— А как ты узнал, что тут были белые, и негры? — с сомнением спросил я.

— Кости, — пояснил Квали. — Белый человек не грызет кости; негр грызет. Один костер — кушал белый и негр... Другой костер — кушал белый. Негр не кушал.

— Ясно, — сказал я. — А какой костер был раньше?

— Тот, где кушал негр и белый, — без колебаний ответил Квали.

— А куда же делись негры?

— Квали не знает, начальник.

— Мне кажется, — медленно произнес я, смотря в глаза своему спутнику, — что один белый тут убит... Тот, у кого был аппарат, который ты нашел в ущелье. Надо это проверить.

— Как проверить? — не понял Квали.

— Найти его тело или скелет.

— Как найдешь? — возразил негр. — Гиена, начальник. Очень много гиена. Все таскал, ничего не оставлял.

— А все-таки попробуем. Квали — очень ловкий следопыт.

Негр гордо выпрямился.

Мы продолжили поиски в ближайших окрестностях поляны. Однако на этот раз даже искусство Квали оказалось бессильным. Больше мы не нашли ничего.

Солнце уже склонялось к западу. Пора было возвращаться.

Остатки кинокамеры, осколки стекла, окурок и гильзу мы упаковали в бумагу, и Квали спрятал их в рюкзак, где лежали образцы горных пород.

На пути в лагерь я уже мысленно нарисовал картину преступления. Двое белых и двое негров отправляются в джунгли. Они достигают заповедного плато. Один снимает на кинопленку диких животных, другой охраняет его в опасных маршрутах. Лагерь они устраивают на живописной поляне над ущельем. Все четверо уходят в далекий маршрут к озеру. Белый носорог, потревоженный тираннозавром, атакует маленький отряд. Оба негра падают его жертвами. Носорог смертельно ранен охотником, но приблизиться к нему охотник и кинооператор не успевают. Над издыхающим носорогом вырастает чудовищная громада тираннозавра. Жужжит кинокамера.

Оператор успевает отснять несколько кадров. Но охотник не решается стрелять. Он не уверен, что сможет остановить гигантского хищника. Пока тираннозавр терзает убитого носорога, оператор и охотник отступают с поля сражения. Они возвращаются в свой лагерь над ущельем. Но их уже только двое. Они стали обладателями сенсации, которая может принести славу и деньги. Но, собственно, хозяином положения является кинооператор. Он успел сфотографировать чудовище. Утром возникает спор, который разрешается выстрелом из ружья восьмого калибра. Оператор падает мертвым. Охотник вырывает кассету с пленкой из аппарата. Кинокамера летит в ущелье. Теперь он один — обладатель сенсации. Он закапывает тело невдалеке от лагеря и пускается в обратный путь. Через несколько недель, проявив кинопленку, он отсылает фотографию своему патрону — мистеру Лесли Бейзу...

Как будто все получалось складно. Неясно лишь было, куда девалась кинопленка и какое отношение ко всей этой истории имел Джек Джонсон.

— Квали, — обратился я к негру. — Я хочу сохранить в тайне наше сегодняшнее открытие. Никто, понимаешь, никто не должен пока знать, что мы нашли лагерь, сломанный аппарат, папиросу и гильзу. Ты понял меня?

— Квали понял, начальник. Квали будет немой, как карабин, когда вынул затвор.

Мы заключили союз молчания.

* * *

Когда мы подошли к лагерю, я сразу почувствовал: в наше отсутствие что-то произошло. Черные охотники молча стояли вокруг неподвижного белого предмета, лежащего на земле. Никто даже не оглянулся на нас с Квали. Джонсон и Перси Вуфф сидели в палатке. Оба были очень мрачны.

— Жалко, что вас не было, шеф, — сказал вместо приветствия Джонсон. — Вы много потеряли...

— Что случилось?

— Ничего особенного! Нас навестил «злой дух». И, надо отдать ему должное, он-таки застал нас врасплох. Двое негров уже в раю, а третий будет там до захода солнца.

— Объясните толком, что произошло.

— Пускай он рассказывает. — кивнул Джонсон в сторону Перси Вуффа. — Он присутствовал на всем спектакле, а я успел только к концу.

Я взглянул на Перси.

— Я решил выкупаться, — начал Перси, избегая глядеть мне в глаза, — и велел неграм распугать крокодилов. Негры подняли на берегу дьявольский шум, а потом полезли в воду и стали огораживать плетнем место для купания. Я в это время стоял на террасе в нескольких десятках метров от берега и смотрел в сторону озера. Вдруг я заметил на реке что-то черное. Оно быстро плыло вверх по течению и было похоже на небольшую подводную лодку. Когда оно подплыло ближе, я подумал, что это исполинский крокодил. Пасть у него была метра три длиной, а зубы вот такие... — Перси показал рукой, какой длины были зубы.

— Надо было предупредить негров об опасности, а не рассматривать зубы, — резко бросил Джонсон.

— А зубы вот такие, — повторил Перси, не обращая внимания на слова Джонсона. — Когда негры его заметили, они кинулись врассыпную, но было поздно. Эта тварь выбралась на мелкое место, поднялась на задние лапы и одним прыжком махнула на берег. Я сообразил, что это та самая бестия, которая изображена на фотографии Ричардса. Клянусь вам, это само исчадие преисподней. Оно скачет, как кузнечик, несмотря на свою колоссальную тушу. Вмиг оно настигло одного из негров, разорвало его на куски и пожрало на моих глазах. — Голос Перси дрогнул. — Клянусь, все это продолжалось несколько секунд. Потом оно прыгнуло к следующему негру, который, удирая, напоролся на корень дерева и, наверно, повредил ногу. Слышали бы вы, как он заорал. Я принялся стрелять в чудовище из моего пистолета, но клянусь...

— Врет он, — прервал Джонсон, — он начал стрелять немного позже, когда тираннозавра не было и в помине.

— Я принялся стрелять из моего пистолета, — упрямо повторил Перси, даже не взглянув на охотника, — но пули были для него, как горох. Какой-то негр, кажется Мулу, бросился и ударил бестию копьем. Копье сломалось, как спичка, а чудовище отшвырнуло негра ударом хвоста, схватило свою жертву и прыгнуло в реку. В это время прибежал Джонсон...

— Я всадил в уплывающего дьявола не меньше десяти пуль, — хрипло сказал охотник. — Одна из пуль пришлась ему сильно не по вкусу, потому что он нырнул. Мы уже решили, что ему капут. Но бестия вынырнул далеко впереди и на третьей скорости ушел в озеро, так и не выпустив негра, который был перекушен почти пополам.

— Что с Мулу? — спросил я.

— Безнадежен. Поломаны все кости и пробита голова. Счастье, что без сознания...

Черные воины, столпившиеся вокруг умирающего, завыли: сначала тихо, потом все громче и громче. Я поспешно вышел из палатки. Ко мне подошел Квали.

— Мулу кончай,–тихо сказал он. По его черной изуродованной шрамом щеке скатилась слеза.

* * *

Обряд погребения состоялся на рассвете, и затем мы сразу же приступили к постройке большого плота. Раненый тираннозавр пересек озеро и исчез в камышах на противоположном берегу. Мы решили плыть за ним на большом тяжелом плоту. Мы рассчитывали, что если ящер не издохнет от ран, то, во всяком случае, за сутки он сильно ослабеет и мы сумеем добить его. Ничего было и думать захватить такое чудовище живьем. Для начала я хотел добыть шкуру, череп и часть костей. Меня особенно интересовало устройство задних конечностей, при помощи которых такой исполин мог прыгать, как кенгуру.

Плыть за ящером должны были Джонсон, я, Квали и еще девять черных воинов. Перси Вуффа с остальными носильщиками я решил отправить в главный лагерь за дополнительным снаряжением. Мой заместитель не возражал против такого поручения.

К рассвету следующего дня плот был готов. Шесть длинных стволов в два обхвата каждый были прочно связаны нейлоновыми канатами. Такому тяжелому кораблю был не очень страшен даже тираннозавр. Три пары весел и косой парус на длинной мачте позволяли создать необходимую скорость. На плот мы водрузили еще один плот поменьше, сделанный из стволов бамбука.

Бамбуковый плот мог понадобиться при плавании по узким извилистым протокам На противоположной стороне озера. Груз состоял из оружия, канатов, крепких нейлоновых сетей и двух ящиков продовольствия. Впрочем, ночевать на противоположном берегу озера мы не собирались.

Теперь надо было отобрать черных воинов. Это оказалось нелегким делом. Негры были так напуганы тираннозавром, что вначале наотрез отказались плыть с нами. Ни мои уговоры и обещания, ни угрозы Перси Вуффа, ни авторитет Джонсона не могли заставить их сдвинуться с места. Панический страх перед чудовищем оказался сильнее, чем яростное желание отомстить за смерть товарищей. Охотники, стиснув зубы, молчаливо трясли головами. Ни один из них не хотел ступить на сплетенные канатами бревна плота.

Положение спас Квали. Когда я уже готов был отказаться от преследования раненого тираннозавра, молодой негр вышел вдруг вперед, властным движением поднял руку и заговорил. Вначале я подумал, что он выступает от имени черных воинов и требует отменить охоту на чудовище. Я взглянул на Джонсона. Однако старый охотник внимательно слушал Квали и время от времени одобрительно кивал лысой головой.

— Молодец, — правильно говорит, — шепнул он мне, когда Квали остановился, чтобы перевести дыхание.

Теперь мнения разделились. Черные охотники заспорили между собой. Одни указывали копьями на озеро, другие качали головами, били себя в грудь, втыкали наконечники копий в землю. Квали снова заговорил, но не успел он кончить, как спор разгорелся с новой силой.

Я чувствовал, что решается судьба похода, но боялся вмешиваться, опасаясь испортить дело. Когда шум и гам достигли предела, Квали подошел ко мне и спросил, сколько черных воинов я хотел бы взять с собой. Я сказал.

— Пожалуйста, выбирай, — объявил Квали, делая широкий жест жилистой черной рукой. — Теперь каждый хочет плыть...

— Как ты добился этого? — изумленно спросил я.

— Объяснил великий закон охотников джунглей, — гордо выпрямившись, ответил молодой негр. — Сказал, что большой прыгающий крокодил — хуже бельгийский чиновник... Обещал, что каждый, кто вернется живой, получит от тебя десять долларов, стальной нож и клетчатый штаны. Штаны ты можешь не дать, если не захочешь, а вот нож и десять долларов, пожалуйста, дай обязательно.

Я поспешил согласиться. Спустя несколько минут десять мускулистых черных фигур уже стояли На бревнах плота, опираясь на длинные копья.

С восходом солнца наш «корабль» отчалил. Течение медленно сдвинуло с места тяжелый плот, гребцы налегли на весла, и мы поплыли. Через час плот благополучно выплыл на широкую гладь озера. Оно оказалось глубоким. Даже вблизи берега длинный шест не доставал дна. Поверхность озера была спокойна и совершенно пустынна. Лишь вдалеке у западного берега на воде пестрел розовый рой — вероятно, стая фламинго.

Я глянул в бинокль на наш лагерь. Он уже опустел. Очевидно, Перси Вуфф и носильщики отправились в путь.

Солнце поднималось все выше, и начало припекать. Мы натянули тент и улеглись под ним, продолжая оглядывать в бинокль поверхность озера и темную кромку берега, к которой постепенно приближались. Глубина продолжала оставаться значительной. Дно не просвечивало в темной воде, и нигде мы не смогли достать его.

Джонсон проверил штуцер и загнал в стволы патроны с разрывными пулями.

— Какой калибр у вашей пушки? — поинтересовался я.

— Двенадцатый.

— Неплохо. Но сегодня не помешал бы и восьмой...

— Во всей Центральной Африке штуцером восьмого калибра пользовался только покойный Ричардс. То действительно была пушка. Правда, она иногда давала осечки. Последняя осечка стоила жизни бедняге Ричардсу.

Я вспомнил гильзу, найденную на поляне возле остатков костра.

Наконец тростники зашелестели совсем близко. Они росли сплошной стеной и были гуще и выше, чем на северном берегу. Мы поплыли вдоль зарослей. Ничто не нарушало покоя зеленой, тихо шелестящей чащи...

В одном месте широкий извилистый проток уходил в глубь тростников. Мы направили в него плот и тихо скользили по спокойной темной воде. Гребцы беззвучно орудовали тяжелыми веслами. Мы с Джонсоном стояли с карабинами наготове. Двенадцать пар глаз напряженно вглядывались в окружающий лес тонких буровато-зеленых стеблей и узких заостренных листьев. Серебристые метелки чуть заметно покачивались над нашими головами.

Так мы проплыли около километра. Нестерпимый зной жег кожу, трудно становилось дышать, перед глазами вспыхивали радужные круги. Проток то суживался, то расширялся, но в окружающих его зеленых стенах по-прежнему не было заметно ни одного вылома. Напряжение, охватившее всех нас при вступлении в тростники, начало было ослабевать, как вдруг...

Квали, стоящий на носу плота, предостерегающе поднял руку. В тот же момент до нас донесся омерзительный запах, перед которым аромат давно нечищенного свинарника — благовонное курение. И сразу же в тростниковых зарослях справа от нас что-то тяжело затрещало. Гребцы, как по команде, выхватили весла из воды и отступили к середине плота. Однако наш тяжелый корабль еще продолжал двигаться вперед. Дальше все замелькало, как в стремительном фантастическом сне.

В тростниковой стене появился широкий вылом, а в глубине его, в десятке метров от берега, тяжело поднялось что-то чудовищное, похожее на вставшего на дыбы гигантского крокодила. Его блестящая чешуя отливала золотом и зеленью. Огромная багровая пасть широко раскрылась, обнажив два ряда зубов-кинжалов. Оттолкнувшись мощными перепончатыми лапами, чудовище прыгнуло к плоту, но промахнулось и тяжело рухнуло в заросли. Громыхнули выстрелы. Джонсон выстрелил только один раз. Я выпустил всю обойму туда, где трещал и ломался тростник и откуда били фонтаны воды и жидкой грязи.

Я еще не успел перезарядить карабин, как тростники раздвинулись и огромное золотисто-зеленое тело тираннозавра тяжело скользнуло в воду. Прежде чем ящер успел нырнуть, Джонсон выстрелил дважды. Плот содрогнулся — и на носу появилась огромная лапа с кривыми когтями, а затем голова чудовища.

Лопнули, как нитки, нейлоновые канаты, и наш корабль стал разваливаться. Но хищник уже был тяжело ранен, его движения утратили стремительность и силу. Квали сунул в пасть чудовищу тяжелое весло. Челюсти захлопнулись, весло треснуло. Ящер замер в единоборстве с человеком, который не выпускал весла. Этого было достаточно. Джонсон снова выстрелил дважды. Голова чудовища ушла под плот. Сломанное весло осталось в руках у Квали.

— Все, — сказал Джонсон и опустил карабин.

Я не поверил и торопливо вбил новую обойму.

— Сейчас он появится снова!

— Все, — повторил Джонсон и сел на ящик. — Конец. По одной разрывной пуле в каждый глаз...

— Так вы испортили череп! — вырвалось у меня.

— Чтобы он не испортил вашего, — усмехнулся Джонсон.

Черные охотники с молчаливым восхищением уставились на Джонсона. У них даже не нашлось слов. Они только причмокивали и качали головами.

Мы подождали несколько минут; ящер не появился.

— Попробуем узнать, где он, — предложил Джонсон.

Пока часть охотников занималась починкой плота, мы с Джонсоном опустили на дно стальную кошку. Результат получился ошеломляющий. Глубина протока превышала в атом месте тридцать метров. Мы так и не достали дна.

Я был в отчаянии. Убить современного тираннозавра и потерять его!

— Может, всплывет, — пытался утешить меня Джонсон. Но на это трудно было рассчитывать.

Плот был давно починен, а я все еще пробовал нащупать дно. Проток оказался желобом с почти отвесными краями. Даже у тростниковых зарослей глубина достигала двадцати метров.

Гибель черных охотников, риск, которому мы все подвергались, —

все оказалось напрасным. Ящера можно было считать потерянным... Я едва удержался, чтобы не наговорить резких и обидных слов Джонсону, хотя прекрасно понимал, что если бы не он, мы все могли погибнуть.

Я только сказал вслух:

— До чего ж не повезло!... Ведь никакого следа не осталось, кроме царапин на бревнах плота.

— Немножно остался, — возразил Квали, слышавший мои слова. — Возьми, пожалуйста...

И он протянул обломок весла, которое побывало в пасти ящера. В мокрой древесине торчал острый конический зуб длиной около десяти сантиметров. Пришлось удовлетвориться им.

Гребцы заняли свои места, и мы двинулись в обратный путь. Когда плот проходил мимо вылома в тростниковых зарослях, в нос снова ударило чудовищное зловоние.

— А ведь здесь было его логовище, — заметил Джонсон. — Надо бы заглянуть туда.

Зажимая носы, мы причалили к зарослям. Джонсон первым прыгнул на болотистый берег, устланный стеблями примятого тростника.

— Ну и вонища, — пробормотал старый охотник, закрывая нос и рот платком.

Квали шагнул следом за ним. Я уже собирался последовать их примеру, как вдруг в тростниковых зарослях послышался треск.

— Стоп! — крикнул Джонсон, поднимая штуцер.

«Еще один тираннозавр», — мелькнуло у меня в голове.

Но охотник уже опустил свое оружие.

— Скорее сети! — крикнул он. — Здесь детеныш. Попробуем взять его живьем.

По моему знаку черные воины подхватили лежащие на плоту сети и связки нейлоновых шнуров и устремились в заросли. Я последовал за ними.

Детеныш оказался почти трехметровой бестией, покрытой золотисто-коричневой чешуей. При виде окружающих его охотников он поднялся на задние лапы и приготовился прыгнуть. Но в воздухе свистнули гибкие нейлоновые лассо, и схваченный петлями молодой ящер был опрокинут на спину. Впрочем, он ухитрился разорвать часть шнуров, но тут пошли в ход сети, и мы поняли, что побеждаем. Ящер, видимо, тоже понял это. Он широко раскрыл пасть и издал тоскливый призыв, который начался свистом, а затем перешел в кваканье.

Черные охотники завыли от восторга.

— Что они так кричат? — спросил я у Квали.

— Они теперь понимай, кто был голос «злой дух».

Однако наша радость оказалась преждевременной. Откуда-то издалека, из глубины зарослей, послышался ответный призыв, несравнимо более мощный — шипение и свист, сменившиеся яростным мяуканьем.

— Еще один взрослый ящер! — крикнул Джонсон. — Быстрей!... Пока он еще далеко.

Негры удвоили усилия и через несколько минут опутанного сетями и канатами молодого тираннозавра уже поволокли к берегу.

Снова послышались шипение и кваканье. Теперь ближе. Но детеныш не мог ответить. Его пасть была прочно закручена нейлоновым шнуром.

Еще несколько усилий — и молодой ящер был привязан к бамбуковому плоту, который мы спустили на воду и взяли на буксир.

— Полный вперед! — скомандовал Джонсон.

Гребцы яростно заработали веслами, и через несколько минут зловонное логово осталось позади.

Мы с Джонсоном стояли на корме, держа карабины наготове. Однако третий тираннозавр так и не появился. Мы еще раз услышали его голос, но теперь он звучал дальше.

Взрослый ящер удалялся в противоположную сторону. Мы вздохнули с облегчением и взглянули друг на друга. В разорванной одежде, перемазанные вонючей грязью, исцарапанные тростником, мы сами были похожи на ископаемых чудовищ. Но мы победили. И от этой мысли нам сделалось легко и весело.

Плоты уже выплыли на озеро. Мы положили карабины и крепко пожали друг другу руки. А в нескольких метрах от нас на бамбуковом плоту распласталось золотисто-коричневое тело молодого тираннозавра... Нашего тираннозавра.

Черные воины дружно взмахивали тяжелыми веслами и громко пели о нашей победе: все об одном, и каждый по-своему. А тростниковая чаща со своими обитателями все удалялась и удалялась и наконец превратилась в темную полоску на далеком горизонте.

* * *

Оранжевый шар солнца уже готовился нырнуть в туман, окутавший болота, когда наши плоты причалили к берегу невдалеке от лагеря. Мы все валились с ног от усталости, но об отдыхе нечего было еще и думать. Надо было устроить надежное помещение для нашего пленника. Решетки металлических клеток находились в главном лагере. Часть их носильщики должны были доставить завтра к вечеру. Я боялся, что решеток не хватит, и решил вызвать главный лагерь по радио. К моему удивлению, радиопередатчика па месте не оказалось. Караульные объяснили, что «говорящий ящик» забрал с собой большой белый Ух, как они называли моего заместителя.

Выходка Перси разозлила меня. Зачем ему понадобилось в пути радио? Из-за его каприза мы оказались лишенными связи. Заместитель, навязанный мне мистером Лесли Бейзом, причинял одни лишь хлопоты. Я твердо решил избавиться от него при первой же оказии и подробно написать «королю американских зверинцев» о мотивах своего решения.

Но пока надо было разместить где-то молодого тираннозавра. Невдалеке от водопада находилась глубокая узкая расщелина в скале. Стены ее были совершенно отвесны и настолько высоки, что ящер не смог бы выпрыгнуть оттуда. Большой плот разобрали на бревна и построили из них надежную решетку, прочно замкнувшую выхо из расщелины. Получилось подобие треугольного колодца, две стены которого были скальные, а третья представляла собой решетчатый частокол из толстых бревен.

Бамбуковый плот с привязанным к нему ящером опустили на канатах в расщелину. Плот повис почти вертикально вдоль скалистой стены. Тогда мы освободили ящера от части сетей и веревок. Последние путы он разорвал сам и соскользнул с плота на дно расщелины. В то же мгновение мы вытащили плот наверх. Наш пленник очутился в импровизированной клетке.

Мы думали, что он начнет кидаться на стены и попробует сломать решетку из бревен, но он улегся на влажном песке в углу расщелины и лишь время от времени разевал метровую пасть и щелкал зубами. Глаза его светились в темноте зеленовато-фиолетовым светом. Мы решили, что он голоден, и бросили ему большие куски мяса антилопы. Он не шевельнулся.

— Утомлен путешествием, — устало пошутил Джонсон, и мы поплелись к своим палаткам.

Когда я проснулся, солнце было уже высоко. Первая мысль была о ящере. Не сбежал ли из клетки, не издох ли?..

— Все в порядке, — успокоил меня Джонсон. Сожрал мясо и ждет еще. Уже пробовал прочность решетки. Пришлось снаружи навалить камней.

Позавтракав, я направился к нашему пленнику.

«Детеныш» уже не выглядел так миролюбиво, как ночью. Увидев меня, он поднялся на задние лапы и, широко раскрыв зубастую пасть, яростно зашипел. Ростом он был гораздо крупнее взрослого кенгуру.

Прыгая на задних ногах, он прижимал к груди короткие передние лапы, вооруженные длинными кривыми когтями. Голова его напоминала крокодилью, но была уже и ее украшал костяной гребень с острыми шипами. Длина челюстей достигала метра. Массивная длинная шея постепенно переходила в расширяющийся книзу корпус. Между длинными пальцами задних лап виднелись толстые перепонки. Широкий плоский хвост служил опорой туловищу, когда пресмыкающееся поднималось на задние лапы. Это была великолепная миниатюра того чудовища, которое мы убили вчера.

Я принес с собой киноаппарат и заснял несколько десятков метров пленки. Ящер словно понимал, что надо позировать. Он прохаживался на задних лапах, легко прыгал по дну расщелины, разевал огромную пасть, как будто желал показать свои страшные зубы.

Черные охотники приволокли небольшого крокодила, которого они только что убили на берегу. Крокодила бросили в расщелину. Тираннозавр одним прыжком очутился возле него, наступил задней лапой ему на хвост и легко разорвал крокодила на куски. Через несколько минут от крокодила осталась кучка раздробленных костей, а тираннозавр улегся в тени скалы и перестал обращать па нас внимание.

— Пожалуй, надо поменьше кормить его, озабоченно заметил Джонсон, — а то он вырастет раньше, чем вы доставите его мистеру Лесли Бейзу.

Назначив караульных для наблюдения за ящером, мы возвратились в палатку.

К вечеру носильщики должны были доставить из главного лагеря части металлической клетки. Я уже ломал голову над тем, как мы повезем тираннозавра в Бумба.

Однако ни вечером, ни на следующее утро носильщики не появились. Не было и Перси Вуффа. Мы подождали еще день, и снова безрезультатно. Из главного лагеря никто не пришел. Это становилось странным. Мне в голову лезли разные мысли. Джонсон был настроен более оптимистично.

— Куролесит парень... Пьет там с утра до утра, — ворчал он, посасывая трубку.

Я решил сам отправиться утром в главный лагерь, но поздно вечером появился Перси. С ним было только пятеро носильщиков. Они принесли немного продовольствия и ящик виски. Ни клеток, ни оборудования, которого нам так не хватало. Даже радио и теодолит остались в главном лагере. Перси был свеж и чисто выбрит. Его костюм блистал ослепительной белизной. На мои вопросы он отвечал с вежливой наглостью.

— Не взял. Решил, что не понадобится. Забыл...

Услышав, что один тираннозавр убит, а другой находится в лагере, Перси шевельнул бровью и, прервав меня на полуслове, объявил, что хочет посмотреть пойманного ящера.

Я вышел из себя и грубо изругал его.

Перси задумался, словно решая, обидеться ему или не стоит, а потом пожелал мне и Джонсону спокойной ночи и отправился смотреть тираннозавра.

Джонсон пробормотал что-то насчет заряда крупной дроби, который следовало влепить в чей-то зад, и испытующе поглядывал на меня из-под нахмуренных бровей.

— Завтра же отправлю его в Бумба, — сказал я.

— Вы с ним поосторожнее, — посоветовал старый охотник. — По-моему, он хочет спровоцировать столкновение!.. — Джонсон помолчал и неожиданно добавил: — Но в случае чего, шеф, я буду на вашей стороне.

— Завтра же его здесь не будет! — запальчиво повторил я.

— Дай-то бог, — сказал Джонсон и поднялся, чтобы идти спать.

На другое утро я объявил Перси Вуффу, что он должен немедленно ехать в Бумба, отправить корреспонденцию мистеру Бейзу и нанять пару тяжелых грузовиков, которые выедут навстречу нашему каравану. Вопреки ожиданиям, Перси не возражал.

— Сами ждите нас в Бумба.

Он молча кивнул.

Я отдал ему письма и текст небольшой статьи, в которой был описан зуб нового вида тираннозавра, обитающего в болотах Центральной Африки. Новый вид ящера был назван Tyrannosaurus beizi ritas. Статья, так же как и письма, была адресована лично мистеру Лесли Бейзу. Слово «лично» я подчеркнул дважды.

Перси спрятал корреспонденцию в полевую сумку и вежливо ждал дальнейших распоряжений.

— С вами пойдет Н'Кора, — продолжал я. — Он будет сопровождать вас до Бумба. Н'Кора знает обратную дорогу. Возьмите любой виллис и шофера с помощником. Но, надеюсь, на этот раз...

— Все будет лучше, чем вы думаете, — поспешил заверить меня Перси.

Я решил, что он доволен отъездом, и успокоился.

Н'Кора я незаметно для Перси дал еще одно письмо, адресованное мистеру Бейзу, с сообщением об отстранении своего заместителя. Это письмо Н'Кора должен был сам отправить из Бумба.

Затем был устроен совет, как транспортировать ящера к главному лагерю. Решено было искать путь для автомашин в объезд ущелий, пересекающих плато. Джонсон взялся разведать дорогу, а в необходимых местах устроить переправы.

Пришло время расстаться и с Квали. Молодой негр сделал для экспедиции гораздо больше, чем первоначально обещал. Он уже несколько раз напоминал мне, что в Нгоа — его родном селении — его ждут «важные дела». Сразу же после совета, в котором Квали принимал активное участие, я собрал черных воинов, чтобы торжественно вручить Квали карабин, о котором он так мечтал.

Я передал Квали заработанные деньги и уже протянул карабин и кожаный патронташ, набитый патронами, когда к нам протиснулся Перси Вуфф.

— Вы, кажется, хотите дать этому негру огнестрельное оружие, — громко заявил он. — А вы знаете, против кого он обратит его?

— Не знаю и знать не хочу, — резко сказал я. — Я выполняю свое обещание. То, что Квали сделал для нас, не может быть компенсировано никакой платой. А как он воспользуется карабином, — его дело. Здесь он у себя дома...

— Я считаю долгом серьезно предостеречь вас, — прищурился Перси. — Здесь бельгийская территория. Вы навлечете на экспедицию серьезные неприятности. Когда узнают — поднимется шум.

— Никакого шума не будет, если, конечно, никто из присутствующих не захочет поднять его. За этих негров я ручаюсь, за себя и Джонсона тоже, значит...

— Я протестую! — крикнул Перси. — Как белый человек протестую! Это преступление!

Квали переводил встревоженный и недоумевающий взгляд с меня на карабин и с карабина па Перси.

Черные воины начали перешептываться.

— Знаете что, идите подобру-поздорову, — тихо сказал я Перси. — Если не хотите шума здесь, сейчас. А он будет не в вашу пользу...

— Этот карабин — имущество экспедиции... — продолжал настаивать Перси.

— Хорошо, — сказал я, передавая карабин стоящему рядом Джонсону. — Имущество экспедиции останется нетронутым.

Квали сделал шаг вперед и с отчаянием заглянул мне в глаза.

Я круто повернулся, прошел в свою палатку и через несколько секунд возвратился, держа в руках спой собственный десятизарядный карабин с серебряной насечкой на темном прикладе.

— Бери, — сказал я, протягивая карабин Квали.

Негр замотал головой, еще не веря, что я отдаю ему свое оружие.

— Бери, — повторил я. — Он твой.

Джонсон усмехнулся.

— Смеется тот, кто смеется последним, — мягко сказал Перси. — Самым последним, мистер Джонсон. И он повернулся, чтобы уйти.

Квали прерывисто вздохнул и осторожно принял из моих рук карабин.

— О, начальник, — прошептал он. — О!.. Квали... Спасибо.

Я протянул ему руку, и мы обменялись крепким рукопожатием.

Теперь мы заключили союз взаимопонимания.

* * *

Через час Перси Вуфф, Н'Кора и Джонсон с десятью черными воинами покинули лагерь. Они должны были идти вместе до первого ущелья. Оттуда Перси и Н'Кора пойдут напрямик к главному лагерю, а Джонсон отправится отыскивать объезд для автомашин. Квали исчез раньше. Я даже не успел спросить у него, совсем ли он покидает лагерь.

Перси перед уходом вежливо простился со мной. Мы стояли над расщелиной, в которой ящер пожирал очередного крокодила. Перси глянул на него, перевел взгляд на меня, усмехнулся, пожал плечами и сразу ушел.

В лагере стало тихо. Негров я послал добыть еще одного крокодила для нашего пленника, а сам занялся проявлением кинопленки. Потом устроился в тени и начал записывать в полевой дневник события последних дней. Я успел подробно описать охоту на тираннозавров, вид ящеров и их повадки, когда пришел посыльный от Джонсона.

В коротенькой записке охотник сообщал, что они нашли обходной путь, но через одно из ущелий придется построить мост. Джонсон просил прислать ему в помощь всех свободных негров и обещал, что послезавтра к вечеру машины будут в лагере у водопада.

Я отправил всех черных воинов в распоряжение Джонсона. В лагере со мной остался только М'Гора, который должен был присматривать за ящером и готовить ужин.

Все шло как нельзя лучше. Я радовался, что завтра или послезавтра мы сможем двинуться в обратный путь, испытывал огромное удовольствие от мысли, что не надо еще раз лезть в проклятые тростники, думал о возвращении на родину. Я вернусь в Польшу как первооткрыватель современных тираннозавров.

Мысленно я уже строил планы новой экспедиции в страну динозавров. Это должна быть хорошо оснащенная международная экспедиция зоологов и палеонтологов. Придется захватить с собой моторные лодки и вертолеты.

Чьи-то шаги прервали мои размышления. Я поднял глаза и увидел...

Перси Вуффа. Его правая рука была замотана полотенцем.

— Пришлось возвратиться, — поспешно сказал он. Меня укусила змея. Помогите.

Я быстро поднялся. В тот же момент страшный улар в челюсть свалил меня с ног. Я потерял сознание.

Придя в себя, я почувствовал, что не могу пошевелиться. Лежу на койке, связанный по рукам и ногам. Перси сидит у стола. Перед ним — недопитая бутылка виски. Возле бутылки на столе — мой пистолет.

Заметив, что я очнулся, Перси тяжело встал и подошел ко мне.

— Профессору лучше? — Его голос звучал почти ласково. — А я боялся, что удар был слишком силен.

— Что все это значит? — прошептал я.

— Я считал вас интеллигентнее.. — Перси тихо засмеялся, — Охотник за динозаврами!..

— Вы сошли с ума, — крикнул я. — М'Гора, ко мне!

— Только без глупостей, — прошипел Перси. — Зачем шуметь!.. — Он сунул мне в рот какую-то тряпку.

Однако черный воин услышал, мой голос и появился у входа в палатку. Перси что-то крикнул ему на местном наречии. Подумать только, а я и не подозревал, что этот мерзавец знал язык банту. Страшная догадка мелькнула в моей голове. Негр переводил удивленный взгляд с меня на Перси и опять на меня. Перси резко повторил приказание. Негр повернулся и побежал куда-то. Перси неторопливо взял со стола пистолет и выстрелил, почти не целясь. Черный воин без звука ткнулся лицом в траву. — Вы сами виноваты, профессор — сказал Перси, вырывая у меня изо рта тряпку. — Его я убивать не собирался. Впрочем, меня утешает мысль, что это пришлось сделать из вашего пистолета.

— Подлец, — крикнул я. — Что тебе нужно?

— Я зарабатываю свои пятьдесят тысяч долларов, — мягко сказал Перси. — Я мог бы проще разделаться с вами: например, столкнуть в яму к тираннозавру сегодня утром. — Он замолчал, желая убедиться, какое впечатление произвели его слова. — А ведь неплохая мысль? продолжал он, и в его бесцветных глазах засветились красноватые искры. — Впрочем, мы еще побеседуем на эту тему, не правда ли?..

Я молчал, мучительно ища выхода. В лагере нас только двое. Джонсон в двадцати километрах, и. кто знает, не ловушкой ли была его записка. Может быть, они сговорились? Неужели я обречен?.. Или он хочет поторговаться со мной?.

— Однако вы изменились в лице, профессор, — зазвучал снова вкрадчивый голос Перси. — Вы совершенно правы; никто не придет вам на помощь. Эта старая обезьяна Джонсон слишком глуп и... порядочен. Когда я осторожно намекнул ему в Бумба... О!.. Как он окрысился! Я едва успокоил его. Ричардс был более деловым человеком. Правда, он захотел иметь слишком много... За вас, профессор, мистер Лесли Бейз заплатит мне всего пятьдесят тысяч долларов, — Перси вздохнул. — Он будет иметь сто пятьдесят тысяч чистой прибыли и, главное, сохранит в тайне место, где водятся тираннозавры. Для торговца редкими животными такое место — сущая Голконда. А вы, профессор, обязательно разболтали бы о нем в своих дурацких статьях. Вот и этот наглец Ричардс тоже бы упрям... Он пожелал иметь сто тысяч только за одну фотографию. Разве чех стоит дороже поляка? — Перси рассмеялся. — Вы ведь и не подозреваете, дорогой профессор, каким путем Ричардс добыл фотографию ящера. Вас было немало — охотников за динозаврами!..

— Мне все известно! — крикнул я, зная, что рискую немногим. — Чех убит Ричардсом в нескольких километрах отсюда. А тебя, бандит, арестуют в первом же городе Конго, в котором ты появишься.

Перси нахмурился.

— Вы действительно пронюхали кое-что, — задумчиво сказал он. — Только насчет меня вы врете. Улик нет и не будет... Мистер Лесли Бейз знал, кому поручить это дело... Кроме того, я везучий. Лев облегчил мне работу. Он только чуть поторопился. Ричардс был чертовски упрям, поэтому и унес тайну с собой. Он потребовал миллион за то, что покажет это болото с тираннозаврами. Миллион, представляете! Если бы не лев, с Ричардсом тоже пришлось бы расстаться, но чуть позже... Он хотел слишком многого, да еще требовал задатка. Вы, впрочем, задатка не требовали, но вы хотели написать толстую книгу... А мистеру Бейзу эта ваша книга совсем ни к чему... Между прочим, вашу подпись под статьей я поместил в красивую траурную рамку и сделал соответствующую приписку. А в конверте, который вы дали Н'Кора, уже лежит мое письмо с просьбой перевести мои пятьдесят тысяч долларов на банк в Кейптауне.

— Палач, ты убил и Н'Кора?

— Фи, профессор, вы слишком плохого мнения обо мне. Я не убиваю без крайней необходимости. Н'Кора уже трясется на виллисе. Я отдал ему всю корреспонденцию. Это славный парень. Он подохнет, но доставит ее в сохранности на почту. И как он любит вас! Он прыгал от радости, когда я объявил, что возвращаюсь помочь вам, а ему надо ехать в Бумба одному. И Квали вас любит... А между прочим, не кто иной, как Квали виноват в том, что с вами произойдет. Если бы он не показал пути сюда, а этот путь знал еще только покойный Ричардс, вы могли бы погулять по белому свету, профессор. Едва ли нам с вами удалось бы поймать ящера там, где мы его вначале искали. Но этому Квали я отплачу... за вашу безвременную кончину. Белые не любят негров с карабинами.

Перси продолжал развязно болтать. Я и не подозревал раньше, что он такой краснобай. Мне начало казаться, что за этой болтовней что-то кроется, что он еще не сказал самого главного. Может быть, не все для меня потеряно? Но, с другой стороны, зачем ему было раскрывать все карты?.. Или это игра кошки с мышью?

Вдруг я вспомнил, что в заднем кармане брюк у меня лежал складной нож. Мои руки были скручены за спиной, но пальцы оставались свободными. Я начал перебирать ими и дотянулся до заднего кармана. Нож был там. Несколько бесценных секунд ушло на то, чтобы зацепить нож пальцем. Наконец, я зажал его в ладони. Теперь надо было открыть лезвие. Это оказалось несложным. Я чуть шевельнулся. Перси бросил на меня внимательный взгляд, но не заметил ничего подозрительного. Он потянулся к бутылке и налил себе виски.

Я уже не слышал, что он бубнил. Думал только о веревке, стягивающей мои руки. Удастся ли ее перерезать? Я весь дрожал от напряжения. Наконец веревки ослабли. Кисти рук были освобождены. Я шевельнул локтями и почувствовал, что руки свободны. Я крепко сжал рукоятку ножа. Правда, это был простой охотничий нож, но другого оружия у меня не было. Мои ноги были крепко скручены. Я не мог рассчитывать одним прыжком очутиться возле стола, на котором лежал пистолет. Надо было ждать, чтобы Перси отвернулся. Но он заподозрил неладное. Прервал на полуслове свою болтовню и поспешно шагнул ко мне, не сводя взгляда с моего залитого потом лица.

— Вам, кажется, неудобно лежать, профессор, — начал он и хотел попробовать рукой ослабшие веревки.

В тот же момент я изо всех сил ударил его связанными ногами. Он тяжело рухнул на пол, увлекая за собой стол. Треснул палаточный кол, и упавшая палатка прикрыла нас.

Этих нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы я перерезал веревки на ногах и выскользнул из-под брезента. Но и Перси успел подняться на ноги. Он не мог распрямиться; лицо его было перекошено от боли, но в руке у него был пистолет.

— Вот что ты задумал, — прохрипел он, делая шаг по направлению ко мне. — А я еще хотел избавить его от мучений. Ну, теперь я прострелю тебе ноги и брошу живьем к твоему ящеру. Ха-ха-ха! — Он поднял пистолет: — Смеется тот, кто смеется...

Последнее слово заглушил выстрел. Он показался мне удивительно далеким. Странно, я даже не почувствовал боли и продолжал крепко сжимать рукоятку ножа. И вдруг я заметил, что выражение лица Перси резко изменилось. В его глазах застыло величайшее изумление, и он медленно повалился навзничь.

Я оглянулся. Ко мне бежал Квали с карабином в руках.

* * *

Я дописываю эти строки в санатории в польских Судетах. Сейчас весна. В открытое окно заглядывает свежая листва молодых берез. Вдали, за цветущими садами и красными черепичными крышами, белеет красавица Снежка. По возвращении на родину товарищи поместили меня в этот санаторий, и я живу здесь уже несколько месяцев.

Я много думал... В пустынных аллеях старого парка и за письменным столом своей маленькой комнаты снова и снова переживал события последних лет.

Разумеется, я не мог поступить иначе. Мое место здесь, только здесь — на польской земле, которая так гостеприимно встречает меня после многих лет разлуки. Я понимал это и раньше. Заговор, жертвой которого я чуть было не стал, лишь ускорил давно созревшее решение. Мистер Лесли Бейз, мы с вами враги... Мы существа разных миров — мира людей и мира динозавров. Вам нужна была Голконда. Открыв ее для вас, я должен был умереть...

Первые недели после возвращения меня одолевали кошмарные сны. Среди них чаще всего повторялся один: элегантный мужчина с брюшком и золотыми зубами заходил в мою палату. Он подходил к светлому прямоугольнику, нарисованному луной на паркете, и я узнавал мистера Лесли Бейза. Он предлагал заключить контракт, уговаривал, шептал о деньгах и вдруг незаметно превращался в тираннозавра. Чудовище надвигалось, раскрывало яростную пасть; я пытался убежать, звал на помощь... Потом появлялся Квали, он прогонял отвратительную бестию, успокаивал меня, брал за руку и уводил на берег реки, поил прозрачной холодной водой. Все растворялось в тумане, и я видел дежурную сестру со стаканом в руках. Эти сны больше не возвращаются. Скоро я еду в Краков; там меня ждет работа.

И в далеком Конго все меняется. Бельгийцы уходят оттуда. Скоро народ Квали станет свободным.

Я часто думаю о Квали. Тогда, в тот страшный день мы заключили с ним союз братства над телом застреленного Перси Вуффа. Решение пришло сразу, и оно было непоколебимым. Нам с Квали достаточно было одного взгляда, чтобы понять друг друга. Наш уход из мира динозавров должен прозвучать как вызов этому миру. Мы не вернемся тем путем, которым пришли сюда. И мистер Лесли Бейз никогда не получит своего ящера. Последняя работа палеонтолога Збигнева Турского в мире динозавров останется неоконченной.

Я написал коротенькую записку Джонсону. Может быть, старый охотник даже и не понял ее. Затем мы закопали тело М'Гора. К трупу Вуффа мы не прикоснулись.

Потом приступили к самому главному. Я вложил несколько патронов динамита между бревнами, закрывающими выход из расщелины, поджег шнур. Мы с Квали укрылись за скалами. Грохнул взрыв. Выход из расщелины был открыт. Мы ждали. Прошло несколько минут, и тяжелые прыжки чудовища известили нас, что ящер на свободе. Словно огромная лягушка, он поскакал к реке, тяжело плюхнулся в воду и, распугивая крокодилов, поплыл в сторону озера.

Мы положили в рюкзаки немного продовольствия. Я сунул туда же кинопленки, дневники и зуб тираннозавра, и мы ушли на север, в джунгли. Настала ночь, и откуда-то издалека донесся насмешливый хохот. Квали остановился и прислушался.

— Гиена смеется, — сказал он. — Наверно, над Перси Ух...

Гиены все-таки смеялись последними.

Через неделю мы добрались до берегов Убанги. Смастерили плот и на нем попытались переправиться на северный берег. На середине реки, подхваченный быстрым течением плот развалился. Нам удалось выплыть из быстрины. Квали даже сохранил свой карабин, но рюкзак с пленками и зубом тираннозавра стал добычей Убанги. Вдоль берега мы добрели до французского поста, и тут пришло время расстаться. Прощание было кратким.

— Куда пойдешь? — спросил Квали.

— К себе домой. В Польшу. У меня там много дел. А ты куда пойдешь?

— И я домой. У меня тоже много дел.

— Прощай, Квали!

— Прощай, брат мой! Приезжай опять Конго, когда мой страна станет свободной.

— А когда? — спросил я.

— Скоро. Квали идет делать это.

Он легко прыгнул в пирогу, и черный собрат повез его на южный берег Убанги.

Через несколько дней самолет доставил меня в Конакри. Там я встретился с Барщаком. А затем — теплоход, Гдыня, Варшава... Теперь все это позади. На столе свежий американский журнал. В нем напечатана заметка1 о зубе Tyrannosaurus beizi ritas. Фамилия автора обведена траурной рамкой. Внизу примечание, что профессор Турский трагически погиб в когтях современного хищного ящера. В редакцию журнала уже отправлено письмо с кратким извещением, что профессору Турскому удалось спастись из когтей современных хищных ящеров. А в редакцию геологического журнала в Варшаве отослана объемистая статья. В ней описан неизвестный людям Земли исполинский прыгающий ящер — страшный хищник, сохранившийся до наших дней в болотах Экваториальной Африки.

А еще передо мной лежат исписанные листки — наброски планов новой экспедиции в страну динозавров. Надо только подождать немного, пока народ Квали разделается со своими недругами...

КОММЕНТАРИЙ АВТОРА

Повесть «Охотники за динозаврами» написана давно — более тридцати лет назад. Тогда автор располагал лишь немногими, чисто умозрительными соображениями о том, что динозавры могли сохраниться в болотах Центральной Африки (бассейн реки Конго), подобно тому, как пережили свое время исполинские вараны на острове Комодо в Индонезии.

За минувшие десятилетия средства массовой информации разных стран многократно возвращались ко все новым доводам и слухам, свидетельствующим о существовании в плохо исследованном регионе центральной части Африканского материка крупных неизвестных науке животных, может быть, из отряда динозавров. Было организовано несколько экспедиций для поисков «африканского динозавра». Однако загадка пока остается нераскрытой.

Автор ныне убежден в существовании современных африканских динозавров и надеется, что кто-то из палеонтологов или зоологов нового поколения, увлеченный этой загадкой, сможет разрешить ее...

НОЧЬ У МАЗАРА

РАССКАЗ

— Хотите знать, почему в тридцать пять лет я — седой? Хорошо, расскажу. Я поседел за одну ночь, проведенную возле древнего мазара[2] в пустынной горной долине. Произошло это так.

Перед самой войной мне пришлось производить геологическую съемку в бассейне реки Кафандар в восточном Каратегине. Вам не приходилось бывать там? Это наиболее дикий и наименее исследованный район Таджикистана. Царство пустынных гор — царство голых мрачных хребтов и безлюдных долин. В великом безмолвии лежат там на огромных высотах голубоватые языки ледников. Километровые обрывы вздымаются над бесконечными серыми шлейфами осыпей и морен[3]. Полосами снегов оторочены черные скалы. Лишь низкорослая арча лепится кое-где по известняковым карнизам и протягивает из расселин узловатые скрюченные стволы. Люди еще не заселили пустынных долин. Летом чабаны пригоняют туда стада, изредка забредут охотники, но ни чабаны, ни охотники не поднимаются в верховья горных рек — к ледникам. Людей пугает мертвое безмолвие вершин. Странные легенды о пустынных горах вполголоса рассказывают старики по кишлакам в долгие зимние вечера.

Верховья Кафандара славятся своей недоступностью. Глубокий каньон в среднем течении реки, словно прорезанный острым ножом в двухкилометровой толще серых известняков, совершенно непроходим. Говорят, что в нем есть стометровые водопады, но их никто не видел. По каньону можно пробраться лишь на несколько сотен метров от устья; дальше бешеная река заполняет весь коридор каньона. Я пытался проникнуть в него осенью при малой воде. Цепляясь руками и ногами за выступы скал, погружаясь местами по грудь в ледяную воду, тысячу раз рискуя сорваться и быть унесенными стремительным потоком, мы с одним из рабочих смогли углубиться в каньон всего метров на триста. Сквозь оглушающий шум воды из-за поворота временами доносился тяжелый рокот, подобный гулу землетрясения. Возможно, это гремел один из легендарных водопадов Кафандара. Добраться до него нам не удалось. Промокшие и продрогшие, с исцарапанными руками и обломанными ногтями, мы вынуждены были вернуться.

Проникнуть в верховья Кафандара можно только окружным путем, поднявшись по одному из притоков и перевалив хребет. От кого-то я слышал, что туда ведет старая заброшенная тропа.

Чтобы не тащить весь караван по трудной и малоизвестной дороге, я решил оставить его в среднем течении реки возле стоянки чабанов. Лагерь нашей партии находился тут уже с неделю. Своеобразным оазисом казался этот уголок Кафандарской долины среди безотрадного однообразия окружающих хребтов.

Пестрый ковер альпийских лугов покрывал волнистые уступы склонов. Возле наших палаток по широкому дну долины быстро текли зеленовато-голубые воды Кафандара, разбивающиеся на десятки мелких протоков. Между протоками зеленели лужайки. Километрах в трех выше по течению гигантской трещиной чернело устье каньона.

На высокогорных пастбищах, окружавших лагерь, паслись отары баранов и коз, пригнанные на лето из выжженных солнцем равнин Западного Таджикистана. Опытные чабаны с огромными свирепыми овчарками охраняли стада.

Когда солнце скрывалось за мраморным гребнем хребта Хозер-Меч, в сгущающемся сумраке приветливо мигали огоньки костров. Легкий ветер нес навстречу запах дыма и жареного мяса. Много хороших вечеров провели мы на этой стоянке, отдыхая у веселого костра после долгих и тяжелых маршрутов.

Потрескивая, горела смолистая арча; дым, горький, пахнущий хвоей, густыми белыми клубами поднимался к черному небу. Вспышки пламени озаряли лица, опаленные солнцем и высокогорными ветрами. Лежа на кошмах вокруг костра, мы пили кок-чай, говорили, спорили, а иногда пели или читали стихи. Было очень хорошо и как-то по-домашнему уютно. Часы, проведенные у костра, вознаграждали за дневной зной и жажду, за валившую с ног усталость после лазания по осыпям и скалам. В эти часы забывали о вынужденном купанье в ледяном горном потоке, о лошади, оступившейся на опасной тропе, о лавине, чуть не увлекшей в пропасть, и еще о многих и многих неприятностях, которыми так богата бродяжная жизнь геолога. По палаткам расходились, когда начинал гаснуть костер. Случалось, что за «вечерним столом» кто-нибудь засыпал, не докончив фразы: «невежу» с трудом будили и заставляли полусонного залезть в спальный мешок.

Иногда лагерь навещали наши соседи — чабаны. Для гостей готовился жирный плов, а потом кок-чай в большом эмалированном ведре, крепкий, как настой махорки, и темный, как чернила. Чабаны почти не говорили по-русски, а из нас никто как следует не понимал наречия каратегинских таджиков. Беседа с гостями обычно сводилась к восклицаниям, ударам по плечу и выразительным жестам, сопровождаемым беспрерывным хохотом.

У одного из чабанов, немного знавшего русский язык, мне все же удалось расспросить подробности пути к верховьям Кафандара. Я хотел взять туда с собой экспедиционного рабочего и пригласить проводником кого-нибудь из чабанов. Однако чабаны не согласились сопровождать меня к верховьям. Сначала я не понял причины отказа; подумал, что они боятся оставить стада, опасаясь нападения барсов.

Вскоре оказалось, что и экспедиционные рабочие, работавшее со мной не первый год, стараются всячески увильнуть от этого похода. Старший рабочий татарин Иван, которого я первоначально избрал своим спутником, неожиданно заболел ревматизмом, чего с ним раныше не случалось. Решив, что Иван просто устал за последние дни — на его долю выпадало особенно много всяких дел, — я объявил, что что со мною едет Петр. Здоровенный жизнерадостный весельчак Петр приуныл после этого разговора. На другое утро он стал жаловаться на малярию.

Я начал подозревать неладное. Ясно было, что не трудности пути заставляют рабочих уклоняться от похода. Но тогда что же?.. Подумав, я решил обратиться за разъяснениями к повару Шоды, пожилому таджику, который уже четвертый сезон неизменно заведовал кухней в моих партиях. У него были жена, дети, домик в Душанбе, но прирожденная страсть к бродяжничеству заставляла его каждое лето менять уютную мазанку с прохладным хаузом[4] и тенистым виноградником на палатку и костер геологического лагеря. Шоды знал Среднюю Азию от Памира до песков Бетпак-Далы и от ледников Хан-Тенгри до Каспия. По-восточному хитрый, спокойный и проницательный, он умел договориться со всеми и был незаменимым посредником при разнообразных сделках с обитателями горных кишлаков и оазисов.

Чтобы переговорить с Шоды наедине, я в день перед отъездом возвратился из маршрута раньше обычного.

Шоды сидел на корточках возле доски, служившей кухонным столом, и рубил баранину. Напротив Шоды на кошме восседал, скрестив по-восточному ноги, старик-чабан в ватном халате, пестревшем множеством разноцветных заплат, и в огромной синей чалме. Глаза старика были закрыты. Он тихо покачивал головой.

Заслышав мои шаги, Шоды оглянулся.

— А, начальник, работа кончал?.. Давай скорей чай пить, очень хороший лепешка есть, — быстро заговорил он, продолжая свое занятие.

Старик-чабан открыл единственный глаз — на другом у него оказалось бельмо — и, коснувшись ладонями рыжевато-седой бороды, протяжно сказал:

— Салам алейкум, начальник!

— Алейкум салам, ата[5], ответил я, стаскивая с плеч тяжелый рюкзак и отстегивая полевую сумку и револьвер.

— Хорошо, начальник? — полувопросительно произнес гость, сделав широкий жест морщинистой коричневой рукой и проницательно глядя на меня своим единственным глазом.

— Хорошо, очень хорошо, якши, — в тон ему отвечал я, извлекая из рюкзака образны минералов.

— Хорошо? — еще раз спросил старик, указывая на принесенные камни и осторожно касаясь одного из них скрюченным пальцем.

— Очень хорошо, ата.

Исчерпав, таким образом, все доступные нам темы, мы замолчали.

Шоды принес чай и лепешки. Во время чаепития я начал интересующий меня разговор.

— Шоды, — сказал я, — приготовь, пожалуйста, продуктов дня на три для двух человек. Завтра поедем наверх, вон туда, — и я указал на гребень Хозер-Мечского хребта.

— Кафандар? — спросил Шоды, не глядя на меня, и я заметил, что старик-чабан при этом слове встрепенулся и открыл глаз.

— Да, Кафандар. Налей мне еще чаю. Вместе с продуктами не забудь приготовить ячменя, мы возьмем лошадь.

— Очень трудный дорога, начальник, — равнодушно заметил Шоды, подавая чай.

— Ничего, Шоды! Мы с тобой пройдем. Не по таким местам лазали. Помнишь Рушан?

Шоды быстро взглянул на меня, и мне показалось, что я прочел в его глазах страх.

— Какой человек пойдет с тобой Кафандар? — спросил он.

— Ты.

Шоды некоторое время сосредоточенно мешал в казане, где кипел бараний жир, потом заговорил о чем-то с чабаном. При слове «Кафандар» старик-чабан сочувственно прищелкнул языком и, покачав головой, посмотрел на меня.

Я молча наблюдал за ними.

— Очень плохое место, — сказал, наконец, со вздохом Шоды, ни к кому не обращаясь.

— Где плохое место? — поинтересовался я.

— Кафандар.

— Почему, Шоды?

— Я не знаю... Пошел человек — пропал человек. Очень плохое место.

— Что же там — волки, барсы или басмачи?

— Не знаю, — и он добавил шепотом: — Такой плохое место, говорить совсем нельзя.

— Глупости, — сказал я. — Все это глупости, Шоды. Это, верно, женщины в кишлаках выдумали.

Шоды очень серьезно посмотрел иа меня.

— Это старики говорят, —- ответил он, делая ударение на слове «старики», и отвернулся.

— А что говорят? Я ничего не знаю. Объясни, пожалуйста. Шоды молчал.

— Почему не отвечаешь? Раз я собираюсь туда ехать, я должен знать. Если там действительно что-нибудь опасное, мы попросим помощи у пограничников. Ну, говори, говори...

Шоды продолжал молчать. Я чувствовал, что он колеблется.

Старик с интересом следил за нами. Я уже приготовился в третий раз повторить свой вопрос, как вдруг Шоды заговорил. Он говорил с деланным равнодушием, не оборачиваясь и продолжая помешивать в казане, но в его голосе слышалось необычное волнение.

— Там очень маленький человек есть, очень много маленький человек. Очень плохой человек. «Снеговой шайтан» называется. В земля живет глубоко. Ночью бегает, кушать ищет. Киик нашел — себе тащил; барс нашел — себе тащил; русский, таджик, узбек — всех себе тащил. В земля тащил. Потом кушал. Ночью маленький человек кричал громко, очень страшно кричал. Я слышал один paз. Вот так кричал, — и Шоды, сложив по-особенному губы, тихо издал глухой, завывающий звук — не то стон, не то рычание.

Громкий крик заставил его умолкнуть. Старик-чабан, вскочив с кошмы, яростно заорал что-то, брызгая слюной и свирепо тараща свой единственный глаз. Халат гостя от резких движений начал подозрительно потрескивать. В пронзительных выкриках старика вперемежку с русскими и таджикскими проклятиями чаще всего повторялось слово «Кафандар». Шоды, сидя на корточках у костра, внимательно смотрел на бесновавшегося чабана и не делал ни малейшей попытки остановить его. Старик продолжал проклинать. Вдруг Шоды тоже вскочил и принялся кричать и жестикулировать, зло вращая глазами.

Я уже не разбирал отдельных слов. Не переставая ни на секунду кричать и не слушая друг друга, они поочередно указывали на меня, на пасущихся невдалеке лошадей, на небо; старик бил себя в грудь и наступал на Шоды. Я попытался остановить их, но это не произвело никакого действия. Тогда я решил подождать, пока они устанут и замолчат.

Старый чабан выдохся первым. Он умолк и, вытирая полой халата струящийся по лицу пот, несколько секунд зло смотрел на нашего повара, потом опять открыл рот, но судорожно закашлялся и, бормоча проклятия в промежутках между приступами кашля, заковылял от лагеря, опираясь на свой огромный сучковатый посох. Шоды последовал было за ним, продолжая кричать и махать руками, но потом плюнул и вернулся к костру.

— Что с ним, Шоды? — спросил я, видя, что повар уже обрел свое обычное спокойствие.

— Совсем глупый человек, — отвечал Шоды. — Старый, а совсем глупый. Совсем не знает, что говорит.

— Почему он рассердился?

Шоды обернулся и внимательно посмотрел на меня.

— Закон есть у старых людей в горах. Нельзя говорить чужой человек про снеговой шайтан. Чужой человек пойдет искать «снеговой шайтан». Совсем плохо будет. «Шайтан» очень обижайся. Чужой человек кушать будет, потом кишлак пойдет, баран кушать будет, козлик кушать будет, всех кушать будет, — зачем про него говорил.

— А, значит, ты нарушил закон, рассказав мне про это?

— Я думал, старик не понимай...

— Вздор все это, Шоды, — сказал я решительно. — Это ваши муллы выдумали. Ведь, наверное, никто никогда не видел этих «снеговых шайтанов».

— Который человек видел, тот совсем пропал, никогда домой не приходил, — резонно отвечал Шоды.

— Тем более вздор, — повторил я.

— Я не знаю. Старый человек говорит — есть «снеговой шайтан». Я не видел. Один раз слыхал, как кричал «снеговой шайтан», слыхал, как лошадь себе тащил. Памир было — Бель-Дара... Помнишь?..

Я с изумлением взглянул на Шоды. Он умолк, довольный впечатлением, которое произвели его слова.

Бель-Дара!.. Это было несколько лет назад. Да, я помнил ее хорошо... Работая там, я однажды не успел до темноты возвратиться в лагерь и заночевал в пещере в горах. В ту памятную ночь лагерь стоял на Бель-Даринском леднике. Ночью меня разбудили выстрелы, донесшиеся со стороны лагеря. Я решил, что на моих товарищей напали басмачи, и, хотя едва начало светать, с большими предосторожностями, очень встревоженный спустился к лагерю.

Девушка-коллектор, Шоды и еще один рабочий, страшно перепуганные, встретили меня так, точно я был пришельцем с того света. Шоды не хотел верить, что я вернулся живым. Стреляли они, чтобы отогнать от лагеря стаю каких-то зверей, исчезнувших с рассветом. Что это были за животные, они в темноте не рассмотрели. К сожалению, мои товарищи отделались не одним испугом. Из пяти лошадей, находившихся в лагере, две бесследно исчезли, а двух покусали ночные хищники. Уцелевшие лошади были так напуганы, что их удалось поймать только к вечеру.

Несмотря на усталость после целого дня беготни, Шоды и второй рабочий умоляли меня уйти из ущелья до наступления темноты. Я все еще надеялся найти пропавших лошадей и узнать, что за звери проникли ночью к нашему лагерю. Однако пришлось уступить. Еще засветло мы спустились к устью Бель-Дары. Но даже там, километрах в двадцати от предыдущей стоянки, Шоды и второй рабочий не чувствовали себя в безопасности. Они привязали лошадей возле самых палаток, всю ночь не спали и жгли огромный костер. Работы в этой части района были закончены, и утром мы ушли дальше, в долину другой реки.

Шоды и рабочий уверяли, что не знают, какие звери напали на лагерь. Шоды охотно согласился с предположением, что это были волки. Однако коллектор Женя, ужасно перепуганная приключением на Бель-Даре, утверждала, что звуки, которые она слышала, не были похожи на волчий вой. Раны на лошадях, казалось, были нанесены зубами каких-то мелких хищников. Что это были за хищники?.. Почему Шоды, знавший, что я вооружен, счел меня погибшим, когда я не вернулся к полночи? Ему было хорошо известно, что летом горные волки не опасны. Все это выглядело странно и загадочно, но загадок в работе геолога встречается много, и события на Бель-Даре уже начали заслоняться новыми переживаниями, как вдруг, без всякой видимой причины, издохли лошади, покусанные неизвестными хищниками. Мне показалось, что рабочих не удивила гибель лошадей. Позднее я узнал, что Шоды еще на Бель-Даре сказал:

— Бедный лошадки скоро помирал будут...

Я не сомневался, что Шоды знает больше, чем говорит. Недаром после ночлега на Бель-Даре он торопил меня с приобретением новых лошадей.

— Два лошадь пропал, два новый покупать надо, настойчиво твердил он на каждом привале.

Я не обращал внимания на его советы, рассчитывая обойтись гремя лошадьми. Приближалась осень, а С нею и конец работ. Покусанные лошади, капалось, поправились — их вид не внушал опасений. Издохли они совершенно неожиданно. Пришлось прекратить работу и ехать за новыми лошадьми. Мы поехали вдвоем с Шоды. По дороге я несколько раз пытался заговорить с ним о загадочной гибели лошадей и связать ее с происшествием На Бель-Даре. Но Шоды словно в рот воды набрал — от него нельзя было добиться ни одного слова.

— Глупый лошадь плохой трава кушал, — равнодушно процедил он сквозь зубы в ответ на все мои рассуждения.

— А почему третий конь здоров?

Шоды молчал.

В кишлаке, который был целью нашей поездки, я отправился в сельсовет заверить акты на погибших лошадей. Я не сомневался, что с заверкой актов будут затруднения; при слишком загадочных обстоятельствах понесли мы наши потери. Когда я рассказал секретарю сельсовета, бойкому молодому таджику, довольно хорошо говорящему по-русски, зачем я пришел, он вдруг стал очень серьезным и подробно перевел мой рассказ находившимся в сельсовете таджикам. Те внимательно выслушали его, с любопытством и испугом посматривая на меня и сочувственно качая головами. Акты были заверены без промедления. Я попытался узнать, что думает секретарь о гибели лошадей, но он вдруг перестал понимать меня и занялся своими бумагами. Пришлось уйти.

Года два бель-даринская история оставалась для меня полнейшей загадкой, пока разговор с одним из старых памирских работников геологом Клунниковым не пролил на нее некоторый свет. Впрочем, после этого разговора события на Бель-Даре приобрели окраску почти фантастическую.

Клунников, оказывается, уже слышал о подобных историях от стариков-таджиков. Старики утверждают, будто вблизи ледников живут маленькие волосатые существа, напоминающие людей. Эти существа живут в земле и только по ночам выходят на поверхность. Они очень злы и убивают каждого, кто потревожит их. Таджики никогда не заходят в те места, где могут оказаться эти таинственные существа, и предпочитают не рассказывать о них, опасаясь навлечь на себя их гнев. «Снеговыми шайтанами» называют их на Памире и в Южном Тянь-Шане. «Снеговые шайтаны», напав на человека, будто бы могут околдовать его и свести с ума, а затем замучить и пожрать. Они пожирают коров, баранов и даже диких зверей, забредающих в их владения.

Самому Клунникову не приходилось сталкиваться с этими животными, но он допускает, что они могут обитать где-то в малоисследованных высокогорных районах Средней Азии. Сейчас они, по-видимому, стали большой редкостью. Если эти животные действительно существовали и существуют, то они, вероятно, являются потомками какой-то еще неизвестной разновидности третичных обезьян, которые могли переселиться из Индии. На южном склоне Гималаев обезьяны встречаются довольно высоко. Они могли акклиматизироваться в суровых условиях высокогорья, как акклиматизировались наши предки в Европе в эпоху великого оледенения. Суровые условия могли сделать обезьян хищниками.

— Нужно тщательно собирать материал, — заключил Клунников. — Это чертовски интересная проблема. «Снеговые шайтаны» могут оказаться еще одной ступенью в процессе формирования человека. На Бель-Даре вы, дружок, упустили блестящую возможность...

И вот теперь здесь, на Кафандаре, я снова сталкиваюсь с этой загадкой среднеазиатских хребтов. Может быть, в руки дается неповторимый случай?... Нет, все это, конечно, чепуха, наивные выдумки...

— О чем думаешь, начальник? — услышал я голос Шоды.

Я не хотел признаться, что думал о Бель-Даре, и сказал, что решаю, как бы лучше раскрасить геологическую карту.

— Вот видишь это белое пятно на карте, Шоды? — продолжал я. — Это верховья Кафандара. Завтра мы поедем туда, посмотрим, что там есть, и закрасим его.

— Все-таки поедешь, начальник, не боишься маленький шайтан? — сказал Шоды.

— Нет, не боюсь. Ни маленьких шайтанов не боюсь, ни больших. В горах надо бояться не шайтанов, а плохих людей. Знаешь, как туркмены говорят? «Знакомый дьявол лучше незнакомого человека». Я уверен, Шоды, ты тоже не боишься «шайтанов».

Шоды не ответил, видимо не желая кривить душой.

Меня осенила догадка.

— Так, Иван и Петр знают об этих сказках и потому боятся ехать к верховьям?

— Иван знает, — хмуро пробормотал Шоды.

— Слушай, Шоды, по-твоему на Бель-Даре эти самые «шайтаны» покусали лошадей?

— Да.

— А почему ты тогда ничего не сказал?

— Я боялся...

— Кого?

— Маленький шайтан.

— Хорошо. Ну, а когда уехали с Бель-Дары, почему не сказал?

Шоды подумал и ответил серьезно:

— Нет такой закон — говорить чужой человек про «снеговой шайтан». Совсем плохо будет. Нельзя говорить.

— Но сейчас-то ты мне рассказал об этом!

Шоды хитро посмотрел на меня.

— Я тебя давно знаю, начальник. Ты теперь в горах свой человек. Ты другой человек не скажешь. Все хорошо будет. Ты мне веришь. На Кафандар не пойдешь. Один боишься. Другой человек никто не пойдет. Иван не пойдет, Петр не пойдет. Все хорошо будет!

— Пойми, Шоды, я должен пойти на Кафандар. Я думаю, что и ты пойдешь со мной. Ты самый умный и самый опытный рабочий. Не будем же мы с тобой срывать работу из-за глупых сказок.

— Э, начальник, — с досадой сказал Шоды, — моя шесть баранчук есть. Чего будет, если я пропал?...

— Не пропадешь! Съездим на Кафандар, вернемся, да еще смеяться будем над Петром и Иваном, что они испугались.

— Слушай, начальник, я — хороший рабочий?

— Хороший; пока был очень хороший, — ответил я, несколько удивленный таким поворотом разговора.

— Я чего плохо делал?

— Ничего плохо не делал.

— Я всегда хорошо делал, — решительно сказал Шоды. — Очень хорошо делал. Кафандар я не пойду.

— Нехорошо говоришь, Шоды. На Кафандар надо ехать обязательно: камни хорошие искать, карту составлять, смотреть, что там есть...

— Там ничего нет, начальник. Кафандар очень плохо. Ты много работал, очень много. Смотри, — Шоды указал на закрашенную часть карты. — Кафандар совсем мало, вот, — и он коснулся пальцем незакрашенного пятна в верховьях реки. — Немного не кончай — ничего. Другой человек, другой год кончай.

Я почувствовал, что обычная сдержанность начинает изменять мне.

— Слушай, Шоды, — сказал я возможно спокойнее, — я поеду на Кафандар, поеду даже один, если вы все так боитесь.

— Я ничего не боюсь, — сухо сказал Шоды. — Один снеговой шайтан боюсь. Не надо ехать, начальник, пожалуйста, не надо. Лошадь пропадет, как Бель-Дара. И ты совсем пропадешь.

Я махнул рукой.

— Чабан очень обижайся будет. Козлик, баран продавать не будет...

Я молчал.

— Слушай, начальник, сколько твоя баранчук есть?

— Двенадцать, — ответил я со злостью.

Шоды, видимо, удивился, что у меня столько детей, но тем не менее серьезно сказал:

— Твой баранчук, твой жена очень плохо будет. Ты пропадешь на Кафандар...

Исчерпав на этом все доводы, Шоды принялся «накрывать на стол» — расставлять на большом брезенте миски, раскладывать ложки и хлеб.

Товарищи возвратились из маршрута усталые, но довольные. Скарновая[6] зона, встреченная вчера на склоне Хозер-Мечского хребта, оказывается, тянулась к северу и уходила на перевал, ведущий к верховьям Кафандара. Теперь поездка в верховья долины становилась особенно важной.

В образцах руд, принесенных со скарновой зоны, маслянисто поблескивал минерал, напоминавший шеелит[7]. Может быть, мы стояли на пороге открытия вольфрамового месторождения?

Шоды пришлось несколько раз повторять приглашение «к столу». За обедом выяснилось, что теперь, когда появилась надежда найти вольфрам в верховьях Кафандара, все, даже Петр, хотят идти туда. Однако я решил не менять первоначального плана и поехать сначала налегке, а позднее, если будет нужно, перенести наверх весь лагерь.

Ядро партии должно было остаться здесь, детально изучить рудную зону на южном склоне хребта, расчистить предполагаемые рудные жилы. Расчистки мог произвести только Петр; значит, он должен остаться. Ехать со мной предстояло Ивану или Шоды. Шоды явно уклонялся от неприятного разговора и поспешно отправился к ручью мыть посуду. Иван, которому я снова предложил ехать со мной, некоторое время сосредоточенно молчал, закусив губы и устремив глаза на далекий перевал. Потом решительно сказал:

— Эх, была не была, едем, начальник. Ну уж, чур, уговор: найдем вольфрам — давай премию.

— Обязательно, Иван.

Я облегченно вздохнул.

Последний вечер перед отъездом прошел чудесно. Говорили о найденных рудах. Кирилл Ильин — старший коллектор партии, которому принадлежала честь сегодняшней находки скарнов, уверял, что мы стоим на пороге открытия грандиозного месторождения.

— Месторождения Малакки — щенки перед Кафандаром! — твердил он, размахивая руками. — Представьте себе эти места через несколько лет. Рельсы электрической дороги убегают вверх по долине. Вон там, у входа в каньон, они скрываются в тоннеле. На Хозер-Мечский перевал вздымается линия фуникулера. Здесь, на месте нашего лагеря, большая железнодорожная станция. Мраморный перрон, электричество... ресторан с шампанским. Окрестные горы залиты ярким электрическим светом, звезд не видно...

— Какая гадость! — заметила Таня, наш коллектор, страстная поклонница всего романтического в работе геологов.

— Не перебивай! Маститый среднеазиатский геолог Кирилл Сергеевич Ильин приезжает на открытое им в молодости месторождение. Он выходит из вагона. К нему подбегают усатые носильщики, подхватывают чемоданы...

— Неужели ты, когда станешь профессором, тоже будешь возить с собой уйму ненужных вещей? — съехидничала Таня.

— Прошу не перебивать! На чем мы остановились? Ах да, на чемоданах... За вокзалом ждет такси. Через несколько минут мы подъезжаем к управлению рудника — семиэтажному зданию из стекла и стали, выстроенному вон на той террасе, где пасутся бараны.

— Ну и что хорошего? — снова вмешалась Таня. — За всем этим не стоило ехать в Среднюю Азию.

— Гнилая романтика! — отпарировал Кирилл. — Ее поклонники вымрут, подобно ихтиозаврам. Ты зачем пошла в Горный институт? Чтобы любоваться солнечным закатом В горах? Ради вечеров у костра? Или, может, для того, чтобы сфотографировать барса, когда он станет грозить тебе лапой? Нет, скажи, разве тебе не хотелось бы работать на руднике, который со временем построят на нашем месторождении? Жить в новом городе, выросшем на твоих глазах? Разъезжать в машине по асфальтовому шоссе там, где вчера ты карабкалась, держась за хвост ишака?...

— Я предпочитаю путешествовать, держась за хвост ишака! — отрезала Таня и завела патефон.

Спор затих. Шоды, мрачно сидевший в тени палатки, подобрался поближе. Музыку слушали долго, пока Таня не заявила, что концерт окончен и пора спать.

Располагаясь в палатке, я с удовольствием отметил, что совершенно спокоен — поездка на Кафандар не вызывала тревоги даже сейчас, глубокой ночью. Уже засыпая, я снова вспомнил ночлег в пещере на Бель-Даре, но эту картину сразу же заслонил огромный штуф[8] скарна, в котором желтели фантастической величины кристаллы шеелита. Штуф надвинулся на меня, и я заснул.

Солнце еще не поднялось над хребтом, когда все мы уже сидели за завтраком. Было решено, что Кирилл и Таня займутся детальным изучением скарновой зоны, Петр сделает необходимые расчистки, а мы с Иваном на три дня поедем в верховья. Если потребуется, Иван вернется для переброски наверх всего лагеря.

От вчерашнего уверенного вида Ивана не осталось и следа. Татарин был мрачен и злобно обругал Шоды, который помогал ему навьючивать лошадь. Против обыкновения, Шоды ничего не ответил.

В семь часов утра наш маленький караван выступил. Мы с Кириллом шли впереди, следом Иван вел в поводу навьюченную лошадь. Таня замыкала шествие. Шоды, очень расстроенный, долго смотрел нам вслед. При прощании он дал мне какой-то желтый порошок и очень серьезно попросил подбрасывать его понемногу в костер там, наверху. Видя мои колебания, он умоляюще сказал:

— Пожалуйста, бери, начальник, может быть, хорошо будет...

Таня и Кирилл проводили нас до устья сая[9], в котором исчезала тропа, ведущая к перевалу. Здесь мы расстались. Они полезли на скарновую зону, а мы с Иваном двинулись дальше по тропе.

Мне показалось, что Кирилл вопросительно посмотрел на меня и хотел что-то сказать, но потом взглянул на Таню и раздумал. Уже отойдя метров на пятьдесят, он крикнул:

— Если задержитесь больше трех дней, пойдем вас искать.

Я кивнул головой.

Тропинка, по которой мы поднимались, становилась все круче. Наши палатки уже казались едва заметными точками далеко внизу. К полудню мы поднялись над соседними боковыми хребтами. На небольшом снежнике еле различимая тропинка исчезла совсем. Дальше путь лежал но морене и осыпям.

У конца снежника мы пересекли скарновую зону, открытую Кириллом. Здесь это были только мелкие жилки. Они сходили на нет и исчезали, не доходя до перевала. Зато книзу они становились шире, местами были видны раздувы, выделяющиеся темными пятнами на фоне более светлых пород. Где-то внизу, на одном из таких раздувов, работали сейчас Кирилл и Таня.

Я поймал себя на мысли, что меня обрадовало исчезновение рудной зоны на этой стороне хребта. Значит, все месторождение — здесь, и нет надобности долго обследовать верховья Кафандара за перевалом. Невольно я задумался. Почему меня обрадовала возможность быстрого возвращения? Я же не верю в эти сказки... Пусть Клунников говорит все, что угодно! Таинственные потомки третичных обезьян в юрах Средней Азии!... Странные существа, от укусов которых дохнут лошади!... Этак кому-нибудь придет в голову объяснять легенды о троллях тем, что В Скандинавских горах жили когда-то дриопитеки[10] или другие древние обезьяны... Занятый своими мыслями, я споткнулся и чуть не упал.

Карабкаться по подвижным осыпям становилось все труднее. Лошадь часто останавливалась, вьюк сползал. Его несколько раз пришлось перевязывать. Мы двигались бросками по пять-шесть шагов. Камни с шумом валились из-под ног. После каждого броска приходилось останавливаться и переводить дыхание.

До перевала оставалось всего несколько десятков метров, когда дорога стала совершенно невозможной. Осыпи с шуршанием ползли вниз, обрываясь камнепадами на уступах. Теперь Иван шел впереди. Он тянул лошадь за повод; я придерживал ее сзади за хвост. Под самым перевалом лошадь оступилась и упала. К счастью, Иван успел перерезать веревки вьюка. Чудом удалось удержать лошадь И вьюк на краю обрыва. Чайника мы все-таки лишились: со звоном ударяясь о камни, он улетел в пропасть. Лошадь едва поднялась. Ноги у нее дрожали. Мы с Иваном дышали, как рыбы, вынутые из воды. Отдохнув, вытащили на перевал сначала лошадь, потом по частям вьюк. Самая трудная половина пути была пройдена. Теперь можно было оглядеться...

Даже у Ивана, равнодушного к горным красотам, вырвалось восклицание восторга. Повсюду, куда достигал взгляд, нескончае мыми вереницами протягивались увенчанные снегом и льдом хребты. Они лежали ниже нас. Огромные, ослепительно белые снежники сверкали и искрились в солнечных лучах. Среди снегов прозрачно голубел лед. На юге хребты поднимались один над другим, и дальний горизонт замыкался ледяными зубцами Дарваза. Внизу под нами лежала долина Кафандара. Среди зелени серебристой нитью поблескивала река. Над нами только безоблачное небо и ласковое нежаркое солнце.

Я стоял, как зачарованный. Людям, которые не совершали восхождений в горах, трудно понять ощущения путника, достигшего вершины или перевала. Открывшиеся горизонты кажутся беспредельными, грудь дышит вольно и глубоко, налетающие порывы ветра опьяняют, все тело пронизывает какая-то особенно острая радость... О возвращении, спуске не хочется и думать.

С сожалением оторвал я взгляд от снеговых гор, раскинувшихся на юге, перешел седловину, поросшую диким луком, и окинул взглядом пространство северного склона, куда вел наш путь. Какая разница по сравнению с тем, что было на юге!

Склон, покрытый снегом, полого снижался к широкой зеленой долине. Казалось, что дно долины находилось всего метрах в двухстах ниже нас. Сверху оно выглядело совершенно ровным. Среди яркой зелени лугов струились воды Кафандара. На востоке долина замыкалась известняковой стеной, в которой зияла трещина каньона. В этой трещине исчезала река. На западе виднелся скалистый цирк, заполненный огромной мореной; под ней, вероятно, лежал Кафандарский ледник. Там были истоки Кафандара...

Хребет, ограничивающий долину с севера, почти весь был покрыт лугами; только у самого водораздела белела полоса снега. Какие великолепные пастбища пропадали здесь без пользы из года в год! Неужели все дело лишь в трудностях ведущей сюда дороги?...

Я указал Ивану дальнейший путь. Мы спустимся к реке и переночуем. Завтра я обойду долину, а Иван перейдет с лагерем к самым истокам реки. Там мы вечером встретимся и проведем вторую ночь. Потом еще день работы, и на следующее утро — назад в главный лагерь.

Нечего было и думать о поисках рудных жил на этих пологих задернованных склонах. Оставалось только осмотреть каменистые россыпи, которые обязательно встретятся среди травы, и обследовать скалистые уступы ледникового цирка.

Иван заметно повеселел, когда увидел зеленые волнистые просторы верховьев долины. К нему вскоре вернулись его обычное спокойствие и грубоватый юмор. Увязывая вьюк, он подмигнул мне.

Сделав несколько фотоснимков и кратко описав пройденную часть маршрута, тронулись вниз. Спуск оказался совсем легким. Мы миновали снежник и вскоре уже шагали по пологому склону, поросшему густой высокой травой. Глаз поражало обилие цветов. Среди темно-изумрудного травяного покрова всюду краснели яркие головки маков, пестрели синие, желтые и фиолетовые венчики ирисов и тюльпанов, проглядывали крупные нежно-голубые незабудки и множество других цветов, названий которых я не знал. Яркие бабочки порхали в воздухе. Казалось, бабочки и цветы были единственными обитателями этих мест. Ни одной тропинки, ни одного следа не встретили мы среди густой травы. Даже птиц не было видно. Повсюду царила глубокая тишина.

Через час мы подошли к одному из протоков Кафандара. Возле холмика, поросшего чахлым колючим кустарником, решили разбить лагерь. Иван остался хозяйничать, а я взял рюкзак и молоток и отправился к черным скалам, замыкавшим выход из долины. Они поднимались отвесной стеной в нескольких километрах от нашей стоянки.

Уже смеркалось, когда я возвратился в лагерь, еле волоча ноги от усталости, но очень довольный. В известняковых обрывах удалось разыскать фауну, и теперь эта проклятая толща, выглядевшая совершенно немой, должна будет занять свое место в стратиграфической колонке[11]. Осмотрел я и вход в каньон, в котором исчезала река. Здесь каньон был так же непроходим, как и внизу.

Поужинать пришлось всухомятку — не было топлива для костра.

Иван предложил по очереди караулить ночью, но я наотрез отказался, залез в спальный мешок и моментально заснул.

Сколько я проспал, — не знаю. Меня разбудил страшный грохот, раздавшийся над самой головой. Уже наполовину выбравшись из мешка, я сообразил, что разбужен выстрелом.

Иван с карабином в руках стоял надо мной, всматриваясь в темноту.

— Что такое? — шепотом спросил я его.

— Зверь подходил.

— Какой зверь?

— Не знаю. Вроде волк, а может, барс.

— Лошадь где?

— Здесь. Я ее у самого мешка привязал.

У меня отлегло от сердца.

— Ну ладно. Так ты что, не спал?

— Вздремнул малость. Лошадь захрапела — разбудила.

— И что потом?

— Смотрю, а там что-то черное шевелится. Ну, я и выстрелил...

— Не попал?

— Не знаю. Рассветет — поглядим.

— А не слышал, — побежало оно после выстрела?

— Нет...

— Ложись, спи, — сказал я, — буду караулить. Часа через два тебя разбужу.

— Э, какой тут сон! — пробормотал Иван. — Сон на душу не идет. Вы уж спите: вам завтра по горам лазить. А я днем вздремну...

Я снова залез в мешок и попытался уснуть. Оказалось, что это не так просто. Я долго лежал, устремив глаза в густую черноту неба, набитую звездами. Бессознательно отыскивал знакомые созвездия. Лежать было неудобно. Прошло довольно много времени, прежде чем я сообразил, что все мускулы моего тела напряжены и я безотчетно вслушиваюсь, стараясь уловить какой-нибудь шорох или движение. Стояла глубокая тишина. Лишь изредка шумно вздыхала лошадь, да Иван ворочался с боку на бок. Усилием воли я попытался ослабить охватившее меня напряжение, но это плохо удалось.

В голову лезла всякая всячина: Шоды, переругивающийся со старым чабаном, вчерашний подъем па перевал, Клунников с его гипотезами... Потом я вдруг вспомнил рассказы звероловов, встречавших в Центральной Африке следы каких-то исполинских животных. Туземцы, живущие по окраинам непроходимых африканских болот, уверяли звероловов, что эти следы принадлежат огромным страшным животным, похожим не то на слона, не то на крокодила. Если в этих рассказах была доля правды, значит, где-то в Центральной Африке еще сохранились потомки динозавров юрской и меловой эпох. Почему бы также не могли сохраниться где-нибудь и древние обезьяны, те самые дриопитеки и австралопитеки, которые, по-видимому, были предками человека и о которых мы почти ничего не знаем? Может быть, в гипотезе Клунникова есть все-таки зерно истины?

Лишь перед рассветом я задремал, по вскоре почувствовал, что меня трясут за плечо.

— Вставай, начальник!

Я с недоумением раскрыл глаза. Уже рассвело. Снега в верховьях Кафандара золотисто блестели, освещенные утренним солнцем. Длинные синие тени лежали по склонам.

Широкая зеленая долина, влажная от росы, дышала свежестью.

— Ну, кого подстрелил ночью? — спросил я Ивана, вылезая из спального мешка.

— Никого не подстрелил, и следов не видать.

— Значит, никого не было.

Иван буркнул что-то, сделав вид, что занят открыванием консервной банки.

Завтракали в молчании. После завтрака, условившись с Иваном о месте втречи, я сразу ушел в маршрут.

Чудеснейшее настроение не покидало меня всю первую половину дня. Словно не было бессонной ночи, тревог и страхов. Легко и бодро прошел я километров пятнадцать, останавливаясь время от времени, чтобы осмотреть выходы горных пород и сделать записи. В полдень, пересекая бесконечную известняковую осыпь, я заметил на берегу Кафандара две движущиеся точки Иван перекочевывал на новое место, ведя в поводу лошадь.

Тревога вернулась неожиданно. Я добрался уже до самых верховьев долины и находился в маленьком боковом сайке над Кафандарским ледником. Место было на редкость мрачное и дикое. Узкий скалистый сай, почти расселина, расширяясь, образовывал небольшой цирк, площадка которого казалась повисшей над хаотическим нагромождением глыб кафандарской морены. Черные стены цирка, иссеченные трещинами, отвесно поднимались вверх, откуда нависали огромные камни. Ни одного кустика зелени, только черные зубцы, колонны и карнизы, напоминающие фантастические развалины города гигантов. Холодом и жутью повеяло на меня из этого мрачного места.

Быстро осмотрев доступную часть обрывов, я присел на камень записать наблюдения. Внезапно мне стало не по себе. Показалось, что кто-то смотрит мне в спину. Я быстро обернулся. Ни души. Цирк был пустынен, как и вся долина. Я продолжил запись, повернувшись лицом в ту сторону, откуда мне почудился взгляд. Проклятие! Теперь с другой стороны кто-то смотрел мне в спину, смотрел тяжело, настойчиво, злобно.

Я попытался взять себя в руки и прогнать страх. Тогда стало казаться, что кто-то приближается ко мне. Я не выдержал и снова оглянулся. Никого. Вдруг сзади зашуршали падающие камни. Я вскочил. Камнепады часты в горах, но этот камнепад окончательно вывел меня из равновесия. Я выхватил из кармана револьвер и выстрелил туда, откуда сыпались камни и где среди черных зубцов скал поднималось облачко пыли. Выстрел прогрохотал многократным эхом, и в наступившей тишине со всех сторон послышался шорох падающих камней. Падение их, вероятно, было вызвано сотрясением воздуха при выстреле, но мне стало вдруг так нестерпимо жутко, что я стремительно схватил рюкзак и бегом начал спускаться по крутому склону на кафандарский ледник. Лишь у подножия осыпей я остановился и перевел дыхание. Цирк, из которого я так стремительно бежал, и снизу выглядел мрачным и таинственным. А окружающий ландшафт был еще мрачнее и грандиознее. В косых лучах заходящего солнца блестели исполинские черные стены, замыкающие большой цирк кафандарского ледника. На них белели полосы снега. Черными застывшими волнами лежала морена. Трудно было вообразить более дикое и величественное место.

Солнце скрылось за зубчатой стеной километрового обрыва. Надвинулась тень, и повеяло пронзительным холодом. Нужно было торопиться. Беспокойно оглядываясь по сторонам, я двинулся вдоль края морены вниз к лагерю.

Отыскивая его глазами, я с удивлением заметил дым, поднимающийся почти вертикально в неподвижном вечернем воздухе. Неужели Иван нашел топливо в этой зеленой пустыне? Стараясь избегать открытых мест, я направился в сторону дыма. Догадка оказалась справедливой. Выглянув из-за последнего холмика, закрывавшего источник дыма, я увидел в двухстах метрах от себя пасущуюся лошадь, разложенные спальные мешки и брезент. Ярко горел костер. Иван что-то рубил возле него. Я с облегчением вздохнул, почувствовав, что возвратился домой.

— Откуда дрова? — был мой первый вопрос, когда я подошел к лагерю.

Иван ухмыльнулся.

— Я да не найду! Да я тут, Владимир Лександрыч, целое открытие сделал. Поглядите!

Я взглянул в указанном направлении. Невдалеке от лагеря на холме виднелось строение — желтоватая хижина с плоской крышей. Около нее торчал длинный шест.

— Что это такое?

— Мазар вроде. В нем дверь была деревянная. Я ее — на дрова. И палку эту, — он указал на шест, — тоже заберем. Костер будем ночью жечь...

Мазар в верховьях Кафандара, всего в двух километрах от ледника. Любопытная находка! Что за отшельник погребен здесь?

— Пойдем посмотрим, — сказал я. — Заодно оттуда шест захватим.

— Не находились за день? Хоть бы поели...

Я махнул рукой.

Недовольно ворча, Иван вытащил из костра горящую головешку и пошел следом за мной.

Мазар оказался глинобитным строением кубической формы высотой около трех метров. Окон в нем не было, только вход чернел узкой прямоугольной щелью. Густая трава буйно росла вокруг. Видно, давно здесь никто не бывал. Едва ли и пастухи знали о существовании этой могилы.

Снаружи на стенах не было заметно никаких надписей — одна шелушащаяся глина. Мы забрались внутрь. Импровизированный факел осветил пустые стены, глиняный пол, большой неотесанный камень посредине. Камень был удлиненной формы и напоминал гроб. Сдвинуть его нам не удалось.

Мы вылезли наружу. С холма, на котором стоял мазар, открывался вид, величественный и прекрасный. В вечернем сумраке гигантскими ступенями уходила вверх морена. Она упиралась в исполинскую стену хребта. В глубине цирка, где ступени морены сливались с хребтом, белели снега и неясные синеватые массы льда. А внизу, у подножия холма, уютно поблескивал огонек нашего походного «дома».

— Хорошо! — вырвалось у меня.

— Хорошо-то, хорошо, — согласился Иван, взваливая на плечо вывороченный шест, — а по мне во-о-н там всего лучше.

Он указал на еле различимое пятно перевала, через который мы пришли.

Мне вдруг стало легко и весело при мысли о завтрашнем возвращении. С особенной теплотой подумал я о наших товарищах в нижнем лагере. Как-то они там сейчас? Наверное, тоже смотрят на перевал и говорят о нас. Мы сели ужинать. Сочный плов и горячий чай показались роскошным пиршеством после двух дней «сухоедения».

— Будем сегодня сторожить? — спросил я после того, как с пловом было покончено.

— А что сторожить? — захрабрился Иван. — Тут пусто, как в голодном брюхе. Я за целый день ни одной птицы не видел, не то что зверя какого-нибудь.

— И я не видал... Странно. Какие пастбища — и ни козлов, ни других животных. Даже уларов и кекликов нет. Понять не могу, почему...

Иван вопросительно посмотрел на меня, но, видя, что я продолжать не собираюсь, занялся чаем.

Стемнело. Мы привязали лошадь поближе к лагерю и забрались в спальные мешки. Иван лег возле самого костра. Я расположился рядом с ним.

Засыпая, Иван пробормотал:

— Завтра чуть свет встать надо. До жары на перевал влезть...

Я не спал довольно долго. Дважды вставал, поправлял костер.

Проверил, заряжен ли карабин. Засунул глубже под спальный мешок револьвер. Было тихо. Пряный запах каких-то цветов густо насыщал неподвижный воздух. Лошадь спокойно щипала траву.

Я лежал, вспоминая сегодняшний маршрут: в общем, верховья Кафандара не дали интересных находок, кроме вчерашней фауны в известняках. Руды здесь нет. Но белое пятно теперь будет закрашено. Северно-восточный угол планшета закончен... Однако что за чертовщина приключилась со мною в том сае? Никогда еще я так не трусил в горах. Нервы начинают сдавать...

Незаметно я заснул.

Проснулся я от какого-то резкого движения рядом со мной. Костер догорал. Была глубокая ночь. Инстинктивное чувство опасности заставило меня вскочить. Я повернулся к Ивану и замер, почувствовав, как колючими иглами пронизывает все тело леденящий холод.

Иван, неестественно скрючившись, старался подняться, опираясь левой рукой о землю и наполовину высунувшись из мешка. Правую руку с растопыренными пальцами он протягивал перед собой, словно защищаясь от кого-то. Лицо у него было перекошено, в глазах, устремленных в темноту поверх моей головы, застыло выражение дикого ужаса.

Он силился что-то сказать и не мог; все тело его сотрясалось, как в лихорадке, лицо было покрыто крупными каплями пота.

Что видел он там, в темноте, за моей спиной?

Инстинктивно прикрыв рукой голову, я оглянулся. Догорающий костер освещал небольшую площадку вокруг лагеря. На этой площадке никого не было.

Пронзительный крик заставил меня снова повернуться к костру. Иван уже сидел на траве около спального мешка. Глаза его были по-прежнему устремлены в темноту позади меня, а в руке покачивался револьвер, направленный мне в грудь. Он с усилием нажимал пальцем на спусковой крючок. Сведенная судорогой рука плохо повиновалась. Однако я успел заметить, что курок взводится.

«Сейчас выстрелит», — мелькнуло в голове.

Я отпрянул в сторону и успел оттолкнуть направленный на меня ствол. Пуля тонко свистнула совсем близко. Я был оглушен, но все-таки успел схватиться за револьвер, прежде чем был сделан второй выстрел.

Иван закричал пронзительно и страшно и, рванувшись назад, мешком осел на землю. Револьвер остался в моей руке.

Я вскочил, озираясь. Никого не было поблизости. Лошадь, испуганная выстрелом, раздувала ноздри и косилась на меня. Я вытер со лба холодный пот и вдруг сразу почувствовал слабость, почувствовал, как от резкой, прерывистой дрожи подкашиваются колени. Кровь оглушительно стучала в висках.

Иван лежал неподвижно. Я склонился над ним. Он еле дышал и, по-видимому, был в глубоком обмороке. Я зачерпнул кружкой остывшего чая и вылил ему на голову. Пришлось повторить эту операцию несколько раз, прежде чем он шевельнулся и с усилием открыл глаза.

Я положил ему на лоб мокрый платок и возможно спокойнее сказал:

— Ну-ну, все в порядке, Иван.

При звуках моего голоса его лицо приняло осмысленное выражение. Он сбросил платок и сел. Боязливо покосился по сторонам; помолчав, хрипло спросил:

— Ушел?

— Кто?

— Да этот... из мазара...

— Что ты выдумал! В мазаре никого не было.

— Были... Много их там...

Мне стало не по себе; я невольно взглянул в сторону мазара.

— Ушел? — полувопросительно повторил Иван.

Поймите мое состояние в тот момент. Теперь мне самому смешно при мысли, какой вздор мог так сильно перепугать двух взрослых мужчин, не раз встречавшихся лицом к лицу с реальной опасностью. Но тогда... Глубокая, непроглядная ночь. Глухое пустынное место, окруженное ореолом какой-то неопределенной тайны и связанных с нею страхов. Нервное напряжение, не покидавшее нас двое суток... Наконец, дикий бред моего спутника... Все это, вместе взятое, лишило меня самообладания.

— Что ты мелешь? — грубо закричал я. — Приснилось что-то, и ты раскис, как старая баба. Ты чуть не застрелил меня!

— Я в него стрелял, — виновато пробормотал Иван, — выстрелил, а он схватил меня...

— Это я тебя за руки схватил, хотел револьвер вырвать...

Иван всхлипнул.

— Ты, начальник, не серчай. Страшно мне... Слыхал про снеговых шайтанов? Тьфу, не будь ночью помянуты... Здесь их край. Потому и зверья здесь нет. Всех сожрали окаянные. И нам с тобой голов не унести отсюда...

— Что ты мелешь? — резко перебил я его. — Какие шайтаны? Опомнись!

— Эх, не знаешь ты ничего! — махнул рукой Иван. — И зачем только я поехал с тобой?..

Он наклонился к самому моему лицу, и на меня пахнуло густым водочным перегаром.

— Да ты пьян, Иван! — вырвалось у меня.

— Чуток хлебнул на ночь для храбрости, — сокрушенно признался он, да, видно, не помогло. Боязно мне, начальник.

— Понятно, — холодно сказал я. — Так вот почему ты чуть меня не застрелил. С пьяных глаз за снегового шайтана принял.

— Не смейся, начальник...

— Какой смех! Чуть не убил.

— Наваждение яманское! Как это я в вас бабахнул?

— Тебе лучше знать, как.

— Да я вас и не видел. Вы спали вроде...

Он вдруг замолчал и принялся тревожно озираться, всматриваясь в темноту.

Я тоже оглянулся.

— Что там, Иван?

— Лошадь чего-то беспокоится. Уши навострила!

— Ложись-ка ты спать, — посоветовал я. — А то тебе с пьяных глаз еще чего-нибудь почудится. Ложись, я посторожу.

Иван отрицательно покачал головой.

Некоторое время мы молчали. Потом Иван подбросил еще топлива в костер и, уставившись на колеблющиеся языки пламени, от которых отрывались и улетали в темноту искры, продолжал:

— Ты что ни говори, начальник, нечистое тут место. Ты где слыхал, чтобы так цветы пахли? От одного их запаха голова кругом идет и в глазах мутится. Опять же мазар... Зачем он тут? Не людских это рук дело. Это снеговые шайтаны, начальник.

— Заладил — «нечистое», «не людских»... Да пойми ты, дурная твоя башка, что если даже эти, как ты их называешь, «снеговые шайтаны» где-нибудь действительно существуют, так ведь это же обезьяны, самые обыкновенные обезьяны... Ты в зоологическом саду был?

— Ну, был.

— Обезьян видел?

— Видел.

— Так вот это и есть «снеговые шайтаны».

Лицо Ивана выразило неописуемое изумление.

— Скажи, пожалуйста, — протянул он, — а я думал, обезьяны — это вроде зверей. И какой пакости на свете не бывает. Ай-я-яй, тьфу, прости господи!

До меня не сразу дошло, что Иван спьяну понял меня совсем не так, как следовало.

Продолжая покачивать головой, он поднял на меня глаза и хотел еще что-то прибавить, как вдруг гримаса ужаса исказила его лицо.

— Вот они! — исступленно закричал он, уставившись в темноту над моей головой. — А-а-а!...

Испуганно заржала и заметалась на привязи лошадь.

Нервы мои не выдержали. Сперло дыхание. Ледяным обручем сдавило голову. Мелькнула мысль, что не хватит сил оглянуться. Я тоже закричал, сам не зная почему.

Лошадь продолжала отчаянно биться. Потом я услышал, как лопнул аркан и лошадь, не переставая ржать, умчалась прочь.

До боли стиснув зубы, чтобы оборвать крик, я закинул руку с револьвером за спину и выстрелил несколько раз. Только после этого заставил себя обернуться. На площадке, освещенной костром, никого не было. Эхо отгремело, и я услышал уже издалека топот нашей лошади. Время от времени она ржала. В ее ржанье слышались испуг и боль.

Меня трясло, как в сильнейшей лихорадке. Зубы стучали так, что звенело в ушах. Колени дрожали. Я начал тереть лоб, чтобы освободиться от ледяных тисков, сжимающих голову. Рука коснулась стоящих дыбом, словно наэлектризованных, волос. Я с ужасом ее отдернул.

Прислушиваясь и всматриваясь в темноту, я кружил около костра. Чувствовал, что едва держусь на ногах, и не мог заставить себя сесть. Иван лежал неподвижно. Вероятно, он снова был без сознания.

Что увидел он в темноте за моей спиной?.. Кто напал на лошадь?..

Кажется, я громко повторял эти вопросы, бегая вокруг костра и озираясь во все стороны. Мне чудилось, что кто-то готовится прыгнуть на меня из темноты.

Ощущение это стало совершенно невыносимым, когда, окончательно обессилев, я опустился на колени возле самого огня. Это был уже не страх, а какой-то приступ безумия. В ушах звенело, голова кружилась.

Потом перед глазами мелькнуло лицо Шоды, и я вспомнил...

Стал судорожно шарить по карманам. Нашел маленький узелок. Попытался развязать его, не развязал и весь целиком бросил в костер. Узелок вспыхнул зеленоватым пламенем и мгновенно окрасил огонь костра в ярко-зеленый цвет. Вокруг распространился резкий, острый запах, напоминающий запах камфоры.

Странно, я почувствовал успокоение. Голове стало легче. Дрожь утихала. Мысли прояснились. Незаметно я пришел в состояние полнейшей апатии и какого-то удивительного покоя. Все стало безразличным. Кто бы ни появился сейчас около лагеря, я не моргнул бы и глазом.

Было очень тихо. Светлым зеленым пламенем горел костер. Цветы уже не пахли так одуряюще. Звезды казались совсем близкими. Потом они померкли, я впал в забытье.

Солнце поднялось высоко и немилосердно пекло, когда я открыл глаза. Оглядевшись, с удивлением обнаружил, что лежу одетый поверх спального мешка. Костер уже не дымился, и Ивана в лагере не было.

Постепенно я стал припоминать события минувшей ночи. Сном или явью были они? Привстал, пошатываясь от слабости, разыскал шляпу и нахлобучил ее на голову, чтобы защититься от солнца. Заметил отсутствие лошади, оборванный аркан. Отошел в сторону и увидел валяющийся в траве котелок.

Вернулся к лагерю; спальный мешок Ивана был залит чаем. Конечно, не сон! Вот так история!...

Куда же делся Иван? Я начал искать бинокль. Бинокля тоже не оказалось. Некоторое время я сидел неподвижно, соображая, что делать.

— Ого-го! — донеслось издали.

Иван шагал к лагерю. Когда он подошел близко, я заметил, что он очень бледен и расстроен. В руках у него был бинокль.

— Дело дрянь, Владимир Лександрыч, — лошадь проспали...

Я молчал, испытующе вглядываясь в него. Он продолжал, заметно волнуясь:

— И спать-то я не спал, а вот когда лошадь ушла, не слыхал. Ходил искать; следы к перевалу идут. Домой, видать убежала...

— Разве ты не просыпался ночью? — удивленно спросил я.

— Просыпался, щепок в костер подкладывал. Лошадь тут была.

— И ночью все спокойно было?

— Спокойно. А что?

— Ничего... бредил ты ночью, — сказал я, исподтишка наблюдая за ним.

Он пожал плечами.

— Снилось что-то. А вот что, — не помню. Дрянь какая-то. Жарко было. Я к утру сверху мешка лег. Да и вы тоже на мешке спали.

Я закусил губы. Иван, должно быть, не помнил ночных видений.

— Что ж, — сказал я, вставая, — надо двигаться. Придется на себе груз тащить. Донесем?

— Два мешка да седло, да камни? Я один донесу...

— Иван, а почему ты весь в чаю? — не выдержал я. — Вон сколько на лице чаинок прилипло.

— Пил ночью, котелок опрокинулся... А вы ночью, видать, костер подправляли. Лицо у вас вроде в копоти.

Я вздрогнул, вспомнив, как он выстрелил в меня.

— Да, верно, руками перемазал. Пойду умоюсь...

Прохладная вода Кафандара полностью возвратила мне силы. Вспомнилась старая истина: «Хорошо то, что хорошо кончается». Надо скорее уходить отсюда, а впредь подобные места посещать большим отрядом.

Через несколько минут, нагруженные нашим несложным скарбом, мы шагали к перевалу. Пологий подъем одолели легко и в полдень уже стояли на седловине. Полоса примятого лука указывала чей-то след. Мы тщательно осмотрели его. Нашли отчетливые отпечатки подков. Лошадь была здесь ночью. Глубокие вмятины в рыхлой почве показывали, что испуганное животное мчалось галопом.

В тени скалы на снегу, рядом с отпечатками подков, мы нашли еще след, большой и глубокий.

— Барс, — сказал Иван, выпрямляясь. — Ух, и здоровый черт! От самого лагеря гнал. На спуске, верно, прикончил.

— Он еще с первой ночи за ней охотился, — заметил я. — А мы с тобой хороши, нечего сказать...

Иван уныло покачал головой.

