Святослав Сахарнов.

Камикадзе. Идущие на смерть

На Сайпане жгут черепа. Каждый год приезжают сюда из Японии отряды добровольцев, бродят по холмам, забираются в пещеры, обшаривают подножия скал. Морщинистые старики — бывшие солдаты — и гладколицые, совсем еще молодые студенты. Прилетают самолетами, приходят рейсовыми судами. Нет половины городов, стерты с лица земли. Густой тропический лес давно поднялся на развалинах, зеленые лианы оплели остатки домов, на фундаментах в рост человека трава, лишь башня католического храма, как рыбья кость, торчит над лесом. Отсюда приехавшие бредут командами по дорогам, разделяются, текут горстками к холмам, к трем возвышающимся над островом горам, шарят в кустах, залезают в норы, копают в заросших травою бункерах, собирают на плоских вершинах останки последних защитников, останки детей и женщин, построенных когда-то в печальную очередь на Марпи-пойнт. Найденное стаскивают в кучи и тщательно переписывают. Все отдельно — берцовые кости и голеностопы, лопатки и позвонки… Кости складывают в мешки, мешки сносят на площадки и собирают из них пирамиды. Вот и еще одна готова. С четырех сторон подносят зажженные свечи, и, чадя и дымя, мешки начинают гореть. Горят самоубийцы, камикадзе, люди, навечно записанные в Книгу Судеб.

Ранним утром двадцать пятого декабря одиннадцатого года Сева[1] Сайто Кадзума, приехавший, чтобы впервые за много лет провести с семьей новогодний праздник, приказал служанке разбудить жену и детей. Было самое начало часа зайца, но адмирал привык всю жизнь вставать рано. Когда семья — жена и двое мальчиков-погодков, — тихо переговариваясь между собой, собралась в комнате, служанка раздвинула наружную стену, и в комнату хлынул холодный воздух из сада. То, что они увидели, заставило всех замолчать: на черные ветви криптомерий, на мертвый, приникший к земле папоротник опускался снег. Служанка принесла бронзовую грелку с углями, опустила ее в углубление пола и накрыла одеялом. Молча расселись, протянув к живительному теплу ноги, зябко простирая над ним руки, и не отрываясь разглядывали, как снег покрывает землю. Оттого, что он шел белой завесой, отгораживая дом и сад от окружающего мира, пропала сложенная из серого камня подпорная стенка, которая защищала сад от оползня, пропала гора над ней, сплошь поросшая низко и уродливо изогнутыми красно-зелеными соснами, исчезли верхушки сливовых деревьев и крыши соседних домов. Снег ложился на ветви, и те на глазах начинали пригибаться к земле. В белом молоке исчезло все, что еще вчера составляло смысл жизни и определяло место каждого из членов семьи: далекий остров в океане, порт, наскоро сооруженный руками пленных китайцев, и серые, длинные, похожие на гончих собак миноносцы, которыми командовал отец, город с магазинами, рынком, театром Но[2] и с храмами, куда ходила мать, школой, в которой мальчики учились в одном классе — отец задержал на год старшего, чтобы они смогли потом вместе поступать в училище. Отец молчал, никто не решался заговорить; шел снег, настоящего мороза не было; слипаясь в воздухе, снежинки становились все тяжелее. Теперь они падали быстро, ребром, как серебряные монетки, каждая при падении делала дырку в белом покрове, скрывшем от глаз землю. А еще время от времени снег срывался то с одного, то с другого дерева, и каждый раз освобожденная ветка, шурша, взлетала вверх, но, покачавшись, замирала, чтобы начать принимать на себя новый груз.

— Все растает к полудню, — сказал Кадзума.

И жена, и оба сына согласно наклонили головы. Все будет так, как сказал он.

Отшумел, откатился радостный Новый год; этот, как никакой другой, запомнится подросткам, не раз будут вспоминать они его, самый радостный год в жизни, бездумное прощание с тем, что отошло, и такое же легкое, без дум, ожидание предстоящего. Прибран был в те дни невесомый, с бумажными стенами, полный морозного яркого света дом: у главных парадных дверей ворота из трех бамбуковых палок, украшенных сосновыми ветками, на них — веревка, сплетенная из соломы с умело продернутыми между ее прядями бумажными разноцветными полосками. Мать сменила в токонома[3] вазу, поставила новый букет и деревянную тарелку с лепешками из риса, с красноватыми морскими водорослями, с сушеными колючими рыбами и матовой голубой сливой, служанка принесла из родника кувшин чистой воды, а повар к обеду кроме рисового пирога приготовил еще зеленого карпа и салат из корней.