Я окинул прощальным взглядом пустынную зеленую долину и без малейшего сожаления отвернулся к обрывистым скалам, по которым лежал обратный путь.

Мы начали быстро спускаться.

Миновав морену, на крутом повороте тропы я нос к носу столкнулся с Кириллом. В руках у него был ледоруб, на поясе нож и два револьвера. Следом за ним по тропе карабкались Шоды и Петр, вооруженные топорами и карабинами. Это шла помощь. Мрачная физиономия Кирилла расплылась в широчайшей улыбке, Петр разинул рот, а Шоды изумленно заморгал глазами.

— Куда это вы собрались? — спросил я, когда умолкли радостные возгласы и улеглось волнение, вызванное встречей.

— Как куда! — завопил Кирилл. — Мы думали, с вами что-нибудь случилось. Ваша лошадь, как сумасшедшая, прискакала под утро; у нее вся спина когтями исполосована. Шоды говорит — барс.

— Ну-ну, что с нами могло случиться! — сказал я, снимая шляпу и отирая потный лоб.

Кирилл отступил назад, устремив широко открытые глаза на мою голову.

Петр ахнул.

— Господи, твоя воля! — услышал я сзади голос Ивана. — Владимир Лександрыч, да вы совсем седой стали!...

Я невольно схватился руками за волосы; взглянул на Шоды. Он понимающе и сокрушенно качал головой.

* * *

Вот и все!

А «снеговые шайтаны», эти загадочные древние обезьяны? — спросите вы.

Ночлег у старого мазара, несмотря на все многозначительные намеки Шоды, не прибавил ничего нового к рассказам и легендам. На Кафандаре этих животных, видимо, нет и никогда не было. Зато ботаническая экспедиция, которая несколько лет спустя работала в этом районе, обнаружила там среди альпийских лугов целые заросли редких ядовитых эфироносных растений. Думаю, что их ядовитый аромат в условиях разреженного воздуха высокогорья возбуждающе подействовал на нас с Иваном. По-видимому, этим цветам и был обязан Кафандар своей дурной славой.

В Душанбе мне удалось узнать, что старый мазар, возле которого мы ночевали, был сооружен еще в начале прошлого века. Какой-то местный феодал, охотясь в верховьях Кафандара, испытал там вместе со всей своей свитой приступ безумия. Кажется, охотники ночью передрались и в драке проломили голову ученому мулле — одному из приближенных феодала. Охватившее их ночью безумие они приписали чирам «снеговых шайтанов». И они решили похоронить муллу в верховьях Кафандара, чтобы насолить «шайтанам», которым придется далеко обходить святую могилу.

Дикий бред Ивана, конечно, объясняется не только действием ядовитых цветов, но и выпитой для храбрости водкой. Напавшего на лошадь барса Иван принял за стаю «снеговых шайтанов», о которых все время думал.

Ну, а сами «снеговые шайтаны»? Существуют ли они?

Теперь я твердо убежден, что существуют. Во время второй мировой войны мне пришлось побывать в Иране. Там я прочитал в одной индийской газете о странной обезьяне, убитой в Гималаях во время постройки Бирманской дороги. Судя по описанию, эта обезьяна была хищником и во многом отличалась от современных обезьян. Труп животного заморозили и отправили в Англию на одном из транспортных судов. Шла война, и судно до английских берегов не доплыло. Где-то у берегов Мадагаскара транспорт был торпедирован фашистской подводной лодкой. Единственное доказательство существования древних обезьян в горах Центральной Азии погрузилось в глубины Индийского океана вместе с останками разбитого корабля.

Наука требует доказательств. Поэтому загадочные обезьяны-хищники вместе с современными африканскими динозаврами и сегодня еще остаются нераскрытой страницей в книге природы. А раскрыть эту страницу было бы очень интересно. Новое звено вплелось бы в далеко еще не полную цепь наших обезьяноподобных предков, подтвердилась бы еще одна легенда гор, и я, наконец, узнал бы, отчего пали наши лошади на Бель-Даре.

ТАЙНА ГРЕМЯЩЕЙ РАСЩЕЛИНЫ

ПОВЕСТЬ

Телефон звонил тихо, но настойчиво.

Тумов отложил длинную нефритовую ручку с золотым пером — подарок монгольских друзей, хмуро покосился на поблескивающий никелем аппарат: «Может, замолчит?»

Телефон продолжал звонить.

Тумов с сожалением пробежал глазами последнюю фразу рукописи: «Можно утверждать, что источником нейтронного излучения Земли являются не ее недра, а атмосфера, где свободные нейтроны возникают под воздействием космических лучей. Следовательно...»

Телефон не унимался.

Тумов поморщился, сердито забарабанил пальцем по столу. Даже в воскресенье не хотят оставить в покое. Не мудрено, что работа над докторской диссертацией подвигается так медленно.

Резко отодвинул исписанные листки:

— Да... Игорь Николаевич Тумов у телефона... Откуда?... Из Министерства иностранных дел?... Гм...

Он откинулся в кресле, пригладил рыжеватые седеющие волосы.

— Да-да, слушаю; только, признаться, не могу понять, при чем тут я...

Голос в телефонной трубке журчал монотонно, но внятно:

— Юго-Западная Монголия... Заалтайская Гоби... Хребет Адж-Богдо... сорок пять градусов северной широты... девяносто пять градусов восточной долготы...

Тумов прижал трубку плечом, взял из пепельницы недокуренную сигару, щелкнул зажигалкой, затянулся. Сквозь клубы голубоватого дыма глянул в открытое настежь окно.

Дождь прекратился. Тучи сваливались на северо-восток, за Москву. Над мокрыми крышами в лучах низкого уже солнца поблескивали окна высотных зданий.

Невидимый собеседник продолжал уговаривать.

— Ладно, — перебил Тумов, не выпуская изо рта сигары. Все понял. Это срочно?.. Черт... Тогда пришлите машину. Пусть подъезжает к главному входу университета... Да, вот что! Я попробую захватить с собой приятеля. Мы вместе работали в тех местах... Геолог. Аркадий Михайлович Озеров. Он сейчас или в Москве, или на Камчатке... Нет, на Камчатку за ним не поеду. Только в Сокольники. Ладно... Выхожу...

Тумов положил трубку, поднялся из-за стола, с сожалением взглянул на рукопись и придавил исписанные листки тяжелым пресс-папье. Подойдя к высокому книжному шкафу, снял сверху большой глобус, осторожно перенес его на письменный стол. Между экватором и полюсом в Центральной Азии нашел нужную точку, задумчиво поскреб ее толстым пальцем.

В памяти всплыли знойные волнистые равнины, красноватое солнце в бесцветном, словно насквозь пропыленном небе, черные отполированные ветрами горы. Показалось, что он слышит однообразный шум ветра над сухими руслами рек. Струи горячих песчинок обжигают обветренное лицо... Он зажмурился и тряхнул головой. Пустыня исчезла. За окном — крыши до самого горизонта, яркая зелень парков, сизая лента Москвы-реки. Тумов вздохнул и принялся крутить телефонный диск.

На другом конце провода отозвался женский голос.

— Аркадия? — она замялась. — Он дома, но подойти не может. А кто спрашивает?

Тумов рассердился:

— Что значит не может? Он необходим.

— Он сидит в ванне, — объяснила собеседница. — Это Игорь Николаевич?

— Я, — буркнул Тумов. — Здравствуйте, Ирина Михайловна!

— Это не Ирина. Только вы могли не узнать меня...

— Простите, я хотел сказать, Людмила Михайловна, — смущенно пробормотал Тумов. — «Хорошо еще, что у Аркадия две сестры, а не четыре», — подумал он, отирая пот со лба.

— Что передать Аркадию? — помолчав спросили в телефоне.

— Постарайтесь передать ему трубку, — проворчал Тумов, косясь на часы: — Это срочно... Нам надо ехать довольно далеко...

— У вас всегда срочно, — обиженно сказала собеседница. — Подождите немного.

Послышался треск, какие-то шорохи, потом хлопнула дверь и в телефоне снова послышался голос Людмилы.

— Провода не хватает до ванны; к следующему разу удлиним. Аркадий через четверть часа выйдет...

— Пусть вылезает немедленно и одевается, — вскипел Тумов. — Через десять минут заеду за ним. Он должен быть готов, или заберу его голым! Будьте здоровы.

Не дожидаясь ответа, от бросил трубку, схватил пиджак и ринулся из комнаты.

* * *

Длинный министерский ЗИЛ нырнул в зеленый коридор бульвара в Сокольниках и, скрипнув тормозами, замер у подъезда десятиэтажного дома. Не успел Тумов выбраться из машины, как стеклянная дверь в подьезде распахнулась. На улицу вышел невысокий худощавый человек лет тридцати пяти, в сером костюме и высоких до колен — коричневых ботинках с толстыми шнурками. Его влажные темные волосы были гладко зачесаны назад, в зубах торчала черная изогнутая трубка; на длинном, чуть горбатом носу прочно сидели большие очки в роговой оправе. За спиной висел небольшой рюкзак, в руках был геологический молоток с длинной рукояткой. Человек неторопливо шагнул к ЗИЛу и протянул руку к дверце машины.

— Куда собрался, Аркадий? — подозрительно спросил Тумов, помогая приятелю устроиться на заднем сиденье.

Озеров чуть шевельнул бровью.

— Кажется, ты сказал Люде, что мы должны немедленно ехать куда-то?

— По-видимому, но... не буквально сейчас. Может быть, ночью или завтра. Через несколько минут все будет ясно.

Озеров пожал плечами, словно желая сказать, что это не меняет дела, и откинулся на спинку сиденья.

— Можно ехать? — негромко спросил шофер.

— Да, — бросил Тумов.

— Нет, — сказал Озеров.

Он вынул изо рта трубку и указал ею на девушку в ярком платье, которая бежала к машине, размахивая косынкой.

— Вот, — сказала девушка, подбегая, — все, что успела... Возьмите...

Она сунула Тумову нейлоновую сетку, в которой лежали свертки, консервные банки и бутылка, запечатанная сургучом.

— Людмила Михайловна, — взмолился Тумов, — помилуйте! Мы еще... не того...

— Не спорьте, — перебила девушка. — И, между прочим, это не вам, а Аркадию. Держите и молчите. А если не сразу уедете, приезжайте вечером оба... Ну, счастливо — ни пуха, ни пера...

ЗИЛ чуть дрогнул и, набирая скорость, покатил к центру города. Тумов, закусив губы, глядел в зеркало. Там была видна Люда. Она стояла неподвижно у края тротуара, опустив до самой земли цветную косынку.

— Когда и куда ты собирался ехать этим летом? — спросил Тумов после того, как фигура девушки исчезла за поворотом.

— Послезавтра в Петропавловск-на-Камчатке.

— Так и думал...

— Надеюсь, ты вытащил меня из ванны не за тем, чтобы выяснить это?

— Надейся, дружище. Пока я сам знаю очень мало...

— Приехали, — объявил шофер и затормозил машину возле мраморных ступеней, ведущих к высоким дубовым дверям.

* * *

Когда они вышли из министерства, была глубокая ночь. Уличные фонари не горели. Луна ярко освещала пустынные улицы. Прохожих не было видно. Откуда-то издалека доносились редкие гудки электровозов.

— Пошли ко мне, — сказал Тумов, — все-таки ближе.

Он перебросил за плечо рюкзак Озерова, раскурил сигару и зашагал в сторону Красной площади. Озеров не отставал, хотя рядом с массивной фигурой Тумова казался совсем маленьким. Сжимая в зубах потухшую трубку, шел рядом с приятелем и помахивал в такт шагов сеткой, набитой пакетами. Друзья молча пересекли Красную площадь, поднялись на мост через Москву-реку.

Тумов вдруг остановился.

— Есть хочешь? — спросил он и покосился на сетку.

— А ты?

— Зверски: я не ужинал.

— За мостом есть скамейка на набережной, — заметил Озеров и тоже глянул на сетку, которую держал в руке.

Они удобно расположились на гранитной скамье, еще сохранившей остатки дневного тепла. Озеров разрезал на газете булку, достал из рюкзака вилку и ложку. Тумов ловко вскрыл карманным ножом две консервные банки. Они черпали консервы из одной банки.

— Завтрак это или ужин? — спросил Тумов, отодвигая пустую банку и придвигая вторую.

— Это первая трапеза нашего далекого пути, — сказал Озеров. — Признаюсь, никогда еще мне не приходилось есть холодные свиные консервы в два часа ночи на набережной возле Кремля.

— Здесь не Монголия. Разогреть не на чем. Но обещаю, что там, — Тумов указал на восток, — в самой пустейшей из пустынь у нас всегда будет охапка саксаула, чтобы разогреть консервы.

— А помнишь последнюю ночь у подножия Адж-Богдо? — спросил Озеров.

— Помню...

— И наш разговор?

— Да.

— Ты и сейчас считаешь, что был прав?

— Конечно.

— А я думаю, что мы с тобой тогда пропустили что-то необычайно важное.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что гибель американского искусственного спутника...

— Именно, Игорь! Та проявившаяся десять лет назад загадочная радиоактивная аномалия, которую мы не смогли отыскать, и вчерашняя гибель над этим местом искусственного спутника как-то связаны между собой.

— Зеленая фантазия!

— Нет, не фантазия. Вспомни: пролетая над Адж-Богдо, самолет Исарова попал в зону такого радиоактивного излучения, что вышли из строя многие приборы, а экипаж заболел лучевой болезнью.

— Но мы с тобой, — перебил Тумои, — на следующий год исколесили Адж-Богдо и не нашли никаких следов радиоактивного излучения. Радиоактивная аномалия приснилась Исарову во время длинного перелета, а приборы перестали работать из-за недосмотра механика.

— Ну, а лучевая болезнь? Сам Исаров после перелета несколько месяцев пролежал в госпитале.

— Я не очень верю в его лучевую болезнь. Десять лет назад ее диагностика еще не была разработана. У Исарова могло быть какое-нибудь другое заболевание. Не забывай, — он воевал и пережил блокаду Ленинграда.

— Что же все-таки произошло вчера над Адж-Богдо? — задумчиво сказал Озеров. — В ноте указано, что расшифровка последних показаний приборов свидетельствует, будто спутник попал в зону радиоактивного излучения и затем был уничтожен неизвестным энергетическим разрядом.

— И за океаном сразу решили, что мы испробовали на спутнике новое секретное оружие, — усмехнулся Тумов. — Вздор все это, Аркадий! На американском спутнике произошла авария приборов.

— Именно над Адж-Богдо?

— А почему бы и нет. Авария могла произойти в любом месте орбиты.

— Тогда зачем ты согласился принять участие в работе смешанной комиссии по расследованию?

— Ну, например, затем, чтобы снова увидеть места, где мы с тобой работали в молодости.

— Не верю. Для этого ты слишком занят. Скажи, разве тебя не удивляет, что и наши геофизические обсерватории зарегистрировали энергетический разряд неизвестного происхождения в районе Адж-Богдо? И именно тогда, когда на высоте двух тысяч километров над этим местом перестал существовать американский искусственный спутник.

Тумов пожал плечами.

— Ты не имеешь основания не доверять бюллетеням обсерваторий.

— Если хочешь знать, — прищурился Тумов, — энергетический разряд — единственное, что меня интересует в этой истории. У меня появились некоторые мысли. Вот почему я согласился участвовать в комиссии и сосватал в нее тебя. Но разреши пока ничего не говорить. Это лишь первые предположения.

— Согласен, поспорим на месте, — спокойно сказал Озеров, заворачивая в обрывок газеты пустые консервные банки.

— Извините, товарищи, — послышался чей-то голос. — Странное место для завтрака!

— Вы хотите сказать: для ужина, — оглянулся Тумов.

Милиционер приложил руку к козырьку.

— Это как вам угодно. Сейчас три ноль-ноль. Позвольте ваши документы...

— У нас с собой только заграничные паспорта, — сказал Озеров, протягивая красную книжечку.

— Которые мы получили всего час назад, — добавил Тумов, шаря по карманам, — поэтому, понимаете, и пришлось закусить здесь...

— О, Аркадий Михайлович Озеров, — сказал милиционер, с интересом глядя на Аркадия. — Очень приятно познакомиться. — Козырнув, он вернул паспорт.

— Вы знаете меня? — удивился Озеров.

— Конечно, то есть издали, так сказать, — пояснил милиционер. — Слышал ваши лекции по радио насчет происхождения Земли. Интересно было...

— Благодарю, — поклонился Озеров.

— А меня вы, случайно, не знаете? — проворчал Тумов. — А то я вот никак не могу найти паспорт. Куда я его сунул?...

— Твой паспорт в заднем кармане брюк, — заметил Озеров.

— Не беспокойтесь, все в порядке, — поспешно сказал милиционер, даже не взяв в руки паспорта Тумова. — Вы извините, служба. А паспорт лучше куда-нибудь в другое место положили бы. Не ровен час!... Потом и вам неприятности, и нам работа... Счастливого пути, товарищи!

* * *

Самолет летел на восток. Уже остались позади лесистые горбы Урала; блеснул на юге голубой Арал. Неподвижные гряды тяжелых облаков закрывали далекий горизонт. Там были горы. Под крылом самолета в пыльной дымке знойного полудня плыли пески Бетпак-Далы.

Озеров откинулся в кресле, раскурил трубку, затянулся. Рядом похрапывал Тумов. Монотонно гудели мощные моторы. Чуть вибрировала обитая темной тканью стенка салона.

«Изменилось ли что-нибудь в тех местах за прошедшие девять лет? — думал Озеров. — А впрочем, чему меняться? — Там не было ни дорог, ни селений. Безводная пустыня замкнула все пути к далеким горам. Даже араты не заходили со стадами на выжженные солнцем плоскогорья. Километрах в пятидесяти южнее Адж-Богдо были развалины ламаистского монастыря. Девять лет назад там жил старый монгол-охотник с мальчиком. И больше никого на сотни километров вокруг.

Американский представитель в смешанной комиссии, который прибудет завтра в Алма-Ату, вероятно, рассчитывает увидеть на пути к Адж-Богдо автомагистрали с удобными гостиницами, аэродромы и бетонированные площадки ракетных установок. Его ждет горькое разочарование.

И все-таки что же происходит в Адж-Богдо?

Если события, разделенные десятилетним промежутком, действительно связаны между собой и корни их следует искать в природных условиях Адж-Богдо, то наиболее подозрительным является молодое вулканическое плато на южном склоне. Там даже сохранились остатки вулканов — значит, извержения происходили недавно, в четвертичное или позднетретичное время. Правда, никаких следов современного вулканизма они с Тумовым тогда не обнаружили. Только горячие источники. У одного из таких источников стоял их лагерь. Из маршрутов приходили измученные и злые. Игорь вскоре перестал верить в загадочную аномалию Исарова.

— Аномалия, ухваченная с высоко летящего самолета, — не иголка, — сердито твердил он. — А мы ее ищем, как иголку. Нет здесь ничего — и точка.

Конечно, упоминание об иголке было преувеличением в обычной манере Игоря. Хребет Адж-Богдо протянулся на много десятков километров. Его скалистые вершины вздымались на две с лишним тысячи метров над окружающими пустынными плоскогорьями. Сеть маршрутов не могла быть густой. В некоторые долины они вообще не заглядывали, другие оказались недоступными. И все же в словах Игоря была доля правды. Хребет они исследовали достаточно, чтобы утверждать, что крупной радиоактивной аномалии здесь нет.

Оставался еще Исаров, которому нельзя было не верить. Его самолет побывал в зоне интенсивного радиоактивного излучения. Сам Исаров заплатил за это здоровьем. В чем же дело? Направленная аномалия, связанная с каким-то кратером? Такие в природе пока не известны. Но даже и такая аномалия должна проявиться на большей площади, и трудно было бы ее не заметить.

Озеров в глубине души всегда считал, что загадка Адж-Богдо не разрешена. Было во всей этой старой истории что-то, что заставляло его снова и снова мысленно возвращаться к ней, ворошить воспоминания, сопоставлять наблюдения и факты, искать ключ к надежной теории.

— Надежная теория, — Озеров усмехнулся уголками губ. Прежде он был твердо уверен, что из некоторого количества наблюдений ее вывести нетрудно.

А вот в случае Адж-Богдо — ничего. Никакого удовлетворительного объяснения. Никакой разумной мысли. Фактов мало? Может быть. А может, что-нибудь другое?... Если гибель искусственного спутника над Адж-Богдо — не простая случайность, связанная с самой аппаратурой спутника, то ведь это повторение истории с самолетом Исарова. Только теперь весь процесс проявился гораздо более энергично. Именно, более энергично... Что же это — новый, еще не известный науке тип вулканического извержения — извержение лучей, энергии? А почему бы и нет? Существуют же извержения грязи, пепла, паров, вулканических бомб, лавы... Почему из недр Земли не может извергаться энергия в виде, например, потока каких-то лучей? Итак, извержение энергии... Оно не оставляет видимых следов; может быть, происходит в очень короткий отрезок времени. Если это так, то что за сила энергетической вспышки! Спутник был уничтожен в двух тысячах километров от поверхности Земли...

Озеров вдруг хватил себя по лбу. Какая мысль! Если за этими рассуждениями кроется доля истины, что за блистательное подтверждение гипотезы, над которой он работает много лет! Еще в кандидатской диссертации он высказал предположение, что энергия земных недр — это ядерная энергия — энергия ядерного синтеза, в результате которого из атомов более легких элементов возникают элементы более тяжелые. Эти ядерные превращения вещества происходят в глубинах Земли. На поверхность доносятся только их отзвуки — вулканическая деятельность, горообразование и множество других, пока еще непонятных явлений.

Он развил эту мысль в ряде более поздних работ. Вначале ее приняли в штыки, бранили и критиковали с позиций классической геологии, затем о ней вспоминали с ироническими усмешками, потом с легкой руки одного из корифеев она попала в учебники в раздел «прочие гипотезы», который обычно набирался петитом.

Озеров прекрасно понимал, в чем слабость его гипотезы: она была построена на общих рассуждениях, на чистой логике. Доказать свои предположения он не мог ни полевыми исследованиями, ни лабораторными опытами. Его гипотеза превосходно объясняла многое, объясняла лучше, чем гипотезы, ставшие классическими. И классические гипотезы были так же недоказуемы, как его ядерная. Однако к ним привыкли, их повторяли, как молитву, не особенно вдумываясь в смысл, а от него требовали доказательств того, что в глубинах Земли идут ядерные реакции синтеза тяжелых элементов. Этих доказательств до сих пор у него не было. Но, может быть, он найдет их в Адж-Богдо? Энергетические разряды, периодически извергаемые из глубины Земли, — что может быть лучшим доказательством ядерных реакций, идущих в земных недрах!

Озеров принялся трясти Тумова.

— А, уже садимся, — встрепенулся геофизик.

— Еще нет. Послушай, что мне пришло в голову. — Он кратко рассказал о своих соображениях.

— Зеленая фантазия! — зевнул Тумов. — Лучистая энергия поступает на Землю только из космического пространства. Извне... И зачем разбудил? Теперь не засну... — Он сокрушенно покачал головой, закрыл глаза и через минуту снова начал похрапывать.

Озеров некоторое время глядел в окно, потом сунул в карман потухшую трубку, достал записную книжку в кожаной оправе и принялся писать мелким угловатым, похожим на клинопись почерком.

* * *

Мистер Алоиз Пигастер был высок и лыс. Седые брови нервно подрагивали на сухом лице, когда он говорил и улыбался. Улыбался он по каждому поводу. При этом ярко блестели золотые зубы, а глаза оставались настороженными и внимательно буравили собеседника.

Озеров и Тумов познакомились с американцем на алма-атинском аэродроме перед посадкой в самолет, который должен был доставить их в монгольский город Кобдо. Местные власти сделали все возможное, чтобы комиссия экспертов могла быстрее оказаться в районе работ.

Мистер Пигастер не успел даже осмотреть Алма-Ату. Его пересадили из одного самолета в другой, и вот они уже летят над снеговыми хребтами Джунгарского Алатау.

Услышав, что Тумов свободно говорит по-английски, Пигастер обрадованно хлопнул Игоря по плечу, уселся с ним рядом и болтал всю дорогу.

Тумон вскоре узнал, что американец впервые в Советском Союз, что он совсем не знает русского языка, но исколесил Индию, Тибет, Гималаи и владеет чуть ли не всеми языками народов Центральной Азии. По специальности он геофизик, астроном и математик. Сам управляет автомобилем и самолетом, а в молодости увлекался гипнозом и спиритизмом.

— Правительство Монголии хорошо делает, что дает возможность осмотреть место катастрофы, — заявил он. — Политики даже в Азии с годами становятся умнее и стараются не раздувать конфликтов.

— Какой конфликт? — возразил Игорь. — Неужели вы думаете, что гибель вашего спутника — дело человеческих рук?

— А неужели вы думаете иначе? — блеснул зубами Пигастер.

— Разумеется. Либо авария приборов, либо природное явление.

— Авария приборов исключена. Все приборы работали блестяще, мистер Тумов.

— Ну, а например, столкновение с метеоритом? — прищурился Игорь.

— Исключено. Скажу вам по секрету: наш спутник был снабжен специальным предохраняющим устройством, которое разрушало встречные метеориты.

— Это не секрет, — заметил Игорь. — Но предохраняющее устройство могло отказать...

— Невероятно. И вообще вероятность встречи с метеоритом совершенно ничтожна.

— Согласен. Однако она существует. Мы с вами запустили уже немало искусственных спутников. И вот, наконец, эта ничтожная вероятность осуществилась.

— О, мистер Тумов, наш последний спутник — это целая летающая лаборатория. Там все было предусмотрено. В таком спутнике могли бы лететь несколько человек... Приборы были рассчитаны на многолетнюю работу.

— И все же ваш спутник погиб из-за какой-то непредвиденной случайности, — решительно заявил Тумов.

— Случайности — да, — ослепительно улыбнулся американец, — непредвиденной — нет.

— Простите, не понимаю.

— Или не хотите понять, дорогой мистер Тумов... Возможно, что никто не намеревался сознательно уничтожить нашу летающую лабораторию. Это произошло случайно, например, при испытании какого-то нового оружия. Как это у вас говорится: целился в корову, а попал в ворону.

— У нас говорят не совсем так, но это не имеет значения, — заметил Тумов. — меня интересует другое: неужели вы сами, мистер Пигастер, верите в высказанное вами предположение?

— Это официальная точка зрения государственного департамента. — В первый раз слова Пигастера не сопровождались улыбкой. — Я американец, сэр.

— Но вы и ученый, если не ошибаюсь. Вы представляете, что значит «случайно попасть» в спутник, летящий с космической скоростью на высоте двух тысяч километров над поверхностью Земли. Какое оружие могло выполнить такую задачу?

— Этого я не знаю, но хотел бы узнать.

— Путем осмотра места, над которым произошла катастрофа?

— А почему бы и нет?

— Потому, что если всерьез придерживаться вашей официальной точки зрения, то «оружие», уничтожившее спутник, можно искать, где угодно, в любой точке планеты или... даже за ее пределами, что гораздо вероятнее.

— Не совсем так, мистер Тумов, — снова блеснул зубами Пигастер, — не совсем так. Я уже имел удовольствие объяснить вам, что наш спутник — это целая летающая лаборатория. Там были сотни приборов, непрерывно передающих показания по радио. Анализ последних показаний приборов свидетельствует, что спутник получил удар по вертикали снизу. Удар был вызван не снарядом и не волной взрыва, а скорее каким-то мощным излучением, например потоком нейтронов.

— Какая ерунда! — вскричал Тумов. — Мощный поток нейтронов, источником которого является Земля!

— Я сказал, например, потоком нейтронов, — ласково улыбнулся Пигастер. — Это могли быть не нейтроны, а какие-то другие частицы. Если удастся найти остатки спутника...

— Уцелевшие после падения с высоты двух тысяч километров?

— Конструкция спутника предусматривала и такую возможность. Отдельные контейнеры могли достигнуть поверхности Земли.

— Если бы удалось найти хоть один болт с вашего спутника, это было бы замечательно, — задумчиво сказал Тумов. — Тогда многое прояснилось бы. Боюсь только, что это невыполнимая задача. Легче найти иголку, сброшенную в джунгли с самолета.

— Все же попробуем найти, — снова заулыбался Пигастер. — И вдруг найдем не иголку, а что-нибудь более крупное! Это было бы еще замечательнее.

— Вы подразумеваете источник нейтронного излучения? — вмешался в разговор Озеров. Он задал вопрос по-французски, постеснявшись продемонстрировать перед американцем свое, как он сам считал, очень плохое английское произношение.

Пигастер и Тумов повернулись к сидящему позади них Озерову. В глазах американца блеснула настороженность. В вопросе ему почудилась ловушка. Впрочем, он быстро нашелся.

— Источник едва ли, — сказал он, также переходя на французский, — скорее какие-нибудь следы. Лучевая установка такой мощности — сложное сооружение. Следы в пустыне должны остаться. Если мне разрешат беспрепятственно передвигаться по всему району...

— Можете не сомневаться в этом, — вставил Тумов.

— Тогда что-нибудь найдем, — с поклоном закончил Пигастер.

— По-моему, надо искать не «следы», а сам источник излучения, — твердо сказал Озеров. — Я тоже склонен думать, что он там где-то существует.

Озеров сделал длинную паузу.

Американец удивленно приподнял брови и, чуть прищурившись, ждал.

— Но это природный источник излучения, а не искусственный, заключил Озеров.

— Ах, вот что, — разочарованно усмехнулся Пигастер. — Интересно, очень интересно... Три головы, три точки зрения, — продолжал он по-английски, обращаясь к одному Тумову, и, помолчав, спросил совсем тихо: — Мистер Озеров, случайно, не писатель?

— Что вы, он геолог, — немного обиделся за приятеля Тумов. — Довольно известный геолог.

— Ах, этот Озеров, — снова изумился Пигастер. — Автор ядерной гипотезы Земли? О-о!... Россия выдвинула в комиссию ведущих ученых. О-о, мне выпала большая честь... — Он умолк и потом добавил, как бы про себя: — Интересно, очень, очень интересно... О'кей.

Самолет уже шел на посадку. На горбатых, покрытых пятнами зелени склонах виднелись беспорядочно разбросанные желтые и белые домики. Это был город Кобдо — центр одного из западных аймаков[12] Монгольской Народной Республики.

* * *

— Вы можете ехать немедленно, господа, — вежливо сказал за завтраком Зундуйн Очир — представитель Министерства иностранных дел Монгольской Народной Республики. Он встретил экспертов на аэродроме, проводил их в гостиницу и теперь сидел вместе с ними в маленьком застекленном павильоне ресторана.

Дымился горячий плов, приправленный яблоками, алычой и тонко нарезанными ломтиками моркови. Айран, монгольский сыр и густой крепкий чай дополняли несложное меню.

— Мне поручено сопровождать вас до Тонхила, — продолжал Очир. — Это в четырехстах километрах отсюда, у подножия Алтая. Там вы встретите нашего геолога Батсура с караваном машин, лошадей и верблюдов. Батсур — член комиссии экспертов. Он поедет с вами на Адж-Богдо. Мы хотим попробовать провести машины через перевал Тамч-Даба в Монгольском Алтае. Там проходил старый караванный путь в Китай, но им давно перестали пользоваться. Дорога заброшена...

Озеров с сомнением покачал головой.

Едва ли машины пройдут через Тамч-Даба.

— Подразделение саперов уже ремонтирует дорогу на северном склоне Алтая, — объяснил Очир. — Они получили приказ обеспечить спуск вашего каравана в Барун-Хурай — обширную впадину, расположенную между Монгольским Алтаем и Джунгарской Гоби. Дальше все будет зависеть только от вас. Машины доставят экспедицию к подножию северного склона Адж-Богдо. Начнете работать. Через несколько дней прибудут лошади и верблюды, тогда сможете исследовать центральную часть Адж-Богдо. Работы рассчитаны на месяц. Если окажется необходимым, срок может быть продлен по желанию одного из экспертов.

Разговор велся по-русски. Мистер Пигастер неторопливо жевал плов, запивал чаем, равнодушно поглядывал в окно. В раме окна была видна узкая мощеная улица; караван навьюченных верблюдов осторожно пробирался мимо стоящих у подъезда легковых и грузовых машин.

Верблюды вытягивали длинные шеи и протяжно ревели; гортанно покрикивали смуглые погонщики, одетые в яркие халаты и высокие войлочные шапки. За плоскими желтыми крышами виднелись поросшие лесом склоны невысоких гор, а над ними — яркое синее небо.

— Прошу извинения, господа, — обратился по-английски к Тумову Пигастер. — Когда и как мы можем двигаться дальше? Мы должны спешить. Очень спешить...

— Предлагают хоть сейчас, — сказал Тумов. — Но мне кажется, нам следует передохнуть и выехать завтра утром.

— На чем мы полетим? — прищурился Пигастер.

— А мы не полетим, — пояснил Тумов, наливая себе холодный айран. — Мы поедем на грузовиках, потом на верблюдах, потом на лошадях и, в заключение, пойдем пешком.

— Вы, конечно шутите.

— Даже в мыслях не имел...

— Тогда я протестую, господа, категорически протестую. Это перечеркивает все планы. Нужны самолеты, вертолеты, вездеходы. Да, господа, если у вас их нет, Америка может доставить все это через два-три дня.

— Я в отчаянии, мистер Пигастер, что вас так расстраивает способ передвижения, — вмешался по-английски Очир. — Я в отчаянии и от того, что ваши американские самолеты и вертолеты, которые, бесспорно, очень хороши, будут здесь в Гоби так же беспомощны, как и наши. Гостеприимство не позволяет нам идти на риск. Мы не можем позволить, чтобы хоть один волос упал с головы кого-либо из членов высокой комиссии.

Тумов чуть заметно подмигнул Озерову, поглядывая на лысину Пигастера.

— Там, на далеком юге, — продолжал Очир, — лежит пустыня, окружающая пустынные безлюдные горы. Там нет поселков, нет даже стойбищ, нет складов горючего, нет аэродромов. Постоянные ветры и бураны необычайно затрудняют посадку самолетов и делают невозможным использование вертолетов.

— Самолеты и вертолеты летают даже в Антарктиде, — заметил Пигастер.

— Летают и здесь, когда нет иного выхода, — спокойно сказал Очир. — Конечно, можно было бы подыскать посадочную площадку и оборудовать ее для приема экспедиции. Но на это потребуются еще недели. И даже добравшись самолетом к подножию Адж-Богдо, все равно придется ждать там прибытия лошадей. А на машинах комиссия доберется за пять-шесть дней. В наших краях машина и лошадь надежнее самых новейших самолетов, господа.

— Решено, — громко объявил Тумов. — Едем на машинах. Голосую! Кто за?

Пигастер ослепительно улыбнулся:

— Вижу, что остался в меньшинстве.

* * *

Шестой день пробивался караван машин на юго-восток, к подножию далекого Адж-Богдо. С помощью саперов были пройдены крутые уступы Тамч-Даба, хотя мистер Пигастер на каждом привале, твердил, что перевал они не возьмут и только напрасно теряют драгоценное время. Когда цепочка машин поднялась на перевал и путешественники увидели красно-оранжевое солнце, выплывающее из-за пыльной мглы бескрайних пустынь, Тумов сказал американцу:

— Ну вот, все в порядке. Осталась меньшая половина.

— Надо еще спуститься, — сухо заметил Пигастер, кутаясь в меховую куртку. — Интересно, какая здесь высота, мистер Тумов?

— Пустяки. Всего две тысячи семьсот пятьдесят метров над уровнем моря. Ровно на километр ниже, чем гребень Адж-Богдо.

Пигастер покачал головой, но ничего не сказал. После отъезда из Кобдо он улыбался все реже.

К вечеру машины спустились с перевала.

Впереди лежали желтые плато Барун-Хурая. Далеко на юго-востоке, за грядой невысоких возвышенностей, которые едва проступали па на горизонте, была Заалтайская Гоби. Обжигающий ветер гнул к самой земле пучки высохшей травы. Пыльные смерчи поднимались высоко в воздухе на пустынных увалах и исчезали, как призраки. Низкое солнце тускло светило сквозь пыльную завесу. Невидимый песок колол лицо и скрипел на зубах.

Из кабины первой машины вылез молодой круглолицый монгол в ватнике и фетровой шляпе с ремешком у подбородка — геолог Батсур, доцент Улан-Баторского университета; пригибаясь на ветру, подошел к Озерову.

— Где-то здесь должно быть стойбище аратов, — начал он, стараясь перекричать свист ветра. — Станем на ночлег возле них...

— Араты здесь за перевалом? — удивился Озеров. — С каких пор?

— Пробуют осваивать пустыню, — усмехнулся Батсур. — Уже несколько лет приходят со стадами к подножию южного склона хребта, но туда, — он указал на юг, — далеко не заходят. Жмутся к горам. А там, в Гоби, кое-где есть хорошие пастбища. Боятся чего-то. Не хотят идти на юг... Это стойбище последнее; больше людей не встретим.

Машины покатились дальше по сухому руслу потока, стекающего ранней весной с южного склона хребта. Русло, сложенное мелкой галькой, напоминало широкую проселочную дорогу и подобно проселку причудливо извивалось среди невысоких красноватых и черных скал. Местами в защищенных от ветра уголках попадались чахлые кусты остролистного тамариска. Редкие метелки эфедры покачивались на склонах. Уже темнело, когда впереди у подножия невысокого плато заблестели огни костров.

Прибытие каравана машин вызвало переполох в стойбище аратов. Отовсюду — из войлочных юрт, от костров, из-за ближайших холмов — к машинам шли и бежали мужчины, женщины, дети в ватных халатах и островерхих меховых шапках, махали руками, переговаривались на ходу, кричали, показывали на машины и на покрытые снегом скалистые гребни недалеких гор.

Батсур заговорил с аратами. Шум утих. Пастухи слушали внимательно. Многие удивленно и даже недоверчиво покачивали головами. Когда Батсур умолк, вперед выступил высокий седобородый старик в красном, расшитом серебром халате, зеленых сапогах с загнутыми вверх длинными носками и в войлочной шапке, отороченной лисьим мехом. Пронзительный взгляд старика обежал гостей, задержался на мгновение на лице Озерова. Коснувшись коричневыми руками бороды, старик заговорил высоким гортанным голосом. Батсур переводил.

— В отборной крупе нет сора, у старого человека нет лживых слов. Араты приветствуют дорогих гостей, прибывших в Гоби из далеких краев. Араты склоняются перед великим искусством смелых наездников, проведших железных коней, — Батсур похлопал по кузову ближайшей машины, — через заоблачные выси Большого перевала. Двадцать зим назад араты подумали бы, что железные кони спустились с неба, ибо пути для железных коней через горы нет. Теперь араты думают иначе. Они читают газеты и слушают радио. Они знают, что человек все может. Он может найти воду в Гоби, может спасти стада от зимних буранов, может провести железных коней там, где раньше спешивались самые отважные наездники. Когда-нибудь человек обуздает и силы громовых духов, обитающих на юге. Просторы Гоби перестанут пугать мирных пастухов. Араты уже многому научились от своих старших друзей, живущих на севере и западе. Они будут учиться и дальше. Счастлив познающий сладость и плоды учения. Араты горды тем, что среди искусных наездников, которые вели железных коней через Большой перевал, есть и монголы. Оставайтесь у нас и отдыхайте, пока вам не наскучит наше гостеприимство. Отдаем вам самые лучшие юрты, самые мягкие кошмы, самые теплые одеяла. Юноши выбирают в стадах самых жирных баранов. Толстый Цыбик, которому известны все тайны запахов жареного мяса, уже точит ножи. Оставайтесь и будьте так же счастливы, как счастливы араты, приветствующие дорогих гостей.

Старик замолчал, опять коснулся бороды и, подойдя к гостям, медленно и торжественно обнял каждого.

Когда очередь дошла до Озерова, старик похлопал его по плечу и на ломаном русском языке сказал:

— Ты был Гоби — старый Баточирын помнит тебя. Ты был Юсун-Булак, там, — старик показал на север. — Это было давно; много зим прошло.

— Я не помню тебя, отец, — ответил Озеров, обнимая старика, — но я завидую твоей памяти — памяти степного орла. Я был в Юсун-Булаке перед поездкой в Гоби девять лет назад.

— Кто был Гоби и снова вернулся, тот найдет счастье, — сказал старый Баточирын.

— Если пришел без плохой мысли, — добавил он, обнимая Пигастера, стоящего возле Озерова.

Араты снова заговорили шумно и приветливо, окружили гостей, обнимали, жали руки.

Долго не гасли в эту ночь костры в стойбище пастухов. Ветер стих, улеглась пыль. Неподвижный воздух был холоден и сух. В черном небе над пустыней ярко искрились звезды. Приятным теплом тянуло от костров, в которых, потрескивая, горели сухие ветви саксаула и караганы.

Батсур, лежа на кошме между Озеровым и Тумовым, вполголоса говорил:

— Наш американец прицепился к старому Баточирыну, как колючка к лошадиной гриве. Больше часа говорят. О чем бы?

— Третий способ изучения местности и обстановки, — усмехнулся Тумов, — расспросы местного населения.

— Хорошо он говорит по-монгольски? — спросил Озеров.

— Лучше меня, — засмеялся Батсур. — В общем, понять можно.

— Любопытный тип, — вполголоса заметил Озеров, поглядывая в сторону соседнего костра, где седобородый Баточирын, наклонив голову, внимательно слушал улыбающегося Пигастера.

— Разведчик! — процедил сквозь зубы Тумов.

— Не только, — возразил Озеров. — Он и ученый. Мне попадались его работы по земным токам и магнетизму. Ты тоже должен их знать.

— Ерунда. Ни одной путной мысли. Фантазия...

— У тебя все фантазия, — спокойно заметил Озеров. — А между прочим, в самых фантастических представлениях есть зерно истины. Вот, например, сегодня, приветствуя нас, Баточирын сказал о громовых духах, обитающих на юге Гоби. Это, конечно, какая-то легенда. Но мне очень хотелось бы узнать о ней подробнее. Ты обратил внимание на эти слова?

— Нет, — сказал Тумов. — Пока он говорил, я старался вспомнить, куда положил контрольные таблицы для измерительных приборов.

— Вспомнил?

— Нет.

— А ты не мог оставить их в Москве?

— Не думаю, — протянул Тумов не очень уверенно.

— Это скандал, если таблиц не окажется, — покачал головой Озеров. — Надо завтра же проверить... А вы, Батсур, знаете легенду, о которой говорил Баточирын? — продолжал он, помолчав.

— Не знаю, — тряхнул головой молодой монгол. — В Гоби много легенд. Здесь о каждой долине, о каждой скале существуют легенды. Завтра спрошу Баточирына.

* * *

На следующее утро Озерова разбудили свист и вой ветра. Юрта дрожала от сильных порывов. В воздухе снова было полно тонкой песчаной пыли. Выбравшись из спального мешка, Озеров увидел вокруг страшный беспорядок. Вьючные чемоданы были раскрыты, содержимое раскидано на полу. Среди вороха одежды, книг, инструментов и разного походного снаряжения мрачно копался Тумов.

— Таблицы? — спросил Озеров.

Тумов молча кивнул.

Войлочная завеса у двери приподнялась, пропустив Батсура.

— Ветер разыгрался, — объявил он, снимая пылезащитные очки. — Придется ждать. Пути не видно.

Постепенно в юрте собрались все участники экспедиции. Последним пришел мистер Пигастер со своим секретарем — бледным молчаливым молодым человеком.

Завтракали молча. Торопливо глотали плов, запивали кислым молоком. Первыми поднялись и вышли шоферы, за ними радисты. Когда стали расходиться коллекторы, Озеров попросил их упаковать чемоданы, распотрошенные Тумовым.

— А что вы искали, Аркадий Михайлович? — спросил Жора, коллектор Тумова, собирая раскиданное по войлочному полу имущество.

— Игорь Николаевич искал контрольные таблицы.

— Так они не здесь! — крикнул Жора. — Кто-то их засунул в ящик с лекарствами. Я еще думал, зачем они там!

Тумов открыл было рот, чтобы прочитать Жоре нотацию, но, поймав насмешливый взгляд Озерова, махнул рукой и промолчал.

После полудня ветер стал утихать. Решено было двигаться дальше. Нагруженные машины выстроились в походную колонну.

— Говорили с Баточирыном? — спросил Озеров у Батсура.

— Говорил. Смеется. Сказал: «Идите спокойно. Громовые духи вас не тронут: уснули надолго».

— А легенду рассказал?

— Не хотел. Говорил: «Непонятные вопросы задаете. Вчера чужеземец, который разговаривает на нашем языке, спрашивал про большие машины с военными людьми. Откуда в Гоби большие машины? Ты теперь спрашиваешь про старую легенду. Зачем вам это?» Рассердился и не хотел со мной говорить. Сказал: «Надо баранов посмотреть» — и ушел.

Озеров задумчиво посасывал трубку.

— Уснули надолго, — повторил он. — Интересно! Надо обязательно узнать про эту легенду, Батсур.

— Теперь не скажет, — засмеялся молодой монгол. — У нас старики упрямые.

Проводить экспедицию собралось все стойбище. Араты шумно желали удачи, жали руки. Девушки протягивали отъезжающим пиалы с айраном и кумысом.

Озеров оглядывался по сторонам, но старого Баточирына не видел.

— Уехал к стадам, — сказал Батсур, заметив вопросительный взгляд геолога. — Придется эту легенду самим разгадывать...

* * *

Уже две недели работала экспедиция на северных склонах Адж-Богдо. Когда пришли лошади и верблюды, начались маршруты в глубокие ущелья, рассекающие горный массив. Машины колесили по предгорьям. Пешие группы штурмовали черные скалы.

Пигастер был неутомим. С утра до ночи, в зной и в бураны, носился он на маленьком газике по предгорным плато, въезжал на крутые склоны, петлял среди скал. Дважды он заблудился и не вернулся на ночь в лагерь. Однако оба раза на другой день ухитрился одному ему известным способом найти правильную дорогу.

Когда газик заезжал в лабиринт скал, из которых, казалось, не было выхода, Пигастер отстранял шофера-монгола и сам брался за баранку. И каждый раз благополучно выводил машину на более или менее ровное место.

Шоферы прозвали его «летающим шайтаном», но слушались беспрекословно. Если бы Пигастер велел съехать с отвесного обрыва, они без колебаний выполнили бы его распоряжение.

Своего помощника Пигастер редко брал в эти поездки. Чаще он отправлял его в пешие маршруты в глубь гор вместе с Озеровым или Тумовым.

Озеров методически, шаг за шагом, составлял геологическую карту Адж-Богдо. Однако здесь, на северном склоне, его предположения не находили подтверждений. Горы были сложены древними песчаниками и сланцами. Не попадалось никаких следов молодого вулканизма, никаких значительных аномалий. Батсур во время одного из маршрутов нашел месторождение свинца, но многие сотни километров, отделяющие Адж-Богдо от поселков и дорог, лишали эту находку практического значения еще на долгие годы.

Экспедиция уже трижды меняла лагерь, постепенно перемещаясь с северо-запада на юго-восток. Вскоре предстоял переход на южные склоны массива.

Пигастер в начале работ обещал награду тому, кто найдет хоть какие-нибудь остатки контейнеров погибшего искусственного спутника. Рабочие, шоферы и радисты исходили сотни квадратных километров предгорных равнин. Однако ни на склонах Адж-Богдо, ни на пустынных плато, окаймляющих массив, ничего не удалось найти.

В середине июля наступила сильная жара. Безветренные дни были особенно тяжелыми. Раскаленный воздух обжигал кожу. Моторы отказывались работать. Легкие дышали с трудом. Пройдя всего несколько километров, обессиленные люди падали в тени скал. Нужна была немалая выдержка, чтобы заставить себя снова выйти под лучи палящего солнца.

Из всего состава экспедиции, казалось, только Озеров не страдал от жары. В самые жаркие часы дня он мог лазать по открытым склонам, отбивал образцы, делал зарисовки, подолгу записывал свои наблюдения. Официально с момента выезда из Тонхила экспедицию возглавлял Тумов, его заместителем считался Батсур. Фактически всем командовал Озеров. Тумов и Батсур ничего не делали без согласования с ним; его советы принимались без возражений. Младшие научные сотрудники во всех спорных случаях обращались к Озерову; его мнение считалось окончательным и никем не оспаривалось.

Работы шли полным ходом, несмотря на дневной зной, жажду и усталость. Однако поиски были безрезультатными. Ни наземных причин катастрофы, ни остатков искусственного спутника экспедиция не находила.

Однажды поздно вечером Тумов, Озеров и Пигастер, только что возвратившиеся из маршрутов, ужинали в палатке Батсура.

Ночь была тихая, но холодная. После дневного зноя температура быстро спадала, на рассвете она нередко опускалась до нуля.

— Пора переходить на южный склон массива, — сказал Тумов, протягивая миску за второй порцией жареного мяса. — Как твое мнение, Аркадий?

— Согласен, — помолчав, ответил Озеров.

— А вы что думаете, мистер Пигастер?

— Я готов.

— Значит, ничего, никаких следов, — заметил Тумов, поглядывая исподлобья на своих собеседников.

— Остается еще южный склон, — улыбнулся Пигастер.

— А ваши предположения не поколебались?

— Отчасти, — Пигастер забарабанил пальцами по пластмассовой плите походного столика. — Отчасти, мистер Тумов. Впрочем, неизвестно, что мы найдем на южном склоне.

— Край еще более дикий, чем здесь. Тут побывало несколько исследователей, там были только мы с Озеровым.

— Но там ближе до китайской границы, — возразил Пигастер. — Там могут быть дороги; можем встретить людей. Встретили же мы пастухов на южном склоне Монгольского Алтая.

— Напрасные ожидания!

— Девять лет назад там жил отшельник-охотник, — сказал Озеров. — Но это значительно южнее, километрах в пятидесяти от Адж-Богдо.

— О, надо обязательно навестить его, — оживился Пигастер.

— Если он еще жив, — процедил Тумов.

— С ним был мальчик, — продолжал Озеров. — Они жили в развалинах покинутого ламаистского монастыря. Монахи ушли в Китай, а этот охотник, вероятно, остался сторожем монастырских владений.

— Почему ушли монахи? — заинтересовался Пигастер, обращаясь к Батсуру. — Ваше правительство изгнало их?

— Наше правительство не преследует монахов. А о существовании монастыря к югу Адж-Богдо едва ли знали в Улан-Баторе. Этот монастырь покинут давно.

— Да, — подтвердил Озеров, — он был покинут лет за пятнадцать до нашего первого приезда в эти места. Старик-охотник рассказывал, что монахи ушли после сильного землетрясения.

— Неужели этот человек провел в полном одиночестве пятнадцать лет? — с сомнением спросил Пигастер.

— Вероятно, он иногда уходил к людям, — сказал Озеров. — Иначе откуда у него взялся бы мальчик, которому на вид было не более восьми лет?

— А может, там вблизи все-таки есть стойбища? — снова улыбнулся Пигастер.

— Стойбищ там нет, — возразил Батсур. — К югу от Адж-Богдо сейчас простирается безводная пустыня. Несколько десятков лет назад вода там еще была. На старом караванном пути в Китай есть высохшие источники и колодцы. Но вся местность между Монгольским Алтаем и Китайским Тянь-Шанем испытывает сильные поднятия. Грунтовые воды уходят в глубину, источники исчезают. Монахи покинули монастырь не потому, что испугались землетрясения. Монастырь они могли отстроить. Пропала вода, был заброшен старый караванный путь, и люди перестали посещать монастырь. Доходов не стало. Монахи ушли...

— Возможно, — сказал Озеров. — Однако землетрясение, разрушившее монастырь, было очень сильным. Постройки старинные. Они насчитывали не одну сотню лет. Разрушено почти все. Даже помещения, высеченные в скалах, пострадали. Восстановить все это было бы нелегко. Здесь временами происходят сильнейшие землетрясения, сопровождающие рост горных хребтов. Плоские плато на вершинах высоких гор — свидетели той недавней эпохи, когда здесь были бескрайние равнины. Сейчас остатки древних равнин приподняты на три-четыре километра над уровнем моря. На глазах человека происходит перестройка земной коры. Древний континент — платформа — превращается в свою противоположность — горную область. Если этот процесс будет продолжаться, он может завершиться грандиозными обрушениями. В Центральную Азию возвратится море, и лишь вершины высочайших хребтов останутся над водой наподобие островов современных океанов.

— Мрачные прогнозы, — усмехнулся Пигастер. — К счастью, это, по-видимому, произойдет не слишком скоро.

— Нашему поколению можно не опасаться, — кивнул Тумов.

— Господин Батсур, — обратился Пигастер к молодому монголу. — Вы, конечно, коммунист. Вы мечтаете когда-нибудь построить среди этих пустынь и пустынных гор царство божие, в котором все будут одинаково богаты и одинаково счастливы, этакую благословенную страну, в которой у каждого пастуха будут пластмассовая юрта, газовая плита, электрическая бритва и еще там что-нибудь. А вот господин Озеров говорит, что пройдет некоторое время и сюда возвратится море. Значит, все, что вы собираетесь построить, рано или поздно утонет. Стоит ли тратить силы и молодость для грядущих поколений, которые все равно обречены?

— Вы примитивно представляете себе будущее, мистер Пигастер, — сказал Батсур. — Коммунизм — это не газовая плита и не электрическая бритва в юрте арата. Коммунизм — великое содружество умных, свободных и счастливых людей. Всех людей целой планеты, мистер Пигастер... Мой отец говорил: «Будешь ждать счастья с неба — днем попадешь в волчью яму». Араты не будут ждать счастья. Они его построят сами. И они уже начали строить. Вы нашли здесь еще не тронутую человеком пустыню и полагаете, что дальше электрической бритвы у народов Гоби мечта не идет?.. А мы хотим напоить влагой эти пески, создать тут сады и плантации, заполнить водой русла высохших рек, построить города, курорты и станции отправления космических кораблей... Мы хотим, чтобы монгольские юноши и девушки, потомки нынешних аратов, могли слушать лекции в международных университетах всех континентов Земли. А когда придет время изменений, о которых говорил товарищ Озеров, что ж, если человек коммунистической эпохи не сможет их предотвратить, он переселится из угрожаемого района в другой: из Гоби -на запад Северной Америки, из Нью-Йорка — в отвоеванную у моря Атлантиду. Ведь он будет полноправным хозяином всей планеты.

Тумов многозначительно кашлянул.

— Вы прекрасно рассказали, мистер Батсур, — ослепительно улыбнулся Пигастер. — Это так величественно и заманчиво, что... даже мне хотелось бы поверить вам. Но мне невольно пришло на ум любимое изречение мистера Тумова. — Позвольте, как это вы говорите, мистер Тумов? Ах, да, — зеленая фантазия... Именно — зеленая фантазия! Зеленая, как те плантации, которые вы хотите вырастить. Только вы не обижайтесь на меня, дорогой мистер Батсур. Что делать? У каждого своя слабость. Я верю в господа бога, вы — в сады и рощи, которые пастухи вырастят у подножия Адж-Богдо, а мистер Озеров — в природный источник мощного нейтронного излучения, уничтоживший спутник. Не будем бранить друг друга за свои слабости.

— Отец учил меня уважать слабости ближних, — поклонился Батсур. — Дорог тысяча, правда одна...

* * *

Переброску лагеря на южный склон Адж-Богдо было решено осуществить по двум маршрутам. Колонна машин вместе с караваном верблюдов и большинством лошадей обогнет массив с юго-востока. Пешая группа с несколькими вьючными лошадьми попытается перевалить Адж-Богдо по ущелью, которое назвали Черной расщелиной. Караван машин поведет Тумов. В пешей группе пойдут Озеров, Батсур, Жора и двое рабочих. В последний момент к пешей группе решил присоединиться и мистер Пигастер.

На рассвете, когда за черными зубцами Адж-Богдо чуть начал розоветь восток, а ущербная луна еще ярко светила в темном небе, маленький караван покинул лагерь.

В лагере уже никто не спал. Рабочие снимали палатки, грузили снаряжение на автомашины. С восходом солнца автоколонна также должна была выступить в длительный и трудный маршрут вокруг гор. Когда маленькая группа смельчаков проходила мимо машин, рабочие прерывали погрузку и молча провожали взглядами темные фигуры, упрямо шагающие навстречу ветру. Никто не промолвил ни слова, но все знали, что путь этой шестерки будет нелегким. Еще ни один человек не переваливал через черные скалы Адж-Богдо.

Тумов проводил караван до ворот ущелья, молча пожал всем руки.

— Вперед, — скомандовал Озеров.

Батсур, Жора, Пигастер и двое монголов-рабочих, ведущих в поводу навьюченных низкорослых лошадок, один за другим исчезли в темной пасти ущелья.

Тумов положил широкую ладонь на плечо друга, чуть наклонился и внимательно глянул с высоты своего огромного роста в спокойное лицо Озерова.

— Ну-ну, не тревожься, старина, — тихо сказал Аркадий. — Все будет в порядке. Завтра вечером встретимся.

— Значит, у восточного подножия вулканического плато, — охрипшим голосом пробормотал Тумов. — Осторожнее наверху... В случае чего лучше вернитесь. Радируй, и я пошлю назад одну из машин.

— Пройдем, — сказал Озеров. — Ну, счастливо!

— В добрый час, Аркадий.

Тумов подождал, пока маленькая фигурка Озерова исчезла за поворотом ущелья, и тихо побрел к лагерю. Восток разгорался все ярче. Над черными горами и бескрайними желтыми плато вставало солнце.

* * *

В первый день караван Озерова прошел около двадцати километров по извилистому коридору Черной расщелины. Постепенно поднимались все выше. Путь в тени высоких скал оказался менее мучительным, чем маршруты по раскаленным плато предгорий. Временами навстречу каравану из верховьев ущелья начинал дуть довольно сильный ветер. Его порывы угоняли зной. Дышать становилось легче. Люди быстрее карабкались по осыпям и скалам, настойчивее тянули за собой лошадей.

Во время коротких привалов Батсур и Жора измеряли прибором радиоактивность пород. Озеров торопливо записывал наблюдения в полевой дневник.

Наконец ущелье начало расширяться, склоны стали положе, появились кустики чахлой зелени. Караван вышел в верховья долины. Впереди уступами громоздились черно-коричневые скалы главного гребня. Где-то среди них завтра предстояло проложить путь в долины южного склона. На западе из-за скал поднимался ослепительно белый пик.

— Мунх-Цаст-Ула, — сказал Озеров. — Высочайшая вершина Адж-Богдо. Более трех тысяч семисот метров над уровнем моря.

— Мрамор? — поинтересовался мистер Пигастер, доставай из кожаного футляра полевой бинокль.

— Нет, снег.

— О`кей; значит, там есть вода.

— Да, ответил Озеров, но там нет перевала.

— Еще вопрос, найдем ли его здесь, — улыбнулся Пигастер, поглядывая на черный гребень, запиравший верховья долины.

* * *

На ночлег стали у подножия водораздельного гребня. Воды не было. Лошадей стреножили и пустили щипать чахлую, пожелтевшую траву. На примусе вскипятили чай и разогрели консервы.

Озеров вдруг вспомнил завтрак в три часа утра на набережной Москвы-реки. Игорь сказал тогда, что в Гоби всегда найдется охапка саксаула, чтобы разогреть консервы. А вот здесь, в этой пустынной долине, не было и охапки саксаула. Ни деревца, ни кустика, лишь пучки сухой колючей травы на почерневших от солнца и ветров склонах.

«Как-то дела у Игоря? Куда они сумели добраться сегодня?» думал Озеров, раскладывая спальный мешок на бурой каменистой почве.

Рядом Жора крутил рукоятки радиостанции. В наушниках были слышны шорохи и треск. Радист Тумова не отзывался.

— Еще едет; не стали на ночлег, — объявил Жора, откладывая наушники.

Быстро темнело.

Ужинали в полумраке. Обжигаясь, тянули обветренными губами горячий чай. Ледяной ветер задувал с близкого перевала, заставлял приподнимать воротники ватных курток, нахлобучивать поглубже шляпы и шапки. Здесь, на высоте трех тысяч метров над уровнем моря, переход от дневной жары к ночному холоду был необычайно резок.

Ужин подходил к концу, когда один из рабочих Жамбал — крикнул что-то громко и испуганно.

Бастур вскочил:

— Где?

Жамбал, растерянно шевеля губами, указал под ноги на темную каменистую почву.

Батсур включил электрический фонарь, принялся внимательно разглядывать камни и сухую траву.

— Что там? — спросил Озеров.

— Жамбал говорит, что видел каракурта.

— На такой высоте, — усомнился Аркадий,–едва ли...

— Надо промерить. Угроза слишком серьезная.

— Конечно.

Обыскали лагерь, перетрясли спальные мешки, седла и рюкзаки, но ничего не нашли.

— Померещилось ему, — заметил Озеров, снова усаживаясь на брезент.

— Нет, нет, —крутил головой Жамбал, — моя честный слово говорит. Моя каракурт видел... Плохо будет. Надо идти другой место... Здесь ночевал нельзя...

— Куда пойдем? — возразил Батсур. — Ночь, темно. Будем спать на кошмах. На кошму каракурт не полезет.

— Моя боится, — твердил Жамбал. — Моя очень боится. Моя старый бабушка один каракурт кусал. Бабушка сразу помирал.

— Что случилось? — поинтересовался мистер Пигастер.

— Есть подозрение, что в лагерь забрался ядовитый паук — каракурт, или черная вдова. Его укус считается смертельным.

— О'кей, — усмехнулся Пигастер. — Настоящий яд. Сильно действует Но не стойкий. В консервированном виде долго не сохраняется. Эти пауки есть там, далеко, в пустыне. Здесь их нет, — продолжал он, переходя на монгольский язык, нет...

— Я видел, — упрямо повторил Жамбал, — здесь... Идти надо...

Пигастер нахмурился и посветил вокруг карманным фонариком.

Батсур расстелил рядом с брезентом кошму из грубого войлока. Американец торопливо перебрался на нее и сел, поджав под себя ноги.

— Здесь теплее, — пояснил он и погасил фонарь.

Батсур легонько подтолкнул Озерова локтем.

— Однажды паук сыграл скверную шутку с одним журналистом, — сказал Аркадий, попыхивая трубкой. — Журналисту пришлось ночевать в полевом стане. Дело было в Туркмении на окраине пустыни. Там водились каракурты... Журналист был не из робких, но каракуртов боялся смертельно. Он решил не спать всю ночь, однако тред рассветом задремал. Проснулся от ощущения, что по руке кто-то ползет. Он открыл глаза и увидел на своем мизинце небольшого черного паука. Парень чуть не сошел с ума от страха. Он лежал, боясь пошевелиться, ни жив ни мертв и с замирающим сердцем ждал, когда паук сползет с пальца. А паук все сидел и не думал никуда уползать. У журналиста затекла рука и онемело тело... Проснулся его сосед, увидел черного паука, тоже перетрусил и посоветовал быстрым движением стряхнуть каракурта. Журналист шевельнул рукой, но недостаточно резко. Паук свалился, но успел укусить его в палец. Подняли тревогу, и колхозный кузнец предложил журналисту единственный путь к спасению: немедленно отрубить укушенный палец. Бедняге пришлось согласиться. Операцию произвел кузнец. Журналист не успел даже сообразить, что происходит, как одним пальцем у него стало меньше. Увидев кровь, он потерял сознание. Когда его привели в чувство, кузнец стоял рядом и со смущенной миной пробовал извиняться. Журналист начал было бормотать слова благодарности, но кузнец, сокрушенно покачивая головой, объяснил, что паука уже поймали ребятишки. Он оказался совсем не каракуртом, а безобидным крестовиком...

— О чем рассказывал Аркадий Михайлович? — тихо спросил Жора у Батсура.

Батсур, посмеиваясь, повторил по-русски историю о крестовике, принятом за каракурта.

— А вы знаете, что эти пауки чрезвычайно быстро размножаются? — послышался из темноты нервный голос Пигастера. — Каждая самка каракурта откладывает осенью тысячи яичек. Яички она помещает в сплетенные из паутины коконы. Весной молодые пауки вылезают из коконов, выпускают длинные паутиновые нити, и на этих нитях весенние ветры разносят их на большие расстояния. А осенью каждая молоденькая самка снова оставляет тысячеголовое потомство. Каракурты могли бы быстро завоевать пустыни, если бы не птицы... Скверно, если тут действительно гнездятся эти пауки, — заключил американец. — По одному они обычно не встречаются.

— Клянусь усами главного ламы, — сказал Батсур, — мне начало казаться, будто что-то ползет по спине под ватником.

— Русские в таком случае говорят: мороз побежал по коже, — невесело усмехнулся Пигастер.

— Батсур, быстро расстегни и сбрось ватник, — приказал Озеров и осветил молодого монгола ярким снопом света карманного фонаря.

Побледневший Батсур пробежал пальцами по пуговицам ватной куртки и почти незаметным движением плеч сбросил ее на брезент.

Жора и Жамбал громко вскрикнули.

На белой рубашке Батсура между лопаток сидел большой бархатно-черный паук.

— Не шевелиться, — прошептал Озеров. Легким движением руки он смахнул паука на брезент и раздавил записной книжкой.

— Спасибо, дорогой, — просто сказал Батсур и погладил Аркадия по плечу.

— Гм, значит, рабочий не ошибся, — процедил сквозь зубы мистер Пигастер, разглядывая раздавленное насекомое. — Проклятая страна. — Голос американца дрогнул.

Снова тщательно осмотрели площадку лагеря и обнаружили еще одного каракурта, который быстро пробежал между камнями и скрылся. Больше никого не нашли.

Посовещавшись, решили не менять места лагеря.

— Чтобы не ломать ног в темноте, — сказал Озеров.

Жамбал, что-то бормоча по-монгольски, окружил место ночлега кольцом из вьючных веревок.

— Каракурт такой веревка не любит, — объяснил он Жоре. — Может, не придет...

— А если перепрыгнет?

— Если перепрыгнет, тогда, может, придет...

В эту ночь мистер Пигастер не сомкнул глаз.

* * *

На следующее утро начали подъем на перевал. Об инциденте с каракуртами никто уже не вспоминал. Только Жора во время одного из кратких привалов тихо сказал Батсуру:

— А наш мистер сегодня не улыбается. Наверно, ему везде чудятся каракурты. Даже не присел ни на одном привале.

— Ты, Жора, смелый парень, — похвалил Батсур. — Сегодня днем ничего не боишься, правда?...

Жора покраснел, но смолчал.

Этот Батсур видит людей насквозь. Как он догадался, что Жора вчера перетрусил? А, откровенно говоря, перетрусил Жора здорово. Кто знает, сколько таких каракуртов гнездилось в верховьях ущелья, где стоял лагерь! Проснешься, а черный паук сидит на тебе. У Жоры противно дрожали пальцы, когда он настраивал передатчик. В шорохе и треске ничего нельзя было разобрать.

Жора так и не сумел установить радиосвязь с автоколонной. Вероятно, в этом были виноваты каракурты. Хуже, что не удалось наладить связь и сегодня утром. В наушниках трещало, как во время сильнейшей грозы. По-видимому, была какая-то неисправность в приемнике, но какая, Жора не знал.

— Скажут еще, что ничего не понимаю в радио, — испугался Жора. Он даже вспотел под спокойным взглядом Озерова, терпеливо ожидавшего установления связи, и соврал, что автоколонна не отзывается.

— Может, местные помехи, — мрачно размышлял он, шагая возле Батсура. — Но откуда?

Батсур с улыбкой приглядывался к хмурой физиономии Жоры. Потом хлопнул его по плечу.

— Не расстраивайся, богатырь. И не сердись. От гнева стареешь, от смеха молодеешь. Смейся — все хорошо будет.

В полдень маленький караван достиг перевала. Это произошло как-то неожиданно. Люди упрямо карабкались вверх с уступа на уступ. С трудом вытаскивали отяжелевшие ноги из горячих осыпей, с шуршанием ползущих вниз по крутым склонам. Тянули и подталкивали выбивающихся из сил лошадей. Смотрели только, куда поставить ногу при следующем шаге. Никто не глядел вверх.

И вдруг горячий ветер Джунгарской Гоби пахнул в потные лица, сорвал и унес вниз широкополую шляпу Озерова. Скалы • расступились. Подъем кончился. Путешественники стояли на узкой седловине, зажатой среди высоких обрывов. Коричневые скалы гигантскими ступенями спускались далеко вниз к плоским котловинам и плато великой пограничной пустыни. Желтые пески терялись в знойной дымке, а над ними, замыкая южный горизонт, висела в воздухе волнистая белая нить — не то облака, не то снега далеких гор.

— Тянь-Шань, — сказал Озеров, — самые восточные цепи Китайского Тянь-Шаня. Между ними и нами около двухсот километров безводных песков и такыров[13] Джунгарии.

— А что это за черное плоскогорье у подножия Адж-Богдо, все иссеченное трещинами? — хмуро спросил Пигастер, двумя руками придерживая шляпу, которую ветер так и рвал с головы.

— Вот это и есть вулканическое плато, открытое девять лет назад, — объяснил Озеров. — Отсюда виден его восточный край. Плато очень велико. Оно протягивается далеко на северо-запад. Это единственный известный в настоящее время центр молодого вулканизма в Юго-Западной Монголии. Где-то над этим плато произошла авария вашего спутника.

— Проехать туда на машине нельзя? — поинтересовался американец.

— Можно кое-где пройти пешком. Большинство расщелин недоступно. Там пригодился бы вертолет, если бы не чудовищные ветры, постоянно дующие из Джунгарии.

Караван двинулся вниз, к восточной окраине вулканического плато.

* * *

Во время перехода через Адж-Богдо не удалось сделать новых открытий. Приборы не зарегистрировали никаких признаков аномалий. Настороженный взгляд Озерова не заметил ничего, что давало бы хоть малейшую поддержку его гипотезе.

Оставалось вулканическое плато. Караван уже несколько часов пробирался вдоль его восточного края. Плоскогорье круто обрывалось в каменистой предгорной равнине. Причудливые карнизы нависали над головами путешественников. Зубцы и колонны, выточенные вихрями в многосотметровый толще лав и вулканических туфов, казались развалинами огромных замков, построенных и разрушенных великанами. Глубокие ущелья уходили в глубь плато. Ветер, врываясь в них, завывал и гудел, словно в трубах чудовищных органов.

Батсур попробовал углубиться в одну из расщелин, но оказалось, что она недоступна. За первым же поворотом узкое щелевидное русло было перегорожено вертикальным обрывом высотой в несколько десятков метров.

— Как и в большинстве таких трещин, — сказал Озеров. — А радиоактивность?

— Нормальная, — пожал плечами Батсур.

— Все, как девять лет назад...

— Где вы проникали в глубь плато? — спросил Батсур.

— Южнее; там есть одна расщелина, по которой можно подняться наверх. Возле нее находится горячий источник. Впрочем, далеко по вершине плато тоже не пройти. Вся поверхность иссечена глубокими трещинами.

Отчего мог возникнуть такой странный рельеф? — недоумевал Батсур.

— Может быть, лавовое плато при подземных толчках раскололось на громадное количество кусков, — предположил Озеров.

— Нигде не видел ничего подобного.

— Признаться, я тоже, — Озеров кивнул головой.

— Словно кто-то специально долбил по этому плато огромной кувалдой. Хотел расплющить, но только расколол на куски... Весной по этим расщелинам стекает вода, — продолжал Батсур. — Смотрите, в русле есть окатанные водой гальки.

— Интересно, что эти гальки состоят не из пород самого плато, — сказал Озеров. — Вероятно, среди лав встречаются слои конгломератов. Эти конгломераты разрушаются, и гальки из них выкрашиваются. Надо обязательно взять образцы.

Уже темнело, когда караван достиг юго-восточной оконечности плато. Здесь стена обрывов круто поворачивала на северо-запад и уходила к фиолетовым гребням далеких гор.

— Удивительно, — недоумевал Батсур, — мы прошли вдоль всего восточного края и не встретили ни наших машин, ни их следов. Я думал, они ждут нас тут.

— Да, странно, — согласился Озеров. — Странно также, что молчит их радио.

— Аркадий Михайлович, — отозвался Жора, виновато опустив глаза, — наверно, наше радио не в порядке. Послушайте, что делается в наушниках.

Озеров надел наушники, послушал, покрутил рукоятки настройки и молча передал наушники Батсуру.

Узкие глаза монгола округлились, как только он надел наушники.

— Когда это началось, Жора? — спросил Озеров, кивнув на приемник.

— Вчера вечером трещало немного, — пробормотал юноша.

— А сегодня утром?

— Сильнее, но не так, как сейчас.

— Магнитная буря? — спросил Батсур, освобождаясь от наушников.

Озеров с сомнением покачал головой.

— Жаль, что у нас нет магнитометра, — заметил Батсур.

— Проверим, как ведут себя компасы...

Все трое вытащили горные компасы и освободили стрелки. Стрелки, поколебавшись, замерли без движения.

— Никакой магнитной бури нет, — сказал Озеров, пряча компас в футляр.

Подошел Пигастер. Он уже успел слазать на ближайшую возвышенность и осмотреть в бинокль окрестности.

Услышав о неисправности радио, Пигастер взял наушники и скептически усмехнулся.

— Меня удивляет ваша наивность, господа, — сказал он. — Приемник в полном порядке. Просто где-то совсем близко, под самым нашим носом работает заглушающая станция. Станция, которая заглушает иностранные передачи.

Озеров и Батсур переглянулись и не могли удержать улыбок. Жора, которому перевели слова Пигастера, невежливо фыркнул.

— Во всяком случае, очень похоже на работу такой станции, — поправился Пигастер, подрагивая седыми бровями.

Несколько раз, пока готовили ужин, Жора брался за передатчик. Треск в наушниках не утихал, но и не усиливался. Казалось, где-то совсем рядом невидимые руки разрывали бесконечные, туго натянутые полотнища. В однообразном звенящем треске не было слышно ни одной станции.

Озеров задумчиво глядел на костер, в котором горели сухие ветви караганы. Таких помех в радиосвязи не было девять лет тому назад. С чем могут быть связаны эти странные нарушения в эфире? И какую площадь они захватили?

В эту ночь Озеров спал плохо. Ему снилось, что он блуждает в холодной непроницаемой мгле. Под ногами сыпучий песок, вокруг ветер и густая тьма. Ощупью он наткнулся на какую-то стену. Она холодна и шероховата, как базальтовые обрывы плато. В ней есть отдушины и щели. Сквозь них проникает далекий оранжевый свет и доносится треск разрываемых тканей, бесконечный треск, как в наушниках радиопередатчика.

«Это сон», — подумал он и заставил себя проснуться.

Была глубокая ночь. Чуть вспыхивал догорающий костер. В черном пронзительно холодном небе ярко искрились звезды. Ветер утих, и глубокая тишина распростерлась над пустыней.

Не вылезая из мешка, Озеров закурил трубку, лежал, прислушивался.

Жамбал, ссутулившись, неподвижно сидел у костра, обхватив руками карабин.

«Спит», — подумал Озеров.

Он выбрался из мешка, потянулся, глянул вверх и замер.

Багрово-лиловое пятно растекалось по черному небу. Оно появилось на северо-западе над плато, расширялось дрожащими волнами, бледнело, гасло. Вот уже на месте пятна снова ярко блестят потускневшие было звезды.

«Показалось, — думал Озеров, протирая глаза. — Что это? Галлюцинация, полярное сияние?..»

Он стоял, не шевелясь, не отрывая взгляда от той части неба, где появилось и исчезло багрово-лиловое пятно. Не чувствовал пронизывающего холода. И вот снова начало багроветь небо в том же самом месте. Багровое пятно разливалось среди звезд, как отблеск далекого пожара. Но это не могло быть отблеском. Светилось само небо, и сквозь красноватую вуаль продолжали мерцать звезды.

«Может, мне кажется?» — промелькнуло в голове Озерова.

Не отрывая взгляда от уже бледнеющего пятна, он принялся трясти Жамбала. Монгол вскочил, как ужаленный.

— Смотри туда, — шепнул Озеров, указывая в темное небо. Жамбал стремительно вскинул карабин.

— Нет, нет, не стреляй. Только смотри. Видишь что-нибудь?

Жамбал вытаращил широко открытые глаза и растерянно озирался.

— Видишь что-нибудь на небе? — повторил Озеров, боясь оторвать взгляд от почти исчезнувшего пятна.

— Звезда вижу... Много з-звезда, — заикаясь, проговорил Жамбал, с испугом поглядывая то на небо, то на Озерова.

— Смотри еще! — приказал Озеров. — Сейчас оно появится снова. Жамбал снова вскинул карабин.

— Нет. Только смотри, — сказал Озеров, беря у него из рук оружие.

Они долго стояли, закинув головы, смотрели в черное небо. Красноватое пятно больше не появлялось.

— Ватник надень, — прошептал Жамбал, глянув на Озерова. — Мороз...

Аркадий вдруг почувствовал, что совсем окоченел. Торопливо засунул негнущиеся руки в рукава ватника, набросил полушубок. Взгляда он не мог оторвать от той части неба, где, ярко блестел в темноте большой крест Лебедя. Временами ему казалось, что небо снова начинает краснеть, но Жамбал уверял, что ничего не видит. Багровое пятно больше не появилось.

«И все же это не была галлюцинация, — думал Озеров. — Я убежден, что видел свечение неба над плато. А вдруг это свечение и помехи в радиосвязи вызваны одним источником?»

Мысленно ругнув себя, что не подумал об этом раньше, Озеров включил радио. Ровный, звенящий треск донесся из наушников. В эфире ничего не изменилось.

Восток уже розовел. Озеров чувствовал, что уснуть он теперь не в состоянии. Необходимо было собраться с мыслями.

Вскинув за плечо карабин, он быстро пошел по каменистому плато в сторону светлеющего горизонта. Первые порывы утреннего ветра прилетели откуда-то из бескрайних просторов Заалтайской Гоби, зашелестели пучками сухой травы. Склон, по которому поднимался Озеров, закончился небольшим уступом. Ниже тянулись темные волны спящих песков.

Озеров присел на карниз шероховатого песчаника, курил, думал.

Надо во что бы то ни стало проникнуть в глубь плато, осмотреть расщелины. Он испытывал странное чувство, словно стоял на пороге открытия. Остается сделать еще шаг, поднять завесу, и все станет ясно.

«Спокойно, спокойно, — сказал он себе. — Не дай унести воображению»

Яркий луч света скользнул среди темных песков, потом другой. Озеров вскочил. Сердце его стремительно забилось. Прошло несколько секунд, прежде чем он сообразил, что идут машины.

«Нервы сдают», — мелькнуло в голове.

Он принялся сигнализировать светом карманного фонаря. Фары машин светили все ярче. Вскоре послышался натужный гул моторов, с трудом прокладывающих колею по сыпучим пескам.

Наконец первая машина доползла до подножия уступа и остановилась.

Озеров торопливо спустился вниз.

— Почему один среди пустыни? — был первый вопрос Тумова, когда он выпрыгнул из кабины.

— Лагерь рядом. Я пошел вам навстречу.

— А почему молчали? — заорал Тумов, так обнимая Аркадия, что у того затрещали кости. — Я одну машину назад послал за вами к старому лагерю.

— Ваше радио работало? — быстро спросил Озеров, с трудом освобождаясь из рук приятеля.

— А что ему сделается.

— Включите передатчик. Немедленно.

Радист выскочил из закрытого брезентом кузова, поставил на песок зеленый ящичек, выдвинул антенну, начал крутить рукоятки настройки. Вскоре на его лице появилось растерянное выражение.

— Ух, черт! — пробормотал он, поглядывая то на Озерова, то на Тумова. — Прямо барабанные трели.

— Так, — сказал Озеров. — Значит, только возле плато. Кажется, мы напали на след, Игорь.

* * *

Лагерь поставили у горячего источника. Вскипающая пузырьками газа вода проточила в скалах коридор с глубокими котлами и ваннами. Стенки ванн были гладко отполированы быстрыми теплыми струями. Зеленоватый песок устилал дно. Можно было подолгу лежать в удобных ваннах, под тенью зубчатых карнизов, потягивая тепловатую воду, вкусом напоминающую нарзан.

— Пройдут годы, и здесь вырастет курорт; будут большие дома, электричество и киоски с мороженым, — мечтательно говорил Батсур. — Обязательно приеду сюда отдыхать.

— Пока это единственное место, ради которого стоило ехать в Гоби, — ворчал Тумов, раздеваясь возле одной из ванн.

Уже несколько дней экспедиция обследовала южную окраину вулканического плато. Тумов, Озеров и Батсур лазали по глубоким расщелинам, поднимались на плоские вершины, колесили в лабиринте зияющих трещин. Некоторые трещины были наполовину засыпаны крупными кусками черных пористых базальтов, другие уходили на большую глубину, тянулись на километры, перекрещивались, ветвились, превращались в глубокие каньоны и зияющими расщелинами открывались на краях плато. Одни легко можно было перешагнуть, ширина других измерялась многими десятками метров.

Удалось осмотреть несколько ближайших вулканических конусов. Они также были иссечены трещинами. Жерла были засыпаны обломками. Никаких признаков выделения вулканических газов, никаких следов вулканического тепла не удалось встретить на мертвом плоскогорье.

Казалось, что вулканическая деятельность угасла здесь давно, может быть, много тысячелетий назад. Приборы не отметили нигде повышенной радиоактивности пород.

Единственно, что настораживало исследователей, это бесконечный треск в наушниках радиоприемников. Он был слышен только в непосредственной близости плато, почти исчезал на расстоянии двадцати — двадцати пяти километров от него и достигал максимума возле края базальтовых обрывов. Дальше в глубине плато его интенсивность не возрастала. Словно сами базальты были источником каких-то радиоволн, которые вопреки законам физики распространялись не во все стороны, а направленным потоком уходили вверх. Впрочем, радисты твердили, что треск в наушниках с каждым днем слабеет. Действительно, сквозь него уже стали слышны радиопередачи Улан-Батора, Алма-Аты и Урумчи. Не появлялось больше и ночное свечение неба над плато.

Из-за этого свечения Тумов даже немного повздорил с Озеровым. Выслушав рассказ Аркадия, Тумов со свойственной ему уверенностью объявил, что пятна — фантазия, что они померещились Озерову, и добавил, что у всех глаза воспалены от солнца и постоянных ветров. Разгорелся спор: Аркадий, не выдержав, назвал Игоря близоруким слоном, который не хочет видеть дальше своего хобота. Тумов обиделся. Сутки не разговаривали друг с другом, а потом снова заговорили как ни в чем не бывало.

Озеров не спал еще две ночи, стараясь увидеть ночное свечение. Оно не появилось, и Аркадий перестал о нем вспоминать.

Лежа в теплой воде, Тумов мечтательно говорил Батсуру, голова которого торчала из соседней ванны:

— Еще пара деньков — и конец. Пора возвращаться. Скорей в Москву — и за работу. Надо кончать диссертацию.

— Выходит, возвращаемся ни с чем, — вздохнул Батсур.

— Как? — удивился Тумов. — Ты открыл месторождение; Аркадий составил прекрасную геологическую карту, я принимал нарзановые ванны; мистер Алоиз Пигастер убедился, что ракетных и лучевых установок здесь нет и что его спутник отправился ко всем чертям без нашего участия. Все прекрасно, как Гоби издалека.

— А почему погиб спутник?

— От неисправности одного из десяти тысяч приборов.

— А энергетический разряд в районе Адж-Богдо?

— Простое землетрясение. Они здесь не редки. Их следы видны на каждом шагу.

— Но при нас не было.

— И хорошо, — заметил Тумов, поглядывая на нависающие карнизы.

— Однако многое остается загадочным; например, этот треск в наушниках.

— Над этим пусть ломают голову радиотехники.

— Нет, Игорь Николаевич; по-моему, это дело геологов и геофизиков.

— Уже заразился от Аркадия, — усмехнулся Тумов. — Он тоже хочет объяснить все, что попадается на глаза, забывая о границах своей науки.

— У науки нет границ, — возразил Батсур.

— Не лови на слове, дружище, — махнул рукой Тумов. — Перечитай лучше «Гамлета». Там Горацио говорит по этому поводу неглупые слова принцу.

— Вы, вероятно, имеете в виду слова принца, обращенные к Горацио: «Есть многое, мой друг Горацио, что еще не снилось нашим мудрецам»? Однако мы живем на семьсот лет позже...

Тумов засопел.

— Победил, но не убедил, — пробормотал он, вылезая из ванны. — Чтобы ты не подумал, будто я окончательно поглупел в этой Гоби, — продолжал он, усаживаясь на камне, — скажу тебе по секрету, что все так называемые загадки Адж-Богдо объясняются очень просто. Черное базальтовое плато поглощает огромное количество лучистой солнечной энергии. Оно стало своеобразным конденсатором такой энергии. Это сложный и пока неизученный процесс.

Породы плато, видимо, не только накапливают, они как-то преобразуют солнечную энергию, а под влиянием внешних воздействий — например, космического излучения — могут отдавать ее обратно в виде потоков частиц и волновых импульсов. Возможно, что над плато существует сплошной поток отдачи энергии, струящейся в межпланетное пространство. В этом потоке определенную роль играют и радиоволны, улавливаемые нашими приемниками и создающие поле помех вблизи плато. Не исключено даже, что этот «поток отдачи», воздействовав на какие-то приборы спутника, вывел их из строя и, в конечном итоге, привел к гибели спутника. Это плато давно мертво, как часть вулканического аппарата Земли, но оно живет как постоянно заряжающийся и разряжающийся гигантский конденсатор энергии Солнца. Процессы, происходящие при этом, надо изучить в лаборатории, а потом уже прийти с готовыми рецептами и приборами и проверить здесь.

Вы, геологи, смотрите под ноги и пытаетесь все объяснить внутренней активностью Земли. Вы забываете, что рядом находится Солнце — источник всего живого и активного в нашей солнечной системе. Земля — пылинка, несущая в себе частицу солнечного тепла. Даже умерев, эта пылинка сохранит жизнь на своей поверхности, пока солнце будет струить в пространство потоки энергии.

— Геолог мог бы многое возразить вам, — осторожно заметил Батсур.

— Поэтому я и перестал разговаривать на такие темы с Аркадием, — сказал Тумов. — К чему бесполезные споры! Мы стоим на диаметрально противоположных позициях. Время и опыты покажут, с кем истина...

* * *

Мистер Пигастер каждый вечер твердил, что надо посетить развалины ламаистского монастыря, о котором рассказывал Озеров. Решено было поехать сразу, как только геологи закончат осмотр южной части плато.

Сам Пигастер, поколесив на газике по пустыне вдоль окраины плато и заглянув с Озеровым в несколько расщелин, потерял всякий интерес к дальнейшим маршрутам. Он не покидал лагеря, по нескольку раз в день принимал минеральные ванны, а когда спадала жара, диктовал длинные письма и отчеты своему молчаливому помощнику. Озеров и Батсур каждое утро уходили в глубь плато, забирая с собой всех коллекторов и радиометрические приборы. Возвращались они обычно затемно. В ответ на вопросительный взгляд Тумова Озеров мрачно качал головой.

Наконец Тумов объявил, что пора кончать бесполезное топтанье в лабиринте трещин.

— Хотелось бы добраться до центра плато, — возразил Озеров. — Там видны остатки еще одного вулканического аппарата. Кажется, он крупнее других.

— Хватит, — решительно заявил Тумов. — Плато исследовано достаточно. Ничего не изменится, если вы с риском для жизни доберетесь еще до нескольких потухших вулканов. Скажи откровенно, Аркадий, много нового нашел ты здесь по сравнению с тем, что мы с тобой видели девять лет назад?

— Структуру плато я представляю теперь более отчетливо, — сказал Озеров. — А что касается принципиально нового... Пожалуй, об этом сейчас говорить не стоит.

— Так вот, давайте заканчивать работу. Кажется, все члены комиссии экспертов теперь согласны, что американский искусственный спутник погиб без участия человека, что при самых тщательных поисках обнаружить остатки спутника не удалось, что саму гибель, скорее всего, следует связывать с внеземными — космическими — причинами.

— Я скажу свое окончательное «да» по всем трем пунктам лишь после поездки к развалинам монастыря, — улыбнулся Пигастер.

— Вот и прекрасно; поезжайте туда завтра, а послезавтра подпишем протокол, и конец.

— А я не согласен с последним пунктом, — спокойно заметил Озеров.

— Можешь в приложении к протоколу написать свое особое мнение, — раздраженно бросил Тумов. — Принципиального значения это не имеет.

Озеров пожал плечами, но ничего не сказал.

На следующее утро Озеров, Батсур и Пигастер на маленьком газике выехали к развалинам монастыря.

Машину вел Батсур. Озеров по карте указывал путь. Ехали на юг вдоль сухого русла давно исчезнувшей реки. Справа и слева тянулась пустыня. Горячий воздух столбами поднимался от раскаленной земли.

Обрывы плато вскоре исчезли за желто-коричневыми увалами. Лишь гребень хребта со сверкающим белым пиком Мунх-Цаст-Улы остался единственным ориентиром в бескрайнем просторе равнин, по которому неторопливо бежал маленький газик.

Древнее русло давно потерялось в песках, пропал в синеве неба гребень Адж-Богдо, а газик бежал и бежал вперед. Горячий воздух бил в лицо, обжигал кожу.

Повстречали стадо куланов — короткогривых диких ослов. Они подпустили машину совсем близко, а затем неторопливо исчезли среди барханов.

— Край непуганых зверей, — заметил Озеров.

— Судя по поведению стада, эти куланы не видели ни машины, ни человека, — отозвался Батсур.

Озеров мельком оглянулся на Пигастера, и ему показалось, что американец с интересом прислушивается к разговору.

В полдень газик въехал в широкое каменистое ущелье, прорезанное в невысоком плато. На дне ущелья в тени крутых красноватых обрывов появилась зелень, приятно ласкающая взгляд после сурового однообразия камня и песков. Среди остролистых колючих кустарников виднелись заросли древовидной караганы, известной на севере под названием желтой акации, темно-зеленые кроны приземистого ильма.

— Скоро монастырь, — сказал Озеров.

За поворотом ущелья каменный обвал перегородил дорогу. Огромные желтые и красноватые глыбы были в беспорядке нагромождены одна на другую.

Батсур остановил газик. Путешественники вылезли, поднялись на нагромождение глыб и увидели монастырь. Он лежал в расширении ущелья. Остатки массивных стен, сложенных из желтых тесаных камней, опоясывали развалины больших прямоугольных строений. Широкие каменные лестницы поднимались к рухнувшим порталам. Несколько старых платанов и орехов росли вокруг разрушенных зданий. В стенах ущелья над широкими кронами деревьев чернели входы в многочисленные кельи, высеченные в скалах.

Батсур громко крикнул. Многоголосое эхо повторило возглас, и снова воцарилась глубокая тишина.

— Никого, — сказал Озеров.

— Спустимся и осмотрим развалины, — торопил Пигастер.

— Осторожнее, — предупредил Батсур. — Когда люди уходят, на их место приходят змеи.

Путешественники долго бродили по развалинам. Пигастер фотографировал остатки лепных карнизов и упавшие кровли. Батсур прислушивался, настороженно поглядывал по сторонам.

— Никогда не знаешь, кого встретишь в таком месте, — тихо сказал он Озерову.

Осмотрели доступные кельи. Они были пусты, а в одной устроил себе гнездо огромный орел-стервятник. Гостей он встретил свирепым шипеньем, угрожающе раскрывал клюв, изгибал голую шею и, видимо, не собирался уступить свое место без боя.

— Людей здесь давно уже не было, — заметил Озеров, когда все трое спустились на широкий двор, замощенный каменными плитами.

— А где жил старик? — спросил Пигастер.

— Не знаю. Мы разговаривали с ним на этом дворе. В свое убежище он нас не пригласил.

— Посмотрим еще, — предложил американец.

Теперь решили разойтись и осматривать развалины порознь. Озеров полез на вершину плато. Пигастер углубился в руины самого большого здания. Батсур заглянул в разрушенную башню, прошелся вдоль стен, потом присел в саду возле источника.

«Богатый был монастырь, — думал он. — Граница близко. Проходили богомольцы из Китая... Источник, вероятно, считался целебным. Место укромное. Озеров прав: умирание караванного пути повредило монастырю, но едва ли оно могло остановить паломников. Что же заставило монахов уйти отсюда? Землетрясения? — Батсур обвел глазами развалины. — А может, и это не главное? Надо узнать в Улан-Баторе. Странно также, почему монахи не использовали источник у вулканического плато. Они не могли не знать о нем...»

Пронзительный крик заставил Батсура вскочить на ноги. Это был голос Пигастера. Батсур одним прыжком перемахнул невысокую ограду, выхватил из кармана пистолет и бросился в лабиринт развалин. Крик повторился. Теперь он был хриплый и полузадушенный.

Батсур, закусив губы, несся вперед. Он обогнул одну стену, перескочил через другую, взлетел по рассыпающимся ступеням, со всего маху ударился о выступ какого-то карниза, спрыгнул, а вернее, свалился с высокой каменной террасы, прорвался через густые заросли колючего кустарника и замер.

Посреди небольшого внутреннего дворика на каменных плитах катались свившиеся в один клубок Пигастер и большой буровато-коричневый зверь. Батсур успел рассмотреть, что американец обхватил обеими руками горло зверя и силится оттолкнуть его оскаленную пасть от своего залитого кровью лица. Раздумывать было некогда, стрелять — нельзя.

Батсур прыгнул вперед, поймал рукой коричневую холку зверя, одним рывком оторвал его от Пигастера и отшвырнул и угол двора. Ошеломленный барс припал на мгновение к каменным плитам и огромным прыжком ринулся на Батсура.

Пуля встретила его в воздухе. Барс перевернулся и тяжело ударился о каменный пол у самых ног молодого монгола.

— Стреляйте еще, — умолял Пигастер.

— Не надо, — сказал Батсур, пряча пистолет и наклоняясь к американцу. — Он совершенно мертв. А что с вами?

— Кажется, я весь разорван на куски, — со стоном прошептал мистер Пигастер, косясь на лежащего рядом барса.

Осмотр раненого показал, что разорваны в основном куртка и брюки. Сам мистер Пигастер отделался несколькими неглубокими царапинами на груди и голове. Батсур посадил американца возле стены, быстро перевязал царапины носовыми платками и кусками рубашки.

Стоять мистер Пигастер не мог. Ноги у него подкашивались, а голова без сил падала на грудь. Все его тело дрожало, как в сильнейшей лихорадке.

Недолго думая, Батсур взвалил американца на плечи и понес к машине.

«Куда делся Озеров?–думал Батсур, пыхтя под тяжестью американца. — Неужели он не слышал криков и выстрела?»

Дотащив мистера Пигастера до машины, Батсур посадил его на заднее сиденье и загнал газик в тень обрыва. Затем, не обращая внимания на протесты американца, влил ему в рот для бодрости изрядную порцию коньяку и пошел в развалины искать Озерова.

Подбитые металлическими шипами ботинки Батсура громко стучали по каменным плитам; шаги гулко отдавались в узких полутемных коридорах. Батсур громко звал Озерова. Никто не откликался. «Неужели и с ним что-то случилось в этом проклятом месте? — со страхом думал монгол. — Нельзя было нам разделяться...»

Какой-то странный шаркающий звук донесся из глубины развалин. Батсур насторожился. Это походило на медленные шаги босых ног. Кто-то шел навстречу по лабиринту развалин. Это не мог быть Озеров, у которого, так же как и у Батсура, ботинки были подкованы шипами. Тогда кто же?

Несмотря на жару, Батсур почувствовал легкий озноб. Нащупав в кармане рукоятку пистолета, монгол притаился за утлом. Шаги медленно приближались.

* * *

Поднявшись на край плато, Озеров и там увидел развалины. Остатки каких-то строений, сложенных из тесаного камня, были разбросаны на большой площади. Здесь не было оборонительных стен; крутые склоны плато служили надежной защитой от непрошеных гостей.

Местами чернели полузасыпанные входы в подземные убежища.

«Целый покинутый город», — думал Аркадий, бродя среди развалин.

Он прошел к северному краю плато. Оно обрывалось крутым уступом высотой в несколько десятков метров. Внизу простиралась пустыня. Тонкой ниточкой тянулся через пески и такыры след, оставленный колесами газика. Единственный след на бескрайних песчаных равнинах. След уходил на север — туда, где в знойной дымке полудня чуть белел острый пик Мунх-Цаст-Улы.

Разглядывая обрывы плато, Озеров заметил в них несколько узких длинных щелей, явно высеченных рукой человека. Они напоминали бойницы и, по-видимому, сообщались с какими-то подземными помещениями внутри плато. Проникнуть в них со стороны обрыва было невозможно. Да и сами щели были слишком узки, чтобы сквозь них мог пробраться человек.

Озеров возвратился к развалинам и начал осматривать полузасыпанные входы в подземелья. Один из входов был засыпан меньше других, и Аркадию даже показалось, что кто-то расчищал его не очень давно. Крупные обломки лежали вдоль стен, песка было мало.

Озеров зажег электрический фонарь и без колебаний шагнул в подземелье. Едва ощутимый сквозняк пахнул в лицо. Видимо, подземелье имело второй вход, а может быть, сообщалось с бойницами в обрывах плато. Освещая дорогу сильным лучом света, Аркадий уверенно пробирался вперед. Высеченный в скале коридор был настолько высок, что можно было идти не сгибаясь. Озеров миновал несколько разветвлений; ориентировался на ветер, дуновение которого становилось все явственнее. Судя по стрелке компаса, подземный коридор вел на север.

Наконец впереди забрезжил слабый свет. Озеров вышел в широкую дугообразную галерею. В северной стене галереи находились бойницы, которые он заметил с плато. Яркие полосы дневного света проникали сквозь них в подземелье. Однако это не были оборонительные бойницы. Прорубленные в скале почти пятиметровой толщины, они имели в ширину не более двадцати сантиметров. Вертикальные стенки их были гладко отполированы. И, самое главное, в эти «бойницы» не было видно подножия обрывов и пустыни, а только небо.

Получался какой-то ребус... Ценой невероятных усилий люди прорубили щели, отполировали их края. А в эти щели не видно ничего, кроме раскинувшегося над пустыней синего неба. И все же странные отверстия служили для наблюдения. Напротив каждой в стене коридора была высечена каменная скамья.

«Древняя обсерватория? — мелькнуло в голове Аркадия. — Едва ли! Щели позволяли вести наблюдения не выше десяти — двенадцати градусов над горизонтом. Видимость светил на такой высоте при отсутствии приборов совершенно недостаточна».

Щелей было пять. Заглянув по очереди в каждую, Озеров обнаружил, что они не совсем параллельны друг другу. Сквозь восточную щель виднелся увенчанный снегами конус Мунх-Цаст-Улы, в остальные глядело только небо.

Присаживаясь по очереди на каменные скамьи, расположенные напротив щелей, Аркадий заметил ряды грубых зарубок, сделанных в стене на уровне головы наблюдателя. Больше всего зарубок было возле средней скамьи. Аркадий насчитал здесь свыше трехсот зарубок, размещенных в несколько рядов. Они, без сомнения, были сделаны в разное время. Верхние зарубки выглядели очень старыми и почти стерлись. Нижние казались свежими. Каждую пятую зарубку украшал грубый кружок.

«Ребус, — мысленно повторил Озеров. — Интересно было бы его разгадать».

Набросав в записной книжке расположение подземелий и бойниц и характер зарубок, Аркадий углубился в темный коридор и без труда выбрался на вершину плато.

Перед тем как спуститься к развалинам, он решил глянуть на машину и подошел к южному краю плато. Машины у завала не было. Озеров удивленно огляделся по сторонам. Газик стоял теперь в тени обрывов южного борта ущелья, а возле него бродила длинная фигура, с ног до головы закутанная в белое покрывало. Несколько мгновений Аркадий настороженно приглядывался. Белая фигура продолжала кружить вокруг неподвижной машины.

— Очень странно, — пробормотал геолог. — Кто бы это мог быть?

Добравшись до высеченной в обрывах лестницы, он начал быстро спускаться.

Двор монастыря был пуст. Озеров остановился в нерешительности: «Бежать к машине или разыскать товарищей?».

Вдруг за стеной сада послышались голоса. Один голос принадлежал Батсуру, другой — гортанный и дрожащий — был незнакомым. Говорили, а вернее кричали, по-монгольски.

Озеров вскарабкался по обломкам камней на стену и заглянул в сад.

Батсур, свирепо сверкая глазами, наступал на какое-то странное, закутанное в лохмотья существо. Существо испуганно пятилось и что-то бормотало, не то оправдываясь, не то угрожая.

Озеров спрыгнул со стены и окликнул Батсура.

Молодой монгол оглянулся и радостно вскрикнул. Он хотел было броситься навстречу Озерову, но, заметив, что существо в лохмотьях собирается дать тягу, поймал его за одну из тряпок и потянул за собой.

Когда Батсур подвел к Озерову своего пленника, Аркадий увидел маленького, худого, как скелет, старика. Обрывки халата едва прикрывали его обтянутые кожей ребра. Ноги были босы и покрыты струпьями. Клочья седых волос торчали на голом черепе. Морщинистое лицо было искажено злобой и страхом.

— Понимаешь, искал тебя и наткнулся на этого гнома, — взволнованно заговорил Батсур. — Думал, он что-нибудь сделал с тобой.

— Он? — удивился Озеров, внимательно разглядывая старика. — Подожди, подожди. Отпусти его. Неужели это старый монастырский сторож? Старик, ты не узнаешь меня?

— Он говорит только по-монгольски, — перебил Батсур.

— Когда-то он говорил и по-русски. Посмотри на меня внимательно, старик. Я был здесь девять лет тому назад.

— Я не знаю вас, проклятые шайтаны, — хрипло пробормотал по-русски старик. — Громовые духи безжалостно покарали меня за мое неверие. Дайте мне умереть спокойно.

— Это старый сторож, — сказал Озеров. — Я узнал его. Но, боже мой, что с ним случилось!

— Он сошел с ума от одиночества и старости, — заметил Батсур.

— Нет, нет. Ты понял, что он сказал о громовых духах? Старик, девять лет назад с тобой жил мальчик. Где он?

В мутных глазах старика засверкали слезы.

— Все, все отняли громовые духи. Они убили его. Будьте прокляты, оставившие меня тут! Будьте прокляты и вы, не дающие мне умереть спокойно!

— По-видимому, он сошел с ума, — покачал головой Озеров. — Но его бред, без сомнения, связан с той трагедией, которая здесь разыгралась.

— А может, он слышал какую-то легенду и в больном мозгу она переплелась с действительными событиями, — предположил Батсур.

— Как бы там ни было, нельзя оставлять его здесь.

— Конечно. Заберем силой. Посторожи его, а я спущусь в подземелье, где он жил. Я видел, откуда он вылез. Может, надо захватить что-нибудь из его вещей.

— Будь осторожнее, — предупредил Озеров.

— Ты — также, — откликнулся Батсур. — В развалинах поселились барсы. Один хотел попробовать на вкус нашего американца.

— Что с ним?

— С барсом? Лежит в ста метрах отсюда. Ждет, чтобы сняли шкуру.

— А Пигастер?

— Немного поцарапан. Сидит в машине.

Батсур исчез среди развалин. Озеров приглядывался к сидящему на каменных плитах старику. Голова старика ритмично покачивалась. Сухие бескровные губы тихо шептали что-то. Озеров подошел ближе, начал прислушиваться. Невнятное бормотание старика могло быть и молитвой и проклятиями.

Батсур возвратился через несколько минут.

— Там только истлевшие тряпки и битые черепки... и кости. Кажется, он питался летучими мышами и змеями. Идем, — обратился он к старику.

Старик послушно поднялся и, продолжая бормотать, пошел следом за Батсуром.

* * *

Когда они подошли к обвалу, перегородившему ущелье, старик остановился.

— Не надо! — закричал он. — Вы ведете меня к громовым духам. Я хочу умереть здесь...

Батсур силой увлек его за собой.

Возле машины их встретил Пигастер, закутанный в простыню.

— Простите, коллега, за этот маскарад, — обратился он к Озерову. — Небольшое приключение. Рубашкой господин Батсур перевязал мне голову. Если бы не он... — губы американца дрогнули. — Я обязан вам жизнью, господин Батсур... Я...

— Пустяки, — поспешно перебил монгол. — Посмотрите лучше, кого мы привели.

— О, пленник, — поднял брови Пигастер. — Может быть, хозяин барса, который атаковал меня?

— Это старый сторож монастыря, — сказал Озеров, — но, кажется...

— Надо скорее расспросить его, — оживился Пигастер. — Может быть, он знает... Ради такой встречи стоило ехать сюда и даже испытать приключение. Позвольте задать несколько вопросов вашему пленнику.