Всю неделю бегали запускать змея. Удлиненный, с размочаленным хвостом, он взлетал не сразу, долго кувыркался, ударяясь о землю, пока старший — Ямадо — не выходил на дорожный спуск, не клал змея на землю и не бросался опрометью с горы. Змей, подпрыгнув и круто взмыв, повисал, туго натянув бечеву и звеня в воздухе; а младший — Суги — бежал следом, радостно крича и запрокидывая голову. Всю неделю приходил почтальон, дергал за шнур колокольчика у ограды, протягивал пачки поздравительных писем. Только на седьмой день сняли в доме все украшения и прямо на садовой дорожке разожгли костер. Желтый, синий огонь вяло пополз по туго скрученной в жгуты соломе, задымил, упал, потом дружно взялся, разом охватил кучу, с треском побежал по ней и снова бессильно сник, успев превратить соломенные украшения в пепел. Да, да, отшумел, откатился год, забылись сто восемь ударов колокола, которые ночью прокатились над засыпающим городом, забылся парусник с семью богами, поставленный в нишу рядом с цветами, сгорел в костре вместе с игрушками пучок сухих пузырчатых водорослей (к счастью и достатку), сгорели ветки папоротника (удача в жизни), были выброшены угольки, нитками привязанные у входа (долго и счастливо жить у этого очага).

Вспомнят этот Новый год погодки Кадзума черной, с набегающими ливнями ночью, лежа без сна на узких офицерских койках, в тесной, с металлическими стенами каюте линкора, лежа и слушая, как глухо гудят гребные валы и как стучит, перекликается голосами дежурных и вахтенных матросов, щелканьем сандалий в коридоре, тонким пением электрических приборов огромный, несущийся сквозь тьму навстречу своей гибели корабль.

В тот год адмирал отсутствовал как никогда долго. «Итисима», — вежливо склонив голову, отвечала мать, если ее спрашивали, где служит теперь ее муж. «Итисима», — ответили в один голос братья, когда учитель в школе, подняв их, подобострастно спросил перед всем классом, где сейчас изволит плавать их отец. «Итисима» — это могло ничего не значить, могло быть шифром, условным наименованием вроде номера полевой почты, но учитель, осклабившись, поздравил класс с тем, что в нем есть сыновья человека, который в это трудное для страны время находится в одном из самых важных для Японии мест.

— Итисима, — недовольно повторил как-то матери отец, она писала кисточкой на розоватой бумаге письмо младшей сестре, а та уже несколько раз спрашивала, почему так редко бывает дома уважаемый Кадзума-сан и не трудно ли одной женщине растить из двух непокорных мальчишек стойких, заслуживающих военной карьеры солдат. — Итисима, — повторил он, закрывая глаза, и, засыпая, увидел коричневые отвесные скалы, узкие, пробитые в них туннели, стальные, навешанные на устья туннелей ворота, часовых на скалах, а внизу, в узкой длинной бухте, частокол из бамбука.

Он был старшим морским начальником на острове, и последнее слово во всех случаях принадлежало ему. Скалы, бухта, в глубине завод, верфь, бамбуковая стена. Поверх нее колючая проволока, над строящимися кораблями натянута маскировочная, с коричневыми и желтыми пятнами, сеть. Корпус недостроенного корабля, орудийные щиты, склад, в нем цепи, тросы, леерные стойки.

Это произошло осенью. Случился шторм, через линию дозора — в ней стояло пять катеров — пронесло кавасаки с рыбаками. Дождевые заряды шли один за другим; лодку обнаружили уже около самой верфи. Желтые волны шли на берег рядами. И среди них маленький рыбацкий бот. Часть бамбуковой стены была повалена ветром, корпус линкора они не могли не видеть. Они все равно ничего не могли понять, это были всего лишь неграмотные рыбаки. Но Кадзума сказал: «Вы думаете, у американцев или у русских нет людей, которые умеют хорошо разыгрывать из себя неграмотных?» Кто-то возразил: «У них на руках мозоли. Это мозоли рыбаков. Их с малых лет приучают помогать отцам тянуть сети». Он приказал их расстрелять.