— Кажется, он безумен, — осторожно заметил Озеров.

— Тем лучше. С безумцем легче договориться. — Пигастер запахнул простыню и принялся потирать руки. — Надеюсь, вы не станете возражать против этого маленького интервью?

Озеров пожал плечами.

— Иди сюда. — Пигастер поманил пальцем старика. — Не хочешь? О'кей!.. Если Магомет не идет к горе, гора может подойти к Магомету.

Американец, прихрамывая, добрался до сидящего на земле старика и сел напротив него.

— Во-первых, скажи, — продолжал он, — ты человек или привидение? Молчишь... Почему молчишь? Не знаешь?

— Коньяк! — тихо объяснил молодой монгол. — Пришлось дать вместо лекарства.

— Прошу немного помолчать, — сказал вдруг на чистом русском языке Пигастер. — Вы мешаете установить с ним контакт. Не коньяк, а гипноз...

Озеров и Батсур ошеломленно уставились друг на друга. Не ослышались ли они?

— Отвечай, призрак, — повторил по-монгольски Пигастер. — Когда ты последний раз видел в пустыне людей... или призраков, ибо это не меняет дела? Ну, говори... Говори... Я жду.

Старик, сидя со скрещенными ногами напротив Пигастера, тихо покачивал головой. Глаза его были закрыты.

— Говори! — настаивал Пигастер. — Громче!

— Я видел громовых духов пять зим назад, — внятно произнес старик, не открывая глаз. — В день и час их пляски я осмелился приблизиться к их убежищу. Я должен был поступить так. Искал внука... Они покарали. Отняли силы и не вернули мальчика. Я не сразу узнал о каре... Она пришла позже... Старый лама Уэрэн был прав. Он знал правду... Он велел делать зарубки...

Голос старика звучал все тише и наконец умолк.

Озеров замер, напряженно прислушиваясь. Похоже было, что старик находился в полугипнотическом состоянии.

«Если бы американцу удалось заставить его еще говорить, — думал Аркадий. — Кажется, он вошел в контакт с сумасшедшим. Как долго контакт сохранится?»

— Вздор, — громко сказал Пигастер. — Ты говоришь не о том. Я не хочу знать, что было пять зим назад. Я хочу знать что было после последней зимы: весной, этим летом.

— О, — застонал старик, закрывая лицо высохшими руками, — не спрашивай. Я не знаю. Не было сил... Я не видел громовых духов. Я ничего не видел... Ждал смерти... Дай умереть... спокойно...

Из-под его коричневых, похожих на костяные, пальцев по морщинистым серым щекам потекли слезы.

— Довольно! — резко сказал Батсур. — Не надо его мучить. Он стар и болен...

— Не мешайте, — обиженно поджал губы Пигастер, — я должен выяснить... Могу я допросить хоть безумца, хоть призрака, если в этой проклятой пустыне нет нормальных людей? Я хочу знать, не видел ли он весной какую-нибудь... экспедицию.

— Это же сумасшедший; разве вы не убедились?..

— Именно поэтому я и добиваюсь. Он обязательно скажет правду. Не так ли, коллега? — обратился Пигастер к Озерову. — Но, может быть, вы, господа, не заинтересованы в том, чтобы узнать правду?..

— Продолжайте, — сквозь зубы бросил Аркадий.

— О'кей. Слушай меня внимательно, старик. — Пигастер не отрывал пристального взгляда от полузакрытых глаз старого монгола. — Слушай меня внимательно и отвечай. Говори только правду. Помни, боги покарают тебя за ложь. Здесь, в Гоби, были большие машины с военными людьми. Много больших машин, много людей. Пасти больших машин были нацелены туда, смотри, — Пигастер указал костлявой рукой в зенит. — Где и когда ты видел их?.. Говори правду!

Тихий смех, похожий на бульканье, послышался в ответ. Лохмотья дрогнули на полуобнаженных плечах старика.

— Говори! — угрожающе повторил Пигастер.

Старый монгол продолжал тихо смеяться.

— Говори же!

— Ты хочешь воскресить умершую легенду, чужестранец. Спроси ветер Гоби. Он мог бы рассказать тебе. Спроси эти пески.

Они помнят. Они метались в пляске огненных вихрей. Спроси лучи красной звезды. Они знают о судьбе пришельцев. Следы больших машин надо искать там, где рождается солнце. Много дней пути... Старый лама Уэрэн сказал бы тебе. Он знал прошедшее и будущее... Но он давно мертв. И Цамбын мертв. — Голос старика задрожал и прервался. — Скоро я пойду их путем... Ты хочешь воскресить умершее предание... Зачем?.. Сосчитай все знаки на стенах подземелий, и ты поймешь. Они не вернутся... Они давно забыли про этот мир. Мы все обмануты... Лама Уэрэн обманут... Бойся гнева громовых духов, чужестранец.

— Но большие машины, — настаивал Пигастер. — Где и когда ты видел их?

— Глупец! — яростно закричал вдруг старик. — Глупец и лжец! Ты не знаешь про умершую легенду и не узнаешь никогда. Я не прожил и девяноста зим. Сосчитай, сколько священных знаков вырублено моими дряхлыми руками. Потом сосчитай все знаки... Ты заблудишься в лабиринте тысячелетий. Все, кто знал, давно обратились в прах пустыни. Я — последний... Ты не узнаешь никогда... Ха-ха!..

— Но большие машины были здесь еще раз, совсем недавно. Не так ли? — вкрадчиво спросил Пигастер, сверля глазами старика.

Голова старого монгола бессильно упала на грудь. Казалось, он впал в забытье.

— Сеанс окончен, —- разочарованно пробормотал Пигастер, вставая. — Теперь он уснет.

— Вы удовлетворены? — отрывисто спросил Батсур, не глядя на американца.

— А чем недоволен мой молодой друг? Разве на моем месте он поступил бы иначе?

— Никогда не искал бы подтверждения своих подозрений в бреду сумасшедшего...

— А я полагаю, что следует использовать все средства для достижения цели.

— Значит, если бы старик подтвердил то, что вы пытались ему подсказать, вы объявили бы его слова доказательством вашей гипотезы? Объявили бы, что спутник уничтожен при испытании нового оружия?

— Почему так нервно, господин Батсур? Я не говорил ничего подобного.

— Но сам метод поисков любых доказательств любыми средствами...

— Успокойся, Батсур, — тихо сказал Озеров. — Пожалуй, даже к лучшему, что беседа господина Пигастера со стариком-сторожем состоялась. Теперь сомнения господина Пигастера окончательно рассеяны. Последние месяцы и даже годы старик никого не видел. В его памяти сохранились лишь обрывки старинных легенд... Не так ли, господин Пигастер?

Почти, — поклонился Пигастер, поправляя повязку на голове.1

— Пойду сниму шкуру с барса, — объявил Батсур.

Когда он исчез среди камней завала, Пигастер, прихрамывая, подошел к Аркадию.

— Мне не хотелось, чтобы у вас возникли ложные представления о моем методе, мистер Озеров. — Американец склонился к самому лицу Аркадия и даже коснулся тонкими пальцами пуговиц его куртки. — Я не пытался подчинить старика своей воле, лишь хотел заставить его говорить. Он должен был рассказать о том, что знает. А он понес какую-то непонятную чертовщину... Может быть, он действительно никого не видел. Поймите меня правильно. Моя роль с самого начала не была легкой, а в сложившейся обстановке стала еще труднее. Официальную версию Госдепартамента приходится считать проигранной. Никто не любит проигрышей, особенно в политике. Кое-кому в Штатах мой доклад придется не по вкусу. Я вынужден буду оставить лазейку... для предположений. Намекнуть между строк... Вы понимаете? Всей Монголии я не мог осмотреть... Где-нибудь здесь что-то обязательно спрятано. Не так ли?.. А вообще надоело... Надоело наводить тень на плетень, как говорят русские. Все это, конечно, между нами, мистер Озеров. Если бы вы знали, как я завидую вам и господину Тумову! Какое счастье — заниматься тем, к чему стремится сердце, и верить, что твоя работа действительно необходима! Несколько лет назад я проводил исследования атмосферного электричества в Гренландии. Все было бы превосходно, но моего шефа интересовали также площадки для строительства аэродромов. Если подсчитать, сколько времени я уделил атмосферному электричеству... — Пигастер развел руками и вздохнул.

Озеров молча курил.

— Я люблю русских, — после краткого молчания продолжал американец, — особенно русских ученых. Например, мистер Тумов. О, — Пигастер многозначительно поднял палец, — это настоящий большой ученый. Конденсация солнечной энергии базальтовым плато — блестящая мысль. Удивительно, что русские не боятся говорить о своих открытиях до того, как опубликуют их.

— Это всего лишь рабочая гипотеза, — заметил Аркадий.

— Разумеется. Но у нас это... не принято, коллега. Умную мысль нетрудно присвоить и выдать за свою. Ах, дорогой мистер Озеров, ваша идея, без сомнения, также хороша. «Мощное нейтронное излучение земных недр». Это ново и смело. Впрочем, буду откровенен. Я не ваш единомышленник. Мне, как геофизику, ближе и понятнее взгляды мистера Тумова. Надеюсь, вы не будете в обиде на меня...

Возвратился Батсур, таща свежеснятую шкуру. Пигастер придирчиво оглядел ее и покачал головой:

— Великолепная бестия. Не барс — тигр. Хотел бы иметь такую в своем кабинете.

— Шкура ваша, — просто сказал молодой монгол.

— О, это царский подарок. Не в силах отказаться. Я вдвойне вам обязан, мистер Батсур.

— Пора ехать, — заметил Озеров.

— А он? — Пигастер указал на монастырского сторожа, Старик сидел в тени скал и ритмично покачивал голым, похожим на восковой, черепом.

— Разумеется, возьмем с собой.

— Только придется привязать его, чтобы он на ходу не выпрыгнул из машины, — добавил Батсур.

Старик оставался совершенно безучастным. Глаза его были полузакрыты, губы чуть слышно что-то шептали. Американец брезгливо отодвинулся, когда Батсур усадил старика в машину и закутал брезентовым плащом. Газик неторопливо побежал по проложенной утром колее.

* * *

В лагерь они возвратились ночью. Пигастер за всю дорогу не произнес ни слова. Отодвинувшись на край сиденья, он брезгливо поглядывал на своего неподвижного соседа.

Тумов ждал их. По лицу Игоря Озеров сразу понял, что в лагере что-то произошло. Пигастера и старика сдали под опеку экспедиционного врача, а Озеров и Батсур прошли в палатку Тумова.

За ужином Аркадий кратко рассказал о поездке. Тумов молча слушал. Даже упоминание о том, что Пигастер заговорил по-русски, казалось, не удивило Игоря.

Когда Озеров окончил свой рассказ, Тумов молча вынул из полевой сумки какой-то предмет и положил на стол. Это был довольно крупный плитчатый обломок прозрачного кристалла. В свете электрической лампы он заискрился радужными огоньками.

— Такой величины алмаз! — вскричал пораженный Батсур. — Откуда?

Озеров взял кристалл и принялся внимательно рассматривать.

— Если это действительно алмаз, — сказал он наконец, — то, без сомнения, самый крупный алмаз, который когда-либо находили на Земле. Эта плитка весит около килограмма. Откуда она?

— Ее нашел сегодня Жора среди галек в одной из расщелин плато.

— Она совсем не окатана, — заметил Озеров. — Все ребра остры. Она была одна?

— Конечно. Такие алмазы горстями не попадаются.

Озеров передал сверкающий кристалл Батсуру. Молодой геолог даже прищелкнул языком от восхищения.

— Ну? — спросил Тумов.

— Изумительный алмаз, — сказал Батсур дрогнувшим от волнения голосом.

— А ты что скажешь, Аркадий?

Озеров еще раз взял кристалл, долго разглядывал его грани и ребра в лупу, потом, тяжело вздохнув, положил на стол.

— Я не знаю, что это такое, — сказал он. — Но, по-моему, это не алмаз.

Тумов подскочил на стуле. Схватив одной рукой поблескивающую разноцветными огоньками плитку, а другой сероватую пластинку какого-то минерала, он сунул их под нос Аркадию и заорал:

— Вот это корунд — ближайший сосед алмаза по твердости, как тебе хорошо известно. Смотри! — Он провел краем блестящей плитки по пластинке корунда. На корунде осталась глубокая резкая царапина. — Видел? Не алмаз? А режет корунд, как масло...

Озеров снова взял сверкающую плитку, еще раз оглядел ее, царапнул по корундовой пластинке и вернул Тумову.

— Это не алмаз, — решительно повторил он. — Это вещество гораздо тверже алмаза. Еще одна загадка...

* * *

Трехдневные поиски удивительного минерала, который Тумов называл алмазом, не дали результатов. Ни среди галек по сухим руслам расщелин, ни в зеленовато-коричневом песке не попадалось ни одной его крупинки.

Озеров первым предложил прекратить поиски.

— Надо сначала выяснить, что это такое, — твердо заявил он, — а потом уже искать. Может быть, это вещество не имеет ничего общего с породами плато.

Мистер Пигастер после возвращения в лагерь не выходил из своей палатки. Тумову он передал через секретаря, что готов подписать протокол в любой момент.

Старый монастырский сторож угасал на глазах. Врач не надеялся довезти его живым даже до ближайшей больницы. Старик отказывался принимать пищу и лежал неподвижно, безучастный ко всему. На вопросы он не отвечал и не открывал глаз. Все попытки Озерова и Батсура заставить его говорить окончились неудачей. Первые дни старик еще шептал что-то, потом он уже не разжимал губ.

На четвертый день после возвращения из монастыря прекратился треск в наушниках радиопередатчиков. Радистам удалось установить связь с Тонхилом и сообщить, что в лагере экспедиции находится тяжелобольной человек, которого необходимо срочно госпитализировать. Утром была получена ответная радиограмма от Зундуйна Очира с просьбой подготовить вблизи лагеря посадочную площадку для санитарного самолета. Тумов сразу же поехал на поиски посадочной площадки.

* * *

Озеров, сидя в палатке, задумчиво листал страницы полевых дневников. Заглянул Батсур.

— Ничего не придумал, сказал Аркадий в ответ на вопросительный взгляд молодого геолога. — Куча разрозненных наблюдений и фактов. Многие сомнительны. Не хватает чего-то самого главного. Никогда еще я не казался самому себе столь беспомощным.

— Если бы старик заговорил, — со вздохом заметил Батсур.

— Скорее всего, он унесет в могилу то, что знает. И еще вопрос, знает ли он что-нибудь важное.

— А если остаться здесь на неделю-две, — предложил Батсур, испытующе поглядывая на Озерова.

— И что делать?

— Продолжать работы на плато.

Озеров с сомнением покачал головой, встал из-за стола. — Через несколько часов прилетит самолет, — сказал Батсур.

Они вышли из палатки. Ветра не было. Сухой тяжелый зной висел над пустыней. Жаром дышало мутноватое голубовато-фиолетовое небо, жар бил от раскаленной каменистой почвы, жаром тянуло от близких черно-коричневых обрывов.

Доктор с одним из рабочих натягивали белый тент над санитарной палаткой.

— Такой жары еще не было, — сказал доктор, поднимая залитое потом лицо. — Пью и потею, потею и пью.

— Как сегодня ваш пациент? — спросил Озеров.

— Одной ногой уже там... — На подвижном лице доктора появилась выразительная гримаса. — Второго шага не даю ему сделать уколами. Но это вопрос часов.

— Отчего, по-нашему, он умирает?

Доктор снял шляпу и вытер платком мокрую лысину.

— Я мог бы оглушить вас десятком диагнозов, среди которых на первом месте стояли старость и общее истощение, но... — он запнулся.

–— Но... — повторил Озеров.

Доктор смущенно засопел.

— Я не могу сделать необходимых анализов; это только предположение, может быть, чересчур смелое. По-моему, он умирает от лучевой болезни.

Озеров и Батсур переглянулись.

Тихий стон донесся из палатки. Доктор поднял марлевую занавеску и шагнул в темный прямоугольник дверей. Озеров и Батсур вошли следом за ним.

Старик лежал неподвижно. Он был настолько худ, что очертания костей проступали сквозь тонкую ткань простыни. Казалось, на койке лежит скелет. Глаза старика были закрыты, но губы тихо шевелились. Доктор взял безжизненную руку, нащупал пульс. Озеров и Батсур склонились к самому лицу больного, стараясь разобрать, что шепчут бескровные губы.

— Кажется, он зовет кого-то? — тихо спросил Озеров, взглянув на Батсура.

— Тс, — прошептал молодой монгол. — Вероятно, это имя маль чика. А что, если попробовать?

— Цамбын! — снова прошептал старик.

Батсур мягко, но решительно отстранил доктора и Аркадия от постели больного, стал на колени и положил руки на грудь старика.

— Я — Цамбын, — тихо, но внятно сказал он по-монгольски. Я вернулся к тебе. Ты слышишь меня?

Что-то похожее на улыбку скользнуло по лицу старика.

— Ты жив... Громовые духи не убили тебя, мальчик?.. Ты спустился в пасть Гремящей расщелины и вернулся невредимым... Теперь я умру спокойно... Нашел ты священные блестящие плиты громовых духов?..

— Да... — ответил Батсур.

— Никому не говори о них, мальчик. Сохрани старую тайну Гоби от назойливых людей. Если узнают о тайне Гремящей расщелины, большие несчастия обрушатся на Гоби.. Укрой то, что ты нашел. Иди в пещеры Атас-Ула... В подземном храме положи свою добычу у ног статуи Великого Ламы. Возле той блестящей плиты... Помнишь? На стене храма сделай надпись... Ты повторил подвиг. Пусть сохранится память... среди избранных... Я ухожу... Ты займешь мое место... Пройдет пять зим, и ты в день пляски громовых духов... Ты должен...

Голос старика звучал все тише и наконец умолк. Некоторое время губы еще продолжали беззвучно шевелиться. Потом они дрогнули. Высохшее тело чуть шевельнулось и замерло.

Батсур прерывисто вздохнул и поднялся с колен.

Доктор подошел, склонился над постелью.

— Все, — произнес он, выпрямляясь. — Вы поняли, о чем он бредил?

— Я понял слова, но не уловил смысла, — ответил Батсур. — А ты, Аркадий?

— Я понял не все слова, но, кажется, уловил в них смысл. Что такое Атас-Ула?

— Это скалистый массив в южной части Заалтайского Гоби, километрах в двухстах к юго-востоку отсюда. Он почти не исследован.

— Придется заглянуть туда, — твердо сказал Озеров. — Если не все слышанное нами было бредом, может быть, в Атас-Ула мы найдем ключ к этой цепи тайн. Иначе придется ждать пять лет — целых пять лет, Батсур.

— Почему пять? — удивился молодой монгол.

— Скажу позже... Доктор, тело этого последнего жреца загадочных громовых духов необходимо отправить самолетом в Улан-Батор. Надо во что бы то ни стало узнать, отчего он умер. Идем, Батсур. Мы должны составить план дальнейших действий.

* * *

Самолет появился высоко в небе. Сделав несколько кругов над плато и лагерем, он пошел на посадку. Тумов, Озеров и Батсур, стоя на краю небольшого такыра, напряженно ждали. Тумов нервно покусывал кончик потухшей сигары. Батсур затаил дыхание, не отрывая взгляда от серебристой машины, которая быстро приближалась к поверхности такыра. Плоское дно имело в поперечнике не более трехсот метров. Дальше начинались песчаные барханы.

— Почему не садится? — крикнул Батсур, видя, что самолет летит над самой поверхностью такыра. — Не успеет затормозить перед барханами!

— Проверяет посадочную площадку, — спокойно сказал Озеров. — Сейчас сделает еще круг и сядет.

— Времени нет на эти церемонии, — процедил сквозь зубы Тумов. — Ветер поднимается. Смотрите, как дымят барханы...

Летчик поднял самолет вверх и исчез за песчаными грядами. Через несколько минут самолет появился с противоположной стороны такыра и пошел прямо на посадку. Колеса коснулись ровной глинистой поверхности; самолет, подпрыгивая, пробежал через весь такыр и остановился в нескольких метрах от песчаного шлейфа одного из барханов.

Тумов и Батсур облегченно вздохнули.

Дверь кабины открылась, и на землю, пошатываясь, спустился Зундуйн Очир. Следом за ним две фигуры в белых халатах уже вынимали брезентовые носилки.

— У вас тихо? — удивился Очир, пожимая руки встречающим. — Наверху ужас, что делается. Думал, не долетим.

— Здесь скоро тоже начнется буран, — успокоил Тумов. — Надо торопиться.

— Где больной?

Тумов кратко рассказал о событиях последних дней. Очир молча кивал головой.

— Все сделаю, — сказал он, когда Тумов окончил свой рассказ.–Тело старика доставлю в клинику мединститута в Улан-Баторе. Кто из вас летит со мной? Насколько я понимаю, дела закончены.

— Спасибо, — сказал Тумов. — Я должен вернуться с караваном в Тонхил. А геологи, — Тумов кивнул на Озерова и Батсура, — хотели остаться недели на две здесь. У них появились свои интересы — чисто геологические. Если вы не будете возражать, я дам им машину и несколько рабочих.

— Пожалуйста, — улыбнулся Очир. — Наша республика от этого только выиграет. Вы можете оставаться здесь столько, сколько захотите. Командировки и полномочия будут продлены.

— Значит, решено, — сердито заявил Тумов. — Если им еще не надоела Гоби, пускай остаются. От себя теперь могу добавить, что считаю эту затею бессмысленной и опасной. Они собираются ехать дальше на юг, в совершенно неисследованную часть Заалтайской Гоби. Вам, товарищ Очир, еще придется организовывать спасательную экспедицию.

— Когда у друзей сердца едины, им не страшна даже Гоби, — серьезно сказал Очир. — Поезжайте спокойно, товарищи. Если понадобится помощь, она будет оказана.

— А вы можете сделать еще одно доброе дело, товарищ Очир, — заметил Тумов. — Захватите с собой американца. Он сыт прелестями Гоби выше головы, протокол подписан, и чем скорее он отсюда исчезнет, тем лучше.

— Пожалуйста, — поклонился Очир. — Только надо попросить его быстрее собраться.

— Поедемте в лагерь, — предложил Тумов.

Озеров перекинулся несколькими словами с Батсуром и догнал Очира.

— Вы не разрешите, пока Пигастер будет собираться, воспользоваться самолетом? Мы с ним, — Озеров указал на Батсура, — хотим посмотреть с воздуха одно место. Это продлится не более получаса.

Очир нерешительно взглянул на пилота. Тот тяжело вздохнул.

— Откровенно говоря, я не уверен, сумею ли второй раз посадить машину на этом пятачке. Но если это важно, могу попробовать.

— Это очень важно, — сказал Озеров.

— Риск не такой уж большой, — усмехнулся пилот. — В крайнем случае, до смерти не убьемся. Только вам, товарищ заместитель министра, тогда придется выбираться с их караваном.

— Лети, — сказал Очир.

Озеров и Батсур бегом направились к самолету.

— Фанатики, — пробормотал Тумов.

Очир молча улыбнулся.

* * *

Через полчаса мистер Пигастер и его молчаливый секретарь уже были на посадочной площадке. Вслед за ними к такыру подъехало еще несколько машин. Проводить самолет собрались все участники экспедиции.

Очир принимал наспех написанные письма. Тумов тревожно поглядывал на небо. Самолета еще не было слышно. Ветер задувал резкими порывами; все сильнее курились барханы. Оранжевое солнце тускло светило в пыльной желтоватой мгле. Самолет появился неожиданно. Он прошел над самыми головами собравшихся и вскоре коснулся земли.

Озеров и Батсур вылезли из кабины. Аркадий, как всегда, был невозмутим и крепко сжимал в зубах потухшую трубку. Смуглое лицо Батсура побледнело от возбуждения.

Озеров молча пожал руку пилоту и подошел к Очиру.

— Видели все, что надо? — поинтересовался дипломат.

— Более или менее, и очень благодарен вам за это, — ответил Аркадий, раскуривая трубку.

— Грузите тело, — распорядился Тумов.

— Позвольте, господа, — послышался голос Пигастера. — В этом самолете повезут мертвеца? Тогда мы не летим. Или мы, или мертвец.

— Я в отчаянии, господин Пигастер, — начал Очир. — Второй раз самолет не сможет прилететь сюда. Я также лечу этим самолетом и позволю себе заметить...

— А я никогда не летал на катафалке, — вскипел Пигастер, — и не полечу.

— Господин Пигастер, — снова начал Очир, — обстоятельства складываются таким образом, что мы должны торопиться. Боюсь, что через полчаса самолет вообще не сможет подняться.

— Я сказал свое последнее слово, — отрезал американец. — А вы решайте...

Он сел на чемодан и скрестил длинные руки на груди.

Очир заколебался; вопросительно глянул на Озерова, потом на Тумова.

Молчаливый секретарь наклонился к мистеру Пигастеру и принялся шептать ему на ухо.

— Нет! — громко сказал Пигастер. — Или я, или мертвец.

Рабочие-монголы, поняв, в чем дело, начали возмущенно перешептываться. Пилот озабоченно поглядывал то на небо, то на Очира.

— Может быть, врачи смогли бы произвести вскрытие здесь, на месте? —- тихо спросил Озерова Очир. -— Мне не хотелось бы обострять ситуацию в последний момент.

— Подождите, — так же тихо ответил Озеров. — Попробуем уговорить его... Господин Пигастер, — обратился он по-французски к американцу. — Могу я попросить вас на пару слов?

— Пожалуйста, — процедил удивленный американец, вставая с чемодана.

Они отошли в сторону.

— Господин Очир предпочтет отправить мертвеца, — тихо сказал Озеров. — Он попросил передать вам это. Вы можете, если хотите, вернуться в лагерь...

Пигастер ошеломленно отпрянул. У него захватило дух от негодования.

— Я, я... — начал он по-английски.

— Но я думаю, вам не следует откладывать отъезда из-за такого пустяка, — спокойно продолжал Озеров, не отрывая взгляда от глаз американца. — Обратный путь на машине долог и труден. Мой друг Батсур и я будем в отчаянии от неудобств, какие могут выпасть на вашу долю. Поэтому мы просим вас лететь. Кроме того, в Вашингтоне, по-видимому, ждут вашего личного доклада. Стоит ли испытывать терпение...

Брови Пигастера нервно подскочили и замерли. В глазах появилось выражение беспокойства.

— Как вы сказали? — переспросил он.

— Я сказал, что тело старика будет отправлено самолетом.

И мне кажется, что у вас тоже нет оснований откладывать свой отъезд... Господин Тумов предсказывает наступление осенних буранов. Вы хорошо знаете, что такое бураны на юге Гоби.

Пигастер молча покусывал тонкие губы. Казалось, он выжидал, не скажет ли Аркадий еще чего-нибудь.

Озеров, не торопясь, раскурил трубку, затянулся. Ветер свистел все злее, унося в воздух струи песка с гребней барханов.

Американец молчал. Озеров чуть заметно пожал плечами и отвернулся.

— Договаривайте, господин Озеров, — тихо заметил Пигастер. — Я не совсем понимаю, к чему вы клоните. Откройте же ваши карты, или, как говорят русские, выньте камень из-за пазухи.

— Камни для меня — только геологические образцы, господин профессор. Понимаете, ваше упорство меня удивляет немного. Вы же умный человек... Вспомните наш разговор у развалин монастыря.

Пигастер испуганно заморгал и кашлянул.

— Мне показалось, что там были не просто слова, продиктованные вежливостью... или жарой, — заключил Озеров.

Лицо американца покрылось мелкими капельками пота. Однако он нашел в себе силы усмехнуться:

— Или коньяком, хотите сказать... О, этот русский коньяк...

— И опять вы не поняли, — возразил Озеров. — Я совсем не имел в виду той части разговора, о которой, по-видимому, думаете вы. Просто мне тогда показалось, что под маской ученого-политика я разглядел ученого-человека. Для проверки одной нашей гипотезы тело старика надо доставить в Улан-Батор. Только там можно выяснить, отчего он умер. Вот я и подумал, что человек иногда может одержать верх над политиком. Но, может быть, я ошибся.

Пигастер задумался. Он достал из кармана большой клетчатый платок и принялся отирать лицо, глядя на дымящиеся барханы.

— Нет, вы не ошиблись, — сказал он наконец. — И выбрали правильный путь. Я восхищаюсь вами... Вы опасный противник, или... просто очень порядочный человек. Впрочем, очень порядочные люди всегда наиболее опасны. Разумеется, я не в силах отказать в просьбе ни вам, коллега, ни вашему другу господину Батсуру.

— Благодарю. Следовательно...

— Следовательно, признаю себя побежденным. Второй раз... Однако работу с вами буду вспоминать с искренним удовольствием. Надеюсь, что смогу приветствовать вас в Америке. Но...

— Но?..

— Видите ли, коллега, как все американцы, я — человек дела. И... хотел бы поставить все точки над и... Поймите меня правильно, господин Озеров: я не противник истины. Как сказал ваш монгольский приятель: дорог много, а правда одна. Каждый из нас ехал сюда со своей точкой зрения. Правда оказалась за господином Тумовым. Честь ему и хвала. Можете быть уверены, что, возвратившись в Соединенные Штаты, я не погрешу против истины.

— А как же с намеками между строк?

— Неужели я болтал и об этом? — удивился Пигастер. — Ай-я-яй, как нехорошо!.. Однако у вас поразительная память, господин Озеров. Эти «намеки» не для огласки. Ведь каждый служит своему делу. Однако уверяю вас, я уезжаю... немного иным, чем приехал. Убедиться в своей ошибке — это уже много... для ученого-человека.

К ним быстро подошел Тумов. Брови его были насуплены, глаза зло сверкали. Он глубоко засунул кулаки в карманы плаща, словно опасаясь, что может пустить их в ход.

— Послушайте! — резко начал он. — Через пять минут...

— О'кей, господин Тумов, — прервал его Пигастер. — Мы тут как раз говорили о вас. Ваша точка зрения победила. Я уезжаю вашим сторонником. Господа, — громко обратился он к присутствующим, — мой уважаемый коллега убедил меня. Я решил лететь. С сожалением покидаю ваше приятное общество. Желаю всем счастливого пути.

Перед посадкой в самолет Очир крепко пожал руку Аркадию.

— Вы губите свой талант, — шутливо заметил он, похлопывая Озерова по плечу. — Вам надо идти в дипломаты. Желаю интересных открытий на юге Гоби.

* * *

Трое суток бушевал песчаный буран у подножия плато. Ветер срывал палатки, опрокинул одну из машин. Густая ржавая мгла окутала пустыню. Исчезло солнце. Молнии сверкали в песчаных тучах; тяжелые раскаты грома перекатывались над плато, будили многоголосое эхо в глубоких расщелинах. Поднятый в воздухе песок бесконечным потоком несся над лагерем. Под горами песка оказались похороненными ящики с провиантом и бочки с горючим.

Люди забились в палатки, судорожно кашляли в непроглядной тонкой пыли. Пыль слепила глаза, раздражала и жгла горло. Нельзя было зажечь костра, примуса не горели. Буран разыгрался вскоре после отлета самолета и, казалось, усиливался с часу на час. О судьбе самолета в лагере не знали. Буря прервала радиосвязь.

Тумов, лежа на кровати в спальном мешке, сердито уговаривал Озерова и Батсура, которые расположились прямо на кошмах на полу.

— Куда вы поедете, непутевые головы! Теперь такие бураны будут случаться все чаще. Дело идет к осени. Жить вам надоело?

— Еще один скорпион, — заметил вместо ответа Батсур и стукнул молотком по брезентовому полу палатки. — Даже им стало невмоготу. Так и лезут в палатку один за другим.

— Откажет двигатель, — продолжал Тумов, — что будете делать одни в пустыне за сотни километров от жилья и колодцев? — Он судорожно закашлялся.

— Не трать красноречия, Игорь, — тихо сказал Озеров. Вопрос решен: прекратится буран, и мы едем. Может, нам в руки дается неповторимый случай. Когда еще экспедиция проникнет в эти места? Мы обязаны выяснить все, что в наших силах.

— Погоня за призраком! — крикнул Тумов. — Я готов понять вас, если бы вы продолжали работу в окрестностях Адж-Богдо. Но забираться в глубь неисследованной пустыни, удаляться на сотни километров от плато, которое вы сами считаете главным объектом исследований, — это хуже, чем безумие.

— Иногда бывает полезно уйти от объекта исследований на некоторое расстояние, — заметил Озеров. — Вблизи за частностями не всегда видно главное.

— Вы едете не за этим, — перебил Тумов. — Вас увлек бред умирающего безумца. Ни один уважающий себя исследователь не стал бы тратить времени и сил на такую чепуху.

— Может быть, мы плохие исследователи, — спокойно согласился. Озеров. — Мы не смогли так легко и просто решить все вопросы, как решил их ты. Дай же нам самим разобраться в своих ошибках. Возвратившись, мы, может быть, поздравим тебя с подтверждением твоей гипотезы.

— Или привезем новую, — в тон Озерову добавил Батсур.

— Но почему вы хотите искать доказательства ваших так называемых «энергетических извержений» в сотнях километров от вулканов?

— А кто тебе сказал, что мы едем искать доказательства «энергетических извержений»?

Тумов подскочил на кровати.

— Как, новая гипотеза?

— Может быть.

— Еще не легче!.. В чем она заключается?

— Тебе не терпится припечатать наши новые представления словом «фантазия», — мягко сказал Озеров. — Не выйдет, дружище. И скажу по секрету, эти новые представления мне самому еще кажутся почти фантазией. Потерпи... до нашего возвращения.

— Конечно, фантазия! — упрямо крикнул Тумов. — Все фантазия! Сплошная фантазия!

— Зеленая! — добавил Батсур.

Все трое расхохотались и начали кашлять.

— Твои намерения нам ясны, — сказал Озеров. — Спасибо за заботу, но мы все-таки едем. Верно, Батсур?

— Конечно! Зачем ждать, пока рога козла дорастут до неба, а хвост верблюда до земли? Вот, кажется, и буран начинает утихать. Это хорошее предзнаменование.

* * *

Они уехали утром следующего дня. Тумов отдал им лучший вездеход. В просторный крытый кузов поместили бочки с бензином, продукты, спальные мешки, приборы. Озеров устроился в кабине рядом с шофером — суровым пожилым монголом. Батсур, Жора и Жамбал должны были ехать в кузове.

— Путь в тысячу километров всегда начинается с одного шага, — сказал Батсур и вскочил в тяжело нагруженный кузов вездехода.

Мерно заработал мощный двигатель: вездеход плавно тронулся с места. Весь лагерь собрался проводить путешественников. Зеленая машина поднялась на один увал, перевалила его, потом появилась на другом, более далеком. На мгновение вездеход задержался на гребне. Последний раз мелькнули руки в окне кабины и в дверях кузова — и вездеход исчез из глаз, словно растворился в пустыне.

Тумов с тяжелым сердцем возвратился в лагерь. Мрачные предчувствия томили его.

На другое утро караван машин, лошадей и верблюдов покинул стоянку у горячего источника и длинной цепью потянулся на северо-запад, к обжитым местам.

* * *

Лагерь стоял возле красноватых скал Атас-Ула вторую неделю. Попреки предсказаниям Тумова погода держалась сносная. Днем допекала жара, ночью — холод, но пыльные бури не повторялись.

Озеров и Батсур исколесили массив Атас-Ула по всем направлениям. Ничего примечательного тут не оказалось. Красноватые башни, зубцы и карнизы, изваянные ветрами в толще красноватых песчаников, были такие же, как на других массивах великой пустыни. И так же расстилались вокруг бескрайние каменистые плато, желтые волны барханов, сверкающие от солей плоские блюдца такыров.

Монастырь ютился в небольшом ущелье. Он был совершенно разрушен и, видимо, покинут очень давно. Только змеи бесшумно скользили по гладким плитам и, заслышав гулкие шаги, торопились укрыться в нагромождениях камней. Вода единственного источника была соленой и едва годилась для питья.

— Якши вода, — посмеивался Батсур. — Суп солить не надо. А скоро мы поедем отсюда? — поинтересовался Жора, с отвращением отодвигая эмалированную кружку с чаем.

— Хоть завтра, богатырь. Надо сначала найти подземелья.

— А их тут нет.

— Не торопись с выводами. Подземелья должны быть. Старик говорил даже о подземном храме.

— А если не тут?

Батсур нахмурился. Эта мысль и ему не раз приходила в голову. Что, если они с Озеровым не поняли названия, которое прошептал умирающий? Старик упомянул о пещерах. В одной из них должен находиться храм с большой статуей. А тут не было и признака пещер.

— Вернется Аркадий Михайлович, посоветуемся, — сказал Батсур. — Что-то долго его сегодня нет. Скоро ночь...

— Интересно, где теперь наши? — мечтательно протянул Жора. — Наверно, уже в Алма-Ате, а может, и до Москвы добрались.

— А мы все это знали бы, — в тон ему пропел Батсур, — если бы один мой знакомый проверил вовремя радиоаппаратуру.

Жора густо покраснел:

— Ей-богу, я не виноват, Батсур. Я же объяснял... Вы согласились взять меня в самый последний момент, когда все было упаковано. А радио проверял Игорь Николаевич... Наверно, это он вместо запасных батарей засунул в ящик с радиоаппаратурой свиную тушенку. Он всегда все путал и все забывал. Таблицы от приборов он мог сунуть в аптечку, мазь от ожогов — к продуктам. Когда мы стояли у базальтового плато, повар положил эту мазь в салат вместе с майонезом. И никто не догадался. Все только удивлялись, почему салат пахнет лекарством. А потом Игорь Николаевич попросил меня найти мазь от ожогов, и я нашел пустую баночку вместе с банками из-под майонеза. Игорь Николаевич не велел тогда никому говорить...

— Нельзя, богатырь, дурным словом вспоминать отсутствующих друзей, — сказал, посмеиваясь, Батсур. — Друзья плохо будут спать. И ты плохо спать будешь... Просто Игорь Николаевич немного рассеян, как все большие ученые. А я бы все-таки на твоем месте сразу же проверил передатчик. Тогда мы не потеряли бы связи с внешним миром. Этак нас еще разыскивать начнут, как пропавших без вести.

Заскрипел песок ппд неторопливыми шагами. К костру, возле которого сидели Батсур и Жора, подошел Озеров. Он был один.

— А где Жамбал? — спросил Батсур, с беспокойством поглядывая на приятеля.

— Он остался там. — Аркадий кивнул в ту сторону, откуда пришел. — Мы нашли вход в пещеры. Это километрах в пятнадцати отсюда. Свертываем лагерь и поехали.

* * *

Вездеход неторопливо катился по темной пустыне. Яркий свет фар вырывал из мрака мелкую рябь бугристых песков, чахлые ветви полузасохшей караганы, источенные ветром скалы. Они неожиданно появлялись, отбрасывали резкие острые тени и, словно призраки, растворялись во мраке. Пересекли плоскую поверхность такыра, потом русло высохшей реки. Скользнула и исчезла в темноте большая серая змея. Красноватые точки вспыхивали, словно искры, в темных песках справа и слева от машины. «Шакалы», — подумал Батсур. Он сидел в кабине вездехода между Озеровым и шофером-монголом.

Машину вел Аркадий. По каким-то одному ему известным признакам он ориентировался в темном лабиринте барханов и скал.

«Огибаем массив с юга, — соображал Батсур. — Значит, Аркадий был прав: пещеры находятся в западной части массива, а не на востоке, где расположены развалины монастыря. Эти развалины ввели нас в заблуждение».

Озеров затормозил вездеход:

— Сейчас будет крутой спуск и потом котловина. Там находится вход в подземелья. Я хотел, чтобы вы посмотрели это место сразу, как взойдет солнце. Хочу проверить свое впечатление.

— Что-нибудь новое?

— И да, и нет.

Впереди далеко внизу вспыхнула и погасла яркая точка. Потом снова зажглась и опять погасла.

— Жамбал сигналит, — сказал Озеров. — Мы почти у цели.

Вездеход, ускоряя движение, скользнул вниз в котловину.

* * *

Спать улеглись прямо в кузове вездехода. Жора предложил было поставить палатки, но Аркадий Михайлович как-то странно улыбнулся и сказал, что некуда вбивать колья. Жора постучал молотком в землю и убедился, что действительно под тонким, в несколько сантиметров, слоем песка находится прочная звонкая скала.

Когда Жора проснулся, в вездеходе уже никого не было. Жора торопливо выбрался наружу. Утро было удивительно тихое. Вездеход стоял в центре обширной котловины с совершенно ровным дном. Ее дальний западный край был освещен первыми лучами солнца, но на широком плоском дне еще лежала холодная синеватая тень массива Атас-Ула. Чистое яркое небо распростерлось над покровом желтых песков.

Жамбал и шофер вездехода, сидя на корточках, разжигали примус.

— А где Батсур и Аркадий Михайлович? — спросил Жора, щуря глаза от ослепительной синевы неба.

— Туда пошел, — сказал Жамбал, махнув рукой. — Дырка скала смотреть пошел. Большой дырка. Ой-ой! Очень глубокий. Мы вчера нашел.

— А почему меня не разбудили?

— Зачем моя спрашиваешь? — удивился Жамбал. — Батсур спроси. Вон идет...

Озеров и Батсур неторопливо шагали по направлению к вездеходу.

— Удивительно, — произнес Батсур, подходя. — Удивительно, — повторил он и вдруг сильно хлопнул Жору по спине. — Ты понимаешь, что это значит, богатырь?

— Нет, — сказал Жора, потирая спину.

— И я не понимал, — признался Батсур. — А вот Аркадий Михайлович понял; открытие потрясающее и почти невероятное.

— Предложи другое объяснение, — сказал Озеров.

— Не могу. И, более того, думаю, что ты прав. Но все-таки не помещается в голове.

— Вы нашли подземный храм? — спросил заинтересованный Жора.

— Храм тоже должен быть, — ответил Батсур. — Пойдем его смотреть после завтрака. Не он главное.

— А что?

— То, на чем ты стоишь.

— Песок?

— Твоя догадливость, богатырь, не угонится за твоей любознательностью... Разгреби лапками песок и скажи, что находится под ним.

— О, — сказал Жора, разгребая песок.

— Вот именно! То же самое изрек и я полчаса назад. Что это за порода?

Жора постучал молотком по гладкой, словно отполированной, поверхности темно-серого камня. Лег на живот, разгреб песок пошире, внимательно разглядывая странную породу; перебрался на другое место, копнул там, — обнаружил ту же породу.

Он ползал на четвереньках вокруг вездехода и везде под тонким слоем рыхлого песка встречал твердую, как сталь, гладкую поверхность серого камня. В ней почти не было трещин, и молоток отскакивал от нее, как от наковальни. Жора поднялся, отбежал на несколько десятков метров в сторону, копнул песок. То же самое...

— Везде так? — удивленно спросил он.

— По всей котловине, — ответил Озеров. — Местами песка немного больше. Впрочем, он, вероятно, не держится на этой гладкой поверхности. — Его систематически сдувает ветрами. Так что это, по-вашему, Жора?

— Если бы мы не находились в Гоби, я бы сказал, что это похоже на полированный бетон, а вся площадка напоминает... аэродром.

— Здорово! — сказал Озеров. — Вот не ожидал...

— Ай да Жора! — вскричал Батсур. — Быть тебе академиком. Поздравляю... Ну и удивил!

— Да вы меня не поняли, — запротестовал Жора, чуть не плача. — И не дали кончить. Я же сказал — если бы мы не находились в Гоби. А мы в Гоби! Каждому дурню ясно, что здесь не может быть бетона. За кого вы меня принимаете? Конечно, я понимаю, что это совсем другое... Но что? Поверхность лавового покрова. Лава растеклась по дну котловины, и получилось такое... Чего вы смеетесь? Разве не так?

— Мы не смеемся, — серьезно сказал Озеров. — Только никогда не надо сразу отказываться от суждений, которые самому тебе кажутся наиболее справедливыми. Это немного похоже на аэродром, не правда ли?

— Да, но...

— И я так думаю. Это, конечно, не лава. Это скорее всего искусственный материал, сходный с бетоном, но гораздо более прочный. И площадка эта, может быть, служила чем-то вроде... аэродрома.

Чем-то вроде... Не будем торопиться с окончательными выводами. Посмотрим, что даст осмотр подземелий...

* * *

Исследование подземелья заняло целый день. Батсур, Озеров, Жамбал и Жора медленно пробирались в лабиринте коридоров и залов. Ток свежего воздуха увлекал вперед пламя самодельного факела. Шли по направлению движения воздуха. Иногда останавливались, чтобы осмотреть боковые коридоры. Все ходы и залы были высечены в массивном сером песчанике. На гладко отполированных стенах не было заметно ни надписей, ни рисунков. Высокие полукруглые своды залов поражали правильностью геометрических форм.

— Странное сооружение, — говорил Батсур. — Какими инструментами высечен этот лабиринт? — Пожалуй, это не монгольская и даже не китайская работа...

— Конечно, это гораздо более древнее сооружение, — согласился Озеров. — Вероятно, оно создавалось одновременно с площадкой, которую Жора назвал аэродромом. А монгольские монахи значительно позже превратили его в подземный храм.

— Кто же построил все это? — удивлялся Жора.

— Не торопись, богатырь. Все узнаем! Когда три охотника едины в своих усилиях, они свяжут самого сильного льва.

— Разве в Монголии есть львы, Батсур?

— Сейчас нет, но в минувшие геологические эпохи были. Я имел в виду...

Батсур не кончил. Впереди послышался какой-то шум.

— Ветер? — предположил Озеров.

— Пожалуй, нет... Может, вода? Мы спустились довольно глубоко.

Они осторожно двинулись вперед. Шум становился все более явственным. Ток воздуха стал настолько сильным, что почти задувал факел. И вдруг впереди забрезжил слабый свет. Коридор кончился. Они очутились в огромном круглом зале. Свет проникал откуда-то сверху и падал на каменное лицо огромного изваяния, высеченного в стене зала.

— Вот она — статуя Великого Ламы, — тихо сказал Батсур. — Какой колосс!..

Статуя имела в высоту более тридцати метров. Лама был изображен сидящим, глаза его были закрыты, огромные руки с толстыми пальцами лежали на коленях. У ног статуи из трещины в стене зала бил источник. Сильная струя воды обрывалась водопадом и исчезала в глубоком тоннеле.

Жора поспешил попробовать воду на вкус.

— Роскошная вода, — объявил он. — С самого отъезда из Алма-Аты не пил такой.

— Наверно, священный вода, предположил Жамбал. — Возьмем с собой побольше. Чай будет ай-ай какой...

Озеров и Батсур поднялись на огромный постамент статуи и, включив электрические фонари, осматривали ворох разноцветного хлама, некогда оставленного паломниками.

— Историкам здесь найдется работа, — Заметил Батсур. — Это, вероятно, один из старейших храмов Монголии и, вдобавок, заброшенный очень давно. Едва ли кто помнит о нем... Судя по этому тряпью, последние паломники были здесь лет сто назад.

— Все правильно, — прервал вдруг Озеров. — Вот кусок священной плиты громовых духов, о которой говорил умирающий сторож.

В руке Аркадия заискрился большой осколок блестящего кристалла.

— Так я и думал, — продолжал Озеров. — Это то же вещество, которое Жора нашел в расщелине базальтового плато. Ты понимаешь, что это значит, Батсур?

— Но ведь это — не минерал... — вскричал молодой монгол, рассматривая переданный ему Аркадием осколок, — это...

— Конечно, это — обломок какого-то прибора... Вот тебе и конденсация солнечной энергии черным базальтовым плато!

— Здесь высечена надпись, — сказал Батсур, указывая на постамент статуи.

Аркадий осветил причудливые письмена лучом электрического фонаря.

— Надо обязательно прочитать ее, Батсур. Здесь лежал осколок этого удивительного вещества. Надпись, вероятно, относится к нему.

— Это по-китайски, — пробормотал Батсур, водя пальцем по иероглифам. — Почти ничего не понимаю... Что-то о тайне Гремящей расщелины, о громовых духах Адж-Богдо. Придется перерисовать и сфотографировать. Потом переведем.

Пока Батсур копировал надпись, Озеров и Жора, помогая друг другу, взобрались на плечо Великого Ламы.

— Наверху в стене зала такие же «бойницы», как и в подземелье монастыря, где жил старик-монгол! — крикнул сверху Аркадий. — Вероятно, все эти подземелья некогда служили для одной цели. И, судя по ориентировке, «бойницы» направлены... в сторону базальтового плато. Неужели и отсюда можно было наблюдать пляску громовых духов над Адж-Богдо?

— Знаешь Аркадий, — сказал Батсур, когда Озеров спустился к подножию статуи, — по-моему, спящий Лама высечен на месте какого-то более древнего сооружения. Статуя обработана гораздо грубее, чем стены подземных тоннелей и залов, а вот кое-где на постаменте и на ногах статуи сохранились участки с более совершенной обработкой камня.

— Без сомнения, — согласился Озеров, — этот Лама сравнительно молодой, а подземелью много тысяч лет. Много тысяч, Батсур.

— Куда пойдем теперь? — спросил Жора.

Озеров и Батсур переглянулись.

— Теперь остается самое главное, торжественно объявил Озеров. — Все исходные данные в наших руках. Старик-сторож оказался прав... Надпись Батсур расшифрует по дороге. Теперь остается возвратиться к базальтовому плато, хоть по воздуху добраться до его центрального вулкана и спуститься в жерло Гремящей расщелины. Если, конечно, туда еще можно спуститься. Мы слишком много времени потеряли на Атас-Ула. Теперь дорога каждая минута.

* * *

Через два дня зеленый вездеход подъехал к месту старого лагеря у обрывов базальтового плато. Здесь запаслись свежей водой. Жора хотел искупаться, но Озеров не разрешил.

— На обратном пути, а сейчас некогда. Если опоздаем, «злые духи» не пустят нас в Гремящую расщелину.

Жора мрачно полез в кузов вездехода. Последние дни он перестал понимать, когда Аркадий Михайлович и Батсур говорили серьезно, а когда подтрунивали над ним. Собственно, все началось в котловине возле Атас-Ула, когда Жора ляпнул об аэродроме и о лаве... Теперь Батсур называл «аэродромом» каждый встречный такыр, а Аркадий Михайлович, говоря о подземельях Атас-Ула, именовал их не иначе, как «Подземный лабиринт у аэродрома».

Батсур всю дорогу бился над расшифровкой китайской надписи. Что-то у него не получалось. Трясясь в кузове вездехода, он бормотал о плясках громовых духов, священных плитах и ламе. Из разговоров, которые вели на коротких привалах Батсур и Аркадий Михайлович, тоже ничего нельзя было понять. Казалось, что они оба всерьез поверили в старинную легенду, рассказанную стариком-монголом, и сейчас собираются заглянуть к злым духам, обитающим в центре базальтового плато, и очень боятся опоздать.

На все вопросы Жоры Батсур неизменно отвечал:

— Потерпи, богатырь. Еще не все ясно. Пока это гипотеза...

«Хороша гипотеза!» — Сердито думал Жора. Однако после промаха с аэродромом остерегался высказывать свои мысли вслух. Он поделился сомнениями с Жамбалом и молчаливым шофером. Шофер многозначительно поднял брови, сплюнул сквозь зубы и по обыкновению промолчал, а Жамбал неожиданно сказал:

— Все правильно! Надо злой дух прогоняй из Гоби. Новый жизнь пришел. Зачем нам злой дух! Монахи уходил, пускай злой дух тоже уходил. Хорошо будет...

Лагерь устроили под обрывами базальтового плато, километрах в тридцати к западу от источника. На следующее утро Озеров, Батсур и. Жора, захватив радиометры и веревки, направились к центральному вулканическому конусу, который находился невдалеке. Летом со стороны источника к нему так и не удалось проникнуть из-за трещин. Однако конус оказался недоступен и от нового лагеря. Глубокие трещины, рассекающие покровы базальтовых лав, вскоре преградили путь исследователям.

— Здесь без вертолета не обойтись, — со злостью сказал Батсур.

— Как радиоактивность, Жора? поинтересовался Аркадий Михайлович.

— Нормально...

— До центрального конуса около километра. До его кратера километра полтора. Пожалуй, еще рано, Батсур.

— Если излучение направленное, то пожалуй. Но до Гремящей расщелины остается каких-нибудь триста-четыреста метров. Ее влияние должно сказаться.

— Не забывай, что разряд произошел всего несколько месяцев назад.

«О чем они?» — думал Жора, с отвращением поглядывая на глубокие трещины.

— Аркадий Михайлович, — спросил он после того как Озеров и Батсур замолчали, — что вы называете Гремящей расщелиной?

— Вон то глубокое ущелье, которое подходит к центральному конусу. Мы его хорошо рассмотрели с самолета. Из этой расщелины можно проникнуть в жерло центрального вулкана. Это единственное жерло, в котором нет лавовой пробки. И над ним мы наблюдали повышение радиоактивности.

— А не попробовать ли пробраться к вулкану но самой расщелине? — неуверенно предложил Жора. — Ведь она, наверно, доходит до края плато...

— Это — мысль, — заметил Батсур, — если, конечно, дно расщелины доступно и если мы не заблудимся в лабиринте трещин. Со дна ничего не будет видно.

— Надо попробовать, — сказал Озеров. — Теперь мы окончательно убедились, что по поверхности плато пути к центральному вулкану нет. А тем не менее лама, который принес в подземный лабиринт осколок плиты, по-видимому, ухитрился побывать в центральном жерле. Попробуем поступить, как советует Жора.

Только к вечеру следующего дня удалось найти в обрывах плато вход в Гремящую расщелину. Он ничем не отличался от устьев иных расщелин, сотнями уходящих в глубь плато. Дно Гремящей расщелины было завалено огромными глыбами базальта. По ним и пришлось пробираться, рискуя на каждом шагу сломать ногу.

Еще несколько дней было затрачено на то, чтобы в запутанном лабиринте трещин отыскать ту главную расщелину, которая вела к каналу центрального вулкана. Местами ширина расщелины составляла немногим более метра. Черные стены уходили вертикально вверх, и лишь узкая полоса голубого неба, где-то на недосягаемой высоте, напоминала об огромном мире, оставшемся за пределами этого тесного каменного лабиринта.

Пробираясь по дну трещины, Жора старался не думать о том, что произойдет в случае землетрясения. Эти трещины могут также легко закрыться, как когда-то открылись. Тогда в доли секунды исследователи будут раздавлены и затем превратятся в окаменелости, заключенные в многосотметровой толще базальтов.

Но вот, наконец, задрожали стрелки радиометров. Очевидно, центральный канал вулкана был близок. Жора крикнул об этом Озерову и Батсуру, которые ушли вперед. Эхо подхватило возглас и начало перекликаться, то удаляясь, то снова приближаясь. Казалось, сам воздух в лабиринте трещин угрожающе загудел и завыл.

— Истина — не в громком крике, — пошутил без улыбки Батсур. — Ты разбудишь всех духов Гремящей расщелины.

Показания приборов с каждым шагом возрастали. Жора ждал, что вот сейчас откроется жерло вулкана, но вместо этого расщелина еще раз разветвилась.

— Куда пойдем? — спросил Батсур.

— Давайте разделимся, — предложил Озеров. — Вы с Жорой идите направо, а я налево. Кто попадет в тупик, вернется к разветвлению, а кто доберется до жерла, останется ждать возле него. Жерло должно быть близко.

Так и сделали. Жора и Батсур углубились в правую ветвь расщелины. Осторожно переступая с глыбы на глыбу, они прошли несколько сотен метров. Стрелки приборов колебались все сильнее. Вдруг расщелина резко расширилась — и Жора ахнул. У их ног раскрылась темная бездна кратера. Она вертикально уходила куда-то вниз. Там, внизу царила непроглядная тьма.

Жора лег на край расщелины и заглянул в кратер. Ничего не видно. Жора взял камень и хотел бросить вниз, но Батсур предостерегающе поднял руку.

— Мы не знаем, что там, под нами, — серьезно сказал он.

— Будем ждать Аркадия Михайловича?

Батсур кивнул.

— Смотрите, до чего гладки стены кратера, — заметил после небольшого молчания Жора. — Словно их специально полировали.

— Не кажется тебе, что они похожи на стены залов и коридоров того подземелья в Атас-Ула? — спросил Батсур.

— Чисто внешнее сходство, — пренебрежительно махнул рукой Жора.

— Это еще вопрос, — усмехнулся Батсур.

— Почему вы не хотите со мной говорить серьезно? — обиделся Жора. — Каждому дураку ясно, что там все сделано человеческими руками, а здесь...

— А вот мне, например, далеко не ясно, человеческие ли руки создали подземелье Атас-Ула, — задумчиво сказал Батсур. — И здесь, богатырь, тоже все не так просто, как кажется... Этот кратер больше похож на огромную шахту. Завтра принесем веревки, попробуем спуститься и тогда решим.

— Мы будем спускаться туда? — спросил Жора, искоса поглядывая в темную бездну.

— Когда шакала спросили, будет ли он есть курицу, его смех разобрал. Для этого же мы сюда и добирались. Впрочем, ты можешь не спускаться, если не захочешь.

— Я как все, — мрачно сказал Жора.

Они долго сидели на краю кратера и ждали. Озерова все не было.

— Странно, — сказал, наконец, Батсур. — Аркадию пора быть здесь. Едва ли та ветвь расщелины длиннее нашей.

— А может, он тоже добрался до кратера и ждет нас, — предположил Жора.

— Придержи меня за ноги, — попросил Батсур.

Он свесился в жерло и долго оглядывал темные стены.

— В верхней части кратера больше трещин не видно, — объявил он наконец, осторожно отползая от обрыва. — Странная труба. Она совершенно круглая и напоминает канал ствола исполинской пушки. Конечно, Аркадий прав... Однако придется узнать, где он. Пошли, богатырь.

Они вернулись к разветвлению расщелины. Озерова и здесь не было.

— Очень странно, — пробормотал Батсур, и Жора понял, что его товарищ встревожен не на шутку.

Батсур написал коротенькую записку, положил на камень и придавил камнем поменьше.

— Увидит, если разойдемся, — сказал он. — Поехали дальше...

Они направились в левую расщелину. Эта расщелина оказалась настолько узкой, что местами трудно было протиснуться. В ней было почти темно. Батсур включил фонарь и медленно пробирался вперед. Жора, тяжело дыша, лез за ним. Рюкзак пришлось снять и волочить сзади. С рюкзаком за плечами Жора уже давно застрял бы в этой каменной ловушке.

Но вот проход снова стал шире. Жора выпрямился, глянул вверх и... ничего не увидел. Вокруг была тьма. Только свет фонаря освещал узкий извилистый проход, полого уходящий вниз.

— Батсур, мы под землей!..

— Ты не ошибся. Теперь гляди в оба, чтобы не было разветвлений. Держись за левую стену, а я буду держаться за правую. Мы не имеем права заблудиться...

Они прошли еще несколько десятков шагов. Проход все круче уходил вниз.

— Это похоже на коридор, Батсур. Здесь ступени...

— Посмотрим потом. Надо скорее отыскать Аркадия.

Теперь они быстро спускались по широкому наклонному тоннелю. Черные стены были гладко отполированы. Пол понижался правильными ступенями. Тоннель постепенно поворачивал, очерчивая плавную дугу.

— Разветвление, Батсур.

Они остановились. От главного тоннеля влево отходил еще один, поменьше.

— Оставайся здесь, Жора. Я осмотрю боковой тоннель.

— Но...

— Ни слова. Оставайся и жди меня.

Батсур исчез. Жора сжал зубы и ждал. Время приостановилось. Жоре показалось, что прошел целый час, но Батсур уверял потом, что он отсутствовал не более десяти минут.

Батсур возвратился мрачным.

— Там множество разветвлений. Это целый лабиринт. Плохо, если Аркадий повернул туда...

— Куда теперь?

— Попробуем пройти дальше главным тоннелем.

Они снова двинулись вперед. Тоннель уводил их все глубже.

— Мы спустились уже очень глубоко, Батсур.

— Ничего. До центра Земли еще далеко...

— Опять разветвление, Батсур.

Молодой монгол выругался сквозь зубы.

— Теперь я осмотрю боковой проход. Разреши мне, а ты подожди здесь.

Батсур колебался.

— Я только до первого разветвления...

— Ну хорошо, иди... Будь внимателен.

Жора возвратился через несколько минут. Он прерывисто дышал. Глаза его округлились.

— Там, там...

— Что там?

— Там нет прохода. Он завален... Но там...

— Что?

— Скелет... человека.

Батсур оставил включенный фонарь у разветвления тоннелей и направился вслед за Жорой. Пройдя несколько десятков метров, они уперлись в завал. Из-под камней были видны кости и череп.

Батсур внимательно разглядывал кости.

— Это скелет юноши. Почти ребенка... Может быть, это Цамбын — внук умершего старика-сторожа...

— Его завалило?

— Кто знает? Обвал свежий. Может быть, он произошел позже... Посмотри-ка, что показывает радиометр?

— О! Он зашкален. Стрелка отклонилась за максимальный отсчет.

— Плохо. Совсем плохо. В этих подземельях человеку нельзя долго оставаться. Вот они — злые духи базальтового плато. — Батсур указал на стрелку прибора. — Мы должны как можно скорее разыскать Аркадия. Он более неосторожен, чем я думал.

Они спускались главным тоннелем еще около часа, в боковые ответвления больше не заглядывали; только отмечали свой маршрут стрелками, которые Жора рисовал мелом на стенах тоннеля. Много раз Батсур принимался звать Озерова. Жора пронзительно свистел. Но им отвечало только далекое эхо.

— Ему надо задать хорошую взбучку, — взволнованно твердил Батсур. — Разве можно было одному уходить так далеко! Он должен был дождаться нас.

— Зря мы сидели возле кратера, — заметил Жора.

Батсур не ответил. Тоннель, очерчивая дугу, по-прежнему вел вниз.

Батсур вдруг остановился и ударил себя по лбу.

— Так ведь это же спираль! — вскричал он. — Тоннель по спирали окружает центральный кратер. Спускаясь по нему, мы уже несколько раз обошли жерло. Это искусственный ход в недра вулкана... Молодец Аркадий..

— Ветер, — прошептал Жора.

— Разумеется... Здесь везде превосходная вентиляция. О, это были талантливые инженеры.

— Кто?

— Те, кто построил все это...

— Но кто они?..

Тоннель вдруг повернул под прямым углом, и стены его ушли в стороны. Жора и Батсур очутились в огромном зале. Лучи фонарей сразу же потерялись в безграничном мраке.

— Что это? — воскликнул Жора.

Батсур не отвечал. Он пристально вглядывался во тьму.

— Погаси фонарь, — вдруг сказал он Жоре.

Их окружила тьма. Нет, это была не тьма. Постепенно глаза привыкли к темноте, и они увидели вереницы огромных пластин, мерцающих бледным, зеленовато-фиолетовым светом. Ряды пластин тянулись куда-то вдаль.

— Вот оно — сердце Гремящей расщелины, — прошептал Батсур. — Ты гений, Аркадий...

— Что же это такое? — повторил Жора.

— Это наследство людям Земли, — ответил Батсур. — Арка-д-и-й! — закричал он, сложив руки рупором.

Подземелья ожили. Отраженный тысячами огромных пластин, зов Батсура полетел по бесконечным залам:

— Аркадий! Аркадий! Аркадий!..

Жоре стало страшно. Подземелья словно обрадовались, услыхав человеческий голос, и теперь повторяли его на разные лады:

— Аркадий! Дркадий!... дий!

Наконец эхо стихло. Батсур и Жора включили фонари и долго прислушивались. Ответа не было.

— Может, он не дошел сюда? — шепотом спросил Жора.

— Он не мог не дойти... Еще до поездки к Атас-Ула он предположил, что здесь должно существовать нечто подобное... Оставайся тут и не гаси фонаря. Я пойду искать его. Если через час не приду, возвращайся в лагерь, но фонарь оставь здесь. Иди назад со свечой. Пусть фонарь будет маяком. Отдохнув, возвращайся сюда с Жамбалом. Захватите носилки... В глубь зала не ходите ни в коем случае. К пластинам опасно приближаться. Если меня и Аркадия не будет, поезжайте вездеходом в Улан-Батор. Там расскажете, что видели. А сейчас ни слова... В этих залах нельзя находиться более полутора-двух часов подряд. Ни слова, Жора... Обещай, что сделаешь так, как я сказал. Дай руку!...

Батсур крепко обнял Жору и шагнул во тьму. Луч его фонаря все удалялся и удалялся и наконец превратился в тонкую блестящую иглу. Уже издали до Жоры долетел зов:

— Аркадий! Аркадий!..

Эхо подхватило его и снова понесло по залам.

Жора присел на каменный пол и ждал. Стрелки часов двигались медленно. До назначенного срока было еще далеко.

Иногда даже хорошо немного побыть одному. По крайней мере никто не увидит, что ты плачешь.

* * *

Тумов медленно шел по опустевшему бульвару в Сокольниках. Темнели ветви голых деревьев. Поблескивал мокрый асфальт. Ветер швырял в лицо мелкие брызги дождя. Вот и знакомый дом с большой стеклянной дверью. Отсюда полгода назад они начали путешествие.

Тумов тяжело вздохнул.

— Что сказать сестрам Аркадия? Что о нем подумает Люда?

У него в боковом кармане лежала телеграмма Очира, получен ная две недели назад. Две недели Игорь носил ее с собой. Каждое утро он обещал себе, что вечером поедет в Сокольники, и каждый вечер малодушно искал повода, чтобы не ехать. Он уверял себя, что ждет второй телеграммы. Но в глубине души был убежден, что эта вторая телеграмма сообщит о непоправимом.

Уже две недели он боится брать телефонную трубку, забросил дела и работу и ждет... Чего?

Сегодня утром ему передали записку Людмилы. Она настоятельно просила приехать. Больше откладывать визит было нельзя.

Взявшись за ручку входной двери, он еще не был уверен, что позвонит в квартиру. Позвонив, не знал, скажет ли им о телеграмме из Улан-Батора или малодушно промолчит.

Дверь открыла Людмила. Она серьезно поздоровалась с ним и сказала:

— Проходите, пожалуйста. Раздевайтесь...

«Может, они уже знают что-нибудь»? — думал Игорь, разматывая шарф, потихоньку принимаясь стягивать пальто.

— Да проходите, в конце концов! — послышался из комнаты резкий голос Ирины Михайловны — старшей сестры Аркадия. — Что вы там копаетесь!

— Идите скорее! — тихо сказала за его спиной Людмила. — Мы очень тревожимся.

«Не знают», — подумал Тумов и пощупал, на месте ли телеграмма.

Он прошел в комнату.

Ирина сидела на диване возле настольной лампы с зеленым абажуром. Ее узкое длинное лицо было очень бледно и в свете лампы казалось зеленоватым. Резкие морщины темнели вокруг рта. Тонкие губы были плотно сжаты. Она молча протянула Тумову узкую холодную руку и указала ему место напротив себя.

Игорь поспешно сел в глубокое кресло, довольный, что его лицо остается в тени. Людмила, закутавшись в большой пуховый платок, устроилась с ногами в уголке дивана, взяла на руки кошку; тихо поглаживала ее.

Воцарилось напряженное молчание.

— Ну? — спросила Ирина и закашлялась.

— Что? — растерялся Тумов.

— Сестра последнее время болеет, — торопливо пояснила Людмила и вздохнула.

— Не об этом речь, — резко сказала Ирина. — Где Аркадий?

— Я н-не знаю, — неуверенно протянул Тумов, и ему показалось, что телеграмма жжет его грудь.

— То есть как это не знаете, Игорь Николаевич? — высоким звенящим голосом спросила Ирина. — Вы втравили его в эту поездку бог знает куда и черт знает зачем. Сами вернулись чуть не три месяца назад. От него никаких известий. Вы не показываете глаз, не считаете нужным хотя бы по телефону ясно сказать, где он и что с ним. Простите меня, но порядочные люди так не поступают. И он еще называл вас своим другом.

— Ирина, успокойся,–тихо сказала Люда. — Извините ее, Игорь Николаевич. Мы очень беспокоимся об Аркадии. Больше трех месяцев от него нет ни строчки. Вы давно возвратились и тоже молчите.

— Я все собирался, каждый день, — бормотал Тумов, не зная, куда девать глаза. — Куча дел, отчеты... Пришлось сразу ехать в командировку... Вы простите, пожалуйста, я, конечно, очень виноват, но...

— Когда вы видели его последний раз? — спросила Ирина, испытующе глядя на Тумова.

— Ровно три месяца назад, двадцать восьмого августа.

— Почему он не послал с вами письма?

— Мы разъехались в разных направлениях. Не известно было, кто первый доберется до обжитых мест.

— Почему вы разделились?

— Он хотел провести дополнительные исследования немного южнее.

— А вы?

— Я возвращался с караваном на север.

— Значит, вы бросили его!

— Не совсем так... — начал было Тумов, но осекся и умолк.

Ирина прищурилась.

— Или вы... Не хочу произносить этого гадкого слова... Или вы что-то скрываете от нас. Потрудитесь объяснить, Игорь Николаевич!

— Пожалуйста, — прибавила Люда. — Все лучше такой неизвестности.

— Да поймите, я сам ничего не знаю! — почти закричал Тумов. — Ничего!.. Ну, задержался где-то. Ведь это же Гоби... Думаю, что скоро приедет... — Он чуть не подавился последними словами. — Тоже жду со дня на день...

— Нет, вы что-то скрываете от нас, — твердо заявила Ирина. — Что вы все время теребите карман? Что у вас в кармане? Покажите!

— Н-ничего! — холодея, протянул Тумов. — Только т-телеграмма из Улан-Батора... Вот, п-пожалуйста...

Ирина выхватила у него смятую телеграмму, быстро пробежала ее и закрыла лицо руками. Людмила подняла дрожащими пальцами упавший листок. Медленно, отчетливо прочитала вслух:

— На ваш запрос сообщаю зпт отряд Озерова не вернулся Гоби тчк поиски не дали никаких... — Плечи ее затряслись. — Продолжаем... Сообщу... — Она упала лицом в диванные подушки и громко зарыдала.

Тумов окончательно растерялся. Он тяжело встал с кресла, зацепил книги, лежащие на краю стола. Книги с грохотом посыпались на пол. Нагнулся, чтобы поднять книги, махнул рукой, не поднял и присел на диван между сестрами.

— Да поймите же, не все потеряно, — бормотал он. — Найдут... Приедет... возвратится...

— Уже возвратился! — послышался от дверей знакомый голос. — Что тут у вас происходит?

* * *

Тумов потом никогда не мог восстановить в памяти последовательности событий, разыгравшихся в тот вечер. Ирина вскочила, опрокинув лампу. Жалобно звякнул зеленый абажур. В комнате воцарился мрак. В темноте слышался прерывающийся голос Ирины, громкий плач Люды, взволнованные восклицания Аркадия, поцелуи. Под ногами трещали осколки абажура. Игорь хотел обнять Аркадия и обнял Люду. И она поцеловала его в губы. Конечно, это была ошибка. Поцелуй предназначался брату... Обиженно мяукнула кошка, которой кто-то наступил на хвост. Все что-то спрашивали, и никто не слушал ответов. Потом зажглась люстра. Вероятно, сама, потому что никто ее не включал.

Ирина обнимала похудевшего, бронзоволицего Аркадия, а Люда плакала и смеялась, прижимая залитое слезами лицо к широкому плечу Тумова.

Аркадия усадили на диван. Сестры сели по бокам, крепко держа его за руки, словно боялись, что он снова исчезнет. Впрочем, Ирина сразу же хотела вскочить и бежать в кухню, но Аркадий не пустил ее. Тумов, давя широкими подошвами остатки абажура, устроился в кресле напротив дивана.

— Ну, рассказывай, — сказала Люда.

— Только коротко, — прибавила Ирина, — а то мне надо готовить ужин.

— В самом коротком варианте это выглядит так, — усмехнулся Озеров. — Три месяца колесили по Гоби, вчера возвратились в Улан-Батор. Я сел в самолет и час назад приземлился во Внукове.

— Почему не телеграфировал?

— Я сам летел со скоростью телеграммы. Еще вчера утром мы были в Гоби, у подножия нашего плато.

— Вы вернулись к нему? — удивился Тумов.

— Конечно. И ты еще вернешься к нему, Игорь. Оказывается, нас искали по всей Заалтайской Гоби, а мы спокойно лазали по плато. У нас отказало радио...

— Ну вот, видите, — сказал Тумов. — Я же говорил...

— Этого вы не говорили, — прервала Люда, закрывая ему рот рукой. — Но теперь это совсем неважно.

— Еще бы ему не говорить! — заметил Озеров. — Кто подсунул нам вместо запасных батарей свиную тушенку?

— Не может быть, — изумился Тумов. — О-о! Теперь понимаю, откуда у меня оказались эти батареи... Ах, старая панама!... Что мне с собой делать?.. Но в остальном обошлось без особых приключений?

— Более или менее...

— А скажи откровенно, Аркадий, — помолчав, спросил Тумов, — стоило там оставаться? Нашли вы что-нибудь... новое?

— Новое? — повторил Озеров. — Нет, ничего нового не нашли. Все очень старо.

— Надо сразу было меня слушать, — удовлетворенно сказал Тумов. — Раз признался, обрадую тебя... Ты оказался прав. Помнишь блестящий минерал, который я назвал алмазом? Это не алмаз. Это совершенно неизвестный минерал огромной твердости и прочности. Удивительное соединение бора, кремния и углерода. Он гораздо тверже алмаза и обладает поразительной способностью концентрировать различные виды энергии. Минералоги считают, что это осколок метеорита нового типа.

— Это не метеорит, — сказал Озеров.

— А что?

— Искусственное вещество.

— Фантазия, — протянул Тумов. — Зеленая фантазия! Ни в одной из лабораторий пока еще не создано условий, необходимых для синтеза такого соединения. Его синтез лежит далеко за пределами возможностей нашей науки.

— А я не сказал, что это вещество создано человеческими руками, — возразил Озеров. — Оно было синтезировано десятки тысяч лет назад разумными существами, наука которых уже тогда намного опередила нашу современную науку...

— Подожди, — перебил Тумов. — У вас там не было аварии вездехода? Ты не того?.. — он покрутил указательным пальцем около виска.

Аркадий молча достал из кармана небольшой сверток, развернул. Ярко заискрились в электрическом свете блестящие грани какого-то плоского предмета. Это была небольшая пластинка того же самого вещества, обломок которого нашел Жора возле лагеря. Но эта пластинка была тонко инкрустирована другим, еще более блестящим веществом. Узор представлял собой сложные пересекающиеся спирали. Достаточно было одного взгляда, чтобы сказать, что это обломок какого-то предмета, созданного разумными существами.

— Что же это, осколок межпланетного корабля? — шепотом спросил пораженный Тумов, осторожно касаясь пальцами блестящих граней.

— Нет, это осколок одной из пластин гигантского конденсатора, аккумулирующего энергию земных недр. Вулканическое плато Адж-Богдо — это действительно огромный конденсатор, но не солнечной энергии, как ты считал, а ядерной энергии земных недр. Оно полое внутри. Там в колоссальных подземных залах стоят бесконечные ряды таких пластин. Специальные стержни соединяют эти пластины друг с другом и с центральным вулканическим каналом. Источником энергии, по-видимому, является магматический очаг древнего вулкана, расположенный на глубине нескольких километров под плато. Как они добрались до очага, пока непонятно. Вообще во всей этой установке очень много непонятного. Потребуются десятки лет для ее изучения. Ясно одно — это самый крупный искусственный энергетический агрегат нашей планеты, оставленный нам в наследство неизвестными пришельцами из Космоса. Можно думать, что они появились в Гоби от двадцати по пятидесяти тысяч лет назад, когда в Европе и Северной Америке лежал многосотметровый ледниковый покров.

В небольшой котловине у подножия Атас-Ула мы нашли полузанесенные песком остатки космопорта пришельцев. На площадке космопорта сохранились огромные конические воронки, расположенные правильными шестиугольниками. Осадочные породы внутри воронок и вблизи них несут следы обжига и остеклования. Вероятно, эти воронки выжжены струями раскаленного газа, вырывавшимися из стартовых дюз космических лайнеров. Нашли мы и специальные подземные убежища, из которых можно было безопасно наблюдать за действием энергетического агрегата, когда он выстреливал запас накопленной энергии в космос. Между прочим, одно из таких убежищ находилось в плато, к которому примыкают развалины ламаистского монастыря. Разрядка агрегата происходит раз в пять лет, в один из дней июня. В этом году энергетическим разрядом был уничтожен американский спутник, а десять лет назад, спустя несколько часов после разряда, вблизи канала, еще источавшего последние порции энергии, пролетел самолет Исарова...

Ламы, жившие в монастыре, знали об этих разрядах. Они называли их пляской громовых духов. А расщелину, ведущую к центральному каналу, окрестили Гремящей расщелиной. Так родилась одна из легенд Гоби.

Люди несколько раз проникали и Гремящую расщелину. Лет триста назад один лама принес оттуда осколок пластины конденсатора. Мы нашли этот осколок на алтаре подземного храма в Атас-Ула. Рядом была старая надпись, повествующая о подвиге ламы. Надпись удалось прочитать Батсуру. Близко к Гремящей расщелине подходил и последний сторож монастыря. Он искал пропавшего внука и попал в зону излучения. Вскрытие показало, что он умер от лучевой болезни.

— И вы, вы тоже спускались в эту страшную расщелину? — дрогнувшим голосом спросила Люда.

— Да. Мы заметили ее еще с самолета. Она достигает кратера самого крупного вулкана плато. С вершины конуса спуститься в кратер нельзя. Мы проникли туда по дну Гремящей расщелины, которая представляет собой трещину на южном склоне конуса. Мы своими глазами видели бесконечные ряды блестящих конденсаторов, протянувшиеся на километры. Часть пластин поломана во время землетрясений, но все они блестят так, словно вчера изготовлены, хотя им, должно быть, не менее двадцати тысяч лет.

— А излучение? — вскричал Тумов. — Вы побывали в поле действия конденсаторов?..

— Сейчас они почти разряжены. Выброс энергии произошел всего несколько месяцев назад. Излучение пока находится в пределах, допустимых для человеческого организма. Впрочем, если бы не Батсур, со мной могло быть плохо. Я шел без прибора и немного злоупотребил пребыванием в подземельях. Батсур вовремя вытащил меня оттуда... А теперь держись, Игорь! Наши приборы зафиксировали нейтронный поток, идущий из недр Земли вдоль канала. Интенсивность потока резко увеличивается с глубиной.

Нейтронный поток, поступающий из очага вулкана! Может ли быть лучшее доказательство ядерных реакций в земных недрах? И это не домыслы. Это показания приборов... Через месяц или два пребывание вблизи канала и конденсаторов станет опасным, а через полгода невозможным. А через четыре с половиной года жерло Гремящей расщелины снова выстрелит в Космос свой чудовищный заряд энергии. К тому времени мы опояшем ее сетью обсерваторий и наблюдательных станций, определим силу и характер энергетического выброса. Когда излучение прекратится, мы снова спустимся в глубины Гремящей расщелины и попробуем переключить ее энергию для земных целей. Подумайте, друзья мои, какие неисчерпаемые запасы энергии таятся в недрах Земли! Какие безграничные возможности открываются для энергетиков будущего! Ведь магматический очаг лавового плато Адж-Богдо — это ничтожная крупица того, что заключено в недрах нашей планеты...

Тумов вдруг расхохотался.

Все удивленно взглянули на него. Ирина с возмущением пожала плечами. А Тумов хохотал все громче. Его массивная фигура сотрясалась от смеха, и он тер глаза огромными кулаками.

— Что с вами, Игорь Николаевич? — тревожно спросила Люда.

— Простите меня... Я вспомнил... Что за осел!.. Подумай, Аркадий.. Наш общий друг, мистер Пигастер, возвратившись домой, немедленно опубликовал под своим именем мои соображения о концентрации солнечной энергии базальтовым плато. Не догадался, у кого надо было красть... Ну, так ему, шельмецу, и надо.

— Как, — удивился Озеров, — опубликовал и без всяких ссылок на тебя?

— Без всяких. Недаром он поражался, как это мы рассказываем о своих идеях, прежде чем зарегистрировали их. Зная русский язык, он понимал все наши разговоры и в деталях познакомился с моей идеей.

— И так твердо встал на твою точку зрения, что решил популяризировать ее от своего имени.

— Так ему и надо! Он теперь вырвет остатки волос, когда узнает о ваших открытиях. Уступаю ему приоритет с «конденсатором солнечной энергии». А хорошо, что я ничего не успел напечатать. Оказывается, медлительность иногда полезна... Значит, энергетическая станция в вулкане!.. — продолжал Тумов после короткого молчания. — Поразительно! Трудно переоценить такое открытие... Трудно... А как по-твоему, Аркадий, зачем понадобилось неизвестным пришельцам из Космоса создавать на Земле энергетическую станцию? Как они использовали эту энергию?

— Этого мы не знаем, — сказал Озеров. — Назначение установки пока остается загадочным. Мы должны его выяснить. Может быть, это своеобразный маяк в Космосе. Может быть, энергетический разряд создает канал направленного излучения, по которому с нашей планеты передается запись об условиях, царящих на поверхности Земли или в ее недрах. Спустя некоторое время эту запись принимают и расшифровывают разумные существа иной солнечной системы. Может быть, это приспособление служит или прежде служило для каких-то целей, о которых мы просто не имеем понятия. Будущее покажет...

— Если я правильно поняла. — сказала Ирина, — вы с Батсуром совершили несколько крупных открытий. Я даже не знаю, что важнее: находка энергетической установки, или доказательство ядерных реакций в глубинах Земли, или, наконец, наличие разумных существ за пределами нашей планеты.

— Пока сделан лишь первый шаг на бесконечно долгом и трудном пути, — ответил Озеров. — Самое сложное — впереди. А первый шаг был сделан всеми нами — всей экспедицией, когда мы колесили вокруг Адж-Богдо и лазали по базальтовым обрывам. Мы с Батсуром лишь подвели итоги первого этапа. Теперь начинается второй этап. Ты готов к нему, Игорь?

— Буду готов через несколько часов, — мрачно сказал Тумов. — Только съезжу домой и сожгу свою неоконченную диссертацию.

ПОИСК В КОЛЬЦЕ

РАССКАЗ

— В древности его называли Фаэтоном, — сказал Рей.

— Но это была легенда или... гипотеза, — возразил Стив.

— Неточность, — вмешался Электронный Наставник. — Разница между легендой и гипотезой заключается в том...

— Отключись! — невежливо прервал Стив. — Сам знаю. Тогда была эпоха легенд в жизни и гипотез в науке. Для меня лично это одно и то же.

— Ты должен извиниться перед ЭНом, — тихо сказал Рей. — Он обиделся и отключился совсем. Даже индикатор погасил. Ты забываешь, Стив, параграф третий «Дополнений к Космическому уставу». ЭН полноправный участник экспедиции. Если бы не он...

— Знаю, — снова прервал Стив. — Но я чертовски устал от его бесконечных поучений. За эти четыре месяца...

— За эти четыре месяца мы не раз попадали в довольно сложные ситуации. И если бы не наш Электронный Наставник...

— Это я уже слышал. Даже от него самого, — Стив указал взглядом на неподвижную фигуру кибера. — Между прочим, титаны не должны бы хвастаться своими титаническими свершениями. Для них это просто работа. А я всего лишь человек.

— Разумеется, — мягко сказал Рей. — Ты очень устал. Мы все устали. Даже он. Его интеллект превосходен. Ничего более совершенного земная наука не создавала. И тем не менее мне начинает казаться, что он близок к пределу своих возможностей. В первые месяцы полета он никогда не отключался. А теперь стал очень обидчив. Извинись, Стив.

— Дай мне отдохнуть от него хоть несколько минут.

— Ты это делаешь ежедневно в часы сна. Он никогда не спит. Люс предупреждал, что полные отключения ЭНа крайне нежелательны. Точно неизвестно, что тогда происходит в его электронном интеллекте. Каждое отключение — знак эмоциональной перегрузки.

Стив усмехнулся:

— Боишься, что у него будет инсульт?

— Ты хам, Стив, — послышался тихий, ровный голос кибера. — Хам очень древнее слово. Сейчас оно вышло из употребления. Хам — вымершая разновидность homo sapiens, согласно психоаналитической классификации Телбриджа. Хамы были широко распространены до начала двадцать первого века. Затем их количество стало уменьшаться. Характерные признаки: примитивность суждений, интеллектуальная ограниченность, туповатость, невоспитанность, доходящая до грубости и сочетающаяся с неограниченным самомнением, самовозвеличением первобытным представлением о собственной исключительности. Социальные корни — эгоизм, искривленное воспитание, иногда плохая наследственность. В современную эпоху хамство — психологический атавизм. Может проявляться в экстремальных условиях. Лечение — специальный санаторный режим. Профилактика — самокритический анализ, любовь, музыка, поэзия.

Рей и Стив молча глядели на кибера. Его широкое, бледное лицо-маска С кудрявой золотистой бородкой античного мудреца было, как всегда, неподвижно, но в глубине темных зрачков вспыхивали золотистые искры и зеленый медальон на груди — индикатор контакта — светился ярче обычного.

Электронный Наставник умолк, и в салоне поискового планетолета МП-112 стало очень тихо. Лишь чуть слышный журчащий напев главного электронного мозга космического корабля доносился из центрального коридора, ведущего на пульт управления.

— Ты должен извинить Стива, ЭН, — сказал наконец Рей. — Последний поисковый полет был очень трудным. Все устали.

Кибер кивнул, но не ответил. Его зеленоватый медальон продолжал ярко светиться.

Стив озадаченно тер подбородок, поглядывая исподлобья то на Рея, то на кибера.

— Скажи же что-нибудь, Стив, — Рей положил руку на плечо своего помощника.

Стив медленно поднялся. Губы его задрожали:

— Скажу. Конечно, скажу. Хамство — подобное программирование. И чтобы я когда-нибудь еще пошел в поисковый рейс с таким вот, с позволения сказать, мудрецом...

Он не кончил. Резко повернулся и стремительно вышел из салона. Дверь бесшумно задвинулась. Рей и Электронный Наставник остались вдвоем.

— У нас с ним психологическая несовместимость, — медленно произнес ЭН, глядя прямо в глаза Рея. — Я это давно понял. Я раздражаю его, так же как и меня он. Меня не проверяли на психологическую совместимость с людьми. По-видимому, это необходимо.

— Да, пожалуй, — задумчиво сказал Рей, — а пока прими мои извинения за него. Он одумается и тоже извинится.

— Достаточно твоего объяснения, Рей, — сказал кибер. — Будем считать инцидент исчерпанным.

Его взгляд снова стал спокойным, и яркость медальона упала до нормальной.

— Итак, возвращаясь к нашему разговору, — продолжал после короткого молчания Рей, — сегодняшняя находка Стива заставила нас вспомнить старинную легенду о Фаэтоне. Если это действительно обломок искусственного сооружения, значит... Кстати, что тебе известно о Фаэтоне, ЭН?

Зеленый медальон на груди кибера снова стал ярче:

— Фаэтон... Фаэтон... Несколько секунд терпения, Рей. Раздел космогония, подраздел — планетология, параграф — солнечная система... Меркурий, Марс, Юпитер... Так... Есть. Фаэтон — гипотетическая планета в нашей солнечной системе. Могла располагаться между орбитами Марса и Юпитера. По-видимому, состояла из ряда оболочек, сходных с оболочками Земли и Марса. Предполагаемые параметры близки к земным. Два спутника, по Сав Ченко — четыре спутника. Не исключается техническая цивилизация. Прекратила существование в интервале времени от полутора миллиардов до трех с половиной тысяч лет назад. Причины разрушения...

— Извини, ЭН, это я помню. Высказывались разные точки зрения, вплоть до самоуничтожения цивилизации.

— Термоядерная война, — кивнул кибер, — и активизация природных ядерных реакций в ядре планеты. Излагать историю вопроса?

— Не надо. Написано об этом изрядно.

— В моей памяти одна тысяча восемьсот одиннадцать публикаций. Особенно много о Фаэтоне писали в самом начале космической эры в двадцатом веке. Потом интерес угас в связи с развертыванием исследований на реально существующих планетах.

— Если не ошибаюсь, одна из важнейших работ принадлежит ученому двадцатого века Сав Ченко? Нам рассказывали о нем в курсе истории планетологии...

— Сав Ченко, — ЭН сделал короткую паузу, чтобы отыскать соответствующий раздел своей электронной памяти, — Сав Ченко... Нет не тот. Еще один — тоже не годится... Есть... Сав Ченко Алекс — выдающийся космолог конца двадцатого — начала двадцать первого века. По образованию геолог, главные работы посвящены планетологии и космогонии. Во многом опередил свою эпоху, но его идеи завоевали всеобщее признание лишь в конце двадцать первого века. Посмертно награжден Большой золотой медалью с голубыми бриллиантами Всемирной Академии наук. Некоторые положения космогонической теории Сав Ченко до настоящего времени остались неподтвержденными, тем не менее никем не оспариваются. Это относится и к его работе «О столкновении планет», в которой рассматривалась гипотетическая история Фаэтона. Работа была опубликована впервые в две тысячи втором году и с тех пор многократно переиздавалась. Последнее из известных мне изданий датировано две тысячи восемьдесят четвертым годом.

— По-видимому, об этой работе нам и рассказывал профессор, читавший курс истории планетологии, — заметил Рей.

— В моем списке публикаций, посвященных Фаэтону, она предпоследняя, — кивнул ЭН. — Под номером тысяча восемьсот десять.

— А самая последняя? — поинтересовался Рей.

— Последней была монография Муна, депонированная в фондах Академии космогонии три года назад. Мун — молодой аспирант известного космолога Нава и утверждает в своем исследовании, что Фаэтон вообще не существовал. Предисловие к монографии Муна написал Нав.

— Кажется, нашей экспедиции выпадет честь поставить последнюю точку в этом старинном споре, — заметил Рей.

— Если только то, что обнаружил Стив, не окажется обломком старинного космолета, вплавленным в минеральную субстанцию — скептически произнес ЭН.

— Земного космолета?

— Не обязательно земного, но даже и это не исключено.

Рей покачал головой:

— Земные корабли не углублялись в кольца Сатурна.

— Справедливо, — подтвердил ЭН, — но обломок мог быть затянут в кольцо после аварии. Аварии в окрестностях Сатурна случались. В моей памяти их три. Последняя была около ста лет назад, в две тысячи двести сорок втором году. Исследовательский корабль «Метеор-одиннадцать» с тремя кибернетическими интеллектами на борту столкнулся с небольшим астероидом и погиб. Все киберины погибли тоже.

— Киберин, — медленно повторил Рей. — Это слово уже давно не употребляется.

— Мы с вами существуем в эпоху сокращений, Рей. Звуковая речь требует краткости. Поэтому терминология упрощается. Понятие «кибернетический интеллект» было заменено сокращением киберин, а потом — кибер. Возможно и дальнейшее сокращение — киб.

— Ты не совсем прав, ЭН... Кибер — очень старое слово. Оно возникло еще на заре эпохи НТР[14] —лет четыреста назад. Только тогда оно означало нечто иное...

— Знаю, — сказал Электронный Наставник. — Абсолютно новые слова сейчас возникают редко. Гораздо чаще используются забытые старые. Но следует подчеркнуть, что разница между древним кибером и, например, мной значительнее, чем между вами, Рей, и, например, динозавром.

— Однако, — Рей улыбнулся, — ты склонен иногда к образному мышлению, ЭН.

— Я постоянно совершенствуюсь, общаясь с вами, Рей, и... со Стивом, — очень вежливо ответил кибер.

Рей внимательно посмотрел на своего электронного собеседника. Медальон ЭНа светился спокойно и ровно, лицо-маска было бесстрастно, как всегда, но во взгляде широко расставленных глаз Рею почудился оттенок легкой иронии.

* * *

Планетолет MП-112 висел неподвижно над серебристой, чуть искривляющейся вдали поверхностью третьего кольца планеты. Исполинское золотисто-перламутровое полушарие Сатурна заслоняло весь сектор обзора в иллюминаторах левого борта. С другой стороны в иллюминаторы были видны россыпь ярких звезд и далекое маленькое солнце.

— Расстояние до поверхности кольца три тысячи сто километров, — скавал Стив. — Мы опустимся на три тысячи восемьдесят километров и будем двигаться в сторону его внутреннегр края. Выйдем на вчерашний фрагмент по сигналам радиомаяка, который там оставлен. И оттуда начнем поиск.

— Ты не считаешь нужным осмотреть вчерашнюю находку еще раз? — спросил Рей.

— Зачем? Голографическая съемка сделана, а пробы получим, когда вернем обратно зонд радиомаяка.

— Но вчера мы обсуждали целесообразность высадки...

— Высадка на фрагмент столь сложных очертаний и неясного происхождения нецелесообразна и опасна, — вмешался Электронный Наставник.

— Вот видишь, — усмехнулся Стив.

— Тем не менее я считаю, что голограмм и проб в этом случае недостаточно, — решительно заявил Рей. — Необходим непосредственный осмотр деталей фрагмента. Только после этого мы вправе сделать окончательные выводы.

— Сначала продолжим поиск. Вблизи могут оказаться еще подобные фрагменты. Высадимся на самый крупный и интересный.

— Разве твоя вчерашняя находка недостаточно интересна, Стив?

— Ты не видел ее вблизи и не представляешь, с каким риском сопряжены причаливание и высадка.

— В данном случае Стив полностью прав, — подтвердил ЭН. — Анализ голограмм почти исключает причаливание.

— Ты сказал «почти», — Рей внимательно посмотрел на кибера.

— Вероятность успеха пять процентов.

— Когда ты успел проанализировать голограммы?

— Сегодня ночью, когда вы отдыхали.

— И какой вывод?

— Вероятность искусственного происхождения пятьдесят процентов.

— На одной из голограмм хорошо различим ряд деталей, естественное происхождение которых весьма сомнительно. Все эти ступени, карнизы, отверстия.

— Природа бесконечно многообразна в своем разнообразии, — многозначительно произнес Электронный Наставник и даже поднял вверх указательный палец. Этот жест, в соответствии с малой программой, подчеркивал особую значимость произносимого.

— Ты хочешь сказать, ЭН, что сама по себе форма обломка еще ни о чем не свидетельствует? — попытался уточнить Рей.

— Обломки, слагающие третье кольцо этой планеты, бесконечно разнообразны по составу, размерам, очертаниям. Подавляющее большинство их — производные космовулканических процессов, ты не станешь отрицать этого, Рей. На миллиарды миллиардов случаев космический вулканизм мог однажды выдать фрагмент, похожий на дело человеческих рук.

— Правильный ответ в этом случае для нас необычайно важен, ЭН. За сотни лет космической эры люди Земли, может быть, впервые подошли к порогу, за которым их ждет ответ на одну из величайших загадок Космоса...

— Говори проще, Рей, — тихо заметил Стив. — Ты забыл, кто твой оппонент.

— Не беспокойся, Стив, — так же тихо отпарировал ЭН. — Коллега Рей выражает свои мысли всегда очень четко. Образность при четкости и корректности не помеха для надежности контакта. Рей имел в виду загадку возникновения бионтов и биологического разума. Другими словами: Земля — правило или исключение.

— Кстати, а как ты полагаешь, ЭН? — спросил Рей, с интересом поглядывая в лицо кибера.

— Или, вернее, каково среднее арифметическое из твоей начинки по этому вопросу, — пробормотал Стив, но так тихо, что ни ЭН, ни Рей не расслышали.

— Если ты не будешь возражать, Рей, я уклонюсь от прямого ответа, — сказал ЭН после небольшой паузы. — Думаю, я вправе так поступить, ибо это никак не повлияет на судьбу нашего рейса. Причина — в несовершенстве моего программирования. Это совсем не упрек. Ваше программирование тоже небезупречно. Особенно у Стива. Я считаю, что высказываться по кардинальным проблемам при подобном программировании безответственно.

— Ну как? — поинтересовался Стив, поднимаясь с кресла. — Присутствующим все ясно? Между прочим, один древний философ утверждал, что слушающий мудрее говорящего. Если не будет возражений, я иду на пульт управления и — поехали...

— Как сказал первый космонавт Земли, отправляясь в первый космический полет, — спокойно добавил ЭН.

* * *

«Падение» МП-112 к поверхности третьего кольца продолжалось совсем недолго. Светлая лента менялась на глазах. Сначала на ней появилась шагрень. Шагрень превратилась в сложный узор полос, узлов, спиралей. Потом обозначился рельеф — участки более возвышенные и углубления, в которых просвечивали далекие звезды. Постепенно проступали: краски. Они густели, ярчали, и, наконец, странный мир, к которому приближался планетолет, превратился в фантастически пестрое крошево разноцветных частиц всевозможных очертаний, форм и размеров. Это крошево медленно плыло под планетолетом, подобное исполинской реке, освещенной спокойным перламутровым светом близкой планеты. В едином движении всего потока существовали какие-то свои течения, противотечения, «водовороты», запечатленные узорами разноцветных частиц. Этот узор менялся очень медленно, но неуклонно. Одни полосы и спирали исчезали, другие проступали, видоизменялись, усложнялись.

Рей подумал, что в этих бесконечных превращениях заключена какая-то особая, таинственная жизнь удивительных колец этой все еще загадочной планеты.

Окрестности Сатурна изучаются уже несколько лет, но лишь только теперь космонавты Земли добрались до его колец. Неожиданности здесь ждали на каждом шагу. Это был удивительный природный музей горных пород, минералов, элементов и одновременно исполинская природная лаборатория, где в космическом вакууме в условиях неразгаданных еще излучений гигантской неостывшей планеты продолжалось минералообразование, росли многоцветные кристаллы неведомых соединений. Третье кольцо заключало целый океан загадок. По существу, каждый его фрагмент заслуживал того, чтобы стать темой отдельного исследования...

Их полет был поисковым. Надо установить преобладающие минералы и элементы, выяснить условия эксплуатации тех, которых на Земле и на планетах земной группы осталось мало. Во внешних кольцах преобладал лед. В крошеве его блинчатых фрагментов, окруженных более мелкими обломками, вплоть до отдельных кристаллов, лишь изредка попадались минеральные частицы небольших размеров. Однако уже во внутренних зонах второго кольца обломков горных пород и минералов стало больше. Удалось обнаружить скопление частиц, обогащенных бором, магнием, титаном, редкими землями. Это было важное открытие, важное, прежде всего, с практической точки зрения. Оно одно оправдывало затраты на их экспедицию. Но затем глазам исследователей открылся поразительный минеральный мир третьего кольца, и, наконец, эта вчерашняя находка Стива...

Может ли она служить доказательством существования неземной цивилизации? Цивилизации бесконечно древней и, скорее всего, погибшей задолго до появления на Земле человека. Рей был убежден, что может, поэтому ему так не терпелось увидеть все самому...

Наступили минуты напряженного ожидания. Стив в кресле пилота, Рей у иллюминатора прямого обзора внимательно вглядывались в многоцветный узор минерального царства третьего кольца, над которым медленно проплывал планетолет. С высоты всего двадцати километров вид, открывшийся глазу, одновременно и ошеломлял и завораживал. Все пространство под планетолетом застилал сказочный ковер, словно сотканный на черной основе из бесконечного разнообразия цветов и оттенков. В черноте основы просвечивали звезды южного полушария небесной сферы Сатурна. Вдали, там, где многоцветье ковра, постепенно тускнея, сливалось с чернотой окружающего пространства, начиналась россыпь звезд. Спокойный перламутровый свет огромной планеты, занимавшей все поле зрения слева но борту, озарял этот застывший безумный всплеск красок, усиливая их контрастность резкой шагренью теней.

— Фантастика какая-то! — пробормотал Рей, отрываясь от иллюминатора.

— Именно, — подтвердил Стив. — Не могу поймать сигналов радиозонда. Мы уже давно вошли в радиус его действия.

— Помехи?

— Нет. Помехи на других частотах. У маяка ультракоротковолновый диапазон. Сатурн на нем обычно не разговаривает.

— А что слышно в диапазоне частот маяка?

— Ничего. Абсолютная тишина.

— Значит, еще не долетели?

— Ерунда! Видишь этот голубой овоид с радужной каймой? Это было близко от него. Мы должны находиться над маяком. А он молчит...

— Позволь, я попробую, Стив, — послышался спокойный голос Электронного Наставника.

— Можешь занять кресло второго пилота.

— Благодарю.

Устроившись в кресле второго пилота, ЭН осторожно вложил мизинец левой руки с металлическим наперстком на конце в специальное гнездо на панели управления.

В кабине стало тихо. Стив внимательно вглядывался в контрольные экраны. ЭН, выпрямившись в кресле, сидел совершенно неподвижно. Рей знал, что в такие мгновения ЭН сам становился одним из огнив сложнейшей цепи приборов космического корабля.

Покинув иллюминатор прямого обзора, Рей подошел к пульту управления и остановился за креслами пилотов. Информация, которую непрерывно подавали экраны, не оставляла сомнений. Район был тот, но радиомаяк не отзывался. Наконец ЭН шевельнулся.

— Ну? — вопросительно произнес Стив.

— Ты прав. Сигналов зонда нет.

— Почему?

— Вышел из строя. Какая-то авария.

— Надо было для контроля оставить второй маяк, — заметил Рей, покусывая губы и с трудом сдерживая готовое прорваться раздражение.

— Может быть, оставить их десяток? — огрызнулся Стив.

— Ну, а что ты предлагаешь теперь делать?

— Попробуем найти так.

— Легко сказать.

— И не такое бывало. Мы поисковики. Спустимся до десяти километров...

— Вынужден внести возражение, — сказал ЭН. — Мы на допустимом пределе дальности для планетолетов данного типа. Дальнейшее сближение с необследованными космическими объектами противопоказано.

— Допустимые пределы устанавливают люди и, когда необходимо, изменяют их.

— В данном случае необходимость отсутствует.

— А что ты предлагаешь, ЭН? — Рей счел нужным вмешаться.

— Попробовать уточнить местоположение фрагмента отсюда с помощью голограмм Стива и выслать малую ракету.

— Я думаю, это будет правильно, Стив.

— Ты — капитан, — Стив пожал плечами.

— В таком случае стабилизируй планетолет над центром голубого овоида. Он, вероятно, попал на один из твоих вчерашних кадров.

— Край попал, — проворчал Стив, манипулируя клавишами на пульте управления.

— По-прежнему ничего не слышно, ЭН? — поинтересовался Рей у кибера.

— Сигналов радиозонда нет.

Через несколько минут установили по голограммам предполагаемое положение загадочного фрагмента. Выдвинули направленную антенну. Ориентировали. Радиозонд молчал.

— Лечу, — решил Рей.

— Но ты не найдешь, — скривился Стив. — Там такое крошево и все похоже. Вчера это была чистая случайность, что я... задержался возле него...

— Попробую все-таки. Может быть, разгляжу сам маяк.

— Иголка в горе металлического лома... Ты не представляешь, как все это выглядит вблизи.

— Кое-что представляю по твоим голограммам.

— Давай лучше полечу я. Мне будет проще, и, кстати, проверю свои вчерашние впечатления. Одна штука мне вчера показалась странноватой. Я не рассказывал тебе.

— Что именно?

— Какое-то непонятное радиоэхо. А теперь начинаю думать, что это могло быть и не радиоэхо.

— Рядом Сатурн с его излучениями.

Стив покачал головой:

— Нет, это не Сатурн... Если только мне не почудилось, это что-то совсем другое.

— Как оно проявлялось?

— Понимаешь, так странно, что мне даже не захотелось тебе рассказывать, особенно после той полемики с нашим уважаемым мудрецом.

— И все-таки?

— Я слышал свои собственные слова, которые адресовал тебе, но их словно бы произносил иной голос.

— Иной?

— Да... Не мой голос. Но я это плохо различал. Эхо накладывалось на твои слова, Рей. Меня в первую очередь интересовало, что говоришь ты. Я вначале даже не придал значения этому эху. Тем более что мы тогда говорили о моей находке. Оба были возбуждены. Уже на обратном пути я задумался об этом голосе.

— Значит, интервал между сигналами и отражением был довольно значительным?

— Несколько секунд. Но, понимаешь, это не было простым отражением. Слова оставались моими, но... их произносил другой голос. Словно бы женский голос, Рей.

— Он был похож на голос одной из твоих знакомых, Стив? — спросил вдруг ЭН.

Стив недовольно глянул на кибера.

— При чем тут мои знакомые? Они остались на Земле или, в крайнем случае, на Марсе.

— Нет, это важно, Стив, — и кибер многозначительно поднял палец.

— Уверяю вас обоих, это совсем не было галлюцинацией.

— Значит, эхо должно быть записано на пленке наших переговоров. Ничего не стоит проверить.