В начале года на Итисима привели списанный грузовой пароход.

— Его назначение вам сообщат потом, — передали из Главного штаба.

Следом за пароходом появилась комиссия — адмирал, старше Кадзумы по званию, несколько молчаливых гражданских лиц — инженеры, и какой-то пожилой старший лейтенант. Его поселили отдельно от всех.

Последним привезли секретный груз. Он лежал на корме эсминца, плотно прикрытый брезентовым чехлом. Два солдата с винтовками отгоняли всякого, кто пытался приблизиться к нему.

Груз подняли краном и спустили на воду. Брезентовый чехол закачался, по-прежнему вызывая разговоры — что под ним?

Комиссия торопилась. Уже на следующий день пароход вывели из бухты и поставили на якорь. Всех людей с причалов и с берега приказали убрать.

— Никто не должен видеть того, что произойдет здесь, — сказал приехавший адмирал.

Кадзума стоял на сигнальном посту рядом с ним. Позади жалась кучка инженеров. Из нескольких коротких фраз, которыми обменялись они, Кадзума понял — сейчас будут испытывать построенное ими новое оружие.

Груз отвели от берега и расчехлили. Открылось что-то похожее на маленькую подводную лодку: длинный корпус, две врезанные в палубу, прикрытые козырьками, кабины, два винта, рули глубины.

Инженеры спустились с поста, шлюпкой их отвезли к снаряду, они начали готовить его. Снаряд задрожал — заработал мотор — все покинули его. Адмирал подал знак, странная лодка двинулась с места.

Позади Кадзумы стоял старший лейтенант. Когда лодка дала ход, он вздрогнул и подался вперед.

Лодка шла, едва возвышаясь над водой. Частые волны, разбиваясь о нос, заливали пустые кабинки.

— Вы будете плыть на глубине не меньше десяти метров, — сказал, не поворачивая головы, адмирал старшему лейтенанту.

Снаряд приблизился к пароходу. Пришедшие с океана волны то скрывали его, то снова открывали. Последняя сотня метров… Снаряд ударился о борт, пароход вздрогнул, черный, красный шар выскочил из-под воды, пароход накренился, повалился набок и стремительно исчез.

— Отличная работа, — сказал адмирал. — Я поздравляю вас, Куамото, гордитесь: вы будете первым.

«Итак, это не подводная лодка, а торпеда, управляемая человеком, и этот Куамото займет место в одной из кабинок», — понял Кадзума.

Адмирал и его свита уже торопливо покидали пост.

Когда Нефедову сказали в отделе кадров: «Пойдете штурманом дивизиона в бригаду торпедных катеров», — он спросил:

— Где это?

— Неподалеку, в бухте Гомера.

О такой бухте он ничего не знал. В Приморье во Владивосток приехал всего неделю назад. «Кто их так назвал — Улисс, Гомера, Патрокл? Откуда эти греческие названия? Наверно, потому, что давали их еще в прошлом веке».

— Как мне добираться?

— Автобусом.

Городской, разболтанный, объехал залив Золотой рог, покатил в самый конец города, углубился в распадок между двумя сопками, через полчаса был в Гомера.

Конечная остановка перед контрольно-пропускным пунктом. Дорогу до штаба показали, и вскоре он уже стоял в кабинете перед командиром бригады. Тот мельком посмотрел предписание, спросил:

— На катерах никогда не служили?

— Нет.

— Привыкнете. Кроме восперов будете обеспечивать еще ВУ.

Хотел было спросить, что это за воспера и уж совсем странные ВУ, но понял — разговор окончен.

Больше объяснил кадровик:

— Воспера — это новые английские катера, ждем еще американские, а про ВУ спросите у Кулагина, он на них самый главный. Я скажу, чтобы вас поселили с ним.

Нефедова поселили в Корабле, в доме для офицеров — длинном двухэтажном здании с облупленными стенами и тесно, в линейку, вытянутыми по фасаду окнами. Квартир в доме не было, были маленькие комнатки, выходящие в длинные, через весь дом, от торца до торца, коридоры. Целый день Корабль гудел, трясся, сновали в полутьме, неся кастрюли на общие, расположенные в концах коридоров кухни, женщины, с плачем и криком носились между ящиками и шкафами, которыми были заставлены коридоры, дети. К ночи дом затихал, сумрак спускался с дымящихся сопок на бухту, Гомера синела, по ней шла черная, тянущаяся полосами вечерняя рябь, потом успокаивалась и вода. Дом стоял на склоне, обращенный окнами к бухте. По мере того как вечерело, окна одно за другим начинали светиться, в них загорались желтые и зеленые пятна абажуров, но с торцевых сторон еще долго мерцали тусклые красные кухонные лампочки, в свете которых бесшумно двигались наклоненные грудастые тени.

Корабль был перегружен: в каждой комнате жило по семье или по двое — по трое холостяков. На каждом этаже в коридоре стояли ящики с картошкой, лежали свернутые трубами старые ковры, валялись испорченные кастрюли, связанные в стопки книги. Ночью натыкался на них вернувшийся с позднего выхода офицер, ругался вполголоса, а то с грохотом опрокидывал кастрюлю или таз, и тогда разом начинали скрипеть все двери и недовольные голоса выкрикивали в темноте проклятия. Вот, едва скрипнув, приоткрылась дверь, кто-то крадется в одних носках. Осторожные шаги. В темноте (после полуночи электростанция останавливалась и света не было) скрипнула вторая дверь, кто-то проскользнул в нее, и дверь без шума закрылась.

Тонкие стены, тихие разговоры… Опускается на воду туман, ползет белыми косами с невысоких сопок, вскрикнула железнодорожная дрезина, торопится по берегу, катит платформу, подпрыгивает желтый глаз фонаря, отсвечивают в молочный сумрак два ряда окон. Плывет в неизвестность дом…

Комната Нефедову досталась маленькая — окно, две кровати, около одной на полу лежит гиря, постель смята, сразу видно — кровать занята. Когда матрос принес белье, сам застелил вторую. Еще раз огляделся: над соседской кроватью вырезанные из картона часы. Одна стрелка, вместо цифр надписи: «Побудка», «Жратва», «Отбой», «Главное дело» и «Тося».

Сосед пришел поздно. Спросил:

— Нефедов, это ты? Я Кулагин. Поговорим завтра. Я смертельно устал, — и повалился на кровать.

Утром поговорить, спросить: «Что такое эти загадочные ВУ» — тоже не получилось. Кулагин поднялся рано, сделал зарядку с гирей, на ходу бросил:

— Будешь в столовой, спроси, как пройти к эллингу. Я целый день там.

Так и получилось. Кулагина он увидел издалека. Тот стоял у приземистого, открытого в сторону воды, похожего на сарай, здания — эллинга. Из того выкатывали по рельсам небольшой, без палубы, с горбатой спиной, тускло поблескивающий металлом катер. От носа до обрубленной, с двумя желобами для торпед кормы — антенна.

Когда катер спустили на воду, Кулагин подозвал Нефедова и повел к стоящему неподалеку белому домику. Открыл ключом железную глухую дверь — Нефедов подивился: «Зачем здесь такая сверхпрочная?» — и ввел внутрь.

Внутри оказались комнатки, загроможденные столами и полками, на тех — черные коробки радиостанций, грудами — серебряные с ножками лампы, катушки с намотанными на них тонкими красными, зелеными проводами.

— Сейчас я тебе все объясню, — сказал Кулагин, усаживаясь на подоконник Окно тоже было защищено двойной стальной решеткой. — Только учти — не болтать. Смерш узнает — загремишь знаешь куда? Катер, который мы только спустили, видел?

— Ну, видел.