Рей сделал движение, чтобы встать.

— Не беспокойся, Рей, — сказал ЭН. — Я уже проверял. Пленку вашего разговора я прослушивал ночью, когда анализировал голограммы. На пленке только ваши голоса — твой и Стива. И ничего больше, Надежность сто процентов.

— Черт! — вырвалось у Стива.

— Эмоциональная несдержанность... — начал ЭН, снова поднимая палец.

Рей многозначительно глянул на кибера, тот кашлянул и умолк.

— Ну, продолжай, — мрачно предложил Стив.

— У нас нет времени на дискуссии, — быстро сказал Рей. — Планетолет не может долго оставаться вблизи кольца. Посмотрите на интенсивность излучения! Мы расходуем сейчас слишком много энергии на защиту. Я — согласен. Лети ты, Стив, — оставишь там второй радиомаяк, потом сразу полечу я.

— Летите оба, — предложил ЭН. — Я останусь на планетолете. По инструкции это допустимо, когда планетолет находится в фиксированном положении.

— Нет, — решительно отрезал Стив. — Сначала я полечу один, а потом — посмотрим.

— Пожалуйста, — спокойно сказал ЭН и неторопливо покинул кабину управления.

* * *

Примерно через полчаса после старта поисковой ракеты краткие сообщения Стива стали чередоваться с репликами, свидетельствующими о его растущем раздражении.

— Высота триста метров, еще один похожий фрагмент... Черт... Не он... Меняю курс... Непонятно... Высота двести... Опять не то... Миллион некомплектных киберов!.. Даже я не могу найти его... Высота триста... Меняю курс... Нет... Опять не то... А, чтоб ты аннигилировал...

— Попробуй двигаться параллельными курсами, — посоветовал Рей.

— А я что делаю? — отозвался Стив, сердито глянув с центрального экрана. — Просто не понимаю, куда он мог запропаститься.

— Как с излучением, Стив?

— На пределе.

— Тогда возвращайся. Придумаем что-нибудь другое.

— Еще пару курсов, Рей. Не мог же он испариться!

— Хорошо. Но не более пяти минут. Может быть, мы неточно определили район?

— Район определен точно, — возразил ЭН, возвратившийся в кабину управления сразу же после старта поисковой ракеты. — Стив уже несколько раз пролетал над тем местом, где должен находиться маяк.

— Почему же он не видит?

— Фрагмент мог изменить положение. Стив видит его с другой стороны и не может опознать.

— Стив, ты слышал мнение ЭНа?

— Слышал, черт побери, но мне от этого не легче. Я не могу нырнуть внутрь кольца. Промежутки тут слишком малы даже для разведочной ракеты.

— Возвращайся, Стив.

— Сейчас... Еще два курса — и возвращаюсь.

— Стив, слышно ли вчерашнее эхо? — поинтересовался кибер.

— Вначале мне показалось, что да, но сейчас я его не слышу.

— И опять был женский голос? — спросил Рей.

— Вроде бы. Слышно было плохо. Стоп... Я вижу его, будь он проклят. Действительно, этот фрагмент изменил положение. Теперь открылась площадка. Я попробую причалить, Рей.

— Не разрешай ему, — быстро сказал ЭН. — Нельзя.

— Почему это нельзя? — сердито спросил с экрана Стив. — Площадка большая и ровная. Посмотрите сами. Передаю вам изображение.

— Нельзя, — повторил кибер. — Опасно. Нарастает какое-то новое излучение.

— Возвращайся, Стив, — приказал Рей. — Немедленно возвращайся. Сбрось радиомаяк на эту площадку и — назад. Это приказ.

— Понял, выполняю, — ответил Стив. Его изображение на центральном экране вдруг расплылось и исчезло.

— Что случилось, Стив? — встревоженно спросил Рей.

— Ничего, — послышался спокойный голос Стива. — А что?

— Ты видишь нас?

— Да... А вы меня разве нет?

— Нет.

— Но ведь слышите. У меня пока все в порядке. Хотя... Вот черт!..

Послышался нарастающий шорох, и голос Стива утонул в нем.

— Стив, Стив, отвечай... Что случилось? Отвечай немедленно, Стив...

Ответа не последовало. Экран прямой видеосвязи с ракетой Стива оставался темным.

— Стив... Отвечай...

— Произошло что-то непредвиденное, — сказал ЭН. — По-видимому, ему нужна помощь, Рей.

* * *

Рей уже был готов к вылету на запасной ракете, когда ЭН сообщил, что Стив возвращается.

Рей в полетном комбинезоне, но еще без шлема торопливо вернулся в кабину управления.

— Он в зоне прямой видимости, — сказал ЭН, указывая на один из экранов. — Через тридцать пять секунд подойдет к входной камере. Можешь поговорить с ним, он слышит.

— Что случилось, Стив?

— Какая-то чертовщина, — послышался голос Стива. — Сейчас причалю, и поговорим...

— А почему нет изображения?

— Эти приборы... видеосвязи. С ними что-то случилось.

— Самочувствие? Может быть, нужна помощь?

— Нет. Я вижу планетолет и шлюз. Перешел на ручное управление.

Рей быстро взглянул на ЭНа. Тот спокойно кивнул в ответ, но промолчал.

— Что с автопилотом, Стив?

— Вот сейчас разберемся...

Спустя несколько минут они все трое сидели в центральном салоне корабля. Третье кольцо Сатурна, от которого планетолет снова удалился на три тысячи километров, опять превратилось в гладкую матово-серебристую ленту, озаренную двойным светом близкой планеты и дальнего солнца.

Вопреки обыкновению, Стив долго молчал, часто помаргивая и, видимо, собираясь с мыслями. Лицо его выглядело осунувшимся, губы были плотно сжаты. Наконец он откинулся на спинку кресла, мельком взглянул на ЭНе и, остановив взгляд на Рее, покачал головой:

— Понимаешь, никогда со мной такого не случалось... Нервы сдают... Кажется, еще никогда в жизни я так не пугался.

— Расскажи все по порядку, — попросил Рей.

— Сейчас... Хочу собраться с мыслями, а они разбегаются, словно кто-то или что-то переболтало мне мозги, как белок с желтком в курином яйце...

Он бросил быстрый взгляд в иллюминатор внешнего обзора и снова покачал головой.

— Так что, собственно, произошло?

— Ты, конечно, можешь посчитать, что я схожу с ума, Рей, — мрачно сказал Стив, отводя глаза, — но я... там, у кольца, разговаривал с кем-то, после того как... прервалась связь с планетолетом. Вернее, после того как они ее прервали.

— Кто «они», Стив?

Он потряс головой:

— Не знаю. Но я слышал их голоса. Они обращались ко мне. И я... отвечал им...

— Расскажи все с самого начала.

— Я долго искал этот проклятый фрагмент. Радиация была на пределе, и защитное поле с ней едва справлялось. Я уже подумывал о возвращении, когда неожиданно увидел его... Он изменил положение, и теперь детали, которые казались искусственными, были обращены внутрь кольца, но зато открылась довольно ровная площадка. Нашего радиомаяка я не видел. Он мог находиться в какой-нибудь расщелине. Когда я хотел причалить и высадиться, ты приказал возвращаться. А потом вдруг исчез видеосигнал. Я успел еще сбросить второй радиомаяк. Хотел сбросить его на ту самую площадку, к которой думал причалить. Но, кажется, не попал на нее. Радиомаяк исчез за каким-то выступом, и в этот самый момент отказала радиосвязь. Я перестал слышать и планетолет, и сигналы радиомаяка. Впрочем, мне кажется, что сигналы радиомаяка прекратились чуть раньше...

— Кажется? — вырвалось у Рея.

— Понимаешь, еще до того, как прервалась связь с планетолетом, я услышал в наушниках какие-то завывания. Полагал, что это Сатурн, что усилились помехи, тем более что и внешняя радиация росла. Но сквозь помехи я еще различал сигналы радиомаяка, пока он сближался с фрагментом. А после того, как он исчез за скальным выступом — я видел этот момент, потому что находился всего в ста метрах, — уже ничего нельзя было разобрать. И тут же прервалась связь с планетолетом.

— Ну, а что с голосами, Стив?

— С голосами? — он принялся тереть ладонью лоб. — Ну конечно. Голоса... Знаешь, Рей, я думаю, что и вчера они были. Понимаешь, не эхо, а эти голоса...

— Но на пленке ничего не оказалось.

— Да-да, конечно... И это самое забавное во всей абракадабре.

Стив опять умолк, откинулся в кресле, сжал ладонями виски и закрыл глаза.

ЭН тихо встал. Сделав Рею предостерегающий знак, он бесшумно вышел из салона.

Стив продолжал сидеть неподвижно, не открывая глаз. Пауза затягивалась, и Рей счел необходимым прервать ее.

— О чем же говорили голоса?

Ответа не последовало.

— Что с тобой, Стив? Почему молчишь?

Тишина... Рей осторожно коснулся плеча товарища. Руки Стива бессильно упали вдоль туловища, и голова откинулась назад. Он или спал, или находился в глубоком обмороке.

Когда, спустя несколько минут, ЭН возвратился в салон, он застал Стива лежащим на диване. Рей, присев возле, задумчиво перебирал прозрачные упаковки лекарств.

— Я дал ему препарат «УН-четыре», — сказал Рей в ответ на вопросительный взгляд ЭНа. — Он потерял сознание, но сейчас уже приходит в себя.

Кибер кивнул понимающе. Потом спросил:

— Перенесем в кабину?

Стив шевельнулся. Не открывая глаз, пробормотал:

— Не надо... Мне лучше. Сейчас сам встану.

— Нет, — возразил Рей. — Лежи и отдыхай.

ЭН поманил Рея пальцем и, не отрывая немигающего взгляда от его глаз, сказал совсем тихо:

— На пленке нет ничего, кроме записи вашего разговора.

— А что было со связью?

— Ничего. Аппаратура в полном порядке. Но отключена... Понимаешь? Он сам все отключил, — ЭН кивнул в сторону Стива. Зеленый медальон на груди кибера светился ярче обычного.

* * *

Разговор со Стивом не рассеял сомнений Рея. Конечно, все это было очень похоже на галлюцинацию. Стив уверял, например, что отвечал на голоса. Его «ответов» пленка тоже не зафиксировала. И однако что-то настораживало... Стив очень опытный космический пилот. Они летают вместе уже давно. Никогда ничего подобного с ним не случалось. Впрочем, и в четвертом столетии космической эры космос продолжает задавать людям загадки и остается Великим Неведомым... Немало знаменитых асов вынуждены были навсегда отказаться от космических полетов. Диагнозы медиков в таких случаях звучали по-разному, но смысл оставался один и тот же: боязнь Неведомого... Она возникала неожиданно, в самых различных ситуациях, и, вероятно, именно она была истинной причиной многих загадочных катастроф в космосе. Поэтому медики были безжалостны: при первых же признаках этого странного заболевания космонавтов дисквалифицировали навсегда. Похоже, что и Стиву теперь не избежать дисквалификации. Какая, в сущности, несправедливость! Споткнуться на пороге такого открытия. Виноват, конечно, он — Рей. Не следовало посылать Стива одного в этот последний полет. Его возбуждение и стычки с ЭНом говорили сами за себя. Лететь должен был он — Рей...

И он полетит, должен полететь, несмотря на то что Электронный Наставник возражает против еще одного сближения с загадочным обломком. Но голограммы недостаточно. Рей должен увидеть все вблизи сам, своими глазами. Кроме того, надо извлечь обратно зонды радиомаяков с минеральными пробами. А может, удастся даже осуществить и высадку... ЭН утверждал, что она очень опасна, и Стив подтвердил это. Однако люди Земли смогли проникнуть так далеко в космос именно потому, что рефлекс поиска у них был сильнее инстинкта самосохранения.

Есть, правда, параграф Космического устава: «В случае серьезного заболевания одного из космонавтов планетолет с экипажем из двух человек должен немедленно направиться на ближайшую стационарную базу». Ближайшая стационарная сейчас на Ганимеде. Сделали они немало, даже если исключить последнее открытие. Но именно это последнее — самое поразительное. Как же остановиться теперь на полпути... Никогда еще за три с половиной столетия космической эры перед людьми Земли не возникал так зримо довод, что они не одиноки в бесконечной Вселенной. Если, конечно, сама форма обломка является таким доводом. Вещественный состав может оказаться вторым доказательством. Но для этого надо извлечь обратно зонды или высадиться на фрагмент.

А как быть с тем параграфом? Стив, правда, твердит, что он совсем здоров, что страх, испытанный в полете, и обморок — глупые случайности. Кроме того, их все-таки трое: ЭН — полноправный участник экспедиции. Действующий Космический устав утверждался более десяти лет назад. Тогда еще не существовало кибернетических интеллектов, подобных ЭНу. Ки. беров предыдущих поколений устав не принимал во внимание. Но ЭН не обычный кибер. Как же теперь с этим параграфом? Сознательное нарушение Космического устава тоже грозит дисквалификацией. Как он должен поступить?

Мысли возвращались словно по кругу, гоня сон. А отдых был необходим, Рей чувствовал это. Выскользнув из своего спального «кокона», он прошел в душевую. Пробежал взглядом программы, выбрал голубую, которой никогда не пользовался. Под кнопкой этой программы была надпись: «При крайнем возбуждении. Предельно успокаивает». Однако и после успокоительных водно-воздушных процедур голубой программы заснуть удалось не сразу.

Они вылетели вдвоем с ЭНом, оставив Стива одного на планетолете, зависшем в ста километрах над голубым овоидом. До самого старта разведочной ракеты ЭН продолжал настойчиво отговаривать Рея от полета. Только заняв кресло второго пилота в тесной кабине ракеты, он наконец умолк и, вложив пальцы левой руки в специальные гнезда на панели управления, словно бы отделился от Рея, хотя теперь они сидели совсем рядом. Локтем правой руки, лежавшей на поручне кресла, Рей ощущал сквозь ткань эластичного комбинезона гибкий и подвижный локтевой сустав кибера. Взгляд ЭНа был устремлен вперед, в иллюминатор прямого обзора. Показания приборов на панели управления не интересовали его. Подключившись к электронному мозгу ракеты, он сам стал контрольным огнивом сложнейшей электронно-вычислительной аппаратуры маленького космического корабля.

Падение ракеты к поверхности третьего кольца было недолгим. Золотистая, медово-перламутровая окраска кольца потемнела, и почти тотчас проступили все оттенки видимой части спектра. Цвета, подчеркнутые тенями и чернотой промежутков, стали контрастными и резкими. Голубоватое пятно овоида потерялось в фантастической пестроте красок.

Только теперь Рей по-настоящему оценил поразительное искусство Стива, сумевшего отыскать в этом разноцветном хаосе единственно нужную крупицу с умолкнувшим радиомаяком. Смогут ли они повторить головоломное решение? Рей с сомнением взглянул на своего спутника.

Электронный Наставник сидел совершенно неподвижно. Казалось, он вслушивается в журчащие напевы электронной аппаратуры корабля. Рей видел только античный профиль, обрамленный золотистой бородкой, и зеленый глазок медальона, который светил спокойно и ровно.

— Вы отклонились в сторону, — послышался с одного из экранов голос Стива. — Ваша поправка...

— Все в порядке, Стив, — спокойно сказал ЭН, — уже подсчитана. Через несколько минут мы выйдем к тому фрагменту. Ориентируемся по твоим голограммам. Держу их в памяти и сопоставляю с реальной картиной. Не все голограммы хороши, но пользоваться ими для общей ориентировки можно.

Лицо Стива на экране искривила не то усмешка, не то гримаса, но он промолчал.

— Передать тебе управление? — спросил Рей, бросив быстрый взгляд на Электронного Наставника.

— Уже принял — через автопилота, — спокойно ответил ЭН, не повернув головы.

«Феноменальная конструкция! — мелькнула мысль в мозгу Рея. — А впрочем, почему «конструкция»? Ассоциативное логическое мышление, необъятная память, практически мгновенные тормозные реакции... Значит — и воображение, и сила, способная его обуздать. Что, собственно, нас различает? Он даже совершеннее меня. Ему не нужен воздух для дыхания и специальная пища. Достаточно небольшой подзарядки, в крайнем случае прямо от солнца, через солнечные аккумуляторы. Если мы осуществим высадку, он может без скафандра выйти в космос, даже минуя шлюзовые камеры, и оставаться там неограниченно долгое время. Люди сами создали этот искусственный интеллект, может быть более совершенный, чем их собственный. Если он еще и не совершеннее нас, то рано или поздно сможет достичь совершенства, и тогда... Не они ли придут нам на смену в созданной нами же технологической цивилизации?»

— Мы над этим фрагментом, Рей, — послышался спокойный голос Электронного Наставника. — Ты по-прежнему хочешь осуществить высадку?

Рей окинул взглядом экраны. На одном застыло напряженное лицо Стива. На остальных медленно смещался разноцветный хаос каменных глыб, из которых состояло третье кольцо. Они были всевозможной формы и размеров: одни округло сглаженные, другие угловатые, с зазубренными краями, иссеченные глубокими, зияющими трещинами. Размеры бесконечно варьировали — от огромных скальных обломков, поперечником во многие десятки метров, до небольших камней, которые можно было взять в руку. Все это разноцветное крошево медленно двигалось по каким-то своим законам.

— Ты видишь его? — спросил с экрана Стив.

— Кажется, да, но не вижу наших зондов.

— А что в эфире?

— Твой голос и... обычные помехи.

— А эхо?

— Пока нет никакого эха.

— Странно...

— Странно другое, Стив. Я не вижу ни наших зондов, ни тех деталей, которые мы приняли за искусственные. Фрагмент, по-видимому, тот, но...

— Это тот фрагмент со стопроцентной вероятностью, — спокойно сказал ЭН, — прямо под нами овальная зеленая площадка, пересеченная красноватыми жилами. Ее край есть на многих голограммах Стива. Фрагмент снова изменил положение относительно плоскости кольца.

— Овальная зеленая площадка с красными жилами, — повторил с экрана Стив. — Припоминаю...

— Странно, что при такой подвижности обломков они давным-давно не превратились в пыль, — заметил Рей, осторожно ориентируя ракету так, чтобы иллюминатор прямого обзора был обращен в направлении зеленой площадки. — И уж совсем непонятно, как в этом крошеве могли сохраниться остатки каких-то искусственных сооружений...

— По-видимому, столкновения обломков тут происходят крайне редко, — сказал Электронный Наставник, не отрывая взгляда от иллюминатора прямого обзора. — Это совершенно ясно. Касания частиц нигде не видно. Всюду существуют промежутки. То же было и на всех без исключения голограммах. Движения внутри кольца уравновешены. Существуют какие-то силы отталкивания, не позволяющие фрагментам касаться друг друга.

— Непонятно, — повторил Рей.

— ЭН прав, — вмешался с экрана Стив. — Я тоже нигде не наблюдал касания фрагментов.

— Даже если столкновения происходят с частотой один раз в тысячу лет... — начал Рей и вдруг насторожился и умолк.

— Вот если мы своим вмешательством или посадкой нарушим тут порядок движения, — сказал ЭН, — столкновения начнутся с вероятностью сто процентов, и трудно будет прогнозировать их результаты.

— Ты слышал, Рей? — спросил с экрана Стив.

— Да, теперь слышу. Странно, очень странно...

Электронный Наставник повернул к нему бесстрастное лицо.

— Что ты слышишь, Рей?

— Голос... Чей-то голос... Ты разве ничего не слышишь, ЭН?

Кибер медленно покачал головой:

— Только тебя и то, что говорит Стив. Больше ничего.

— Вслушайся хорошенько...

— С вероятностью сто процентов на наших частотах связи нет ничего, кроме обычных помех.

— Но я же ясно слышу! — воскликнул Рей. Он подался вперед, и на его лице застыло выражение напряженного внимания.

С экрана Стив кивал понимающе и удовлетворенно.

— Отключаю каналы связи с планетолетом, — сказал вдруг Рей, не глядя на экран. — Они мешают мне в установлении контакта. Ты понял, Стив? Отключаюсь на некоторое время.

Стив беспокойно шевельнулся на своем экране.

— Подожди... — начал он, но экраны уже гасли один за другим.

Рей прижался лбом к иллюминатору внешнего обзора. Напряженно вглядывался в зеленую с красными разводами площадку, над которой, всего в нескольких десятках метров, неподвижно повисло дисковидное тело разведочной ракеты. Потом глаза его закрылись и голова бессильно упала на грудь.

* * *

— С ним произошло то же, что с тобой, Стив, — сказал Электронный Наставник. — Сначала галлюцинации, потом обморок. Когда он потерял сознание, я включил экраны связи и возвратился.

— Это не обморок, — слабым голосом возразил Рей. — Скорее гипнотический сон. Они пытались загипнотизировать меня...

— Кто «они», Рей?

— Они... Чьи голоса мы слышали.

ЭН беспокойно шевельнулся на своем месте:

— Со стопроцентной вероятностью...

Его зеленый медальон засветился прерывисто и ярко.

— Со стопроцентной вероятностью, дорогой, — подхватил Стив, — вся эта чертовщина лежит за пределами твоих возможностей. Наших, впрочем, тоже, — помолчав, добавил он.

Электронный Наставник поднял вверх указательный палец:

— Электромагнитные колебания любой частоты...

— Очевидно, мы имели дело не с электромагнитным полем, — тихо сказал Рей. — Это что-то другое. Может быть, биополе...

— Все поля имеют электромагнитную природу.

— Все известные, ЭН, для которых люди и создали теорию электромагнетизма. Но многое еще остается за пределами современной науки. Гравитация, например. Мы научились воспроизводить ее искусственно, но природа ее по-прежнему неясна. То же самое и с биополями. Предполагается, что они должны существовать. А вот каковы их свойства, возможности...

— Помолчи, Рей, — посоветовал Стив. — Тебе еще не следует так много говорить. Помолчи и полежи спокойно. У нас достаточно времени, чтобы все, не торопясь, обсудить и принять решение.

Они втроем снова находились в центральном салоне своего планетолета. Рей лежал на диване. Стив и Электронный Наставник расположились поодаль в креслах. В салоне стало тихо. Лишь чуть слышный журчащий напев главного электронного мозга корабля доносился из-за полуотодвинутой двери, ведущей в коридор.

Рей первым снова нарушил молчание:

— Надо известить Базу на Ганимеде, Стив. Сообщить о нашей находке. Кто знает, какие последствия она может иметь для человечества.

— Ты имеешь в виду последствия... контакта?

— Все дело в том, с чем мы столкнулись? Что это — ретранслятор в иную звездную систему или осколок давно минувшего — «письмо», оставленное исчезнувшей цивилизацией нашей солнечной системы? Например, от братьев по разуму с Фаэтона?

— Или эпидемия галлюцинаций у земных космонавтов, — невинно заметил Электронный Наставник.

— Для любой эпидемии нужна причина, дорогой, — усмехнулся Стив. — Если бы это произошло только со мной или только с Реем, тогда другое дело. Кого-то из нас надо было бы списать на Землю. А так получается, что причина в этом куске камня — там, в тысяче километров под нами. Я теперь начинаю думать, что и вышел-то на него не случайно. А что?.. Могло сработать это самое биополе, — и Стив постучал себе указательным пальцем по виску. — Они знали, чего хотят, — добавил он, подмигнув Рею.

— Но ваши реакции различались, — сказал Электронный Наставник.

— Различались, — кивнул Стив. — Меня охватил страх, а его, — Стив указал на лежащего Рея, — любопытство. Но мы оба не успели по-настоящему вступить в контакт. Я — потому что сбежал сам, а он — потому что его увел ты.

— Я должен был так поступить, — возразил Электронный Наставник.

— Возможно... Хотя не со стопроцентной вероятностью. Устройство это, скорее всего, предназначено для контакта с иным разумом. Едва ли это ловушка для наивных космонавтов. И если я прав, надо было выдержать весь сеанс связи до конца. Тогда, может быть, не осталось бы и болезненных последствий. Ведь в контакт мы вступали постепенно, а прерывали его очень резко...

— Ты, вероятно, прав, Стив, — заметил Рей, не поднимая головы. — Для меня этот контакт только начинался. Сначала голоса. Я их не понимал, но слышал все явственнее. Их было два — мужской и женский.

— Я слышал только женские, — вставил Стив.

— Вероятно, это была своего рода «настройка аппаратуры». Настройка на «твою волну», Стив, и на мою... Я стал догадываться, что воспринимаю эти голоса не слухом. Они звучали прямо в мозгу. Тогда я попытался их понять, и, кажется, начал понимать. Возникли какие-то странные зрительные образы. Я словно бы становился кем-то из моих собеседников и его глазами увидел другого. То была прекрасная женщина в легких, прозрачных одеждах. Грудь ее высоко вздымалась, в ее глазах я читал решимость, скорбь и огромное знание. Она что-то говорила мне, в чем-то хотела убедить... Я видел ее все ближе... А потом — сразу тьма, и я очнулся на этом диване.

— Я должен был так поступить, — повторил Электронный Наставник, но в его голосе уже не прозвучала прежняя убежденность.

— Все правильно, ЭН, — заметил после долгого молчания Стив. — И тем не менее...

— Тем не менее придется попытаться еще раз, — заключил Рей, поднимаясь с дивана. — Но сначала надо связаться с Базой на Ганимеде.

* * *

Оказалось, что это невозможно. И Ганимед, и Марс, и Земля не находились в зоне прямой радиовидимости. Их заслоняла громада Сатурна.

— Через трое земных суток станет возможной радиосвязь с Марсом, — объявил Электронный Наставник, закончив необходимые расчеты.

— Что предпринимаем? — поинтересовался Стив.

— Пойду на установление контакта еще раз, — объявил Рей.

— Не одобряю это решение, — сказал ЭН.

— А что ты предлагаешь?

— Возвращение. Задача поиска выполнена. Остальное — космический мираж. Причина — утомление вашей психики.

— Почему же мираж возникает лишь возле глыбы, на которой сохранились следы искусственных сооружений?

— Вероятность искусственного происхождения...

— Помню: пятьдесят процентов. Либо — либо...

— Человеческий разум несовершенен и ненадежен. Легко утомляется и быстро выходит из строя. Программирование несовершенно. Его ощущения за пределами опыта иррациональны.

— Это тебе подсказывает твой собственный опыт, ЭН?

— Так говорится во множестве ваших книг, посвященных человеческому мозгу. Должен ли я верить им?

— Должен верить. Тем не менее возможности мозга еще далеко не раскрыты. Сейчас мы на пороге Неведомого. Тебе понятен смысл этого выражения?

— Конечно. Порог Неведомого — граница знания и незнания. Мы знаем, что третье кольцо этой планеты состоит из каменных обломков.

Мы знаем также, что у этой планеты нет радиационных поясов. Значит, все ее излучения поглощаются веществом колец. И мы совершенно не знаем, Рей, какие дополнительные свойства приобрело это вещество, миллиарды лет поглощая заряженные частицы. И как оно может воздействовать на несовершенный и легко разрушаемый человеческий мозг.

— Справедливо, ЭН. Но ты говоришь об электромагнитных излучениях. Им противостоят наши защитные поля, достаточно надежные, как тебе хорошо известно. Сигналы же, принятые мозгом — моим и Стива, — нечто иное. Кстати, они свободно проникли сквозь защитное поле ракеты, но не были восприняты твоим электронным интеллектом. Это особый вид энергии, воздействующий только на человеческий мозг.

— Ты хочешь сказать, что мое программирование тоже несовершенно?

— Твое программирование превосходно, ЭН, но в природе, по-видимому, просто не существует единого способа объять необъятное. Что-то находится за пределами наших возможностей, что-то за пределами твоих. Но все вместе, сообща — мы, вероятно, владеем всем необходимым.

— Я должен буду снова лететь с тобой, Рей?

— Да.

— И ты по-прежнему хочешь осуществить высадку на эту глыбу?

— Если потребуется.

— От чего это будет зависеть?

— Прежде всего от того, удастся ли установить контакт.

— Контакт с чем?

— Ну, этого мы пока не знаем...

— С миражем, — подсказал Стив. — С миражем, который возникает каждый раз, когда кто-нибудь из нас приближается к этой проклятой глыбе. С миражем, которого ты не в состоянии увидеть и понять, ЭН, потому что... Словом, все это пока научная гипотеза, дорогой. А гипотезы, как известно, бывают неправильные, правильные и научные. Научные надо проверять. Вывод: гипотезу Рея необходимо проверить. Я для этой проверки, по мнению Рея, не подхожу, значит, остаетесь вы с ним, вернее, остается он, потому что тебе будет отведена роль тормоза безопасности. Ты остановишь его в тот момент, когда он попытается приоткрыть дверь туда, откуда космонавты не возвращаются.

— Приоткрыть дверь... — медленно повторил Электронный Наставник. — Нет. Этого нельзя делать. Теперь я уверен, хотя и не знаю почему. Вы называете это интуицией, но у меня не может быть интуиции. Только подсчитанная вероятность и прогноз. А для прогноза недостаточно данных.

— О чем ты? — спросил Рей, внимательно глядя на Электронного Наставника.

— Трудно объяснить словами. У меня есть особый индикатор самоутверждения, сопряженный с этим медальоном, — ЭН коснулся тонкими белыми пальцами зеленого медальона на груди. — Я не знаю, как это происходит, но... пока медальон включен, я ощущаю себя личностью, вероятно в чем-то подобной вам. Если его выключить — а иногда, это происходит автоматически, при эмоциональных перегрузках, — я превращаюсь в машину — очень совершенную электронную машину, но не более... Исчезает все, что, вероятно, и составляет содержание личности. Наступает удивительное спокойствие там, внутри, и я тогда способен только выполнять приказы — точно, но бездумно. И вот при включенном медальоне я несколько раз улавливал какое-то странное излучение. Излучение опасности? Не знаю, что это такое. Оно не поддается... количественному анализу. Я не мог определить и источник. Может быть, все третье кольцо этой планеты. Может быть, какие-то его части. Но что-то такое существует...

— А раньше ты... не ощущал этого, ЭН?

— Когда раньше, Рей?

— До того, как мы появились в окрестностях третьего кольца.

— Нет.

— Когда ты уловил это впервые?

— При одном из полетов Стива. Это был его восьмой вылет к кольцу.

— В восьмом я чуть не зацепился за одну глыбу. Понимаешь, она повернулась, когда я проходил над ней.

— Ты этого не рассказывал, Стив.

— Мелочь... Ну, царапнул бы корпус ракеты. Терранит немного покрепче всех этих трухлявых скал.

— Неизвестно, Стив. Мы ведь еще ни разу не касались их.

— Видно невооруженным глазом. Я полетал над этим каменным лесом.

— И когда еще ты ощущал излучение опасности, ЭН?

— При ваших сближениях с глыбой миражей. Особенно отчетливо, когда Стив летал туда второй раз и хотел причалить. Я тогда предупредил об опасности.

— Помню. Я тотчас приказал Стиву возвращаться. А вчера тоже?

— Да. Очень отчетливо.

— Но почему ты не сказал?

— Приборы ничего не показывали. Ты мог мне не поверить. Я тоже стал сомневаться. Может, что-то было не в порядке со мной, как перед тем у Стива, а потом у тебя.

— Все это очень странно, — задумчиво сказал Рей. — Если к этому еще добавить выход из строя двух наших зондов...

— Или даже их исчезновение, — добавил Стив. — Ведь я так и не обнаружил своего первого зонда, а вы вчера не видели второго.

— Сами зонды никуда не могли деться, — махнул рукой Рей. — Глыба меняла ориентировку. Мы их разыщем при следующем полете. Почему они замолкли? Конструкция надежна и никогда раньше не подводила.

— Выясним... Если вернем их.

— Ты сомневаешься, Стив?

— Меня смущает эта чертова глыба, которая вдруг начинает разговаривать голосами, отдающимися прямо в мозгу. Может, прав наш Мудрец, и все это не более чем миражи, галлюцинация?

— Для них тоже должна быть причина.

— Она в нас самих, Рей. Ты отдал космосу без малого двадцать земных лет. И я около того. Срок годности серых клеток подходит к концу.

— Ерунда. Летают и много дольше.

— Смотря где, старик. Здесь мы с тобой в первопроходцах. Предки наши предпочитали обходить окрестности Сатурна стороной.

— Не было нужды, вот и обходили.

— Тоже не совсем точно, шеф. Нужда была. Лет сто с лишним назад экспедиции сюда направлялись... Но неудачно... Так, что ли, Мудрец?

Зеленый медальон на груди Электронного Наставника засветился ярче, когда ЭН заговорил:

— Как всегда, ты прав, Стив. Несколько экспедиций к Сатурну в начале прошлого века действительно окончились катастрофами. Причины катастроф остались невыясненными. Но корабли были несовершенные, на примитивном ядерном горючем. Защитных полей не имели. У космонавтов не было нынешнего опыта космической навигации.

— А у нас он теперь есть, — пробормотал Стив. — Особенно внутри кольца. Поэтому останемся оптимистами, тем более что иного выхода нет...

— Мне не нравится твое настроение, Стив, — резко сказал Рей. — Возьми себя в руки. Осталось недолго. Завтра последний разведочный полет — и возвращаемся на Базу.

— Есть взять себя в руки перед последним полетом, — сказал Стив, поднимаясь. — Если я правильно понял, совет окончен и можно идти спать.

* * *

Уже два с половиной часа планетолет МП-112 висит неподвижно над голубым овоидом третьего кольца. Отсюда, с высоты ста пятидесяти километров, детали структуры кольца почти неразличимы. Лишь овоид выделяется бледным голубоватым пятнышком на светлой серебристо-медовой поверхности, пронзающей черноту космоса.

Стив переводит взгляд с иллюминатора прямого обзора на экраны связи. На одном — кабина разведочной ракеты. Две головы почти рядом. Голова Рея наклонена вперед. Глаза закрыты. Узкий подбородок упирается в грудь. Морщины вокруг глаз и плотно сжатых губ углубились и кажутся еще более резкими. Рядом широкое бледное лицо, обрамленное золотистой бородкой. Неподвижные круглые глаза ЭНа устремлены с экрана прямо на Стива. Вот губы его шевельнулись. Электронный Наставник хотел что-то сказать и не сказал. Повернул голову, взглянул на Рея, потом — куда-то в сторону. «Смотрит в иллюминатор прямого обзора», — понял Стив и тоже перевел взгляд на второй экран. На втором экране то, что ЭН видит сейчас в иллюминаторе. Иссеченная глубокими трещинами зеленоватая скальная поверхность. Слева от нее узкий уступ-полка, словно сложенный из геометрически правильных плит, плотно прилегающих друг к другу. Над уступом прямоугольное отверстие, и в его глубине что-то похожее на ступени.

«Этого же не было, — мелькает в голове Стива. — Или проклятая глыба все время меняет положение? Откуда взялось отверстие и куда оно ведет?»

— Что там еще за дырка, ЭН? — спрашивает Стив, не глядя на центральный экран.

— Углубление, ведущее внутрь глыбы, — спокойно отвечает с центрального экрана ЭН. — Оно было на одной из твоих голограмм, но в ином ракурсе. А теперь ракета стабилизирована точно напротив него.

— Расстояние.

— Пятьдесят пять метров.

— А если подойти чуть ближе?

— Нет.

«Упрямый черт,–думает Стив. — Можно спокойно подойти еще метров на тридцать ближе, и тогда удастся заглянуть внутрь».

Но он молчит. Управление ракетой Рей поручил ЭНу и попросил Стива не вмешиваться. Интересно, что «видит» сейчас сам Рей? Он в трансе уже больше часа.

— Как его самочувствие? — спрашивает Стив, сердито взглядывая на Электронного Наставника.

— Сейчас пульс и дыхание нормальные. Кровяное давление тоже. Несколько минут назад пульс резко ускорился, но потом вернулся к норме. Энцефалограмма свидетельствует о напряженной работе мозга.

— Подождем еще?

— Конечно. Он приказал не будить его без крайней необходимости.

— Не нравится мне все это, — ворчит Стив, но так тихо, что ЭН не слышит.

Проходит еще час. Рей продолжает сидеть без движения. ЭН ритмически переводит взгляд с приборов, фиксирующих состояние Рея, на экраны связи и иллюминатор.

Наконец Стив не выдерживает:

— Не пора ли кончать этот сеанс, Мудрец?

— Нет.

— Я начинаю опасаться за него.

— Его физическое состояние в норме, и энцефалограмма не показывает нарушений. Мозг продолжает напряженно работать.

— Сколько это может продолжаться, черт побери!

ЭН на экране молча пожимает плечами и демонстративно отворачивается к иллюминатору.

— Снаружи ничего нового? — спрашивает спустя несколько минут Стив.

— Ничего.

— Как защитное поле?

— В порядке.

Неразговорчив же сегодня Электронный Мудрец. Собственно, так и должно быть, и Стив на его месте, наверное, вел бы себя так же. «На его месте!» — Стив даже подпрыгивает при этой мысли. Получается, что они взаимозаменяемы? Он, Стив, знаменитый космонавт, отдавший двадцать лет жизни покорению Космоса, и этот золотобородый манекен, набитый интегральными схемами, кристаллами и проволокой. В сущности, сегодня Рей поручил ему даже более ответственную функцию, чем Стиву... И право решать теперь у него, а не у Стива. И все оттого, что Стив позорно струсил тогда у этой проклятой глыбы. Не понял, в чем дело, перепугался и сбежал. Хотя, в чем дело, непонятно и сейчас. Одни гипотезы. А гипотезы, как известно, бывают правильные, неправильные и научные... Научные — это Рея, неправильные — его, Стива, а правильные — конечно, у Электронного Мудреца. Они — среднее арифметическое из всего, чем его набили. В данном случае Мудрец полагает, что ничего реального нет, что два космических аса споткнулись на собственных галлюцинациях. Если это так, значит, все вокруг сплошная бессмыслица, но Мудрец принимает в ней активное участие и не хочет ее прервать. С ума можно сойти от всего этого! Куда проще вести разведочную ракету над каменным лесом третьего кольца... И надо же было ему наткнуться на эту проклятую глыбу. Как все было бы легко и просто без нее. Ведь в конце концов, если даже Рей и «разгрызет» эти голоса, где критерий объективности его оценки? Сама глыба? Но кто отыщет ее снова в бесконечном океане каменных обломков? Тут и сотни электронных мудрецов не помогут. Что же это, как не погоня за призраком. Нет, он на месте Рея...

— Внимание, Стив, он пробуждается...

Голова Рея на экране шевельнулась. Он глубоко вздохнул и открыл глаза. ЭН дает ему какие-то таблетки, но Рей отрицательно трясет головой. Протягивает руку к пульту управления. ЭН что-то говорит, и Рей, видимо соглашаясь, кивает в ответ. Картина на втором экране начинает меняться. Разведочная ракета медленно обходит вокруг глыбы. Стив узнает знакомые очертания. Вот эти проклятые формы, похожие на развалины. Но рядом что-то новое. Правильная воронка, совсем свежая. След удара? Может быть, метеорит? Стив готов поручиться, что ее раньше не было. Что еще за чертовщина? Воронка привлекла и их внимание. Она надолго остается в поле зрения.

— Что там такое, Рей?

— Терпение, Стив... Пока все идет превосходно. На Земле тебе уже обеспечено бессмертие.

Голос у Рея какой-то странный. Словно надтреснутый. Может быть, это помехи? Они явно усиливаются. Даже изображения стали нечеткими.

— Как там защитное поле, Рей?

— В порядке.

Это ответил ЭН. Рей занят сейчас глыбой. Интересно, почему он упомянул о бессмертии? Хотел сострить? Ему не свойственно...

Поле зрения на втором экране снова начинает смещаться. Развалины и воронка исчезают, открывается довольно широкая зеленая площадка. На ее краю еще одна воронка. Тоже совсем свежая. Уж ее-то наверняка не было. Стив собирался причалить к этой площадке и внимательно осмотрел ее.

— Слушай, Рей, кажется, на этой проклятой глыбе появилось кое-что новое.

— Две воронки? ЭН утверждает, что их нет на голограммах.

— Второй определенно не было, Рей.

— Значит, метеорит. Может быть, глыба поэтому и изменила ориентировку относительно плоскости кольца?

— Что вы там еще разыскиваете?

— Твои зонды. Их нигде не видно.

— Черт с ними! Возвращайтесь. Защитное поле у вас должно быть уже на пределе.

— Надо взять пробы минералов. Если не найдем твоих зондов, придется запускать еще один или высаживаться.

— А что с голосами? Ты их уже не слышишь?

— Сейчас нет. Это их «устройство», видимо, израсходовало весь запас энергии и теперь должно снова зарядиться. Но я узнал поразительные вещи, Стив.

— Воображаю...

— Даже вообразить не можешь. Это было послание фаэтонцев.

— Фаэтонцев?

— Они, конечно, называли себя иначе. Они жили на пятой планете, которую мы окрестили Фаэтоном. Понимаешь, этот Сав Ченко был прав.

— А теперь?

— Что теперь?

— Где они теперь?

— Нигде. Их прах давным-давно развеян по Вселенной. Как и сама их планета. Фаэтон погиб около двух миллиардов лет назад. И они все — вместе с ним.

— Но голоса? Это же ретрансляция!

— Это особая запись их мыслей, которые они хотели передать братьям по разуму. Запись-предостережение.

— А где она хранилась, запись? Где воспроизводящая аппаратура? Если в игру входят два миллиарда лет...

— Сама запись оставлена в этой глыбе. В глыбе, которую ты обнаружил, Стив, и в других, рассеявшихся по всей Вселенной. По-видимому, она хранится в каких-то кристаллах. Я не понял. Это слишком сложно. Нашей биологической науке еще очень далеко до их знания. Ну, а «воспроизводящая аппаратура» — мозг. В данном случае — мой мозг.

— Почему же они не рассеялись по Вселенной, если умели больше нашего? Почему не покинули свою планету, раз догадались, что она обречена?

— Почему-то не смогли. Все их попытки достигнуть иных планет кончались страшными катастрофами.

— Непонятно.

— Очень много непонятного, Стив. Их послание, как блеск молнии. Мне кажется, я стал старше, по крайней мере, на десять тысяч лет. А ведь я понял так мало. Но главное не в этом. Главное, что человеческий разум не одинок во Вселенной. Два центра разумной жизни возникли так близко. Значит, существуют и другие. Значит, наше стремление к звездам...

— Подожди, Рей. Не увлекайся! Кому они адресовали свое послание? Ведь если это было действительно два миллиарда лет назад...

— Разуму... Разуму Вселенной. Они были уверены, что не одиноки. И лучшие из них хотели предостеречь. Они сами повинны в гибели своей цивилизации и планеты. Перед моими глазами промелькнули чудовищные картины всеобщего уничтожения в бессмысленнейших войнах. Мы счастливо избежали некоторых опасностей нашего развития, но наша технологическая цивилизация, подобно их погибшей цивилизации, таит еще и другие... Сейчас нет времени подробно рассказывать, Стив. Потом, на пути к Ганимеду, ты узнаешь все. Твое открытие отразится на судьбах дальнейшей истории Земли.

— Наше открытие, Рей...

— Нет. Главное совершил ты. Ты отыскал их письмо, а я только прочел в нем несколько строк.

— Не будем спорить. Возвращайтесь.

— Еще немного терпения, Стив. Я все-таки хочу высадиться на эту глыбу.

— Причаливание исключено, Рей.

— Знаю. Можно десантироваться с помощью индивидуального двигателя и потом так же возвратиться.

— Твой скафандр недостаточно надежен для такого эксперимента.

— Высадка будет очень короткой, Стив.

— Риск слишком велик. Для человека, Рей. Уж если высадка тебе так необходима, пусть лучше ее осуществит ЭН. Наведенную радиацию мы с него потом легко удалим.

— Ты слышал, ЭН?

— Я готов.

— А не боишься?

— Мне неизвестно это ощущение, Рей. Кроме того, перед выходом могу отключить индикатор самоутверждения.

— Хорошо. Ты только возьмешь образцы скал и того материала, из которого сложены руины. И заглянешь в отверстие, ведущее внутрь глыбы.

— Я понял, Рей.

* * *

Все дальнейшее свершилось слишком быстро, чтобы Стив успел вмешаться. ЭН выскользнул из ракеты через несколько минут. Его оранжевый комбинезон был отчетливо виден на фоне зеленой площадки, над которой неподвижно висела ракета. Кажется, ЭН еще не успел коснуться глыбы, когда навстречу ему ударила ослепляющая искра и на месте оранжевого комбинезона на мгновение вспыхнуло маленькое нестерпимо яркое солнце. Все экраны связи на планетолете МП-112 погасли одновременно, потому что отброшенное вспышкой дисковидное тело ракеты столкнулось с каменной глыбой, породив еще одно небольшое солнце. С расстояния в сто двадцать километров оно даже не показалось Стиву слишком ярким. Когда и оно погасло, на серебристо-перламутровой глади кольца можно было разглядеть маленькое темное пятнышко в том самом месте, где только что находились глыба миражей, разведочная ракета, Рей, ЭН. В центре этого пятнышка теперь просвечивала одна из звезд южного полушария Сатурна...

* * *

Надо было рассчитать путь на Ганимед и ввести необходимые данные в электронную память вычислительных машин планетолета, поэтому Стив заставил себя подняться.

Все оказалось до смешного простым. Трагедия фаэтонцев, запертых на своей планете и погибших вместе с ней, таинственные свойства колец Сатурна, гибель земных кораблей в окрестностях этой планеты... В глубокой древности люди Земли, наверное, уже догадывались кое о чем. Поэтому и нарекли эту планету именем кровожадного бога, пожирающего своих детей.

Аннигиляция... Полное превращение материи в энергию при столкновении вещества и антивещества. Что может быть беспощаднее! Ничтожное касание земной ракеты и антивещества Фаэтона, где все наоборот — ядра атомов с отрицательными зарядами, а позитроны — вместо электронов, и в итоге губительный взрыв, которого нельзя было избежать.

Вещество и антивещество в одной планетной системе. Как мало еще мы знаем!

«Эх, Рей, Рей, дорого же ты заплатил за твое последнее открытие. И ты, Электронный Мудрец, вобравший в себя почти весь опыт земной науки! Излучение опасности — ты его правильно определил, но недооценил... Не хватило одного, самого последнего шага... Я еще не знаю, что сулит людям твое сегодняшнее трагическое открытие, Рей. Многие надежды оно перечеркнуло, но в далеком будущем, когда Человек сумеет совладать с антивеществом, тогда, пожалуй, Рей, тебя назовут первым среди первых» — так думал Стив, а планетолет МП-112 уносил его к Ганимеду.

ТИХООКЕАНСКИЙ КРАТЕР

ПОВЕСТЬ

Это была короткая заметка в утренней газете: десяток строк петитом в самом низу восьмой полосы. Мелькнуло знакомое слово — Муаи.

Интересно... Когда-то мне довелось побывать там. Муаи — атолл в экваториальной области Тихого океана. Странно... Заметка озаглавлена: «Существовал ли атолл Муаи?»

Я пожал плечами... Опять какая-нибудь газетная утка! Эти журналисты считают читателей газет дураками. Лет двадцать назад мы собирались разбурить коралловую постройку Муаи. Глава фирмы предполагал, что риф Муаи покоится на подводном кимберлитовом вулкане. После открытия профессора Гомби все бредили кимберлитовыми вулканами. Рассказывали, что в лавах этих вулканов алмазов больше, чем дырок в голландском сыре.

Мы просидели на Муаи несколько месяцев и уехали ни с чем.

Академики до сих пор спорят, есть ли на дне Тихого океана кимберлитовые вулканы. Пусть спорят. Я-то знаю, что цоколь Муаи сложен обычным оливиновым базальтом. Что же касается других подводных вулканов... Единственным свидетельством служат слова профессора Гомби. Думаю, у него не было оснований обманывать меня...

Однако что за блажь пришла в голову автору заметки? «Существовал ли атолл Муаи?» Выдумают тоже... Я нацепил очки, отхлебнул кофе и пробежал глазами скупые строки...

Так вот оно что!.. Автор заметки имеет основания сомневаться... Значит, тот неудачный эксперимент с водородной ракетой, отклонившейся от курса, не был так безобиден, как хором утверждали журналисты месяц назад. Черт побери!..

Я хорошо помню зеленые султаны пальм над низменным кольцом острова, голубую лагуну, окаймленную желто-белыми пляжами, пенистые буруны рифов на внешней стороне атолла. И поселок, притаившийся в полупрозрачной тени пальмовой рощи.

В центральном домике с верандой была резиденция «Справедливейшего из справедливых, мудрейшего из мудрых, вышедшего из синих волн Великого моря», — так, кажется, его называли подданные...

У входа на веранду, широко расставив коричневые босые ноги, дежурили двое стражей из «гвардии». Из-под шикарных шитых золотом камзолов выглядывали белые полотняные трусы. На курчавых волосах красовались ярко начищенные пожарные каски с перьями, а из желтых кобур выглядывали черные рукоятки автоматических «вальтеров». Караульные были молчаливы и надменны. Мне не приходилось наблюдать, как они сменяются. Я вообще не видел «гвардию» Муаи в количестве, большем, чем эта бравая пара. Зато я хорошо знал многих обитателей единственного поселка. Это были веселые, общительные парни, всегда готовые помочь, пренебрегающие всякой одеждой, кроме белых полотняных трусов. Кто-то уверял меня, что почетный караул у резиденции «Справедливейшего из справедливых, мудрейшего из мудрых» несут по очереди все жители Муаи мужского пола старше четырнадцати лет. Если это правда, значит, при смене караула они передавали друг другу не только медные каски и шитые золотом камзолы, не только широкие пояса и «вальтеры», но и свою великолепную надменность, которой каждому хватало только на время почетного дежурства. Впрочем, они были изрядными хитрецами, эти обитатели Муаи...

А сам «Справедливейший из справедливых»... Я имел честь дважды присутствовать у него на аудиенции. Вторая продолжалась несколько часов. Ему удалось убедить меня... Я демонтировал буровую установку и покинул Муаи с первой оказией. Правда, оказии пришлось дожидаться несколько месяцев... И еще, я обещал ему молчать...

Но теперь молчать не стану... Если автор заметки в утренней газете прав и огненный гриб водородного взрыва действительно уничтожил маленький затерянный в океане островок, пусть все узнают о жертвах «неудачного испытания». Никто не смеет утверждать, что Муаи — необитаемая скала, никто не имеет права сомневаться в существовании острова до водородного взрыва. Подлые лжецы! Ведь я-то знаю, как было дело...

* * *

В те годы я вел дневник. Он сохранился... Листаю пожелтевшие страницы. Вот несколько записей, относящихся к первым неделям пребывания на Муаи.

21 декабря

Вчера закончили выгрузку бурового оборудования и горючего. Наш «Арли» прогудел трижды, развернулся и, оставляя бурые пятна нефти на голубовато-зеленой воде лагуны, неторопливо выбрался за полосу бурунов...

Да-да, все это началось именно так... «Арли» направился на север к Гавайям, а мы вчетвером остались одни на белом горячем песке пляжа. Позади громоздилась гора железа, ящиков, бочек. Впереди искрился и блестел под тропическим солнцем океан. Волны тяжело ударяли в гряду рифов, опоясывающих остров. Пенистые фонтаны взлетали к фиолетово-синему небу. Тяжелый гул, похожий на дальнюю канонаду, накатывался и затихал вместе с порывами ветра.

Невдалеке на плоском песчаном берегу росли пальмы. Их бурые узловатые корни были похожи на клубки исполинских гусениц. Из-под пальм, оседлав причудливо закрученные сплетения корней, за нами с любопытством следили курчавые, коричневые, как шоколадки, мальчишки. Домики поселка чуть проглядывали вдали за высокими мохнатыми стволами.

Питер первый нарушил молчание:

— Пошли, — сказал он и мотнул головой в сторону деревни.

Питер Гутман — мой заместитель. Он мастер глубокого бурения.

Ему нет и тридцати, а на его счету сотни тысяч метров буровых скважин, пробуренных на всех шести континентах.

Джо горестно вздыхает:

— Шесть месяцев... Сто восемьдесят четыре дня...

Кажется, он нытик, этот Джо Перкинс. Уже считает дни до возвращения. Впрочем, в свои двадцать шесть лет он превосходный моторист и шофер и запросто поднимает на плечи ящик в сто пятьдесят килограммов. Но на островах Полинезии он впервые...

— Месяца через два должен быть почтовый пароход...

Это сказал Тоби, долговязый молчаливый Тоби Уолл, которого Питер зовет штангой. Видно, Тоби хочется утешить Джо, а может и самого себя.

— Выше головы, мальчики, — советую я. — Не бойтесь, скучать не придется. За полгода надо продырявить остров насквозь. Четверо на такую скважину — это немного...

— Еще бы, — ворчит Питер. — Здесь и восьми парням из Штатов хватило бы дела. Ваше начальство хочет сэкономить, шеф.

— Наймем туземцев, — оправдываюсь я.

— И возможно скорее. С этим, — Питер кивает на ящики, — мы не управимся.

— Надо сначала получить разрешение от здешней власти.

— Кто она? — деловито осведомляется Питер.

— Вождь Муаи? Его зовут «Справедливейший из справедливых, мудрейший из мудрых, вышедший из синих волн Великого моря».

— Когда?

— Что когда?

— Когда он вышел оттуда? — Питер презрительно сплевывает вслед откатывающейся волне.

— Британский резидент на Такуоба говорил, что «Справедливейший» правит здесь не менее десяти лет. Кажется, никто из европейцев его не видел и никто толком не знает, откуда он и когда появился на острове. Корабли заплывали сюда редко. Здесь до сих пор нет ни врача, ни колониальных чиновников. А миссионера, присланного с острова Фиджи, «Справедливейший» отправил обратно.

— Они язычники? — удивляется Джо. — А может, они и людоеды, — добавляет он, встревоженно глядя на нас.

— Только по большим праздникам, — успокаивает Питер.

Он щурится и призывно машет рукой.

Шоколадные мальчишки точно ждали сигнала. Они мгновенно окружают нас.

— Тебя как звать? — строго спрашивает Питер самого старшего.

Питер свободно владеет удивительным языком, на котором разговаривает большинство жителей островного мира в экваториальной части Тихого океана. Это «эсперанто» южных морей — единственный способ договориться с обитателями сотен островов, где в ходу не менее пятисот местных наречий. Англичане называют этот невообразимый жаргон «пинджин инглиш» — «английский пингвиний». Но это не просто исковерканный язык потомков Шекспира. Конечно, в нем немало слов, похожих на английские, но еще больше немецких, малайских, французских, наконец, местных словечек и выражений, почерпнутых из пятисот островных наречий Полинезии, Меланезии и Микронезии.

Малец, которому задан вопрос, отвечает не сразу. Он критически разглядывает нас по очереди и наконец, прищурившись, говорит:

— Лапана Намабу Ку Map.

— Это длинно, — морщится Питер. — Будем называть тебя просто Комар. Согласен?

Мальчишка сосредоточенно скребет курчавую голову и недоверчиво смотрит на Питера.

— Ку Map! Ky Map! — восторженно кричат остальные и наперебой что-то объясняют нам.

— Понятно, — объявляет Питер. — А теперь рассказывайте, как нам увидеть вашего вождя?

Мгновенно становится тихо. Парнишки смущенно глядят друг на друга, потом на нас, потом опять друг на друга. Молчание прерывает Ку Map.

— Как тебя зовут? — спрашивает он по-английски.

— Ну, Питер...

— Ты главный?

— Нет... — Питер явно обескуражен. — Вот начальник... Он — самый главный, — Питер кивает в мою сторону.

— Зачем тебе вождь? — деловито осведомляется у меня Ку Map.

— Надо поговорить о разных делах, — возможно серьезнее объясняю я.

— О, — говорит Ку Map. — О-о, — повторяет он, презрительно надувая толстые губы. — Нельзя...

— Что нельзя?

— Нельзя видеть вождь Муаи. Совсем нельзя разговаривай вождь Муаи. Он не разговаривай белый человек. Никакой белый человек... Совсем, совсем, совсем...

— Почему? — недоумеваю я.

— Такой закон Муаи.

— Гм... — это сказал Питер.

— Такой закон, — серьезно повторяет Ку Map.

— Слушай, парень, — шепчет Питер, страшно вытаращив глаза. — Знаешь, зачем мы приехали?

Ку Map поспешно пятится и отрицательно трясет головой.

— Видишь эти железные трубы? — Питер указывает на лежащие возле ящиков буровые штанги. — Мы сделаем дырку в вашем острове. Понимаешь, насквозь. Вот так, — Питер достает из кармана полотняных штанов большой банан и неторопливо протыкает его указательным пальцем.

Парнишки, затаив дыхание, следят за этой операцией. Когда черная обводка ногтя появляется на противоположной стороне банана они дружно вздыхают и Ку Map одобрительно шмыгает носом.

Питер извлекает палец из банана и, прищурившись, глядит сквозь продырявленный банан на Ку Мара.

— Через такую дыру, — мечтательно продолжает Питер, — можно взглянуть на ту сторону Земли — в Америку. Если будешь помогать, позволю тебе заглянуть туда.

— Как помогать? — спрашивает Ку Map. — Я не умею вертеть такой дыра.

— Проведи нас сейчас же к вождю.

— А если не буду помогать? — в голосе Ку Мара слышится откровенная насмешка.

— Тогда я сделаю дыру сам... Спущу в нее всю воду из этого моря, всю рыбу и всех черепах. У вас больше не будет моря...

Ку Map что-то быстро говорит своим товарищам. Парнишки прыскают со смеха, приседают и бьют себя ладонями по коричневым коленям.

— Мой старый бабка, — очень серьезно говорит Ку Map, — когда я был совсем-совсем маленький, рассказывал старый-старый сказка. Один большой обезьян рассердился и хотел выпить целый море. Пил, пил, лопнул вот тут, — Ку Map трет себя ладонью по животу, — упал в море, его рыбы съели. Интересный сказка, что?

Мы ехидно ухмыляемся, но Питер не обижается.

— А ты, оказывается, хитрец, — говорит он Ку Мару, похлопывая его по плечу. — Ну как? Пошли к вождю?

— Нельзя, — решительно возражает Ку Map. — Я правда говорил. Совсем нельзя... Совсем, совсем, совсем...

4 января

... Прошло две недели, как мы высадились на остров, а дело не продвинулось ни на шаг. Оказывается, Ку Map не обманывал... Добиться аудиенции у местной власти оказалось потруднее, чем получить благословение папы римского. Этот «Справедливейший» не вылезает из своего коттеджа. А попасть в коттедж, не затеяв драки со стражами, невозможно. И самое странное — местные жители категорически отказываются быть посредниками между нами и вождем. Ни уговоры, ни подарки не помогают...

Помню, как обитатели Муаи трясли курчавыми головами и повторяли одну и ту же фразу:

— Нельзя! Совсем нельзя...

Стоило кому-нибудь из нас приблизиться к резиденции «Справедливейшего», как молчаливые и надменные стражи в трусах и шитых золотом камзолах недвусмысленно начинали расстегивать кобуры «вальтеров».

При всем этом вначале мы не имели ни малейшего повода жаловаться на обитателей острова. Они были дружелюбны, общительны, зазывали в гости, угощали островными яствами и пивом, танцевали в нашу честь. Однако «железный занавес» опускался каждый раз, как только я начинал говорить о встрече с вождем или просил помочь при переноске бурового оборудования. Островитяне охотно помогли разбить палатки, натаскали камней для очага, перенесли к лагерю ящики с продуктами. Но сколько мы не уговаривали, ни один муаец не хотел прикоснуться к оборудованию и буровым трубам.

Чертыхаясь, мы принялись таскать на собственных плечах тяжелые ящики, штанги и звенья буровой вышки. Это была адская работа, если принять во внимание влажную жару, рыхлый песок под ногами и расстояние в три четверти мили, отделявшее место выгрузки от площадки возле лагеря, на которой мы собирали буровую. Транспортировка шла ужасно медленно; за неделю мы не перетаскали и десятой части всего того, что у нас было. Мои ребята приуныли.

— Нет, так дальше не пойдет, шеф, — заявил однажды утром Питер, сбрасывая в горячий песок длинную буровую штангу, которую притащил на плечах, как коромысло.

Следом за Питером приплелся Джо, сгибаясь под тяжестью ящика с инструментами. Осторожно опустив ящик на песок, Джо присел на корточки и молча закурил.

Питер, насупившись, глядел в пустой океан. Джо склонил голову набок и, шевеля губами, принялся читать надпись на ящике. Потом вопросительно глянул на меня, перевел глаза на Питера.

Рассеянный взгляд моего помощника продолжал блуждать где-то среди искристого простора тяжелых голубовато-серых валов.

Джо тихонько кашлянул:

— Слышь, Питер, а Питер, сколько мы взяли комплектов вот этого? — он похлопал рукой по ящику, который только что принес.

Питер глянул через плечо.

— Дурацкий вопрос... Сколько? Ясно — один!..

— Нет, ты припомни точно, Питер, — мягко настаивал Джо. — Сколько?

— Чего привязался, — вспылил Питер. — Это ящик с запасными шестернями... Конечно, он был один.

— А вот и не один, — возразил Джо. — Я уже третий ящик такой сюда притаскиваю. Тащу и, понимаешь, думаю, зачем столько запасных шестеренок?

— Это у него от жары, шеф, — мрачно пояснил Питер и отвернулся.

— Ничего не от жары, — обиделся Джо. — Правду говорю... Ей-богу, третий...

— Не может быть, Джо, — сказал я. — Ящик с запасными шестернями у нас был один. Вы что-то спутали.

— А вот и не спутал, шеф, — возразил, удивленно помаргивая, Джо. — Извините меня, но, право, я не спутал. Хотите покажу?

— Ну, покажи, покажи, — сплевывая сквозь зубы, процедил Питер.

Джо молча поднялся и стал разглядывать площадку, на которой лежало перетащенное оборудование. Потом принялся шарить среди ящиков.

— Ну как? — поинтересовался через несколько минут Питер.

Джо смущенно кашлянул и, закусив губы, отправился к месту выгрузки.

— Так дальше не пойдет, — повторил Питер, поднимаясь. — У ребят винтик за винтик заскакивает. Чего-то надо предпринимать, шеф...

И Питер неторопливо зашагал по белому песчаному пляжу вслед, за Джо.

Вечером мы устроили совет. Питер первым взял слово и предложил прорваться силой в резиденцию вождя и потребовать встречи со «Справедливейшим».

Я поинтересовался мнением остальных.

Тоби по обыкновению молчал, посасывая потухшую трубку. На мой прямой вопрос он только передвинул трубку из правого угла губ в левый и пожал плечами.

Джо на вопрос ответил вопросом.

— А если стрелять будут?

— Сначала в воздух, — успокоил Питер.

— Кто их знает, — продолжал сомневаться Джо. — И все-таки, как ни считай, нас тут четверо, а их — четыре десятка одних мужчин наберется... И гости мы, вроде...

— Вот это самое главное, — сказал я. — Мы здесь гости... Хоть и незваные, а гости. Поэтому будем вести себя прилично. Начать войну — не штука... Попробуем достигнуть цели мирными средствами. Завтра пойду еще раз в деревню, постараюсь добиться свидания с кем-нибудь из приближенных «Справедливейшего». Ведь должны же быть у него приближенные? Возьму подарки. Буду уговаривать...

— И если не вернетесь к обеду, мы придем вас выручать, шеф, — объявил Питер.

На том мы и порешили.

6 января

Очередной поход в деревню оказался безрезультатным. Я не встретил никого, с кем можно было бы поговорить. Деревня словно вымерла. В легких хижинах было тихо. Не видно ни женщин, ни детворы. Только стражи в шитых золотом камзолах топтались на солнцепеке у входа в резиденцию. С ними разговаривать было бесполезно...

Хорошо помню тот день... Я бродил по опустевшей деревне. Заглядывал в хижины. Всюду было пусто. Лишь в крайней хижине на цветной циновке лежала седая злого вида старуха в короткой полосатой юбке и с увлечением... читала книгу.

Я поздоровался и вежливо спросил, куда девались обитатели деревни.

— Уехали ловить рыбу, — отрезала старуха и продолжала читать.

— А «Справедливейший»?

Не удостаивая меня взглядом, старуха пожала плечами.

Я подождал немного. Старуха продолжала читать. Пришлось уйти ни с чем.

Вернувшись в лагерь, я застал своих ребят в крайнем возбуждении.

— И все-таки я был прав, я был прав, — твердил Джо, красный, как божья коровка.

— Полюбуйтесь на него, — возмущенно кричал Питер. —Он — прав! Эти обезьяны потешаются, разыгрывают нас, как последних ослов, а он радуется, что был прав. Заметил — надо было сразу сказать...

— А вы не хотели меня слушать, — оправдывался Джо.

— В чем дело, мальчики? — поинтересовался я.

— Видите ли, шеф, — начал Джо, — вчера, когда мы говорили насчет этого, вот этого, — Джо указал на ящик с запасными шестернями, — я подумал, что с этим ящиком что-то нечисто, но уверенности у меня не было, и потому я не настаивал, а вот сегодня, — Джо тяжело вздохнул, — сегодня я...

— Сегодня он в четвертый раз припер ящик с шестернями с причала в лагерь, — сказал Тоби, не разжимая зубов, в которых торчала трубка.

— Зачем? — спросил я.

— Так он был там, у причала, — объяснил Джо. — Понимаете, шеф, не здесь, где я его вчера оставил, а там... Опять там... Я думал, четвертый. Приношу, а он тут один...

— Короче говоря, — прервал Питер, — у этого ящика и множества вещей еще по ночам вырастают ноги. Мы днем таскаем все это барахло сюда, а ночью оно возвращается обратно к причалу. Мы по ночам храпели, как святые, а днем удивлялись, что так чертовски медленно идет транспортировка.

— Возможно ли? — все еще не веря, начал я. — Неужели они...

— А кто же еще, — зло бросил Питер. — Не мы же станем этим заниматься. Ну ладно, сегодня я выслежу этих ночных разбойников. Ручаюсь, шеф, после этой ночи ни у одной из здешних обезьян не останется охоты для таких штучек...

Мы до вечера таскали оборудование с причала в лагень. Перед заходом солнца ознаковали суриком все, что уже находилось на площадке, выбранной под буровую. Я составил список, показал его Питеру.

— Да, — сказал мой помощник. — Если бы сразу заметили, можно было уже собирать вышку... Еще никогда в жизни меня так не болванили. Вас, наверно, тоже, шеф?.. Интересно, зачем им это понадобилось?

«Зачем им это понадобилось? Я с обеда ломал себе голову над этой загадкой. Почему они не хотят, чтобы мы просверлили дырку в их острове. Ведь они совсем не выглядят суеверными, эти обитатели Муаи. Питер, конечно, прав. Меня тоже нигде так не одурачивали»...

Ночью мы решили дежурить по очереди. Дежурные сменялись аккуратно каждые два часа. Ночь прошла спокойно. Никто из часовых не уснул, никто не заметил ничего подозрительного. Тем не менее, когда рассвело, мы не досчитались трех тяжелых ящиков и четырех буровых штанг. Разумеется, все это снова оказалось у причала, в куче оборудования, приготовленной для переноски.

— Признавайтесь, кто из вас спал, — допытывался Питер у Джо и Тоби.

Те клялись, что во время дежурства не сомкнули глаз.

— Но и мы с вами не могли проспать, шеф, не так ли?

Я согласился, что не могли.

И все-таки у нас из-под носа уволокли целый штабель железа. И ни одна штанга не звякнула, ни один ящик не скрипнул.

Днем я снова наведался в деревню, и опять без результата. Не видел даже вчерашней старухи. Только охрана была на месте у коттеджа «Справедливейшего». Я попытался приблизиться, но, остановленный предупреждающим окриком и совершенно недвусмысленными жестами, вынужден был повернуть обратно.

Вечером, сидя за ужином, мы рассуждали, каким путем возвращается к причалу наше оборудование.

— Может, они перевозят его на пирогах вдоль берега лагуны? — предположил Джо.

Питер покачал головой:

— Нет, таскают на плечах, как и мы.

— А следы... Почему не остается следов?

— Просто мы не обращали внимания. Сами тоже ходим босиком.

— Сегодня им не удастся, — подмигнул Джо. У нас сигнализация...

— Мы привязали к ящикам капроновые лески, — пояснил Питер. — Трубы и штанги обвязали веревками. Всюду в промежутках натянули нитки и повесили пустые жестянки. В случае чего, такой звон поднимется...

— Можно даже не караулить, — мечтательно протянул Джо. — Все равно услышим и проснемся...

— Но-но, — предупредил Питер. — Ты, наверно, и вчера тоже...

Невдалеке послышался шорох. Солнце село несколько минут назад, было уже почти темно... Мы повскакали с ящиков, заменявших стулья, и Питер, как тигр, устремился в темноту.

Джо хотел последовать его примеру, но еще озирался в поисках какого-нибудь оружия, когда Питер уже возвратился. С торжествующим криком он тащил за собой маленькую упирающуюся фигурку.

Когда луч фонаря упал на лицо пленника, мы все ошеломленно ахнули. Это был Ку Map.

— Ах ты, чертенок, — удивленно протянул Питер. — Ты что делал там в темноте?

Ку Map сердито вырвал руку из широкой ладони Питера, оправил рубашку и присел на край ящика.

— Зачем хватаешь? — сказал он, не глядя на нас. — Я в гости шел. Вот рыба вам принес...

И он положил передо мной большую связку рыбы, блеснувшую влажной чешуей.

Мы смущенно молчали. Питер глядел исподлобья на Ку Мара и сердито сопел.

— Ну, здравствуй, — продолжал Ку Map, как ни в чем не бывало. — Я вас давно не видел. Три дня мы все море ездил, рыба ловил. Много рыба. Хороший. Сегодня вечер приехал...

— Здравствуй, Ку Map, — сказал я. — За рыбу спасибо. А Питера извини. Он испугался. Ему показалось, кто-то ящик взять хочет.

— Кому нужен такой твой ящик, — презрительно надул губы Ку Map. — Никому не нужен такой твой ящик. Муаи нет вор. Муаи все человек честный. Самый честный на целый океан. Как здесь работал? Хорошо работал?..

В тоне, каким был задан последний вопрос, мне почудился оттенок иронии. Я внимательно глянул на мальчишку, но глаза Ку Мара были устремлены в открытую банку с шоколадом. Мы угостили парня шоколадом и чаем.

Ку Map не торопился уходить. Он выпил большую кружку чаю, попросил налить еще. Рассказывал, как обитатели поселка ловили рыбу в открытом океане.

— Хорошо было, интересно. Все муаи пошли океан. Дома никто не остался.

— Неужели все уезжали? — усомнился я.

— Все... Деревня один-два старый человек оставался... Больше никто.

— А «Справедливейший»?..

Ку Map замотал курчавой головой:

— Я не знает.

— Так был он на рыбной ловле или не был?

— Я не знает...

Когда чай был выпит и банка с шоколадом опустела, Ку Map пожелал нам спокойной ночи и отправился домой. Маленькая фигурка сразу растаяла в непроглядной тьме, но мы еще долго слышали его гортанный петушиный голосок. Удаляясь, Ку Map распевал во все горло. Он пел о маленьком острове, большом море и глупом старом обезьяне, который не знал, чего хотел...

— Как тихо, — сказал Джо. — Даже волн не слышно...

— Это к буре, — проворчал Питер. — Тихо и душно, и звезды закрыло. Идет ураган...

И словно в подтверждение его слов, далекая оранжевая зарница полыхнула над океаном...

Гроза началась глубокой ночью. Налетел порыв теплого влажного ветра, зазвенели пустые консервные банки, развешанные Джо среди оборудования. И сразу же крупные капли дождя забарабанили по тенту палатки. Потом небо треснуло у нас над головой. Ослепительная белая молния озарила пустой берег, пальмы, гнущиеся от порывов ветра, косые струи стремительно надвигавшегося ливня... И началось...

Мне не в новинку ярость тропических гроз. Но такой грозы, как в ту ночь, не припоминаю. С неба, озаряемого непрерывными всплесками белых и зеленоватых молний, на лагерь обрушился громыхающий водопад ливня. Струи воды, толстые, как канаты, притиснули тент к потолку палатки. Палатка наполнилась водяной пылью. Я сидел на койке, закрывшись плащом, и чувствовал, как потоки теплой воды бегут под ногами. Гул дождя заглушил удары грома. Питер сидел напротив меня. При наиболее ярких вспышках молний он приподнимался и выглядывал в открытую дверь палатки. Что-то кричал мне, но его голос тонул и шуме дождя и раскатах грома...

Гроза бушевала около двух часов. Потом утихла так же стремительно, как и разразилась.

О сне нечего было и думать. Все промокло насквозь. Мы разломали несколько ящиков. Полили бензином. Питер щелкнул зажигалкой, и в темное небо, где в разрывах облаков уже поблескивали звезды, взметнулись языки пламени. Присев на корточки на мокром песке, мы молча глядели на огонь. Джо, закусив пухлые губы, сушил мокрый носовой платок. Тоби старательно раскуривал трубку.

— В такую грозу можно было утащить весь лагерь, — заметил Джо, поднося платок к самому огню.

— Они, пожалуй, предпочли сидеть в хижинах, — проворчал Питер.

Тоби ничего не сказал, только осторожно отвел платок Джо подальше от пламени.

— Они придут под утро, — сказал Питер. — Это просто, как манная каша, которую Тоби приготовит на завтрак. Не так ли, Тоби?

— Нет, — возразил Тоби. — Сегодня дежурит Джо.

— Это не меняет дела, — сказал Питер и отвернулся.

Мы сидели у костра, пока не забрезжил рассвет. Влажный ветер угнал облака. Солнце выкатилось над фиолетовой гладью океана и засияло с туманного безоблачного неба. Воздух был так насыщен влагой, что Джо не удалось высушить своего носового платка. Теперь Джо разложил его на ящике и придавил осколком большой раковины, чтобы не улетел.

Покончив с этим, Джо огляделся.

— Кажется, все на местах, — объявил он и облегченно вздохнул.

— Все, — подтвердил Питер, который тоже внимательно оглядывал склад оборудования. — Все на местах, парни, за исключением твоего ящика с шестеренками, Джо, десятка штанг и еще кой-какой мелочи весом 200–250 килограммов...

И Питер закончил свою тираду замысловатым немецким ругательством, которое, немного подумав, сам же перевел на английский и потом на французский.

Мы слушали молча... Ящика с шестеренками, который вечером стоял возле самой палатки Джо, действительно не было, и штабель штанг заметно уменьшился.

— Что же это? — сказал, наконец, Джо. Мне показалось, что он готов расплакаться.

— Принимайся за свои обязанности, Джо, — посоветовал Питер. — Приготовь нам хороший омлет и не забудь положить побольше перца. После завтрака предлагаю окружить деревню и поджечь ее с четырех сторон...

После завтрака мы вчетвером отправились в деревню. Стражи у коттеджа вождя торчали на своих местах.

Снова, уже в который раз, я попытался начать переговоры с расстояния в 20 шагов. Ответом было молчание... Потом выступил вперед Питер. С той же самой дистанции он прокричал все известные ему ругательства, вошедшие в словарь «пинджин инглиш». В замысловатой вязи непереводимых эпитетов выражение «потливые ублюдки ослоухих индюков» звучало почти комплиментом. Стражи равнодушно поглядывали в нашу сторону. Словоизвержение Питера явно не произвело на них впечатления.

— Довольно, Питер, — попросил я. — Вы же видите, это бесполезно...

Питер с готовностью замолчал. Его запас ругательств был на исходе.

Внезапно Джо осенила блестящая идея.

— Послушайте, шеф, — выпалил он, широко раскрыв глаза, — а не сыграть ли нам в телефон?

— Что такое?

— У парня горячка, — хрипло пробормотал Питер.

— Нет-нет, — запротестовал Джо. — Это такая игра. Знаете? Хотя это будет не телефон, а скорее... громкоговоритель.

— Какой еще громкоговоритель?

— Послушайте. Мы стоим вот тут, где стоим, и по команде хором крикнем, что нам надо. Понимаете, все вместе. Может, он там услышит.

— Мысль, достойная головы Джо, — заметил Питер. — Но мы ничего не теряем. В нашем положении можно попробовать даже это.

Мы посовещались, и я составил краткий текст устного обращения к «Власти Муаи». Питер перевел «обращение» на «пинджин инглиш» и записал латинскими буквами. Каждый из нас потренировался шепотом в произношении каскада непонятных звуков.

— А теперь повторяйте хором за мной, — сказал Питер. — Хором и возможно громче...

Зычный вопль четырех здоровых глоток разорвал штилевое безмолвие. Серые попугайчики, гнездившиеся в кронах пальм, всполошились не на шутку. Стремительными стайками они заметались над поселком, оглашая окрестности пронзительными криками. Залаяли собаки, заблеяли козы и овцы. В ближайших хижинах зашевелились яркие циновки; из-за них появились удивленные и встревоженные физиономии обитателей Муаи. Даже надменные стражи в медных касках растерялись. Они завертели головами, неуверенно поглядывая друг на друга, на нас, на двери, которые охраняли.

А мы продолжали нашу хоровую мелодекламацию. Гудел бас Тоби, высоким дискантом надрывался Джо, мы с Питером вторили им по мере сил. Мы отчетливо чеканили слова, которые потихоньку подсказывал Питер, и после каждого слова оглушительно орали:

— В-ва-а!

— Это «в-ва-а» звучало особенно мощно. Питер уверял, что оно не переводилось, но подчеркивало многозначительность и важность всего остального. Не сомневаюсь, что, окажись мы на эстраде в Чикаго, наш ансамбль имел бы ошеломляющий успех. Но мы были на Муаи...

Проревев в последний раз «в-ва-а», мы замолчали и поглядели друг на друга.

Стало тихо. Покачивая головами, обитатели Муаи исчезали в своих хижинах. Стражи, присев на корточки, выжидательно поглядывали в нашу сторону. Лишь серые попугайчики не могли успокоиться, Они кружились над деревьями и оживленно комментировали удивительное происшествие.

Из коттеджа так никто и не появился. И тогда впервые мне пришла в голову странная мысль, что, может быть, он пуст. И вождя там нет. И эти экзотические стражи никого не охраняют. И загадка Муаи совсем в другом...

Кто-то осторожно потянул меня за рубаху. Я оглянулся. Сзади стоял Ку Map.

Он одобрительно кивал курчавой головой.

— Что скажешь? — поинтересовался я.

— Хорошо орал! — со знанием дела похвалил Ку Map. — О-о... Очень хорошо. Да!

— Нам необходимо видеть вождя, — сказал я. Это прозвучало как попытка оправдаться.

— А там что? — поинтересовался Ку Map, указывая на свертки, которые держали Джо и Тоби.

— Подарки вождю.

— А, — равнодушно протянул Ку Map и отвернулся.

— Ну, шеф, что дальше? — хрипло спросил Питер, исподлобья поглядывая на меня.

— Право не знаю... Попытаться войти в коттедж силой? Может, пистолеты у них не заряжены... Может...

— Заряжен, хорошо заряжен, очень хорошо заряжен, — быстро закричал Ку Map. — Паф-паф! Убивать будет...

— Нам необходимо видеть вождя, — повторил я.

— Ай-я-яй, — сочувственно закивал Ку Map, — ай-я-яй! Нельзя... Плохо будет. Совсем плохо будет... Слушай, — Ку Map вдруг перешел на шепот. — Положи подарка вот тут. Вот тут на земля. И записка положи. Такой большой записка. Напиши там, чего надо. Хорошо напиши... Как орал! И подпись сделай. Пусть лежит вот тут... А завтра утром приходи... Может, хорошо будет.

— Придется так и поступить, — сказал я по-немецки Питеру. — Вероятно, парнишка специально подослан... Может быть, завтра нам удастся добиться аудиенции.

— Попробуем, — не очень уверенно согласился Питер. — Во всяком случае это ничуть не хуже, чем «громкоговоритель», придуманный Джо.

— Или попурри из международной ругани, — отпарировал Джо, густо покраснев.

— Ладно уж, — примирительно махнул рукой Питер. — Все мы тут не выглядим мудрецами. Пишите, шеф. Я попробую перевести ваш меморандум на «пинджин инглиш»...

Я быстро написал записку. Наши пожелания и требования выразил предельно лаконично в трех пунктах: встреча с вождем, помощь при постройке буровой вышки, в остальном — невмешательство и взаимное уважение суверенитета... Помощь обещал оплатить натурой или долларами. Предупреждал, что с этой ночи лагерь охраняется. В незваных гостей будем стрелять без предупреждения.

Питер с тяжелым вздохом взял у меня записку и принялся переводить на «пинджин инглиш». Написав несколько слов, он закусил губы и стал сосредоточенно скрести голову. Ку Map с интересом следил за ним. Питер написал еще слово, перечеркнул и вполголоса выругался. Крупные капли пота скатывались по его сосредоточенному лицу и падали на бумагу.

— Ступай в тень, — посоветовал Тоби. — Может, там ловчей сообразишь.

Питер молча поднялся, пересек залитую солнцем площадку и присел на корнях большой пальмы в полупрозрачной тени ее кроны. Мы разместились вокруг, а Ку Map залез на сплетение корней, чуть повыше Джо, и устроился за его спиной. Питер написал еще несколько слов, засунул в рот конец авторучки и задумался.

Молчание длилось довольно долго.

— Да ну, Питер, ты попроще, — не выдержал Джо. — Это тебе не школьное сочинение...

— А ты заткнись! — посоветовал Питер, не вынимая авторучки изо рта. — Попробуй переведи просто, если у них, к примеру, вместо того, чтобы сказать «зонт», говорят «не очень большой дом, который носишь под мышкой и поднимаешь навстречу дождю, если не хочешь повстречаться с ним»... А если, например, надо сказать «болван», то приходится говорить: «облезлая обезьяна, у которой хвост на месте головы, а вместо головы пустая тыква, набитая прокисшими отрубями». И еще надо к этому трижды прибавить в-ва-а...

— Правильно, — подтвердил Ку Map, внимательно слушавший Питера.

— А ты лучше помог бы, если понимаешь, в чем дело, — сердито бросил Питер, вынимая авторучку изо рта.

— Давай, — просто сказал Ку Map.

— Что тебе давать?

— Бумага давай.

— Зачем?

— Помогать буду.

— Ты умеешь писать? — изумился Питер.

— Немного... Немного лучше, чем ты.

— Что?..

— Давай покажу.

— И понимаешь, что написано здесь— в этой записке?

— Где начальник писал английский слова? Немного понимаю.

— Гм... Ну, вот тебе перо и бумага. Попробуй, переведи.

— Попробовать что?

— Попробуй напиши словами муаи то, что начальник писал в своей записке.

— Давай чистый бумага, — решительно сказал Ку Map.

— Зачем? Ты продолжай то, что я начал.

— Нельзя, — заявил Ку Map, возвращая Питеру листок перевода.

— Почему нельзя?

— Там, — Ку Map застенчиво улыбнулся, — там немного неправильно писал... Кто будет читать, очень обижайся. А если не обижайся, будет сильно смеялся. Вот так: хо-хо-хо!

И Ку Map, широко улыбаясь, потер себя ладонью по животу.

— Хи-хи, — не выдержал Джо, а Тоби вынул трубку изо рта и принялся громко сморкаться.

Питер выглядел несколько обескураженным, но не хотел сдаваться.

— А где не так? — придирчиво поинтересовался он, подозрительно поглядывая то на Ку Мара, то на свое сочинение.

— О, вот тут и тут, — Ку Map бесцеремонно тыкал коричневым пальцем в каракули Питера. — И еще тут... О, совсем много.

— Ладно... — сказал Питер. — Пиши ты. Посмотрим.

— Давай бумага и садись вот тут на землю.

— Это еще зачем?

— Как писать буду? Твой спина писать буду. Садись, пожалуйста.

— Гм... — сказал Питер, но подчинился.

Ку Map присел на корточки, положил чистый лист бумаги на спину Питера и принялся писать ровным, довольно правильным почерком, время от времени поглядывая на мою записку. Исписав сверху донизу один лист бумаги, он попросил второй, потом третий.

Мы терпеливо ждали.

— Все, — объявил Ку Map и поставил жирную точку.

— Ну-ка, давай я проверю, — сказал Питер, с трудом распрямляя затекшую спину.

Ку Map отдал ему написанные листки. Питер внимательно прочитал их и, кажется, остался доволен.

— Грамотей, — с оттенком уважения заметил он. — Чисто написал и в общем понятно. Лучше, чем я. Кто это тебя успел научить?

— Кто? — презрительно надул губы Ку Map. — Муаи много грамотный. Все грамотный... Один старый бабка Хмок Фуа Кукамару немного неграмотный. Сейчас учится.

— Интересно... — протянул Питер. — Если, конечно, не врешь. Так, может, муаи и по-английски понимают?

— Немного понимают.

— А вождь? — не выдержал я. — Может, и он тоже?..

— Не знаю... — сказал Ку Map и посмотрел на меня с. откровенной издевкой.

— Так чего ради мы здесь морочили себе головы с переводом? — сердито спросил Питер. — Зачем мы все это делали, шеф, если каждый, гм... Ку Map мог перевести ваше письмо этой загадочной местной власти. А ты чего не сказал? — напустился Питер на Ку Мара.

— Зачем говорить, — удивился Ку Map. — Ты просил, я помогал. А зачем, я не знаю. Зачем писал, не знаю... Зачем орал там, тоже не знаю. Зачем дырка остров делать хочешь, тоже не знаю. Я ничего не знаю. Я только помогал немного, что просил.

— Вождь Муаи поймет, в чем дело, если ему оставить только записку начальника и подарки? А то, что писал ты, не оставлять?

— Не знаю...

— Ладно, Питер, — вмешался я. — Положите посреди площади обе записки вместе с подарками и пошли. Мы и так потеряли здесь полдня. Спасибо за помощь, Ку Map. Приходи в гости.

— Приду, — пообещал Ку Map и побежал домой.

* * *

Еще не дойдя до лагеря, мы почувствовали, что дело неладно. Прерывистые полосы, словно глубокие колеи, тянулись вдоль всего пляжа. Местами их уже заровняли волны, но на сухом белом песке они были видны очень отчетливо. Каждый из нас готов был поклясться, что утром, когда мы шли в деревню, этих полос не было.

— Штанги, — твердил, сжимая кулаки, Питер. — Говорю вам, парни, это штанги. Пока мы горланили на площади, эти обезьяньи дети снова околпачили нас.

Однако то, что мы застали в лагере, превзошло самые худшие ожидания. Площадка, на которой утром лежало оборудование, была пуста. Штанги, обсадные трубы, секции буровой вышки, инструменты — все исчезло. Не осталось ни одного болта, ни одной гайки. Только кухонная утварь, продукты и наши палатки. И словно, чтобы подчеркнуть всю бездну издевательства, жертвой которого мы стали, на обеденном столе возле палаток высилась целая гора «подарков» — фрукты, свежая рыба, поднос с устрицами, оплетенные тыквы с местным пивом.

Ребята безмолвно повалились на песок в тени навеса. Молчание длилось долго. Первым его нарушил Тоби.

— А не сыграть ли нам в телефон? — негромко предложил он, не выпуская изо рта потухшей трубки. И, не дожидаясь ответа, наградил Джо звонким шлепком.

— Ну, ты полегче! — возмутился Джо, поспешно откатываясь в сторону.

— Начинаем войну, шеф? — спросил Питер.

— Вернемся в деревню и потребуем объяснений. Надо только проверить, где оборудование: снова у причала или исчезло совсем...

— Если бы исчезло, мы его под землей нашли бы. Тогда нашлись бы и виновники. Разумеется, опять у причала...

— Сегодня любой ценой войду в дом вождя, — запальчиво сказал я. — Если они станут стрелять, мы тоже откроем огонь.

— А не снять ли сначала часовых? — предложил Питер. — Берусь сделать это с трехсот метров.

— Первый выстрел — объявление войны. Пусть ответственность за начало военных действий падает на них.

— Превосходно, шеф. Если останусь жив, обещаю каждый день до отъезда убирать вашу могилу свежими цветами.

— Но я не хочу... — начал Джо.

— Смирно! — прервал Питер. — Шеф объявил мобилизацию. Берите карабины и шагом марш.

— Но я...

— Молчать! Вот твой карабин, проверь его. А ты чего ждешь, Штанга?

— Я за мирное разрешение споров, — спокойно объявил Тоби, выколачивая трубку. — Я сохраняю нейтралитет...

— Ага, и я тоже, — крикнул Джо, откладывая карабин.

— Трусы, — взорвался Питер. — Бабы, слюнтяи...

— Попридержи язык! Ты ведь тоже заключал контракт на бурение, а не на службу в колониальной полиции.

— Вот именно, — подтвердил Джо.

— Все равно — трусы. Над вами потешаются, а вы бормочете о нейтралитете. Трусы!

— Если еще раз повторишь это слово, Питер, подавишься им вместе с осколками зубов, — сурово предупредил Тоби.

— Довольно, мальчики, — вмешался я. — Пошли к причалу, а оттуда, кто не боится, в деревню.

Тоби и Джо поднялись без слова. Мы в молчании покинули лагерь. По пути, оглянувшись на своих спутников, я убедился, что только Питер вооружен. Тоби и Джо демонстративно оставили карабины в лагере.

10 января

... Наши вчерашние перипетии кончились довольно неожиданно. Убедившись, что все исчезнувшее оборудование снова находится у причала, мы отправились в деревню. Тут нас ожидал новый сюрприз. Посреди площади, на том месте, где мы оставили подарки и меморандум, лежала красивая циновка, сплетенная из пальмовых волокон. На ней громоздилась куча ответных подарков — копченая рыба, тыквы с напитками, рыболовные снасти, миски из панциря морской черепахи и гигантские перламутровые раковины, отливающие на солнце всеми цветами радуги. В одной из раковин торчала свернутая трубочкой записка. Она была нацарапана по-английски. Все три фразы без подписи:

«Справедливейший приветствует гостей и благодарит за подарки. Справедливейший всемилостивейше обещает аудиенцию в полдень через три ночи. Справедливейший просит не делать дырок в острове до встречи с ним»...

Помню, я тотчас же прочитал записку ребятам.

— Ну, вот и хорошо, — обрадовался Джо.

— Если это не попытка оттянуть время, — добавил Питер.

Тоби по обыкновению ничего не сказал, только посасывал свою трубку. Мы забрали подарки и вернулись в лагерь.

Вечером за ужином Питер задал вопрос, который в равной степени волновал всех:

— Завтра опять начнем бычить, шеф?

— А что ты предлагаешь? — поинтересовался я.

Питер испытующе глянул на меня:

— Я предлагаю, шеф, изменить место бурения. Начать собирать вышку возле причала. Какая в конце концов разница, где продырявить этот паршивый остров?

— Место скважины было согласовано с начальством. Древние лавы, а значит, и алмазоносные кимберлиты тут — возле нашего лагеря, вероятно, залегают ближе к поверхности.

— Вы сказали «вероятно», шеф?

— Разумеется! Точно этого никто не знает.

— Ну вот, видите. Значит, все равно, где бурить.

— А если скважина в районе причала вообще не встретит лав, —

не сдавался я. — Если проектной глубины не хватит и скважину придется остановить в теле кораллового рифа, венчающего древний вулкан? С меня начальство голову снимет...

— Проектной глубины может не хватить и возле лагеря. Мы ведь не знаем толщины рифа.

— Конечно. Но тогда пусть беспокоится начальство.

— Выходит, завтра опять начнем таскать штанги к лагерю?

— Выходит так, Питер... В конце концов нам за нашу работу платят. И уж теперь не будем так легкомысленны... Установим круглосуточное дежурство.

— Вопрос, поможет ли оно на этом проклятом острове, — проворчал Питер.

* * *

Наконец наступил долгожданный час аудиенции у «Справедливейшего».

Чтобы скоротать время ожидания, мы три дня в поте лица снова таскали оборудование от причала к лагерю. Ночью по очереди охраняли лагерь. Ночные гости больше не появлялись. То ли сыграло роль наше предупреждение, то ли островитяне выжидали...

Я не сомневался, что в дальнейшем все будет зависеть от исхода встречи с вождем.

Мы начали готовиться к ней с утра. Решено было, что на аудиенцию идем вдвоем с Тоби. Питер и Джо остаются охранять лагерь и в случае необходимости придут нам на помощь.

Мы с Тоби побрились, надели чистые рубашки и новые сандалии. Я засунул в задний карман штанов плоский автоматический пистолет. Посоветовал сделать то же самое Тоби. Однако он категорически отказался и объявил, что пойдет без оружия. С собой мы захватили подарки — тропический шлем, авторучку и бутылку коньяка. Все это Тоби завернул в большой кусок яркой ткани и перевязал широкой красной лентой.

— Не беспокойся, Штанга, — сказал на прощанье Питер. — В случае чего мы с Джо устроим вам вполне приличные похороны...

Тоби молча погрозил Питеру кулаком, и мы пошли.

Признаться, мы втайне ожидали торжественного приема, толпы на площади, танцев в нашу честь. Ничего этого не было. Площадь оказалась пустой. Только стражи в медных касках и шитых камзолах были на своем посту у входа в коттедж.

Мы с Тоби не очень уверенно приблизились к ним. На этот раз они вытянулись и приложили коричневые кулаки к белым перьям султанов, украшавших каски. Затем один из стражей жестом предложил нам войти.

Не скрою, я вступил в это святое святых Муаи с легким трепетом. Не от страха, нет. Скорее из любопытства. И, кроме того, за трехнедельное пребывание на острове я проникся невольным уважением к недосягаемому и таинственному властелину, подданные которого, без сомнения, выполняя его волю, так блестяще разыграли нас.

Мы с Тоби поднялись по нескольким ступеням на открытую веранду и вошли в коттедж.

Убранство первой комнаты поразило нас. Оно было вполне европейским. У окна стоял низкий столик. На нем графин и несколько хрустальных бокалов. Возле стола низкие плетеные кресла. На полу и на стенах яркие цветные циновки. Повсюду ослепительная чистота.

Мы остановились в легком замешательстве.

Идти дальше или ждать здесь?

Тоби вытащил изо рта потухшую трубку и сунул в карман.

Шорох заставил нас оглянуться. Легкая перегородка вместе с закрывавшей ее циновкой скользнула в сторону. Из-за перегородки появился невысокий коренастый человек в белом плаще до пят и круглой черной шапочке с белыми перьями. У него было неподвижное темно-коричневое лицо без бровей с удивительно толстыми губами. Глаза, полуприкрытые тяжелыми складками век, внимательно оглядели нас. Я готов был присягнуть, что никогда не встречал этого человека в поселке.

Я молча поклонился, и Тоби последовал моему примеру.

Человек в белом плаще чуть шевельнул веками и продолжал разглядывать нас. Молчание явно затягивалось, и я почувствовал смущение.

— Мы хотели бы видеть вождя, — пробормотал я, чтобы что-нибудь сказать.

— Вы готовы говорить со «Справедливейшим из справедливых, мудрейшим из мудрых, вышедшим из синих волн Великого вечного океана»? — спросил по-английски человек в белом плаще.

Признаться, меня поразило его правильное произношение.

— Д-да, — сказал я не очень уверенно.

— Следуйте за мной!

Мы прошли через несколько небольших комнат, обставленных по-европейски. Лишь искусно сплетенные яркие циновки на полу и на стенах напоминали, что мы находимся на острове в центральной части Тихого океана. В углу последней комнаты оказалась винтовая лестница. Она вела куда-то вниз.

Коттедж вождя был одноэтажным. Значит, это вход в подземелье... Не ловушка ли?

Человек в белом плаще начал было спускаться, потом оглянулся.

— Не бойтесь, — сказал он, заметив мое колебание. — Здесь ничто не угрожает. Справедливейший ждет вас. Он внизу. Можете оставить вашего товарища здесь, если сомневаетесь.

— Нет, — ответил я. — Мы верим и пойдем вместе.

Наш провожатый отвернулся и начал спускаться. Мы с Тоби последовали за ним.

Впоследствии, вспоминая об этой первой аудиенции у «Справедливейшего», я всегда испытывал чувство неловкости, граничащее со стыдом. Хороши же мы оказались... И особенно этот узелок с подарками.

Спустившись по винтовой лестнице, мы очутились в обширном довольно мрачном помещении. Свет проникал откуда-то сверху через небольшие оконца, расположенные под потолком. Приглядевшись, я рассмотрел, что стены этого странного зала увешаны разнообразным оружием. Здесь были луки и колчаны со стрелами, копья, дротики, боевые топоры, короткие мечи, кинжалы самой причудливой формы, духовые ружья, остроги и какие-то странные приспособления, похожие на орудия пыток.

Мне стало не по себе и я незаметно дотронулся до заднего кармана. Пистолет был на месте. Я мог вытащить его в любой момент.

В дальнем конце зала находилось что-то, похожее на возвышение. Драпировка из тяжелой золотисто поблескивающей ткани оставляла открытыми только нижние ступени.

Не дойдя нескольких шагов до занавеса, провожатый остановился и жестом предложил нам сесть.

Я с недоумением оглянулся. Однако оказалось, что на полу лежат упругие подушки, набитые морской травой. Мы с Тоби сели на них, и Тоби аккуратно поставил на колени сверток с подарками, перевязанный красной лентой.

Наш провожатый исчез за занавесом. Очевидно, пошел докладывать. Мы напряженно ждали.

«Кто мог предположить, что под коттеджем имеется такое подземелье, — думал я. — Зал не меньше двадцати метров в длину. Конечно, он высечен в скале. Ведь домик вождя стоит прямо на выступе кораллового рифа. Зачем все это понадобилось? И это оружие, — я глянул по сторонам, — без сомнения, это одна из самых больших коллекций оружия тихоокеанских островитян. Даже в Мельбурнском музее не видел такой... Ей цены нет...»

Тоби шевельнулся на своей подушке. Я глянул на него. Он чуть заметно покачал головой.

— Все будет в порядке, — успокоительно шепнул я.

— Не в том дело, — также тихо ответил он. — Покурить бы...

— Придется потерпеть. Сейчас неудобно...

Занавес дрогнул и раздвинулся.

На возвышении, покрытом яркой циновкой, сидел, скрестив ноги, человек. Его тело, руки и ноги были окутаны складками белого плаща. Широкое коричневое лицо с толстыми губами и крупным носом казалось высеченным из камня. Массивные веки прикрывали глаза. В курчавых черных волосах блестел золотой обруч. Очевидно, это и был вождь Муаи собственной персоной и... в полном одиночестве. Больше в зале никого не было видно. Исчез даже наш таинственный провожатый, говоривший по-английски.

Мы с Тоби встали; я неловко поклонился. Ни один мускул не дрогнул на лице человека, сидевшего на возвышении. Если бы не дыхание, слегка колеблющее складки плаща, восседающую перед нами фигуру можно было бы принять за каменное изваяние. Я скосил глаза на Тоби. Он переступал с ноги на ногу и крутил головой с таким видом, точно ему давил горло несуществующий воротничок.

Приветственная речь начисто вылетела у меня из головы. К тому же я понятия не имел, на каком языке говорить. Молчание явно затягивалось, и меня начала разбирать злость. Что означает все это представление? Может быть, над нами опять хотят позабавиться?

Вождь первый нарушил молчание.

— Ну? — сказал он.

Это «ну» могло быть произнесено на любом из тысячи пятисот языков Земли, и я снова очутился в затруднительном положении — на каком же языке отвечать?

— Ну, — повторил вождь. — Вы собираетесь молчать до вечера?

Он говорил на довольно правильном французском языке.

Я торопливо ответил по-французски. Это оказалось нелегко: с хода переводить приветствие на французский язык. К тому же я забыл начало и переиначил титул вождя.

Он прервал меня, махнув рукой.

— Переходите ближе к делу!

Я принялся пространно объяснять цели нашей экспедиции, задачи бурения, сам способ бурения скважины. Подчеркнул, что скважина не причинит никакого вреда острову и его обитателям. Я старался говорить как можно более популярно; упрощал терминологию, по возможности заменяя технические выражения словами, которые должны были быть ему понятны.

Он слушал довольно внимательно, потом спросил:

— Зачем нужна эта скважина?

Он употребил именно слово «скважина», а не «дырка в острове» — выражение, которым пользовался я в своих объяснениях.

Вопрос поставил меня в тупик. Объяснять ему строение кораллового атолла? Рассказывать о кимберлитах, которые мы надеялись обнаружить на глубине под коралловой постройкой?..

Я уклончиво ответил, что мы хотим «заглянуть внутрь острова», убедиться, нет ли там чего-нибудь, что в дальнейшем могло бы принести пользу жителям Муаи.

— Например? — резко перебил он.

Я почувствовал себя, как на экзамене. Пот ручьями струился по щекам, стекал за воротник рубашки.

— Разные вещи могут оказаться на глубине, — пробормотал я не очень уверенно.

Он чуть приподнял тяжелые веки и принялся рассматривать меня с явным любопытством. Потом он сказал:

— Это верно... Разные вещи могут оказаться на глубине. Например и такие, которые вам даже не снились... Допустим, вы не знаете, зачем эта скважина; допустим, ваш начальник, которого тут нет, не объяснил вам этого. Но я — верховная власть на острове — должен я знать, что, где и зачем вы хотите сделать? Или вы не согласны со мной?

Судя по языку, по манере выражаться, он получил кое-какое образование и производил впечатление довольно цивилизованного человека. Поэтому я решился...

Я рассказал ему об устройстве атолла, о том, что под коралловой постройкой должен находиться скальный цоколь. Этот цоколь скорее всего является древним вулканом. До вулкана мы и хотим добраться скважиной.

Я готов был побиться об заклад, что он обязательно заинтересуется древним вулканом и захочет узнать, не начнет ли вулкан извергаться после бурения скважины.

Но он только сказал:

— Там, где собираетесь бурить, вы не достигнете цоколя.

— Почему же?

— Там цоколь глубоко.

Счастье еще, что Тоби не понимает по-французски. По-видимому, мне давно пора было возмутиться... Кажется, этот коричневый монумент собирался учить меня.

Я сказал возможно более решительно и холодно:

— О том, какое место подходит для бурения, разрешите судить мне.

Слово «мне» я подчеркнул.

Неожиданно он согласился.

— Разумеется... У вас могут быть свои соображения. Это ваше право.

Он помолчал и добавил:

— Но я не могу разрешить вам бурить там, где вы задумали.

— Почему?

Дипломат никогда не задал бы подобного вопроса. Но я был плохим дипломатом... Он тотчас дал мне это почувствовать: он даже не счел нужным ответить, только пожал плечами.

— Однако я должен бурить, — пробормотал я, чтобы прервать наступившее молчание.

Он снова пожал плечами.

— Пожалуйста, бурите, но в другом месте. Например, там, где вы высадились.

Кажется, я начал понимать... Для него это был вопрос амбиции. Ах, коричневая мумия! Но я тоже упрям... Недаром моя бабка была ирландкой!

— Вы можете выбрать и какое-нибудь иное место, — сказал он, словно поняв мои мысли, — исключая всю западную половину острова.

«Ага, идешь на попятную! — со злорадством подумал я. — Нет, так легко не уступлю...»

— Мы устроили лагерь как раз на западе, — заметил я вслух. — И уже успели перенести туда часть оборудования...

Тут я осекся. Он не мог не знать, что происходило с нашим оборудованием.

Однако на этот раз он не воспользовался моим промахом. Он только сказал:

— Обдумайте условие. Если оно вас не устраивает, от бурения придется отказаться.

Это прозвучало, как ультиматум.

— Но... — начал я.

— Никаких «но». С первым вопросом покончено. Переходим ко второму.

Не скрою, я снова растерялся. Этот муаец оказался более решительным, чем можно было предполагать.

Я не знал, что ответить, и молчал.

— Ну?

У меня мелькнула мысль, что его «ну» звучали не очень вежливо... Я попытался собрать расползавшиеся мысли: «Ближайший пароход будет через полтора месяца, нас четверо, а их...»

— Ну?

«Клянусь Плутоном, он, конечно, понимает, что сила на его стороне. Значит... Значит, надо быть дипломатом, хотя это чертовски трудно...»

— Второй вопрос связан с первым, — сказал я возможно спокойнее. — Мне нужна помощь при монтаже буровой установки. Десяток-полтора здоровых ребят. Конечно, я заплачу и вам тоже... Цена...

— Цена потом, — нетерпеливо прервал он. — Если вы согласитесь изменить место бурения, дам вам десять человек.

— Но...

— Десять сильных юношей. Вы останетесь довольны ими.

— Еще одно... У нас исчезло оборудование... То есть не совсем исчезло. Кто-то перетаскивал его ночью обратно...

— А, — сказал он. — Вероятно, кто-то из... моих подданных. Может быть, им тоже не нравилось место, которое вы выбрали?

Это было уже слишком!