— Антенну заметил? Так вот, это катер с волновым управлением, ВУ. — И он коротко, не пускаясь в подробности, объяснил. Несколько лет назад в Москве, в Главном штабе, кому-то пришла в голову мысль сделать катера, управляемые по радио. Надвигается война, на Тихом океане флот у нас слабый. В Японии уже спущены на воду линейные корабли, вооруженные десятками орудий, в том числе автоматами. Подойти к такому кораблю на расстояние выстрела торпедой обычный катер не сможет. «Ямато» и «Фудзи» — назвал Кулагин японские линкоры. Чтобы защитить свои берега, в атаку на такой линкор будут посланы волновые. Управление будет осуществляться с другого, находящегося в отдалении, катера или с самолета. Катера приблизятся к линкору, и те, что не будут уничтожены, выпустят в него торпеды.

— Усек?

— Какие-то катера-самоубийцы, — сказал Нефедов. — Хорошо, если дойдет хоть один.

— Зато они без людей, — напомнил Кулагин. — Я тебе рассказал суть. Как, на каких частотах они управляются — не твое дело. Твое дело — карты. Проложишь маршруты, выведешь всю группу в район атаки — и все. Будешь на самолете или со мной на командном катере.

Этим вечером, когда ложились спать, Нефедов не вытерпел и спросил:

— А что значат эти часы над кроватью?

— «Побудка», «Отбой», «Жратва» — разве не ясно? — ответил Кулагин.

— А «Главное дело» и «Тося»?

— «Главное» — это ВУ, а «Тося» — официантка. Я у нее в расписании.

— А-а-а…

Родился Ито на Южном Сахалине, в маленьком городке на берегу Татарского пролива. Дом, в котором временно, приехав на заработки, жила семья, был дощатый, двухэтажный, обвешанный со всех сторон тонкими дымовыми трубами, черный от копоти и сырости. Был он перенаселен. Каждый чувствовал себя в этом северном холодном городке существом случайным, и, встречаясь, люди каждый раз заводили разговор о родных, теплых, покинутых в поисках заработка местах. Дома здесь стояли, вытянувшись шеренгой вдоль двух врезанных в сопки улиц, улицы были засыпаны шлаком — топить приходилось всю зиму из-за морозов и половину лета из-за туманов. Когда поднимался ветер, черные вихри бродили между домами, угольная пыль лезла в окна, засыпала циновки в комнатах, скрипела на зубах и оседала на лицах. Отец рыбачил, вместе с двумя товарищами он каждую неделю уходил в море на моторном низкобортном кавасаки. Покачивалась мачта, на корме около руля чернела фигурка отца, Ито стоял на молу — тот отгораживал от моря ковш, в котором отстаивались, вернувшись, суда с лова — и смотрел им вослед. Возвращаясь, весь улов сдавали перекупщику, но отец всегда приносил что-нибудь домой, показывал сыну: рыбу-собаку с огромным бульдожьим ртом и безобразными выростами на голове, похожего на бутылку из коричневого стекла кальмара с десятью мертвыми белыми щупальцами и вороночкой, торчащей из брюха. Стоило нажать на брюхо — и из воронки тонкой струйкой выливалась остро пахнущая черная жидкость. У колючих, живых, с испуганно вытаращенными глазами крабов мать отламывала ноги и, набив ими ведро, залив водой, ставила ведро на очаг.

Запомнился день, когда над островом и проливом пронесся тайфун: по улице невозможно было идти, ветер сбивал с ног, он понес Ито по дороге, по дощатому тротуару, нес до тех пор, пока Ито, упав, не распластался, как ящерица, и не нашел сперва себе убежище в яме, а потом не спрятался за углом дома. Два барака в городе рухнули, и ветер отнес крики раненых за сопки, за жалкие огородики, которыми, как шрамами, были обезображены зеленые склоны. Но не запомнился день, когда мать и Ито наконец смирились с мыслью, что отец не вернется. Они долго ходили на мол встречать приходящие с моря кавасаки, выспрашивали о тех, кто был в тот день в море. Некоторых унесло к советскому берегу, их задержали русские пограничники, и прошли месяцы, прежде чем из далекой Москвы пришло разрешение их отпустить. Отца не оказалось и среди них.

— Надо уезжать, — плача, сказала мать, и они уехали на Сайпан, вернулись в ее родную деревню на западном берегу острова, где мать с трудом нашла работу — нанялась на червоводню.