— Послушайте... — начал я.

Он не дал мне продолжать:

— Не сердитесь на них; они — славные ребята. Скажу им и... перестанут шутить...

— А мы и не позволим больше дурачить нас; я уже отдал распоряжение...

— Подождите, — сказал он. — Зачем ссориться? Кажется, вы тоже неплохие ребята...

— Спасибо за комплимент...

— Поэтому давайте по возможности не мешать друг другу. Раз уж вы приехали, сделайте свое дело, и жители Муаи с радостью проводят вас. Но не забывайте о наших... о моих условиях.

— Хорошо, — ответил я. — Я изменю место бурения. У меня не остается другого выхода, однако...

— Ну, вот и хорошо, — сказал он неожиданно мягким тоном. — И советую вам подумать о районе выгрузки, тем более, что, как вы вскоре убедитесь, «сделать дырку» в атолле Муаи — задача трудная... Очень трудная, независимо от того, где бурить.

— Послушайте, — возмутился я, — если это намек, что нам опять будут мешать...

— Если мы договоримся, — резко прервал он, — а мне кажется, мы уже почти договорились, никто не посмеет мешать. Упомянув о трудности задачи, я имел в виду нечто совершенно иное... Вы уже «делали дырки» на островах, подобных Муаи?

— Нет.

— Ну вот, видите...

— Хорошо, — сказал я. — Эту заботу предоставьте нам. Каковы же окончательные условия?

— Условие — одно. Вы его слышали.

— А цена?

— Вы имеете в виду оплату рабочих? С ними договоритесь сами.

Он решительно не хотел понять меня.

— Я имею в виду... стоимость аренды площадки под скважину и... все прочее... Сколько?

— Я не думал об этом, — объявил он. — Пожалуй, вы правы. Кое-что вам придется заплатить. Немного... Об этом договоритесь после с моим советником.

Еще не легче. У него оказывается есть советник. Интересно, кто такой?

— А где я могу увидеть вашего советника?

— Он придет сам... Позже.

— Но я хотел быстрее начинать.

— Начинайте, рабочие придут завтра.

— О'кей. Тогда, кажется, все... Может быть, вам что-нибудь надо от меня... от нас?

Вместо ответа он сделал какой-то знак рукой. Тотчас беззвучно опустился занавес, скрывший его от наших глаз.

Он даже не счел нужным попрощаться. Мы с Тоби переглянулись.

— Кажется, уладили, — пробормотал я без особой уверенности.

— А это? — спросил Тоби, указывая глазами на узелок, который держал в руках.

Занавес дрогнул. Из-за него снова появился провожатый, который привел нас сюда.

— Пойдемте, — сказал он. — Я провожу вас.

Тоби протянул ему узелок.

— Что это?

— Это... сувениры, — пояснил я. — На память.

— Справедливейшему из справедливых... или мне?

Я махнул рукой:

— Сделайте так, как сочтете более удобным.

Он молча взял узелок и жестом пригласил нас следовать за ним.

* * *

Какое множество подробностей способна сохранить человеческая память. Нужна только маленькая затравка, чтобы начать вспоминать... А уже потом воспоминания набегают, как морские волны. Одно за другим без конца... Затравка — мои записные книжки. Я листаю их страницы, и корявые сухие строчки оживают. Кажется, я слышу шум океана и звенящие удары металла о металл. Это ребята соединяют звенья вышки...

15 января

Мы полным ходом собираем буровую. Новое место я выбрал на внешней восточной стороне атолла, метрах в трехстах от причала. С помощью десятка молодых муайцев, присланных «Справедливейшим», мы уже перетащили на новую площадку все оборудование и палатки лагеря. Мы живем теперь на самом берегу океана возле остова буровой. Вышка растет не по дням, а по часам. Скоро можно начинать бурение.

... Как мы все ждали этого волнующего момента! И наконец, он наступил... Питер включил двигатель. Через несколько минут буровая коронка с вчеканенными в нее алмазами впервые впилась в тело рифа Муаи. Бурение началось.

За первый день мы прошли немного — всего несколько метров. Перед заходом солнца Питер остановил двигатель, и мы подняли на поверхность первый керн — желтоватый столбик кораллового известняка — частицу тела рифа.

Торжественное событие решено было отпраздновать за «праздничным столом» — большим брезентом, разостланным прямо на чистом коралловом песке пляжа. Вокруг брезента заняли места мы вчетвером и шестеро наших коричневых помощников. Из десятерых, которые участвовали в переноске оборудования, я оставил шестерку для помощи при самом бурении. Эти шестеро показались мне наиболее умелыми и ловкими. И я не ошибся. Неделю спустя они уже работали на скважине, как заправские буровики. Одиннадцатым за нашим праздничным столом был Ку Map. Он теперь торчал возле буровой с утра до вечера.

Праздничный обед был великолепным. Его приготовил молчаливый Тоби. Теперь, сидя за столом и слушая похвалы по адресу черепахового супа, запеченных в тесто тунцов, маринованных крабов и прочих яств, Тоби лишь скромно улыбался и молча посасывал трубку.

— Ну, а как там поживает вождь Муаи, — сказал Питер, подмигивая Ку Мару. — Не выпить ли нам за его здоровье?

— Я не знает, — сказал улыбаясь Ку Map.

— Неужели он никогда не выходит из своего дома?

— Я не знает.

— Ты все знаешь, чертенок, только говорить не хочешь. Почему? Верно, вы все его очень боитесь.

— Никакой муаи не боится. Никто не боится. Я тоже, — гордо сказал Ку Map, протягивая руку за очередной горстью засахаренных орехов.

— Муаи вождь очень хороший, о-о! — на ломаном английском языке сказал Ну Ка Вонг Танну, которого мы все называли Нука — самый молодой из наших новых помощников.

— А чем он хороший? — поинтересовался Питер.

— О, — сказал Нука. — О-о! — повторил он, широко разводя руками и поднимая глаза к звездам.

— Ясно, — объявил Питер. — Святой, наверно?

— Что такой «святой»? — быстро спросил Ку Map.

— Это, ну как бы тебе объяснить, это такой, которому все молятся.

— Что такой «молятся»?

— Ну, кланяются, поднимают руки вверх и бьют лбом об землю.

— У-у, — разочарованно протянул Ку Map. — «Молятся» это очень плохо. Голова будет болеть. Нет, вождь Муаи не святой...

Один из рабочих прикрикнул на Ку Мара. Малец обиженно надул губы и замолчал.

— Что он сказал ему? — спросил я у Питера по-немецки.

— Не разобрал...

— Надо было пригласить вождя к нам на праздник, — заметил Джо.

— Сделаем это, когда кончим бурение, — пообещал я.

Ку Map тихонько захихикал в темноте.

* * *

25 января

Бурение продвигается чертовски медленно. За десять дней мы не прошли и пятидесяти метров. Риф оказался сильно кавернозным. Пока пустоты были небольшими, мы еще кое-как справлялись с ними. Но вчера буровой инструмент провалился сразу на несколько метров. Алмазная коронка вышла из строя. На ликвидацию аварии ушел целый день. Если дело пойдет так и дальше, мы не кончим скважину в установленный срок...

Помню, я тогда сказал Питеру:

— Можно подумать, что этот «Справедливейший» знает кое-что о строении рифа Муаи. Он намекал при нашей встрече, что бурить будет трудно...

Питер насмешливо глянул на меня:

— И вы, шеф!..

— Что и я?

— Готовы уверовать в его необыкновенность. Все это чепуха!

— Кроме вчерашней аварии.

— Пустяки. Теперь будем бурить осторожнее...

Питер еще не закрыл рта, как двигатель на буровой начал чихать и заглох.

Потом прибежал встревоженный Джо.

— Идите скорей. Опять!

— Что опять?

— Инструмент провалился.

На этот раз дело оказалось гораздо серьезнее. Вероятно, произошел обвал стенок каверны: буровой инструмент зажало в скважине. Мы провозились до ночи, но так и не смогли извлечь коронку на поверхность.

Весь следующий день ушел на безуспешные попытки освободить инструмент. Скважина зажала его мертвой хваткой. Мы никак не могли заставить ее приоткрыть каменные челюсти.

К вечеру третьего дня Питер, который все это время раскрывал рот лишь для замысловатых ругательств, швырнул на песок тяжелый ключ и сказал:

— Все! Я испробовал все знакомые мне штучки, шеф. Придется бросить эту скважину и начать рядом новую. Считайте эти пятьдесят метров разведкой.

— Подождем до завтра, — предложил я. — Утро вечера мудренее.

Утром я стал к станку сам. Я знал один прием, которому научился от буровиков на Аляске. Он заключался в особом раскачивании инструмента, сопряженном с резкими изменениями режима работы подъемного механизма. Способ был рискованный. Можно было разорвать буровые штанги. Но иногда он помогал.

Я расставил ребят по местам. Объяснил, что каждому делать. Восемь пар глаз впились в меня с напряженным вниманием, ожидая команд. Не было только Питера. Он считал затею бесполезной и ушел купаться.

— Включить мотор, — крикнул я. Мотор заработал.

Я легонько нажал на рычаг подъемного механизма, и, к моему величайшему изумлению, инструмент пошел вверх, как нож из куска масла. Это было непостижимо...

Мы подняли колонну штанг на всю высоту буровой, свинтили их. Мотор снова заработал... Вскоре над устьем скважины появилась коронка.

Мы прокричали троекратное «ура».

На наши вопли прибежал Питер в купальных трусах и заморгал выгоревшими ресницами.

— Как это удалось вам, шеф? — спросил он, внимательно осматривая искалеченную алмазную коронку.

— Шеф такое слово знает, — объяснил Джо. — Пошептал и конец...

— Инструмент не был зажат, я поднял его наверх без всякого дополнительного усилия.

— Бросьте шутить, — хрипло проворчал Питер. — К чему?

— Я говорю вполне серьезно.

— Посмотрите, что с коронкой и керноприемником, — сказал Питер. — Их расплющило. Такие аварии не ликвидируются сами.

— И тем не менее, я поднял инструмент без труда.

— Чудеса какие-то!

— Может быть, обвал самоликвидировался; куски породы, зажавшие инструмент, могли провалиться на глубину в следующую каверну.

— Вы когда-нибудь слышали про такое? — прищурился Питер.

— Нет, но, в конце концов, скважин на коралловых атоллах пробурено не так много.

Все равно чудеса, шеф!

* * *

2 февраля

После той загадочной аварии мы бурим с большой осторожностью. Скважина постепенно углубляется. Наши ящики понемногу заполняются желтоватыми столбиками керна. Известняк продолжает оставаться сильно кавернозным. Этот риф как гигантская губка. Дырок в нем больше, чем породы. Мы прошли уже около четырехсот метров, а керна подняли всего сто пятьдесят. Остальное приходится на каверны.

Кажется, это произошло именно 2 февраля... Я потом не вел записи несколько недель...

Утром Ку Map настойчиво допытывался, какой глубины достигла скважина. Когда я сказал, он глянул на меня недоверчиво:

— Чистый правда говоришь?

— Конечно. А, собственно, зачем тебе точная глубина скважины?

— Надо...

— Ну, а все-таки, зачем?

Ку Map заулыбался:

— Один маленький задача решаю. Сколько дней бурить будешь, чтобы сделать дырка через вся Земля.

— Ну и что получается?

— Ничего не получается...

Мне показалось, что он хитрит. Может быть кто-то из островитян поручил ему узнать глубину скважины? Может быть, это был сам «Справедливейший»... Непонятно только, зачем для этого понадобился Ку Map. Каждый вечер наши помощники уходили ночевать в селение и от них можно было получить все сведения.

Вскоре Ку Map куда-то исчез. В обед его никто не видел.

Когда спала жара, мы вернулись на буровую. К станку встал Питер. Я присел под тентом, чтобы описать недавно извлеченный керн.

Вдруг кто-то окликнул меня. Голос был незнакомый. Я поспешно оглянулся. Под тент заглядывал невысокий коренастый человек в белой полотняной рубашке и шортах. На голове у него красовалась маленькая белая панамка. Черные очки прикрывали глаза. На вид ему было лет пятьдесят, хотя могло быть и гораздо больше. Его гладко выбритое лицо, руки и ноги покрывал темно-коричневый тропический загар. Тем не менее у меня ни на миг не возникло сомнения, что передо мной белый.

— Мое почтение, сэр, — вежливо сказал он по-английски. — Надеюсь, я не помешал вам. Меня зовут Карлссон. Дэвид Карлссон.

«Вероятно, советник «Справедливейшего», — мелькнуло у меня в голове».

— Очень приятно, — сказал я, поднимаясь.

Мы обменялись рукопожатием, и я назвал себя.

— О, вас я знаю, — улыбнулся он.

«Еще бы, — подумал я. — Интересно только, где ты прятался полтора месяца? И, главное, зачем?»

Он словно понял мои мысли.

— Мне рассказывали о вас и ваших товарищах давно, — пояснил он. — А сам я возвратился на остров лишь вчера. Я находился... на соседнем атолле.

«Бабке своей рассказывай!» — подумал я. Но ему вежливо сказал:

— Очень приятно познакомиться. Я тоже догадывался о вашем существовании. Вероятно, вы советник здешнего правителя.

— И да и нет, — скромно объявил он, усаживаясь под тентом.

— Выпьете чего-нибудь?

— Благодарю. Я пью только воду. Чистую морскую воду.

— Морскую? — вырвалось у меня.

— Почему вас это удивляет? Каждый при желании может приучить свой организм к морской воде. Все это — дело привычки. Строго говоря, морская вода даже полезнее для организма, чем опресненная. Очень многие обитатели островного мира пьют морскую воду, когда у них под рукой нет пресной. А для себя я это сделал правилом.

— Вот как, — произнес я, чтобы сказать что-нибудь.

Мы помолчали. Как гостеприимный хозяин я попытался поддержать разговор.

— Вы уже давно живете на островах?

— Да.

— Но, вероятно часто ездите отдыхать на континент — в Европу или Америку, не так ли?

— Нет. Я не был на континенте много лет.

— И не наскучила вам Микронезия?

— Нет.

Он не отличался многословностью во всем, что касалось его особы. Я попробовал переменить тему разговора:

— Кажется, погода начинает меняться. Я побаиваюсь урагана. Крепления вышки не очень надежны.

Он окинул буровую испытующим взглядом:

— Выдержат. Это превосходная конструкция. Вероятно, последняя модель?

— Самая новая. Облегченного типа.

— Да-да, — он кивнул с видом знатока. — Научились, наконец, делать буровые установки. Пятнадцать лет назад о таких не могли и мечтать. А как глубина?

— Рассчитана до полутора километров, но, при желании, можно вытянуть и два. Правда, с глубиной скорость бурения сильно замедляется.

— Разумеется, — он снова кивнул. — Кстати, о погоде не тревожьтесь. В ближайшие недели она не изменится.

— Вы располагаете столь достоверным прогнозом? — удивился я. — Здесь на островах?

— Да, причем надежным прогнозом, — он многозначительно поднял палец.

— Мы регулярно слушали прогнозы по радио, — заметил я. — На этот район они крайне неопределенны и, как правило, кратковременны.

— Вы имеете в виду радиостанцию в Такуоба, — он пренебрежительно махнул рукой. — Что они знают!

— Там ближайшая к нам метеостанция. Другие источники мне неизвестны.

— Да-да, конечно, — сказал он. — Но в этой части Тихого океана особая климатическая зона. Циклоны обычно обходят нас стороной. Прогнозы Такуоба для Муаи не подходят. Мы вынуждены составлять свои собственные.

— Ах, вот как...

— И вы убедитесь, что они довольно точны, если пробудете тут еще некоторое время.

— Вынужден буду пробыть, — я подчеркнул слово «вынужден». — Ведь скважина еще далека до завершения.

— Значит, вы полны решимости вскрыть вулканический цоколь Муаи? — спросил он равнодушным тоном.

«Ого, — подумал я. — «Справедливейший» точно передал содержание нашего разговора».

— Такова поставленная передо мной задача, — пояснил я, рисуя карандашом на песке разрез атолла.

— Значит, как только вы убедитесь, что цоколь Муаи сложен обычным базальтом, а не алмазоносным кимберлитом, вы прекратите бурение и покинете остров?..

Я с изумлением посмотрел на него... Однако он внимательно разглядывал мой рисунок на песке.

— Послушайте, господин Карлссон, — сказал я. — Давайте уточним нашу... гм... игру. Вам что-нибудь известно о строении атолла Муаи?

— Допустим.

— Но глубокого бурения тут не было?

— Глубокого... нет.

— Однако вы знаете, на чем покоится коралловая постройка острова?

— Предположим, что да.

— И могли бы доказать это?

— Могу дать вам несколько метров керна, состоящего из обычного базальта тихоокеанского типа.

— Зачем?

— Как доказательство, что вы вскрыли цоколь Муаи. А на какой глубине, это вы придумаете сами. Ведь вашей фирме важно получить породы цоколя и убедиться, что искать кимберлиты тут бесполезно.

— Послушайте...

— Нет, сначала вы послушайте меня. Прежде всего, не воображайте, что предлагаю вам жульническую сделку. Я хочу лишь облегчить вашу задачу и ускорить ваш отъезд отсюда.

— Значит...

— Пока еще ничего не значит. На какой глубине вы предполагаете встретить... вулканические породы?

Я пожал плечами:

— Никто из нас этого точно не знает, включая и главного геолога фирмы. Может быть, от пятисот до тысячи пятисот метров?

— Очень хорошо, — сказал он, взяв у меня из рук карандаш. — Все, вероятно, так и было бы, если бы внизу под рифом Муаи находился правильный вулканический конус. А если этот конус разрушен, например, вулканическим взрывом или волнами еще до образования рифа?

— Тогда может быть все, что угодно...

— Вот именно, — согласился он. — Позволю себе немного исправить ваш рисунок, — он провел на песке несколько линий. — Что скажете теперь?

— Теперь каждый профан скажет, что надо бурить вот здесь — в западной части острова. В восточной вулканогенные породы залегают слишком глубоко.

— Превосходно. Готов поставить вам отличную оценку по геологии, но... Есть одно «но». На западе ваша скважина встретит вулканические породы на небольшой глубине, только в одном случае — если бурить вертикально. Обратите внимание, что на рисунке я изобразил склон вулканического конуса достаточно крутым. Если скважина искривится, — он сделал ударение на последнем слове, — я повторяю, если она искривится, вулканических пород вы вообще не встретите. Скважина пойдет в теле рифа параллельно им.

— Все это теоретические рассуждения, — заметил я. — И не понимаю...

— Не понимаете... Жаль! — сказал он, выпрямляясь и стирая ногой рисунок на песке. Полагал, что вы будете более догадливы... Тогда сделаем несколько предположений. Чисто теоретических предположений, разумеется... Первое — предположим, что появление на некоем острове гостей не вызвало восторга у населения этого острова. Второе — допустим, что жители острова очень миролюбивы; не желая портить отношений с гостями, они, тем не менее, хотят предельно сократить пребывание гостей на своей земле. Третье — учитывая необычность обстановки, позволим себе сделать еще одно совершенно невероятное допущение, что жители острова подсказали гостям кое-что по существу дела... Ну, например, подсказали место бурения скважины, с таким расчетом, чтобы гости как можно скорее выполнили свою задачу и уехали бы восвояси. Если вам всего этого мало, я готов сделать четвертое предположение — гостям на этом острове ужасно не везет. Начав бурить в таком месте, где можно было встретить древние лавы на глубине пятидесяти-шестидесяти метров от поверхности, гости так искривили скважину, что теперь едва ли встретят их вообще.

Он умолк и быстро набросал еще один рисунок на песке: разрез рифа, положение вулканического цоколя, линию искривленной скважины.

Я начал кое-что соображать. Я прямо спросил его:

— Вы имеете возможность проникать внутрь острова?

Он кивнул.

— По кавернам внутри рифового массива?

— Да, тут есть целая система пещер, заполненных морской водой. На глубине риф Муаи состоит чуть ли не из одних дыр. Лабиринты подводных пещер открываются прямо в океан.

— У вас есть скафандр?

— Есть.

— Проникнув в лабиринт, можно добраться и до вулканического основания рифа, не так ли?

— Да, местами древние лавы находятся совсем неглубоко.

— Хорошо, — сказал я. — Возьму у вас эти несколько метров базальтового керна и мы уедем с первой же оказией; но сначала я должен убедиться лично, что все это правда.

— Вы сможете сделать это завтра же. Но вы должны дать мне слово джентльмена и честного человека, что все останется между нами. Никто, даже ваши товарищи не должны узнать о тайне Муаи. Мы хотим жить спокойно. Одни и спокойно... Вы поняли меня?

— Кое-что понял... И буду молчать. Обещаю вам, Карлссон.

— Хорошо. Приходите завтра утром к коттеджу.

Он легко поднялся, пожал мне руку и ушел.

Ребятам я сказал, что приходил советник «Справедливейшего» и пригласил меня на новую аудиенцию к вождю. Я даже не подозревал, что говорю чистейшую правду.

* * *

Карлссон встретил меня на центральной площади поселка и провел прямо в коттедж мимо стражей, которые на этот раз сделали вид, что не замечают нас. Миновав несколько обставленных по-европейски комнат, мы очутились... в небольшой библиотеке. Это было совершенно круглое помещение без окон, со стеклянным потолком. Вокруг стен тянулись стеллажи, сплошь заставленные книгами. Посредине стоял небольшой рабочий стол. Возле него два кресла.

Я надеялся, что Карлссон объяснит мне как-то европейский облик всего этого дома, его странную пустоту, наконец, присутствие здесь библиотеки, однако он молчал. Порывшись в ящиках стола, он достал два электрических фонаря, один положил в карман, другой протянул мне. Потом он отодвинул ногой циновку на полу и открыл небольшой люк. Под крышкой люка оказалась узкая винтовая лестница, ведущая куда-то вниз. По-видимому, это был второй вход в подземелье.

Тут у меня внизу кое-какие лаборатории, — сказал Карлссон. — Но в них я последнее время бываю редко. Поэтому освещение выключено. Нам с вами придется воспользоваться фонарями.

— Здесь есть электрическое освещение? — удивился я.

Он сделал вид, что не расслышал моего вопроса и начал спускаться. Я последовал за ним. Мы спускались ощупью в темноте. Я насчитал шестьдесят ступенек. Потом Карлссон включил свой фонарь. Сильный луч света вырвал из темноты шероховатые стены довольно широкого извилистого коридора. В стенах коридора темнели двери. Все они были закрыты на засовы. По правде сказать, это больше походило на подземную тюрьму, чем на лаборатории. Мне стало жутковато.

— Идемте, — сказал Карлссон. — Мы уже внутри рифового массива, но еще находимся выше уровня океана. Эти пещеры — естественные. Мы тут только кое-что подровняли...

Не дожидаясь моего ответа, он двинулся вперед. Мне не оставалось ничего иного, как включить фонарь и последовать за ним. Коридор изгибался, петлял, разветвлялся и вскоре я совершенно потерял ориентировку. Чувствовал только, что мы постепенно спускаемся все ниже и ниже.

Внезапно я услышал плеск. Где-то совсем близко была вода. Стены коридора ушли в стороны, и мы очутились в довольно большой пещере. Своды ее тонули во мраке, а совсем близко у наших ног с тихим шелестом волны ударяли в каменный пол. Это было подземное озеро, а вернее, небольшой подземный залив. В сдержанном непокое его вод, по-видимому, отражалось дыхание близкого океана.

— Мы почти у цели, — услышал я голос Карлссона. — Сейчас прилив и вода поднялась высоко. Пока мы наденем скафандры и приготовимся к спуску, вода начнет спадать. Вам приходилось когда-нибудь погружаться на тридцать-сорок метров?

— Нет, — признался я.

— Ну, не беда. У меня хорошие скафандры — легкие и надежные. Надеюсь, вы справитесь. Единственная опасность нашей экскурсии — мурены. Они заплывают в эти лабиринты. Придется взять оружие. Попадаются и спруты, но небольшие. Крупные сюда забираются редко.

«Еще не легче, — подумал я. — Прогулка к вулканическому цоколю Муаи может оказаться богатой впечатлениями... Черт меня дернул согласиться! Впрочем, теперь отступать поздно... Я один не выберусь отсюда... И я не должен дать ему почувствовать, каково мне сейчас... Пусть лучше воображает, что для меня все это — раз плюнуть...»

Скафандры, которые висели в небольшой нише, действительно оказались превосходными. Я натянул свой без труда, и Карлссон помог мне закрепить шлем. Дышать было очень легко. Гибкий металлический шланг соединял шлем с небольшими баллонами, укрепленными за спиной. В баллонах, по-видимому, находился кислород.

— Сделайте несколько глубоких вдохов, — услышал я в ушах голос Карлссона. — Так, хорошо. Можете отвечать мне, скафандры радиофицированы.

— Замечательная штука, — сказал я, имея в виду скафандр. —

Последняя модель?

— Нет. Они изготовлены лет пятнадцать назад. Впрочем, я не уверен, что сейчас научились делать лучше.

— Я и таких не видел.

— Эти сделаны по специальному заказу. Они рассчитаны для глубин до трехсот метров.

— Ого! Разве возможно такое погружение в легком скафандре?

— После небольшой тренировки вполне возможно. Мне приходилось погружаться в нем и глубже...

Я с сомнением покачал головой, но Карлссон не заметил этого движения. Мой шлем остался неподвижным, и я убедился, что он очень просторен: в нем можно было свободно вертеть головой.

— В гребне шлема находится осветитель. Включающее устройство под левым баллоном, — снова услышал я голос Карлссона. — Вы можете включать и выключать свет левой рукой.

Я засунул руку за спину и нащупал какой-то язычок. Дернул за него. Вспыхнул яркий свет, похожий на свет автомобильных фар. «Фары» находились где-то над головой. Это напоминало фонарь шахтерской лампочки, только свет был гораздно сильнее. Поворачиваясь, я теперь мог осмотреть подземелье. Ребристые стрельчатые своды уходили высоко вверх. Местами с них свисали ажурные каменные драпировки, похожие на бесконечные кружева. Сталактиты опускались к самой воде и отбрасывали на ее поверхность резкие причудливые тени. Под водой скалы круто обрывались на глубину. Там царил густой фиолетово-синий мрак, в котором вспыхивали и гасли удивительные красноватые искорки. Картина была настолько фантастической, что, кажется, я даже позабыл на время о своих страхах.

— Вы готовы? — прозвучал голос Карлссона.

— Д-да... — сказал я. Для меня самого это «да» прозвучало не очень убедительно.

— Тогда в путь! Не отставайте от меня и посматривайте по сторонам...

Он спустился по грубо отесанным каменным ступеням и исчез в темной воде, которая сомкнулась над его шлемом. Тотчас вода озарилась изнутри. Это Карлссон включил свой осветитель. Теперь вода приобрела янтарный оттенок, а ребра подводных скал стали красновато-оранжевыми. Тени крупных рыб метнулись прочь из освещенного пространства.

— Ну, где вы там? — послышался издалека голос Карлссона.

Я вдруг вспомнил слова Питера: «В случае чего, шеф, мы устроим вам вполне приличные похороны»... В данной ситуации о похоронах не могло быть и речи. Я просто исчезну бесследно, и меня сожрут гнездящиеся в непроглядном мраке мурены. Боже, на какие идиотские выходки решаются иногда вполне благоразумные и уравновешенные люди!

— Ну, — прозвучало издали.

Мне пришло в голову, что это «ну» я уже слышал однажды... Впрочем, предаваться воспоминаниям было некогда. Свет фонаря Карлссона заметно ослабел, превратившись в размытое золотистое пятно. Если я не заставлю себя тотчас же войти в воду, Карлссон исчезнет на глубине...

— Ух ты, бултых! — сказал я сам себе. Лет сорок назад так приговаривала моя бабушка, когда сажала меня в большой эмалированный таз, чтобы искупать.

Я сделал шаг, потом другой. Тело вдруг стало удивительно легким, и я почувствовал, что плыву.

Карлссона удалось догнать без труда. Мы поплыли рядом. Странные большеглазые рыбы с прозрачными плавниками неторопливо уступали нам дорогу; некоторые с любопытством разглядывали нас. Подводное ущелье, по которому мы спускались, постепенно сужалось.

— Мурен сегодня не видно, — раздался у меня в ушах голос Карлссона. — Вероятно, ушли с началом отлива.

Я подумал, что это не так уж плохо. Тем более, что Карлссон упоминал об оружии, а оружия мы, кажется, с собой не взяли. Правда, у меня на поясе было нечто, напоминающее короткий нож. Но, что такое ножик против хорошей мурены.

— Смотрите, — кальмар, — снова послышался голос Карлссона. — Неплохой экземплярчик. Этот может и атаковать.

Впереди появилось что-то похожее на большую веретенообразную торпеду. Торпеда неторопливо плыла нам навстречу. Кажется, она была длиной в несколько метров.

Мне вдруг ужасно захотелось очутиться на берегу, на горячем песке пляжа... Во рту сразу пересохло...

Карлссон обогнал меня. Я заметил, что он засунул левую руку за спину и поворачивает диск на конце одного из баллонов.

Бледная торпеда побагровела, изогнулась гигантской запятой и вдруг превратилась в темное мохнатое облако.

— Удрал, — с удовлетворением в голосе сказал Карлссон. — Обозлился, покраснел и удрал. Они всегда багровеют, когда взволнованы. Ультразвуковой излучатель, — пояснил он, похлопывая по левому баллону. — Спруты не выносят его действия. Сразу выпускают «дымовую завесу» и ретируются. Тонкая нервная организация! С муренами хуже... Эти бестии — «толстокожие». Иногда приходится их потрошить.

Но мурен мы так и не встретили.

Мы спускались по ущелью еще минут десять. Потом оно резко расширилось, и мы оказались в огромной подводной пещере. Наши осветители словно пригасли. Их свет потерялся в толще воды, заполняющей гигантскую полость.

— Эта пещера возникла вдоль границы вулканического конуса и рифа, — сказал Карлссон. — Видите черные породы? Это древние лавы — базальты. Обычные тихоокеанские базальты, а не кимберлиты...

Мы подплыли ближе, и я убедился, что Карлссон прав. Конечно, это был базальт. Вульгарный базальт. Риф Муаи покоился на обыкновенном вулкане. Западнее таких вулканов сотни. Их лавы выходят прямо на поверхность, образуя вулканические острова.

— Я хотел бы взять образцы.

— Надо опуститься немного глубже, там у подножия обрыва можно найти обломки.

Мы погрузились еще на десяток метров, и я увидел осыпь темных камней. Некоторые были покрыты наростами коралловых стеблей. Выбрав несколько небольших обломков, я опустил их в карман скафандра.

— Как с дыханием? — поинтересовался Карлссон.

— Отлично.

— Тогда опустимся еще немного. Вы сможете увидеть вашу скважину.

«Здорово!» — подумал я.

Мы углубились в запутанный лабиринт коралловых скал, похожий на гигантское каменное кружево. Как ухитрялся Карлссон находить правильный путь в этих сотах?..

В одном месте, кажется, он заколебался: куда плыть дальше... Мне снова стало не по себе и я уже готов был пожалеть, что не отказался от продолжения прогулки. Впрочем, через секунду в наушниках шлема послышался его голос:

— Ага, вот она, чуть правее...

Еще несколько движений — и я увидел в скальной нише металлический стержень. Всякие сомнения исчезли. Это действительно была обсадная труба нашей скважины. Уже тут было заметно, что скважина наклонена.

— Какая здесь глубина? — поинтересовался я.

— Метров шестьдесят. Авария у вас произошла выше, но сейчас туда трудно проникнуть.

— Значит, вы помогли тогда освободить инструмент?

— Вначале вы бурили очень неосторожно, — сказал Карлссон. — Совсем не учитывали особенностей этих пород. Получился обвал. Чтобы освободить ваш инструмент, нам пришлось применить заряд взрывчатки. Но, кажется, взрыв сильно повредил буровую коронку?

— Пустяки. У нас были запасные. Примите мою благодарность за помощь.

— Не за что! Просто мы боялись, что вы не сможете ликвидировать аварию и измените место скважины. Это сильно задержало бы ваши работы.

— Однако вы очень заинтересованы в окончании наших работ и, очевидно, в нашем быстрейшем отъезде...

— Сегодня вы догадливее, чем вчера.

— Еще раз благодарю! Теперь нам остается лишь согласовать завершающие шаги... Я могу сделать так...

— Поговорим наверху, — прервал он. — Пора возвращаться.

Обратный путь мы совершили без всяких приключений. Я не мог не признать, что Карлссон великолепно ориентируется в подводных лабиринтах Муаи. Без сомнения, он занимался их исследованием не один год.

* * *

Через час мы уже отдыхали в библиотеке коттеджа. Карлссон принес поднос с напитками. Я налил себе виски с содовой. Карлссон ограничился стаканом воды. Подозреваю, что это действительно была морская вода...

Мы легко согласовали план дальнейших действий. Жители поселка пригласят нас всех на рыбную ловлю. В последний момент я под каким-нибудь предлогом останусь. Непогода задержит моих товарищей и их спутников на соседнем острове на несколько дней. За это время я постараюсь предельно углубить скважину и получу от Карлссона базальтовый керн, как доказательство того, что скважина вошла в вулканический цоколь острова. Потом вернутся мои товарищи, мы демонтируем буровую и уедем с пароходом, который должен прибыть на Муаи через три недели.

У меня вертелся на языке один вопрос, и я не преминул задать его, кончая второй стаканчик виски с содовой:

— Кто, собственно, был инициатором всего этого плана — «Справедливейший» или вы, Карлссон?

— Считайте, что мы оба, — скромно ответил Карлссон.

— Но почему, черт побери, все вы так заинтересованы в нашем исчезновении с острова?

— Вероятно, на этот вопрос отвечать не обязательно, — задумчиво произнес Карлссон. — Вы поймете сами... Впрочем, кое-что я смогу сказать... перед вашим отъездом.

— А однако, этот Гомби наврал, — переменил я тему разговора.

Карлссон с изумлением взглянул на меня.

— Я имею в виду кимберлитовые вулканы в Тихом океане, — пояснил я, отхлебывая виски. — Удивительно, как ему сразу все поверили... И уже несколько лет гоняются за призраками.

— Ах, вот вы о чем, — тихо сказал Карлссон. — Нет, Гомби говорил правду... Кимберлитовые вулканы в Тихом океане есть. И их множество. Но они глубоко — там, под пятикилометровой толщей воды. Они на дне глубоководных котловин. И над ними нет вулканических конусов. Это всего-навсего воронки взрыва, как и на суше — в Африке, в Сибири. Извержение кимберлитового вулкана — чудовищный взрыв на большой глубине; в результате взрыва земная кора оказывается как бы простреленной насквозь. Продукты взрыва не образуют вулканического конуса. Они улетают в межпланетное пространство, если хотите, превращаются в метеориты. А на месте взрыва остается труба или воронка, заполненная обломками — алмазоносными обломками. Это и есть кимберлит, загадочный кимберлит — свидетель взрыва под земной корой.

— Никогда не слышал об этом, — признался я. — Я читал книгу профессора Гомби, но там написано иначе...

— Гомби вначале и думал иначе. Позднее он изменил свои представления.

— А где написано об этом?

— Нигде...

— Вы знали его?

— Да.

— При каких обстоятельствах он погиб?

— Это была чудовищная подлость, — тихо сказал Карлссон. — О, чудовищная! Дельцы из Алмазной корпорации перепугались, что открытие алмазов на дне океана уменьшит их доходы. Последовала серия диверсий. Сначала уничтожили глубоководную станцию, созданную Гомби у Маршальских островов. В газетах писали, что это несчастный случай, но это была диверсия. Потом та же участь постигла главную базу экспедиции. Она находилась на одном из атоллов невдалеке отсюда. Когда Гомби и его уцелевшие товарищи эвакуировались с острова, теплоход наскочил на мину, а вернее, был торпедирован неизвестной подводной лодкой. И снова миру была рассказана басня — басня о гибели судна во время шторма.

— Возможно ли! — сказал я. — Это в наши дни! И неужели никто не спасся?..

— В наши дни случаются и худшие вещи, — возразил Карлссон. Меня удивило, что он не ответил на мой вопрос. Я хотел повторить его, но Карлссон продолжал:

— После этой истории, я имею в виду историю Гомби, я окончательно разуверился в людях — в так называемых цивилизованных людях. Я навсегда ушел из их мира и поселился тут, на этом атолле...

— И вы... счастливы?

— Пожалуй, да. Люди тут примитивны, но они честны и не испорчены цивилизацией. Они ловят мне рыбу, а я немного обучаю их понимать окружающий мир и самих себя. И лечу, если кто-нибудь захворает. Но болеют тут редко.

— Вы, вероятно, ведете и научные исследования?

— Так, пустяки, для души.

— Какова же ваша главная профессия?

— У меня их много. Вам наскучит, если начну перечислять...

— А «Справедливейший»?

— Что «Справедливейший»?

— Он не мешает вам?

Карлссон улыбнулся:

— Мы встречаемся очень редко.

— Но вы живете в одном доме с ним?

— И, тем не менее, встречаемся редко.

— Например, когда приходится давать аудиенцию незваным гостям?

Он окинул меня проницательным взглядом.

— О, — сказал он, — оказывается, вы более догадливы, чем я вначале подумал. Вы не ошиблись... Но пусть все это останется между нами. И простите меня за тот маленький маскарад. В глазах окружающего мира Муаи должен быть одним из тысяч обычных островов. А на каждом острове Микронезии есть свой более или менее странный вождь...

Я не смог скрыть своего изумления:

— Значит, вы и есть «Справедливейший»! Я-то ведь думал, что вы тот таинственный гид, который встречал нас и провожал.

Карлссон весело рассмеялся:

— Все-таки я чуть-чуть переоценил вас. Я — и то, и другое. Для этих мистерий у меня имеются две превосходные маски. Не хочу, чтобы мои сограждане принимали участие в этих инсценировках. Вероятно, кое-кто из них и не отказался бы и даже неплохо сыграл бы отведенную роль, но я оставляю за собой... всю внешнюю политику. Мы так условились. Внешняя политика — моя сфера, внутренняя — их. Достаточно и того, что во время визитов они не отказываются торчать у дверей этого дома.

— Значит, у вас демократия?

— Самая полная.

Я чувствовал, что мне давно пора уходить и... все не мог заставить себя расстаться с этим удивительным человеком. Несмотря на внешнюю жестковатость, он был очень обаятелен. Население острова, должно быть, боготворило его...

— Послушайте, Карлссон, — сказал я. — Если когда-нибудь я разочаруюсь в благах цивилизации, подобно вам... Примете меня в свою общину? Я буду хорошим подданным, обещаю.

— Это должны решить они все, — очень серьезно ответил Карлссон. — У нас ведь демократия...

* * *

10 марта

Завтра прибывает пароход. Наш груз сложен на берегу: звенья буровой, штанги, ящики с керном. Кажется, мои ребята довольны. Вместо шести — два с половиной месяца. А свои деньги они получат полностью. Ведь задача выполнена. Разумеется, начальство не будет в восторге. Алмазоносных кимберлитов мы не нашли на Муаи. К счастью для населения острова... В любом случае один проигрывает, другой выигрывает. Я лично доволен, что выиграли наши друзья — муайцы и старик Карлссон. Их идиллия будет сохранена... Вопрос, надолго ли?..

Тогда все удалось сделать именно так, как мы задумали с Карлссоном. Ребята отсутствовали восемь дней. Правда, они вернулись злые и встревоженные. Они опасались какого-нибудь нового подвоха со стороны островитян. Однако, когда я рассказал, что все эти дни скважина бурилась и мне удалось вскрыть базальт, они пришли в восторг.

Даже молчаливый Тоби произнес целую речь. Только Питер, придирчиво оглядывая базальтовый керн, проворчал, ни к кому не обращаясь:

— Чудеса творятся на здешних проклятых островах... Ну, если за них платят...

Он пожал плечами и больше не возвращался к этой теме.

В последний вечер островитяне пригласили нас в деревню на праздник. Это был прощальный праздник в нашу честь. На центральной площади, напротив коттеджа вождя, собралось все население острова. Нас посадили на самое почетное место — на возвышение, устланное мягкими циновками. Пир начался с заходом солнца и продолжался до восхода луны.

Когда бледный перламутровый диск вынырнул из темных вод океана и проложил широкую серебристую дорогу к берегу атолла, начались танцы. Гибкие темные фигуры то стремительно двигались в едином согласованном ритме, то застывали четкими изваяниями на фоне переливающейся серебром поверхности океана. Танцам вторило негромкое мелодичное пение. Порой оно затихало, словно задуваемое порывами теплого ветра, которые слал океан. Ветер шелестел листьями пальм и увлекал в темноту белые плащи танцовщиц...

Я смотрел на стройные силуэты, на их движения, четкие и грациозные, на широкий полукруг певцов, на темные стволы пальм, казалось, уходящие до самых звезд, и мне вдруг стало очень грустно. Грустно оттого, что это была последняя ночь на чудесном острове, где мы пережили столько удивительных и забавных приключений... А еще грустно потому, что Карлссон так и не пришел на прощальную встречу. Мне очень хотелось поговорить с ним еще раз перед отъездом...

Кто-то тихонько потянул меня за рукав. Я оглянулся. Позади сидел на корточках Ку Map. У него тоже был не очень-то веселый вид.

— Ну, что скажешь? — спросил я возможно более бодрым тоном.

— Завтра поедешь?

— Поеду.

— А куда?

— Далеко. Сначала на Гавайи, потом в Америку.

— Зачем?

— Гм, зачем!.. Работать... Надо работать дальше...

— Делать дырки на других островах?

— На островах или на большой земле.

Ку Map вздохнул:

— Так целый жизнь будешь делать дырки?

— Надо работать, Ку Map. Каждый человек должен делать свою работу. Вы здесь ловите рыбу и черепах...

— О, — перебил Ку Map, презрительно надувая губы, — рыба жарить можно, черепаха — суп варить. А твой дырка что?

— Мы с тобой не поймем друг друга, дорогой, — сказал я, обнимая его за плечи. — Люди чаще всего не понимают один другого, и это очень плохо.

— Плохо, совсем плохо, — согласился Ку Map.

— Поедем с нами, — предложил я.

— Зачем?

— Научу тебя работать на буровом станке. Будешь ездить по всему свету и делать дырки. Заработаешь много денег...

— Нет, — серьезно ответил Ку Map. — Не поеду. Мне тут очень хорошо... Здесь мой мама и бабка Хмок Фуа Кукамару...

— И отец?

— Отец — нет. Он ушел туда, — Ку Map указал в океан, — и не пришел назад.

— Утонул?

— Я не знаю. Никто не знает... Может утонул, может ушел Америка. Назад не пришел.

— Так поедем со мной. Может быть, мы разыщем твоего отца. Или, если захочешь, я буду твоим отцом.

— Спасибо, — сказал Ку Map. — Нет, лучше ты приходи Муаи, когда надоест делать дырка. Приходи, пожалуйста...

— А «Справедливейший»? Если он не захочет принять?

— Захочет. Очень захочет.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Все знаю, — Ку Map хитро улыбнулся. — Ты два раза говорил с ним и даже ходил далеко туда. — Ку Map постучал коричневым пальцем по циновке, на которой мы сидели.

— А ты сам бывал там в подводных пещерах внутри острова?

— O, — Ку Map надул губы. — Каждый муаи ходил туда. Мы там ловим рыба. Там всегда самый лучший рыба. А еще там есть школа, и книжки, и машина, которая делает свет. Много разных вещей.

— Под водой?

— Зачем под водой. Там есть много пещера без воды. Очень хороший пещера. Сухой. Там — на другой сторона острова.

— Где мы сначала хотели бурить?

— Да.

— Понимаю... Почему же сразу никто не сказал нам об этом?

— Муаи не знал, какой вы все человек. Может, плохой человек?..

— А теперь знаете?

Ку Map широко улыбнулся:

— Теперь знаем.

— Кто же сделал все это: пещеры, школу, свет? Научил ловить рыбу внутри острова?

Ку Map снова улыбнулся:

— Ты знаешь... Он говорил тебе. А пещера всегда был. Такой пещера есть и на других островах, только поменьше.

— А машина, которая делает свет?

— Машина мы привезли с другой остров, — шепнул Ку Map, наклоняясь к самому моему уху. — Есть такой остров недалеко. Там тоже ученый человек делал дырка. Давно... Потом все пропало. Плохой человек все испортил. Муаи привезли оттуда много разный машина, вещи, книга. Хороший книга.

— Это «Справедливейший» показал?

— Он. Он все показывал, учил. Хорошо учил. Всех учил и большой и маленький. Муаи теперь все ученый. Ученый и сильный.

— И хитрый?

— Немножко хитрый. Каждый ученый человек немножко хитрый.

— Слушай, Ку Map, но теперь, когда все муаи стали учеными и хитрыми, многие, наверно, хотят уехать с острова на большую землю? И уезжают?

Ку Map отрицательно покачал круглой курчавой головой:

— Нет. Раньше хотел уезжать, когда плохо жил. Как мой отец. Теперь нет.

— Значит, «Справедливейший» сделал вас всех счастливыми?

Ку Map задумался, сморщил нос и нахмурил брови. Потом сказал:

— Я так думаю: он помогал муаи, учил. А счастливый муаи стал сам. Муаи хотел стать счастливый, научился и стал... Понимаешь?

— Кажется, понимаю. А скажи мне еще, как вы зовете его, когда встречаетесь с ним. Вы ведь часто встречаетесь, не правда ли? Неужели каждый раз, обращаясь к нему, муаи говорят: «Справедливейший из справедливых, мудрейший из мудрых, вышедший из синих вод...» и как там дальше?

Ку Map звонко расхохотался:

— Нет, это вы его так зовете. Мы так не можем. Долго говоритъ надо. Если столько говорить, муаи ничего не успеют сделать. Мы его зовем дядюшка Гомби, но тс-с... — Ку Map прижал палец к губам, — это не говори никому. Он не хочет, чтобы это знали... И никакой другой человек пусть не знает. Обещаешь?

— Обещаю, — машинально повторил я. «Так вот оно что: дядюшка Гомби! Ну конечно, если бы я имел время подумать немного, не грех было додуматься и самому»...

Ку Map шептал мне еще что-то в самое ухо. Я уже не слушал. Я думал об этом удивительном и странном человеке... Сила или слабость двигали его поступками? Допустим, что он помог группке островитян стать счастливыми... Но он сошел с избранного однажды пути; встретив сопротивление, сам перечеркнул свои открытия. Отказался от борьбы с несправедливостью. А погибшие товарищи?.. Разве не его обязанностью было рассказать миру правду? Конечно, он гениальный ученый, но, остановившись на полпути, он, кажется, хочет теперь, чтобы люди забыли об его открытиях? Почему?.. Если каждый честный человек, разуверившийся в справедливости современного мира, захочет бежать на далекие острова?.. Уход на Муаи разве не бегство? Фу, черт, я ведь тоже последние дни всерьез подумываю о райской жизни на этих островах... Правда, не сейчас, а позднее. Но не все ли равно?..

— ... Ты совсем не слушаешь меня, — с обидой объявил Ку Map, отодвигаясь.

— Прости, Ку Map. Я думал немного о разных вещах... Смотри-ка, ветер совсем стих. Стало душно. Пойдем на берег океана.

— Ступай... Приду потом...

Осторожно обходя сидящие на земле фигуры, я вышел на освещенную луной площадь. Два темных силуэта маячили возле веранды коттеджа. На головах у них поблескивали каски. Даже и в этот последний вечер вход в коттедж был по-прежнему закрыт для нас. Интересно, где сейчас Карлссон... то есть Гомби?.. Света в окнах не видно... Наверно, сидит в одной из своих лабораторий, а может быть, плавает в подводных лабиринтах острова...

Я подошел к самому берегу и присел на шероховатый выступ кораллового известняка. Камень был теплым. Он еще хранил остатки дневного тепла.

Волны с легким шелестом набегали на влажный песок и спешили обратно сетью серебристых струй. Начинался отлив... Издали с внешнего кольца рифов временами доносился негромкий гул. Там продолжалась вечная работа прибоя. А в деревне все пели. Теперь в хор включились и мои товарищи. Я явственно различал хрипловатый голос Питера и высокий дискант Джо. Они не прислушивались к общей мелодии и тянули каждый свое. Значит, пальмовое вино начало действовать... Наверно, оно подействовало и на меня, потому мне так чертовски грустно в эту последнюю ночь...

Две фигуры — большая и маленькая — вышли из тени пальм на освещенный луной белый пляж и направились в мою сторону. В маленькой я сразу узнал Ку Мара. А большая?.. Ну, конечно, это был Карлссон.

— Добрый вечер, профессор Гомби, — сказал я, когда они приблизились.

— Этот маленький злодей проболтался-таки, — сказал Карлссон, положив руку на курчавую голову Ку Мара. — Цените откровенность!.. Это случилось благодаря его огромной симпатии к вам. Но и я не обманул вас. Карлссон — фамилия моей матери. Я носил эту фамилию в студенческие годы.

— Мы видимся, вероятно, в последний раз. Позвольте задать вам еще один вопрос, профессор... И, поверьте, не из праздного любопытства. Мне хотелось бы разобраться в собственных мыслях и... сомнениях.

— Спрашивайте.

— Почему вы отказались от борьбы? Тогда — пятнадцать лет назад?..

— Ах, вот что... — задумчиво протянул он и отвернулся. Он долго глядел в океан на переливающееся серебро лунной дороги.

— На ваш вопрос нелегко ответить, — сказал он наконец. — Вы, вероятно, думаете, что я просто испугался, испугался тех, кто поставил целью уничтожить меня и моих товарищей... Не торопитесь решать... Знаете ли вы, что такое ответственность за открытие? Я имею в виду ответственность исследователя. Ведь те, кто прокладывает пути в неведомое, почти всегда идут впереди своего времени... Так вот, жизнь в какой-то момент может поставить перед ученым парадоксальный на первый взгляд вопрос: а не пора ли остановиться? Остановиться потому, что следующий шаг на пути исследований принесет уже не блага, а неисчислимые несчастия миру и человечеству. Вспомните хотя бы об открытии ядерной энергии. Физики ухитрились получить ее лет на сто раньше, чем следовало. А результат величайшее открытие обернулось миру кошмаром непрестанной угрозы термоядерной войны... Поймите, человечество просто не доросло до некоторых «игрушек», которые торопятся дарить ученые.

Вы вправе спросить, что все это имеет общего с исследованиями геологии океанического дна, которыми занимался некий профессор Гомби и с открытием кимберлитов на дне Тихого океана? Увы, кое-что общее имеет. На дне океанов таится еще множество поразительных вещей... Мне посчастливилось, а вернее, я имел несчастье приблизиться к разгадке одной из величайших тайн Тихого океана. Я имею в виду его огненное обрамление — величайшее на нашей планете кольцо вулканов, опоясывающее Тихий океан. Что-то пугающее есть в той щедрости, с какой энергия земных недр выплескивалась тут наружу миллионы лет. И потом — открытие кимберлитов... Вообразите себе, десятки тысяч кимберлитовых трубок взрыва, похороненных под толщей океанических вод.

Я начал смутно догадываться, что тут таится ключ к пониманию процессов, происходящих в недрах планеты... И вот настал момент, когда я должен был спросить себя, а не пора ли остановиться...

Мне удалось доказать, что Тихий океан — это гигантский вулканический кратер — самый огромный кратер нашей планеты. Чудовищным извержением недавнего геологического прошлого из него был извергнут сгусток глубинного вещества, образовавший Луну. То, о чем сто лет назад писал Джордж Дарвин и что впоследствии многие поколения геологов считали фантазией, оказалось истиной. Когда я подсчитал энергию вулканических выбросов Тихоокеанского кратера, мне стало страшно... Страшно за человечество, которое может протянуть руку к этой энергии и, конечно, с ней не справится... А ведь эта энергия сравнительно легко достижима. Вероятно, впоследствии, через сотни лет, энергия земных недр станет благодеянием свободного и мудрого человечества. Но сейчас путь к неведомому энергетическому океану должен быть надежно закрыт для мира, раздираемого злобой, враждой и подозрениями... И вот я сделал то, что на моем месте должен был сделать каждый благоразумный и честный человек Земли. Я утаил от людей свое открытие, а ключи от него похоронил в глубинах Тихого океана. Вот теперь и судите, прав ли был профессор Гомби, когда он решил снова стать Карлссоном?

— Но эта энергия — энергия недр, что она такое? — спросил я, не в силах сдержать свое любопытство.

— Об этом больше ни слова... Она — все то, что притаилось там, в глубинах планеты, чем вздыблены горы и рождены провалы морей... Взрывы величайших вулканов, землетрясения, образование алмазоносных кимберлитовых труб — это ее слабые отзвуки. Энергия недр еще страшнее той дьявольской силы, которая скрыта в смертоносных цилиндрах водородных бомб...

— Значит, взрывы на ваших научных станциях?..

— Нет, нет, то действительно были диверсии. И они лишь ускорили мое окончательное решение. Миру, в котором возможно такое, нельзя завещать новых открытий. Во время катастрофы судна мне одному случайно удалось спастись. Волны выбросили меня на этот берег. И я остался тут. Своим открытием я чуть было не привел все человечество на край гибели. В искупление этого я решил сделать счастливыми хотя бы немногих — тех, кто населял клочок земли, давшей мне спасение. И, кроме того, здесь, на этом острове, я оставался хранителем своей тайны и... Тихоокеанского кратера.

— Но один человек практически бессилен... И если кто-то пойдет по вашим стопам в исследовании тихоокеанского дна... Сейчас организуется столько экспедиций...

— Да, конечно... Рано или поздно мое открытие кому-то удастся повторить. И если это сделают в ближайшие десятилетия, мне остается лишь утешаться мыслью, что человечество будет проклинать не меня.

— Но разве нельзя придумать что-нибудь?..

— Я не сумел.

— Это потому, что вы один...

— Я не один, — возразил он, обнимая Ку Мара. — Со мной вот, все они... И, право, мы — кое-какая сила!

— Правильно, — подтвердил Ку Map.

— Вы хотите сказать, что если кто-то попытается повторить ваше открытие и приблизится к истине, вы помешаете исследователям так же, как когда-то Алмазная корпорация хотела помешать вам?

— Не думал об этом, — признался Гомби. — Я надеюсь, что повторить открытие удастся не скоро... Но если понадобится, я готов вмешаться... И даже помешать совершить безумие...

— А вы не боитесь, что я могу рассказать обо всем этом другим ученым?

— Нет, — очень серьезно ответил он. — Во-первых, потому, что вы обещали мне хранить тайну Муаи, а ведь вы порядочный человек, не так ли?

— Правильно, — снова подтвердил Ку Map.

— А во-вторых, я же не сказал вам ничего, что могло бы... натолкнуть на след. Я говорил лишь о самых общих чертах... А они известны каждому геологу.

— И все же мне кажется, — сказал я, — что вы не совсем правы. Вы могли молчать о самом открытии, но надо было бороться с несправедливостью, добиваться наказания виновников гибели ваших товарищей. Есть же на свете честные люди. Вас бы поддержали. И надо было рассказать правду о месторождениях алмазов. Они нужны всему человечеству.

— Да поймите, вы, — с легким раздражением возразил Гомби, — что все это гораздо сложнее и алмазы не самое главное... И даже гибель моих товарищей... На карту поставлено большее — судьба человечества.

— Судьбу человечества вы не решите, сидя на этом острове. Вы переоцениваете свои силы... Правда, столкнувшись с нами, с маленькой группкой посланцев большого мира, вы одержали верх; вы заставили нас поступть так, как считаете сами более правильным и удобным... Удобным для себя. Но ведь есть еще целый огромный мир, и перед ним вы совершенно бессильны, потому что вы ужасно одиноки. Вы, профессор, помогли стать счастливыми обитателям этого островка. Это правда. Но, ведь, вы могли сделать гораздо больше...

— Не знаю, — задумчиво сказал он. — Пожалуй, мы не сможем сейчас убедить друг друга. Будущее покажет... Прощайте...

И он ушел и увел с собой Ку Мара...

* * *

С тех пор минуло двадцать лет. И теперь эта газетная заметка... Муаи больше нет. «Будущее покажет»... Вот и ответ на наш спор... Нет больше Хранителя тайны Тихоокеанского кратера и его маленькой колонии. И Ку Мара нет — Ку Мара, который за эти годы успел стать совсем взрослым...

А может быть, кто-нибудь из них все-таки уцелел? Может, они все уцелели, давно разъехавшись по другим островам Тихого океана? Ведь Гомби воспитывал их, чтобы тоже сделать хранителями тайны Тихоокеанского кратера. И может, он сам уже вернулся на большую землю?..

Нет, пожалуй, я должен повременить с разоблачением. Надо подождать еще некоторое время... Год... Несколько лет... Кроме того, если они действительно погибли, им-то я уже не помогу. И еще неизвестно, как на это посмотрит мое начальство... Ведь я тогда не добурил скважину. А мои сбережения невелики. Да и стоит ли сейчас снова привлекать внимание к открытию Гомби?..

Так я думал, сидя над раскрытой утренней газетой возле чашки остывшего кофе. И не знал: прав я или нет...

1965 год

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Эта повесть-предупреждение написана более двадцати лет назад. О чем она? О попытках «ухода в сторону», когда свершаются самые важные, самые существенные события эпохи. Это повесть об ответственности каждого за то, что происходит в нынешнем мире.

Главный герой, от имени которого ведется рассказ, осуждает профессора Гомби за устранение от активной борьбы, за попытку замкнуться в созданном им маленьком мирке кажущегося благополучия и справедливости. Однако и сам он не борец. Даже узнав о гибели колонии Гомби, он не торопится с разоблачением чудовищного преступления и за чашкой утреннего кофе подыскивает причины, оправдывающие невмешательство...

Позиция обывательского невмешательства уже обернулась для человечества многими трагедиями... Ныне она чревата угрозой всеобщего уничтожения. Наша планета стала слишком хрупкой для исполинских арсеналов атомного и водородного оружия. Альтернативы сохранению мира уже нет. А испытания новых, все более разрушительных ядерных устройств продолжаются. Несмотря на объявленный Советским Союзом мораторий на ядерные взрывы, США, Франция, Англия продолжают подземные термоядерные испытания. В июле 1986 года на полигоне в пустыне Невада был произведен 654-й ядерный взрыв. Все более реальным становится создание космических термоядерных вооружений, угрожающих всей Земле.

Тихий океан больше других районов мира пострадал от ядерных испытаний. С 1946 по 1958 год США провели на островах Микронезии 66 атомных и водородных взрывов. Первая американская водородная бомба была взорвана на острове Элуджелап в 1952 году. В 1958 году термоядерное устройство было взорвано над островом Рунит. К моменту написания повести «Тихоокеанский кратер» остров Рунит был превращен американцами в огромную свалку радиоактивных отходов; его пришлось «закрыть» на ближайшие 25 тысяч лет. С 1975 года Франция начала подземные ядерные взрывы на атолле Муруроа.

Полное прекращение ядерных испытаний могло бы стать первым шагом на пути к освобождению Земли от арсеналов ядерного оружия. Шаг этот — веление времени. И он свершится, если люди Земли дружно выступят в его поддержку, если в извечной борьбе двух противоположных нравственных начал — активного действия и обывательского выжидания — победу одержит Разум.

1987 год

МУЗЕЙ АТЛАНТИДЫ

ПОВЕСТЬ

Эту удивительную историю рассказал дон Аытонио Сальватор ди Ривера — старый лингвист и хранитель музея в Порто-Альтэ на острове Мадейра. Где в ней кончается правда и где начинается вымысел, предоставляю судить самим читателям.

Портрет датирован 1889 годом, то есть написан задолго до появления известной работы Альберта Эйнштейна об относительности времени. Кроме того, торопливость, с которой настоятель монастыря поспешил овладеть ключами от подземелья...

Впрочем, начну по порядку.

* * *

Мы проводили океанографические исследования в Атлантике по программе Международного геофизического года. В Бискайе попали в сильнейший шторм. Ураган повредил рулевое управление и угнал легкую шхуну далеко на юго-запад. В Фуншал мы зашли чиниться и проторчали там более двух недель.

Моя специальность — геология моря. Очутившись на Мадейре, я старался не потерять времени даром. Целые дни бродил по скалистым кряжам, сложенным вулканическими породами. Радовался, что могу поближе познакомиться с кусочком океанического дна, превращенного движениями земной коры в небольшой гористый остров.

Влажный зной полудня заставил меня однажды изменить маршрут. Я спустился с обрывистого хребта к прибрежному селению, черепитчатые крыши которого выглядывали из густой зелени над тихой голубой бухтой.

В маленьком кафе полуголый кельнер-мулат с шапкой курчавых черных волос и большой серебряной серьгой в левом ухе объяснил на смеси французского и английского языков, что селение называется Порто-Альтэ, что здесь живут рыбаки, виноделы и рабочие консервных заводов, что осенью в Порто-Альтэ приезжают туристы из Европы и Америки.

— Масса туристов, сэр, — тараторил кельнер, наливая в большой граненый бокал мутноватое местное вино. — Музей, сэр. Другого такого нет на свете. Каждому интересно поглядеть... Атлантида, сэр... Подлинная, без малейшей подделки... Мсье слышал? Милосердный господь прогневался на Атлантиду и послал всемирный потоп. Все утонули, кроме самых ловких пройдох. Те спаслись на нашем острове... Мсье не верит? Провались я вместе с таверной, если вру... Это случилось давно. Тогда не было ученых, которые описали бы все это... Но кое-что попало в библию... Мсье захочет посетить музей и сам убедится... Еще бокал вина, сэр?..

Я поблагодарил, расплатился и вышел на набережную под неподвижные кроны остролистых пальм. На пути к пляжу заметил здание из серого пористого камня. Оно стояло в стороне от остальных строений поселка, тесно сбившихся на крутом прибрежном склоне. За густым запущенным парком, окружавшим здание, белели башни монастыря. В полуразрушенной ограде парка была калитка. Возле нее надпись по-английски и португальски — «Исторический музей».

Пляж находился в нескольких шагах. Выкупавшись, я прилег на шезлонге под парусиновым тентом. Чуть шелестели волны. Воздух был горяч и неподвижен. Я лениво подумал, что пройдет еще не менее трех часов, пока жара начнет спадать. Серое здание снова привлекло взгляд. Что, если зайти в этот музей? Там под каменными сводами в непроницаемой тени старого парка могла сохраниться прохлада...

От калитки к зданию музея вела дорожка, вымощенная белыми мраморными плитами. В щели между ними пробивалась трава. У входа никого не было. В сумрачном круглом холле царила прохлада. В углу дремал старик-привратник. Я снял шляпу. Вытер платком мокрый лоб. Старик продолжал дремать. Я осторожно тронул его за плечо. Он поднял голову, глянул на меня красными слезящимися глазами. Молча взял монету и жестом пригласил войти.

В залах было тихо, пахло мышами. Поскрипывали старые половицы. На стенах висели морские карты времен Колумба и Васко де Гамы, обрывки пергаментов. По углам поблескивали рыцарские доспехи. В запыленных витринах рядом с осколками греческих амфор лежали грубые изделия из слоновой кости. Возле старинной подзорной трубы красовались коллекция ярких бабочек с Амазонки и причудливые ветви кораллов. Все вместе взятое было похоже на запущенный антикварный магазин, хозяин которого давно потерял надежду продать хоть что-нибудь из этого залежалого хлама.

Пожелтевшие этикетки объясняли на нескольких языках, какие сокровища выставлены для обозрения. «Подлинный боевой меч Фердинанда Кортеса, щедро принесенный в дар музею преподобным отцом Алонзо, настоятелем монастыря Пресвятой Девы; год 1798». «Коллекция кристаллов и руд, собранных на островах Южной Атлантики И. Форстером, натуралистом и спутником прославленного капитана Джеймса Кука; год 1775». «Канделябр, принадлежавший Людовику XIV, переданный в дар музею его превосходительством графом...», дальше надпись была засижена мухами и не читалась.

Мое внимание привлекла мастерски выполненная модель старинного судна. Надпись гласила, что это модель каравеллы Христофора Колумба, сделанная руками его спутника корабельного плотника Диего Сантиса в 1496 году. Разглядывая изящную игрушку, я заметил едва различимое клеймо на медной обшивке киля. Карманная лупа помогла без труда прочитать надпись: «Роттердам. Прейс и Сын. Фабрика моделей. 1928 год». Я продолжал осмотр, уже не обращая внимания на витиеватые пояснения, каллиграфически начертанные на нескольких языках.

В последней комнате висели потемневшие от времени картины. Я прошелся еще раз по тихим безлюдным залам. Ни единого предмета, который мог быть связан с исчезнувшей культурой атлантов! Неужели кельнер так нагло надул меня? Признаться, я и не ждал ничего особенного: несколько загадочных черепков, какая-нибудь плита, выброшенная океаном... Но чтобы совсем ничего!

Чуть раздосадованный я возвратился в холл. Сторож продолжал дремать в своем углу.

— Атлантида, — громко сказал я, подходя. — Где Атлантида?

Он, не открывая глаз, молча протянул высохшую темную ладонь.

— Уже заплачено, — возразил я, — но Атлантиды там нет.

Старик медленно приподнял красные без ресниц веки, внимательно поглядел на меня слезящимися глазами, что-то пробормотал.

Я молча ждал.

Он, кряхтя, приподнялся, с трудом распрямил сгорбленную спину. Он был очень стар и сам походил на древний музейный экспонат. Клочья седых волос торчали на высохшем черепе. Длинный горбатый нос уходил к острому подбородку. Тонкие бескровные губы были плотно сжаты. Заношенный черный костюм измят и покрыт пятнами.

Прихрамывая, он ступил несколько шагов и спросил что-то по-португальски.

— Не понимаю, — сказал я по-французски. — Может быть, вы говорите еще на каком-нибудь языке?

Старик насмешливо хихикнул.

— Еще на каком-нибудь языке! — повторил он, копируя мой акцент. — Ты не француз, конечно... Откуда ты?

— Я — русский... Из Советского Союза.

Он обернулся и некоторое время молча глядел на меня, чуть приподняв веки.

— Знаю, — сказал он наконец. — Ты с той шхуны, которая стоит в Фуншале... Несколько лет назад здесь был один русский... Зачем тебе Атлантида? — вдруг закричал он, сверкнув глазами. — Что ты знаешь о ней? Ее надо искать там, там, понимаешь, — он указал костлявым пальцем в открытую дверь, за которой синела гладь океана. — Вы, русские, могли бы... Надо только верить... Верить и хотеть...

— Простите, — сказал я, делая шаг к выходу.

— Куда же ты? — снова закричал старик. — Ты хотел видеть Атлантиду... Идем!..

Мне стало не по себе, и я невольно отступил.

— Не бойся, — сказал он, словно читая мои мысли. — Я еще не окончательно спятил... Ты хотел видеть Атлантиду. Иди, смотри...

Он отворил маленькую дверь в стене. За дверью наклонный коридор вел в тускло освещенные красноватым светом залы.

Я колебался, почти не сомневаясь, что имею дело с безумцем.

— Иди, иди, — повторил старик. — Ты хотел видеть Атлантиду... — И он тихонько рассмеялся.

Потом заковылял к стоящему в углу креслу, сел в него и закрыл глаза.

* * *

Я шагнул в коридор со смешанным чувством любопытства и раздражения, уверенный, что снова окажусь одураченным.

Дойдя до середины коридора, оглянулся. Старик дремал в своем кресле. Коридор вывел меня в полутемную комнату с низко нависающим сводом. Окон в ней не было. Тусклый свет проникал через широкую арку дверей из соседнего зала. Слева от входа, прямо на каменном полу лежала часть огромной мраморной колонны с резной капителью, испещренной ходами моллюсков-камнеточцев. Справа в стену была вделана массивная мраморная плита, покрытая надписями. Я подошел ближе. Боковое освещение придавало необыкновенную рельефность буквам, высеченным на белом мраморе. Надпись была на двух языках — латинском и греческом.

С трудом вспоминая смысл давно забытых латинских слов, я скорее догадался, чем прочел: «Кто бы ты ни был, пришелец, проникнись трепетом, ибо стоишь на пороге величайшей тайны мира, в котором рожден. Все, что увидишь здесь, возвращено океаном, поглотившим могущественнейшую державу Земли. История народов и стран была бы иной, если бы ее продолжали писать атланты... Но они исчезли, и из крупиц оставленных ими знаний выросли науки и искусства Нового мира».

Далее шли пространные цитаты из Платона, впервые рассказавшего людям об Атлантиде.

«Египетские жрецы поведали греческому мудрецу Солону, — читал я, — что эллины — свежий цветок на древе человечества. И задолго до них в Элладе существовали сильные государства и жил просвещенный народ... Записи говорят, что народ этот некогда столкнулся с грозной силой, идущей на всю Европу и Азию со стороны Атлантического моря. Там, за столбами Геракла, тогда находился остров, больший, чем Ливия[15], и от него открывался доступ к иным островам и к материку. На этих землях, называемых Атлантидой, сложилась великая и грозная держава. Она владела Ливией до Египта и Европой до Тиррении. Она готовилась поработить и Элладу и весь мир. Однако великие несчастья обрушились на страну атлантов. Разверглась земля, и заколебались горы, и вулканы начали выбрасывать огненную лаву, и в один день и бедственную ночь вся Атлантида погрузилась в море вместе с воинской силой, народом и городами...»

Убедившись, что и остальные тексты заимствованы из Платона, я направился в следующий зал. Это была библиотека. Ее заполняли тяжелые резные стеллажи, забитые книгами. Здесь хранились тысячи томов на всевозможных языках, и все эти книги были об.... Атлантиде.

Философские трактаты стояли рядом с научно-фантастическими романами, толстые монографии историков рядом с альбомами газетных вырезок. Я никогда не воображал, что об Атлантиде написано так много...

Удивленный, я переходил от одного стеллажа к другому, пробегал глазами надписи на корешках, брал в руки толстые фолианты, листал их... Атлантида, только Атлантида... Во многих книгах о ней лишь упоминалось, и тогда эти места были отмечены специальными закладками. Над стеллажами висели карты Атлантического океана: старинные, составленные много столетий назад, карты конца прошлого века и наиболее современные, изданные в Нью-Йорке и Москве, Лондоне и Лиссабоне после окончания второй мировой войны.

Посреди комнаты на большом столе, заваленном журналами, стоял огромный глобус. На нем, на бледно-голубом фоне Атлантического океана, красной тушью были нанесены контуры утонувшего материка. Я напряженно вглядывался в непривычный глазу рисунок географических границ. Человек, собравший эту удивительную библиотеку и нанесший на глобус очертания Атлантиды, располагал сведениями различной достоверности. Одни границы были показаны жирной красной линией с изгибами полуостровов, заливов и мысов, другие — чуть намечены схематическими штрихами, третьи, наименее достоверные, изображены пунктиром. Реки пересекали исчезнувший материк. Они брали начало в горной цепи, которая тянулась с севера на юг. В этой цепи я без труда узнал Срединный Атлантический хребет.

К западу от хребта рой мелких точек намечал границы обширной пустыни. В ее восточной части был нарисован странный знак, похожий на сигару. К нему вела тонкая черная нить. Такие же нити, очевидно, дороги, соединяли круги городов.

Приглядевшись, я заметил, что контуры Европы и Северной Америки во многих местах исправлены и отличаются от современных. Пиренейский полуостров и горы Атласа продолжены в западном направлении, Бискайский залив уменьшен вполовину, Ла-Манш отсутствовал. Север Европы и Америки был покрыт тонкой синей штриховкой. Ее граница соответствовала контуру льдов в период Великого оледенения.

Это была не современная карта с гипотетическими контурами утонувшего материка, а палеогеографическая карта четвертичного периода, составленная с какой-то фантастической детальностью...

Неизвестный автор использовал новейшие данные по топографии океанического дна и превосходно разбирался в тонкостях палеогеографии четвертичного времени. Но, с другой стороны, множество удивительных деталей, почерпнутых из неведомых источников, ставили рисунок на глобусе на грань чистой фантазии. Я напрасно искал дату, фамилию автора, какие-либо условные обозначения. Они отсутствовали.

Может быть, глобус не был музейным экспонатом? Но тогда зачем он здесь? И почему преддверием этой части музея служит библиотека?

Не найдя ответа на свои вопросы, я оставил глобус и двинулся дальше. Следующий зал оказался огромным. Косые узкие окна, расположенные под самым потолком, были затянуты красными шторами: в красноватом сумраке уходили куда-то вдаль ряды колонн, поддерживающих каменный свод. Лишь ступив несколько десятков шагов, я сообразил, что этот зал гораздо больше всего музейного здания и что я нахожусь в подземелье.

На массивных деревянных постаментах вдоль стен и между колоннами стояли и лежали какие-то плиты, грубо отесанные каменные блоки, капители разбитых колонн, куски резных карнизов, ажурных арочных перекрытий.

Полумрак зала не позволял читать этикетки, написанные по-латыни мелким бисерным почерком. Лишь возле мраморного карниза, украшенного тонким орнаментом из цветов и листьев, удалось разобрать надпись: «Остров Корво[16], Львиная бухта, западный берег, 1898 год».

Красноватый сумрак подземного зала, удивительные архитектурные детали и орнаменты, без сомнения являющиеся памятниками очень древней культуры, следы камнеточцев, свидетельствующие, что большинство собранных здесь предметов извлечено со дна моря, загадочный рисунок на глобусе, все это, вместе взятое, создавало особую атмосферу таинственного и волнующего ожидания. Мне вдруг показалось, что я действительно очутился на пороге великой тайны, как утверждала надпись у входа... Стоит сделать еще шаг — и появится кто-то, кто сможет превратить осколки умершей цивилизации в прекрасные дворцы и храмы неведомого древнего мира. Неужели все эти куски камня, хранящие следы резцов неизвестных художников — осязаемые доказательства существования Атлантиды?

Я коснулся рукой одного из них. Это была капитель огромной колонны с причудливым и сложным фантастическим орнаментом; материал — полированный сливной кварцит — камень необыкновенной прочности, чертовски трудный для обработки. Какими инструментами были высечены из него архитектурные детали? Даже в наши дни подобная задача не принадлежала к числу легких...

Сумрачный зал казался бесконечным. Полосы красноватого света проникали в узкие прорези похожих на бойницы окон, выхватывали из полумрака куски мрамора, базальта, гранита и множество иных материалов, состав которых нельзя было сразу определить.

Я медленно шел вперед. Вот кусок изящной строгой колонны, край огромной мраморной чаши, архитрав с неясным орнаментом, шар из черного базальта, мраморная женская рука совершенной красоты...

Да, это был необычный музей. На его экспонатах лежала печать нераскрытой тайны. От них веяло древностью тысячелетий, а не веков. Здесь не нужны были замысловатые этикетки, как там наверху. Эти камни говорили на своем языке. Он был понятен и загадочен одновременно. Но такие загадки не раскрываются несколькими словами.

Зал замыкался небольшим альковом. Чтобы проникнуть туда, надо было подняться по узкой лестнице с десятком каменных ступеней. Альков был пуст и залит ярким дневным светом. Свет проникал откуда-то сверху. После сумрака зала я зажмурился.

А когда открыл глаза, увидел Его...

Собственно, это был обычный портрет в полный рост на фоне морского пейзажа. В другое время, в иной обстановке, он, наверное, не произвел бы на меня особенного впечатления. Но тогда, после осмотра подземного музея, возбужденный атмосферой какого-то таинственного ожидания, я был потрясен. Я замер на месте и не мог оторвать взгляда от мужественного и скорбного лица.

Художник изобразил его на берегу океана. Зеленоватые валы обрушивались на скалистый берег и рассыпались клочьями белой пены. Он стоял на карнизе среди темных покрытых водорослями скал, прислонившись спиной к обрыву. Одной рукой прижимал к груди складки широкого пурпурного плаща. Другую — смуглую и сильную — протянул перед собой, сжимая ею выступ скалы, словно штурвал стремительного корабля. Ветер развевал длинные седые волосы, стянутые на лбу золотым обручем. Бледное лицо, не тронутое морщинами, было спокойно. Только глубокие складки в углах губ напоминали о долгих годах испытаний. Широко раскрытые глаза были устремлены в океан. В них были скорбь и вопрос, и огромное знание...

— Насмотрелся? — послышался глухой, словно идущий из-под земли голос.

Я вздрогнул и оглянулся.

Внизу у лестницы, ведущей в альков, стоял старик-сторож.

— Кто это? — тихо спросил я, указывая на портрет.

Старик усмехнулся:

— Он родился двенадцать тысяч лет назад... Ему довелось пережить свою отчизну.

— Так, значит, это не портрет?

— Портрет... Написан через несколько дней после его смерти. По памяти... Но похож... Так похож, — что-то подобное вздоху вырвалось из впалой груди старика. — Жак был талантливым художником...

— Кто такой этот Жак?

— Жак Мариан Дюваль — мой друг... Мы вместе с ним приехали на этот остров семьдесят с лишним лет назад.

— Простите, а кто же тогда вы?

— Меня зовут Антонио Сальватор ди Ривера. Имею сомнительную честь называться ученым хранителем того ярмарочного балагана, который ты видел наверху.

Я закусил губы. Старик внимательно следил за мной, прищурив слезящиеся глаза.

— Что тебя еще интересует?

— Все это, — я указал в глубину сумрачного зала, — откуда?

— Иди сюда, — сказал он вместо ответа.

Я взглянул еще раз на портрет в алькове и спустился по каменной лестнице в зал.

— Ты кто такой? — спросил он, когда я остановился возле него.

Я сказал.

Старик потер высохшей рукой желтый восковой лоб.

— Вспомнил, — пробормотал он, поглядывая на меня. — Читал твои статьи об Атлантическом океане... Там все вздор... Не перебивай... Вздор... Но в одном ты прав... Молодые опускания дна... Они продолжаются... Его страна, — он кивнул на портрет, — уходит на глубину...

— Не понимаю... Кто он?

— Не торопись... Его соплеменники обрабатывали эти камни... Видел руку девушки? Более совершенной руки не изваял ни один скульптор Земли за всю историю бесчисленных поколений. А орнаменты! Ты где-нибудь видел такое?..

— Нет, — признался я.

— Еще бы... Их искусство остается непревзойденным.

— Это все вы извлекли со дна океана?

Старик презрительно усмехнулся.

— Это вернул океан. Тот, кто спустится на дно... — Он умолк, не окончив фразы, и отвернулся.

— Найдет Атлантиду, — подсказал я.

— Зачем искать, — он раздраженно передернул худыми костлявыми плечами. — Она давно найдена. Она вокруг. Мы находимся в центре юго-восточной провинции. В двадцати милях к северу расположен Великий восточный порт. Отсюда их суда плавали к берегам Африки и к Средиземному морю. На склонах этой горы, превратившейся в остров, была большая обсерватория.

Он говорил так, словно видел все это собственными глазами.

— Откуда вы знаете? — не выдержал я.

Он не рассердился. Внимательно посмотрел на меня. Потом тихо заговорил, словно рассуждая сам с собой:

— Я очень стар... Доживаю последние месяцы, если не дни... Всю жизнь я посвятил одной мечте. Хотел вернуть людям утерянное звено великой цепи их истории. Надо мной издевались. Одни потому, что были умны, боялись и завидовали, другие — потому, что были глупцами. Но я поклялся ему, что не отступлю, — старик указал в альков, — и старался сдержать клятву... Здесь собрано все, что удалось собрать за семьдесят лет. О каждом из этих камней можно написать книгу... Сейчас у меня не осталось ни сил, ни денег. На родине я объявлен уголовным преступником, который украл и растратил состояние целой семьи... Своей семьи... Ты понимаешь?.. Эти камни поглотили все. И будь у меня еще больше... — он махнул рукой.

— Но почему вы не написали об этом?

— Сначала потому, что был молод и глуп. Хотел узнать больше и сразу потрясти мир открытиями... Потом, когда поумнел, знал уже так много, что... мне не поверили. Историей его страны, — он снова кивнул в сторону портрета, — хотели заниматься многие, а доказательства были только у меня. Знаешь, что сделали с моей первой рукописью? Это был научный трактат, а его издали как фантастическую повесть. Я чуть не сошел с ума. Подал в суд, и меня же объявили безумцем. Вторую книгу вообще отказались печатать. А когда я хотел издать книгу сам... у меня уже не было денег...

— Но неужели во всем мире не нашлось...

— Молчи... И твоя страна не пожелала бы иметь дела с сумасшедшим. Требовали доказательств подлинности всего, что хранится здесь. Это было кощунством. Я готов перегрызть горло тому, кто не верит, но не унижусь до доказательств, что я не лжец.

— Какие доказательства? Разве эти памятники не говорят сами за себя? Я не специалист, но...

Старик презрительно усмехнулся.

— Это видно, — пробормотал он, вытирая слезящиеся глаза грязным платком, — это-то видно... А вот те, кто понимает... им нужны доказательства! Они знают, что старый ди Ривера после смерти Жака Дюваля всю жизнь работал один. У него нет свидетелей... Он мог подделать документы, музейные книги. Он мог сам своими руками изваять все эти колонны, орнаменты, арки, ходы камнеточцев, руку девушки... Хи-ха-ха-ха...

Его визгливый смех разбудил эхо этого странного зала. Старик уже умолк и снова тер глаза платком, а смех еще звучал где-то вдали за двойным рядом каменных колонн.

Мне стало не по себе, и я подумал, что люди, называвшие его безумцем, были недалеки от истины.

— Нет, — сказал он, как-будто опять угадывая мои мысли, — нет-нет. Это все гораздо сложнее, чем ты предполагаешь... Но довольно... Мне не следовало говорить об этом... Иди!.. Пора запирать музей.

— А как же портрет, — запротестовал я. — Кто изображен на нем?

— Хочешь знать?

— Хочу.

— Я мог бы отделаться от тебя небылицей, — пробормотал ди Ривера, — или просто выгнать за назойливость... Не обижайся... Я выгнал отсюда не одного любителя чужих тайн, особенно из стаи журнальных брехунов... Ненавижу их... Этой участи не избег и достопочтенный сэр Френсис Сноудон из Королевского общества... Глупец пытался рассуждать, что здесь он видит памятники критской культуры, а не то, что здесь есть. Видел бы ты, как он улепетывал. Я вышвырнул вслед его портфель, котелок и зонтик... Но с тобой иначе: не скажу, что бы ты мне понравился. Я еще не раскусил тебя. Впрочем, пожалуй, кое-что расскажу тебе. На твоей родине о моих работах не слышали... Но ставлю условие: ты не превратишь это в занимательную басню для простаков. Во всяком случае, пока я жив. Обещаешь?..

— Вы хотите, чтобы я сохранил в тайне ваш рассказ?

— Я хочу того, что я сказал, — вспылил ди Ривера, — не превращать историю исчезнувшего народа в анекдот. Ты понял?.. То, что ты услышишь, действительно произошло. Если бы я верил в бога, я мог бы поклясться. Но я перестал верить семьдесят лет назад. К тому же я клялся только один раз в жизни. Я не требую верить мне, но настаиваю, чтобы ты обещал не издеваться над услышанным. Нельзя больше опорочить истину, как сделав из нее фантастический рассказ.

— Обещаю, что не напишу фантастического рассказа, — торжественно произнес я.

— Пока я жив, — повторил ди Ривера. — Аминь. Итак, слушай... Впрочем нет... Ступай в библиотеку, там подожди.

Он повернулся и, кряхтя, полез по лестнице в альков. Я медленно двинулся через полутемный зал. Ступив несколько шагов, осторожно оглянулся. Старик в глубокой задумчивости стоял перед портретом, не отрывая от него пристального взгляда.

Ждать мне пришлось довольно долго. Наконец послышались шаркающие шаги. Старик появился у входа в библиотеку.

— Я должен запереть входную дверь, — буркнул он, не глядя на меня. — Привратник болен, надо исполнять его обязанности... Жалкие гроши, которые зеваки платят за вход, — весь доход музея.

— А не пойти ли нам в кафе, — нерешительно предложил я.

Старик быстро оглянулся, испытующе глянул мне в глаза. Потом равнодушно сказал:

— Пойдем... Только предупреждаю... у меня... нет денег. Последние дни в музей никто не заглядывал... кроме тебя.

* * *

Мы вышли наружу. Солнце уже висело низко над горизонтом. Легкий бриз нес влажную прохладу. От его порывов начинали шелестеть широкие листья пальм. Невдалеке шумно вздыхал океан.

У входа в музей на каменной скамье лежала пачка журналов.

Ди Ривера поднял их, перелистал, осторожно сложил в кресло, стоящее в холле.

— Милостыня нашему музею, — пояснил, закрывая желтую дубовую дверь. — Шлют бесплатно... Кое-где помнят о нас...

В кафе тот же полуголый кельнер с серебряной серьгой в ухе, понимающе подмигнул мне, уставил столик тарелками, мисками и бутылками. По тому, как старый ди Ривера потирал худые пальцы и глотал слюну, я понял, что он очень голоден...

Мы ужинали долго: запивали горьковатым вином острые местные блюда и обменивались ничего не значащими фразами. Когда на столе появились маленькие чашечки ароматного кофе и поднос с фруктами, старик вытер салфеткой тонкие бескровные губы, внимательно глянул на меня и сказал:

— Ты хотел знать историю портрета. Слушай... Это портрет человека, выброшенного волнами на берег в нескольких милях отсюда, вон за тем скалистым мысом утром 28 июня 1889 года. Два молодых лоботряса бродили в то утро по берегу. Один из них хотел стать лингвистом. Он приехал на Мадейру совершенствоваться в португальском языке. Но его интересовали языки вообще. В то утро у него в кармане был томик стихов Сафо и он выкрикивал во все горло звучные строфы на древнегреческом языке. Он хотел перекричать океан... Второй был художником. Он приехал рисовать воду, небо и скалы. Пробираясь вдоль берега, лингвист и художник заметили на мокром песке красное пятно. Они подошли ближе и увидели красивый плащ из удивительно легкой и эластичной пурпурной ткани, расшитой золотыми узорами.

Я объявил, что это римская тога, а Жак — что это плащ Летучего Голландца, унесенный ураганом. Захватив плащ, мы пошли дальше и в сотне шагов от того места, где нашли плащ, увидели... его... Он лежал на песке, широко раскинув сильные руки. Длинные белые волосы скрывали лицо. Он казался спящим, но мы были уверены, что он мертв. Однако, он еще жил. Слабое дыхание чуть колебало могучую грудь. Мы привели его в чувство. Увы, не надолго. Он умер у нас на руках через несколько минут... Исполняя его волю, мы завернули тело в расшитый золотом плащ, привязали к ногам тяжелый камень и бросили с высокого обрыва в океан. Спустя несколько дней Жак нарисовал его портрет — тот самый портрет, который ты видел. После смерти Жака я приобрел этот портрет для музея, который тогда начал создавать... Я говорю, конечно, о подземном музее, — добавил ди Ривера после краткого молчания.

— Ну, а дальше? — спросил я.

— О портрете все, — тихо сказал старик. — Скалы и океан Жак рисовал с натуры. Ты узнаешь место, если когда-нибудь доберешься до того мыса. Побывай на нем... Океан принял там в свое лоно последнего человека Атлантиды.

— Последнего человека... Атлантиды? — растерянно повторил я, думая, что ослышался.

— Да. Он возвратился на Землю через двенадцать тысяч земных лет и не нашел даже того места, где была его родина.

Я почувствовал, что у меня начинает кружиться голова. Мелькнула мысль: «Кто из нас сошел с ума?.. Или мы оба пьяны?..»

Я глотнул кофе и уставился на старика.

Ди Ривера сплел тонкие пальцы и, положив на них острый сухой подбородок, глядел в темнеющий океан. Ветер шевелил редкие волосы на его желтом черепе.

— Объясните же, — попросил я.

Он молчал.

— Как понимать эти двенадцать тысяч лет?

— Разумеется, буквально.

Я пожал плечами.

Он рассердился:

— Не торопись с выводами. Подумай...

— Я не мастер разгадывать такие загадки. Это похоже на модель каравеллы Колумба, «сделанную руками его спутника»... Так, кажется, там написано?

Старик усмехнулся:

— Ты наблюдателен... Там много хлама, это верно. Но каравелла — подлинник. Клеймо на киле означает дату реставрации...

— И все же, не понимаю.

— Ты хочешь сказать «не верю»?

— Можно и так...

Я вдруг почувствовал усталость и отвращение при мысли, что сделался жертвой какой-то странной мистификации. Неужели все это ловкий спектакль? Мне стало жаль потерянного дня.

Ди Ривера сидел молча. Глаза его были закрыты. Казалось, он дремлет.

— Вот, видишь, — сказал он, наконец, не поднимая век. — Этому трудно поверить. Ты, конечно, прав, — с точки зрения любого глупца... А где проходит, — он вдруг ударил костлявыми кулаками по столу, — где проходит граница «вероятного» и «невероятного»? Молчишь!.. Там, где ее проводят глупцы, не умеющие видеть дальше своего носа. Ты готов был поверить, что камни подземного музея — это остатки культуры атлантов. Так почему ты не веришь, что атлант — последний атлант — указал места этих находок. Ты не веришь в возможность воскрешения человека? Я тоже не верю. Когда умру, никакая сила не воскресит меня. И он не воскрес. Он умер в первый и последний раз на моих руках, семьдесят лет назад. И я похоронил его там, где нашел могилу его народ. Он успел рассказать мало, он был очень слаб. Но он сказал достаточно, чтобы люди нашей эпохи могли отыскать утонувшие города Атлантиды... если бы поверили в невероятное... Я поверил и нашел все то, что ты видел в подземном музее. Но я обследовал лишь неглубокие места в прибрежной зоне островов. У меня не было ни денег, ни средств для глубоководных исследований. А те, кто имел деньги, не верили. Лишь однажды мне удалось склонить одного американца для проведения поисков на большой глубине. Это было летом 1914 года. Мы несколько месяцев драгировали дно в том месте, где должен был находиться большой город атлантов. Но драги приносили только вулканический пепел и куски пористой лавы. Американец был взбешен. Он грозил выкинуть меня за борт, а потом высадил на пустынный риф в западной группе Азорских островов. Я провел там в одиночестве несколько недель, чуть не умер с голоду. И все же глупец оказал мне огромную услугу. Там на этом рифе, в песке лагуны, я нашел мраморную руку девушки — обломок чудесной статуи, созданной гениальным скульптором Атлантиды. Ты видел ее. Я уже предвкушал, какое уничтожающее письмо напишу этому болвану по возвращении. Но когда мне удалось вернуться на Мадейру, в Европе шла война. Атлантида перестала интересовать даже историков...

Долго я не мог понять причин неудачи. А потом понял. У меня сохранились куски базальта, который подняла драга. Несколько лет назад я переслал один кусок в лабораторию в Кембридж. Там определили абсолютный возраст породы. Он оказался равным двенадцати тысячам лет. Понимаешь?.. Погружение Атлантиды сопровождалось огромными извержениями. Это утверждал и Платон. Видимо, город, который мы искали, был, подобно Помпее, похоронен под слоями вулканического пепла и потоками лавы...

Ди Ривера умолк. Солнце село, и над нашей головой засверкали первые звезды. Все свежее становился ветер, громче шелестели листья пальм.

— Ну, мне пора, — сказал старик, поднимаясь из-за стола. — Спасибо за ужин. Я, пожалуй, захвачу остатки паштета и хлеб. Мой старый привратник болен и не выходит. Надо бы покормить его...

Он торопливо завернул остатки ужина в бумажные салфетки и рассовал по карманам.

— Как же все-таки с атлантом? — спросил я, когда мы выходили из кафе. — Откуда он взялся на берегу, и... как вы сумели договориться с ним?

— Это было нелегко, — ответил ди Ривера. — Мы испробовали с десяток языков, прежде чем поняли его. А когда поняли, то пригодился мой древнегреческий. Он немного похож на один из языков Атлантиды... И еще одно: атланты, видимо, обладали великим даром, которого лишены современные люди. Они умели читать мысли и могли заставить понимать их мысли, выраженные образами. Вероятно, они владели искусством передачи мыслей на расстояние... Они и еще во многом опередили нас...

— Ну, а сам атлант, — настаивал я, — не вынырнул же он со дна Атлантического океана?

— Разве я не сказал, — спохватился старик. — Конечно, нет. Он даже не подозревал о существовании океана... Он... Но это длинная история. Она не имеет прямого отношения к Атлантиде. Я устал, — он потер рукой лоб. — И кружится голова. Это от непривычки... Ужин был слишком обилен... И вино... Слушай, мне некому передать мою тайну. Она может умереть со мной... Я не знаю вас, русских. Впрочем нет, знал одного, и, кажется, он тоже был неплохим парнем... Судя по тому, как яростно ругает вас всякий сброд, вы... не такие, как все. Может быть, открою вам, где искать... Но не теперь... Прощай.

Я ухватил его рукав.

— Но атлант?

— Расскажу... Но позже... Или нет... Вот, возьми, — он вытащил из бокового кармана смятую тетрадь. — Ты читаешь по-английски? Здесь написано все о нем. Этого никто не знает. Но помни, что ты обещал...

Я протянул руку.

— Начало не имеет значения и последняя страница тоже, — пробормотал он, вырывая из тетради несколько листов. — Остальные бери. Вернешь... перед отъездом... Прощай.

— Дон Антонио, — сказал я, пожимая его сухую холодную руку, — если вы верите мне, нам, верите, что никто не покусится на ваше право первооткрывателя... На нашей шхуне есть глубоководные тралы и снаряд для взятия проб грунта. Я поговорю с начальником экспедиции, постараюсь убедить его... Через неделю-полторы мы кончаем ремонт и поднимаем якорь. Может быть, вы согласились бы плыть с нами и указать места глубоководных станций... Даю вам слово...

Он горько усмехнулся:

— Вам надо было бросить якорь у берегов Мадейры несколькими годами раньше. Ты видишь, что со мной... Морское путешествие уже не для меня... Впрочем, мы поговорим об этом позже... Потом...

Он кивнул, медленно побрел вдоль набережной и вскоре исчез в толпе прохожих.

* * *

Я возвратился на шхуну перед рассветом и получил выговор от начальника, который был обеспокоен моим долгим отсутствием. Я рассказал о посещении музея в Порто-Альтэ и о знакомстве с доном Антонио ди Ривера. Потом спустился в каюту и достал тетрадь старика. Вначале с трудом разбирал мелкий бисерный почерк, но вскоре увлекся и начал читать быстрее. Когда была прочитана последняя страница рукописи, солнце уже сияло высоко над горизонтом. Я еще раз перечитал тетрадь и, схватив несколько листов бумаги, принялся торопливо набрасывать перевод.

Привожу его целиком.

Перевод рукописи дона Антонио Сальватора

ди Ривера — хранителя исторического музея

в Порто-Альтэ, составленный автором

... предложил Жак[17]. Мы осторожно перенесли незнакомца в тень, и Жак принялся делать ему искусственное дыхание.

— Странно, — сказал он наконец, опуская безжизненные руки незнакомца. — Судя по всему, он выброшен на берег штормом, который бушевал всю сегодняшнюю ночь. Но ставлю свою палитру против коробки детских красок, что он глотнул не очень много воды.

— Продолжай свои манипуляции, — посоветовал я. — Он дышит, и я отчетливо слышу редкие удары сердца.

— Какой атлет, — восхищался Жак, поднимая и опуская руки незнакомца. — Посмотри, как он сложен. У нас в Академии был натурщик-итальянец, с которого мы рисовали римских богов. Клянусь всеми своими картинами, уже написанными, и теми, которые напишу, рядом с ним тот выглядел бы заморышем. Как ты думаешь, сколько ему лет? Если бы не ослепительная седина, я сказал бы, что он ненамного старше нас с тобой.

— Нет, он, конечно, гораздо старше, — возразил я. — Посмотри на его лицо.

— Лицо уснувшего греческого бога, — сказал Жак. — Спящий Аполлон. Я видел эту статую в Афинах в прошлом году...

— Тсс... он, кажется, пошевелился.

— Потри ему виски! — скомандовал Жак, массируя широкую грудь незнакомца.

Я отбросил с висков длинные белые волосы и обнаружил легкий золотой обруч, плотно облегающий голову.

— Погляди, Жак!

— Странное украшение. И такой же узор, как на плаще. Значит, это был его плащ.

— Без сомнения.

— Может, это актер, которого волной смыло с корабля во время спектакля?

— Сейчас узнаем. Он приходит в себя...

Незнакомец пошевелился, его ресницы дрогнули.

Странно, в этот момент у меня потемнело в глазах, и я увидел бездонную черноту неба, усеянного непривычно яркими звездами. Среди звезд висело мохнатое ослепительно сияющее солнце. Я тряхнул головой, и все вдруг утонуло в молочно-белом тумане. Мне показалось, что я проваливаюсь в какую-то бездну.

Все это продолжалось несколько мгновений. Когда я овладел собой и оглянулся, я заметил, что Жак растерянно трет свой лоб.

— Что с тобой? — шепотом спросил я у него.

— Не знаю... Голова закружилась... Смотри, он пришел в себя.

Глаза незнакомца были устремлены на нас с Жаком.

— Мы бесконечно рады, что вам лучше, сударь, — быстро сказал Жак, вежливо приподнимая шляпу.

Незнакомец прошептал несколько слов, которых мы не поняли.

Он попытался приподняться на локте.

— Лежите, лежите, — предостерегающе поднял руку Жак. — Сейчас мы дадим вам немного вина... Черт возьми, на каком языке говорить с ним? Кажется, он ничего не понимает.

Жак поднес горлышко бутылки к губам незнакомца. Тот чуть заметно покачал головой.

— Пейте, сударь, это подкрепит вас, — сказал я по-английски и повторил эту фразу на пяти или шести европейских языках.

Незнакомец выслушал меня внимательно, но, видимо, не понял. Пить он отказался. Потом он сам произнес что-то. Голос у него был приятный и звучный, с мягким бархатистым тембром.

— Что за язык, Антонио? — шепнул Жак. — Клянусь подрамником, никогда не слыхал такого. У него лицо породистого европейца, а плетет он, черт знает, какую тарабарщину. Ты слышал что-либо подобное?

Я признался, что не слышал.

— А еще лингвист, — съязвил мой приятель.

Незнакомец внимательно следил за нами.

Потом он сделал несколько движений левой рукой и мы поняли, что он просит помочь ему подняться. Мы приподняли его и прислонили спиной к выступу скалы. Он поблагодарил движением век и устремил взгляд в океан.

— Не сбегать ли за врачом? — тихо спросил Жак.

— Ты пробегаешь до вечера, — возразил я. — Врача можно найти только в Фуншале.

Незнакомец снова заговорил. Я внимательно вслушивался в его речь и вдруг уловил знакомые слова.

Я ответил ему на древнегреческом, и он понял меня. Слабая улыбка появилась на его лице.

— Новые люди Земли, приветствую вас, — медленно произнес он. — Я счастлив, что не все погибло в огне, который уничтожил мою бедную родину.

— Где же находилась ваша родина?

— На дне этого моря.

— Что он говорит? — теребил меня Жак, заметив мое изумление.

— Подожди, — отмахнулся я. — Кто же вы и откуда? — продолжал я, обращаясь к незнакомцу.

— Мой народ называл себя атлантами. Людям, населяющим сейчас Землю, знакомо это слово? Сохранили они память об Атлантиде?

— У нас существует легенда, что на месте этого океана некогда была страна с таким названием.

— Легенда. — повторил незнакомец, и углы его губ горестно дрогнули. — Слушай меня внимательно, новый человек Земли, не забывший языка своих предков. Мне надо многое сказать тебе, а времени остается мало... Я — атлант, и, кто знает, может быть, я последний сын этого древнейшего народа бесконечной Вселенной. Наша родная планета — Ассар. Она вращается в системе двух голубых солнц в сорока четырех линиях светового луча[18] от этого светила, — он указал на просвечивающий сквозь облака диск Солнца. — Из десяти планет семьи Ассар только на ней одной возникла жизнь. Мои предки еще в незапамятные времена открыли источники энергии невообразимой мощности. Они посетили ближайшие миры, потом начали совершать более далекие путешествия. Около пятнадцати тысяч земных лет тому назад звездные корабли атлантов достигли Земли. Условия жизни здесь были почти такие же, как на Ассар. Здесь жили разумные существа, похожие на атлантов, но еще стоящие на неизмеримо более низком уровне развития и культуры. Пришельцев было мало, людей Земли много. Возникали конфликты, бесполезно лилась кровь. Трехтысячелетняя история Атлантиды — это история бесконечных кровопролитий и войн. Постепенно атланты создали огромную державу, могущество и влияние которой все росло. Пришельцы породнились со многими племенами, населявшими Землю. Возникла новая раса красивых и сильных людей, которые в память о далеких предках тоже называли себя атлантами.

Однако в нашем богатом и могущественном государстве люди не были равны друг другу. Критериев неравенства было много, и одним из важнейших было неравенство знаний. Оно сохранялось с момента высадки первых атлантов на Земле. Впоследствии всей полнотой знаний владели лишь немногие прямые потомки атлантов, прилетевших с Ассар. В их руках были источники энергии, знание прошлого и участь будущего. Этих атлантов называли богами, то есть всесильными, а их ближайших помощников — жрецами. С бегом столетий знания богов и жрецов атлантов стали совершенно недоступны и непонятны не только иным народам Земли, но и народу Атлантиды. Умение применять эти знания расценивалось как сверхъестественная способность творить чудеса.

Я был рожден в эту позднюю эпоху в роду жреца и приобщен ко всей полноте знаний. Надо тебе сказать, что связь с родной планетой Ассар атланты утратили. До Земли долетели всего несколько кораблей

Великой звездной экспедиции. Возвратиться они не могли. Запасы энергии были на исходе. А на Земле не оказалось веществ, способных выделять энергию, необходимую для звездных перелетов. Связь при помощи лучистой энергии также не удалось установить. Ассар слишком далека от Земли. Однако из поколения в поколение в родах богов и жрецов передавались предания о далекой неведомой отчизне. По ночам многие приборы нагорных обсерваторий были обращены в ту часть неба в созвездии Девы, где чуть искрилась голубая звезда — двойное солнце мира Ассар. Как величайшие сокровища сохранялись в подземных тайниках огромные звездные корабли, на которых атланты достигли Земли. Пылающие сердца этих кораблей были мертвы уже три тысячелетия... Но поиски источников энергии не прекращались. И наконец, вещества, способные дать нужную энергию, были найдены подо льдами большого южного континента. Было решено послать экспедицию на Ассар. Из трех звездных кораблей, сохраняемых в подземных убежищах, только один еще был пригоден для межзвездного перелета. Построить новых мы не могли. Ограничивая число людей, приобщаемых к полному знанию, мы не только не шли вперед по дороге развития, но постепенно теряли и то, чем обладали в прошлом. Это была роковая ошибка... Но те, кто понимал ее, не в силах были ничего изменить.

В числе немногих я был избран для участия в экспедиции на Ассар. Мы знали, что расстаемся с близкими навсегда. Наш звездный корабль должен был развить скорость, намного превышающую скорость светового луча. Время для нас должно было потечь медленнее, чем на Земле. Пока мы будем измерять его годами, на Земле пройдут тысячелетия. Для наших близких мы умирали, чтобы родиться в новых бесконечно далеких временах.

Отлет нашего корабля был великим событием для Атлантиды. Все участники звездной экспедиции были возведены Высшим Советом в ранг богов. Народу было объявлено, что боги, некогда спустившиеся с небес на Землю, снова возвращаются в свои заоблачные чертоги...

Сотни тысяч людей собрались, чтобы проводить нас. Пришли не только народы Атлантиды, но и посланцы многих иных племен Земли. Все они в благоговейном страхе пали ниц, когда наш звездный корабль, установленный на высокой каменной башне на окраине Западной пустыни, дрогнул, повис на ослепительно огненном луче и, оставляя за собой светящийся дымный след, исчез в бесконечном просторе неба. Первый месяц полета, пока скорость корабля еще не достигла предела, мы поддерживали при помощи лучистой энергии связь с Главной обсерваторией столицы. Мы знали, что на севере Атлантиды готовится еще одно важное событие. Далекий север нашей страны покрывал лед. Мощный ледяной покров простирался на огромные расстояния на запад и на восток, занимая площадь во много раз большую, чем вся Атлантида. Он часто приносил холодные ураганы, от которых гибли наши сады и посевы. Было решено уничтожить льды при помощи той же энергии, которая увлекала вперед наш звездный корабль. Правда, некоторые жрецы возражали против этого проекта, опасаясь, что освобожденная энергия может не только растопить льды, но и разбудить силы, дремлющие в недрах планеты. Они боялись возникновения землетрясений, рождения вулканов, наводнений, гибели городов... И они не ошиблись.