Она приходила с работы поздно вечером, долго мыла зеленые, перепачканные тутовой листвой руки, разжигала на дворе чугунную печку и варила неизменную лепешку, которой кормила его изо дня в день. Лепешку приправляла соусом. Они садились вдвоем за низенький старый столик и, торопясь, ели, обжигая рты горячим скользким тестом.

Хозяин, у которого работала мать, уже много лет держал ферму. Ферма была маленькая — шестеро работниц. Первое время Ито часто ходил с матерью, видел, как она посыпает листьями стоящие на полках во много рядов рамы и как на них копошатся толстые белые червяки, каждый с коротким рогом на спинке. В червоводне пахло вялым листом, было тихо, но если прислушаться, то слышно было, как копошатся на кормовых этажерках черви. Когда подходило время, работницы втыкали в рамы пучки прутьев, черви переползали на них и окукливались. На каждом прутике появлялись висящие в воздухе, поддерживаемые едва видными тонкими блестящими нитями коконы. Их собирали, обдавали горячим паром, а затем женщины становились у столов и, отделив от кокона кончик нити, начинали осторожно сматывать каждую нить отдельно на деревянные точеные сердечники. Поскрипывая, жужжали станочки, женщины вертели ручки, каждая внимательно всматривалась — правильно ли ложится, не оборвалась ли нить?

Так было каждое лето, и Ито наконец перестал ходить к матери на работу.

Набегавшись по улицам, он теперь часто приходил к соседу — старику Ниими, и тот рассказывал истории, в которых, подчиняясь неустойчивой старческой памяти, соединялись вымысел и действительность.

Так, однажды старик рассказал, что в давние времена император стал страдать по ночам от приступов острой боли в руках и пояснице. Выйдя как-то на галерею дворца, он увидел в темно-синем звездном небе медленно и зловеще плывущее облако, а когда оно скрылось за горизонтом, боль в руках и пояснице прошла. Император подбежал к часам — на них было два часа пополуночи. И тогда, поняв, что причина его болезни сосредоточена в этом облаке, он велел позвать к себе лучника Гендзамии Иоримасу и приказал ему уничтожить облако. Иоримаса, спрятавшись на галерее, стал ночь за ночью подкарауливать облако и, когда наконец оно появилось, поразил его несколькими стрелами. От этого в ночном звездном небе раздался звук, похожий на стон, и на крышу дворца свалился диковинный зверь с головой обезьяны, телом тигра, хвостом лисы и лапами барсука. Животное издало звук, который все разобрали как «Нуе», и умерло, а когда император и лучник подняли головы, то увидели, что темное облако в небе исчезло.

— Император подарил Иоримасе меч и платье, а тело зверя приказал закопать, — закончил старик

— Я хотел бы научиться летать, — неожиданно сказал Ито. — Как ты думаешь, Ниими, смог бы я научиться летать?

— Людей, которые летают на самолетах, называют летчиками, но для того чтобы выучиться на летчика, надо быть богатым человеком, — покачав головой, ответил старик — Ты никогда им не станешь.

Едва Ито исполнилось пятнадцать лет, он сказал матери:

— Тебе будет легче одной, если я уеду в город. Что мне тут делать — один раз в год рубить сахарный тростник? Здесь, в деревне, я никому не нужен.

— Ты всегда долго молчишь, прежде чем сказать, а потом говоришь. Таким был и твой отец. Может быть, ты и прав. Мне будет легче без тебя, — ответила мать.

Когда Ито, держа в потной ладони две медные монеты, вышел на дорогу к остановке автобуса, там уже стояло несколько человек: крестьянин с двумя корзинами, которые он принес на палке, и теперь, сидя на корточках около них, покуривал короткую трубочку; две женщины в кимоно, с набеленными лицами, с сумочками и зонтами, они стояли, растерянно улыбаясь друг другу, отчего было понятно: поездка в город — событие для них нечастое. Тут же прогуливались двое мужчин в темных костюмах с небольшими чемоданчиками — торговые агенты, залетевшие в деревенскую глушь по делам фирмы.