Последняя весть, которую мы приняли по каналу лучистой энергии на нашем звездном корабле, была трагической... Едва успели вспыхнуть на далеком севере мощные энергетические разряды, как всю Атлантиду сотрясли спазмы небывалых землетрясений. В горах пробудились давно угасшие вулканы, рядом с ними возникали новые, реки расплавленной лавы потекли в равнины к разрушенным городам. «Море затопляет юго-восточную провинцию» — это была последняя весть, долетевшая к нам с гибнущей родины. Потом связь прервалась. Мы поняли, что главная обсерватория Атлантиды разрушена...

Незнакомец умолк, голова его бессильно упала на грудь.

— Что он рассказывал тебе? — дергал меня за рукав Жак.

— Молчи, молчи... Он опять приходит в себя.

Незнакомец медленно приподнял веки. Взгляд его скользнул вокруг и снова обратился к океану.

— Силы иссякают, — прошептал он. — Остаются минуты... Слушайте меня, новые люди Земли. Постарайтесь понять и запомнить мои слова... Я не знаю, каких высот достигло ваше знание. Но если науки атлантов погибли вместе с ними и вы начинали все сызнова, помните: в окружающем мире, в самых простых вещах скрыта энергия невообразимой мощи. Если неосторожно освободить ее, вас ждет судьба атлантов... Будьте мудры...

Голос его дрогнул и прервался.

— Чем мы можем помочь вам? — спросил я, откидывая волосы, упавшие на его лицо.

— Ничем... Я обречен... Мои спутники погибли в пути, и я похоронил их в Космосе. Я один достиг Земли. Хотел во что бы то ни стало еще раз увидеть родину. Не знал... что от нее осталась лишь... легенда.

— Ваша родина — вся Земля. Она перед вами.

— Спасибо тебе, новый человек Земли. Пожалуй, ты прав... И с этой мыслью легче умирать. Ничего нет страшнее одиночества... Последней я похоронил Анар — мою верную подругу, вечно юную спутницу...

У меня на языке все время вертелся один вопрос. Едва он умолк, я поторопился задать его:

— Вам и вашим друзьям удалось достигнуть планеты Ассар?

Улыбка, полная непередаваемой горечи, скользнула по его губам.

— Увы, лучше бы нам не удалось это. Ассар мертва. Мертвые пески заносят там руины мертвых городов. Мертвы моря, в которых исчезла жизнь, и даже воздух наполнен убийственным излучением. Мы не знали... и мы поплатились... Нашим предкам, которые населяли мертвую планету, в какой-то страшный момент не хватило мудрости... Они истребили друг друга и саму жизнь в бессмысленной яростной борьбе... Когда мы поняли, мы сразу же покинули Ассар, но были уже обречены. Я гибну последним, но я безмерно счастлив, что перед концом своего долгого пути увидел новое поколение новых людей... Во имя жизни, прекраснее которой нет ничего во Вселенной, будьте мудры!

Его голос звучал все тише; дыхание прерывалось.

— Что он говорит? — шептал мне над ухом Жак.

— Тише, он умирает...

— Но разве мы не можем ничего сделать?

— Ничего...

Губы незнакомца зашевелились, но голоса уже почти не было слышно. Я склонился к самому его лицу, стараясь понять последние слова.

— ... Новый человек, обещай мне рассказать людям... о погибшей стране... Найди камни ее городов... Они не могли... исчезнуть бесследно... Пусть легенда станет истиной...

— Обещаю, — сказал я.

— И еще... Этой ночью... звездный корабль... потерпел аварию... при посадке... Он... на дне океана... Я покинул его, когда он тонул... Волны выбросили меня на этот берег... Я рад... встретил вас... Предай мое тело... океану... Пусть покоится... там... где все...

Самых последних слов я уже не разобрал.

Я встал на колени возле него, хотел сотворить молитву и... понял, что она не нужна. Я чувствовал, что щеки мои мокры от слез, и не стыдился этого...

Умирающий шевельнулся. Голос его снова обрел силу:

— Люди новой Земли, где вы? Я не вижу вас... Протяните мне ваши руки... Вот так... Ухожу... Прощайте...

В это мгновение произошло нечто непостижимое. Словно электрические искры пронизали мое тело, и вереницы удивительных образов и картин замелькали перед глазами, как в стремительном бешено вращающемся калейдоскопе. Огромные солнечные города, дома-дворцы из белого мрамора в кружеве ажурных колонн, арок и орнаментов, высокие башни, похожие на усеченные пирамиды... Синие волны плещут в белые мраморные ступени и колеблют стройные тела невиданных легких кораблей. Толпы высоких мускулистых мужчин и прекрасных золотоволосых женщин в праздничных пурпурных одеждах спускаются по широким белоколонным лестницам. В мрачных подземельях возле удивительных машин медленно движутся суровые седые люди с пронзительными властными глазами... Длинный заостренный цилиндр нацелен в синеву неба... Море людских голов... Все взгляды устремлены в одну точку... Вспышка ослепительного пламени — и плывет на недосягаемой глубине похожая на гигантскую карту страна, сжатая рамой голубых морей. На ней темные пятна городов и нити дорог, зелень полей и снеговые шапки высоких гор... И вот уже сменила все чернота звездного неба, вздрагивают светящиеся указатели бесчисленных приборов... два ряда дверей в длинном светлом коридоре... Маленькая комната с черным прямоугольником окна. За окном ночь и неправдоподобно яркие звезды. Юное женское лицо склоняется совсем близко. Нежные губы раскрываются и что-то шепчут... Как оно прекрасно, это видение!.. И опять несутся вереницы картин, сменяющих друг друга в головокружительном водовороте... Багровая заря освещает уродливые развалины. Бесконечная мертвая пустыня вокруг. Песчаные вихри заносят высохшие леса мертвых деревьев. Огромными воронками изуродована поверхность планеты, залитая голубоватым светом двух незаходящих солнц. Скорбные фигуры в темных плащах одна за другой скрываются в цилиндрическом корпусе звездолета. Задвигается тяжелая дверь, и снова чернота неба и звезды.

Они начинают двигаться, движутся все быстрее, превращаются в сверкающие лучи голубого пламени; глаза ломит от их нестерпимого блеска, а они горят все светлее, все ярче... Чье-то лицо появляется в этом море света. Оно приближается... Я узнаю ее... Это она...

И вдруг все сразу исчезает. Я открываю глаза. Скалы громоздятся над узкой кромкой берега. Лениво плещут зеленоватые волны. Незнакомец кажется спящим. Я осторожно опускаю на песок его руку. Она холодна, как мрамор. Это рука мертвеца.

Я смотрю на Жака. Он сидит неподвижно. Его глаза широко раскрыты. Я осторожно касаюсь его плеча. Он оборачивается.

— Ты видел? — спрашиваю я.

Он молча кивает.

— А понял?

Конечно. Это была его жизнь...

* * *

На этом обрывается рукопись дона Антонио Сальватора ди Ривера, которому довелось встретить и проводить в последний путь последнего человека Атлантиды...

Через несколько дней мы вместе с начальником экспедиции торопливо шагали по тенистой набережной Порто-Альтэ. Наша шхуна уже стояла, готовая к отплытию.

Тяжелые двери музея оказались запертыми. Я постучал, но никто не отозвался. Мы принялись барабанить что есть силы. На стук откуда-то из глубины парка вылез сгорбленный седой старикашка в вязаном колпаке, старой вельветовой куртке и потертых кожаных штанах. Его желтое лицо, изборожденное густой сетью морщин, было похоже на печеное яблоко.

— Закрыто, — прошепелявил он беззубым ртом и повернулся, чтобы уйти.

— Нам необходимо видеть дона Антонио. Где он?

Старик вдруг всхлипнул.

— Нет его. Умер... Вчера похоронили...

Слезы потекли по его морщинистым щекам, и он стал утирать их рукавами вельветовой куртки.

— Как же так?.. — растерянно сказал я.

— Ужинал с каким-то туристом. Вернулся поздно... Ночью стало плохо. К вечеру умер... Старый был... Старый... Успокой, господь, его беспокойную душу...

Мы переглянулись.

— Как же теперь быть? — спросил начальник. — Выходит, опоздали... Бедняга...

— А вы здешний привратник? — обратился я к старику.

— Да, сеньор.

— Вы не разрешили бы нам заглянуть в музей?

Старик покачал головой.

— Дон Рикардо, судья, не велел никого пускать. Музей закрыт с прошлого года. Дон Антонио открывал его сам, без разрешения. Он никого не боялся. А я боюсь...

— Нам не надолго... Мы хотели посмотреть только подземный зал.

Старик махнул рукой.

— Увы, сеньор, невозможно. Это подвалы монастыря, который находится за музеем. Настоятель, как узнал о смерти дона Антонио, сразу велел отдать ключи от подвалов и библиотеки. Монахи уже и дверь из холла замуровали. Я говорил дону Рикардо — судье. Он только руками замахал. Настоятеля все боятся... Вредный человек, хотя и священник.

— А как же коллекции подземного зала, библиотека?

— Теперь не отдадут... Настоятель говорил, эта коллекция еретическая... Говорил, дон Антонио много лет арендную плату за подвал не платил... Библиотеку и коллекцию он, мол, берет вместо арендной платы.

— Дела! — сказал начальник. — Какие будут предложения?

— Это же скандал! — возмутился я. — Коллекция имеет всемирную ценность. Как же смел этот монах...

— Легче на поворотах, — прервал меня начальник. — Здесь Португалия, а в Фуншале, между прочим, стоят американские подводные лодки... Ты хочешь, чтобы нас обвинили во вмешательстве во внутренние дела государства?

— Коллекция уникальна! Если ее уничтожат...

— Не уничтожат. Попы прекрасно знают ей цену. Поэтому они и торопились. Они спрячут ее подальше, как спрятали многое, что свидетельствует против них.

— Но этого нельзя допустить. Можно обратиться в ЮНЕСКО, в Организацию Объединенных Наций...

— А к папе римскому ты не хочешь обратиться? — прищурился начальник. — Кто станет заниматься судьбой коллекции провинциального музея! Где у тебя доказательства ее уникальности? Рассказ старика?.. Его рукопись?.. Так этого мало... Не забывай, его еще при жизни огласили безумцем... Атлантида, если она действительно существовала, рано или поздно будет найдена... Конечно, вся эта история замедлит поиски. Но это не первое и не последнее зло, причиненное церковью...

Старик-привратник внимательно прислушивался к нашему разговору, видимо, стараясь понять, о чем мы спорим. Когда мы замолчали, он нерешительно спросил:

— Сеньоры издалека? Я впервые слышу такой язык.

— Мы из Советского Союза.

— О, — сказал старик. — О, — повторил он, покачивая седой головой. — Если сеньоры захотят посмотреть главные залы, я, пожалуй, открою их для сеньоров...

Но мы поблагодарили и отказались.

Перед уходом я протянул старику несколько монет. Он не захотел принять их.

— Возьмите, — попросил я. — Купите цветов на могилу дона Антонио...

— Спасибо, — сказал старик, и его глаза снова наполнились слезами. — Спасибо, сеньоры.

И он осторожно пожал дрожащими руками мою руку.

— Как же теперь с глубоководными станциями? — спросил я, когда мы подъезжали к Фуншалю.

— Попробуем все-таки, — проворчал начальник без особенного энтузиазма.

Мы взяли с десяток глубоководных станций в местах, не предусмотренных программой наших исследований. На поверхность были подняты только куски пористой базальтовой лавы.

В Москве выяснилось, что возраст лавы действительно измеряется несколькими тысячелетиями.

Я хотел включить в отчет историю удивительного музея в Порто-Альтэ и содержание рукописи дона Антонио ди Ривера. Однако начальника «взорвало», и он наговорил мне кучу неприятных вещей.

— Соображать надо! — сказал он в заключение. — Отчет будет печататься в трудах института...

Увидев мое огорченное лицо, он немного смягчился:

— Если у тебя такой зуд, напиши об этом научно-фантастический рассказ, — посоветовал он. — Тем более, что смерть дона Антонио освободила тебя от обещания...

Я так и сделал.

I960 год

КОММЕНТАРИЙ АВТОРА

Атлантида — одна из генеральных тем научной фантастики, начиная с Жюля Верна, если, конечно, не считать фантастом Платона... В советской фантастической литературе об Атлантиде писали многие авторы. В их числе А. Беляев («Последний человек из Атлантиды»), В. Журавлева («Человек, создавший Атлантиду»), А. Толстой («Аэлита»), а еще — В. Брюсов, В. Щербаков и другие. Не избежал соблазна и автор этой книги.

Однако Атлантида не только поэтическая мечта и красивая легенда. Экологическая катастрофа, на пороге которой человечество оказалось в конце нынешнего века, возвращает к мысли об утонувшем материке с иной точки зрения — все более актуальной в наше время.

Попробуем поразмышлять на эту тему...

* * *

Летом 2040 года ситуация на Земле выглядела следующим образом.

...«Небоскребы Нью-Йорка поднимаются, как рифы из моря вдали от побережья. Давно уже поглощены морем Гамбург и Гонконг, Лондон, Каир, Копенгаген и Рим. Территория Великобритании превратилась в архипелаг, в котором Англия, Шотландия и Уэльс стали островами... Там, где в море впадают Нил и Ганг, Рейн и Амазонка, образовались огромные бухты, глубоко врезающиеся в сушу...

С тех пор, как усилилось таяние ледяных шапок на обоих полюсах, море поглотило целые страны. Дания, Голландия, Бельгия, Бангладеш больше не существуют. Затоплены обширные прибрежные районы США, Китая. Северной Европы. В тропическом климате северных предгорий Альп растут пальмы, пинии, кипарисы. А дальше, к югу, на берегах Средиземного моря царит убийственная жара, некогда характерная для африканского Сахеля.

Ветры больше не дуют так, как это было с незапамятных времен. В субтропических широтах все чаше бушуют бури невиданной силы, сопровождаемые ливнями — словно возвратились времена библейского потопа»...

Это не отрывок из научно-фантастического романа. Так представляет себе последствия нынешних климатических изменений западно-германский журналист. Его очерк о новом потопе был недавно опубликован в журнале «Шпигель».

Спусковым механизмом нового всемирного потопа может стать углекислота. Ее количество в атмосфере неуклонно растет. Растет за счет сжигания огромного количества минерального топлива промышленностью, тепловыми электростанциями, транспортом. Растет за счет выруба лесов, которые раньше поглощали углекислый газ из атмосферы. Растет за счет разрушения гумуса почв при опустынивании больших территорий... Растет, наконец, и потому, что из-за прогрессирующего загрязнения вод Мирового океана происходит уменьшение массы фитопланктона.

Накапливаясь в атмосфере, углекислота, создает парниковый эффект. Она пропускает к Земле тепло солнечных лучей, но отражает обратно тепловое излучение самой Земли. Следствие парникового эффекта — рост температуры воздуха, то есть серьезнейшие климатические изменения. Они уже начались...

* * *

О потопе подробно рассказывает «Библия». Он был карой библейского бога Яхве за грехи людей. Во время потопа погиб весь грешный род людской, за исключением праведника Ноя и его семьи. Ной, предупрежденный богом Яхве о потопе, построил большой корабль-ковчег и даже взял в него, по разрешению Яхве, по паре всех живых существ, обитавших на Земле — млекопитающих, птиц, насекомых. После потопа Ной выпустил обитателей ковчега на открывшуюся сушу и жизнь на Земле потекла прежним порядком.

Фантастичность описанных в «Библии» событий, связанных с потопом, стала очевидной уже в XVIII веке. Никаких запасов имеющейся на Земле воды не хватило бы, чтобы покрыть «всю Землю» целиком. Никакой ковчег не вместил бы «пар» всех живых существ — тысячи видов млекопитающих, десятки тысяч пресмыкающихся и птиц, миллионы видов насекомых и так далее.

Однако сам «потоп»? Люди неоднократно бывали свидетелями катастроф, когда, воды океана заливали низменную сушу при сильных ураганах, наводнениях, землетрясениях. Может быть, одна из подобных катастроф далекого прошлого и нашла отражение в «Библии», причем по воле неведомого автора обросла множеством фантастических подробностей?

Истоки библейского сказания о потопе удалось обнаружить археологам. В «Библии» пересказана более древняя шумерская легенда, записанная на глиняных табличках, обнаруженных при раскопках древней столицы шумеров. Дальнейшие раскопки в Мессопотамии позволили установить, что легенда, записанная шумерами, является отголоском еще более древних событий — катастрофического наводнения, по-видимому, захватившего большую часть Мессопотамии. То была, без сомнения, очень крупная, но тем не менее локальная катастрофа. Однако в представлении людей, населявших Мессопотамию, пространство, захваченное наводнением, составляло весь мир. Отсюда могла родиться мысль о «всемирном потопе». Сказание, переходя из поколения в поколение, обрастало подробностями. Оно перешло к шумерам, потом к вавилонянам, потом к иудеям в землю Ханаанскую. Там и возникла версия, которая в конце концов попала в книгу «Ветхого Завета» — одну из составных частей «Библии».

Анализируя все, ныне известное, можно предположить, что «потоп» в Мессопотамии был следствием сильного землетрясения, в результате которого значительная территория в низовьях нынешнего Тигра и Евфрата опустилась на несколько метров. Землетрясение сопровождалось цунами со стороны Персидского залива.

Впоследствии опущенная территория испытала медленное поднятие и воды залива снова отступили и юго-восточном направлении. Вот тогда на открывшуюся прибрежную сушу и пришли шумеры, построившие там свои города.

Упоминания о «потопе» сохранились не только в легендах народов Ближнего Востока. О нем рассказывается в мифах аборигенов Новой Зеландии и Австралии, в преданиях северо-американских индейцев, в сагах жителей Исландии. Сопоставление этих легенд, преданий, мифов снова возвращает мысль к вероятности какого-то стихийного бедствия, захватившего в далеком прошлом все обитаемые земли. Конечно, легенды и мифы могут отражать воспоминания о разновременных локальных катастрофах. Но могло быть и иначе...

Около пятнадцати-двенадцати тысяч лет назад на Земле произошли события, которые достаточно резко изменили географию планеты. События эти развивались на глазах наших предков. На протяжении сотен тысяч лет север Европы, Северной Америки, а частично и Азии занимали континентальные льды. Этот ледниковый покров, подобный современным льдам Антарктиды и Гренландии, продвигался к югу и снова отступал в результате таяния, но в целом сохранялся, обусловливая очень суровый климат северного полушария.

Уровень Мирового океана в ту эпоху был, по крайней мере, на сто пятьдесят-двести метров ниже современного, и обширные пространства нынешних шельфов представляли собой низменные прибрежные равнины. Англия соединялась с Европой, Ла-Манша и Северного моря не существовало, Азию и Северную Америку соединял сухопутный мост в районе Чукотки и Аляски. На северо-востоке Сибири суша простиралась далеко к северу, а нынешние острова Индонезии соединялись с Юго-Восточной Азией. Потепление на севере Европы и Америки началось около двадцати тысяч лет назад. Вначале оно происходило медленно и медленно отступала к северу граница материковых льдов. Резкое изменение климата произошло около двенадцати тысяч лет назад. В течение последующих четырех тысяч лет льды па севере Европы и Америки исчезли полностью. Таяние льдов повлекло за собой повышение уровня Мирового океана. Именно в это сравнительно недавнее время океаны и континенты Земли приобрели знакомые нам очертания. Для обитателей прибрежных территорий эти события означали «всемирный потоп», ведь океан захватил миллионы квадратных километров суши.

Разумеется, то была достаточно длительная эпоха, но в течение всего этого времени наши предки вынуждены были отступать перед напором вод. В прибрежных зонах наступление океана не могло не нарушить равновесия в земной коре. Возросла сейсмичность, и наряду с медленным наступлением океана наши далекие предки, по-видимому, стали свидетелями многих локальных катастроф, которые могли сопровождаться быстрым погружением значительных участков прибрежной суши и катастрофическими волнами цунами. Вот так в сознании многих поколений, а потом в легендах и мифах могла утверждаться мысль о «всемирном потопе». Кроме того, наступление океана во время Великой послеледниковой трансгрессии[19] в отдельные моменты могло резко ускоряться. Тут придется вспомнить Атлантиду Платона — одну из самых удивительных и загадочных легенд, которая уже более двух тысяч лет волнует пытливые умы.

* * *

Два с половиной тысячелетия ведутся споры о таинственной стране, где, быть может, следует искать истоки древнейших цивилизаций Востока и Запада. Но в безмерной дали минувшего — за четыре-пять тысяч лет до первых прочитанных страниц истории Древнего Египта — все тонет в тумане незнания. Проникнуть в него археологам пока невероятно трудно, потому что это «белое пятно» человеческой истории совпадает с одним из немногих географических «белых пятен». Глубины океанов, даже на пороге XXI века, продолжают оставаться наименее изученными областями нашей планеты. Однако кольцо исследований постепенно сужается. В самый его «центр» все активнее проникают морские геологи. У них главное еще впереди, но кое-какие страницы недавней геологической летописи Атлантического океана уже прочитаны...

Платон (427–347 года до нашей эры) узнал об Атлантиде от своего деда Крития, который в свою очередь слышал о ней от «мудреца мудрецов» Солона. Солону же приоткрыли великую тайну египетские жрецы в городе Саисе в дельте Нила еще в VI веке до нашей эры. В жреческих книгах, которые хранились в храме Саиса, существовали записи об очень древних событиях человеческой истории, о которых в Элладе не знали. Были там записи и о могучей державе атлантов за Геракловыми Столбами (Гибралтарский пролив), о войнах атлантов с предками древних эллинов, о гибели Атлантиды...

Жюль Верн («Двадцать тысяч лье под водой», 1870 год), отправив профессора Аронакса в кругосветное подводное плавание на «Наутилусе», заставил его посетить и руины утонувшей Атлантиды. Любопытно, что Жюль Верн поместил Атлантиду именно туда, где ее нахождение представляется наиболее вероятным... Наиболее вероятным ныне — в свете геологических данных, собранных в XX веке, о которых автор «Двадцати тысяч лье под водой», естественно, знать не мог. Профессор Аронакс увидал руины Атлантиды к западу от острова Мадейра. Это «произошло» еще до знаменитого кругосветного плавания исследовательского судна «Челленджер», работы которого впервые приоткрыли завесу тайн, скрывавших глубины Мирового океана.

В 1950-х годах известный советский геолог профессор М. В. Кленова — автор первого в нашей стране учебника морской геологии — писала (на страницах учебника!): «Следы недавних опусканий в Атлантическом океане видны на всех его берегах. Значительного размера континентальная плита, погрузившаяся под уровень океана, находится в окрестностях Канарских островов, Мадейры, островов Зеленого мыса. В ней видят ту Атлантиду, о катастрофическом погружении которой известно из древнегреческих источников».

Удивительная прозорливость Жюля Верна позволила ему показать Аронаксу (и всем нам) руины Атлантиды именно там, где «континентальная плита», о которой пишет М. В. Кленова, погрузилась под уровень океана...

Однако самое знаменательное и любопытное заключается в том, что гибель Атлантиды Платона по времени совпадает с окончанием последней ледниковой эпохи на севере Европы и Америки. Если верить Платону, Атлантида погрузилась в океан около одиннадцати с половиной тысяч лет назад. Именно тогда на севере Европы началось быстрое таяние покровных льдов.

Интереснейшие данные принесло определение возраста Гольфстрима. Воды течения проникли в Северный Ледовитый океан сравнительно недавно: возраст ила и песка, отложенного этим течением в Северной Атлантике, не превышает одиннадцати тысяч лет. Значит... до этого Гольфстрима не существовало, а может быть, и не могло существовать, если в Атлантическом океане тогда находилась суша — та самая Атлантида, о которой рассказывал Платон.

Сопоставив все эти удивительные совпадения, эстонский геолог (и атлантолог) Е. Ф. Хагемсйстер предложила гипотезу, согласно которой именно погружение Атлантиды открыло дорогу на север теплым водам Гольфстрима: они принесли тепло на север Европы и быстро уничтожили льды покровного оледенения. На месте суровых климатических условий длительного оледенения быстро возникла поразительная климатическая аномалия. Ведь Ленинград и другие города северной Европы — Хельсинки, Стокгольм, Осло — расположены на 60° с. ш. Это широта южной Гренландии, северного побережья полуострова Лабрадор и Канады, Магадана, Северной Камчатки. Там повсюду климат неизмеримо более суров, чем на севере Европы, земля скована многолетней мерзлотой, моря большую часть года покрыты льдом, горные ледники местами спускаются к самому океану.

Причина европейской климатической аномалии — Гольфстрим, доносящий далеко на север в Баренцево море теплые воды Атлантики, нагретые в Мексиканском заливе. Зарождение же самой аномалии может быть связано именно с гибелью Атлантиды. Советские океанологи недавно установили, что поступление вод Гольфстрима на север увеличилось около трех-пяти тысяч лет назад. Е. Ф. Хагемейстер считает, что такая огромная суша, как Атлантида, не могла погрузиться сразу. Начало погружения — одиннадцать с половиной тысяч лет назад — явилось той катастрофой, слух о которой дошел до Платона.

В. А. Обручев в своих предположениях о роли Атлантиды пошел еще дальше.

В 1955 году он писал:

«Именно Атлантида была тем препятствием в северной части Атлантического океана, которое преграждало путь теплому течению Гольфстрима на север в Ледовитый океан. Появление этого препятствия в начале четвертичного периода вызвало оледенение вокруг Северного полюса. Погружение Атлантиды вновь освободило путь Гольфстрима на север, и его теплые воды постепенно сократили оледенение вокруг Северного полюса, тогда как вокруг Южного полюса оледенение существует до настоящего времени».

Будет ли когда-нибудь найдена Атлантида? Я верю в это, как, вероятно, верил и Жюль Верн. Ведь капитан Немо во время кругосветного подводного плавания на своем «Наутилусе» посетил утонувшую столицу атлантов... Но с городами атлантов, если они действительно существовали, дело, вероятно, обстоит сложнее, чем считал Жюль Верн. Они не только разрушены при землетрясениях, сопровождавших погружение, их не только покрывают песок и ил, накопившиеся за одиннадцать тысяч лет. Развалины городов могут быть еще перекрыты вулканическими пеплами и лавами...

В местах предполагаемого погружения Атлантиды широко распространены лавы и пеплы недавних вулканических извержений. Извержения вулканов еще продолжаются и на дне океана и на Азорских островах, которые, может быть, представляют собой вершины гор утонувшей Атлантиды. Значит, судьба городов атлантов подобна судьбе Помпеи и Геркуланума. Археологам недостаточно опуститься на дно Атлантического океана. Нужны необычайно трудоемкие и сложные раскопки на больших глубинах. Сейчас эта задача невыполнимая. Но когда-нибудь человечество справится с археологическими раскопками на дне океанов. Тогда могут быть раскрыты многие поразительные тайны нашей цивилизации.

* * *

Однако возвратимся к проблеме «всемирного потопа»...

В геологическом истолковании «потоп» мог явиться прямым следствием гибели Атлантиды. И независимо от того, какие причины привели к погружению суши в Атлантическом океане, независимо от того, существовала или нет цивилизация атлантов, вся последующая история человечества, начиная с истории народов Средиземноморья и Ближнего Востока, была, по-видимому, в немалой степени определена именно этими событиями. Если бы не погрузилась Атлантида, не родился бы Гольфстрим. Если бы не возник Гольфстрим, скорее всего сохранилось, хотя бы частично, оледенение на севере Европы и Америки. Уровень Мирового океана был бы значительно ниже современного, климатические пояса и география планеты выглядели бы иначе, не возникла бы легенда о «всемирном потопе» и, вообще, цивилизации развивались бы в иных местах и, вероятно, иными путями...

Но произошло то, что произошло... Так не повторится ли в обозримом будущем «всемирный потоп»? Запасы льдов на планете достаточно велики. Если в результате перегрева атмосферы за счет накопления углекислого газа или неумеренного производства человечеством энергии льды начнут быстро таять, угроза нового «всемирного потопа» станет актуальной в следующем веке.

Корреспонденция в журнале «Шпигель» не фантастика... Таяние только гренландских льдов повысит уровень Мирового океана на семь-восемь метров, таяние антарктических льдов — еще на восемьдесят-девяносто метров. Если оледенение полярных областей Земли исчезнет полностью, подъем уровня океана будет сопоставим с эффектом последней четвертичной трансгрессии. Возможные последствия трудно даже вообразить. Дело не только в значительном сокращении суши, в нарастании сейсмической активности, в глобальных климатических изменениях. Нарушатся все условия существования цивилизации, которые складывались на протяжении тысячелетий. Ныне подобную катастрофу еще в силах человечества предотвратить. Через двадцать-тридцать лет может оказаться поздно...

1988 год

МУСОРЩИКИ ПЛАНЕТЫ

ПОВЕСТЬ

Возвращение

Возвращение показалось долгим... Симферопольский аэропорт был закрыт для дальних рейсов: там шла очередная реконструкция. Трансконтинентальные лайнеры широтных и долготных линий ни в одном из ближайших аэропортов не садились.

Электронный координатор в Адлере рекомендовал Иву лететь через Москву, Париж, Каир, Дели, Джакарту...

— Оптимальный вариант? — поинтересовался Ив.

Переговорный экран электронного координатора запестрел радужными полосами. Ив не очень хорошо знал эту систему информации. Она уже устарела и сохранялась только в небольших периферийных аэропортах. Ив подождал несколько секунд. Радужные полосы продолжали бесшумно струиться по экрану.

— Так что с оптимальным вариантом?

Вместо звукового ответа на экране всплыли строки текста: «Закрытие Симферопольского аэропорта и транспортировка тяжелого оборудования в антарктический сектор Моусона по долготной Уральско-Аравийской линии не позволяет воспользоваться оптимальным вариантом в ближайшие дни. Если рекомендованная трасса неудобна, возможны иные варианты, включая западное полушарие. Ответ через восемь минут».

— Не надо, — сказал Ив. — Все ясно. Благодарю.

Он решил лететь через Москву и Каир. В сущности, несколько часов, или даже дней, для него роли не играют. Время еще есть, а на Главной Базе его, скорее всего, никто не ждет. В Каире сейчас должна находиться Дари. Он не встречался с сестрой почти год.

* * *

В Москву Ив должен был прилететь ночью... Самолет оказался «дозвуковой» — очень старой конструкции. Летели довольно низко над облаками. По пути дважды где-то садились. Ив отключил экран индивидуальной информации и, откинувшись в кресле, попытался дремать. На стоянках пассажиры входили и выходили, но кресло рядом с Ивом оставалось свободным. В иллюминаторе постепенно угасал багровый закат, облака внизу стали темно-пурпурными, в небе засверкали первые звезды.

Сзади кто-то вполголоса рассказывал об антарктическом эксперименте, называл цифры, даты, несколько раз повторил, что решение ожидается со дня на день. Ив подумал, что за три месяца, проведенные в санатории, он изрядно отстал от дел, которыми сейчас живет Земля. В заповедной сосновой роще, где находились коттеджи санатория, экраны публичной информации включали лишь дважды в день на полчаса. Врачи старались всячески изолировать своих подопечных от потока внешней информации. Море, солнце, профилактические процедуры, игры, спорт. Ив покачал головой. «Как только я выдержал. Хорошо, что все ужо позади...»

Невольно подумалось: «А что впереди?...» Он глянул в иллюминатор. Там был мрак. Лишь вдали у самого горизонта узкая багровая полоска разделяла черноту Земли и неба — то ли последний отсвет заката, то ли уже огни Москвы.

«Москва... — Ив вздохнул. — Пытаться разыскивать в Москве Ирму, конечно, бесполезно. И вероятнее всего, ее там нет».

После той — последней — размолвки и ее неожиданного исчезновения она не подавала о себе вестей. Почти три месяца. Первые недели он часами просиживал у экрана видеосвязи, благо свободного времени в санатории было с избытком. Ее аппарат в маленькой квартире на тридцатом этаже старого дома на Садовом кольце так и не отозвался. И никто из общих друзей, кого он разыскал в эти месяцы, ничего не знал о ней. Оставалась, правда, слабая надежда, что она возвратилась на Главную Базу и ждет его там. Собственно, поэтому он и ускорил возвращение. Однако связаться с Базой он так и не решился. Хотел сохранить иллюзию до конца?

«Последняя иллюзия. — Ив опустил голову и сжал ладонями виски. — Разве все эти годы, которые они провели вместе, не оказались цепью иллюзий? Была ли она по-настоящему счастлива? И был ли он счастлив возле нее? Краткие мгновения близости, разумеется, в счет не шли. Слишком многое в ней непонятно. В сущности, непонятно даже, почему она выбрала именно его. Умная, прекрасная, загадочная Ирма! Ведь это был ее выбор. И что заставило ее — талантливую художницу стать наблюдателем в КОВОСе? Он даже не знает точно, сколько ей лет. Конечно, она старше его...»

Когда Ив впервые появился на Главной Базе начинающим стажером, Ирма уже была одним из ведущих инженеров. Ее необыкновенная красота и холодноватая замкнутость поразили его воображение с первой же встречи. Не смея даже и мечтать о ней, он, подобно многим на Базе, стал втайне поклоняться этой удивительной женщине. Даже сам Вилен, несмотря на свои годы, кажется, был немного влюблен в нее. Впрочем, Ив не знал ни одного из их окружения в КОВОСе, кто отказался бы выполнить любое ее желание. Пусть даже самое сумасбродное. А такие желания у нее иногда возникали. Да, характер у нее далек от совершенства. Ив знал это слишком хорошо.

Тогда — еще в первый год их знакомства — ее дважды навещал на Главной Базе этот здоровенный рыжий верзила. Бин... Стойерс — или как там его звали? — космический ас, имя которого в то время без конца повторяли дикторы радио и видеоинформации. Бин тогда только что возвратился из экспедиции на Марс. К концу его второго пребывания на острове Ив стал невольным свидетелем последнего объяснения Ирмы с этим типом. Ив задремал в шезлонге на берегу. Разбудили его голоса. Он поднял голову и прислушался. Голос Ирмы он узнал сразу, другой голос... Шезлонг стоял в беседке, сплетенной из пальмовых листьев, открытой в сторону океана. Голоса доносились с противоположной стороны, из парка. Ив хотел встать и выйти из своего укрытия, но в этот момент кусты зашелестели совсем близко и тотчас резко прозвучал голос Ирмы:

— Нет, и еще раз нет, Бин!... И, прошу тебя, давай и на этот раз расстанемся друзьями.

Ив не расслышал ответа, лишь отдельные слова, в которых звучали упрек и горечь. Это были совсем не те слова, которые обычно изрекал Бин с экранов или в окружении своих поклонниц и поклонников. Ужасное смятение охватило Ива. Выйти из беседки незамеченным он уже не мог, а оставаясь в ней, становился невольным свидетелем интимного разговора, который не должен был иметь свидетелей. Ив растерянно завертел головой и вдруг сквозь щель в плетеной стене беседки увидел Ирму и Бина. Оба были только в купальниках, их покрытые загаром тела в лучах низкого солнца отсвечивали красноватой медью.

Тоненькая, стройная, длинноногая Ирма с копной взлохмаченных ветром золотистых волос и огромный, массивный Бин с широченными плечами и могучими бицепсами. Бин был выше ее на целую голову, но теперь он сгорбился, его квадратная рыжая голова была низко опущена. Казалось, он врос в красноватый гравий, освещенный вечерним солнцем. Он держал Ирму массивной лапой за руку выше запястья и что-то твердил прерывающимся хриплым голосом. Она не смотрела на него и, закусив губу, отрицательно покачивала прекрасной головкой. Потом он замолчал и, приоткрыв рот, уставился на нее. Продолжая покачивать головой, она попыталась освободить руку. Он не отпускал.

— Мне больно, — сказала она тихо.

Вместо ответа он привлек ее к себе. Иву показалось, что она не сопротивлялась. Лицо ее словно окаменело, и глаза полузакрылись. Бин начал исступленно целовать ее плечи и грудь, но она, сделав какое-то неуловимое движение, вдруг легко освободилась из его объятий и, отступив на шаг, резко и сильно ударила его рукой по лицу. Ярко сверкнул на солнце большой граненый алмаз в перстне, который она постоянно носила. Бин ошеломленно замотал рыжей головой, словно пробуждаясь ото сна, а она ударила его еще раз другой рукой и, стремительно повернувшись, исчезла в глубине аллеи. Кажется, она побежала, но Бин не пытался ее преследовать. Он стоял неподвижно, сжав в кулаки опущенные руки. Глаза его были широко раскрыты. Из рассеченной перстнем щеки тонкой струйкой текла кровь. Когда капли крови стали стекать с подбородка на плечо и побежали вниз по руке, он словно очнулся. Рассеянно провел ладонью по лицу, увидев, что пальцы в крови, слегка пожал плечами. Потом пробормотал что-то и, тяжело ступая, пошел вдоль берега. Когда Ив выбрался из беседки, Бин уже исчез за ближайшим мысом. Только цепочка глубоких следов темнела у самой кромки воды на белом коралловом песке, который уже начал розоветь в лучах заката.

В тот же вечер за ужином выяснилось, что Бин Стойерс покинул остров.

— Очень торопился, — рассказывал Риш, который только что сменился с дежурства на Центральном посту управления Главной Базы, — улетел с нашим попутным ракетопланом на остров Гуам. Кое-кого, конечно, опечалит этот неожиданный отъезд.

Риш, как всегда, оказался плохим пророком. О Бине Стойерое никто больше на Главной Базе не вспоминал. Ирма оставалась такой же, как и раньше, — холодновато-приветливой, ироничной, немного отчужденной. Казалось, ко всем на Главной Базе она относится одинаково дружески и никого не выделяет. После окончания стажировки Вилен назначил Ива в группу Ирмы. В группе было восемь инженеров, и они тогда работали в северо-западной части Тихого океана. Работы было много; случалось, что они неделями не возвращались на Главную Базу. Ирма давно собиралась в отпуск и все не могла выбрать время. Как-то вечером — их амфибия находилась тогда у восточных берегов Хоккайдо — Ирма заявила, что завтра уезжает в Европу.

— Ты останешься вместо меня, — объявила она Иву. — С Виленом согласовано. Она погрозила Иву пальчиком, предвидя его возражения. — И вообще, после отпуска я, вероятно, перейду в другую группу. Иначе, мальчики, мы можем изрядно надоесть друг другу.

Утром она исчезла, ни с кем не попрощавшись. Она просто пересела на рассвете на встречную амфибию КОВОСа, которая шла в Токио.

Ива тогда больше всего расстроило именно то, что она уехала не простившись. Он втайне надеялся, что Ирма, после того как они столько проработали вместе, позволит поцеловать себя на прощанье перед долгой разлукой. Что она может не вернуться в группу после отпуска, он просто не верил.

А она не вернулась. Месяц спустя Ив узнал, что его назначили руководителем группы. Потом работа так захватила его, что он вспоминал Ирму все реже и реже. Прошло почти полтора года. Ирма не появлялась на Главной Базе.

Как-то разговаривая по видеофону с сестрой — Дари тогда еще училась в Париже, — Ив услышал о выставке картин, посвященных подвигам сотрудников КОВОСа. Дари так и сказала: «подвигам»... Слово это показалось Иву таким смешным, что он не удержался от улыбки.

Дари поспешила обидеться.

— Между прочим, дорогой, там есть и твой портрет, — объявила она на прощанье и отключилась.

Ив замер у потемневшего экрана. «Его портрет? Неужели Ирма? Может быть, это ее выставка?...»

Вечером он еще раз вызвал Париж. Но аппарат Дари не отзывался. Лишь спустя несколько дней ему снова удалось связаться с сестрой, у которой в это время шли экзамены.

Дари вначале, как и следовало ожидать, дулась на него, но, поняв, что Ива почему-то взволновало сообщение о выставке и портрете, сменила гнев на милость. Автор работ, посвященных КОВОСу, — молодая и уже очень известная художница, которая сама несколько лет работала в КОВОСе. Зовут ее Ирма, а фамилию Дари забыла. Впрочем, если его интересует, она узнает и завтра сообщит...

Дальше Ив уже не слышал, что говорила сестра. Сердце его стучало так сильно, что этот стук заглушал псе на свете. И в унисон ударам сердца в мозгу звучало: «Ирма, Ирма... Она помнит... Помнит обо мне...»

На другой день он выпросил у Вилена отпуск и полетел в Париж. По пути ему предстояло задержаться на Мадагаскаре — это было условие, поставленное Виленом. Дела на Мадагаскаре требовали не более двух-трех дней, но Ив провел там весь свой отпуск, потому что на Мадагаскарской базе КОВОСа он встретил Ирму. Кажется, она обрадовалась встрече, даже подставила ему щечку для поцелуя, а он так растерялся, что только ткнул ее носом. Они проговорили целый день, хотя по ее вопросам Ив догадался, что она в курсе всех дел его группы. Сама она сменила за это время несколько ячеек КОВОСа. Даже работала в ближнем космосе на одной из орбитальных баз. О выставке картин она не упомянула, и Ив не сказал ей, что собирался лететь в Париж. Внешне она осталась все той же изящной, холодновато-внимательной, чуть ироничной Ирмой, но в глубине ее ясных зеленовато-серых глаз иногда читалась то ли скрытая грусть, то ли сомнение. Она внимательно слушала все, что рассказывал Ив, а ему иногда начинало казаться, что мысли ее блуждают далеко... Во время одной из прогулок он осторожно взял ее за руку, но она так же осторожно освободила руку.

Дни отпуска промелькнули стремительно. Ирма проводила его в аэропорт Антананаривы и, протянув на прощанье руку, которую он долго не отпускал, между прочим заметила, что, возможно, она скоро сама появится на Главной Базе.

Она действительно прилетела туда через несколько дней, никого не известив, и сразу отправилась к Вилену...

Ив готовился вылететь к своей группе, когда дежурный сообщил, что его просит к себе Вилен.

Ив удивился — всего час назад он был у Вилена, получил все инструкции, и они распрощались. Удивление Ива сменилось ошеломлением, когда в кабинете шефа он увидел Ирму. Она сидела в низком кожаном кресле у окна, слегка наклонившись вперед и обхватив руками колени. На ней был голубой полетный комбинезон пилота. Шлем с защитными выпуклыми очками лежал рядом на ковре. Посреди кабинета стоял Вилен, задумчиво теребя свою бородку. Онемевший Ив растерянно остановился у дверей.

— Она хочет вернуться в твою группу, Ив, — сказал Вилен, кивнув в сторону Ирмы. — Что ты на это?

— Я готов... передать дела хоть сейчас... Я...

Ирма усмехнулась и отрицательно покачала головой.

— Ты не понял, — прервал Вилен. — Она просит, чтобы ты взял ее рядовым инженером.

— Но... — начал Ив.

— Я согласна и техником, если не найдется инженерной вакансии, — очень тихо сказала Ирма, не поднимая глаз.

— Перестаньте наступать мне на нервы, — вспылил Вилен. — Сегодня вечером у меня важное заседание, и я еще не готов к нему. Пять минут вам на переговоры. Ясно?

И он стремительно вышел из кабинета, оставив их вдвоем.

Ирма подняла на Ива свои большие зеленовато-серые глаза и виновато улыбнулась.

— Это капитуляция, Ив. Сдаюсь.

— Но я не хочу капитуляций, — запротестовал он.

Называй это как угодно. Хочу остаться с тобой. Если, конечно, ты не возражаешь.

Через час они улетели на атолл Уранао, где тогда базировалась группа Ива.

Те первые месяцы стали овеществленным волшебством. Воспоминания он сохранял в самых сокровенных тайниках памяти. И боялся возвращаться к ним, чтобы не расплескать по каплям пережитое и чтобы не поддаться соблазну сравнений. Ирма, Ирма, где ты теперь? Неужели в бесконечном поиске еще раз перечеркнула весь пройденный путь, и наши ночи на Уранао, и просвеченные тропическим солнцем разноцветные лабиринты рифов, где мы плавали от восхода до заката, и несказанной красоты рассветы, которые мы встречали на своей амфибии, бесшумно парящей над светлеющим зеркалом океана...

* * *

Под потолком салона вспыхнули плафоны. Капитан появился на центральном экране и объявил, что посадка в Шереметьевском аэропорту Москвы произойдет через две минуты. Сейчас два часа десять минут местного времени. До центра и до района больших отелей быстрее всего сейчас добраться на метро.

Ив прильнул к иллюминатору. В разрывах стремительно проносящихся темных облаков искрилась разноцветная россыпь огней огромного города. Самолет развернулся и резко пошел вниз. Через несколько секунд совсем близко замелькали зеленые огни посадочной полосы. Машина легко коснулась колесами бетона и затормозила возле одного из наземных перронов. Стихли моторы, и капитан пригласил пассажиров к выходу.

Ив выходил последним. Он задержался на трапе, глубоко вдохнул прохладный, влажный после дождя воздух. Ветер прилетел откуда-то из темноты. Принес запах леса, мокрых листьев, свежескошенной травы. Светились пунктирами зеленых и красных огней посадочные полосы. Подсвеченная голубоватыми рефлекторами полоска перрона вела к ярко освещенной стеклянной коробке аэровокзала. Справа и слева у соседних перронов неподвижно застыли, тускло поблескивая иллюминаторами, похожие на исполинские рыбы воздушные корабли. Эта часть аэропорта принимала только машины ближних рейсов. Поэтому ночью движение тут было минимальным. Освещение на большинстве перронов было выключено. Тишину нарушал лишь легкий шорох шагов пассажиры адлерского рейса уже подходили к зданию аэровокзала.

Спускаясь по трапу, Ив глянул вверх. Над головой светили звезды. Ярко блестел ковш Большой Медведицы, а под ним за приземистыми зданиями аэровокзала в полгоризонта пылала оранжевая заря отблеск ночных огней самого большого города планеты.

— Ну, здравствуй, Москва, — тихо сказал Ив. — Здравствуй и прощай.

Рассвет он встретил уже в Париже.

На Главной Базе

— Ив?!. Возвратился все-таки...

Полуобернувшись в кресле, Риш смотрел на него широко раскрытыми глазами. Во взгляде друга Ив читал радость, удивление и еще что-то. Он не успел расшифровать. Риш отвел глаза, торопливо поднялся из-за пульта управления. Они обнялись.

Это хорошо, просто замечательно, — повторял Риш, похлопывая его по плечу, но отводя глаза всякий раз, как их взгляды встречались.

Под высокими сводами просторного, залитого солнцем зала голос Риша звучал чуть громче, чем принято было разговаривать на центральном посту Главной Базы.

Иву невольно вспомнились слова Вилена: «Никаких эмоций во время дежурства здесь, коллеги...» Риш сегодня — старший дежурный диспетчер Центрального поста управления Главной Базы КОВОСа. Первый после Вилена. «Однако неужели они тут могли подумать, что он может не возвратиться — он, Ив Маклай, который и вообразить-то не может своего существования вне КОВОСа. Злодейство какое-то! Придется объясниться с Ришем откровенно».

Запестрел серией цифр один из контрольных экранов. Указав Иву ближайшее кресло, Риш быстро вернулся на свое место у Центрального пульта.

Ив сел, окинул взглядом знакомый полукруг зала. Ничего тут не изменилось за его долгое отсутствие. Так же перемигиваются разноцветные световые сигналы на больших рельефных картах над пультом управления, чуть слышно постукивают печатающие механизмы, подрагивают стрелки бесчисленных указателей, вспыхивают и гаснут контрольные экраны. КОВОС несет свою бесконечную вахту, и люди Земли могут спать спокойно на ночном полушарии, трудиться и отдыхать на дневном. Ив посмотрел на большой глобус, установленный посредине зала. Линия терминатора уже миновала западное побережье Америки и чуть заметно смещается по голубой поверхности Тихого океана. Сейчас она у острова Пасхи. Часа через три ночь придет и сюда. Ив бросил взгляд на свои электронные часы. Именно так — через два с половиной часа здесь станет темно. Надо успеть до темноты показать Дари их остров и городок Главной Базы.

Он шевельнулся в кресле, готовясь встать.

— Подожди, — отозвался со своего места Риш. — Я сейчас на несколько минут освобожусь, и поговорим. А, черт!..

— Что-нибудь не в порядке? — спросил Ив.

— Ничего особенного. Это Одингва. Вышел на связь и куда-то исчез.

— Где он сейчас?

— Там, — Риш указал пальцем вверх, — два часа назад вылетел со стационарного спутника «СК-14». Понимаешь, он пытался выйти на связь не в свое время.

— Вероятно, спохватился и замолчал.

— Не исключено, — пробормотал Риш, продолжая нажимать кнопки на пульте, — хотя все может быть и совсем иначе.

Он нахмурился, вглядываясь в пустые экраны, потом повернулся к Иву:

— Так, значит, вернулся на Итаку — в нашу родную дыру.

— Можно подумать, что вы тут действительно сомневались.

— Понимаешь, сомневались не то слово, но я...

Риш прервал и снова отвернулся к контрольным экранам.

— Ну что ты... Кончай.

— Да нет, ничего. За эти полгода ты ни разу не сообщил о себе.

— А что было сообщать? Большую часть времени провел в санатории. Медики заставили пройти полный профилактический цикл.

— Здесь это не помешает.

— Что-нибудь новое, Риш?

— И нет, и да... С одной стороны — все по плану: квадрат за квадратом. С другой — в одном квадратике, кажется, проклевывается сюрприз. Вилен объяснит, если вернешься к подводному поиску.

— И что еще?

— Прямо скажу: интересного — ничего. Текущие дела. Да, вот еще Одингва гоняется сегодня за каким-то куском стальной конструкции. Эту штуку дважды наблюдали со стационарных спутников. Понимаешь, электроника ее не ловит, а визуально наблюдали дважды. Вероятно, болталась в стороне от главных трасс. А теперь изменила орбиту. Решили уничтожить. Полетел Одингва, но пока не может найти. Последнее сообщение я принял час назад.

— Что это может быть?

— Скорее всего — фрагмент одной из первых орбитальных обсерваторий. Тогда еще не существовало инструкции «УН-1».

— Прошлый век опять напомнил о себе.

— И будет напоминать снова и снова. Запакостили весь ближний космос. Твердили о метеоритной угрозе, а сами задали работу нескольким поколениям. Космический поиск ведется более сорока лет, а окрестности Земли все еще не полностью безопасны для полетов.

— Что в наземных группах, Риш?

— Тоже ничего нового, но работы хватает.

— А как с людьми?

— Откровенно говоря, неважно. Вилен подготовил очередное обращение к молодежи. К нам по-прежнему не очень идут. Далековато до переднего края науки. Были когда-то подметалы, дворники, мусорщики в городах. Собирали всякий хлам и сжигали на специальных свалках. А разве наш КОВОС не занимается тем же самым? Изменился объем работы, методы, технология, а суть осталась.

— Что с тобой, Ришар? Не пора ли и тебе поехать в отпуск?

— Давно пора. Только я тоже подумываю, не уехать ли совсем. Надоело быть ассенизатором прошлого.

— Слушай, что у вас стряслось в мое отсутствие?

— Ничего не стряслось... Но ребята уходят. Ушли Рой и Стив, не вернулся из отпуска Ильяс, — он помолчал. — Ну, относительно Ирмы ты, конечно, знаешь... Не обижайся, Ив, но я был почти уверен, что и ты останешься там — на Большой земле настоящих дел.

Иву вдруг показалось, что в зале потемнело. Он даже глянул на окно. Нет, солнце по-прежнему ярко светило в безоблачном небе.

«Вот то, чего я так боялся. Ирма... Значит, здесь ее нет. Значит, та ее вспышка и неожиданный отъезд не были капризом. Неужели не вернется? Никогда?...» — Ив тряхнул головой, двумя руками откинул назад длинные светлые волосы. Не глядя на Риша, он сказал:

— Нет. Мне нравится наша работа. Нравится. Слышишь?

Он умолк, ожидая ответа, но Ришар только пожал плечами и снова отвернулся к контрольным экранам. В зале было очень тихо. Тихо и печально.

«Да, все оказалось хуже, чем я предполагал, — думал Ив. — Глупец. Напрасно надеялся. Если уедет и Ришар, будет совсем скверно... И напрасно я привез сюда Дари. Впрочем, это была ее мысль. Но следовало отговорить. С Ришаром, пожалуй, еще не все потеряно. У него уже случались депрессии. Надо посоветоваться с Виленом. Вилен, если захочет, провентилирует ему извилины».

— Ну, о чем задумался, — спросил Ришар и усмехнулся. — Пожалел, что приехал? Разве не знал об Ирме? Ведь вы уезжали вместе. Слушай, еще не поздно. Амфибия в аэропорт отправляется через полчаса. Кроме меня, тебя никто не видел. Поезжай, ищи ее.

— Нет, — решительно сказал Ив. — При чем тут Ирма? Это ее дело. Каждый должен решать сам, как считает более правильным. Я не покину КОВОС. Я вернулся работать, Риш. Разве наша работа стала менее важной? Я согласен с Виленом: КОВОС — тоже передний край. Это мы делаем жизнь безопаснее, легче, прекраснее. По пути сюда я видел: люди неплохо живут там, где еще десять лет назад простирались радиоактивные пустыни. Пройдет немного времени, и в руках мусорщиков КОВОСа окажутся ключи от погоды и климата Земли... А ты говоришь: «далековато от переднего края». Чепуха!

— Сколько лет ты работаешь в КОВОСе, Ив?

— Десять.

— А я шестнадцать. Три года назад я думал почти как ты.

— Но что-то изменилось недавно. В мое отсутствие.

— Это менялось постепенно, дружище. Меня начали раздражать однообразие, приземленность. Любая работа имеет не только начало, но и конец. У нашей нет конца. Пятьдесят лет назад планировалось закончить очистку океанов к середине века. Срок минул, когда нас с тобой еще не было на свете. А чем занимаемся мы?

— Никто никого не вынуждает, Риш.

— К счастью! Поэтому я думаю об уходе.

— Жаль... — Ив отвернулся и стал глядеть в окно — туда, где над верхушками пальм синел океан.

— Пройдет немного лет, ты заболеешь тем же, — после долгого молчания сказал Ришар.

«Он словно оправдывается», — подумал Ив.

— Рано или поздно это случается со всеми. Отдать этому целую жизнь невозможно.

— А Вилен?

— Такие, как Вилен, — исключение.

— Однако они существуют, правда? — Ив стремительно повернулся вместе с креслом. — И не один Вилен отдал КОВОСу целую жизнь. Он-то, конечно, исключение! При жизни стал бессмертным. На Большой земле в его честь уже воздвигают монументы. В них дань уважения, благодарности. Ему и всему КОВОСу. А разве мы с тобой не частицы КОВОСа?

— Ну-ну, радуйся, раз это поддерживает твой энтузиазм.

— Мой энтузиазм не нуждается в поддержке, Риш. Знаешь, я побывал в нашей школе. Главный наставник позволил мне побеседовать с ребятами старшего цикла. Многие хотят поехать к нам после окончания.

— Хотят... У них еще есть время передумать. Вот если бы ты привез кого-нибудь с собой.

— Привез.

— Интересно, кого же?

— Сестру. Мы встретились в Каире. И она...

— Сестру? К нам? — удивленно воскликнул Ришар, широко раскрывая глаза. — Ну и ну! Пожалуй, отпуск не пошел тебе на пользу. Она, наверно, после нормальной школы?

— Она окончила Высшую школу архитектуры. Сейчас учится в Академии искусств. Она работала на раскопках.

— И захотела поработать у нас. И ты, конечно, не отговаривал? Что за люди! Где она?

— Внизу, в парке.

— Немедленно сюда ее! По уставу, каждый вновь прибывший должен явиться к дежурному диспетчеру Главной Базы. Как ее зовут?

— Дари.

Риш повернулся вместе с креслом к экрану внутренней связи:

— Внимание! Дежурный диспетчер Центрального поста управления Главной Базы КОВОСа Ришар Осовский обращается к Дари Маклай, которая только что прибыла на остров. Дари, поднимись, пожалуйста, в верхний зал Центрального поста. Тебя ждут.

В открытые окна далеким эхом донеслись слова Ришара, прозвучавшие внизу в парке из переговорных устройств.

Ив встал, подошел к окну. Выглянул в парк. В густой зелени, просвеченной тропическим солнцем, от круглого белого здания Главной Базы разбегались по радиусам серебристые дорожки в оправе ярких цветов.

По одной из них торопливо шла темноволосая девушка в короткой белой тунике. Ветер растрепал ее волосы, и она на ходу придерживала развевающиеся пряди смуглыми, обнаженными до плеч руками.

Ив закусил губы и, прищурившись, оглянулся на приятеля:

— Что придумал?

— Хочу посмотреть на твою сестру. Могу я хоть этим вознаградить однообразие дежурства? И кроме того, по уставу, я обязан известить Главного о приезде новичка. Ведь она приехала работать в нашем болоте?

— Разумеется.

— Ну вот: выполняю устав.

— Третий раз вспоминаешь об уставе! В мое отсутствие ты стал формалистом, Риш.

— И ты им станешь. Перед тем как решишься уйти. Неминуемо, как старость, дружище.

Бесшумно раздвинулись двери, и вошла Дари.

Риш откинулся в кресле, широко раскрыл глаза:

«Ну и ну! Хорош Ив! Молчал, что у него такая сестра...»

— Это — Риш, Дари, — Ив с едва заметной усмешкой переводил взгляд с сестры на онемевшего друга. — Тот самый... Помнишь? Сегодня он самый главный на Базе.

— Я должна рапортовать о прибытии?

Узкий овал смуглого лица в ореоле вьющихся темных волос. Высокий лоб. Яркие губы. Низкий, певучий голос. Большие черные глаза, внимательные и чуть-чуть насмешливые. Стройная фигурка. Красивые плечи. А ноги... Риш хотел сказать что-то очень значительное, но смеющиеся черные глаза окончательно лишили дара речи. Он молчал и улыбался немного растерянно.

Дари бросила быстрый взгляд на брата и скромно опустила темные ресницы.

— В школе нам рассказывали, что инженеров КОВОСа отличает стремительность реакции.

— Гм... — начал Риш, тщетно пытаясь освободиться от неожиданно появившейся хрипоты.

— Можешь считать, что твой рапорт принят, Дари, — объявил Ив, усаживая сестру в кресло. — Не удивляйся нашей лаконичности. В КОВОСе понимают друг друга с полуслова. Реплика, которую ты только что слышала, необычайно емка. В ней и одобрение, и элемент самокритического анализа, и сомнение, вполне естественное в возникшей ситуации. А сейчас Риш прикидывает программу ЭВМ, в которую заложит твои параметры, чтобы определить, куда тебя послать: в космос, на дно океана или...

— Замолчи, наконец, — хрипло сказал Риш, или пошлю тебя самого... еще подальше. Здравствуйте, Дари, и... извините меня. Во всем виноват он. Ничего толком не объяснил. Я думал, что знаю о нем все. А не знал даже, что у него такая сестра.

— Принимаю извинение, — кивнула Дари. — Готова принять и определение «такая» в качестве местного комплимента. Рада с вами познакомиться, Риш. Впрочем, я-то вас знаю. Мы встречались, хотя вы, конечно, не помните меня.

— Встречались? Гм... А-а, припоминаю...

— Ничего вы не припоминаете. Вы выступали в школе, которую окончили. А я была на том выступлении. Даже спрашивала что-то. Кажется, о гигантском кракене.

— Ну, конечно... — снова начал Риш.

— Не пытайтесь уверять, будто что-то припоминаете. Я была тогда воспитанницей первого круга. Между прочим, в Большом зале школы по-прежнему весит ваш портрет.

— Гм?..

— Его тоже, — Дари кивнула на брата. — Воспитатели ужасно гордятся вами обоими. Но, по-моему, нам напоминали о вас слишком часто. А еще я видела вас на экране видеопередач.

— Это было прошлой осенью, — вставил Ив.

— Благодарю за разъяснение, — Риш сердито глянул на приятеля. — Если мне не изменяет память, видеопрограмма за последние несколько лет вспоминала о нас лишь однажды, и это было именно прошлой осенью.

— Но была большая передача, — возразила Дари. — Большая и очень хвалебная.

— И в ней говорилось не столько о «нас», — уточнил Ив, — сколько о Ришаре Осовском, который...

— Ты, кажется, решил меня окончательно довести, — быстро прервал Риш. — Не наступай мне на нервы! Кстати, Дари, это не я придумал, это любимая поговорка Вилена. У меня еще три часа дежурства.

— Видишь, какие мы тут скромные, Дари, — невинно заметил Ив.

Дари весело рассмеялась:

— В древности говорили: наша скромность превыше гордыни.

— Будущая специальность Дари — реконструкция прошлого, — пояснил Ив. — Она знаток древних обычаев, обрядов, правил, кодексов. Она хорошо знает историю, древнюю архитектуру, умершие языки нашей планеты.

— Не преувеличивай, Ив.

— А зачем? — поинтересовался Риш, окидывая взглядом контрольные экраны.

— Что зачем? — не поняла Дари.

— Зачем заниматься всем этим в эпоху освоения ближнего космоса и межзвездных исследований?

— А зачем вы работаете в КОВОСе?

— Мы — другое дело. КОВОС — увы, необходимость. Если бы не он, нее живое давно задохнулось бы на этой планете или захлебнулось в собственных нечистотах.

— Значит, вы воюете с прошлым?

— Можно сказать и так. И контролируем настоящее.

— А я хочу понять прошлое, чтобы облегчить и ваши задачи, и управление будущим.

— Понять прошлое едва ли можно... И как может облегчить нашу работу знание, например, того, что в позднем средневековье самой воинствующей религией был католицизм, а двести лет назад — бюрократизм.

— Не раскрывай свою эрудицию, Риш, — заметил Ив. — Бюрократизм не религия...

— Неважно! По своим последствиям он не лучше...

— Если рассматривать бюрократизм как элемент мировоззрения, он действительно близок к религии, — к удивлению Ива, объявила Дари. — Только к религии очень примитивной... Фетишизация предметов — в частности, административных и должностных знаков, документов, бумаг; преклонение перед так называемыми авторитетами — административными, научными и прочими; культ вышестоящего, цитаты вместо живых мыслей; пренебрежение к Человеку. Целый пантеон божеств, больших и малых. Это был возврат к далекому прошлому в области человеческих отношений. Возврат — в эпоху новой технологии... Однако, Риш, разве вам не легче было бы ликвидировать кое-какие последствия бюрократических деяний на нашей планете, если бы вы могли ответить на вопрос «почему»... Почему они поступали так, а не иначе?

Осовский молча покачал головой. Его внимание привлек один из экранов, который зеленовато засветился, но тотчас снова стал пустым и плоским.

— Одингва хотел выйти на прямую видеосвязь, но не получилось, — эти слова были обращены только к Иву. — Если что-то важное, сейчас передаст по радио на Центральный пост...

Все трое невольно затаили дыхание, и в наступившей тишине стало отчетливо слышно негромкое постукивание метронома, отсчитывающего секунды земного времени.

«Пять, шесть, семь... десять, — считала про себя Дари. — Мы стали старше еще на десять секунд».

— Центральный пост связи! — сказал Риш. — Есть новые данные?

Тотчас отозвался металлический голос автомата:

— Для дежурного диспетчера Центрального поста новых данных не поступало.

— Связь с Одингвой?

Металлический голос на мгновение утонул в неясном шорохе, потом четко произнес:

— Находится вне пределов радиовидимости.

— Благодарю, — сказал Риш и, повернувшись в сторону Ива, добавил: — Странно...

— Вы чем-то обеспокоены? — спросила Дари.

Риш ответил не сразу. Он окинул взглядом контрольные экраны и большую рельефную карту полушарий, расположенную над пультом и пульсирующую сотнями разноцветных вспышек, потом повернулся к Дари и улыбнулся:

— Нет, пока все нормально.

— А что означают огоньки на большой карте?

— Что КОВОС несет вахту и люди Земли могут трудиться и спать спокойно.

— О, вас так много? — искренне удивилась Дари.

— Увы, — Рит покачал головой, — нас мало. Это все автоматика. Люди находятся в немногих местах и идут только на самые ответственные операции, когда механизмы оказываются бессильными. Что же касается вашего вопроса, Дари, на который я не ответил... — Он на мгновение замолчал и снова взглянул на пульсирующие огоньки карты, словно отыскивая там слова. — Видите ли, история всегда казалась мне запутанным клубком человеческого безумия... Размотать его, по-моему, невозможно — ведь единой нити не существует, а обрывки, которые извлекают историки... Их каждый из вас толкует по-своему. Получается собрание мифов, более или менее правдоподобных... Но нам тут приходится иметь дело с совершенно реальными объектами минувшего. В борьбе с ними мифы — плохие помощники. Когда подводный поиск обнаруживает на дне океана останки старинного корабля, в трюмах которого запас смертельно ядовитых веществ, способных убить население целой планеты, нам уже неважно, по чьему безумному приказу эти вещества были погружены на корабль и при каких обстоятельствах он погиб. КОВОС должен обезвредить эту «посылку» прошлого.

— Разве ваша задача не была бы облегчена, если бы вы точно знали историческую обстановку той эпохи или хотя бы время, когда...

Риш снова покачал головой:

— Все «посылки» такого рода идут из второй половины двадцатого века. Чтобы их датировать, достаточно знаний в объеме школы. Ведь в конце концов для нас не важно знать, торпедирован ли этот корабль во время второй всемирной войны или затоплен тридцать лет спустя, чтобы избавиться от хлопотливого запаса, срок хранения которого истек. И в первом и во втором случае наша задача остается той же самой — уничтожить «мусор» минувшего. Уничтожить как можно скорее. Времени на анализ исторической ситуации у нас обычно не остается.

— С вами трудно спорить, Риш, но, надеюсь, мне удастся когда-нибудь показать реальную пользу и нашего поиска.

Осовский пожал плечами:

— Наверно, она существует. Может быть, даже какие-то области современной технологии в ней и заинтересованы. Но для нас... — он с сомнением покачал головой.

— Не пытайся убедить его, Дари, — сказал Ив. — Риш исключительно упрям и по складу ума прагматик. Теоретизирования не выносит. Но при всех этих ужасных недостатках он один из лучших поисковиков. Когда дело доходит до «разгрызания» наиболее хитрых «орешков», посылают его. С его мнением считается сам Вилен.

— Не принимайте эти слова за чистую монету, Дари, — отпарировал Риш. — Он пытается льстить мне, чтобы получить интересное задание. Не выйдет, уже хотя бы потому, что интересных заданий сейчас нет. Кроме того, сам он — неисправимый романтик, для которого поиск важнее конечного результата. Он все еще надеется на Великое приключение, хотя пора их давно миновала и мы лишь мусорщики, подметающие свою планету.

— А куда пошлете меня? — поинтересовалась Дари.

— Это решит Главный. Для начала, вероятно, в одну из лабораторий.

— О-о... — в голосе Дари прозвучало искреннее разочарование. — У меня тоже есть своя мечта. Давнишняя мечта...

— Космический поиск?

— Нет. Дно этого океана.

— Там ничего интересного. Бесконечная илистая равнина, погруженная в вечный мрак.

— И все-таки...

— Брат возьмет вас когда-нибудь с собой, если вернется к мусорщикам океана.

— А где сейчас работаете вы, Риш?

— Я скоро уеду... в отпуск. В долгий отпуск. Я ждал возвращения Ива.

Снова начал светлеть экран космической видеосвязи, но изображение так и не появилось. Экран вспыхнул раз, другой и погас.

— Это перестает мне нравиться, — пробормотал Риш.

Он пробежал пальцами по кнопкам пульта управления.

— Внимание! Я — КОВОС, я — КОВОС. Вызываю планетолет К-3. Одингва, слышишь меня? Отвечай немедленно!

Ответом было молчание.

Риш повторил вызов еще и еще.

— Может быть, какие-то помехи? — предположил Ив.

— Не похоже. Я бы сказал, что его сигналы кто-то или что-то глушит. Но это невероятно...

— Он полетел один?

— Со стажером.

— Тогда нет оснований для тревоги.

— Для тревоги, пожалуй... Но предупреждение дам.

Риш повернулся к переговорному экрану:

— Внимание! Я — КОВОС. Дежурным диспетчерам КОВОСа на стационарных спутниках. Потеряна связь с планетолетом К-3. Установите связь с Одингвой и сообщите на Центральный пост управления.

Дари затаила дыхание, ожидая ответов из космической дали, но ряды экранов молчали.

— Почему они не отвечают? — удивленно спросила девушка. — Они слышали вас?

— Конечно. И уже ответили, — Риш указал на искрящуюся разноцветными огоньками карту. — Спутники включились в поиск.

— Неужели там что-то случилось? — Дари встревоженно взглянула на брата.

Ив покачал головой:

— Не волнуйся. Все в порядке. Это наши будни.

* * *

— Хорошо, что возвратился, очень хорошо, — испытующий взгляд Вилена был прикован к лицу Ива. — Ильяс и Стив... ты знаешь?

— Знаю, — Ив опустил глаза.

— Однообразие наших будней иссушает энтузиазм.

— Они вернутся, Учитель.

— Учитель! — Вилен усмехнулся уголками тонких губ. — Уже мало кто называет меня так. А мне нравится это старинное обращение... «Учитель, воспитай ученика». Помнишь? В сущности, все вы — новое поколение КОВОСа — мои ученики.

— Пора подумать и о новой смене.

— Конечно-конечно. Это постоянная забота КОВОСа — моя и всех вас. Прекрасно, что уговорил сестру приехать сюда.

— Собственно, уговаривать не пришлось, А через полгода должно прибыть еще пополнение. Парни из моей школы.

— Если приедут, прекрасно...

— Кажется, вы тоже не верите, Учитель.

— Не верю — не то слово. Но могут и передумать.

— Все не передумают.

— Конечно-конечно... Однако вернемся к делу. Чем бы ты теперь хотел заняться, Ив?

— Решайте вы, Учитель.

Вилен задумчиво поскреб седенький клинышек бородки — в КОВОСе он единственный сохранял этот знак старинной моды, — потом заговорил, словно рассуждая вслух:

— В континентальной секции пока людей хватает; на спутниках сейчас не густо, но справиться можно. С океанами у нас, как всегда, проблема... Если бы не контроль со спутников, — Вилен вздохнул, — не знаю, что бы мы делали. Сейчас только в секцию Атлантического океана необходимо несколько опытных инженеров. Это лишь в качестве контролеров и наблюдателей. А монтаж новых очистных фильтров, а замена устаревших!.. Тихий океан мы вообще предоставили самому себе. Вся надежда на его колоссальные размеры и мудрость природы, да на контролеров суши, что не допустят сброса какой- нибудь отравы по рекам. Очистку дна мы сейчас практически прекратили — нет людей. А там еще работы и работы...

— Так, может, мне и заняться Тихим океаном, — предложил Ив. Вилен покачал головой:

— Один ничего не сделаешь. Если бы я мог сейчас выделить в твое распоряжение человек пять рядовых инженеров, я бы, не колеблясь, восстановил Тихоокеанскую секцию. А один ты?.. Тихий океан — почти треть земной поверхности, — он усмехнулся. — Десятки приливных электростанций, сотни волновых энергоблоков, семь глубоководных обсерваторий со своими энергосистемами, полсотни подводных рудников, буровые установки на шельфах, станции опреснения морской воды. На островах и кое-где на побережьях еще сохранились крупные промышленные комплексы. — Вилен посуровел: — Сколько ни бьемся, не можем добиться их перенесения в промышленные зоны. Говорим, спорим, убеждаем, принимаем решения, — он постучал согнутым костистым пальцем по краю стола, — все впустую... С одной стороны, здоровье сотен миллионов людей, с другой — какие-то там переходные планы десятилетней давности. Свет клином сошелся на нескольких десятках заводов. Решение о промышленных зонах было принято в дни моей молодости... Мы все еще не можем привести в порядок хозяйство планеты. Вся тропикальная область Тихого океана — зона отдыха. Решение принято еще в первом десятилетии коммунистической эры. А тут до сих пор дымят трубы.

— Трубы, пожалуй, уже не дымят, Учитель, — улыбнулся Ив.

— Вот-вот, именно это мне сказали на последнем заседании Высшего Совета Планирования Будущего, — рассердился Вилен. — Что из того, что трубы не дымят буквально? Предприятия работают? И куда попадают отходы? В океан, в ту самую его зону, которая объявлена зоной отдыха. А ведь это отходы металлургических заводов Новой Гвинеи, Японских островов, Тихоокеанского побережья Центральной Америки, подводных урановых рудников у Галапагосских островов и тому подобного. И не пытайся убеждать меня, Ив, что все это в порядке вещей. Это пережитки бюрократизма, с которыми необходимо бороться самым решительным образом. И буду с этим бороться до конца моих дней...

— А что решили с заводами? — поинтересовался Ив.

— Утвержден более радикальный план их переноса, — передернул худыми плечами Вилен. — Более радикальный с точки зрения Совета, не моей. Промышленные предприятия будут остановлены и размонтированы в течение пятнадцати лет. Некоторые вынесут в ближний космос и на Луну, остальные — в промышленные зоны севера Сибири и Канады. Добыча полезных ископаемых на островах и на дне океана в зоне отдыха будет полностью прекращена.

— И на богатых месторождениях?

— На всех.

Ив недоверчиво покачал головой:

— Неужели решатся? Я был на подводном урановом руднике Галапагосских островов. Там уникальное месторождение с огромными запасами. При той добыче, что сейчас, запасов хватит...

— Этот рудник будет законсервирован одним из первых, — перебил Вилен. — Ты знаешь, какое он дает загрязнение, несмотря на все меры предосторожности? Часть санаториев на Галапагосах пришлось закрыть. А стоимость очистных сооружений и контрольных автоматов вокруг этого рудника! Она близка к стоимости добываемой на нем руды. Кроме того, через пять–семь лет войдут в строй новые энергетические источники и потребность в уране резко снизится.

— Однако, Учитель, вы тут добились кое-чего за время моего отсутствия, — заметил Ив.

— Мало, Ив, мало. Кроме текущих дел у нас остаются и проблемы, связанные с прошлым. На дне океанов еще похоронено такое... Необходим тщательный систематический поиск, постоянный контроль. Контроль со спутников малоэффективен. Спутники хорошо контролируют современное загрязнение. «Конфетки» прошлого они обнаруживают слишком поздно.

— Вы чем-то обеспокоены, Учитель?

— Да, нет... Впрочем подозреваю одну неприятную историю, но надо еще все хорошо проверить.

— Что-нибудь наподобие кергеленской?

— Н-нет... Пожалуй, нет.

— Может, мне и заняться ею?

— Я же сказал, проблемы пока не существует. Есть лишь подозрение. Очень туманное. Мое подозрение...

— Это уже много.

— Не торопись... При недостатке людей я не могу расходовать силы КОВОСа на проверку каждого подозрения. Надо подумать.

— Где располагается возможный источник загрязнения?

— Нет источника. Ничего нельзя локализовать. Мои подозрения базируются на косвенных признаках: например, изменились пути рыбьих стай. Немного похоже на бегство. Были случаи гибели рыбы. Но это не отравление.

— А что говорят биологи?

— С подобным явлением они не сталкивались. Во всяком случае — в последние десятилетия, с тех пор как в рыбном хозяйстве стали использовать дельфинов.

— Вот с дельфинами и посоветовались бы, — заметил с улыбкой Ив.

— Неплохо было бы, — Вилен тоже улыбнулся, видимо представив себе научную конференцию биологов и дельфинов. — К сожалению, наши контакты с ними ограничиваются вопросами более конкретными и простыми. А вот биологи уже придумали свое объяснение: двадцатисемилетний цикл изменения глубинных течений, смещение скоплений планктона, уход рыбы. Сейчас они это проверяют, но...

— Но?.. — повторил Ив.

— Посмотрим, — задумчиво заключил Вилен.

— А не является ли уход рыбы предвестником крупного моретрясения? — Ив счел необходимым нарушить воцарившееся молчание.

Вилен внимательно посмотрел на него:

— Вижу, эта история тебя заинтересовала. И все-таки хочу предложить кое-что иное... Когда ты последний раз был в Антарктике?

— Давно. Еще студентом на практике.

— В Антарктиде заканчивается подготовка одного любопытного эксперимента. Да ты, вероятно, слышал. Хотят поднять на орбиту несколько «кусочков» антарктического льда объемом... Объем вполне приличный — измеряется кубическими километрами. Этот лед, если его благополучно доставят на орбиту, послужит стройматериалом для крупного спутника-обсерватории — целого космического города...

— Об этом проекте говорят уже давно.

— Он уже реализуется. Строителям выделили полигон в центральной части Восточной Антарктиды площадью двести пятьдесят тысяч квадратных километров. В центре полигона в прошлом году начата подготовка к переброске крупных массивов льда в космос. Сейчас она закончена. Подготовлены четыре «кусочка» общим объемом девять кубических километров. Высший Совет дал согласие на проведение эксперимента, но я настоял, чтобы вначале подняли только один кусок. В случае, если все пройдет успешно и потери льда при транспортировке не превысят тридцати процентов, эксперимент будет доведен до конца. Во время эксперимента там должен присутствовать представитель КОВОСа, обладающий всеми полномочиями, вплоть до прекращения или отмены эксперимента. Так решил Высший Совет Экономики. И вот я хотел просить тебя, Ив, отправиться туда в качестве нашего полномочного представителя. Ну, что скажешь?

— Благодарю, Учитель, — Ив закусил губу. — Предложение очень лестное, но... справлюсь ли? Не лучше ли послать кого-то более опытного?

— Ты получишь подробные инструкции. Опыт работы в КОВОСе у тебя есть. Но там важен не столько опыт, сколько светлая голова и способность нестандартно мыслить. Об использовании льда для строительства в космосе говорят давно, однако подобный эксперимент осуществляется впервые. Оценивая его результаты, надо уметь заглянуть далеко вперед. С тех пор как мы перешли на водородное топливо и сжигаем огромные количества водорода в теплоэлектроцентралях и в двигателях внутреннего сгорания, пода и лед стали ценным сырьем. Это основной источник водорода и кислорода на пашей планете. Сжигая водород, мы снова получаем воду и как бы восстанавливаем потери. Круговорот водорода пока более или менее уравновешен. Но запасы льда на севере и на юге не бесконечны... Фабрики жидкого водорода уже оголили значительную часть побережья Восточной Антарктиды и северной Гренландии. Сначала десятилетиями буксировали айсберги в пустынные зоны, чтобы напоить там людей! Теперь перерабатываем льды на месте. Ледяные барьеры местами далеко отступили от берега. Уменьшение запасов льда может повлечь за собой нежелательные изменения климата, особенно в южном полушарии. А за климат планеты ответственны в первую очередь мы — КОВОС. Поэтому решающее слово за нами... Обсерватории и поселки в ближнем космосе конечно нужны, но не слишком ли дорогой материал для них земной лед? Особенно если учесть невосполнимые потери его при транспортировке. Ты меня понял?

— Да, Учитель.

— Значит, поедешь. А попутно будут еще поручения...

— Когда мне отправляться?

— Как будешь готов. Но не позже следующей недели. Эксперимент намечен на конец августа, а ты еще должен подробно ознакомиться с условиями на месте.

— Но после окончания этой миссии могу я рассчитывать на возвращение к мусорщикам океана?

— Приедешь, тогда и решим.

— Одна просьба, Учитель. Можно?

— Говори.

— Моя сестра... Нельзя ли взять ее с собой в Антарктиду? Хоть ненадолго.

— Прости, Ив, отвечу решительно — нет. Сейчас каждый человек на учете. Ей придется пока заменить Ирму в лаборатории Подводного поиска.

— Понял, Учитель. Пойду готовиться.

— Иди.

Погашенные вулканы и возрожденные

древние города

Ив покинул Главную Базу через три дня. Дари и Риш провожали его до ближайшего аэропорта, который находился на соседнем острове.

В аэропорт они добрались на маленькой амфибии Базы. Амфибию вел Риш. Серебристая, похожая на ракету лодка стремительно мчалась над самой поверхностью океана. Иногда ее плоские поплавки, напоминавшие короткие лапы, задевали верхушки волн, и тогда амфибия чуть вздрагивала, а прозрачные иллюминаторы затуманивались брызгами. Впереди быстро вырастала желто-бурая стена рифа, окаймлявшая остров. Вдоль нее пенилось белое кружево прибоя, а вдали сквозь туман радужных брызг уже проступали силуэты пальм и контуры высоких зданий на берегу лагуны. Риш направил амфибию в один из проходов в рифовой гряде, и через несколько секунд лодка, сбавляя скорость, заскользила по гладкой, как стекло, поверхности лагуны.

Они подплыли к каменным ступеням широкого бульвара и, найдя место для стоянки, оставили свою амфибию в ряду разнообразных судов, цветной гирляндой оторачивающих нижнюю ступень бульвара и бетонные молы, уходящие далеко в голубые воды лагуны.

Бульвар шумел многоязычным говором, пестрел яркими одеждами отдыхающих, откуда-то доносилась музыка. Над бассейнами, голубые пятна которых блестели среди цветов и свежей зелени газонов, мелькали коричневые от загара руки и плечи, взлетали каскады брызг, слышались взрывы смеха. Манили прохладой распахнутые настежь двери кафе, баров, тенистые веранды под яркими полосатыми тентами, защищавшими от солнечных лучей. Высоко в ярко-синее небо вздымались многоэтажные громады отелей, похожие на исполинские разноцветные соты самых причудливых очертаний.

— Это вам не наш «полуобитаемый остров», — твердил Риш, не без труда находя путь среди шезлонгов, кабинок, киосков, зонтов и коричневых тел в купальниках всевозможных фасонов, размеров и расцветок. — Уже забыл, когда я последний раз видел сразу столько людей, не занятых никаким делом.

— Скоро и ты присоединишься к ним, — заметил Ив, лавируя среди обнаженных ног, вытянутых во всех направлениях.

— К ним — никогда, — с отвращением объявил Риш, протягивая руку Дари, чтобы помочь ей подняться по лестнице на каменную террасу, на которой располагались теннисные корты, спортивные площадки, беговые дорожки и бассейны для состязаний. — Я поеду в старую милую Европу смотреть древние города, которые восстанавливала твоя сестра.

— Города я восстанавливала в Центральной Америке, — возразила Дари, — города древних майя на Юкатане. И потом еще немного в Египте.

— Опять ты все перепутал, старик, — Ив похлопал друга по плечу. — Кстати, имей в виду, на курортах и в развлекательных центрах старой милой Европы сейчас толкучка не меньше, чем тут.

— А где ты сам отдыхал? — прищурился Риш. — Я даже не успел спросить тебя об этом.

— На Черноморском побережье Кавказа. Там есть такой мыс — забыл, как он называется...

— Пицунда, — подсказала Дари, — мыс Пицунда с рощами реликтовой сосны. Мои друзья из нашей академии восстанавливают там сейчас античный город.

— Точно, точно, — подхватил Ив. — Вспомнил... Город Питиус на берегу маленькой лагуны. — Я был там. Город-сказка, среди вековых сосен...

— Возрожденный из пепла спустя два тысячелетия после гибели, — добавила Дари. — Возле этого города находятся санатории, в которых обычно отдыхают космонавты, работники внеземных станций, полярных зон.

— И в виде исключения — мусорщики этой прекрасной планеты, — заключил Ив.

— Меня туда, пожалуй, не примут, — покачал головой Риш.

— Какая ерунда, — Ив с удивлением взглянул на приятеля, — там множество свободных мест.

— Так они, наверно, для тех, кто с переднего края науки.

— Просто чепуха, — возмутилась Дари, — вы поросли мхом на вашем полуобитаемом острове и не представляете, как сейчас живут нормальные люди на Большой земле. Этот динозавр, — Дари повернулась к брату и указала на Риша, — мыслит категориями вековой давности. Его надо немедленно послать лечиться, иначе у него начнутся необратимые изменения в сознании. Вот мы вернемся, и я скажу вашему врачу...

— У нас сейчас нет настоящего врача, — меланхолически заявил Риш. — Он тоже в отпуске.

— Кто же вас лечит?

— В медпункте есть разные автоматы. Кому надо, могут лечиться сами. Но после отъезда врача никто, по-моему, в медпункт не обращался.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовалась Дари.

— А я сейчас замещаю врача на Базе.

— У него есть диплом медика, — пояснил Ив. — Это один из его пяти дипломов.

— Четырех, — мрачно поправил Риш.

Они пересекли спортивную зону и очутились на широком, залитом солнцем бульваре. Многополосная лента светлого бетона и цветущих олеандров отделяла побережье с его бассейнами, купальнями, кафе и киосками от тенистого парка. За парком поднимались в небо разноцветные башни отелей.

— Красиво здесь, — заметила Дари. — Наконец-то люди научились соединять архитектурные замыслы с естественной красотой ландшафта в единое целое. Даже пестрота красок не режет глаз. Все должно быть именно таким на фоне тропической зелени, синевы неба и океана. В ином окружении эти яркие башни, вероятно, выглядели бы безвкусно. И даже эти люди, Риш. Их тут действительно очень много, но представь на мгновение, что берег вдруг опустел бы... — Дари замолчала и прикрыла глаза, пытаясь представить, как это будет.

— Прекрасно будет, — заметил Риш.

— Нет, — Дари решительно тряхнула головой. — В этом сверкающем ансамбле сразу возникнет страшный изъян. Получится театральная декорация. А декорация мертва без действующих лиц. Проектировщики курорта рассчитывали именно на то, что здесь всегда множество людей.

— Не знаю, не знаю, — пробормотал Риш.

— А по-моему, Дари права, — поддержал сестру Ив. — Мне здесь тоже нравится. Пожалуй, я стану чаще бывать тут в свободное время.

— Когда вернешься из Антарктиды.

— Да, теперь уже, когда вернусь.

Разговаривая, они пересекли парк и поднялись в стеклянный павильон монорельсовой дороги. Через несколько минут к перрону стремительно и бесшумно подлетел поезд — цепочка длинных сигарообразных вагонов. С легким шелестом раздвинулись двери. Ив и его спутники вошли в один из вагонов — почти пустой. Не успели они занять места у широких овальных окон, как двери задвинулись и поезд, быстро набирая скорость, рванулся вперед. Справа внизу поплыли, все ускоряя движение, заполненный людьми бульвар, белые пляжи, голубое зеркало лагуны; потом мелькнули разноцветные крыши отелей с расположенными на них соляриями и бассейнами, и поезд, забирая все выше и выше, стремительно понесся над зеленой полосой прибрежных лесов к центральному плато. Здесь в вагон вошло несколько пассажиров в светлых комбинезонах и широкополых шляпах — вероятно, ученые — геофизики или вулканологи, судя по приборам, которые были с ними. Еще несколько минут пути, и поезд остановился в стеклянном павильоне аэропорта.

— Ну, все, — сказал Ив, поднимаясь с места.

Они вышли вслед за учеными, и Ив отправился к дежурному координатору, чтобы уточнить свой маршрут.

Когда он возвратился, Риш и Дари разговаривали с одним из ученых — высоким плечистым брюнетом в темных очках.

— Нашли тебе попутчика, Ив, — весело объявила Дари. — Познакомься, это Рем, он геофизик и тоже летит в Антарктиду.

— Еремей Арно, — представился брюнет, — мне в Моусон.

Ив с интересом взглянул на него. Фигура спортсмена, широкие плечи. Крупные сильные руки. Ив ощутил скрытую в них силу по короткому рукопожатию. Резковатые, словно изваянные из камня с грубой фактурой черты смуглого лица. И глаза, внимательный взгляд которых, казалось, прожигал насквозь, несмотря на темные очки. На щеках и подбородке неясно проступали следы каких-то шрамов, а может быть, давних ожогов.

— Через полчаса будет ракетный лайнер в Сингапур и Коломбо, — сказал Ив. — Из Коломбо вечером можно попасть на Кергелен. Оттуда гарантирую вам доставку в Моусон каким-нибудь транспортом КОВОСа, если, конечно, у вас нет более простого способа.

— Нет, — ответил Рем. — Я хотел лететь через Кейптаун, но это гораздо дальше, и там пришлось бы ждать. Охотно приму ваше предложение, если это не создаст вам дополнительных хлопот.

— Никаких, — заверил Ив.

— Тогда иду резервировать место на шриланкийский лайнер.

— Я слышал о нем, — сказал Ив, когда Рем отдалился. — Это известный ученый — один из авторов проекта «Анкос» — транспортировки антарктического льда в космос. Конечный пункт путешествия у нас с ним, вероятно, один.

— Когда будешь на Шри Ланке, Ив, постарайся попасть в Паланарува, — посоветовала Дари. — Это одна из древних столиц в центре острова. Там сохранились огромные искусственные водохранилища, построенные более тысячи лет назад. На их берегах сейчас восстановлены древние дворцы и храмы. Там необыкновенно красиво, особенно при восходе и закате. Вообразите, мальчики, багрово-оранжевые облака над далекими плосковерхими горами и последние лучи солнца на желтых стенах дворцов, украшенных бесчисленными каменными скульптурами. И султаны пальм на фоне темнеющего неба...

— Ты пишешь стихи, Дари? — поинтересовался Риш.

— Писала, пока не выросла.

— Ты поэт по натуре, и нечего тебе делать среди мусорщиков. Поедем лучше со мной?

— Куда, Риш?

— Например, в Европу. Я буду отдыхать, а ты — писать стихи и заниматься своей ископаемой архитектурой.

— Великолепная перспектива, — расхохоталась Дари, — и, главное, все так просто. Нет, дорогой, поезжай один, и лучше всего в какой-нибудь санаторий, где лечат искривления психики. А я останусь здесь и через некоторое время попробую заменить тебя на посту врача Базы, самого главного дежурного или как это у вас называется.

Возвратился Рем и объявил, что тоже летит рейсом на Коломбо.

— А ваши товарищи? — поинтересовался Ив.

— Это сотрудники здешней геотермальной энергоцентрали. Они только провожали меня и уже уехали обратно.

— Тут крупная энергоцентраль?

— Довольно крупная, но ее сейчас расширяют. Бурят более глубокие скважины к самому очагу вулкана.

— Здесь действующие вулканы? — удивилась Дари.

— Ни на этом острове, ни на соседних действующих вулканов не осталось, — покачал головой Рем. — Мы забираем от них весь избыток энергии в наши энергосистемы. Перевели их на режим регулируемых «энергоблоков»... — он усмехнулся.

— А КОВОС? — прищурилась Дари. — Это ли не вопиющее нарушение равновесия среды — погасить вулканы?

— Коллеги, вероятно, из КОВОСа? — Рем взглянул на Ива, потом перевел взгляд на Риша.

Оба кивнули.

— Значит, вам проще и объяснить, — Рем снова усмехнулся.

— Не надо, — махнула рукой Дари. — вижу, что у вас все согласовано. Планирование вулканизма в масштабе целой планеты!

— Конечно, — серьезно сказал Ив. — Именно благодаря планированию в масштабе всей планеты люди смогли не только поставить себе на службу вулканы, но и выделять немалые средства на восстановление древних городов, которые тысячелетиями лежали в развалинах. Вот ты вспоминала о Паланарува. Разве возможно было восстановление этого архитектурного комплекса, если бы не существовало единого многолетнего плана?

— Довольно, довольно, — прервала Дари, — я уже наказана за свою малограмотность и скверный характер. Но значит, ты был в Паланарува?

— Не был и, увы, не попаду и на этот раз. Между прибытием нашего лайнера в Коломбо и отправлением авиона на Кергелен промежуток всего один час.

— Так останьтесь в Коломбо до завтра...

— Я еду не в отпуск, — сухо заметил Ив.

Дари смутилась и опустила глаза.

Ив осторожно взял ее за руку:

— Думаю, это не последняя оказия побывать в Паланарува. Когда-нибудь у нас найдется немного свободного времени и мы осуществим эту поездку под твоим руководством, сестренка.

— Вы, видимо, историк, — очень вежливо сказал Рем, обращаясь к Дари. — Позвольте задать вам один вопрос.

— Пожалуйста, если смогу на него ответить.

— Наверное, сможете... Сейчас очень много сил, времени и энергии расходуется на восстановление древних городов и архитектурных памятников. Недавно мне пришлось побывать в Нильской долине. Восстановлены в первозданном виде храмы у больших пирамид, погребальный комплекс Долины Царей. Восстановлены и сами большие пирамиды. Это был гигантский труд, который стоил человечеству безумно дорого. Я слышал, что начинают восстанавливать древнейшие города в долине Инда, от которых вообще почти ничего не сохранилось. Зачем все это? Разве не достаточно сохранять руины? Сохранять в том виде, в каком они дошли до нашей эпохи.

— Раньше так и делали. Раскапывали и консервировали то, что осталось. Люди, которых все это интересовало, волновало, должны были по фундаментам, по остаткам древней кладки догадываться о целом. Это было не силой, а слабостью науки той эпохи. Человек всегда стремился видеть, узнавать как можно больше. Но возможности реконструкции прошлого были очень ограничены. Теперь мы способны на большее. Мы можем не только найти, понять, объяснить находку, но при желании и реконструировать ее в том виде, в каком она была создана. Вы спрашиваете зачем? Старина всегда была дорога людям, а сейчас, в эпоху стремительных изменений всего окружающего, она просто необходима. Если хотите, в ней заключен особый нравственный витамин. Он укрепляет, делает вечной любовь к местам, где прошло детство, к родной планете; он способен сделать человека гуманнее, чище. Если бы люди поняли это раньше, в истории Земли могло бы не быть многих печальных страниц. Это о памятниках старины в целом... А архитектура, в лучших своих творениях, тоньше и полнее, чем другие искусства, выражает духовную жизнь безвозвратно ушедших эпох. Чтобы понять ее язык, ее мелодию, руин недостаточно. Нужно видеть творение целиком. И тогда мы даже спустя тысячелетия сможем понять поиски, раздумья, саму атмосферу, окружавшую художника, когда он создавал свои творения, создавал все то, наследниками чего мы себя считаем.

— Вы, конечно, правы, — поклонился Рем, — простите за неумный вопрос.

Дважды прозвучал мелодичный гонг, и тотчас четкий металлический голос автомата объявил, что совершил посадку ракетный лайнер из Кито и через десять минут он отправится дальше, в Коломбо через Сингапур.

— Ну, нам пора, — сказал Ив.

Они вышли из прохладного холла на широкую, залитую полуденным солнцем террасу. Внизу на белом бетонном поле, от которого радиусами разбегались взлетные полосы, стояло несколько машин. Среди них выделялась размерами серебристая сигара только что прибывшего лайнера. Острый, чуть загнутый вперед нос, напоминающий длинный клюв, обтекаемый блестящий корпус, похожий на тело хищной рыбы. На хвосте короткие треугольные крылья-плавники. Между ними конические тела ракетных аппаратов. Вся конструкция опиралась на три колеса: одно, совсем небольшое, впереди на длинной консоли и два сзади, у самых двигателей. Даже на бетоне аэропорта красавец лайнер выглядел устремленным в небо.

— Хорош, — заметил Риш. — Вероятно, новая конструкция. Я еще не видел таких.

— До Сингапура он летит всего один час, — пояснил Ив.

— Ничего себе скорость! — ужаснулась Дари. — А высота?

— Не знаю, — Ив пожал плечами. — Километров восемьдесят?

— Двести, — сказал Рем. — Это совсем новые машины. Их сейчас вводят на дальних широтных линиях. На таком можно облететь вокруг планеты за два-три часа.

Вереница пассажиров, прибывших из Кито, уже плыла вместе с подвижной лентой перрона к зданию аэровокзала.

* * *

Прощание было кратким. Ив обнял сестру, похлопал по плечу Риша и шагнул на движущуюся ленту перрона. Рем последовал за ним, помахав провожающим рукой. У трапа они оглянулись. Вдали на краю уже опустевшего летного поля неподвижно стояли две фигуры в белом. Та, что была поменьше, подняла руку и помахала им вслед.

— Счастливо, сестренка! — шепнул Ив и нырнул вслед за Ремом в прохладный сумрак пассажирского салона межконтинентального ракетного корабля.

Путь до Коломбо показался им очень коротким. Они устроились в соседних креслах и всю дорогу говорили об «антарктическом броске», как называл это Рем. Ив время от времени поглядывал в круглый иллюминатор. Там было фиолетово-черное небо с яркими, неподвижными звездами, а далеко внизу — голубовато-белые спирали облаков над экваториальной областью Тихого океана. В Сингапуре они вышли на несколько минут на мокрый после недавнего дождя бетон. Влажный горячий ветер гнал совсем низко над летным полем тяжелые, напитанные дождем клубы серых облаков. Невдалеке просвечивало солнце, и в перламутровой мгле неясно проступали контуры небоскребов города. Снова брызнул дождь, и они вернулись в лайнер.

В Сингапуре полупустой салон лайнера, в котором летели Ив и Рем, заполнился. Среди пассажиров оказалось много журналистов с разных континентов. Судя по репликам, они тоже летели в Антарктиду, чтобы присутствовать при запуске «ледяной горы».

— Мне кажется, — осторожно заметил Ив, — что вся эта публика там ни к чему. Тем более что наблюдать эксперимент в непосредственной близости едва ли возможно.

— Разумеется, — кивнул Рем, — управление «броском» дистанционное, с расстояния около ста километров. Могу вас заверить, что вся эта шумная братия не проникнет дальше Моусона. А от Моусона до экспериментального полигона, как вы знаете, более двух тысяч километров.

— Зачем же они едут?

Рем пожал плечами:

— Мы любим повторять, что успешно преодолеваем пережитки прошлого в нашем сознании. Насколько успешно в целом, судить не берусь. Но вот вам пример «преодоления» одного из них... Средства массовой информации где-нибудь в провинциальной глуши — в центре Азии, Африки или на севере Америки, — захлебываясь, будут твердить, что их собственный корреспондент при сем присутствовал, собственными глазами видел и так далее и тому подобное. А в действительности «собственный корреспондент» попивал коктейли в одном из баров Моусона и «собственными глазами» видел ровно столько, сколько видели все по центральным каналам видеоинформации. Дешевый снобизм, не более, оставшийся в наследство всей системе массовой информации от прошлого века.

— Так почему это не прекратят? — спросил Ив.

— Зачем? Вреда от этого нет, а человечество достаточно богато, чтобы позволить небольшой группе своих сограждан, — Рем указал глазами на соседей, обвешанных видеофонами, съемочными камерами и биноклями, — делать вид, будто они заняты общественно полезным делом. Не забывайте, мы кормим и снабжаем всем необходимым гораздо большие сообщества, не участвующие активно ни в одной из сфер общественно полезной деятельности. Отказавшись от методов принуждения, мы, без сомнения, поступили гуманно и мудро, но оставили и себе, и будущим поколениям нелегкую проблему для решения. Вы знаете, сколько сейчас на нашей планете «иждивенцев цивилизации»? Более сорока миллионов.

— Но они живут собственным трудом, — возразил Ив. — Отказавшись от технической цивилизации и вернувшись к природе, они своими руками возделывают землю и создают почти все, что им необходимо...

— Вот именно, «почти все», — саркастически усмехнулся Рем. — А когда им чего-то не хватает, они обращаются к отвергнутой ими технической цивилизации, ничего не давая взамен. Нет-нет, не думайте, что я против этой системы... Люди рождались и продолжают рождаться разными. Каждый вправе выбрать путь, который его более устраивает. Я вспомнил об «иждивенцах цивилизации» только в связи с нашими попутчиками.

— Неужели вы хотите провести знак равенства?..

— В определенной степени — да, — твердо сказал Рем. — На Земле, увы, еще существует огромное количество ненужных профессий, давно изживших себя. В то же время в ряде важнейших отраслей и направлений людей не хватает.

Мысленно Ив готов был согласиться. В КОВОСе постоянно ощущался недостаток инженеров и техников. И все же откровенный практицизм Рема чем-то отталкивал. Полная свобода выбора жизненного пути считалась одним из величайших достижений коммунистической эры. В целом она себя оправдала; таких, кто совершенно отказывался трудиться, было ничтожно мало. Отказ от труда диагностировался как психическое заболевание. Этих людей лечили и, как правило, вылечивали. Однако недостаток людских ресурсов давал себя чувствовать, и попытки покрыть его за счет резерва, как именовали «иждивенцев цивилизации» социологи, успеха не имели. Вилен даже утверждал, что число «иждивенцев» растет. Впрочем, КОВОС никогда не пытался искать недостающие кадры среди «иждивенцев цивилизации». Вилен и другие члены президиума КОВОСа делали ставку только на. молодежь.

Вспыхнуло стартовое табло, и стюардесса, появившись на видеоэкране, обратилась к пассажирам с обычными словами приветствия и кратким инструктажем. Пассажиры торопливо занимали места. Ив помог соседу впереди справиться с поясами безопасности и погрузился в эластичное сиденье своего кресла. Стюардесса пожелала приятного полета и исчезла. Стартовое табло полыхнуло серией цифр, кресла наклонились, заняв почти горизонтальное положение, лайнер незаметно двинулся с места и тотчас взлетел, стремительно набирая скорость. Через несколько секунд салон залило ярким солнечным светом. Лайнер вынырнул из облаков и, все увеличивая скорость, устремился в стратосферу. Небо в иллюминаторах на глазах меняло окраску: из голубого стало густо-синим, приобрело фиолетовый оттенок, затем потемнело. Проступили звезды, и солнечный свет словно растворился в фиолетовой черноте, сквозь которую стремительно и беззвучно плыл межконтинентальный корабль.

Аэропорт Коломбо встретил проливным дождем. Лайнер подрулил к цилиндрической башне аэровокзала. По телескопическому мосту-коридору, выдвинувшемуся навстречу кораблю, пассажиры прямо из салона лайнера перешли в залы аэровокзала. Тут кто-то из журналистов узнал Рема Арно... Его тотчас окружили плотным кольцом. Зажурчали механизмы съемочных камер. Оставив Рема отвечать на вопросы корреспондентов, Ив отправился узнать подробности дальнейшего пути на Кергелен. Оказалось, что авион с Кергелена еще не прибыл. Его ждут через несколько минут. Обратно он полетит через полчаса. Когда Ив возвратился с этим известием в зал, где покинул Рема Арно, импровизированная пресс-конференция еще продолжалась. Кольцо любопытных вокруг Рема стало даже шире и плотнее. Ив не без труда проник внутрь кольца. Рем, присев на спинку кресла, невозмутимо отвечал на очередной вопрос:

— ... Нет, мы не предполагаем полностью освобождать Антарктиду от ледяного панциря. Более того, мы надеемся, что антарктический ледник с течением времени затянет раны, которые наш эксперимент нанесет ледниковому щиту. Уничтожение и даже резкое сокращение запасов льда в Антарктиде чревато серьезными последствиями для климата Земли. Антарктида — кухня погоды южного полушария. Кроме того, вам, конечно, известно, что антарктический лед — ценное полезное ископаемое, гигантский источник пресной воды, источник водорода — основы нашей энергетики. Да вот, кстати, — продолжал Рем, заметив вернувшегося Ива, — чтобы наш эксперимент не привел к нежелательным последствиям для Земли, КОВОС послал в Антарктиду своих контролеров. Вот один из них — Ив Маклай. В случае каких-либо осложнений он может наложить вето на весь эксперимент. Еще неизвестно, состоится ли что-нибудь. Поэтому не советую торопиться в Моусон...

Взгляды присутствующих обратились в сторону Ива.

— Создается странное впечатление, — заметила одна из корреспонденток, с некоторым высокомерием глядя в упор на Ива поверх больших темных очков, — что КОВОС начинает ставить себя выше остальных организаций, как планирующих, так и реализующих планы. Вот вы назвали цифры, — она повернулась к Рему, — подготовка антарктического эксперимента стоила безумно дорого. И вдруг появится кто-то, — она кивнула в сторону Ива, — и все отменит... Ничего себе плановое хозяйство в масштабе планеты!

— Уверяю вас, — без улыбки ответствовал Рем, — что все происходит именно в строжайшем соответствии с планами. Не забывайте, КОВОС — Комитет восстановления и охраны среды — высшая инстанция, ответственная за то, чтобы в нашем с вами доме — на нашей планете — можно было жить... Жить и нам с вами, и нашим потомкам. Мы подчас не отдаем себе отчета, что сделали инженеры КОВОСа за несколько десятков лет. В конце прошлого века только заводы и энергетические установки планеты ежегодно выбрасывали в атмосферу полтора миллиарда тонн золы и около полумиллиона тонн сернистого газа. Содержание кислорода катастрофически уменьшалось. Большие города были на грани агонии. А сейчас!.. Если бы не КОВОС, мы с вами не имели бы возможности провести сегодня эту милую встречу. Наше поколение просто не родилось бы... Я один из авторов Антарктического проекта, но, уверяю вас, если мой молодой друг, — он снова указал на Ива, — или кто-либо из его коллег наложит вето, я не стану протестовать. Их вето будет лишь означать, что эксперимент надо подготовить более тщательно, сделать более безопасным для людей Земли. Любой эксперимент был и остается всего лишь экспериментом.

— И вы не испытаете горечи, досады, если кто-нибудь захочет помешать осуществлению вашего проекта! — снова спросила корреспондентка в темных очках.

— Если кто-то из КОВОСа — нет, — твердо сказал Рем.

— О, они тоже ошибаются и уж во всяком случае склонны к перестраховкам, — заметила другая корреспондентка. — Недавно кто-то из инспекторов КОВОСа закрыл пляжи на острове Гуам. Чистейшая вода, а пляжи закрыты. Нельзя плавать... Почему? — она посмотрела на Ива.

О закрытии пляжей Гуама Ив не знал. Это известие неприятно поразило его. Значит, Вилен не сказал всего. Значит, то было не туманное предположение...

Так как все умолили и теперь смотрели на Ива, он вынужден был что-то ответить.

— К сожалению, ничего не могу сказать относительно пляжей Гуама, — начал он, — я впервые слышу, что они закрыты. Без сомнения, на то есть какая-то важная причина. В последние годы КОВОС редко прибегает к подобным мерам. Что же касается Антарктического эксперимента...

— Оставьте вы эту многозначительную таинственность! — крикнул кто-то сзади. — «Впервые слышит...» Сотрудник КОВОСа, обладающий правом наложить вето на Антарктический эксперимент, не знает, что происходит под носом Главной Базы КОВОСа? Кто поверит в такую наивность?

— Но я действительно не знаю, что вы имеете в виду, — тихо сказал Ив. — По-моему, у вас нет оснований не верить мне. Простите, я не знаю, с кем имею удовольствие говорить...

— А, неважно, — невидимый собеседник рассмеялся. — Не знаете — ваше дело... Захотите — узнаете без труда.

Теперь общее внимание приковал невидимый оппонент Ива. Все начали тесниться к нему, и кольцо, окружавшее Рема, распалось.

Рем поднялся и взял Ива под руку.

— Пойдемте, — сказал он, — их интересы уже переключились на другое. Не удивлюсь, если многие из них вместо Моусона отправятся завтра на остров Гуам.

Проходя вслед за Ремом сквозь толпу журналистов, Ив услышал:

— ... Пустячок! Какая-нибудь подводная свалка с контейнерами старинных ядов... Запасик такой, что может отравить все население Тихоокеанской области. Так вот они работают... — голос был тот же.

Ив не позволил себе оглянуться.

* * *

Через час они с Ремом уже летели из Коломбо на юг. Небольшой авион шел на высоте всего лишь десяти километров. Внизу расстилалась сплошная пелена облаков, по которой быстро скользила косая крестообразная тень авиона. Под облаками катились тяжелые валы Индийского океана. Его пустынная поверхность медленно перемещалась на экране в передней части салона. Приближались «ревущие сороковые» — зона вечного непокоя в воздушной оболочке планеты; ледяное дыхание Антарктики сталкивалось здесь с теплыми влажными ветрами тропических широт.

В салоне, который вмещал около тридцати человек, Рем и Ив были единственными пассажирами. Архипелаг Кергелен и в конце XXI века продолжал оставаться одним из самых суровых и малонаселенных уголков южного полушария. Вулканическая энергоцентраль, атомная электростанция, обслуживающая установки опреснения воды, региональная база КОВОСа на центральный антарктический сектор — вот, кажется и все, ради чего люди приезжали на этот пустынный клочок земли, названный кем-то из мореплавателей далекого прошлого островами Отчаяния. Конечно, условия жизни и работы на Кергелене теперь уже не те, что пятьдесят — сто лет назад, и все же «постоянных» обитателей там насчитывалось немного. Редко у кого хватало сил и мужества провести на этой суровой земле более двух лет.

Иву приходилось бывать на Кергеленской базе КОВОСа, и теперь он рассказывал об островах Рему, который летел гуда впервые.

— Когда-то — в начале прошлого столетия и еще раньше — в водах кергеленского сектора Антарктики жило множество китов, а на прибрежных скалах были лежбища морских слонов, котиков, гнездились миллионы птиц. К середине двадцатого века все это было почти полностью истреблено. Биологам удалось восстановить часть фауны сектора. Они работали в тесном контакте с нашей базой... Интересно, что киты и дельфины долгое время избегали кергеленский сектор. Даже молодые дельфины, воспитанные в дельфинариях Кергелена, покидали эту акваторию, едва их выпускали на свободу. Биологи долгое время не догадывались о причинах. Указали ее сами дельфины. Молодая касатка, выращенная в дельфинарии и отпущенная на свободу, несколько раз возвращалась на станцию и условным сигналом поднимала тревогу. Вначале ее не могли понять, но потом догадались, что она зовет следовать за ней. Направили исследовательскую подводную лодку, и косатка привела ее в квадрат, расположенный в нескольких десятках миль к югу от архипелага. Там касатка стала нырять, указывая место погружения. Лодка погрузилась, и биологи обнаружили на дне настоящую пустыню. Все живое было уничтожено на огромной площади. В центре этого «кладбища» находились останки корабля, глубоко ушедшего в ил. Так и не удалось установить — был ли корабль торпедирован во время последней войны или специально затоплен, чтобы похоронить на дне океана страшный груз, который в нем находился. Работы по ликвидации «подарка» из прошлого века продолжались много лет. Погибло несколько инженеров КОВОСа, погибла и касатка, указавшая затопленный корабль смерти. Всем им — людям и киту — воздвигнут памятник в городке биологов на южном берегу Главного острова. Если хотите, можем завтра посмотреть его.

— Да, обязательно побываю там, — задумчиво сказал Рем. — Теперь припоминаю: я слышал об этой истории. Это было довольно давно.

— Около сорока лет назад.

— Я еще учился в школе, — Рем усмехнулся, чуть смущенно. — Я ведь гораздо старше вас, Ив.

— Мне двадцать девять, — сказал Ив и тоже почему-то смутился.

— Ну, вот видите: почти в два раза. Немного завидую вам...

Некоторое время они молчали, следя за маленькой тенью авиона, стремительно скользящей по бескрайней пелене облачного слоя.

— Словно уже началась Антарктика, — тихо заметил Ив.

— До нее еще далеко. А до Кергелена?

Ив бросил взгляд на часы:

— Еще часа два полета...

— Столько же, сколько летели до Коломбо.

— Мы быстро привыкаем ко все большим скоростям, — сказал Ив. — Скорости вчерашнего дня начинают казаться слишком малыми. А ведь этот авион летит быстрее звука.

— Нашим потомкам и скорость света покажется недостаточной.

— Если они отправятся к другим галактикам...

— Они обязательно полетят туда, — кивнул Рем. — Только это будет особый полет. Они найдут способ сжимать пространство.

— Трудно представить...

— Представить вообще невозможно — наш мозг настроен на трехмерные категории. Однако обосновать математически уже можно. Остается развернуть формулы в проект особого аппарата, а дальше — дело технологии.

— Проект фотонного корабля существует почти двести лет, — возразил Ив. — Тем не менее такой корабль еще не построен.

— Не построен, главным образом, потому, что в нем нет большой надобности. Одному поколению на нем звезд не достигнуть. А внутри Солнечной системы мы успешно обходимся без него. Фотонные корабли, вероятно, будут созданы, но революцию в космических перелетах они не совершат. Думаю, что человечество вступит на звездные трассы с принципиально новыми типами аппаратов. Но это наступит не раньше второй половины будущего века, после того как наши внуки приведут в порядок Землю и освоят ближний космос.

— Жаль, что так нескоро...

— Вы доживете, Ив.

Ив не ответил. Он вдруг снова вспомнил сцену в аэропорту Коломбо... «Подводная свалка с контейнерами старинных ядов...», «Так они работают...». Чувство горечи и тревоги, охватившее его тогда, не проходило. Интересно, кто этот человек? Ив так и не видел его лица. Наверно, его можно узнать по голосу, если они когда-нибудь встретятся. Человек говорил на американском сленге, но с заметным акцентом. Голос был высокий, резкий, с каким-то поскрипыванием, а тон — высокомерный, даже враждебный. К сотрудникам КОВОСа многие жители Земли, особенно из производственных зон, как ни странно, относились с предубеждением, иногда иронически, не упускали случая подчеркнуть свое превосходство, но с таким откровенным недружелюбием Иву еще не приходилось сталкиваться.

По мере того как работы КОВОСа превращались в серию процедур по текущей очистке и контролю за состоянием атмосферы и вод планеты, интерес к ним со стороны основной массы жителей Земли постепенно угасал. Строгие правила, которыми руководствовались контролеры КОВОСа, все чаще вызывали обиды, раздражение, даже сопротивление со стороны тех, чьи планы и дела КОВОС обязан был контролировать. Об этом знал Высший Совет Экономики, знала Всемирная Академия Наук, знал Высший Совет Планирования Будущего — орган наивысшей координации в масштабе всей планеты, верховный «рулевой» космического корабля — Земли. В соответствии со старинным статусом КОВОС был контрольным органом этой последней — верховной инстанции, занимавшей самую высокую ступень иерархической лестницы, сосредоточившей в себе все организации, которым народы Земли доверили управление планетой. Но КОВОС, расходуя огромные средства, казалось, ничего не давал взамен, — ведь чистота воздуха и прозрачность вод стали привычными и естественными для новых поколений. Океаны, подернутые маслянистой нефтяной пленкой, дымное удушающее марево смога над городами были для жителей Земли атрибутами истории — почти такими же, как костры инквизиции и войны... Чего не случалось в минувшие времена, пока человечество не вышло на рубеж новой эры!

«Мы — как кондиционер в жилом помещении, — часто повторял Вилен, — пока исправен, его просто не замечают». Конечно, рядом с теми, кто трудится на переднем крае науки, кто производит материальные ценности, создает моря энергии, мусорщики планеты мало заметны. И все-таки...

— О чем задумались, Ив? — голос Рема прозвучал необычно мягко. — Уж не о вашем ли оппоненте из Коломбо?

Ив даже вздрогнул от неожиданности... «Мысли, что ли, читает?» Он удивленно взглянул на своего соседа:

— Угадали, об этом тоже.

— Не стоит сохранять в памяти. Пройдет еще немало времени, прежде чем мудрость станет достоянием всех людей Земли. Мудрость, а с ней — подлинный такт и гармония в отношениях каждого к каждому... Это будет величайшим достижением эпохи, в которую мы едва вступили. Но, думаю, даже и спустя столетия отдельные «аномалии» в человеческих взаимоотношениях все же будут возникать. Каждый из нас слишком сложен, и, вероятно, это не так уж плохо.

— Конечно, вы правы, — задумчиво сказал Ив. — И все же... В школах этим вопросам уделяют столько внимания.

— Уделяют... Тем не менее во всех случаях серьезных испытаний — ответственных исследований, работ на внеземных станциях — члены будущих творческих коллективов проходят проверку психологической совместимости. Повторяю, интеллект каждого из нас — великое неведомое, бесконечность, к тому же таящая в себе в каких-то формах и опыт бесчисленных минувших поколений с его положительными и отрицательными сторонами... Радикально перестроить все это, создать надежный заслон реминисценциям прошлого одной системой школьного воспитания — пусть даже очень совершенной — за короткий срок жизни нескольких поколений невозможно.

— Вы не очень высоко оцениваете нравственные качества нынешнего поколения, Рем?

— Оцениваю так, как они того заслуживают... Я реалист и не верю в чудеса. Было бы странно ожидать, что за сто с небольшим лет на Земле возникнет новая генерация, идеальная во всех отношениях. В этом направлении сделано немало, но предстоит сделать неизмеримо больше. Я работал со многими людьми и хорошо представляю, как далеки были некоторые из них от этого идеала, на который ориентировано нынешнее школьное воспитание. Разумеется, все это не в меньшей степени относится и ко мне самому.

— А где вы работали до Антарктического проекта, Рем? Знаю, что участвовали в экспедициях на Марс...

— Это еще во времена далекой молодости, — он усмехнулся. — Я окончил одну из старейших горных академий Земли — в Ленинграде. Потом несколько лет стажировался как геофизик в Новой Зеландии. Там меня заинтересовала глубинная энергетика планет, которая и стала моей основной специальностью. Работал в большинстве районов, где были действующие вулканы, — на Камчатке, в Японии, на острове Ява, на Сицилии. «Гасил» вулканы... Участвовал в строительстве геотермических электростанций — в Сибири, в Тибете, на Огненной Земле. Год провел на Луне; был в двух марсианских экспедициях. Вот память о второй из них, — он провел широкой ладонью по своему лицу. — Обморожено. Но геотермическая станция на Марсе до некоторой степени и мое детище. Последние годы — во Всемирной Академии Наук: работа над Антарктическим проектом, еще над одним проектом, который мы скоро представим на утверждение Высшего Совета Планирования Будущего...

— А что за проект? — Ив повернулся к своему спутнику, потому что Рем вдруг резко оборвал рассказ.

— Что-то произошло, — сказал Рем, прислушиваясь. — Это моторы. Их не было слышно.

— Вероятно, началось торможение, и шум моторов догоняет нас. Скоро Кергелен...

— Но почему нет сигнала на табло?

Однако в тот же момент табло осветилось: обычное предупреждение о посадке, метеосводка, информация о ближайших рейсах из аэропорта Кергелен.

— Капитан авиона включил табло с опозданием по крайней мере на полминуты, — покачал головой Рем.

— Вы водили авион? — поинтересовался Ив.

— Да. И космические корабли — тоже. Но вы спросили о последнем проекте... Он для будущего века. А возможно, и для более далекого времени. Если быть предельно кратким, это проект использования глубинной энергии планеты для исправления кое-каких географических «ошибок». Как вам, конечно, хорошо известно, Ив, на некоторой глубине от земной поверхности находится особая пластичная зона; мы ее называем астеносферой. Процессы, которые там происходят, ответственны за рост гор, за образование впадин морей. Если доберемся до этой зоны сверхглубокими скважинами и шахтами, мы получим в руки ключи от горообразования. Представляете? Можно будет ускорить поднятие одних территорий и погружение других. Например, в короткий срок осушить значительные участки шельфа мелководных отмелей, опоясывающих континенты, и таким образом значительно увеличить полезную площадь суши. Можно будет без труда менять направление стока крупных рек, можно погрузить часть пустынного пояса Земли и создать там неглубокие внутренние моря. Словом, реализация этого проекта даст людям неисчерпаемые возможности при всякого рода перестройках лика планеты. А будущие поколения неминуемо столкнутся с необходимостью таких перестроек. Возьмите хотя бы Сахару. За сто лет люди отвоевали едва ли десять процентов ее площади. Все остальное — по-прежнему пустыня, где нелегко работать и трудно жить. А если создать в центре Сахары море... Кстати, об этом писали еще в двадцатом веке.

— Да... Но тут и КОВОСу есть над чем призадуматься, — заметил Ив.

— Знаю... Знаю и то, что академик Вилен не будет в числе сторонников скорой реализации подобного проекта.

— Вы считаете нас консерваторами?

— Отнюдь... Но последствия таких преобразований слишком серьезны. Кроме бесчисленных плюсов, наверняка будут и минусы. Все это надо учесть, взвесить, обсудить. Кроме того, материальные затраты, огромный расход энергии. Земных источников пока недостаточно... Повторяю: это работа для будущих поколений. Для многих поколений...

В салоне потемнело. Авион нырнул в облака, закрывающие небо над Кергеленом десять месяцев в году.

На Кергелене

Кергелен встретил ураганом. Первые свирепые порывы южного ветра обрушились на них еще в аэропорту. Ив и Рем не без труда преодолели открытое пространство в несколько десятков метров, отделявшее место остановки авиона от приземистого металлического корпуса аэровокзала. Почти горизонтальные струи холодного дождя хлестали в лицо. Вместе с дождем ветер нес мелкие крупинки льда, и они секли лицо, как струи песка. Под ногами на гладком бетоне летного поля скользила снежная каша. Сумрачный вечер, стремительно плывущие низкие тучи, пустынная, каменистая равнина, полого снижающаяся на юг к океану... Лишь ряды сигнальных огней на летном поле да тусклые светильники у входа в аэровокзал напоминали о присутствии человека в этой пронзительно холодной каменной пустыне, насквозь продуваемой ледяным ветром. Внутри за двойным тамбуром в низких комнатах кергеленского аэровокзала ждал привычный уют — тепло, яркий свет невидимых ламп, пушистые ковры, мягкие кресла, сверкающие металлом и хрусталем бары. Пока Ив и Рем ждали вагончика местного метро, который должен был доставить их в Южный поселок на базу КОВОСа, яростные удары ветра слились в непрерывный гул урагана. Он проникал внутрь, несмотря на звукоизоляцию, заставлял вибрировать стены и цветные пластины объемных диапозитивов с видами архипелага, которыми были уставлены коридоры и холлы. Но на диапозитивах сверкало солнце, искрилась голубая гладь океана, фиолетовая дымка вереска окутывала скалы, а за металлическими стенами аэровокзала все тонуло сейчас в непроглядной воющей мгле из туч, дождя и снега.

Стартовал авион, которым прилетели Ив и Рем, потом еще один, а затем дежурный, появившись сразу на многих экранах, объявил опустевшим залам о закрытии аэропорта Кергелен.

— До конца урагана, — пояснил дежурный и подмигнул с экрана Иву.

На Кергеленской базе КОВОСа им пришлось прожить несколько дней...

Только теперь, после многих бесед с Ремом, Ив мог по-настоящему оценить размах и значение Антарктического эксперимента. Ничего подобного на Земле еще не предпринималось. Две тысячи ракетных установок, подведенные под каждый ледяной массив, должны будут оторвать гигантские куски ледникового щита Антарктиды, пронести их сквозь оболочку атмосферы и водрузить на четырех разных орбитах, удаленных на десятки тысяч километров от Земли. Эти ледяные глыбы станут основаниями для строительства крупных внеземных станций, население которых составят десятки тысяч человек.

— Первые внеземные научные поселения, первые крупные заводы в космосе — вот что это означает в будущем, — сказал в заключение Рем. — Но это лишь первый шаг. Потом люди начнут использовать астероиды. Придется только решить проблему их транспортировки на близземные орбиты. Впрочем, это уже вопрос технологии.

Ураган не утихал трое суток. Ив несколько раз пытался связаться с Виленом, но безуспешно. Лишь на третий день удалось выяснить, что академик улетел на одну из космических станций.

— Что-то не ладится у Одингвы, — объяснил с экрана видеосвязи Риш, который снова дежурил на Центральном посту Главной Базы. — Возникли непредвиденные обстоятельства, и Вилен решил посмотреть лично.

— Какие обстоятельства?

— Точно не знаю.

— Глава КОВОСа летит на одну из космических станций, а дежурный диспетчер Главной Базы не знает причины... Не верю, Ришар.

— Ты, кажется, воображаешь, что Вилен каждый раз докладывал мне, куда и зачем он отправляется.

— Во всяком случае, убежден, что сейчас ты точно знаешь, где он, и у тебя есть с ним прямая связь.

Риш на экране пожал плечами.

— Вот именно, — продолжал Ив, — мне начинает не нравиться таинственность, которой стали окружать некоторые операции КОВОСа. Взять хотя бы миссию Одингвы... Когда я хотел узнать подробности, все, и ты в том числе, пытались отделаться пустыми отговорками. Теперь оказывается, на помощь Одингве отправился сам Вилен.

— О какой помощи ты говоришь? — спросил с экрана Риш, глядя куда-то в сторону.

— Ты прекрасно понял... Выезд Вилена в одну из оперативных групп, да еще за пределы Земли, — событие чрезвычайной важности. Вот почему он не хотел сам ехать в Антарктиду и послал меня. Происходило что-то более важное.

— Преувеличиваешь, дружище.

— Нисколько. Кстати, а почему закрывают пляжи на островах северо-западной части Тихого океана?

— Никто ничего не закрывает...

— А на острове Гуам?

— Ах, на Гуаме... Какое-то локальное загрязнение. Один из подводных рудников...

— Там нет близко подводных рудников.

— Что ты привязался с допросом, — не выдержал Риш. — Подумаешь, Гуам! Большая земля! Пляжи закрывали и раньше. И не только на Гуаме.

— Я там работал, — тихо сказал Ив. — Это мой сектор — перед отпуском. Понимаешь? Естественно, это меня волнует. Я хотел туда вернуться, но Вилен...

— Знаю. Успокойся. Ничего серьезного...

— Слушай, Риш, в день моего возвращения из Европы ты упомянул об одном квадрате — с сюрпризом. Это не там?

— Уже не помню. Мало ли у нас сюрпризов, — Риш снова глядел куда-то в сторону.

— Ну, хорошо, — со вздохом сказал Ив. — Я отключаюсь. Передай Вилену, что завтра или послезавтра я вылетаю в Моусон. Нас тут задержал ураган. С началом Антарктического эксперимента пока без изменения: по плану. Да, и последнее, как там Дари?

— Все в порядке. Просила не беспокоиться.

— Не мог бы ты позвать ее на минуту к экрану?

— К сожалению, нет.

— А почему?

— Ее здесь нет.

— А где она?

Изображение на экране вдруг потеряло резкость, но Ив успел заметить, что глаза Риша забегали:

— Она... она... Ей пришлось уехать.

— Куда?

— Видишь ли, она... на Гуаме. Вилен послал.

— Когда?

— Вчера утром, перед отлетом к Одингве. Завтра она должна вернуться.

— Так, — произнес Ив, глядя широко раскрытыми глазами на экран, — значит, на Гуаме... Передай ей привет, когда будешь говорить с ней сегодня.

Риш на экране смущенно заморгал.

— Кстати, — продолжал Ив, — как дела с твоим отпуском? Когда уезжаешь?

— Я пока решил... задержаться... Отложил немного, — запинаясь, сказал Риш. — Понимаешь, Вилен просил.

— Понимаю, — кивнул Ив. — Ну, счастливо!

И он выключил видеоэкран.

Рем, который присутствовал при этом разговоре, усмехнулся:

— Академик Вилен не хочет отпустить на заслуженный отдых одного из своих помощников?

— Чепуха, — сказал Ив. — Страшная чепуха! У Риша понизился общий тонус. Началась апатия. Вилен сам при мне напоминал ему об отпуске.

— Ну, ваш приятель не показался мне особенно утомленным — ни сегодня, ни когда он провожал вас. А вот вы чем-то встревожены...

— Вовсе нет, — возразил Ив, но сам подумал, что Рем конечно прав. Надо было сказать Вилену более твердо, что он хочет вернуться к подводному поиску. Тогда он сразу очутился бы в центре событий, а не сидел без дела тут, на Кергелене.

* * *

Ураган прекратился ночью. Ив, проснувшись, сразу догадался, что что-то изменилось. Было удивительно тихо. Исчезла чуть ощутимая вибрация стен, к которой он уже привык за последние дни. Ив взглянул на часы. Стрелки показывали восемь утра. Значит, на Главной Базе уже полдень. Дари, вероятно, возвратилась с Гуама. Ив нажал кнопку на маленьком пульте у изголовья. С легким шелестом поднялась штора и... Ив вынужден был зажмуриться. Таким ярким показался свет, ворвавшийся в комнату. Не желтоватое «дневное» освещение поселка, спрятанного под огромным прозрачным куполом из армированной металлом пластмассы, а настоящий свет дня, в котором угадывались и яркая синева неба, и настоящие солнечные лучи.

Ив стремительно вскочил и подбежал к окну. Прозрачный купол над поселком был раздвинут. В обрамлении серебристых металлических конструкций густо синело безоблачное небо. Утреннее солнце, еще невидимое Иву, освещало край исполинского «окна», распахнутого над улицами и крышами Южного поселка. Ив поднял раму и полной грудью вдохнул ледяной, пронзительно чистый воздух, от которого чуть закружилась голова.

В полдень, перед тем как покинуть Кергелен, они с Ремом поехали на южный берег острова в Поселок биологов. Выдался один из тех редчайших дней, счет которым на Кергелене ведут по пальцам. Так сказал совсем юный техник, ведавший наземным транспортом базы КОВОСа. Он и посоветовал им воспользоваться для поездки ярко-красным электромобилем-вездеходом.

— Старая машина, зато надежная, — заверил техник, похлопывая по исцарапанной помятой кабине. — По дорогам и без дорог пойдет против любого здешнего ветра. А эти, — он кивнул на новые машины, которыми был заполнен небольшой ангар, — снесет, как букашек.

— Но сегодня тихо, — заметил Рем, с сомнением поглядывая на громоздкий красный вездеход.

— Хо! — почему-то обрадовался техник. — У нас тут все может измениться за десять минут. Берите, не сомневайтесь!

Вездеход, несмотря на размеры, оказался довольно юрким и послушным в управлении. Ив благополучно провел его по узким улочкам Поселка и через широко раздвинутые сегодня ворота въездного шлюза вывел на бетонную дорогу, ведущую к югу — в сторону океана.

Дорога плавными петлями огибала темные скалистые гряды, между которыми лежали поросшие вереском низины. Ярко светило солнце, и снег, выпавший за три дня непогоды, уже почти всюду успел растаять. Полосы его белели лишь кое-где в затененных углублениях скал. Ехали около часа. Рем молча глядел на голые каменистые увалы, пустынные и суровые даже в ярких лучах полуденного солнца. Ив думал о последнем разговоре с Главной Базой. Что-то они от него скрывают. И Риш и Вилен... Но почему? Может быть, он в чем-то ошибся? Но когда и в чем? Квадраты океанического дна, которые они обследовали с Ирмой в последние годы, не содержали особых сюрпризов. Останки давно затонувших судов эпохи пара, глубоко ушедший в ил корпус старинного парусники, обломки примитивного пассажирского самолета середины прошлого века... Все было осмотрено, запечатлено на голограммах, точно нанесено на карту дна. Никакого практического или научного интереса эти останки не представляли, поэтому их оставили на своих местах. Отчеты о работах и карты Ив сдал в хранилище первичной документации КОВОСа. Про пустить что-нибудь существенное на обследованной площади он решительно не мог. Вот разве только тот неразгруженный авианосец. Но и он был позднее обезврежен. Возможно, что-то затаилось по соседству, где были лишь предварительные рекогносцировки и где работали стажеры? В конце концов, океаническое дно все еще остается великим неведомым. Там тысячи загадок, там скрыты следы многих былых преступлений. Затопление смертоносных грузов, ядовитых отходов производства, практиковавшееся в прошлом веке, тоже являлось преступлением. Его последствия создали yгрозу для всего человечества, даже для неродившихся поколений... В первые десятилетия деятельности КОВОСа свалки бетонных контейнеров с радиоактивными отходами, стойкими ядами, сжиженными ядовитыми газами были врагом номер один. Они обычно располагались на больших глубинах, их местонахождение не всегда было точно известно, а поиск и уничтожение этих чудовищных «посылок» прошлого отнимал много времени и сил и почти всегда граничил с риском. Большая часть таких свалок была ликвидирована еще в первую половину века, однако не исключено, что кое-где они могли и сохраниться. Сейчас они стали еще более опасными, ибо бетонные контейнеры давно отслужили свой век, деформированы громадным давлением воды, разрушены заключенными в ней солями. И если что-либо подобное притаилось на дне возле острова Гуам...

Ив стиснул зубы и попытался сосредоточить все внимание на дороге, которая теперь петляла среди красноватых и черно-фиолетовых скал И опять, уже в который раз за эти дни, в памяти ожила Ирма, почти осязаемо близкая. Ее тонкий профиль, маленькое ухо, завитки золотистых колос, крошечная темная родинка на шее... Как часто во время их поездок, на мгновение повернувшись к ней, он видел ее профиль. Ее глаза обычно бывали устремлены вперед, но, почувствовав его мимолетный взгляд, она улыбалась в ответ. Ирма, Ирма, где ты теперь? Неужели вычеркнула из памяти все минувшее? Моя Ирма... Если бы свершилось чудо и ты оказалась сейчас рядом!.. Ив не удержался и скосил глаза на своего спутника. Рем сидел неподвижно, сосредоточенный и суровый. Продолжая глядеть вперед на бегущую навстречу вездехода дорогу, он вдруг сказал:

— Мы живем в век разума, справедливости, торжества науки, стараемся воспитывать прекрасные качества в людях, хотим сделать человеческие отношения гармоничными, а жизнь долгой и счастливой. Но любовь, как и триста лет назад, прекрасна и горька, разлука — обидна и напрасна, гибель — жестока и бессмысленна... И так будет, пока существует разум.

Ив весь напрягся. «Что это — случайное совпадение или он действительно читает мысли? Что за странный человек... Что он еще прочитал во мне?» — и Ив взглянул на своего спутника, теперь с сомнением и тревогой.

Рем медленно повернул к нему голову:

— Простите, кажется, вы спросили что-то? Я не расслышал...

— Я... Да... Спросил: почему... Почему так получается?

Рем снял очки. В его светлых глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Почему?.. Да потому, что внутренний мир каждого из нас — бесконечность, подобная бесконечности Большого космоса. Что знаем мы — люди двадцать первого века — о Большом Космосе? Каждое открытие ставит нас перед новыми загадками. Таков же и Малый космос, заключенный в каждом из нас...

Потом они долго ехали молча. Ив старался ни о чем не думать. В голове проносились обрывки мыслей. Это было похоже на осенний листопад. Листья кружились, падали, и он шагал по ним, как в ту ночь последнего объяснения с Ирмой... Наконец, преодолев небольшой подъем, вездеход выбрался на узкое базальтовое плато, и тотчас справа и слева за темными зубцами застывшей лавы открылась яркая синева фьордов. Далеко на западе, за синей каймой фьорда Суэйнс, поднимался широкий усеченный конус горы Росса — самой высокой вершины архипелага, почти до подножия покрытой льдами и снегом. Среди покрова снегов темнела чаша огромного кратера.

— Нам повезло! — заметил Ив, притормаживая вездеход. — Росс почти никогда не открывает вершины.

— А вы бывали вблизи его кратера? — поинтересовался Рем, вылезая из машины.

— Да... В кратере лед. Я не заметил никаких признаков вулканической активности.

— Как и на остальных вулканах этого архипелага.

Отойдя в сторону, Рем сделал несколько глубоких вдохов, потом закрыл глаза и замер без движения.

Ив подождал, пока он закончит упражнение.

— Горячие источники есть у подножия Центрального плато. Недалеко от геотермической станции...

— Это я знаю, — сказал Рем. — Извините, что отключился так внезапно. Сами вы не занимаетесь индийской гимнастикой?

Ив отрицательно покачал головой.

— Только в школе. Потом не хватило терпения.

— А я — всю жизнь. Йога не отнимает много времени, но позволяет постоянно сохранять гибкость мышц и ясность мысли. Есть упражнения, позволяющие снять любую усталость.

Ив подумал, что, может быть, через десятилетия он обратится к этой системе, а пока... Вслух он только сказал:

— Я предпочитаю плавание.

— Тоже неплохо, — согласился Рем, забираясь в вездеход. — Но индийский комплекс надежнее. Особенно высшие циклы.

— А какими циклами овладели вы?

Рем помедлил с ответом.

— Мне удалось подняться довольно высоко по ступенькам этой системы...

— Третий цикл? А может быть, даже четвертый?

Рем чуть заметно улыбнулся:

— Прибавьте еще.

— Неужели пятый? Но тогда вы...

— Мне удалось пройти все ступени. У меня высшая ступень приобщения к таинствам йоги.

Ив не смог скрыть изумления:

— Высшая... Признаться, не думал, что ее можно достигнуть за одну человеческую жизнь в нашу эпоху.

— Именно в нашу эпоху это и стало возможным.

— Вы, вероятно, единственный на Земле.

— Нет. Но нас немного.

— Еще бы... Как же все-таки вам удалось?

— Это нетрудно, если заниматься систематически и целеустремленно. Когда-нибудь расскажу вам подробнее и, может быть, смогу вернуть вас к этой системе. Кстати, она очень помогла мне в марсианской экспедиции.

Ив все еще не мог успокоиться:

— Высшая ступень йоги! Значит, для вас нет ничего невозможного. Вы, вероятно, можете и... мысли читать, не так ли?

Рем внимательно взглянул на него.

— Иногда, — сказал он без улыбки, — однако стараюсь не делать этого.

— Теперь мне понятно...

— Что понятно? — поднял брови Рем.

— Ваше отношение к людям. К большинству людей.

— Нет, — сказал он очень серьезно, — не в этом дело... Но не пора ли ехать? Далеко еще?

— Не очень. Поселок за дальним зубчатым мысом.

— Мне приходилось бывать во многих вулканических областях, — заметил Рем, когда красный вездеход снова покатился по плато, — но таких мрачных мест не припоминаю. И это в ясный, солнечный день... Воображаю, что творится здесь во время ураганов, прилетающих из Антарктики!

— Весь полуостров Джеффр таков, — кивнул Ив. — Два цвета — черный и красный. Самое суровое место архипелага. Со стороны океана сплошь высокие скалистые обрывы, как вот эти — под нами. Совсем нет растительности, только черные потоки застывшей лавы да слои красного шлака. Единственный доступ с моря — крошечная бухта Антарктики. И в ней поселок.

— Почему биологи облюбовали именно эту часть архипелага?

— Здесь занимаются биологией океана. Жизнь на дне среди прибрежных скал необычайно богата. Тут сохранились редчайшие представители субантарктической фауны, до которых люди в двадцатом веке просто не смогли добраться.

Дорога круто свернула вниз, к маленькой синей бухте, зажатой в полукольце черно-красных обрывов. На берегу бухты серебристой полусферой лежал Поселок биологов — самый южный населенный пункт архипелага Кергелен.

— А памятник там, — Ив остановил вездеход и указал на высокий скалистый мыс, который замыкал бухту с востока.

От черных, окаймленных бурунами скал в синеву неба была устремлена серебристая башня-стрела.

Рем некоторое время смотрел молча.

— Это превосходно, — тихо сказал он наконец. — Сколько динамики в спирали тел — людей и дельфинов. Порыв к подвигу передан удивительно зримо. Какой огромный талант.

— Это Теор. Его скульптуры украшают здание Дворца космонавтики. В молодости он провел несколько лет на Кергелене. Но неужели отсюда вы различаете сами скульптуры, Рем?

— Конечно. Вижу очень отчетливо. А вы разве нет?

— Я только знаю, что они там есть. Я ведь не один раз бывал возле памятника. У вас удивительная дальнозоркость.

— Нет. Нормальное зрение. Но я умею управлять им. Это тоже — йога...

* * *

Красный вездеход все-таки подвел... Он неожиданно остановился примерно в километре от Поселка биологов, невдалеке от того места, где ответвляется дорога на мыс к памятнику. Несмотря на все усилия, включить двигатель не удалось.

— Откровенно сказать, я предполагал что-либо подобное, — заметил Рем, когда стало ясно, что двигатель замолчал всерьез и надолго.

— Предчувствие?

— Просто недоверие к музейным экспонатам. Хорошо еще, что этого не случилось раньше.

— Вызовем электромобиль из Поселка биологов?

— Стоит ли? До Поселка десять минут ходьбы. Погода превосходная. У вас не очень много дел в Поселке?

— На час, не более.

— Тогда идите в Поселок, а я прогуляюсь к памятнику и через час присоединюсь к вам.

— Зачем вам ходить пешком, — запротестовал Ив. — Отсюда до памятника не меньше трех километров. Пойдемте со мной, а из Поселка за несколько минут доберетесь к памятнику на электромобиле.

Рем с улыбкой покачал головой:

— Мы с вами засиделись во время непогоды. Я с большим удовольствием пробегу этот путь и по дороге посмотрю поближе кергеленские лавы. До встречи через час!

И, не дожидаясь ответа, он побежал к развилке дороги легко и быстро, казалось чуть касаясь носками гладкой поверхности бетона.

Когда Ив спустился к выходному шлюзу Поселка, серый комбинезон его спутника уже исчез за грубо отесанными каменными плитами, окружавшими площадку памятника.

В Поселке биологов Ив должен был только ознакомиться с текущим контролем чистоты вод в кергеленском секторе. Уже более десяти лет этот контроль осуществлялся здесь биологами при помощи специально натренированных дельфинов. Сотрудники КОВОСа время от времени лишь проверяли организацию и результаты контроля. База КОВОСа на Кергелене работала в тесном контакте с Биологическим институтом, тем не менее Вилен просил Ива побывать в институте и подробно узнать о состоянии дел в кергеленском секторе.

Судя по картам и графикам, все было в порядке. Пробы воды из разных квадратов этой части Индийского океана, приносимые в специальных капсулах дельфинами, не показывали загрязнения выше допустимых норм.

— Если КОВОС заострит требования, наметится несколько участков, где придется прибегнуть к особым мерам, — сказал в заключение главный координатор института, — а пока у нас все в норме.

— Требования к чистоте вод субантарктической зоны будут повышены в ближайшие годы, — объявил Ив, — это объясняется многими причинами...

— Знаю, — главный координатор выключил настольный проектор, на котором демонстрировал карты и графики. — Мы, биологи, тоже заинтересованы в этом. Но работы прибавится... И вам и нам. Вокруг многих островов снова придется показывать ореолы загрязнения.

— Металлы?

— Не только. Стойкие химические соединения, созданные человеком еще на заре расцвета химии в прошлом веке. Вся биосфера планеты насыщена ими. Их постоянно выдувает ветрами из почвы, они оседают из стратосферы, куда были заброшены взрывами в прошлом веке. Пройдут столетия, прежде чем люди от них окончательно избавятся. Сейчас они, вероятно, уже не представляют особой опасности, но... все зависит от того, какое их содержание считать допустимым. А это покажет лишь опыт последующих поколений.

— Именно поэтому КОВОС и добивается заострения требований, — заметил Ив.

— Конечно, конечно... Но оно повлечет за собой модернизацию очистных сооружений, а следовательно, огромные затраты. Здесь, в Субантарктике, институты и наблюдательные станции с этим не справятся. Придется привлекать технологов.

Ив решил изменить тему:

— Кергелен находится в зоне возможного падения ледяных обломков, если Антарктический эксперимент не удастся. У вас все предусмотрено?

— Конечно. В часы запуска в наземных сооружениях останутся только дежурные. Остальные будут находиться в подземных помещениях. Здесь это просто. Даже в тоннелях нашей подземной электрической дороги можно без труда поместить всех жителей архипелага. Но, надеюсь, риск получить глыбу льда на голову не очень велик?

— Все на это надеются, — усмехнулся Ив.

— Кроме того, глыбы льда, вероятнее всего, просто испарятся в случае обратного падения на Землю.

— Вот этого никто точно не знает. Случаи падения на Землю ледяных ядер комет известны. Они приводили к крупным катастрофам.

— Вы имеете в виду тунгусский феномен начала прошлого века?

— Хотя бы и его.

— Насколько могу припомнить, для него выдвигались и иные объяснения.

— Выдвигались... Но если на Кергелен обрушится рой ледяных глыб, не вышедших на орбиту, тунгусский феномен здесь может повториться.

— Надеюсь, всерьез нам это не угрожает?

— Авторы эксперимента тоже надеются, и тем не менее...

— В нужный момент мы примем необходимые меры.

— Итак, — полушутливо резюмировал Ив, — на сегодняшний день ваш институт не располагает информацией, которая могла бы хоть в какой-то степени заинтересовать КОВОС.

— Рад был бы доставить вам удовольствие, — улыбнулся главный координатор, — но... Всю информацию вы и так регулярно получаете через свою Кергеленскую базу. «Хоть в какой-то степени...» — задумчиво повторил он, глядя поверх головы Ива. — Подождите-ка... Хотя это и не имеет к вам прямого отношения, но, кажется, вашей базе мы сообщили. А может, и не сообщили... Вы что-нибудь слышали о новой, неизвестной до сих пор болезни дельфинов?

— Эпидемия?

— Нет. Всего два случая. Пока два случая. Но оба с летальным исходом.

— И что это такое?

— Мы сами не знаем. Возбудителей или даже причину заболевания установить не удалось.

— В чем же дело?

— Месяца три назад в нашем дельфинарии появился больной дельфин — из необученных. Никто его никогда не тренировал. Но он, конечно, как и большинство современных дельфинов, не раз общался с нашими воспитанниками. Он явно приплыл в дельфинарий за помощью. «Дикари» часто появляются у нас, и в случае необходимости мы им помогаем. К сожалению, этому помочь было уже нельзя. У него начинался паралич, и через несколько дней он погиб. Вскрытие не показало никаких патологических изменений. Ни в одном органе. Дельфин был еще молодой. Гибель без видимых причин?.. Одна из наших биологинь заинтересовалась этим случаем. Она очень долго изучала мозг погибшего животного, наблюдала за дельфинами, которые контактировали с больным. И — ничего... Ни один из наших дельфинов не заболел. Однако ей удалось выяснить, откуда прибыл больной дельфин. Она направила в те места одного из наших, воспитанных в дельфинарии. Он должен был разыскать больных, если они там еще были, и привести к Кергелену в наш дельфинарий. Она хотела продолжать исследования. Кое-кто из наших биологов посмеивался над ее энтузиазмом, но...

— Но... — повторил Ив, почему-то взволнованный этим рассказом.

— Но, — продолжал главный координатор, — неожиданно она получила второго пациента. Им оказался наш дельфин — тот, которого она послала на розыски. Наш никого не привел с собой, видимо, не встретил больных. Однако у него оказались симптомы того же заболевания, от которого погиб первый дельфин. И через несколько дней не стало и его. Снова паралич, и снова никаких видимых причин болезни.

— Кроме его путешествия?

— Да... Но само по себе оно не может рассматриваться как причина. Дельфины, воспитанные в нашем дельфинарии, плавают по всем океанам. Мы уже уточняли в других институтах: с подобными заболеваниями дельфинов наука столкнулась впервые.

— Откуда же приплыл первый дельфин?

— Очень издалека. Какие-то острова в северо-западной части Тихого океана. Впрочем, локализация могла быть только приблизительной. Она базируется на данных, сообщенных одним дельфином другому.

— Как зовут эту женщину, которая занималась заболевшими дельфинами?

— Вера Рокк.

— Я хотел бы поговорить с ней.

— К сожалению, это невозможно. Она в отпуске где-то в северном полушарии и вернется не ранее чем через полгода.

* * *

Ив думал об этом разговоре в течение всего пути с Кергелена в Моусон.

Два случая загадочного заболевания. Возбудитель не найден. И опять северо-западная часть Тихого океана. Вилен распорядился закрыть пляжи Гуама. Конечно, это могло быть случайным совпадением. Надо обязательно поговорить с Виленом из Моусона. Он, вероятно, уже вернулся на Главную Базу. И — с Дари. С Дари Ив попытается связаться сегодня же, как только они прилетят. Снова всплыли в памяти последние месяцы перед отпуском. Ив и Ирма обследовали со своей группой дно у южных побережий Японии. Базировались на самом северном из островов Бонин. Ежедневные погружения. «Прочесывали» на блюдце однообразную илистую равнину дна. Нашли несколько неизвестных судов, почти занесенных песком и илом. Все это был XIX век. Одно судно оказалось интересным по конструкции, его передали подводным археологам. Потом обнаружили тот авианосец, затопленный в последнюю войну. В трюмах оказался запас бомб со всякой мерзостью. Часть бомб была в критическом состоянии.

Именно тогда у них с Ирмой произошла очередная размолвка. Ирма считала операцию слишком опасной.

— Мы мусорщики, а не смертники, — твердила она. — Силами одной нашей группы ничего не добьемся. КОВОС уже не раз тяжко расплачивался за ликвидацию таких «конфеток». Я не хочу так глупо рисковать, не хочу, чтобы и ты рисковал... Не хочу, чтобы кто-нибудь рисковал.

Ив мысленно соглашался с ней, однако престиж руководителя группы заставлял его настаивать на продолжении работ. Он составил проект разгрузки трюмов авианосца и уничтожения груза. Операция предстояла длительная, сложная, опасная. Вилен одобрил проект, однако просил повременить с его реализацией. Начался период тайфунов, и работы приостановились. Ирма дулась, грозила уехать, несколько дней они не разговаривали. Вероятно, ей удалось убедить Вилена. Ив был неожиданно вызван на Главную Базу, где узнал о расформировании группы. Вилен говорил тогда о каких-то очень срочных работах в Атлантике. Большинство инженеров группы Ива действительно получили назначение в северную зону Атлантического океана. Ива и Ирму Вилен оставил на Главной Базе. Несколько недель они проводили рекогносцировочные маршруты по восточному краю Марианской впадины. Эти маршруты не дали ничего нового. Потом — полугодовой отпуск.

Во время отпуска в сообщениях экспресс-информации упоминалось о последней находке, сделанной группой Ива. Высший Совет Экономики счел слишком опасной разгрузку авианосца, и специальный отряд подводных строителей подкопал грунт под кораблем и глубоко похоронил его останки в толще песков и ила под четырехкилометровым слоем воды. Это место теперь показано особым знаком на всех картах дна, а квадрат океана взят под специальное наблюдение постами КОВОСа... Может быть, все-таки виновник тревоги — похороненный авианосец? Но зачем скрывать это от Ива?..

Несмотря на то что более трех тысяч километров отделяют затерянный в океане Кергелен от ледяных побережий Восточной Антарктиды, этот отрезок пути показался Иву и Рему самым коротким. Четырехместный авион-ракета «Кварк-5» Кергеленской базы КОВОСа, приспособленный для полетов не только в атмосфере, но и в околоземном космическом пространстве, стремительно наращивая скорость, вынес их далеко за пределы земной атмосферы, чтобы через несколько минут орбитального полета начать плавное снижение по ветви гигантской параболы к фьордам Земли Эндерби. Там, на освобожденном ото льдов скалистом плато, сложенном древнейшими гранитами Земли, находилась столица шестого континента — город первопроходцев, ученых, полярников, самый южный город планеты — Моусон, названный в честь знаменитого исследователя ледяного континента.

Через полчаса после старта с Кергелена «Кварк-5» плавно опустился на обледенелый бетон аэропорта в Моусоне и, обгоняемый быстрой поземкой, покатился к одному из полусферических оранжевых ангаров, окаймлявших гигантским кольцом пустынное летное поле. Огромные размеры авиапорта странно противоречили царящей тут пустоте. Обрамленные сигнальными огнями взлетные полосы были совершенно пусты; нигде никакого движения: ни людей, ни наземного транспорта. Только обледенелый бетон, тонкие злые вихри поземки, безмолвные оранжевые полушария ангаров и мутно-серое небо, чуть перламутровое там, где должно было находиться солнце.

— Настоящий край Земли! — заметил Ив. — Зачем такой огромный аэропорт? Авионы дальних рейсов тут, видимо, редкость?

— Это один из наиболее совершенных аэропортов планеты, — возразил Рем. — А пустота только кажущаяся. — Думаю, что дальние авионы сейчас садятся и взлетают тут каждые пять-десять минут... Смотрите, вот следом за нами уже подходит какой-то межконтинентальный лайнер.

Ив взглянул в указанном направлении. Прорвав облака, быстро шел на посадку большой, сияющий разноцветными огнями короткокрылый ракетный корабль.

— Почему же пустота на летном поле?

— Здесь все под землей и внутри ангаров... Это Антарктида, друг мой. К тому же теперь тут зима. Думаю, что мороз на открытом воздухе сейчас не менее пятидесяти градусов и с ветром... Моусон, несмотря на свои размеры, тоже город в основном подземный. Сейчас наш «Кварк» въедет в шлюз наземного ангара, и мы попадем в более привычную обстановку и температуру. В Антарктиде последние годы широко используется опыт строительства, применяемый на других планетах, только без противометеоритной защиты. Жилые, рабочие и общественные здания полностью изолированы от внешней атмосферы, в них поддерживается микроклимат умеренных широт. И это правильно. Ведь обстановка здесь, а особенно южнее — на ледяном куполе, мало отличается от условий, например, на Марсе.

Движение «Кварка» замедлилось. Красная стена огромного ангара была уже совсем близко. Раздвинулись ворота шлюза, и «Кварк» вместе со струями снежной поземки очутился в небольшом, ярко освещенном помещении. Тотчас ворота за ним закрылись, а впереди раздвинулись следующие. Во втором шлюзе снега на бетонном полу уже не было. Прошли еще две камеры, разделенные массивными раздвижными дверями, и «Кварк» оказался в огромном, очень высоком, ярко освещенном зале, где кроме него находилось еще не менее десятка авионов разных размеров. Между аппаратами сновали люди в легких комбинезонах и проходили группы пассажиров в обычных дорожных костюмах.

— Вот вам современная Антарктида, — сказал Рем.

Ив промолчал, но подумал, что тут действительно многое изменилось. В памяти всплыла занесенная снегом обсерватория на ледяном куполе, где он проходил одну из своих студенческих практик. Они по нескольку месяцев бывали отрезаны от внешнего мира, и условия работы им диктовала погода... А теперь даже Кергелен, который они с Ремом только что покинули, показался ему менее обжитым, чем эта далекая южная земля, воздушные ворота которой ничем не уступали аэропортам больших городов умеренной зоны.

Антарктический эксперимент

В Моусоне их ожидала масса работы. Надо было уточнить все детали проведения эксперимента. Согласовать условия со многими организациями, как непосредственно принимающими участие в подготовке, так и с теми, которые могли оказаться в угрожаемой зоне, в случае если запуск будет неудачным. Заседания экспертных комиссий следовали одно за другим, и почти во всех Иву приходилось участвовать.

Состоялось несколько полетов над районом запуска, но они, как ни странно, не произвели на Ива особого впечатления. Подготовительные работы были сосредоточены на глубине под двухкилометровой толщей льда; на поверхности лишь темные контуры глубоких кольцевых траншей намечали границы ледяных глыб, которым предстояло в недалеком будущем совершить небывалый взлет в космическое пространство. Глыбы были покрыты с поверхности слоем особого синтетика; он должен был замедлить испарение льда при прохождении сквозь атмосферу. Синтетик по окраске почти не отличался ото льда, а прикрытый сверху слоем свеженаметенного снега, ничем не выдавал своего присутствия, несмотря на то что авион летал над районом эксперимента на высоте всего сотни метров. Во время полетов Ив еще раз убедился, что полигон запуска представляет собой настоящую ледяную пустыню. В радиусе тысячи километров вокруг не было ни поселков, ни метеорологических станций, ни обсерваторий. Лишь наземные сооружения глубоких шахт, по которым строители спускались под лед, и ледяные аэродромы возле них. Теперь, в связи с близким окончанием работ, последние авионы вывозили демонтированное оборудование, автоматику, освобождающихся строителей.

В последнем полете над районом эксперимента принимал участие и Рем. В салоне авиона было шумно. Участники полета, возбужденные приближением решающего дня, оживленно переговаривались, спорили, строили прогнозы. Лишь Рем, как всегда невозмутимый и более молчаливый, чем обычно, спокойно сидел рядом с Ивом, время от времени посматривая в иллюминатор на плывущую внизу ледяную пустыню. Уже несколько дней, как и обещали метеорологические прогнозы, над Землей Эндерби стояла ясная и почти безветренная погода с сильными морозами. Красноватое солнце, поднимающееся на несколько часов над северным горизонтом, озаряло холодным лиловато-оранжевым светом чуть волнистую белую равнину. Косое освещение особенно рельефно подчеркивало узоры трещин и заструг. Сверху волны далеких ледяных увалов казались золотистыми, а тени в понижениях — фиолетовыми. Над районом эксперимента авион снизился и, сбавив скорость, сделал несколько кругов над каждым из ледяных цилиндров, подготовленных к транспортировке в космос. Шахтные сооружения были уже демонтированы, ледяные аэродромы опустели, и лишь узор следов на снегу да безмолвные черные зевы шахт напоминали о том, что здесь что-то происходило.

— Хочу представить себе это место после запуска и не могу, — сказал кто-то за спиной Ива.

— Ничего особенного, — послышалось в ответ, — глубокая воронка более двух километров в поперечнике, в ней озеро горячей воды, которое вскоре замерзнет.

— Четыре воронки и четыре озера?

— Если бы!.. Боюсь, дело ограничится одной, а все остальные мы сделали впустую.

— КОВОС?

— Конечно. Недаром их представитель все время летает с нами.

— Тс...

Рем, внимательно глядевший в иллюминатор, повернулся к Иву:

— Начнем вот с этого блока. Гляциологи детально исследовали все четыре подготовленные массива и этот считают наиболее надежным. Я так не считаю, но... вчера решили, что этому быть первым.

Ив склонился к иллюминатору. Внизу, подчеркнутое косым освещением, чернело глубокое кольцевое ущелье. Стены его вертикально уходили в глубь льда. Их верхняя кромка казалась алой, ниже алый цвет сменялся фиолетовым, а дальше все тонуло в непроглядной тьме. Казалось, гигантский кольцевой нож прорезал тут ледяной панцирь плато.

— Как это сделали? — тихо спросил Ив. Рем чуть заметно усмехнулся:

— Это было проще всего: испарили лед лазерным лучом...

Отстраняясь от иллюминатора, Ив заметил, что все участники полета, вытянув шеи, глядят вниз на тот блок, которому суждено было стать первым.

* * *

Последний вечер перед началом Антарктического эксперимента Ив провел один. Рем и большинство членов комиссии уже улетели на командный пункт, откуда осуществлялось дистанционное управление запуском. Там шла последняя проверка аппаратуры. Ив вместе с председателем комиссии — одним из вице-президентов Всемирной Академии — и представителями центральной экспресс-информации должен был лететь завтра утром. Из своего номера в отеле «Южный полюс» Ив еще раз — в который раз! — попытался связаться с Виленом. Но академик на Главную Базу еще не возвратился, и дежурный диспетчер ничего не мог сказать о месте его пребывания. Этого диспетчера Ив почти не знал и не стал вдаваться с ним в подробности. Риша на Главной Базе тоже не было, а Дари, судя по всему, еще находилась на острове Гуам. Где искать Дари на Гуаме, Ив не знал.

Захватив на всякий случай легкий шерстяной плащ, Ив вышел из отеля на ярко освещенную улицу Моусона. «Южный полюс» находился в наземной части города, прикрытой гигантским куполом из литого сверхпрочного стекла, армированного титановым каркасом. Свод купола, залитый светом невидимых ламп, казался красновато-синим и имитировал окраску вечернего неба средних широт. Скоро на нем заискрятся первые звезды. Сейчас с улицы, освещенной вечерними огнями и вспышками реклам, «небо» казалось очень далеким, хотя Ив хорошо знал, что оно находится всего лишь в полусотне метров от ресторана, расположенного на крыше десятиэтажной коробки «Южного полюса». В вечерние часы улицы центра закрывались для наземного транспорта и во всю ширину были заняты потоком прохожих. Среди них преобладали строители, задержавшиеся в Моусоне до окончания Антарктического эксперимента, было много журналистов, которые, как и предсказывал Рем, не смогли проникнуть дальше Моусона. Попадались и просто любопытные; эти, зная о готовящемся эксперименте и располагая свободным временем, по собственной инициативе приехали поближе к месту небывалого запуска.

Ив подумал, что, пожалуй, город слишком переполнен любителями сильных ощущений. Из всех населенных пунктов южного полушария Моусон был самым близким к эпицентру эксперимента. В случае неудачи ему угрожала наибольшая опасность. Правда, вероятность ее была невелика, и однако... едва ли следовало скапливаться здесь такой массе людей. После катастрофических эпидемий прошлого века население Земли снова растет. Последние годы это стало особенно заметным. Например, тут, за южным полярным кругом. И в то же время для работ, проводимых КОВОСом, людей постоянно не хватает.

Заглянув в одно из многочисленных кафе, Ив обнаружил свободные места у стойки бара. Он вошел и попросил чашку крепкого кофе и рюмку коньяка. Тоненькая голубоглазая девушка, почти ребенок, с русыми волосами и очень белой кожей северянки из Европы, пробежав худенькими пальцами по блестящим кнопкам автоматов, с застенчивой улыбкой придвинула Иву поднос с чашкой дымящейся черной жидкости и маленьким серебряным бокалом. Потягивая крепкий ароматный кофе, Ив заметил, что миниатюрная барменша с любопытством наблюдает за ним.

Когда он отодвинул чашку, она быстро подошла и спросила, не надо ли ему что-нибудь еще.

Он вежливо поблагодарил и, поймав ее взгляд, спросил, как ее зовут.

— Ода, — с готовностью ответила она и, потупившись, добавила: — А вас я знаю... Вы — Ив Маклай из КОВОСа. Правда?

— Откуда вы меня знаете? — искренне удивился Ив.

— Я работала вместе с Дари — вашей сестрой. Мы с ней жили вместе в Мериде на полуострове Юкатан в прошлом году. Я не раз видела, как она разговаривала с вами по видео... Я о вас знаю почти все, — добавила она и смущенно улыбнулась.

— Вы археолог?

— Ой, что вы! Я после нормальной школы. И еще не решила, кем стать. Поработала с археологами и приехала сюда. Чтобы быть поближе... Ну понимаете? К тому, что случится завтра.

Ив не смог удержаться от улыбки:

— А что вас интересует в завтрашнем эксперименте?

— Ну что вы! Ведь такое проводится впервые. И если бы я могла, я бы...

Она не кончила, но Ив понял, что скрывалось за ее восклицанием. Если бы она могла, она добралась бы до самого командного пункта или еще дальше. Сколько людей, особенно молодежи, рассуждает сейчас так же, как она!

— Вы давно в Моусоне? — спросил Ив, с интересом глядя на нее.

— Уже две недели.

— И вам нравится?

— Откровенно сказать, не очень... Но я еще поработаю тут. Будет невежливо, если я уеду сразу после окончания эксперимента.

— Да, пожалуй... А скажите, Ода, вы не думали о том, чтобы поискать какое-нибудь интересное занятие, например, в КОВОСе. Ведь КОВОС...

— Ой, что вы! — быстро перебила она. — Я не гожусь для этого.

Я и дома-то, пока была маленькая, и потом в школе больше всего не любила заниматься уборкой.

«Это как раз то, о чем говорил Вилен», — подумал Ив.

— Нынешняя молодежь ищет, где полегче, — неожиданно вмешался сосед Ива за стойкой. — У вас в КОВОСе работа тяжелая, грязная, опасная к тому же. А им бы порхать... Вот как она, с экватора на полюс.

— Но мы вовсе не ищем легкого пути, — возразила девушка, и ее взгляд, еще мгновение назад мягкий и немного смущенный, стал колючим и резким. — Уверяю вас, на Юкатане было совсем нелегко. Там очень-очень жарко... Я работала строителем. Мы восстанавливали древний храм, и многое надо было делать вручную.

— Игра, — презрительно скривился сосед Ива. — Вот ты попробовала бы обрабатывать землю, хотя бы в огороде, ухаживать за домашними животными, вести хозяйство... Восстанавливала древний храм! Подумаешь! Кому он нужен?

— Людям, но, конечно, не таким, как вы! — отрезала девушка и, густо покраснев, отвернулась.

— Простите, а сами вы чем занимаетесь? — вежливо поинтересовался Ив, поворачиваясь к собеседнику.

— А я — сам по себе. Я из несогласных. Живу собственным трудом. Вместе с семьей.

— Так называемый свободный фермер?

— Или так называемый «иждивенец цивилизации». Вы ведь так нас чаще называете, — он резко акцентировал слово «так».

Ив некоторое время внимательно приглядывался к нему. Крупная, чуть сутулая фигура с широкими плечами. Большая, угловатая голова с резкими чертами лица. Колючий взгляд маленьких, глубоко посаженных глаз. Суровая складка между кустистых светлых бровей, глубокие морщины вокруг рта. Коротко остриженные седеющие волосы. Старомодный, немного мешковатый темный костюм, потертый на локтях и на коленях. Высокие, до колен, сапоги из грубой замши. Его большие красные руки тяжело опирались о стойку бара.

— Ну что? Не приходилось раньше встречаться с такими? — насмешливо спросил он наконец, не глядя на Ива.

— Нет, почему же? — спокойно возразил Ив. — У меня есть друзья среди свободных фермеров.

— Подумать, даже друзья... А вот мои друзья все такие же, как я сам.

— Дело вкуса, — пожал плечами Ив.

— А эти ваши друзья из моего «племени» откуда родом?

— Некоторые живут в Австралии.

— Интересно... А поточнее?

— Северо-запад. Там есть такой поселок Джексонвилль.

— Ба-ба... Чудеса да и только! И я оттуда. Да кого же вы там знаете?

— Например, Роберта Ройки.

— Роба? И я его знаю. Ну, этот хоть и из наших, но чудак... Книги пишет.

— Да, он известный писатель.

— Так если бы писал дельное! А он — о том, что будет... А будет или не будет, почем он знает?

— Он писатель-фантаст, поэтому и пишет о будущем.

— Баловство это! Чистое баловство. Что будет, того никто точно знать не может. Вот взять хотя бы завтрашний день... Получится это у них или не получится?

— Вы об эксперименте? Должно получиться.

— А я вот думаю, что нет. Спросите почему? А потому, что первый блин всегда комом... Вам самому блины печь приходилось?

Ив отрицательно покачал головой.

— А я пек. Знаю. А тебе, красотка, приходилось? — повернулся свободный фермер к голубоглазой барменше, которая с интересом слушала разговор.

— Нет...

— Вот вам, пожалуйста! И еще называется девка. — Он ударил по стойке тяжелой ладонью. — И вспомните завтра мои слова, слова Фёда Бала, — не выйдет это у них... Не выйдет.

— Так зачем же вы сюда приехали? — спросил Ив. — Ведь если «не выйдет», как вы утверждаете, тут может быть опасно. Я имею в виду — в Моусоне...

— А я сам посмотреть хочу. Я человек смелый. У нас все смелые. Настоящие парни только среди нас и остались. Ну и бабы, конечно, тоже. Мы ведь все сами делаем. Вот этими руками. И все умеем... А они... — он презрительно глянул направо и налево. — Да отключи тут кто сейчас тепло, и свет, и воду, ведь половина запросто пропадет, потому что ничего делать не умеют. Вот как она, — он кивнул на юную барменшу. — Ведь она только и может, что кнопки нажимать, а случись ей самой кофе готовить...

— Неправда, — возмутилась девушка. — Я умею.

— По-моему, вы несколько преувеличиваете, — заметил Ив. — Конечно, привыкнув жить с удобствами, современные люди во многом зависят от техники, автоматов. Но ведь они сами создали все это и в случае необходимости сумеют поправить, восстановить.

— Нет, меня вы не разубедите, — угрюмо сказал Фёд Бал. — Я всю жизнь полагаюсь не на автоматы, а вот на это, — и он потряс своими тяжелыми красными руками. — Они-то меня никогда не подведут.

— Так зачем все-таки вы сюда приехали? — снова спросил Ив. — Если говорить серьезно!

— А я правду говорю... Посмотрю, как оно не выйдет, и потом на весь свет кричать буду, что хозяина нет, что добро портят... Вода, что есть ценнее ее? А ее километрами кубическими в космос! Да хорошо бы в космос для дела, а тут псу, простите меня, под хвост.

— Ну, вода эта никуда с Земли не денется, — с улыбкой заметил Ив. — Особенно если эксперимент не удастся. Все прольется дождями. И на вашу ферму тоже.

— А моей ферме лишние дожди ни к чему.

— Пусть так... Ну, покричите, что ученые неправильно сделали, а потом что? Эксперимент все равно повторят.

— Не повторят. Если все кричать начнут, не повторят. И тогда настоящих хозяев в Высший Совет изберем.

— Вот что! Но ведь вас очень мало, Фёд, таких, как вы, свободных фермеров, отказавшихся от машинной цивилизации.

— Больше станет, если вот так добром бросаться будете. С нами многие пойдут.

— Никто с вами не пойдет! — крикнула вдруг Ода. — Неправда это, что вас будет больше. Молодежь не пойдет с вами. Молодежь, рожденная на ваших фермах, бежит оттуда и не возвращается. Я-то знаю. Молодежь с теми, кто завтра нажмет кнопку там, на ледяном плато.

— Видали, — презрительно сказал Фёд Бал. — Она знает! Откуда ты можешь знать?

— Я тоже выросла на ферме — только на севере, в Скандинавии. Мой отец, как вы... Но мы все — братья и я, — мы не будем продолжать его работу. И когда отцу станет трудно, он покинет ферму, будет жить с кем-то из нас, и поля его фермы снова зарастут лесом.

Странно, что Фёд Бал не нашелся сразу, что ответить. Он сгорбился еще больше и принялся барабанить толстыми пальцами по краю стойки. Потом пробормотал со вздохом:

— Потому что глупые. Только поэтому. Все твердят, что люди умнеют, а они глупеют... Да...

Он поднялся и, кивнув Иву, тяжело ступая, вышел из кафе.

Ив взглянул на Оду и рассмеялся:

— Вот вы какая! Спасибо за помощь!

— Ну что вы! В чем я вам помогла?

— В споре. Ваш пример убедил его больше, чем все мои слова.

— Просто его дочка тоже убежала с фермы. Я уверена.

Ив поднялся.

— Уже уходите, — грустно сказала Ода. — Посидели бы еще.

— Нет, мне пора.

— А завтра? — голос ее дрогнул. — Вы ведь, наверное, будете там?.. Далеко?

— Буду.

— Ой, — глаза ее снова заискрились, — а вы не могли бы?..

— Что?

— Взять меня с собой.

Он развел руками.

— Ну ладно, — сказала она грустно, — по крайней мере, приходите... на обратном пути, после всего...

— Хорошо, — кивнул он, не предполагая, что не сможет выполнить свое обещание.

* * *

К полудню на командном пункте все было готово. Оставались последние минуты до начала Антарктического эксперимента. Члены Комиссии уже заняли свои места в полукруглом подземном зале, высеченном внутри гранитного нунатака[20] в ста километрах от эпицентра запуска. Здесь собрались представители всех верховных органов, которым народы Земли доверили управление планетой, — знаменитые инженеры, выдающиеся ученые, мудрые администраторы. Ив был одним из самых молодых среди них, тем не менее ему предложили место в первом ряду, возле Рема, который сидел рядом с председателем Комиссии — вице-президентом Всемирной Академии Наук. Перед вице-президентом на пульте управления выделялись четыре большие красные кнопки. Это были кнопки запуска ледяных массивов. Но сегодня должна была сработать лишь одна — таково было требование КОВОСа, и Ив присутствовал тут как полномочный представитель этого важнейшего органа, ответственного за жизнь и здоровье жителей Земли.

В ярко освещенном зале царила напряженная тишина. Лица собравщихся были очень серьезны, на некоторых читалось волнение. Даже вице-президент Академии с трудом скрывал беспокойство и, оглядывая присутствующих из-под нахмуренных седых бровей, нервно потирал пухлые розовые руки.

— Готовность пять минут, — бесстрастно объявил голос в одном из динамиков. Присутствующие замерли, и взгляды многих устремились к большому центральному экрану пульта управления, на котором пока расстилалась лишь снежная равнина под ярко-синим куполом неба.

— А погода портится, — сказал кто-то. — Ветер усиливается, и горизонт начинает заволакивать.

— Успеем, — словно про себя заметил вице-президент. — Синоптики предсказали изменения погоды через полтора часа, а нам достаточно десяти минут.

— Если все пройдет успешно, — снова сказал кто-то сзади.

— Сейчас не нужны лишние слова, — мягко возразил вице-президент, и опять все замолчали. В тишине стали слышны удары метронома, отсчитывающего последние секунды перед запуском.

— Готовность две минуты, — прозвучало под низкими сводами. Снова все замерли, и теперь уже все взгляды обратились к центральному экрану.

— Моусон? — негромко спросил вице-президент.

— Моусон — готовность сто процентов, — тотчас отозвался один из динамиков.

— Благодарю...

И снова удары метронома, звучащие теперь подобно гонгу.

Ив бросил быстрый взгляд на Рема. Лишь он один казался невозмутимым. Он даже не глядел на центральный экран. Подперев ладонью подбородок и слегка прищурившись под темными очками, он следил за показаниями контрольных приборов.

— Готовность минута!

В зале послышался тяжелый вздох. У Ива мелькнула мысль, что вздохнули сразу все присутствующие. Ив затаил дыхание. Последние секунды... Ряд цифр, и с последней вице-президент нажал кнопку на пульте.

Сначала Иву показалось, что ничего не произошло, но тотчас же белая равнина в центре экрана начала горбиться, над ней стал расти ледяной купол, быстро превратившийся в высокую голубоватую колонну. Колонна поднималась все стремительнее, и вдруг из-под нее вырвались гигантские клубы пара, сверкнуло ослепляющее пламя, и на экране заклубился исполинский смерч, скрывший и саму ледяную равнину, и синее небо над ней.

Послышались звонки, на пульте замигали ряды сигнальных ламп, зазвучали голоса, сообщающие серии цифр, вспыхнули и осветились боковые экраны. На мгновение Ив потерял представление, что, собственно, происходит. Но члены Комиссии сидели молча, и Рем спокойно переводил взгляд с одного светового табло на другое.

И вдруг Ив интуитивно понял, что случилось нечто непредвиденное, нечто такое, чего присутствующие не ждали... Резкое движение руки Рема, шелест голосов за спиной, негромкий, но назойливый писк какого-то сигнала, перекрывший все остальные звуки... Ив быстро взглянул на Рема. Сплетенные пальцы его рук были судорожно сжаты, а напряженный взгляд устремлен на один из боковых экранов. Ив отыскал глазами этот экран. На нем на фоне синего неба протянулся широкий дымный шлейф, который впереди, там, где должна была находиться ледяная колонна, закручивался винтом.

Снова послышались серии цифр. Теперь они звучали тревожно и сбивчиво.

— Кажется, не сработала часть ракетных аппаратов, — громко сказал кто-то.

— Включили корректирующие двигатели? — спросил вице-президент, наклоняясь к Рему.

— Нет, — резко ответил тот. — Это лед... Нарушилась целостность массива. Сейчас колонна начнет разрушаться.

— Что предпринимаем? Ваше мнение, коллеги, — вице-президент обвел быстрым тревожным взглядом присутствующих.

— Десять секунд на решение, — добавил Рем.

— Надо уничтожать, — сказал кто-то.

— Да.

— Да.

— Может быть, удастся вывести на орбиту хоть часть массива?

В этот момент дымная спираль на экране разделилась на две.

— Уничтожаем, — громко сказал Рем. — В нашем распоряжении не более пяти секунд.

Так как вице-президент еще колебался, Рем протянул руку и сам нажал кнопку с черной обводкой. Тотчас в голове дымной спирали, разделившейся уже на несколько тонких нитей, сверкнула яркая искра и стало набухать белое облако, быстро превратившееся в тяжелую серую тучу.

— Ну вот и все, — послышалось сзади.

— Нет, — резко возразил Рем. — Автоматика не сработала, а мы опоздали. Возможно, даже вероятно падение больших глыб льда и металлических обломков. Необходимо объявить общую тревогу.

— Предполагаемый радиус разлета? — быстро спросил вице-президент.

Рем указал на табло:

— Вот высота, на которой уничтожен объект, а это — радиус. Моусон в угрожаемой зоне. Падения могут начаться через пять–семь минут.

— Объявляйте.

— Уже объявлено.

— Остается ждать итогов, — нервно рассмеялся кто-то.

— Вероятность повреждения искусственных сооружений невелика, — сказал вице-президент, — а людей, если, конечно, все выполнили требования инструкции, ничтожна.

— Итак, полная неудача? — спросили сзади.

— В связи с условиями, выдвинутыми КОВОСом, да, — задумчиво произнес вице-президент. — Это своего рода ультиматум академика Вилена: только в случае успешного вывода на орбиту первого блока после анализа итогов — второй запуск. Теперь, поскольку первый блок вывести не удалось...

Он умолк и пожал плечами.

— Значит, первая неудача поставила под сомнение весь эксперимент?

— Антарктический эксперимент с самого начала предусматривал четыре запуска, — спокойно сказал Рем. — Четыре, а не один. Авторы проекта с самого начала допускали, что из четырех запусков полностью успешным может оказаться лишь один. Позиция академика Вилена поставила всех нас в очень жесткие рамки, поэтому мы долго колебались, какой блок выбрать для первого запуска. И ошиблись.

— Что вы предлагаете? — спросил вице-президент.

— Я считаю, что запуск мог бы быть продолжен в соответствии с первоначальным планом. У нас остались три полностью подготовленных объекта и есть еще время. Но сейчас, по-видимому, все зависит от мнения представителя КОВОСа. Если он считает, что в создавшейся ситуации эксперимент должен быть приостановлен, я не стану возражать. И вероятно, никто из высокой Комиссии тоже.

— Можно было разговаривать, если бы тут находился сам академик Вилен, — заявил один из членов Комиссии, — а сейчас все это пустая трата слов.

— Но здесь полномочный представитель Вилена с правом решающего голоса, — возразил вице-президент. — Давайте выслушаем и его мнение.

Все взгляды устремились на Ива.

«Вот о чем говорил Вилен, — мелькнуло у него в голове, — кажется, сейчас все зависит от моего слова. Вилен тогда упомянул р способности нестандартно мыслить. А могу ли я мыслить нестандартно? Как поступить?..»

В зале наступила полная тишина, члены Комиссии напряженно ждали, и вдруг в эту тишину ворвался резкий тревожный голос, шедший с одного из экранов:

— Экстренное сообщение. Купол наземной части Моусона пять минут назад сильно поврежден падением космического объекта. В городе пожары. Связь прервана.

Члены Комиссии заговорили все разом. Многие поднялись со своих мест.

«Это решение, — подумал Ив. — И оно пришло само. Вилен оказался прав». Ив вдруг вспомнил Оду. «Что, если она не воспользовалась подземным убежищем?..»

— Заседание закрывается, — громко сказал вице-президент. — Но в связи с разрушениями в Моусоне нам всем пока придется остаться здесь.

— Подождите, — раздался резкий голос Рема. Наклонившись к переговорному устройству, он что-то спросил и поднял руку, требуя тишины. Все смолкли. На одном из боковых экранов появилось лицо диктора публичной информации:

— По вашей просьбе повторяю экстренное сообщение: «Падение неопознанного космического объекта на город Моусон произошло в двенадцать часов пятьдесят восемь минут по местному времени. В двенадцать пятьдесят восемь... В городе большие разрушения и пожары. Туда уже направлены группы спасателей».

Рем снова поднял руку:

— Все слышали? В двенадцать часов пятьдесят восемь минут. За две минуты до нашего запуска. Катастрофа в Моусоне никак не связана с Антарктическим экспериментом.

— Заседание продолжается, — объявил вице-президент. — Слушаем мнение представителя КОВОСа коллеги Ива Маклая.

Ив повернулся к Рему:

— Время возможного падения неуничтоженных обломков первого объекта уже истекло, не так ли?

— Да, — сказал Рем, с интересом глядя на него.

— Можем мы получить информацию о последствиях?

— Конечно.

Рем снова наклонился к микрофону. Ив не расслышал того, что он сказал, но тотчас же центральный экран запестрел сериями цифр, а инженер, появившийся на одном из боковых экранов, коротко сказал «нет».

— На обитаемых участках угрожаемой зоны, где был установлен контроль, падений не зарегистрировано, — сказал Рем.

— Как представитель КОВОСа я считаю, что Антарктический эксперимент может быть продолжен, — громко объявил Ив. — Сегодня же. Сейчас же, поскольку время, отведенное для него, еще не истекло.

— Есть возражения? — спросил вице-президент.

Ответом было молчание.

— Тогда продолжаем.

Последовавшие полчаса были, пожалуй, самыми трудными в жизни Ива. Он не сомневался в своем праве принять решение, но отчетливо понимал, какую тяжесть ответственности принял на себя, может быть вопреки желанию Вилена. Он почти не слышал переговоров членов Комиссии с контрольными постами, последней проверки готовности, счета времени. Он страстно желал лишь одного — чтобы все это кончилось как можно скорее. Когда вице-президент протянул руку, чтобы нажать кнопку второго запуска, Ив зажмурился, а потом стал глядеть не на экраны, а на Рема. На этот раз Рем оставался спокойным до конца, до того момента, когда вице-президент, поднявшись, пожал ему руку и громко поздравил с успехом.

Тут все заговорили сразу, перебивая друг друга, и только Ив сидел молча, страшно вдруг ослабевший, и думал о том, что теперь надо как можно скорее вернуться в Моусон и найти Оду.

Рем, выбравшись из толпы, окружившей его и вице-президента, подошел к Иву и положил руку ему на плечо.

Ив поднял глаза.

— Все, — сказал Рем, — пошли. Сейчас начнется пресс-конференция.

— Так он летит? — тихо спросил Ив.

— Конечно. Уже на орбите.

— А сколько?

— Почти весь запущенный массив. Более девяноста процентов. Начинаем новую эпоху строительства в ближнем космосе! — И, наклонившись к самому лицу Ива, тихо добавил: — Спасибо от имени всех авторов проекта. Спасибо, что поверил.

* * *

В Моусон Ив попасть так и не смог. Там уже велись восстановительные работы, но из района эксперимента связь с ним была затруднена. Иву удалось только узнать, что наземная часть города пострадала довольно сильно, отель «Южный полюс» и прилегающие кварталы разрушены. Причина катастрофы и число жертв еще уточнялись. Выяснить судьбу Оды Ив не успел. Сразу же после рекогносцировочного полета к эпицентру запуска он получил распоряжение Вилена немедленно прибыть на Главную Базу КОВОСа. Он вылетел тотчас же — первым рейсом через Австралию. Этим же рейсом улетела и часть членов Комиссии. Рем был в числе провожавших. Ему предстояло задержаться в Антарктиде еще некоторое время. Он был включен в состав Комиссии, которая расследовала причины катастрофы в Моусоне.

— Жду на следующий запуск, — сказал он на прощание Иву, крепко пожимая руку.

— Думаю, что мне никогда больше не поручат подобной миссии, — с грустной усмешкой ответил Ив. — Тем не менее хотел бы обратиться к вам с просьбой...

— Сделаю все, что в моих силах.

— Спасибо, Рем. Вы вскоре попадете в Моусон. Попытайтесь разыскать там одного человека... одну девушку. Я, конечно, не знаю, что с ней. Она работала в баре вблизи отеля «Южный полюс». Я запрашивал о ней, но...

— Понимаю. Как ее зовут?

— Ее звали Ода. Маленькая голубоглазая блондинка лет... семнадцати. Откуда-то из Скандинавии... Перед приездом в Моусон работала в Мексике с археологами, с моей сестрой. Больше я о ней, к сожалению, ничего не могу сказать, но...

— Все понял. По приезде в Моусон сразу же наведу справки и сообщу вам. Но куда сообщать?

— Вероятно, на Главную Базу КОВОСа.

— Тогда ждите быстрых известий, Ив.

— Спасибо, Рем. Прощайте.

— До новых встреч, друг мой. Надеюсь, вскоре я смогу начать ваше приобщение к таинствам йоги. Вы убедитесь, как это важно в вашей работе.

На последней ступеньке трапа Ив оглянулся. Рем с непокрытой головой продолжал стоять внизу у трапа. Резкие порывы ледяного ветра лохматили его густые темные волосы. Он придерживал руками очки и, поймав взгляд Ива, улыбнулся. Унося в памяти его прощальную улыбку, Ив шагнул внутрь авиона.

Тревога

Вечером того же дня Ив торопливо шел по обсаженной олеандрами аллее к круглому белому зданию Главной Базы. Высоко в небе ярко светила полная луна. Серебристая лунная дорога пролегла по светлой поверхности океана до самого горизонта. Теплый влажный воздух был насыщен пряным ароматом цветов. Вокруг здания Базы неподвижно застыли широкие султаны пальм. Резкие тени острых листьев исчертили мрамор стен причудливыми орнаментами. Подходя к зданию, Ив замедлил шаги. Он хорошо знал вспыльчивость Вилена и ожидал бури. Однако все получилось иначе.

Несмотря на поздний час, Вилен ждал его в своем рабочем кабинете. Он сидел сгорбившись, выглядел очень усталым и сильно постаревшим. Печально покачав головой в ответ на приветствие Ива, он жестом предложил ему сесть в кресло напротив себя.

Ив напряженно ждал, сжав пальцы и закусив губы, но Вилен молчал и как будто позабыл о его присутствии. Ив совсем растерялся. Никогда еще он не видел Вилена таким. И вдруг, неизвестно почему, у Ива возникла мысль, что состояние Вилена никак не связано с Антарктическим экспериментом, что причина совсем в другом. Здесь, на Базе, что-то случилось. Что-то трагическое...

— Что-нибудь произошло, Учитель? — тихо спросил Ив. — Я ведь не ошибся?

— Да, мой мальчик. Боюсь, что случилось непоправимое. И виноват я... •

Ив мгновенно понял:

— Дари... — начал он и умолк, ощутив вдруг нестерпимую горечь во рту.

Вилен еще ниже опустил голову:

— Да.

— Она... Еще жива?..

— Да... Но... Состояние очень тяжелое.

— Где она?

— В Центральном госпитале на Гавайях. Риш там с ней. Но...

— Это паралич?

— Да. Откуда ты знаешь?

— Она спускалась под воду у острова Гуам?

— Да. Я — я ей разрешил, хотя не должен был этого делать. Но откуда тебе известно, Ив?

— Неважно. Это потом... Я сейчас же лечу к ней, но хотел бы еще знать...

— Мое подозрение... Ты помнишь? Рыбы уплывали не напрасно, мой мальчик. Это какая-то адская подводная лаборатория. Конец прошлого века. Была так засекречена, что никто не догадывался. Вероятно, утечка неизвестного нам газа. Легкие скафандры оказались недостаточной защитой. И Дари не единственная жертва.

— Опасность распространяется?

— По-видимому... хотя медленно. Необходимы срочные меры. Кое-что уже предпринимается. Я сейчас лечу на Гуам. Ждал только тебя, Ив. И хочу тебя просить...

— Понял. Поеду с вами.

— Спасибо... Ты ведь работал вблизи тех мест. Сейчас это важно.

— Значит, моя ошибка, Учитель? Я пропустил эту лабораторию при подводном поиске?

— Вовсе нет. Этот квадрат никогда детально не обследовался. Большие глубины. Кто бы мог подумать, что подобное сооружение сумели так засекретить! Твоя сестра догадалась и решила задачу... Но слишком дорогой ценой. Я предвидел и не успел предостеречь. Пришлось слишком долго задержаться у Одингвы. Там тоже беда... Встреча с каким-то загадочным космическим объектом. Одингва ранен, к счастью, не очень серьезно. А эта его металлическая конструкция, за которой он безуспешно гонялся, — она вообще исчезла... Возникло предположение, что это вовсе не обломок старой земной конструкции.

— А что же?

— Этим вопросом сейчас занялись астрономы и космологи из Всемирной Академии. Может оказаться все что угодно, но пока не следует спешить с выводами.

— Внеземная цивилизация?

— Кто знает... Нельзя исключать даже это.

— И все-таки, Учитель... Почему вы не послали на Гуам меня? Вероятно, там я смог бы принести больше пользы.

— Не знаю, не знаю... На Гуаме все быстро прояснилось именно благодаря Дари. Она разыскала какой-то старый документ в полузабытом архиве военной базы, которая некогда существовала на этом острове. Как историк, она сразу захотела сама проверить возникшее предположение, а я недооценил опасности. Никогда не прощу себе этого! Что же касается тебя, Ив... Твоя антарктическая миссия была очень серьезна. А потом я уже не хотел тебя отрывать. Но сейчас наша главная задача обезвредить «посылку» прошлого, обнаруженную Дари. Туда бросаем главные силы КОВОСа. Почти все работы пришлось приостановить. Для КОВОСа теперь главное — Гуам.

— В Антарктиде... — начал Ив.

— Там ты поступил правильно, мой мальчик. И, по-видимому, хорошо, что там оказался именно ты, а не я...

— «Кварк-7» совершил посадку на берегу лагуны у парка, — послышался голос дежурного с экрана внутренней связи.

— Мы идем, — ответил Вилен. — Каковы последние сообщения?

— Важнейших два, — объявил дежурный, появляясь на экране. — Первое: состояние Дари несколько улучшилось. Главный врач передал, что появилась надежда. Второе: разрушения в Моусоне произведены фрагментом металлической конструкции, сошедшей с околоземной орбиты. При восстановительных работах обнаружен обломок этой конструкции. Датировка и происхождение уточняются...

— Ну, слава богу, — чуть слышно прошептал Вилен, и эта старинная формула взволновала Ива даже больше, чем само сообщение. Он хотел сказать Вилену что-то очень важное, но мысли странно разбегались. Почувствовав, что губы его дрожат, Ив поспешно отвернулся.

За широким окном порыв ночного бриза шевельнул освещенные луной кроны пальм. Лунная дорога, потревоженная ветром, сверкала и переливалась живым серебром. На рифах забелела кайма прибоя. Только воды лагуны еще оставались спокойными и тускло блестели, словно большое старинное зеркало. Но на дальних рифах, которые запирали вход в лагуну, уже возникала кайма прибоя, и от нее по гладкой поверхности лагуны стала расходиться широкая ленивая зыбь. Слева, на самом берегу, где находилась посадочная площадка, над вершинами деревьев неярко горели разноцветные стартовые огни «Кварка».

— Нас ждут, Учитель, — тихо напомнил Ив, не отрывая взгляда от окна.

— Сейчас, — задумчиво сказал Вилен. — Дай мне подумать минуту. Это второе сообщение... Значит, не метеорит, а фрагмент металлической конструкции. Мне этот «метеорит» с самого начала не давал покоя, — продолжал Вилен, рассуждая с самим собой вслух. — Попадание метеорита в город, да еще в такой момент. За две минуты до запуска с Земли ледяных глыб. Вероятность подобного совпадения бесконечно мала, Ив. Ты понимаешь? А не тот ли это космический летучий голландец, за которым гонялся Одингва? Тогда... Это уже похоже на логичные действия. Уход от преследования, потом... переход в атаку. Если я прав, перед человечеством встает новая проблема невообразимой важности. Ты понимаешь? Должен существовать Некто, создавший эту конструкцию и направивший ее на купол Моусона...

— Вы имеете в виду, Учитель, космический корабль иной цивилизации в окрестностях Солнечной системы?

— Корабль, эскадру, разведчиком которой могла быть конструкция... Тогда ее самоуничтожение — это и атака и предостережение Земле. Странные мысли приходят мне в голову. Опасаюсь, что мы вступаем в трудный период нашей истории, Ив... Да, похоже... И все-таки главное сейчас Гуам, — уже совершенно другим голосом заключил Вилен, поднимаясь из-за стола. — Скорее туда и за дело.

Ив быстро взглянул на старого академика.

Перед ним снопа был прежний Вилен.

Штаб на Гуаме

Они прилетели на Гуам с рассветом. Ив ждал суеты, скопления людей, тревожных сообщений, но в маленьком аэропорту острова все выглядело как обычно.

Встретил их только Мики — инспектор КОВОСа но северо-западной области Тихого океана, маленький, коренастый, широколицый, уроженец Японских островов. Ив хорошо знал Мики по предыдущей работе в группе мусорщиков океана. Они несколько лет обследовали соседние квадраты дна. Мики был старше Ива. В свое время Ив многому у него научился и отлично знал, что за сдержанностью, лаконичностью, даже некоторой внешней суровостью Мики скрывается огромный талант исследователя, сердце энтузиаста, навсегда отданное КОВОСу, и трезвая отвага поисковика.

— Пока все в норме, — вместо приветствия сказал Мики и, по старинному обычаю своей родины, низко поклонился Вилену, а затем Иву.

Вилен удовлетворенно кивнул. Ив похлопал старого товарища по плечу, и Мики, улыбнувшись одними глазами, тоже провел узкой смуглой ладонью по плечу Ива.

Они быстро прошли через холлы аэропорта, в которых в этот ранний утренний час пассажиров не было, и сели в открытый белый электромобиль, стоявший у подъезда.

— Ко мне? — полувопросительно произнес Мики, включая двигатель.

Вилен, который сел рядом с Мики, молча кивнул, и электромобиль бесшумно тронулся с места и, стремительно набирая скорость, понесся вперед по широкой многополосной ленте бетона, обсаженной цветущими магнолиями.

Прямая, как стрела, автострада была почти пустынна. Она то плавно поднималась на прибрежные холмы, то спускалась в долины. С холмов открывалась широкая панорама утопающих в зелени прибрежных террас и бледно-голубая гладь океана, переливающаяся в лучах низкого утреннего солнца; в долинах дорогу словно сжимали зеленые стены густой растительности, над которыми возвышались стройные колонны пальм, украшенные пышными султанами широких зеленых листьев. Кое-где среди зелени мелькали разноцветные крыши зданий, вспыхивали, отражая солнечные лучи, стекла окон. Упругая волна теплого воздуха заставила Ива откинуться на мягком сиденье, и он с наслаждением подставил ей лицо, опаленное суровыми ветрами Кергелена и Антарктиды. Некончающаяся струя теплого воздуха, рожденная скоростью, несла с собой пряные запахи цветов, солоноватую влажность океана и воспоминания о тех днях, когда Ив работал тут, а в свободные часы вот так же стремительно носился по дорогам острова, положив одну руку на руль электромобиля, а другой обняв смуглые плечи Ирмы. Опять она... В Антарктиде он почти не вспоминал о ней. Стало даже исчезать ощущение пустоты, с которой он жил последние месяцы.

Конечно, он был очень занят. Чувство огромной ответственности и волнения последних дней отодвинули на дальний план все остальное. И если быть совсем откровенным, немалую роль сыграла Ода... Как ни странно, встреча с тоненькой голубоглазой русоволосой девочкой из маленького кафе в Моусоне помогла ему преодолеть боль утраты, которую он носил в себе. Достаточно было вспомнить Оду, и все становилось простым и легким... И он возвращался к этим воспоминаниям, как к лекарству. Он был почему-то твердо убежден, что с Одой ничего не могло случиться, что они еще встретятся, хотя Моусон разрушен, а о судьбе Оды он ничего не знает. Просто удивительно, что эта девочка почти вытеснила Ирму из его воспоминаний.

Но вот сейчас здесь, на Гуаме, Ирма снова возвратилась так зримо. Он, конечно, был несправедлив к ней. Очень. Он просто не имел права забывать дней, проведенных с ней на Гуаме. Да разве только Гуам!..

Утро словно потускнело от этих мыслей, небо стало блеклым, и зелень уже не казалась такой яркой и свежей, как в начале пути, когда они только что отъехали от аэропорта.

Тяжелый вздох вырвался из груди Ива, и он закрыл глаза.

— Не волнуйся, Ив; твоей сестре лучше, — сказал Мики, не оборачиваясь. — Я говорил с врачом перед вашим прилетом. Он считает, что главная опасность миновала.

— Спасибо, — пробормотал Ив, чувствуя, что краснеет.

— Ее надо как можно скорее переправить в Москву, — сказал Вилен. — Сразу, как станет возможна транспортировка.

— Там уже целый консилиум медиков из Москвы, Токио, Сан-Франциско, — ответил Мики. — Все должно быть хорошо.

«Но дельфины погибли», — подумал Ив. Он хотел рассказать об этом, но почувствовал, что сейчас не может.

Мики убавил скорость и повернул с автострады на одно из ответвлений. Через несколько минут электромобиль остановился возле небольшого кубического здания из темного стекла и металла, расположенного в глубине старого парка.

— Прошу вас, — сказал Мики, распахнув нажимом кнопки все дверцы машины. — Поговорим немного здесь, а в восемь ноль-ноль общее обсуждение у академика Тора. Он прилетел вчера, остановился в соседнем отеле.

— Значит, и Тор приехал, — удовлетворенно кивнул Вилен. — Это превосходно...

— Прибыли все, кого вы называли, — сказал Мики, протягивая руку в сторону стеклянных дверей виллы.

— Превосходно, — повторил Вилен.

Повинуясь жесту Мики, двери бесшумно раздвинулись.

Ив бросил взгляд на свои часы. Они показывали семь тридцать две местного времени. «У нас всего двадцать минут», — подумал Ив, входя вслед за Виленом в прохладный сумрак холла. В холле Мики снова приветствовал их низкими поклонами, по древнему обычаю своей родины. Вилен очень серьезно повторил ритуал изысканной древней вежливости, и Ив вынужден был последовать его примеру.

— Итак, — вопросительно начал Вилен, когда они втроем устроились за низким столиком, на котором был сервирован легкий завтрак.

— Ни одна проба воды и воздуха не показала присутствия каких-либо ядовитых субстанций. Только обычное загрязнение, — тихо сказал Мики.

— Но ореол отравления расширяется?

— Ореол губительного воздействия на живые организмы, по-видимому, несколько расширяется, — подумав, ответил Мики. — Но по-прежнему никто не знает, что это такое.

— Вы говорили об утечке неизвестного очень токсичного газа, Учитель, — заметил Ив.

— Одна из гипотез, — кивнул Мики.

— А что достоверно?

— Положение эпицентра, радиус зоны, в пределах которой все живое уничтожено, ширина пустынной зоны, откуда все живое мигрировало, — перечислял Мики. — Кроме того, ориентировочный радиус зоны, куда не заходят больше косяки рыб; радиус зоны, которую перестали посещать дельфины. По нашим данным, радиусы трех последних зон увеличиваются, из чего мы заключаем о продолжающемся распространении опасности.

— Так что же это такое?

— Пока никто не знает.

— А что в эпицентре?

— Какое-то крупное сооружение под защитной полусферой. Полусферу раздавило давлением воды, может быть, только в этом году или немного раньше. Вы увидите кадры подводных съемок.

— Глубина?

— Около шести километров.

— А размеры этого сооружения?

— Диаметр защитной полусферы сто двадцать метров. Несмотря на такие размеры, ее не удавалось до сих пор обнаружить, ибо она служила не только для защиты сооружения, но, по-видимому, и для маскировки.

— Так что же это все-таки такое? — снова воскликнул Ив.

Мики молча пожал плечами.

— Это мы и должны прежде всего выяснить, — задумчиво сказал Вилен, терябя свою бородку.

— Но в такой ситуации возможны любые неожиданности.

— Неожиданности? — поднял брови Мики. — В нашей работе не должно быть неожиданностей, Ив. Неожиданностью может быть только собственная смерть. И то не всегда... Все остальное надо предвидеть.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Вилен.

— Прежде всего смиренно умоляю закончить завтрак. Через десять минут нам следует быть на общем обсуждении. У меня есть предложение и, с вашего разрешения, выскажу его, если не найдется лучшего.

— Тогда поехали, — сказал Вилен, поднимаясь.

* * *

Обсуждение, на котором председательствовал академик Тор, затянулось. Мнения разделились. Представители высших планирующих органов и большинство членов Всемирной Академии во главе с Тором считали, что обнаруженный опасный объект должен быть возможно скорее уничтожен подводным термоядерным взрывом. Ученые биологи, химики и большинство сотрудников КОВОСа, присутствующих на обсуждении, настаивали на проведении дополнительных исследований. Вилен только отвечал на обращенные к нему вопросы, но мнения своего не высказывал. Прикрыв ладонью глаза, он, казалось, безучастно слушал выступавших. Даже когда на большом экране замелькали объемные кадры подводных киносъемок, Вилен не изменил позы. Вероятно, он уже смотрел эти фильмы не один раз. Ив сидел за спиной Вилена. Молчание старого академика удивило и расстроило Ива. Когда они летели на Гуам, по отдельным репликам Вилена можно было заключить, что глава КОВОСа везет готовый план действий. А теперь он не только не принял участия в споре, но даже не пытался парировать откровенных и, как казалось Иву, несправедливых упреков.

Кончил выступать один из академиков, и слова попросил Мики.

— Я внимательно выслушал всех уважаемых ораторов и постараюсь быть кратким, — сказал он. — Я согласен с теми, кто говорил о продолжении исследований. Необходимо уточнить потенциал опасности. Но сгущение сети наблюдательных пунктов и применение новых, более совершенных методов анализа, предлагаемое коллегами — химиками и биологами, кажутся мне недостаточными. В наших руках прекрасная, совершенная автоматика. Но еще никто не создал автомата более совершенного, чем сам человек. Я предлагаю рекогносцировку. внутри объекта. Я готов выполнить ее, если уважаемые коллеги доверят мне эту честь.

Мики поклонился и сел. Воцарилось глубокое молчание.

«Он опередил меня, — подумал Ив. — Ведь я думал именно об этом, с того самого момента, как узнал о подводной лаборатории. Я только ждал, что скажет Вилен». Он взглянул на старого академика, но Вилен продолжал сидеть молча, прикрыв рукой глаза.

Постепенно зал заседаний как бы оживал. Присутствующие начали тихо переговариваться. Потом послышался спокойный голос Тора:

— Отдает ли коллега себе отчет в том, что его предложение равнозначно самоубийству? В нашем распоряжении пока нет скафандров, способных надежно противостоять опасности. И мы не можем создать их, пока не будем точно знать, с чем имеем дело. Мы уже установили, что вся документация, касающаяся этой странной лаборатории, была уничтожена во время событий две тысячи пятого года, когда революционные народы выступили против милитаристов. Документ, обнаруженный Дари Маклай, — единственный сохранившийся и сам по себе ничего не дал бы, если бы не ее поразительная интуиция историка. Но ее судьба вам известна. А также судьба тех, кто уже после нее отважился проникнуть во вторую зону — зону миграции. Вы же предлагаете исследование эпицентра опасности.

— Я осмелился выступить со своим предложением лишь после того, как смог убедиться, что других радикальных способов не предложено, — сказал Мики. — Я все продумал. Паралич наступает через шесть-восемь часов после проникновения в зону миграции. Дари Маклай побывала в первой зоне вблизи эпицентра. Ее заболевание началось через три часа после возвращения, то есть через пять часов после проникновения в зону смерти. У того, кто проникнет в эпицентр, времени может оказаться меньше, но во всех случаях паралич наступает не мгновенно, значит, можно успеть передать оттуда собранную информацию. А именно она необходима для принятия окончательного решения. Здесь уже произнесены обвинения КОВОСу, то есть всем нам. Если они справедливы, то только один из нас, кому люди Земли доверили свою безопасность, должен отвести эти обвинения. Отвести любой ценой. Я кончил. Простите, что на этот раз не был краток.

Ив подумал, что это действительно было самое длинное выступление Мики, которое ему когда-либо довелось слышать.

Спор разгорелся с новой силой теперь уже вокруг вопроса о том, имеет ли право человек Земли сознательно идти на смерть, даже если он ценой своей жизни искупает чью-либо вину, ошибку или отводит опасность от многих.

Ив уже собрался попросить слова, когда неожиданно встал Вилен.

— Не кажется ли вам, друзья мои, что мы попусту тратим драгоценное время? — начал он совсем тихо.

Иву показалось, что слова Вилена не расслышат те, кто сидит далеко; он поднял руку, призывая к тишине. Но зал уже затихал.

— Времени у нас мало, — продолжал Вилен, оглядывая притихший зал. — Мы знаем, что радиус опасной зоны продолжает увеличиваться. Через несколько дней пребывание на этом острове может стать опасным. Потом наступит, черед густонаселенных Японских островов. К сожалению, мы не располагаем сейчас надежным способом оценки масштаба бедствия, кроме способа, предложенного коллегой Мики. Это говорю вам я — глава КОВОСа — перед лицом возникшей перед нами опасности. Вероятно, через месяц-два, через год можно будет предложить что-то другое. Мы не располагаем таким временем. В сложившейся ситуации есть доля вины КОВОСа, в первую очередь — моей вины, конечно. Те, кто так считает, имеют для этого основания. Но сейчас дело уже не в том, кто виноват больше. Надо посмотреть в лицо опасности, трезво оценить ее и уже потом принять окончательное решение. Термоядерный взрыв, даже если он надежно выжжет этот нарыв минувшего, не объяснит, с чем мы столкнулись. И кроме того, рассеяв на глубине частицы ныне существующей опасности, взрыв может не ликвидировать ее полностью. В том загрязнении, которое создаст он сам, могут притаиться и более грозные враги. И мы снова столкнемся с ними спустя некоторое время. Мы ведь не знаем, для каких адских целей создавалась эта лаборатория. Не исключено, что она не одна. Даже на дне океана ее надежно замаскировали. Зачем? А если от нее тянутся нити к другим адским машинам, оставленным нам в наследство милитаристами прошлого века? Кто знает, может быть, в предвидении своей гибели они замышляли всеобщее уничтожение. Нужно выяснить все до конца. И я вижу только один способ. Мики прав. Тем не менее, соглашаясь с ним, я накладываю вето на исполнение. Как глава КОВОСа, я запрещаю Мики реализовать предложенный им план. Статус КОВОСа дает мне это право.

В зале заседаний возник шум. Участники обсуждения задвигались, начали переговариваться.

Вилен поднял руку, требуя тишины.

— Отклонив жертву, предложенную Мики, — снова продолжал Вилен, — объявляю: рекогносцировку в эпицентре выполню я сам. Я — один. Это мое право и обязанность. Просчет КОВОСа должен исправить его глава. Это справедливо и логично. Кроме того, моя жизнь уже позади, а всем присутствующим здесь, конечно, ясно, что после случившегося я должен был бы уйти от руководства КОВОСом. Впредь до решения Высшего Совета Планирования Будущего я оставляю своим заместителем Ива Маклая. Вот он — рядом со мной. Если мне почему-либо не удастся осуществить до конца мою последнюю миссию, вы решите, следует ли повторить ее Мики или надо поступить иначе... Все, я кончил.

Ив сидел растерянный и ошеломленный. Зал гудел. Академик Тор говорил что-то, обращаясь к Вилену, но его слов не было слышно. Ив понял только последнюю фразу.

— ... кроме того, вам придется получить разрешение Высшего Совета Планирования Будущего.

— Я получу его, не сомневаюсь, — спокойно ответил Вилен.

— Рекогносцировка состоится через три дня, — добавил он, отыскав глазами Мики. — Ты приготовишь самое маневренное из твоих глубоководных блюдец.

Мики бесстрастно поклонился.

— А пока будем продолжать наблюдения по предложенной сегодня расширенной программе, — заключил Вилен.

Зал снова загудел, но академик Тор, недовольно покачивая крупной седой головой, закрыл заседание.

* * *

Остаток дня Ив провел на Гуамской базе КОВОСА, превращенной в штаб операции. Вилен не пожелал слушать никаких доводов. Он уже говорил с председателем Высшего Совета Планирования Будущего и теперь ждал решения Совета с минуты на минуту. Разговаривать с Ивом он просто отказался.

— Сейчас не нужны лишние слова, — резко прервал он Ива. — Занимайся своими делами. На тебе сейчас вся тяжесть руководства КОВОСом и операцией.

Оказавшись в водовороте событий, Ив сначала растерялся. Десятки людей ждали от него советов и решений, а он, занятый своими мыслями, был не в состоянии быстро переключаться с одного на другое. Ему стало казаться, что он даже мешает всем этим людям, каждый из которых стремился как можно лучше и быстрее выполнить свое дело.

Только к ночи Ив начал ориентироваться в обстановке и почувствовал, что некоторые из его решений осмысленны и необходимы. Анализ наблюдений последних суток показал, что зона опасности продолжает расширяться. Если скорость ее расширения не изменится, через четыре дня люди должны будут покинуть Гуам. Из Центрального госпиталя на Гавайях сообщили, что состояние Дари не изменилось. Она в сознании, к ней возвратился слух, она может немного говорить. Но из этого же сообщения Ив узнал, что его сестра ослепла и полностью парализована. За истекшие сутки в гавайском госпитале появились новые пациенты — целая группа молодых людей и девушек из числа «иждивенцев цивилизации». Не внимая предупреждениям средств массовой информации, они прошли на амфибии сквозь контрольные посты и углубились в зону опасности. Их потерявшую управление амфибию обнаружил днем контрольный авион. Все пассажиры были уже без сознания. Состояние троих очень тяжелое.

Ночью Иву пришлось провести первую пресс-конференцию. Ее еще с утра требовали многочисленные представители радио-и видеоинформации, прибывшие на Гуам. Ив кратко рассказал об утреннем совещании и о решении Вилена. Вопросов было немного. Чувствовалось, что представители публичной информации понимают серьезность ситуации. Пресс-конференция передавалась прямо в эфир по множеству каналов.

Лишь глубокой ночью Иву удалось связаться непосредственно с госпиталем на Гавайях. На большом экране видеосвязи возникла белая палата, в окна которой проникали неяркие лучи только что взошедшего на Гавайях солнца. Посреди палаты на белом возвышении, похожем на катафалк, под прозрачным колпаком лежало неподвижное тело Дари. Глаза ее были закрыты, черные волосы, разметавшиеся по подушке, обрамляли очень бледное лицо. Сквозь белую ткань покрывала проступали контуры ее тела. Открыты были только плечи и неподвижно лежавшие вдоль тела руки. К этим бледным тонким рукам и под покрывало тянулись тонкие нити датчиков и гибкие прозрачные трубки от большого, блистающего металлом прибора, который стоял поодаль у стены. За пультом управления прибора сидела молодая женщина в белой одежде врача. У изголовья Дари, тоже одетый в белое, сидел мужчина с низко опущенной головой. Видеоэкран находился где-то высоко под потолком палаты. Вероятно догадавшись, что экран включен, мужчина поднял голову, и Ив узнал Риша. Риш тоже сильно изменился. Черты его лица заострились, глаза казались потухшими. Увидев на экране Ива, Риш печально покачал головой, перевел взгляд на Дари и, наклонившись к ней, что-то сказал. И Ив заметил, как в ответ шевельнулись губы Дари.

— Говорите спокойно и совсем тихо, — сказала с экрана женщина, сидящая у пульта управления. — Риш передаст ей ваши слова и ее ответ. Говорить непосредственно с ней вы сейчас не можете. И поторопитесь. У вас мало времени.

— Дари, родная моя... — начал Ив. Голос его прервался и глаза наполнились слезами. — Дари...

Риш наклонился к самому лицу Дари и, отделенный от нее лишь оболочкой прозрачного колпака, о чем-то заговорил. В ответ губы Дари снова зашевелились, а по лицу скользнуло подобие улыбки.

— Я передал ей все, что ты хотел сказать, старина, — произнес Риш, поднимая голову. — Дари благодарит и просит передать, что ей лучше. Понимаешь, лучше, — повторил Риш, и Ив отчетливо прочитал в его глазах отчаяние.

— Так что же будет, Риш? — прошептал Ив чуть слышно. — Что надо сделать?

Риш понял. Он встал от изголовья Дари и подошел ближе к экрану.

В его широко раскрытых глазах застыли боль и решимость.

— Никто не знает, старина. Будь они трижды прокляты — эти изверги! Только теперь я понял истоки отваги и ярости тех, кто умирал за революцию. О, как понял!.. Я слышал, что ты говорил людям Земли. Вилен прав. Передай это ему от моего имени. Преклоняюсь перед ним. А мы с Дари... — голос его прервался. — Понимаешь, мы уже решили, и она согласилась. Когда надежды больше не останется... Мы усыпим ее для криоконсервации. Может быть, наши потомки помогут ей когда-нибудь. И я, конечно, последую за ней. Не считай это бегством, Ив. Я люблю ее. Ты понял? Пойти за ней — мое право. Я не могу без нее, понимаешь. Это навсегда. Или мы оба очнемся в далеком будущем, когда медицина сможет исцелить ее, или... Ну ты понял, дружище. А сейчас велят выключаться. Прощай.

* * *

Ив долго сидел неподвижно перед потухшим экраном. Прошло лишь несколько дней, и как все изменилось. Ураган событий изломал все, что казалось привычным и прочным, и мельчайшие обломки развеял по миру. Ирма, Риш, Дари, Вилен... Все уходят. А что делать ему?

На одном из экранов возникло лицо дежурного.

— Вам радиограмма, шеф.

«Он уже называет меня шефом, — подумал Ив. — Разве я когда-нибудь смогу заменить Вилена...»

— От кого? — спросил он с невольным вздохом.

— Не знаю, — ответил в экрана дежурный. — Передали текстом с Главной Базы. А к ним поступила из Антарктиды.

— А, — сказал Ив. — Давайте.

Дежурный исчез, и на экране всплыли четкие строчки текста, отпечатанного на приемной станции Гуамской базы.

«Ода жива и невредима. Она принимает участие в восстановительных работах в Моусоне и, как только сможет, сама свяжется с вами по радио. Она благодарит вас за память и желает счастья. Я присоединяюсь к ее пожеланиям. Рем».

— Благодарю, — сказал Ив, и экран погас.

«Жива, жива... Как хорошо», — мысль эта возникла, возвращалась снова и снова, но, как ни странно, она не приносила облегчения. Мир как бы разделился на две части. В одной половине остались Дари, Риш, Вилен, в другой — Ода, Рем, Ирма... Ив был где-то посередине, но непроницаемые прозрачные стены уже отделили его от всех.

Потом он задремал, сидя за столом. Но уже наступал рассвет, и с рассветом в кабинете появился Мики. Он был невозмутим, свеж, как всегда изысканно вежлив.

— Вы вызывали, шеф? Извините, что не мог явиться раньше. Улетал но просьбе академика Вилена. Только что возвратился на Гуам.

«И этот зовет шефом», — подумал Ив. Потом с трудом сообразил, зачем он просил вчера разыскать Мики.

— Я хотел посоветоваться с вами.

— Слушаю.

— Вилен не должен идти на погружение.

— Да? — вопросительно произнес Мики, отводя глаза.

— Необходимо что-то предпринять, Мики.

— Но его приказ?

— Можно попытаться опередить его. Он рассчитывает проникнуть в эпицентр послезавтра. Еще есть время...

Мики отрицательно покачал головой.

— Я понимаю, — кивнул Ив. — Ты связан его приказом. Но только ты один. А я совсем не тебя имел в виду.

— Кого же? — поднял брови Мики.

— Себя.

— И ты не можешь. Как нынешний глава КОВОСа ты обязан получить согласие Высшего Совета Планирования Будущего.

— Совет не утверждал меня. Я случайно оказался на этом месте.

Вилен мог оставить за себя любого из нас. Но мы должны спасти его. Обязаны, Мики.

— Он сам все решил, Ив.

— Ты не поможешь мне?

— В этом нет.

— Ну хорошо. Извини меня, Мики. Но пусть этот разговор останется между нами. Прошу тебя! Я просто не знаю, что теперь делать.

— Вилен решил правильно. Не надо ему мешать. Если его постигнет неудача, пойду я.

— Бесполезные жертвы...

— Что ты можешь предложить взамен?

— Чудовищная несправедливость! В наше время люди вынуждены идти на смерть, чтобы обезвредить прошлое.

— Так было уже не раз, Ив. Совершенство нашего общественного строя не освободило человечество от мук творчества, от нелегкого труда, от самопожертвования во имя высших идеалов.

— Понимаешь, это слова! В них, наверно, есть логика, но внутренне я не убежден, что именно так должно быть.

— Что ты можешь сделать? Только предложить себя вместо кого-то другого?

— Но должен же найтись еще какой-то путь. Не может быть, чтобы его не было, Мики.

— У нас не остается времени на поиск иных путей.

— А где ты был минувшей ночью, Мики?

— Простите, шеф. Вилен просил не разглашать.

— Твоя поездка как-то связана с его решением?

Мики опустил глаза.

— Простите, шеф.

Ив взглянул на его плотно сжатые губы и подумал, что Мики не скажет больше ни слова.

* * *

В полдень состоялось очередное оперативное совещание всего штаба. Отсутствовал только Вилен. Ответа из Высшего Совета Планирования Будущего еще не поступило, и прошел слух, что Вилен улетел к председателю Совета.

Источник опасности продолжал оставаться загадочным, но интенсивность его воздействия росла. Поступили сведения о новых жертвах. Началась эвакуация людей и животных с целого ряда островов.

На Гуам прибыло большое число добровольцев с разных континентов, желавших принять участие в ликвидации очага опасности. Так как поток добровольцев нарастал, а отели острова уже были переполнены, штаб, по настоянию Ива, принял решение прекратить дальнейший доступ добровольцев на Гуам. Было объявлено о закрытии морского порта и всех аэропортов острова.

Когда Ив возвратился после совещания в свой кабинет, он увидел там, среди ожидавших его сотрудников КОВОСа, кого-то постороннего.

Незнакомец препирался с одним из инженеров и громко и гневно требовал что-то. Присутствующие поглядывали на него удивленно и осуждающе.

Когда Ив приблизился, незнакомец оглянулся на него, и Ив узнал Фёда Бала. Свободный фермер был в том же мешковатом, старомодном темном костюме и в высоких сапогах из грубой замши. Только на этот раз он был небрит, рыжеватая с проседью щетина покрывала его красное, обветренное лицо.

— Ба-ба-ба, — сказал Фёд Бал, разводя руками. — Вот встреча! Хоть один знакомый сыскался. А то с ними не сговоришься... — Он кивнул на окружавших его инженеров КОВОСа и крепко пожал руку Ива большой шершавой ладонью.

— Как вы здесь оказались, Фёд? — спросил удивленный Ив.

Свободный фермер ухмыльнулся.

— Помните наш разговор в Моусоне?

— Опять посмотреть приехали?

— Не совсем угадали... Мне ваш главный нужен.

— Кто именно?

— Ну этот, который тут всем командует... Из КОВОСа.

— А собственно, зачем, Фёд?

— Это уж я, извините, ему самому скажу.

Присутствующие не смогли удержаться от улыбок. Кто-то рассмеялся.

— Чего обрадовались, — обозлился Фёд. — Я по очень важному делу.

— Тогда говорите, — спокойно сказал Ив. — В данный момент главный тут я.

— Ба-ба-ба, — искренне удивился Фёд Бал. — Ну и дела!.. Вот не думал, что в Моусоне я с такой важной персоной познакомился. Извините, конечно, за мое грубиянство. Ну и ну.

И он покачал головой, глядя на Ива испытующе и даже с недоверием.

— Так в чем же дело? — повторил Ив. — Вы, конечно, понимаете, что сейчас мы все здесь очень заняты. Поэтому говорите быстрее.

Фёд Бал молча оглянулся на окружавших его инженеров и снова покачал головой.

— Можете спокойно говорить при них, — сказал Ив, чувствуя, как нарастает в нем раздражение.

— Нет, — отрезал Фёд Бал. — Только с глазу на глаз. Это очень важно.

— Ну хорошо, — сказал Ив, стиснув зубы. — Пошли... Только быстро.

Взяв Фёда за локоть, Ив провел его в соседнее помещение, где находился пост связи. Здесь у пульта управления был только дежурный оператор.

— Говорите же, в чем дело.

Фёд оглянулся на дежурного и, наклонившись к самому лицу Ива, тихо сказал:

— Мне нужны точные координаты этой хреновины.

— Чего? — не понял Ив.

— Ну, этой заразы на дне.

— Зачем?

— Мы с приятелем хотим добраться туда, вместо этого вашего старикана, про которого бубнят все журналисты и радио.

— Да вы в своем уме? — не выдержал Ив.

— Я-то в своем, — свирепо возразил свободный фермер. — А вот насчет вас всех не знаю. Разве можно старика на такое дело посылать?

— Успокойтесь, Фёд. Поймите, никто на Земле еще не знает, что это за источник «заразы», как вы сказали. Ясно только, что он очень опасен. Мы еще даже не определили масштаба опасности. Именно для этого решено было, что туда, к этому источнику, отправится ученый. Такой ученый, которому под силу быстро решить задачу.

— Взорвать эту штуку к чертовой матери, — сказал Фёд Бал. — Взорвать и конец. И мы с товарищем беремся это сделать.

— Нельзя взрывать, не выяснив, что там такое.

— Ну давайте я сначала выясню...

— Ваша самоотверженность прекрасна, Фёд. И я, и все мы вам бесконечно благодарны.

— А мне ваша благодарность ни к чему. Я хочу дело сделать.

— Это прекрасно, повторяю. И должен вам сказать, мы, то есть К. ОВОС, уже получили сотни подобных предложений от таких же, как вы, самоотверженных энтузиастов. Но для этого подвига необходим специалист очень высокой квалификации, который сможет быстро понять, что там за устройство, и успеть сообщить. Ведь возврата оттуда уже не будет, вы, вероятно, это понимаете.

— Понимаю, — мрачно кивнул Фёд. — Мы все понимаем и решили. Поэтому я и пришел к вам. Нас двое. Вы, конечно, можете считать меня серым, но он-то — ого-го... Почище любого вашего ученого.

— И кто же готов отправиться с вами? — спросил Ив, бросая взгляд на часы.

— Вы говорили, что знаете его... Роб Ройки...

— Еще не легче! — воскликнул Ив. — Он же писатель... Писатель-фантаст.

— Вот именно. Он как раз писал про такое. Вы что, не знаете?

— Где он сейчас?

— А вот этого я вам не скажу, раз не хотите нам помочь.

— Не могу, Фёд. Ваше предложение благородно, но оно абсолютно абсурдно. Поймите это!

— А, катитесь вы все... — не выдержал Бал. — Болтуны! Верно я говорю, настоящие люди только среди нас и остались.

Резко повернувшись, он отправился к выходу.

— Не наделайте глупостей, Фёд! — крикнул Ив вдогонку свободному фермеру.

Фёд Бал, не оглянувшись, резко дернул рукой и исчез.

* * *

Второй день на Гуаме подходил к концу. Оторвавшись от очередной сводки данных, полученных с контрольных постов, Ив вышел на балкон. Солнце висело совсем низко над голубой гладью океана, неярко просвечивая сквозь медово-алые полосы облаков. Длинные синие тени пальм уже легли в парке.

Ив глубоко вздохнул. От Вилена все еще не было известий, не поступало сообщений и из Высшего Совета Планирования Будущего. А завтра истекал срок, назначенный Виленом. Может быть, Вилен, не дожидаясь решения Высшего Совета, втайне уже готовит свою операцию? Мики, конечно, кое-что знает, но, связанный словом, не хочет говорить.

Очутившись вдруг на самой вершине многоступенчатой «пирамиды» КОВОСа, отрезанный обстоятельствами от прямых контактов с ближайшими друзьями, Ив чувствовал себя бесконечно одиноким. Сказывалась и усталость. Он не спал уже третьи сутки, и таблетки-стимуляторы, к которым он все чаще обращался, почти перестали действовать. Угнетали тяжесть ответственности и чувство собственного бессилия. Правда, многочисленные приводы сложной машины КОВОСа работали сейчас слаженно, оперативно, без малейших перебоев, но видимых результатов на самом главном, решающем направлении все не было. Загадка оставалась, неведомая угроза нарастала. И несмотря на все принимаемые меры, росло число жертв. Зона опасности охватывала уже сотни тысяч квадратных миль акватории Тихого океана. Ее невидимая граница проходила невдалеке от Гуама.

Послышались шаги. Торопливо подошел один из дежурных операторов.

— Дисковый планетолет с искусственного спутника ИА-14 просит разрешения совершить посадку в Центральном аэропорту.

Спутник ИА-14 находился в системе Всемирной Академии Наук и к КОВОСу не имел отношения.

— Кто на планетолете? — поинтересовался Ив.

— Сейчас выясню.

— Впрочем, неважно! — крикнул Ив вдогонку дежурному. — Пусть принимают.

Дежурный исчез, но тотчас возвратился.

— Академик Вилен просит вас, шеф, к переговорному экрану.

Ив направился на пост связи.

На одном из экранов он увидел знакомое лицо Вилена. Старый академик выглядел бодро, глаза его задорно блестели.

— Здравствуй, Ив, — начал Вилен, не дожидаясь, когда Ив сядет против экрана. — Вижу, что держишься молодцом. Это превосходно. Принципиально нового ничего? Так... Слушай, Ив, согласия Совета все нет. Возможно, я не получу его. Но пока нет и запрещения. А впрочем... — Вилен на экране махнул маленькой высохшей ладонью. — Я отправляюсь завтра в полдень. Пусть все посты связи КОВОСа будут готовы принять мои сообщения. На любой волне.

— Я понял, Учитель. Откуда вы отправитесь?

— Теперь могу сказать. С рифа Абикаи. Мики уже доставил туда мой личный батискаф-амфибию. Его блюдца не годятся.

— Абикаи на самой границе зоны опасности...

— Вы говорите уже оттуда?

— Еще нет, но скоро буду.

— Может быть, все-таки кто-то смог бы заменить вас, Учитель?

— Нет.

— Любой из нас готов это сделать.

— Знаю. Спасибо. Но я никогда не меняю решений.

— Что я могу сделать для вас, Учитель?

— Только ждать моих сообщений. Полет с Абикаи займет ровно час. В тринадцать ноль-ноль начну погружение. Ждите моих сообщений начиная с этого времени.

— Да, Учитель...

— Перед вылетом я еще раз свяжусь с тобой. А теперь прощай!..

Изображение исчезло. Ив медленно поднялся. В его распоряжении осталось всего восемнадцать часов.

Не успел Ив возвратиться в кабинет, как вспыхнул экран прямой связи на его столе. Появилось взволнованное лицо главного оперативного дежурного:

— Вас вызывают Гавайи, шеф...

Остро сжало сердце. Это от Дари... Что там?

Присев на край стола, Ив вперил тревожный взгляд в экран. На экране возникло лицо незнакомой женщины — смуглой темноволосой. Большие черные глаза, сросшиеся на переносице темные брови, нос с горбинкой, маленькие яркие губы. В ушах старинные серьги — большие изумруды в золоте.

Женщина улыбнулась Иву, и у него отлегло от сердца. Это не от Дари...

— Здравствуйте, Ив, — сказала незнакомая женщина на экране. — меня зовут Вера Рокк. Я биолог и занимаюсь дельфинами.

— Я знаю вас, — кивнул Ив. — Вы работаете на Кергелене. Недавно я был там, но, к сожалению, не застал...

— Я сейчас нахожусь в гавайском Биологическом институте. Я прервала отпуск, когда узнала, что стряслось. У меня есть для вас важное сообщение.

— Слушаю.

— Оно предварительное, Ив. Многое еще надо уточнить. Однако то, что выяснили мои дельфины, кажется, следует принять во внимание.

— Что именно, Вера?

— Я узнала от своих дельфинов, — не удивляйтесь, у меня есть очень способные воспитанники, друзья, единомышленники, право не знаю, как их лучше назвать... В общем, я узнала от своих помощников-дельфинов, что зона опасности наиболее опасна днем, при солнце. Ночью дельфины проникали в нее достаточно глубоко и пока без отрицательных последствий. Повторяю, сообщение предварительное, тем не менее сведения достаточно надежны, хотя я ума не приложу, как это можно объяснить. Постарайтесь проверить их вашими способами.

— Наши способы пока ничего не дали.

— Во всяком случае, имейте в виду, что я сказала.

— Конечно... Вера, а вы не могли бы сами прилететь на Гуам хотя бы ненадолго?

— Сейчас — нет. Позднее — да. Штаб биологов сейчас тут, на Гавайях. Мы будем работать в контакте, и, как появится что-то но вое, сразу сообщу вам.

— Договорились... А у вас там есть и заболевшие дельфины?

— Увы, Ив, много. Но их заболевание продолжает пока оставаться загадкой, как и у людей. Что-то поражает спинной мозг. Но что? У нас возникли кое-какие предположения, но они столь шатки, что лучше не буду говорить о них.

— И все-таки? У нас нет даже предположений.

— Ну, например, какое-то неизвестное жесткое излучение...

— Не оставляющее никаких следов?

— Я же сказала — неизвестное, Ив. Есть и другие предположения.

— Физики категорически возражают, Вера.

— Знаю, наши здесь тоже. Так вы поняли? Ночь менее опасна.

— Да, конечно... Буду ждать ваших новых сообщений.

* * *

Значит, ночь! А Вилен отправляется в полдень. Надо немедленно связаться с ним. Но как? Он не оставил своих координат. На рифе Абикаи нет наблюдателей. Там только контрольный автомат. Придется посылать туда кого-то...

Двери кабинета бесшумно раздвинулись. На пороге появилась Ирма. Она застыла без движения, в упор глядя на Ива. На ней был голубой полетный комбинезон. Шлем с большими защитными очками она держала в руках. Уже в следующее мгновение Ив сжимал ее в объятиях, целовал лицо, руки. С грохотом упал на пол шлем, и Ив оттолкнул его ногой.

— Это был мой планетолет, Ив, — сказала Ирма, когда они сели рядом на диван. — Мне сообщили, что ты разрешил посадку. Спасибо. Если бы не разрешил, все равно села бы где-нибудь на ближайших рифах.

— Откуда ты сейчас? — спросил он, обнимая ее.

— Сейчас из Главного аэропорта Гуама. А вообще с Луны — с Главной Базы Академии. Но пришлось лететь через спутник ИА-14. Мой планетолет оттуда. И еще...

— Как же ты оказалась на Луне?

— Долго рассказывать, дорогой. Я дала согласие лететь с новой экспедицией Академии. На четыре года.

— Куда это?

— К Юпитеру. Но это еще не очень скоро. Сейчас мы проходим тренировки.

— Почему не сказала?

— Неважно. Когда-нибудь объясню... Знаешь, почему я здесь?

— Пытаюсь догадаться.

— Не пытайся. Мы испытывали аппаратуру для работы в верхних слоях атмосферы Юпитера. Это пока опытные образцы. Их будут дорабатывать и прочее... Я украла один.

— Что именно?

— Летающее блюдце, способное автономно перемещаться в любой среде, выдерживающее давление до тысячи атмосфер и обладающее довольно мощной противолучевой защитой. В этом блюдце два неплохих скафандра, тоже, конечно, опытные образцы, для работы в окрестностях Юпитера. Ты понял?

— Конечно. Но почему Академия держит в секрете все это?

— Ты же знаешь, как в Академии... Пока новое оборудование не принято Советом, его не существует.

— Тем не менее его уже испытывают.

— Конечно, чтобы Совету было что утверждать.

— Когда могут обнаружить твою проделку?

— Не знаю, но думаю, не раньше, чем завтра утром.

— Где это блюдце?

— В Главном аэропорту Гуама, в грузовой камере моего планетолета. Оно может быть выброшено на парашюте либо выйти само, если посадить планетолет на воду.

— А это возможно?

— Думаю, что да, хотя еще не пробовала. Этот планетолет рассчитан на посадку в любых условиях.

— Если я правильно понял, мы можем лететь хоть сейчас.

— Лучше с наступлением полной темноты.

— Ты знаешь, что я сейчас командую КОВОСом?

— Конечно.

— И в этой нашей экспедиции ты будешь меня слушаться?

— Конечно... Что я преимущественно и делаю.

— Мы еще вернемся к этой теме, если уцелеем. Ты представляешь степень риска?

— Думаю, что она меньше, чем в окрестностях Юпитера.

— Не знаю... Впрочем, это не меняет дела.

Снова вспыхнул экран на столе. Появилось лицо дежурного. Ив не сразу понял, что его опять вызывает Вилен.

— Пойдем вместе, — предложил он Ирме, не выпуская ее рук.

Она тряхнула головой:

— Ни в коем случае. Он сразу заподозрит неладное, если увидит меня. Я подожду здесь.

Ив вышел. Ирма закрыла лицо руками и уронила голову на колени.

Когда Ив возвратился, она уже сидела выпрямившись, спокойная и улыбающаяся.

— Что он хотел? И почему у тебя такой обескураженный вид?

Ив пожал плечами:

— Понимаешь, произошло нечто невообразимое... Вилен только что прилетел на риф Абикаи, и там не оказалось его батискафа.

— А почему он должен там быть?

— Мики его доставил туда минувшей ночью.

— А где Мики?

— Вместе с Виленом на рифе Абикаи.

— И что же теперь хочет Вилен?

— Он взбешен. Я никогда не видел его таким. Он вообразил, что это я велел увести оттуда батискаф.

— А это действительно не ты?

— Ирма!

— Я бы, например, именно так и сделала.

— Да я просто не успел бы, если бы даже и захотел. Я узнал, что батискаф Вилена на Абикаи, всего часа два назад.

— Каким образом?

— От него самого.

— До чего вы все беспомощны тут, — возмутилась Ирма. — Между прочим, тебе известно, что Высший Совет Планирования Будущего отказался утвердить решение Вилена?

— Еще нет. Когда это стало известно?

— Примерно час назад.

— Значит, Вилен уже знает. Поэтому и поспешил на Абикаи. Тогда все в порядке.

— Ты думаешь, он все-таки выполнил бы свое намерение?

— Уверен в этом.

— Сколько отсюда до Абикаи?

— Если на «Кварке», меньше часа полета.

Ирма встала с дивана. Сказала, поправляя волосы:

— Мы должны поторопиться, Ив. Он, вероятно, сейчас прилетит сюда и может помешать нам.

* * *

Через несколько минут они были уже в Главном аэропорту острова. Планетолет Ирмы находился на одной из дальних запасных стоянок. Аэропорт был закрыт, авионы не садились и не взлетали. Поэтому Ив и Ирма смогли добраться на электромобиле до самого планетолета. Это была новейшая модель дисковидной формы с вертикальным взлетом. Аппарат имел около двадцати метров в поперечнике и метров шесть в наиболее утолщенной, центральной части. Он покоился на коротких ногах-консолях и, освещенный недавно взошедшей луной, выглядел таинственно и мрачно.

— Никогда еще не летал на таком, — заметил Ив, разглядывая планетолет.

— Отгони электромобиль подальше к кустам, — попросила Ирма, подходя к трапу.

Ив выполнил ее просьбу и они вошли внутрь планетолета. Сразу же поднялся трап, и тяжелая дверь плотно закрыла влаз.

— Управление здесь предельно автоматизировано, — сказала Ирма, проводя Ива в центральную кабину. — Все делает ЭВМ. Надо только установить координаты конечного пункта и задать высоту. В зоне опасности сейчас никто не летает, пойдем на высоте десяти километров. А координаты эпицентра задай сам... Здесь экраны обзора и внешней связи. Ты можешь связаться отсюда с любым пунктом планеты и ближнего космоса.

— Для начала свяжемся с Базой КОВОСа, — заметил Ив. — Я сообщу главному дежурному, что вылетаю на ночную рекогносцировку.

— По периферии зоны опасности, — добавила Ирма.

— Можно и так...

Переговорив с главным дежурным, Ив попросил передать всем постам КОВОСа, чтобы внимательно Следили за сигналами его аппарата. Потом он связался с координатором аэропорта, назвал себя и попросил разрешения на старт.

— Когда вернетесь? — поинтересовался координатор.

— К рассвету.

— Счастливого полета!

Ирма тотчас включила двигатели. Аппарат дрогнул и плавно пошел вверх, быстро набирая скорость. Спустя несколько минут под ними уже простиралась озаренная луной пустынная поверхность океана.

— Я задала такую скорость, чтобы мы оказались над эпицентром в полночь, — сказала Ирма, присев у пульта управления. — Сейчас двадцать часов времени эпицентра. У нас четыре часа, чтобы тебе познакомиться с блюдцем, скафандром и отдохнуть немного.

— Но я... — начал Ив.

— Мы отдохнем вместе, — шепнула Ирма, увлекая его за собой.

* * *

Ирма разбудила Ива незадолго до полуночи.

— Мы почти у цели... Вставай.

Через несколько минут оба были готовы. Теперь Иву предстоял шаг самый трудный. Он нежно обнял Ирму, и, глядя прямо в ее глаза, сказал:

— Я принимаю командование, любимая. Ты, конечно, понимаешь, на погружение пойду я один.

— Ив! Никогда!.. — Она крикнула это, пытаясь освободиться. Но он не отпустил ее.

— Неужели ты могла подумать, что я соглашусь на иной вариант? Я был бы недостоин тебя. Слушай... Ты опустишься до двух километров и сбросишь блюдце со мной на парашюте. Потом поднимешься на сто километров и зависнешь над эпицентром. И будешь ждать моих сообщений. А потом подберешь блюдце в точке, которую я назову. В любом ином случае завтра ты разыщешь Вилена и все объяснишь ему. Иначе, если я не вернусь, он будет считать, что я действительно мог украсть его батискаф.

— Ив...

— Это приказ, Ирма. Приказ временного главы КОВОСа.

— Но я не могу, Ив... — впервые он увидел в ее глазах слезы.

— Ты должна, — сказал он мягко, — должна, моя умная, прекрасная, безгранично отважная Ирма. И сверху ты поможешь мне. Наведешь на цель... Ну, мне пора...

Он поцеловал ее в нежные дрогнувшие губы и торопливо спустился вниз, в шлюз, где находилось блюдце.

Его лицо было мокро от ее слез, но сейчас он был безгранично счастлив. Счастлив, как никогда... Он знал, что сегодня завоевал Ирму навсегда...

* * *

Заняв место в блюдце, Ив надел шлем, проверил герметичность скафандра и аппарата, включил экраны. С центрального экрана на него в упор взглянули огромные глаза Ирмы. Лицо ее было очень бледно, сосредоточенно и спокойно, но в глазах, сверкающих слезами, Ив без труда читал все, что сейчас она мысленно говорит ему. И он мысленно ответил ей, хотя губы его механически повторяли слова команд...

Потом прозвучало слово «старт», и лицо Ирмы исчезло, а на соседнем экране возник быстро удаляющийся диск планетолета. Резкий рывок, это сработали парашюты. Через несколько минут блюдце плавно коснулось поверхности океана. Нажим кнопки. Парашюты отброшены. Ив повернул на себя руль глубины, и блюдце, вспенив вокруг воду, начало погружение. Зеленоватый свет луны, постепенно замирая, еще пробивался в один из иллюминаторов. Потом наступила тьма.

В эпицентре

— Ты слышишь меня, Ив? Отвечай... — голос Ирмы вывел Ива из глубокой задумчивости.

— Слышу хорошо. Но не вижу.

— Я тоже. Это расстояние... Я уже в стратосфере. Вижу солнце.

— А тут абсолютный мрак. Глубина три километра.

— Будь осторожен и внимателен, любимый.

— Я весь — внимание.

— Хорошо. Вызову тебя через пять минут.

— Буду ждать.

Глубина четыре километра, четыре с половиной, четыре восемьсот... Как медленно тянется время! Снова голос Ирмы, ослабленный расстоянием, бесконечно далекий:

— Ты слышишь меня, Ив? Как у тебя?

— Все нормально. Пять километров.

— Теперь уже близко.

— Да...

Пять семьсот... Ив включил наружные рефлекторы. Свет их потерялся в окружающем мраке. Пустота и мрак. Ни одного обитателя придонных вод, с которыми Ив не раз встречался при былых погружениях. Зона смерти. Ив невольно бросил взгляд на индикаторы состава воды и стрелки многочисленных приборов, регистрирующих излучение. Все пока было в норме. Что его ожидает на дне? Что за дьявольская посылка оставлена здесь прошлым? Он вспомнил Дари и стиснул зубы.

— Ив, как дела? Слышишь меня?

— Все в норме, дорогая. Уже вижу дно.

— Что там?

— Пока ничего. Илистая пустыня. Никакого движения, ни одного живого организма.

— При погружении ты отклонился на юг, Ив. На несколько миль. Сейчас ЭВМ считает поправку. Готово... три мили, направление северо-восток, десять градусов.

— Понял. Три мили, азимут десять градусов.

— Да... Но осторожно, теперь не торопись.

— Не тревожься...

«В сущности человек постоянно испытывает потребность проявить себя, — думал Ив. — Мужчина должен время от времени доказывать себе и другим, что он действительно мужчина... Я просто не мог не пойти... Если бы не Ирма, я, может быть, украл бы батискаф Вилена. Впрочем, нет, его украл кто-то раньше. Интересно, кто? И зачем? А может быть, это проделка Мики? Кто знает, на что способен этот тихоня...»

— Ив, где ты? Слышишь меня? — В голосе Ирмы тревога. — Что еще случилось?

— Все в порядке. Иду заданным курсом. Остается миля с небольшим.

— Ив, боюсь, что ошиблась. Или это ЭВМ... У меня на экране теперь два отражения. И уже не знаю, какое твое.

— Когда появилось второе?

— Не знаю точно. Я все время следила за одним.

— Вероятно, какие-то помехи.

— Не знаю, Ив.

— А второе отражение движется?

— Сейчас, по-моему, нет.

— Но мое блюдце движется.

— На экране смещения очень малы.

— Я пройду указанным курсом до конца, а потом пойду кругами.

— Ив, прошу тебя... Мне почему-то стало очень страшно. Говори все время. Просто говори, что видишь или что придет в голову.

— Картина довольно однообразная, дорогая. Серый ил, чуть волнистый, со следами придонных течений. Ни одного обитателя. Иду в двух метрах над грунтом. Все-таки замутил воду. За мной тянется шлейф сероватой мути...

— Говори, Ив!

— Шлейф мути... Впереди почему-то тоже муть. Непонятно...

— Что там, Ив?

— Еще не видно. Это по курсу. Подойду поближе...

— Что там?

— Просто муть... Не знаю, откуда она взялась. Прошел сквозь нее.

— И что дальше?

— Пока ничего.

— Ив, второе отражение тоже смещается. Кажется, я начинаю терять голову...

— Не волнуйся. Все в порядке. Выхожу к цели... вот эта штука...

— Что ты видишь?

— Большой серый холм посреди плоского дна. Похоже на древний курган в степи. На вершине темный пролом. Как неправильной формы кратер. Подхожу к пролому. Завис над ним. Ого!..

— Говори, Ив. Не молчи. Я сойду с ума от этой тишины...

— Пока все в порядке. Пытаюсь понять. Во всяком случае, не похоже на склад боеприпасов. Значит, не утечка газов... Очень странная конструкция... Ирма, я попробую завести блюдце в пролом.

— Надо ли сразу? У тебя еще много времени. Обследуй хорошо все снаружи.

— Снаружи не видно ничего интересного. Кроме того, наружный облик известен по фотографиям дна.

— Проверь показания приборов.

— Пока в норме, дорогая. Ага... Вот что-то интересное и снаружи. Какой-то совсем свежий след у пролома.

— Чей след, Ив?

— Глубокие борозды на поверхности ила. Похоже на след донного вездехода.

— Может быть, след от твоего блюдца?

— Я еще не касался дна. Блюдце висит в двух метрах над грунтом... Может быть, это след батискафа, на котором погружалась Дари? Слушай, Ирма, а есть ли сейчас второе отражение на экране?

— Нет, исчезло, как только ты подошел к эпицентру. Твое тоже плохо различимо. Все слилось с эпицентром.

— Ирма, я осмотрел все снаружи. Иду в пролом. Начинаю опускаться... Пролом в бетонном своде толщиной в несколько метров. Пролом совсем свежий, неправильной формы. Внизу вижу обвалившиеся части свода. Они упали на какое-то сооружение и разрушили его. Под сохранившейся частью свода вижу еще постройки. Производят впечатление целых. Вижу массивные двери, ведущие в одно сооружение. Все уцелевшие постройки герметизированы... Так... Какая-то металлическая мачта с большими параболическими антеннами. Очень похоже на излучатель. Она как раз в центре под проломом, но уцелела...

На пульте управления блюдца вспыхнул красный сигнал опасности, и тотчас Ив услышал далекий, прерывающийся голос Ирмы:

— Ив, Ив, назад, быстрее назад... Тревога... Ив.

Еще раз бросив взгляд в иллюминаторы внешнего обзора, Ив толкнул от себя рули глубины. Осторожно вывел блюдце из пролома и спустился к подножию сферы.

— Ив, что с тобой, Ив?.. Теперь вижу твое отражение. Отвечай, Ив...

— Все в порядке. Вывел блюдце наружу. Сейчас вишу над грунтом у подножия купола. Почему ты подала сигнал тревоги?

— Твое отражение исчезло, и голос доходил только урывками.

— Это когда я был внутри купола. Там, очевидно, есть какое-то экранирующее поле.

— Как с радиацией, Ив?

— Внутри купола была, но в допустимых пределах. Источником, по-видимому, является мачта с антеннами, которуя я видел.

— Какая мачта?

— Я сейчас возвращусь в пролом. Ты не волнуйся, когда начнутся перебои связи. Кое-что я, кажется, начинаю понимать, но надо еще проверить.

— Ты не застрянешь там, Ив?

— Там столько места, что пройдет целая эскадра блюдец.

Ив снова направил блюдце к пролому, но вдруг ощутил удар и резкое сотрясение. Блюдце закрутилось, как волчок, и, увлекаемое неожиданно возникшим течением, было отброшено в сторону от купола. Сквозь иллюминатор Ив различил неяркую вспышку в щели пролома.

В то же мгновение послышался полный тревоги голос Ирмы:

— Ив, что случилось, Ив? Ты жив? Отвечай!..

Вращение блюдца постепенно замедлилось. Наконец Иву удалось стабилизировать аппарат. Из пролома в куполе выплывала и медленно растекалась по дну какая-то серая масса, похожая на густой дым.

— Ив, ты жив? Ив!..

— Слышу тебя, Ирма. Успокойся... Что-то случилось внутри купола, и блюдце отбросило в сторону.

— Ох, это ты... Жив... Может, это сработала автоматическая защита? Что показывают приборы?

— Как будто все в норме... А на куполе? Не знаю... Все заволокло мглой. Вероятно, поднялась муть. Почему — непонятно.

— Ив, может быть, тебе уже можно вернуться?

— Еще немного терпения, дорогая. Мне не все ясно. Ты не волнуйся, если сигнал опять исчезнет.

— Опять в пролом, Ив?

— Поближе к нему... Давай помолчим немного. Минут десять-пятнадцать.

— Но я не могу, Ив... Я сойду с ума от тревоги.

— Ирма, не узнаю тебя. А ну, держись! Через пятнадцать минут сам вызову тебя. Поверь, тут совсем не страшно. И уверен, большой опасности сейчас нет.

— В древности женщины Земли молились за своих любимых, когда те шли на подвиг. Я буду молиться за тебя, Ив, молиться вслух... Только я не знаю, как это делается. Я не помню ни одной молитвы. Они были похожи на стихи, Ив? Я буду читать стихи о любви... Но я ничего не могу вспомнить. Сейчас... Ни одной строчки... Ты еще слышишь меня, Ив? Подскажи что-нибудь.

— Слышу, дорогая. Но я плохо знаю поэзию минувших веков. Мне пришли сейчас на память только такие слова:

Весь мир — мой храм,

Любовь — моя святыня,

Вселенная — отечество мое...

— Это прекрасные слова, Ив. Буду твердить их, как молитву. «Весь мир — мой храм, любовь — моя святыня...»

Голос Ирмы оборвался. Блюдце снова скользнуло в пролом под тяжелые бетонные своды. Теперь здесь все было затянуто непроницаемой серой пеленой взмученного ила. Ив включил экраны инфракрасного и ультрафиолетового обзора, сонары. Помня расположение сооружений внутри купола, пытался ориентироваться по загадочным контурам, проступившим на экранах. Где-то в центре купола должна была находиться мачта с излучателями. Теперь Ив никак не мог отыскать ее. Прошло уже пять минут, как он нырнул внутрь купола. Постепенно мгла редела, взмученный сотрясением ил оседал, и в лучах наружных рефлекторов стали проступать неясные очертания окружающих сооружений. Блюдце зависло над одним из них. Это была большая постройка почти кубической формы, с округлой крышей. В стене виднелась массивная дверь. Она была распахнута. При первом осмотре купола Ив не заметил ни одной открытой двери. Он осторожно посадил блюдце на грунт напротив двери. Направил луч наружного рефлектора в глубь помещения. Там была небольшая камера, похожая на входной шлюз. В глубине виднелась вторая дверь. Она была приоткрыта. Если бы удалось сейчас связаться с Ирмой? Ив повернул регулятор настройки. Тишина на всех частотах. Где-то здесь были экраны, отрезавшие связь с внешним миром. Для чего они создавались? Загадка за загадкой... И вдруг в наушниках шлема отчетливо прозвучал на удивление знакомый голос. Такой знакомый и четкий, что Ив задрожал:

— Ломай все это к чертовой матери, Роб.

В ответ послышалось какое-то странное сопение...

Мелькнула мысль: «Галлюцинация? Схожу с ума? Ведь это голос Фёда Бала. Мы говорили с ним вчера днем... Почему же я слышу его сейчас? Может быть, я заболеваю?» Ив застыл без движения, всматриваясь в показания приборов, а в наушниках все продолжалось сопение. Потом другой голос, тоже странно знакомый, вдруг сказал:

— Знаешь что, не будем ломать. Долго, да и не к чему. У нас остается меньше часа. Главное мы сделали, а это... Они все равно спустятся сюда, когда поймут, что опасность миновала. Тогда все уничтожат. А может, и уничтожать не будут, а устроят музей. Жалко, конечно, что мы с тобой не доживем, Фёд...

В ответ послышался тяжелый вздох, потом — замысловатое ругательство.

«Да что же это такое? — думал Ив. — Неужели не галлюцинация? Неужели они? Но где и как сюда попали? И вообще, что происходит? Если все это не бред, они, по-видимому, должны находиться внутри кубического сооружения. Поэтому и дверь теперь распахнута. Надеюсь, мой скафандр, рассчитанный дли полета к Юпитеру, окажется не хуже тех, которые они нашли в батискафе Вилена». Пока Ив выбирался наружу через двойной шлюз блюдца, он продолжал отчетливо слышать переговоры невидимых собеседников.

— Сколько дров мы тут наломали по неопытности, Фёд. Сначала батискаф. Потом эти двери. Ну, первые пришлось разбить. А затворы шлюзов надо было закрывать за собой. Тогда вода не прорвалась бы сюда. Мы могли бы снять скафандры и еще подышать здешним воздухом несколько часов. А теперь — как в аквариуме...

— Перед смертью все равно не надышишься, Роб, — послышался ворчливый голос свободного фермера. — Часом раньше, часом позже... Какая разница? Знали ведь, на что идем. Главное — сделали дело. И в книжке у тебя эти парни погибли ведь. Так что все правильно...

— Так то в книжке, Фёд. А мы по-настоящему... Вот мне, например, сейчас вдруг так захотелось еще раз солнце увидеть.

— Ладно, помолчи.

— Наверное, надо было мне все-таки иначе поступить. Рассказать всем про эту тетрадь. А вдруг бы поверили?

— Не поверили бы... Ведь ты писатель. Да еще сказочник. Ты уже столько навыдумывал...

— Много, Фёд.

— Ну, вот видишь. И самой тетради давно нет.

— Давно, Фёд.

Выйдя из шлюзовой камеры блюдца, Ив ощутил упругую плотность окружающей его воды. Теперь все зависело от скафандра. Выдержит или нет. Оглянувшись на блюдце, которое ярко светило всеми рефлекторами и иллюминаторами, Ив неторопливо направился внутрь кубического здания. Во второй камере голоса в наушниках стали еще отчетливее. Фёд Бал и его спутник, которым мог быть только Роберт Ройки, явно находились где-то совсем близко. Ив включил рефлектор на шлеме скафандра и двинулся дальше. Заполненный водой наклонный коридор привел к лестнице. Куда теперь, наверх или вниз? Ив направился было наверх, но громкость голосов в наушниках вдруг резко ослабела. Ив поднялся еще на несколько ступеней, и голосов не стало слышно совсем. Люди, для которых создавалось это сверхзасекреченное сооружение, очевидно, никому не доверяли. Всюду тут были скрыты какие-то экраны, исключавшие связь с внешним миром и даже между отдельными секторами.

Ив повернул обратно и начал спускаться. Снова зазвучал голос в наушниках, сначала совсем тихо, потом громче и громче. Прислушавшись, Ив узнал Фёда. Фермер говорил о каких-то скелетах, которые сидят «на своих местах», и еще о других, которые сложены штабелями.

— Все правильно, Фёд, — послышался хрипловатый басок Ройки. — И про это было в тетради. Только в книгу я этого не включил. Уж слишком отвратительно. Автор дневника, наверно, сбежал отсюда одним из последних... Всех, кто участвовал в строительстве, они уничтожили при помощи особого излучения. У них тут и внутри были такие же излучатели, как большой снаружи. Вот откуда штабеля скелетов... А потом, когда те, кто тут укрылся, поняли, что для них все потеряно, они решили применить план «зет». Я не знаю точно, что это за план, в тетради его содержание нигде не расшифровано, но, конечно, ничего хорошего людям Земли он не сулил... В своей книге я написал про термоядерные бомбы, которые были укрыты под столицами многих государств. Эти бомбы они могли взорвать прямо отсюда, то есть из своего последнего убежища. У меня в книге эта Валгалла последних милитаристов находится не тут, а на дне Индийского океана, у островов Диего Гарсиа. Но это дела не меняет... Так вот, когда был дан приказ о реализации плана «зет», операторы на командном пункте взбунтовались. Они там закрылись и отказались выйти. Наверно, их тоже уничтожили этим дьявольским излучением, но войти на главный командный пункт уже никто не смог.

— И мы туда уже не попадем, Роб?

— Конечно, нет. Этот пункт, если в тетради все было правильно, а пока, как ты сам убедился, Фёд, все совпадает до мелочей, должен находиться глубоко в базальтах дна, под мачтой с главным излучателем, которую ты взорвал...

«Ах чтоб вас! — подумал Ив, ускоряя шаги. — Надо торопиться, иначе еще что-нибудь невообразимое сотворят».

— Так, значит, в своей книжке ты не все написал так, как было в той тетради? — снова послышался ворчливый голос Фёда.

— Конечно, не все. Тетрадь — дневниковые записи, зачастую беглые, сделанные кое-как, очень плохим языком. А ведь я написал роман. Научно-фантастический роман, Фёд.

— Фантастический, забодай тебя бугай... А попал в самую что ни на есть точку.

— Бывает, Фёд. Реалистическая основа, знание истории, писательская интуиция. В итоге — шедевр предвидения.

— Вот понимаешь... Первый раз пожалел, что твоих книжек не читал. Особенно этой... Ты мне все-таки объясни. Этот главный излучатель, из-за которого все началось, почему он сто лет не действовал?

— Он включился автоматически после разрушения купола. Так у них было задумано. Купол простоял сто лет, пока его не разрушило моретрясение. Вот тогда и началось... Но запас этой энергии, накапливаемой особыми аккумуляторами, был не велик и ее выделение как-то связано с положением солнца. Поэтому излучатель действовал только в дневные часы тихоокеанской области.

— Как же нынешние ученые не доперли, Роб?

— Додумались бы, но у них времени было маловато. И главное, вначале все пошли по неверному пути — утечка ядовитых газов. А почему? Да потому, что такое уже бывало.

— Надо им было про твою книгу вспомнить.

— Книга написана давно. Еще когда я был молодым. И вот ирония судьбы, Фёд. Она ведь прошла совсем незамеченной. Никто о ней уже и не помнит.

— Теперь вспомнят.

— Теперь-то наверно. Только я уже не узнаю, как это будет...

— Может, и узнаешь! — крикнул Ив, приоткрывая тяжелую дверь, за которой была видна полоска света.

— Берегись, Роб, — послышался голос Фёда Бала. — Гаси свет.

Ив успел разглядеть обширное, залитое водой помещение с низким бетонным сводом, ряды длинных столов, опрокинутые кресла, какие-то тряпки, кости и черепа на полу и две высокие фигуры в глубоководных скафандрах — таких, какими пользовались сотрудники КОВОСа. Почти одновременно светильники на шлемах скафандров погасли. Ив из предосторожности выключил и свой рефлектор. Наступил мрак... Однако не полный. Зеленоватый свет шел откуда-то снизу. Ив пригляделся и почувствовал, как волосы зашевелились у него под шлемом скафандра. Светились и зеленовато флюоресцировали человеческие черепа и кости, устилавшие пол этого ужасного подводного зала.

В наушниках отчетливо слышалось громкое прерывистое дыхание Фёда и Роба.

— Ну, вот что, — сказал Ив, стараясь не смотреть вниз на флюоресцирующий пол. — Кончаем игру в прятки. Я давно иду по вашим следам и, конечно, узнал вас обоих. Один из вас Фёд Бал, другой — Роберт Ройки. А я — Ив Маклай. Вы поняли?

Дыхание и сопение в наушниках Ива стали громче.

— Ну, что молчите? Могу добавить: вчера вы вдвоем увели батискаф КОВОСа с рифа Абикаи, по-видимому, испортили его и теперь застряли в этом не очень уютном месте. Правильно?

— Правильно-то, правильно, — послышался ворчливый голос Фёда, — только откуда мы знаем, что вы действительно тот, за кого себя выдаете?

— А что я, по-вашему, могу быть призраком одного из тех, кто построил весь этот подводный дворец ужасов? Или вам не все равно, кто вас отсюда вызволит?

— Все, Фёд, — зазвучал решительный басок Роберта Ройки. — Включай свет. Это, конечно, Ив. Только он один мог сказать так... Дай я обниму тебя, дорогой мой. Ты не можешь себе представить, как я рад этой встрече.

— Я тоже, — сказал Ив, включая свой рефлектор. — Но целоваться будем позже, когда выберемся отсюда. — Судя по свечению костей, здесь сильная радиация, а вы тут торчите довольно долго. Поехали.

— Куда, Ив?

— Наверх, конечно. Насколько я понял, вы уже сделали все, зачем сюда явились.

— По-видимому, — не очень уверенно ответил Ройки, — но, раз народилась возможность возвращения отсюда, может, заглянем еще кое-куда? Мне бы, например, очень хотелось посмотреть их главный командный пункт. Все ли там так, как я написал?

— Когда-нибудь в другой раз, Робби... Наш обратный путь не будет легким. Блюдце, на котором я пырнул сюда, — опытный образец и не рассчитано на троих. Кстати, что это за тетрадь, о которой вы столько говорили?

— Я нашел ее в подвале одного старого дома в Мельбурне, лет тридцать назад. Что-то вроде дневниковых записей, без точной датировки. Довольно сумбурно, но меня заинтересовало. Ни автора, ни подписи. По некоторым признакам — самый конец прошлого века. Не то записки сумасшедшего, не то замысел научно-фантастического романа... Романа на подобную тему мне не было известно. Я подумал-подумал и решил написать роман сам. Но чтобы никто не мог упрекнуть меня в плагиате, я во вступлении честно признался, как было дело: написал про подвал старого дома, про тетрадь и так далее. Роман был издан, успеха не имел, критики меня ругали за нагнетание ужасов, за литературщину. Историю с тетрадью называли трафаретным приемом. Роман этот давно забыт...

— А тетрадь?

— И тетрадь эту давно коза сжевала. Я, ты знаешь, держу коз на своей ферме...

Наконец они выбрались из лабиринта залитых водой коридоров наружу. Блюдце Ива продолжало ярко светить всеми своими иллюминаторами. Ив открыл входной шлюз блюдца.

— Грузитесь, — предложил он. — Вы первым, Фёд!

Уже в кабине блюдца, где теперь стало очень тесно, Ив, заняв свое место у пульта управления, сказал:

— Итак, вы решили повторить приключение из твоего научно-фангастического романа, Робби?

— А ты знаешь, ведь все совпало до мелочей, — задумчиво заметил Ройки.

— Кроме конца, — объявил Бал. — Вы уж простите меня, не могу больше! Отвинчу эту тыкву.

Он принялся снимать шлем своего скафандра. Ройки последовал его примеру.

Ив хотел возразить, но, бросив взгляд на индикаторы и шкалы приборов, решил, что воздуха в кабине им должно хватить. И он тоже снял свой шлем.

Осторожно направив блюдце в расщелину свода, Ив сказал:

— Ну Роба я еще могу понять. Он писатель-фантаст. Но вы, Фёд, вы — прагматик, человек конкретных дел, как вы решились последовать за этим выдумщиком?

— Я людей насквозь вижу, — отпарировал Бал. — А вот вы вчера не захотели увидеть, что есть во мне. И не поняли... А зря.

— Так надо было объяснить.

— Что? Про его книгу? Или про козу, которая тетрадь сжевала? Разве поверили бы?

— Не знаю...

— Вот то-то и оно. Ну да ладно... И так неплохо вышло. — Он вдруг похлопал Ива по плечу. — Однако есть среди вас стоящие парни. Ты, например...

— Спасибо.

— Чего спасибо... Я правду сказал. — Он усмехнулся. — Можем тебя в свою общину взять. Так что ли, Роб?

— Нет, — сказал Ройки. — Ему еще рано. Вот когда научится читать и понимать научно-фантастические романы, тогда посмотрим...

Блюдце вырвалось из челюстей бетонного свода, и сразу же кабину заполнил далекий, звонкий и чистый голос Ирмы, повторявший:

Весь мир — мой храм,

Любовь — моя святыня...

Где ты Ив, почему больше не отвечаешь мне? Ив, Ив, Ив!..

Ив бросил взгляд на часы. Он пробыл внутри бетонного свода почти час. Приблизив лицо к переговорному экрану, он закричал:

— Я возвращаюсь, Ирма! Мы все возвращаемся. Ты поняла? Опасности больше не существует. Передай это на Главную Базу КОВОСа и станциям всей Земли. И назови имена героев, обезвредивших страшную память былого: Фёд Бал и Роберт Ройки. Они здесь, со мной, в кабине блюдца. Ирма, слышишь меня?

Все трое затаили дыхание. Тишина... Ответа не было.

— Ирма!

Ройки осторожно коснулся плеча Ива:

— Она ответила. Разве не слышишь, что она плачет?

Ив прислонился к самому экрану. Теперь услышал и он...

* * *

Блюдце достигло поверхности океана на рассвете. Все ярче разгоралась алая заря над темным еще простором вод. Ив откинул массивный защитный колпак. В кабину ворвался свежий ветер, принес запах водорослей, соли, ни с чем не сравнимый запах океана. Все трое молчали, подставив лицо порывам ветра. Океан светлел. Облака на востоке стали золотистыми, а гребни волн порозовели.

«Неужели не сон? — думал Ив. — Неужели я жив и снова вижу небо, облака, дышу рассветным ветром? Земля моя, до чего ты прекрасна! Я вернулся к тебе. Какое это счастье — возвращение... Впереди еще много тяжелого, трудного, плохого, ко сейчас я счастлив. Счастлив, как никогда. Мы все счастливы».

Он положил руки на плечи своих спутников. Они стояли обнявшись втроем в открытой кабине блюдца и, подняв вверх головы, смотрели, как медленно спускается к ним дисковидное тело планетолета.

БОМБА ЗАМЕДЛЕННОГО ДЕЙСТВИЯ

РАССКАЗ

Поначалу доклад не предвещал неожиданностей. Что-то о вспышках сверхновых... Конференция, посвященная проблемам связи с внеземными цивилизациями, подходила к концу. Доклад профессора Освальдо Агийэра, судя по названию, не укладывался в русло основной тематики. Его включили в программу одного из последних секционных заседаний.

Впрочем, вездесущие журналисты кое-что пронюхали... Их обилие на секционном заседании, где должен был слушаться доклад Агийэра, насторожило ученых.

— Коллега Агийэр собирается выдать сенсацию? — спросил, иронически усмехаясь, профессор Джон Стоун. Он задал этот вопрос председательствующему на секционном заседании профессору Самуэлу Мейзингу, когда оба они шли к столу президиума.

— Сенсации не будет, — холодно ответил Мейзинг.

— Да?.. А журналисты почему? Мы с нами едва ли представляем для них интерес.

— Сенсации не будет, — повторил Мейзинг. — Доклад пришлось перенести.

— В последний момент? — Стоун присвистнул. — Что, собственно, произошло?

— Решение президиума конференции. Соавтор докладчика попал в автомобильную катастрофу.

Заняв место председательствующего, профессор Мейзинг объявил, что в программу сегодняшнего заседания внесено изменение. Совместный доклад профессора Освальдо Агийэра из Обсерватории Аресибо и профессора Гуледа Траоре из Лаборатории ядерной физики в Пасадене будет прочитан завтра на заключительным пленарном заседании конференции.

В последних рядах зашумели. Кто-то из журналистов поднялся и крикнул:

— Агийэр собирался выступать от своего имени. Или я ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь, — спокойно ответил председательствующий, — так было в программе. Но уже тут, на конференции, к профессору Агийэру обратился профессор Траоре — хорошо всем известный ученыйатомщик. Они договорились о... так сказать... общей платформе. Только что президиум конференции решил, что их совместный доклад... удобнее заслушать на пленарном заседании. А теперь позвольте объявить, что сейчас выступает профессор...

Шум заглушил последние слова. Журналисты громко переговариваясь и стуча откидными сиденьями кресел, покидали аудиторию.

* * *

На следующий день зал пленарного заседания не мог вместить всех желающих, тем более, что много места заняли своей аппаратурой телевизионщики. Все проходы были заставлены стульями, принесенными из соседних аудиторий. Сидели даже на ступеньках амфитеатра, на полу перед столом президиума и на подоконниках высоких стрельчатых окон.

— Пресса и телевидение заинтересовались нами только под занавес, — шепнул профессор Джон Стоун своему соседу, усаживаясь за покрытый зеленым сукном широкий стол в президиуме. — Что ж, лучше поздно, чем никогда.

— Ошибаетесь, коллега, — ворчливо возразил сосед, — вовсе не нами. Агийэром.

— Кто-то подстроил?

— Он сам... Давал интервью газетчикам... А позавчера они с Траоре даже выступали на митинге так называемых борцов за мир.

— Со своим докладом?

Собеседник пожал плечами:

— Нет, конечно. Призывали к разоружению, к замораживанию военных расходов... Ну, и тому подобная чушь. Ловкачи! Спекулируют на ситуации.

— Агийэр это может. — Стоун извлек из футляра золотую зубочистку и сосредоточенно покусывал ее кончик. — Он ведь и научную фантастику пишет. Недавно опубликовал новый роман... Вы не читали?

— На такие глупости не располагаю временем.

— Нет, а я полистал... Мысли есть, любопытные, хотя и не ново. Меня во всей этой истории заинтересовало другое... Агийэра многие считают фантазером и в науке...

— Он и есть фантазер. Фантазер и спекулянт на модных концепциях.

— Вот видите, коллега. Но профессор Траоре — серьезный ученый. Более того, не секрет, что он — один из создателей последней генерации сверхмощных ядерных боеголовок...

— Какое отношение все это имеет к космической радиосвязи, программе CETI[21], астрофизике?

Председательствующий встал и объявил, что доклад на тему «Некоторые соображения о построении классификации вспышек сверхновых звезд» от имени авторов — тут последовало долгое перечисление научных степеней, званий и титулов — прочитает профессор Освальдо Агийэр.

На кафедру, возвышающуюся рядом со столом президиума, быстрыми шагами поднялся небольшого роста смуглый, черноволосый человек в больших роговых очках с очень резкими чертами худощавого лица. Строгий серый костюм был ему чуть широковат, так же как и воротник белоснежной сорочки, из которого торчала длинная худая шея. Вспыхнули юпитеры, застрекотали кинокамеры, телевизионщики приникли к своим аппаратам. Не обращая внимания на нацеленные объективы, Агийэр разложил на кафедре пачку листов бумаги, глянул в сторону президиума, разыскал там кого-то глазами, кивнул, снял очки, водрузил на нос другие — еще большего размера — и, откашлявшись, начал читать доклад.

Уже само начало насторожило аудиторию. Не было ни традиционных благодарностей тем, кто помогал, способствовал, благоприятствовал... Отсутствовали история вопроса, ссылки на авторитеты и их статьи. Агийэр кратко сообщил, что изучает вспышки сверхновых более тридцати лет, и тотчас на большом экране над столом президиума возникли таблицы с перечнем результатов — где, когда, спектральные характеристики и прочее. В последней графе таблиц были приведены типы вспышек, некоторые со знаком вопроса. Этих типов выделялось пять.

Затем докладчик перешел к подробной характеристике выделенных типов. Сначала он принялся читать ее — длинный перечень ядерных превращений различных химических элементов. Интерес присутствующих заметно ослабевал. Слушатели перешептывались, гасли один за другим рубиновые глазки телевизионных камер, все чаще скрипели кресла.

Агийэр почувствовал, что теряет контакт с аудиторией; он нахмурился, закусил губы и сделал долгую паузу. Однако желанная тишина не наступала. Тогда он решился... Резким движением отодвинул бумаги, сошел с кафедры, взял мел и постучал им по матовой поверхности стенной доски.

— Я попытаюсь представить только что прочитанное более зримо, — сказал он, обводя взглядом аудиторию. — И попрошу теперь максимум внимания, потому что это очень важно... Важно для понимания выводов, которые авторы доклада хотели бы предложить собравшимся. Итак... Непосредственные наблюдения показали, что вспышки первого типа связаны с ядерными перестройками вещества, когда возникают газовые облака преимущественно следующего состава...

Он записал реакции каллиграфически изящными строками и заключил в картуш символы новообразованных элементов.

— И дальше... — Он продолжал исписывать огромную доску строками символов, цифр, формул, иногда лишь вставляя короткие реплики; производил преобразования, упрощал и заключал итоги в рамки картушей.

Теперь большинство присутствующих следили за ним затаив дыхание, словно завороженные; только журналисты обескураженно вертели головами, пытаясь догадаться, что скрывается за головоломными формулами, которыми докладчик исписывал третью доску подряд.

— И наконец, позвольте сформулировать выводы, — заключил Агийэр, жирно обводя последнюю группу символов. Он тяжело вздохнул и принялся вытирать платком лицо и лоб. — Впрочем, как я полагаю, большинству присутствующих выводы уже ясны, — негромко добавил он, обращаясь к президиуму, — ибо они здесь, — он указал на исписанные мелом доски.

— Логично, изящно, но довольно спорно, — заметил кто-то в зале.

— Как любая гипотеза «in statu nascendi»[22], — устало усмехнулся Агийэр. — К сожалению, господа, это, — он снова указал на доску, — не гипотеза. Не опасаясь прослыть слишком смелым, утверждаю, что здесь дана теория вопроса. Коллега Траоре разделял мою уверенность и... мои опасения. Да-да, это теория, господа. К сожалению, для нас, для всего человечества, для Земли в целом. Пятый тип вспышек сверхновых, к которому относятся тридцать три процента наблюдений, иными словами одна треть их, — этот фатальный пятый тип может быть интерпретирован лишь однозначно: как результат мгновенного разрушения неких планетных тел — планет, подобных нашей Земле. Спектральные характеристики вспышек пятого типа не оставляют места для сомнений. Эти сверхновые вспыхивают в звездных системах, подобных солнечной, и с большой долей вероятности — на месте планет земного типа с железо-никелевым, как пока принято считать, ядром. Опыт геологической истории нашей планеты позволяет утверждать, что подобные космические тела достаточно устойчивы. Возраст Земли приближается к пяти миллиардам лет, и, хотя в ее долгой геологической летописи улавливаются следы грандиозных преобразований и катастроф, сама планета как целое продолжает существовать.

В чем же дело? Может быть, доложенные здесь данные наблюдений за иными звездными мирами противоречат тому, что нам известно о планетах земной группы нашей Солнечной системы? Отнюдь... С этой трибуны уже говорилось немало в защиту идеи о множественности центров жизни и разума в видимой Вселенной. Приводились расчеты, назывались звезды, окрестности которых следует прослушивать в первую очередь, ловя плывущие оттуда сигналы «братьев по разуму». Большинство докладчиков подразумевали, что источниками этих сигналов могут быть прежде всего планеты земного типа...

И вот тут я вынужден ступить на зыбкую почву гипотезы. Только здесь, господа, не ранее. Проанализировав еще раз, совместно с профессором Траоре, результаты моих наблюдений за вспышками сверхновых во Вселенной, сравнив эти результаты с тем, что ныне известно о составе Земли, о динамике ее недр, мы предположили, что вспышки сверхновых пятого типа — результат самоуничтожения цивилизаций, вместе с планетами, конечно. Что это могут быть за цивилизации? Вероятно, технические, овладевшие значительными энергетическими потенциалами и, скорее всего, использующие ядерную энергию. Следовательно, это цивилизации, близкие нынешнему уровню земной или опередившие его ненамного. Я подчеркиваю, господа, — ненамного — и дальше постараюсь объяснить, почему.

Разумеется, ни одна нормальная цивилизация не будет стремиться к сознательному самоуничтожению. Остается предположить, что пятый тип вспышек возникает независимо от желания и воли большинства индивидов, составляющих данную цивилизацию. В таком случае причину вспышки, то есть мгновенного превращения планеты земного типа в высокотемпературное газовое облако, следует искать в каких-то природных процессах, которые могут быть существенно ускорены или, если угодно, детонированы неосмотрительными действиями данной цивилизации. Что же это за процессы? Тут я должен был бы передать эстафету доклада моему уважаемому соавтору — профессору Гуледу Траоре, который производил необходимые расчеты. К величайшему моему сожалению, я лишен этой возможности. Вчера профессор Гулед Траоре попал в автомобильную катастрофу. Он погиб.

Агийэр тяжело вздохнул и сделал долгую паузу. Огромная аудитория замерла. Не слышно было даже дыхания сотен людей. Все взгляды были устремлены на докладчика.

— Поэтому заканчивать придется тоже мне, — продолжал Агийэр, справившись наконец с волнением. — Не вдаваясь в подробности, могу сообщить: расчеты покойного профессора Траоре убедительно свидетельствуют, что достаточно мощные термоядерные взрывы на поверхности или в атмосфере такой планеты, как Земля, могут резко ускорить ход природных процессов, миллиарды лет спокойно протекающих в ее недрах. Согласно концепции профессора Траоре, концепции, над которой он работал последние годы, энергетика планет земного тина подобна энергетике термоядерного реактора, запрограммированного природой на миллиарды лет более или менее спокойного горения. Активная зона этого природного реактора, прототип которого мы еще не сумели воссоздать в наших лабораториях, — внутреннее ядро планеты. Там, в условиях очень высоких давлений и температур, в обстановке «спокойного горения», идут реакции ядерного синтеза вещества, те самые, которые я подробно охарактеризовал, говоря о вспышках пятого типа. Резкое ускорение этих реакций и приводит к эффекту вспышки сверхновой. Подобные вспышки наблюдались мною многократно в нашей галактике и за ее пределами. Причины детонации подобных вспышек могут быть разные. Одна из них — искусственные термоядерные взрывы... Мы уже научились производить их. Накопили запасы ядерной энергии невообразимой мощности в военных арсеналах противостоящих группировок. Этой энергии, даже ее части, достаточно для детонации «ядерного котла» в ядре нашей планеты. Я утверждаю, и покойный профессор Траоре был согласен со мной, — мы, наша цивилизация, на пороге самоуничтожения, подобно тем космическим объектам, гибель которых мне пришлось наблюдать. Может быть, это естественный конец цивилизации подобного типа; может быть, одна из таких цивилизаций уже завершила свое существование в нашей Солнечной системе — я имею в виду гибель планеты Фаэтон. Космические шрамы этой катастрофы несут на себе все планеты земной группы, включая и Землю. Я не исключаю даже и того, что древнейшие цивилизации Земли, например цивилизация Атлантиды, — наследники фаэтонцев... Но вся моя человеческая сущность восстает против мысли, что гибель нынешний цивилизации Земли неизбежна. Разум, сумевший подняться от первых костров палеолита к атомной энергии, генной инженерии, разум, шагнувший к ближайшим планетам, протянувший руку навстречу разуму других миров, не должен быть обречен. Нынешний опаснейший рубеж нашего пути можно преодолеть. Тем более что мы уже догадались об опасности; опасности, перечеркнувшей пути и надежды иных миров, в чем-то подобных нашему.

В первой части доклада я упоминал, что гипотетические цивилизации, весть о гибели которых доносят вспышки сверхновых пятого типа, скорее всего близки нам по уровню технологического развития, а если и опережают, то ненамного. Почему мы с профессором Траоре выдвинули такое предположение? Решающими являются предпосылки социальные. Нынешний рубеж НТР опасен не столько чудовищными мощностями, подвластными людям, сколько разобщенностью мира, полярностью интересов противостоящих группировок с разными социальными идеалами, взаимным недоверием, недостаточной информированностью, а порой безответственностью тех, от кого зависит слишком многое. Ныне, в конце двадцатого века, угроза любого ядерного столкновения — ограниченного или неограниченного — чревата всеобщим уничтожением. Мы хорошо знаем, что угрозы предупреждающего и ответного ядерного удара на Земле звучали уже не раз, хотя для судеб нашей цивилизации безразлично, какой из ударов детонирует ядерный котел в недрах планеты. Любой подобный конфликт толкает наш мир на грань катастрофы, за которой только раскаленная газовая туманность и ничего больше. Именно этот исторический промежуток между созданием термоядерного оружия и овладением энергией «спокойного» термоядерного горения, соответствующий интервалу постепенного объединения человечества, промежуток, чреватый революциями в науке, природе, обществе, и является наиболее опасным... Овладев тайной управляемого ядерного синтеза, разгадав до конца энергетику планет и звезд, разум, без сомнения, найдет средства и для предотвращения вспышек сверхновых пятого типа. Но это, вероятно, происходит уже на ином социальном уровне, более совершенном, чем нынешний, когда опасность ядерного столкновения внутри цивилизации снимается с повестки дня. Доложенные уважаемому собранию материалы заставляют предположить, что более совершенного социального уровня достигает лишь часть цивилизаций, возможно незначительная. На этом, — Агийэр низко склонил голову, — позвольте мне теперь закончить.

Некоторое время в зале царила пронзительная тишина. Никто не шевелился. Агийэр продолжал стоять у кафедры, не поднимая головы. Потом что-то похожее на общий вздох пронеслось над амфитеатром, и тотчас застрекотали кинокамеры, зашелестели блокноты, послышались негромкие возгласы телевизионщиков. А затем аудитория словно взорвалась.

Где-то в центре вспыхнули аплодисменты, но их тотчас заглушили топот, свист, возгласы:

— Вздор!

— Фантастика...

— Дешевая агитация!

— Здесь не собрание борцов за мир!

— Прочь с советской агентурой!

— Эй там, легче на поворотах.

— Позор!..

— Вторая половина — бред.

— Заткнитесь там!

— Долой...

— На костер такую науку!

— Господа, господа, — председательствующий, высоко подняв руку с серебряным колокольчиком, сотрясал им, но звона не было слышно, — успокойтесь, господа... Каждый сможет высказаться по существу прочитанного доклада... Успокойтесь же, иначе я вынужден буду прервать заседание.

Аудитория продолжала бушевать, но теперь стало очевидно, что мнения присутствующих разделены. Внимание телевизионщиков переключилось с Агийэра на эпицентры беспорядка в амфитеатре, где крик нарастал и начинали вспыхивать потасовки.

— Все было заранее подготовлено, — твердил Стоун своему соседу, — в зале дружки Агийэра...

— А мне показалось, что шум начали его противники и они же первые замахали кулаками...

— Господа, господа! — взывал, тряся колокольчиком, председатель.

Но аудитория уже стала неуправляемой. В центральных секторах амфитеатра завязались ожесточенные драки, втягивающие все большее число участников. Проходы были забиты людьми, старающимися избежать участия в схватках; у выходов из зала образовались пробки. С грохотом упала одна из телевизионных камер; однако остальные телевизионщики продолжали исступленно снимать то, что творилось вокруг.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы, в самый разгар потасовки, переполоха и хаоса, на проволоке, протянутой под потолком аудитории — на ней висели флаги стран — участниц конференции, — не появилась голая девица с садовой лейкой в одной руке и свернутым рулоном белой ткани в другой. Девица с пронзительным визгом пронеслась по проволоке, кропя из лейки вонючей, бурой жидкостью всех, кто находился внизу. Перед тем как исчезнуть в пролете окна, девица швырнула в зал сверток. Он развернулся в полете и медленно падал вниз. На полосе легкой белой ткани отчетливо читались слова: «За полную сексуальную свободу перед концом света».

Зал быстро затихал; участники заседания и потасовок торопливо расходились, зажимая платками носы и с отвращением стряхивая с волос и одежды прилипчатые бурые капли.

* * *

Агийэра журналисты перехватили, когда он пытался незаметно исчезнуть через один из служебных выходов.

— Несколько вопросов, профессор.

Агийэр шагнул было обратно, но его уже окружили плотным кольцом. Засверкали лампы-вспышки.

— Верите ли вы сами в возможность самоуничтожения нашей цивилизации, профессор?

— Так же, как и покойный профессор Траоре. Он автор наиболее пессимистической части прогноза, и я полностью разделяю его убежденность в крайней опасности нынешней ситуации.

— На чем базируются предположения профессора Траоре о термоядерных реакциях в ядре Земли?

— Прежде всего, на определенных аналогиях с энергетикой звезд. Как известно, звезды представляют собой термоядерные генераторы различных типов, способные выделять энергию на протяжении многих миллионов и миллиардов лет. При этом звезда является генератором термояда во всем своем объеме — от центра до поверхности. У большинства планет источник термоядерной энергии ограничен. Он заключен внутри планеты в виде активного ядра. Сверху ядро одето оболочками — разными у планет разных типов. Например, у Юпитера они ледяные и газовые, у нашей Земли — это атмосфера, кора, мантия.

Для Земли профессор Траоре произвел ряд сложных расчетов. Ему удалось суммировать общую энергию землетрясений, вулканизма, колебательных движений коры, тектонических процессов на глубине, наконец, тепловой поток, поступающий из недр. Генератор всех этих проявлений земной динамики может быть только термоядерным.

Иные известные нам энергетические источники исключаются: они не в состоянии объяснить количественную сторону внутренней активности Земли. Эта работа еще не опубликована, я читал ее в рукописи. Могу добавить, что Гуледу Траоре очень помогло открытие советского физика Бориса Мамырина. Мамырин недавно обнаружил поток первичного гелия, непрерывно поступающего из глубоких зон Земли. Гелий — прямой продукт ядерных преобразований, идущих в недрах. Таким образом, открытие Мамырина стало пресловутой точкой над «i» в концепции, разработанной Траоре.

— Известно ли вам, профессор, почему советская делегация отсутствовала на этой конференции?

— Нет... Приглашения были посланы. И несколько советских ученых заявили свои доклады. Но никто из них не прибыл. Может быть, государственный департамент отказал в визах.

— Еще вопрос: ваше мнение о сегодняшних инцидентах?

— Мне очень жаль, что заседание было прервано и я не имел возможности ответить на вопросы.

— Считаете ли вы, что инциденты были заранее подготовлены?

— Не хотел бы отвечать на этот вопрос...

— Говорят, что в зале находилось много ваших сторонников из «Ассоциации в защиту мира».

— Не имею чести быть членом этой Ассоциации и мало кого там знаю. Насколько я успел заметить, драки провоцировали какие-то неизвестные мне молодые люди. Студенты здешнего университета и кое-кто из молодых ученых попытались дать им отпор.

— А голая красотка под потолком?

— Это, вероятно, было подготовлено; но, думаю, не теми, кто организовывал драки.

— Знал ли кто-нибудь заранее о содержании вашего доклада, профессор?

— В общих чертах — президиум конференции. Кое-что было известно моим студентам, которым читаю факультатив по физике сверхновых.

— Позавчера вы выступали на городском митинге борцов за мир?

— Я был там вместе с профессором Траоре, но не выступал.

— А профессор Траоре?

— Он выступал...

— Позвольте, господа. Полиция. Прошу расступиться!

Кольцо журналистов, плотно сомкнутое вокруг Агийэра, распалось. Два плечистых увальня с плоскими безбровыми лицами шагнули к Агийэру. У них были одинаковые серые костюмы, белые в полоску рубашки и темные галстуки. Серые фетровые шляпы были одинаково сдвинуты на затылок.

— Профессор Освальдо Агийэр?

— Это я.

— Придется поехать с нами.

— А в чем дело?

— Шериф Джонсон хочет с вами побеседовать.

Снова засверкали лампы-вспышки.

Полицейские не возражали. Даже ухмылялись. Немного рекламы п таком деле не помешает.

Агийэр смущенно кашлянул:

— Может быть, не сейчас. Я... Я мог бы сам приехать к шерифу позднее.

— Не выйдет. — Один из полицейских потянул Агийэра за рукав. — Пошли.

И второй добавил:

— Позднее у шерифа не будет времени...

Поддерживая Агийэра под локти, они повели его к стоящей невдалеке серой машине. Вслед продолжали стрекотать кинокамеры и щелкали затворы фотоаппаратов.

* * *

В приемной шерифа пришлось долго ждать. Провожатые указали Агийэру свободное кресло; сами устроились рядом на подоконнике. Дверь в кабинет шерифа, обитая тисненой кожей, была плотно закрыта. Секретарша в больших розовых очках монотонно отвечала в ответ на телефонные звонки, что шериф Джонсон занят и никого не принимает.

— Не знаете, зачем я понадобился шерифу? — спросил Агийэр у своих провожатых.

Один молча пожал плечами, другой вытащил из кармана свернутую газету и протянул Агийэру.

— Это тут, — сказал он и щелкнул пальцем по газете, — на сегодня назначена демонстрация в центре, потом факельное шествие... Шериф опасается пожаров...

Агийэр развернул газету и увидел репортаж о митинге в защиту мира. В центре первой полосы была помещена большая фотография — Гулед Траоре во время выступления. За плечом Траоре Агийэр разглядел свое лицо.

— Значит, это, — пробормотал он, возвращая газету полицейскому, — а я подумал, что в связи с событиями в университете.

— Вот именно, — кивнул полицейский, сунув газету в карман. — Многовато визгу из-за одной головы...

Дверь кабинета шерифа распахнулась, оттуда вышел высокий худощавый человек в черном костюме с очень бледным костистым лицом, красным носом и оттопыренными ушами. Волос на его голове было совсем мало. Провожатые Агийэра встали с подоконника и почтительно вытянулись.

— Ага, — сказал бледный человек с красным носом и уставился на Агийэра, — он?

— Он, капитан, — отозвался один из полицейских.

— Проводите, шериф ждет, — красноносый махнул рукой и направился к выходу из приемной.

В кабинете шерифа за огромным столом сидел огромный человек с багровым лицом, седыми бакенбардами и коротко подстриженными седыми волосами. Он мельком взглянул на Агийэра из-под насупленных бровей и молча указал одно из кресел возле стола.

— Профессор Освальдо Агийэр? — спросил он глухим, надтреснутым голосом и, не дожидаясь ответа, добавил: — А вы, ребята, шагайте. Вы больше не нужны.

Агийэр молча ждал. Шериф, не глядя на него, перебирал бумаги, сброшюрованные в черной пластиковой папке, и морщился.

— Если я правильно понял, — начал наконец шериф, продолжая перелистывать бумаги, — вы, профессор, утверждаете, что господь бог поместил Адама, ну и соответственно нас с вами, на термоядерной бомбе замедленного действия? Или он подложил нам эту бомбу позднее за грехи наши?

Агийэр улыбнулся:

— Если воспользоваться вашей метафорой, шериф, полагаю, что «бомба» существовала с самого начала, то есть задолго до Адама и Евы.

Шериф Джонсон шевельнул кустистой седой бровью, но промолчал.

— Должен, однако, заметить, что идея термоядерной «бомбы» замедленного действия принадлежит не мне. Я в основном занимаюсь звездами...

— Знаю, — шериф отхаркнул и осторожно сплюнул в хрустальную пепельницу, стоящую на столе, — идея этого черного нигерийца, как его...

— Гулед Траоре, он американец в третьем поколении и очень известный ученый. Он...

— Знаю, — снова прервал шериф, — поэтому как лояльный гражданин сожалею, что он сунулся не в свое дело.

— Уверяю вас, эта проблема лежит в области его научных компетенций. Он специалист-ядерщик, и он...

— Его научные компетенции — ядерные боеголовки. Вот и занимался бы ими на здоровье. Ваши, профессор, — вспышки сверхновых, кажется, они бывают довольно далеко от Земли?

— В последнее время они опасно приблизились, если принять во внимание гипотезу Траоре.

— Не скромничайте. Вашу общую, — шериф вздохнул. — Он уже получил свой гонорар.

Агийэр удивленно вскинул брови:

— Как это? Не понимаю...

— Противно, когда умные люди изображают наивных простачков, — проворчал шериф и снова отхаркнул. — Автомобильная катастрофа, черт побери! Его нашпиговали свинцом раньше, чем машина расплющилась о придорожное дерево.

— Невозможно! — воскликнул Агийэр.

— Почему же? Даже вполне закономерно. Многим, профессор, могло не понравиться то, что он говорил вчера на митинге, а вы... сегодня в университете.

— Но...

— Знаете, теперь не остается времени для «но». Полиция штата, конечно, попытается найти преступников, однако не убежден, что это случится быстро и что мы доберемся до самых истоков. Будем, конечно, стараться. Признаюсь вам, мы ведь раскрываем не больше половины преступлений. Поэтому хочу дать один совет. Уезжайте, и как можно скорее. Я могу гарантировать вашу безопасность еще сутки, максимум двое... Возвращайтесь в Пуэрто-Рико к своим телескопам. А еще лучше поезжайте отдохнуть куда-нибудь подальше в Европу. Чтобы основательно забылся сегодняшний досадный случай...

— Я читаю сейчас факультатив в здешнем университете. И у меня нет средств оплатить неустойку, если я должен буду немедленно уехать.

Шериф задумался, насупив брови.

— Полагаю, это удастся урегулировать, — заметил он наконец, словно говоря сам с собой. — Вечером вам позвонят... И еще один совет... Не выходите сегодня из вашего номера в отеле. Даже откажитесь от участия в заключительном банкете.

— Банкет должен быть завтра.

— Его перенесли на сегодняшний вечер. Конференция завершила работу. Прений по вашему докладу решено не проводить.

Агийэр задумчиво покивал головой:

— Я предполагал... Если я вам больше не нужен, позвольте поблагодарить вас, господин шериф. За советы. Но я должен подумать...

Шериф Джонсон неспокойно пошевелился в кресле.

— Поймите меня правильно, Агийэр. Выборщики, которые трижды отдавали мне свои голоса, хотят жить спокойно; хотят, чтобы ничто не нарушало установленный ими ритм их личной жизни. Большинство из них заслужили это право. Но всюду, везде и всегда были недовольные. Им только дай повод... Вы говорите, угроза термоядерной войны. Для тех, кто меня выбирал, — он указал в окно, — это, как землетрясение в Китае. Они ведь уверены, что атомные бомбы, над которыми трудился ваш покойный коллега, будут взрываться не тут, а за океаном...

— Даже если не последует ответного удара, — быстро возразил Агийэр, — взрывы за океаном могут оказаться фатальными для ваших выборщиков, шериф, вообще для всех нас.

— Подождите, — поморщился Джонсон, — не перебивайте и дослушайте. В Апокалипсисе тоже говорится о конце света. И срок вроде бы подходящий — девяностые годы. Так вот, ваше карканье на научной основе, оно вроде Апокалипсиса. Что за разница, какой конец, если дело до конца дойдет? Но из-за пророчеств Апокалипсиса массовых демонстраций не было. А посмотрите, что творится последние недели. И не только в нашем городе, по всей Америке. Люди, которые меня выбирали, теперь спрашивают себя: а не ошиблись ли они? Повторяю, они хотят жить и спать спокойно... А демонстрации, митинги, шабаш в прессе и все то, что еще может последовать, для них это похуже пророчеств Апокалипсиса и ваших. Я не против сенсационных открытий и фантастических бестселлеров, Агийэр, но всему свое время. А вы выбрали время неподходящее. Поэтому послушайтесь и уезжайте скорее.

— Я подумаю...

— А я уже подумал... Если вы не исчезнете из города до завтрашнего вечера и если никто не успеет превратить вас в начинку для деревянного пирога, я вас засажу как нарушителя спокойствия. Засажу, даже если вы не появитесь на демонстрациях и митингах. Вот так... А теперь до свидания, хотя я предпочел бы иную форму прощания.

Агийэр молча поклонился и вышел из кабинета.

Шериф покачал головой, вздохнул, взял одну из телефонных трубок.

— Лесли?.. Он пошел... Отряди сопровождение и пусть не спускают с него глаз... Да... Пусть останутся в отеле. И еще: зарезервируй одно место на утренний рейс до Сан-Хуана. Ему...

* * *

Возвратившись в отель, Агийэр обнаружил у себя в номере конверт с приглашением на прощальный вечерний банкет. Пробежав глазами приглашение, он задумался. Шериф советовал не покидать номера, но встречи на банкете оставались единственной возможностью услышать мнения коллег по существу доклада. Если действительно придется уехать...

Агийэр решил, что пойдет на банкет. Приняв это решение, он сразу успокоился. Ну действительно, не станут же в него стрелять на банкете.

Он позвонил в кафе, заказал крепкий кофе и занялся газетами; нашел заметку об автомобильной катастрофе и смерти Траоре, однако никаких упоминаний об убийстве не было. Возможно, шериф просто хотел припугнуть его? Шерифа, конечно, понять можно. Волна демонстраций продолжала нарастать. Большинство газет подробно описывали вчерашний митинг и шествие, в котором приняли участие более трехсот тысяч человек. Левые газеты писали об эксцессах при разгоне вечерних демонстраций, о грубости полиции. Некоторые газеты поместили портрет Траоре в траурной обводке. Однако смысл его последнего выступления был искажен и даже перевран. Заголовки кричали: «Создатель ядерных боеголовок за всеобщее разоружение», «Жизнь и сама планета под угрозой». Но истоки угрозы и сущность предупреждения, сделанного Гуледом Траоре, либо прошли мимо внимания журналистов, либо были исключены из репортажей.

Агийэр подумал, что сообщения в прессе и по телевидению о его сегодняшнем докладе на конференции существенно прояснят и дополнят картину.

В дверь постучали. Официант-негр принес поднос с кофе и небольшой белый конверт.

— Приказано передать сеньору, — сказал он, вручая с поклоном конверт Агийэру.

В конверте находилась визитная карточка с золотым обрезом. «Абраам Иеремия Хэбст-старший», — прочел Агийэр. На обратной стороне небрежным корявым почерком было приписано: «Хочу побеседовать с вами. Предлагаю встретиться вечером во время банкета». Ниже дата и время. Агийэр глянул на часы. Приписка была сделана двадцать минут назад.

— Вы не знаете, кто этот господин? — спросил Агийэр, протягивая карточку официанту.

Тот приоткрыл в улыбке крупные белые зубы.

— Господин Хэбст? Его все знают. Казино, журналы, газеты, кино, телевидение. Очень богатый человек. — Официант зажмурился и покачал головой. — Очень. Отели... Этот тоже и еще кое-что...

— Понятно, — сказал Агийэр, беря чашку с кофе. — Благодарю вас, друг мой!

Официант исчез, бесшумно притворив дверь.

«Интересно, зачем я понадобился этому Хэбсту, — размышлял Агийэр, потягивая маленькими глотками душистый горячий кофе. — Захотел узнать подробности? Богачи должны всполошиться больше тех, кому, кроме жизни, терять нечего... Подобный разговор едва ли доставит удовольствие. Этого типа даже не интересует мое согласие.

Но, в конце концов, для пользы дела можно говорить с каждым, кто способен понять человеческий язык»...

Агийэр допил кофе и включил телевизор. Показывали какой-то дурацкий детектив, в котором все сразу было ясно. Реклама, чередующаяся со стрельбой и погонями, была так спрепарирована, что могла отравить козла, выкормленного битым стеклом и колючей проволокой. Агийэр переключил программу. Аскетического вида духовный с безумными глазами призывал любить ближних, каяться и не забывать о нуждах своего прихода. Еще поворот переключателя. Розовощекий, атлетически сложенный недоросль распространяется о вкусовых качествах и калорийности кукурузных хлопьев, поджаренных по методу «Братьев Симеон и К°». Агийэр покачал головой и выключил телевизор. Прилег на диван. До начала банкета оставалось полтора часа.

* * *

Ровно в семь Агийэр спустился в банкетный зал. Гостей было еще немного. Подошел официант с подносом коктейлей. Агийэр выбрал крепкий с дольками лимона, отпил глоток и огляделся. Возле окна, держа в руках фужеры, стояли Джон Стоун и Мейзинг. Мейзинг издали кивнул И поманил пальцем. Приближаясь к ним, Агийэр заметил движение Стоуна; тот хотел уйти, но Мейзинг придержал его, взяв под руку.

— Ну что, возмутитель спокойствия, — спросил Мейзинг, улыбаясь, — как самочувствие? Взорвал нам финал конференции.

— Самочувствие именно такое, как вы предполагаете, — без улыбки ответил Агийэр. — Ничего подобного не мог бы и вообразить.

— Вообразить, пожалуй, можно было, — ядовито заметил Стоун. — Половина Америки обезумела...

— Лучшая половина, не так ли, Освальдо? — снова улыбнулся Мейзинг.

Агийэр молча пожал плечами.

— Разумеется, — кивнул Стоун, — коллега предпочитает именно ту половину.

— Я на стороне здравомыслящих, — устало сказал Агийэр. — Об этом и попытался говорить в докладе.

— Его первая часть превосходна, — объявил Мейзинг, смакуя коктейль. — Фундаментальный вклад в теорию сверхновых. Поздравляю.

— А второй не следовало касаться, — добавил Стоун, — и все обошлось бы.

— Нет, — решительно возразил Мейзинг. — Провокация была хорошо подготовлена. Если бы Освальдо ограничился первой частью, ему пришлось бы отвечать на множество вопросов. В сложившейся ситуации взрыв был неизбежен.

— Поймите, — смуглое лицо Агийэра искривила судорога, — я не мог поступить иначе, зная о гибели Траоре.

— Действительно автомобильная катастрофа? — прищурился Стоун.

— Так написано в газетах, — Агийэр сделал долгую паузу. А сегодня днем шериф сказал мне, что это убийство.

— Вы были у шерифа?

— Он... пригласил меня и... посоветовал... как можно скорее вернуться в Пуэрто-Рико.

— Что за чушь! — воскликнул Мейзинг. — Давать подобные советы отнюдь не входит в его компетенцию.

— Нет, почему же, — заметил Стоун, сделав глоток коктейля. — Шериф Джонсон печется о спокойствии в своем штате.

— Ерунда! — Мейзинг протянул пустой фужер проходившему мимо официанту и взял другой. — Одним сторонником разоружения больше, одним меньше. Дело ведь не в этом.

— Конечно. Шериф имеет в виду идеи коллеги Агийэра. А они бензин в костры демонстраций и сало за воротник всем, кто делает бизнес на военных заказах.

— Что изменится, если коллега Агийэр уедет к себе в Аресибо? Птичка уже выпорхнула, ее не поймаешь.

— Я решительно против коктейля науки с политикой, — резко сказал Стоун. — Те, кто идут на такое, — глупцы или... авантюристы.

— А те, кто работает на военно-промышленный комплекс? — вспыхнул Агийэр.

— В моем представлении — патриоты.

— Даже если результат их научных открытий грозит всеобщим уничтожением?

— Коллеги, коллеги, — примирительно вмешался Мейзинг, — этот спор не выведет вас на дорогу истины. Наука будет принимать участие в создании новых видов оружия, пока оружие существует. «На нынешнем социальном уровне», как сказал в докладе коллега Агийэр, без оружия, видимо, не обойтись. Не надо только безудержно наращивать его. Я лично так и воспринял заключительную часть доклада. И не вижу в ней абсолютно ничего криминального.

— Шериф Джонсон, по-видимому, считает иначе... Не хотелось бы быть дурным пророком, но, по-моему, сегодняшний доклад, учитывая нездоровый интерес к нему средств массовой информации, еще больше накалил обстановку. От таких демонстраций, как вчера, один шаг до баррикад и вспышки пожаров. Идеи коллеги Агийэра, при всей их фантастичности, производят впечатление. Особенно на людей некомпетентных. Если подрывные элементы возьмут их на вооружение... — Стоун умолк и многозначительно покачал головой.

— Выступите сами с опровержением, — предложил Агийэр, но мотивированным, опирающимся на расчеты. Может быть, вам удастся опровергнуть выводы Траоре и... мои. Шериф Джонсон был бы весьма признателен, а движение сторонников мира сразу пошло бы на убыль.

— Не имею ни малейшего желания соваться в эту кашу, — фыркнул Стоун.

— Не потому ли, что расчеты Траоре трудно опровергнуть?

Кстати, один из его прогнозов подтвердился. Помните тысяча девятьсот шестидесятый год?

— Не знаю, что вы имеете в виду, — нахмурился Стоун.

— Подземные ядерные испытания в Неваде.

— Ну и что?

— Траоре тогда предупреждал, что запроектированная мощность подземных взрывов может активизировать природные процессы в геологическом поясе Анд. Так и случилось... После взрывов в Неваде начались катастрофические землетрясения в Чили, а затем извержения вулканов в южно-американских Андах.

— Фантастика! Это было случайным совпадением.

— Совпадение довольно знаменательное, — задумчиво сказал Мейзинг. — Помню, об этом много писали газеты. Геологи тогда поделились на два лагеря... Тем не менее, Государственный департамент счел необходимым выступить с официальным опровержением. И так как опровергался сам факт испытаний, а я, например, хорошо знал, что взрывы в Неваде имели место, опровержение показалось мне довольно неуклюжим трюком.

— Траоре рассказывал, — Агийэр обращался теперь только к Мейзингу, — что и недавнее извержение вулкана Сент-Элен было спровоцировано подземными ядерными взрывами в Неваде. Он только не успел произвести расчетов...

— И это вполне возможно, — согласился Мейзинг. — Конечно, мы ведем себя крайне неосторожно. Ваш призыв, коллега, вполне своевременен.

Стоун раздраженно кашлянул, по промолчал.

К ним приблизился молодой человек в черном смокинге, с голубым эмалевым значком оргсектора конференции.

Кивнув Агийэру, он сделал рукой приглашающий жест:

— Господин Хэбст-старший ждет в гостиной на втором этаже, мистер Агийэр. Я провожу вас.

— Я пока занят, разве не видите, — резко сказал Агийэр.

— Ну-ну, не петушись, иди, — усмехнулся Мейзинг, подталкивая Агийэра вперед. — Абраам Хэбст не привык долго ждать и никому не простил бы подобного неуважения к своей персоне...

* * *

У входа в гостиную, куда провели Агийэра, скучали два плечистых субъекта в смокингах с постными лицами и настороженными глазами. Провожатый сделал им знак рукой. Они молча расступились. Отстранив тяжелую, вытканную золотом портьеру, Агийэр прошел в гостиную. Здесь царил полумрак. Пол был устлан мягким ковром.

В глубине возле небольшого стола, покрытого пестрой скатертью, сидел в кресле кто-то лысый в больших темных очках.

Агийэр огляделся. Больше в гостиной никого не было. Лысый сидел молча и не шевелился.

— Господин Хэбст? — осведомился Агийэр, сделав шаг вперед.

— Поближе, — последовал ответ. — Я плохо вижу.

Агийэр ступил еще пару шагов.

— Садитесь, — лысый шевельнулся и указал на кресло у стены.

Агийэр сел. Кресло было установлено так, что свет от единственного включенного торшера падал прямо в лицо Агийэра. Лицо его собеседника оставалось в тени, можно было различить только дымчатые очки в золотой оправе и шишковатый старческий череп с венчиком редких седых волос. Агийэр подумал, что этому человеку, наверно, не меньше восьмидесяти лет.

— Я достаточно стар, — сказал вдруг человек в очках, словно угадав мысли Агийэра, — я видел на своем веку множество разных людей, но я впервые вижу чудака, с такой легкостью предсказывающего конец света.

Голос у него был глуховатый, но резкий, голос человека, привыкшего распоряжаться.

Агийэр промолчал, ожидая, что последует дальше.

— Вы испанец?

— Предки отца были испанцами, мать — пуэрториканка. Я американский подданный, как и мои родители.

— И вероятно, атеист.

— Да.

— Я так и думал. Именно атеизм когда-нибудь сгубит Америку.

— Вы пригласили меня, чтоб сообщить это? — поинтересовался Агийэр.

— Нет. Я — издатель. То есть — издатель тоже. Я хочу приобрести у вас исключительное право на публикацию всего написанного вами.

— Исключительное право?.. — повторил Агийэр. — Что это значит?

— Это значит, что все ваши публикации, в том числе и текст сегодняшнего доклада, будут проходить только через мои издательства. И нигде больше.

— Вы хотите купить это право, чтобы ни одна строка не была опубликована?

Хэбст хрипло рассмеялся:

— Я бизнесмен, молодой человек, а не благотворительное, общество. Ваши измышления не станут дороже, если они полежат в моих сейфах. Нет, я хочу купить вас, чтобы печатать, и как можно скорее. Полагаю, что на этом можно хорошо заработать.

— Я должен подумать.

— Нет. Вы должны решить сегодня же, сейчас... Здесь мой адвокат. Он уже составил проект договора. Вам остается только подписать.

— Но... — Агийэр заколебался. — Что я буду иметь от этого?

— Двести пятьдесят тысяч сегодня же чеками. Дальше — соответствующие проценты, в зависимости от тиражности. Полагаю, что тиражи будут достаточно высокими. Оговорено одно дополнительное условие.

— Какое же?

— Вы обязуетесь в течение года не покидать обсерваторию в Аресибо, куда должны будете возвратиться завтра. Это... исключительно в целях вашей безопасности и... гарантии моей прибыли на капитал, который вкладываю в вас.

— Остаются еще права моего покойного соавтора...

— О них не волнуйтесь. У него нет наследников. Мои люди уже навели справки. Вы единственный распорядитель... вашей общей гипотезы.

— А мои лекции, которые я не смогу дочитать в здешнем университете?

— Это уже урегулировано.

Агийэр на мгновение задумался:

— Пожалуй, я согласен.

— Ступайте подпишите договор.

* * *

Самолет авиакомпании TVA, совершавший утренний рейс по маршруту Лос-Анджелес — Сан-Хуан, взорвался через несколько минут после старта из Нового Орлеана. Все пассажиры и команда погибли. Тайна этой катастрофы осталась навсегда погребенной в Мексиканском заливе, потому что ни одна террористическая организация не взяла на себя ответственности за взрыв...

Говорили, что Абраам Иеремия Хзбст-старший заработал миллионы на изданиях научно-фантастических романов и научных статей Агийэра. Феноменальный успех публикаций объяснялся тем, что романы и соответствующие им по тематике научные статьи издавались совместно в карманной серии «Современная фантастика».

Борьба за всеобщее разоружение и объявление ядерного оружия вне закона продолжала нарастать... Во время одного из ее «пиков» наследники Абраама Хэбста-старшего были привлечены к ответственности за антиамериканскую деятельность. Гвоздем обвинений явились многократные крупнотиражные переиздания книг Агийэра...

* * *

Прошло много лет, и объединенное Человечество сумело переступить опасный рубеж, который социологи назвали порогом Траоре — Агийэра. И когда после звездных экспедиций возник обычай ежегодной траурной церемонии у памятника Героям Вселенной, первыми в длинном списке сыновей Земли, отдавших за нее жизнь, стали называть имена Агийэра и Траоре...

Под звуки древнего траурного марша Шопена самый заслуженный из астролетчиков провозглашал:

— Освальдо Агийэр!

И самая прекрасная из молодых девушек отвечала:

— Погиб за Землю.

— Гулед Траоре!

— Погиб за Землю...

1983 год

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Минуло полвека, как я обратился к фантастике. Первый рассказ был написан перед самой войной... Правда, опубликовать его удалось лишь в пятидесятые годы — спустя полтора десятилетия. По существу тот рассказ даже и не совсем фантастический. Тему подсказали действительное происшествие в геологической партии на Памире и романтическая легенда, услышанная в одном из кишлаков Восточного Каратегина. В опубликованном варианте рассказ был назван «Ночь у мазара».

Долитературная профессия геолога и война, которая для меня закончилась не 9 мая 1945 года, а почти на три года позже, задали основные направления моей фантастике. Она преимущественно земная, а борьба за сохранение мира и биосферы планеты, иными словами, борьба за сохранение Человека разумного и земной цивилизации, стала лейтмотивом всего написанного. И еще — твердая убежденность, что научно-технический прогресс должен обязательно сопровождаться прогрессом нравственным и социальным. Иначе — катастрофа всеобщего уничтожения...

Повести и рассказы, собранные в этой книге, написаны в разное время, но все они в той или иной степени отражают вышесказанное. Почти все они «земные» по тематике, месту действия и тем задачам, которые приходится решать героям. Лишь в одном случае действие вынесено в космические дали («Поиск в кольце»), однако и там главная проблема — граница возможностей человеческого и искусственного интеллекта — остается сугубо земной. Что же касается временных границ описываемых событий — они не слишком далеки от нашей эпохи.

Свою главную задачу автор склонен определять как предупреждение... Предупреждение о возможных последствиях происходящего ныне — последствиях экологических, социальных, нравственных...

Научно-фантастические модели позволяют решать эту и подобные задачи при соблюдении одного обязательного условия — достоверности описываемого: достоверности ситуаций, диалогов, характеров, ландшафтов (даже инопланетных!), «достоверности» самой фантастической идеи — то есть того «чуда», в «реальность» которого должен поверить читатель. Феномен «достоверности» фантастической модели, вероятно, один из наиболее надежных мостов, связывающих автора с читателем. В поисках достоверности автор этой книги старался идти от своего геологического опыта.

Если какие-то строки книги заставят молодых читателей задуматься о своей гражданской позиции в нынешнем сложном мире, чреватом нарастающими угрозами экологической, военной, нравственной катастрофы, о своем посильном участии во всеобщих усилиях сохранить биосферу, земную жизнь и цивилизацию, защитить извечные идеалы разума и человечности от посягательств тоталитаризма, значит, автору удалось выполнить его небольшую задачу...

СОДЕРЖАНИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ … 3

ОХОТНИКИ ЗА ДИНОЗАВРАМИ (ПОВЕСТЬ) … 5

НОЧЬ У МАЗАРА (РАССКАЗ) … 46

ТАЙНА ГРЕМЯЩЕЙ РАСЩЕЛИНЫ (ПОВЕСТЬ) … 70

ПОИСК В КОЛЬЦЕ (РАССКАЗ) … 143

ТИХООКЕАНСКИЙ КРАТЕР (ПОВЕСТЬ) … 170

МУЗЕЙ АТЛАНТИДЫ (ПОВЕСТЬ) … 217

МУСОРЩИКИ ПЛАНЕТЫ (ПОВЕСТЬ) … 244

БОМБА ЗАМЕДЛЕННОГО ДЕЙСТВИЯ (РАССКАЗ) … 333

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА … 351

Шалимов Александр Иванович

ОХОТНИКИ ЗА ДИНОЗАВРАМИ

Редактор издательства Н. В. Виноградова

Оформление художника В. М. Иванова

Технический редактор Н. П. Старостина

Корректоры О. Г. Попова. Е. А. Стерлина

ИБ 8494

Подписано в печать 20.03.91. Формат 60x88 1/16. Бумага офсетная № 1.

Гарнитура литературная. Печать офсетная. Усл. печ. л. 21,56. Усл. кр.— отг.

22,05. Уч.— изд. л. 27,97. Доп. тираж 50 000 экз. Заказ № 329/891. Цена

5 руб.

Ордена «Знак почета» издательство «Недра». Ленинградское отделение.

193171. Ленинград, С-171, ул. Фарфоровская, 18.

Отпечатано с диапозитивов типографии им. И. Е. Котлякова издательства

«Финансы и статистика», в Ленинградской типографии № 4 Государственного

комитета СССР по печати. 191126, Ленинград, Социалистическая ул., 14.

1

Сейчас - Республика Заир (Киншаса).

2

Мазар — могила мусульманского святого.

3

Морена — принесенные ледником обломки горных пород.

4

Хауз — пруд

5

Ата — отец.

6

Скарн — особая горная порола, часто содержащая руды редких металлов.

7

Шеелит — минерал, содержащий вольфрам.

8

Штуф — образец горной породы, обколотый в виде грубого параллелепипеда.

9

Сай — овраг, балка.

10

Дриопитеки — небольшие верхнетретичные обезьяны, которые считаются предками современных обезьян и людей.

11

Стратиграфическая колонка — чертеж, показывающий, в какой последовательности залегают осадочные породы.

12

Аймак — район.

13

Такыры — плоские блюдцеобразные впадины с глинистым дном; тип глинистой пустыни.

14

НТР — научно-техническая революция.

15

Древние греки называли Ливией всю Северную Африку.

16

Остров Корво — западная группа Азорских островов.

17

Первая и последняя страницы рукописи отсутствуют. Дон Антонио вырвал их из тетради и оставил у себя. Поэтому перевод начинается с середины фразы.

18

Эту единицу длины так и не удалось расшифровать. Вероятно, она соответствует световому году, но году иной продолжительности, чем на Земле. (Примечание переводчика).

19

Трансгрессия — устойчивое наступление океана на сушу.

20

Нунатак — скала, поднимающаяся надо льдом.

21

СЕТI (англ.) или SETI (амер.) — сокращения от слов «Связь с инопланетным разумом», «Поиск внеземного разума». Оба сокращения обозначают проблему поиска внеземных цивилизаций.

22

«В момент рождения» (лат.)

Content

Шалимов Александр Иванович Охотники за динозаврами

Александр Шалимов. Охотники за динозаврами

ПРЕДИСЛОВИЕ

ОХОТНИКИ ЗА ДИНОЗАВРАМИ

НОЧЬ У МАЗАРА

ТАЙНА ГРЕМЯЩЕЙ РАСЩЕЛИНЫ

ПОИСК В КОЛЬЦЕ

ТИХООКЕАНСКИЙ КРАТЕР

МУЗЕЙ АТЛАНТИДЫ

МУСОРЩИКИ ПЛАНЕТЫ

Возвращение

На Главной Базе

Погашенные вулканы и возрожденные

древние города

На Кергелене

Антарктический эксперимент

Тревога

Штаб на Гуаме

В эпицентре

БОМБА ЗАМЕДЛЕННОГО ДЕЙСТВИЯ

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

1