Ржавые глинистые колеи убегали за горизонт, прячась в мангровых болотах, в зелени бугенвиллей, среди раздавленных низких холмов. Наконец раздался гудок, далекий затихающий вскрик, показался автобус, гремящий, похожий на музыкальный ящик, за ним тянулись желтая пыль и серый лохматый дым. Машина прошла лощину, проползла под деревьями и стала надвигаться. Ито отскочил, испуганно прижался к обочине, следом за женщинами влез в автобус. Кондуктор взял медяки, сунул ему в руку билет, буркнул: «Не стой!» Жаркая, с выставленными окнами машина была полупуста. Женщины садились, осторожно подбирая кимоно. За окном уже проплывали кусты, выстрелил ствол пальмы, закачалась гроздь зеленых плодов, замелькали соломенные крыши домов, зарябила черепица, потекли заросли сахарного тростника. Автобус катил, качаясь, вздрагивая. Вдруг в машине стало темно — проехали под мостом; не успел Ито понять, что случилось, как автобус вывалился из-под моста, и снова по сторонам потекла зеленая, полная света и парного влажного воздуха земля. Ито сидел, до боли повернув голову, жадно рассматривая, как бегут, подпрыгивая, поля, как вздрагивает высоковерхий храм с торием[4] перед ним, как дрожат тростниковые хижины. И наконец дома стали попадаться все чаще и чаще, слились в одну бегущую ленту, кондуктор нехотя выкрикнул:

— Гарапан!

Ито подхватил узелок, в котором были завернуты мыло, рубашка с полотенцем, и следом за женщинами выскочил на площадь.

Город… Чужой, совсем чужой, непонятный и тревожный: люди ручейками текут по улицам, ветер надувает пузырями полотнища: «Зонты для мужчин и женщин», «Табак южных островов», «Кимоно и шерстяные платья», «Ювелирные изделия». Они свисали со стен домов, раскачивались, подвешенные поперек улицы. В витринах за пыльными стеклами лежали грудами пестрые ткани, стояли манекены, одетые в светлые пиджаки и такие же светлые брюки, гета на деревянной подошве, рядом затейливо разбросанные плетенки дзори, грудой навалены носки таби с торчащим вбок большим пальцем. Из открытых дверей харчевен несло запахом сырой рыбы. Внутри светились красные кучки креветок, брошенных на подносы, дымился рис, в чашечках горками лежала фасоль. Что-то кричали, заказывая еду, посетители, между столиками бегали полуголые официанты и уборщицы, они несли в одну сторону полные тарелки с дымящейся едой, а обратно груды пустых, с испачканными палочками и смятыми бумажными салфетками. У Ито подвело от голода живот, он остановился около одной двери, но оттуда тотчас послышалось:

— Что стал? — и высунулась желтая рожа; волосы прихвачены лентой, из-под распахнутого халата видна потная прыщавая грудь. Из глубины харчевни кто-то крикнул: «Гони его!», прыщавый ухватил Ито за ворот, повернул и изо всех сил толкнул в спину. Вытянув руки, Ито упал на тротуар, вскочил, свернул с улицы в переулок, пошел, облизывая оцарапанные в кровь ладони. Проходя мимо маленького кафе, он увидел, что там никого нет, за прилавком пусто, на столиках в маленькой комнатке несколько неубранных чашек, в них горками что-то красное. Не думая, вбежал, запустил руку в чашку, сгреб в горсть, торопливо сунул в рот. Когда сзади раздался крик «Держи его!», метнулся в сторону, помчался, петляя, как кролик, с одной стороны переулка на другую. «Стой!» Дробно стучат деревянные гета, с громом распахиваются, разъезжаются двери и окна, сверху кто-то визжит: «Вот он!» Наконец Ито выскочил из переулка на улицу, влетел в массу стремительно шагающих людей, втиснулся между ними, заметил новый поворот и нырнул еще раз за угол. Вперед, вперед — пока не слышно криков и топота ног. Переулок неожиданно оборвался, перед Ито тянулся, выгибаясь, ручей, через него перекинуты каменные горбатые небольшие мосты, около одного из них — спуск к воде. Ито скатился вниз по ступенькам, метнулся в спасительную черную тень, прижался под мостом к прохладному камню и замер. Стоял, прислушиваясь, однако наверху никто больше не кричал, и только теперь, облизав губы, понял, что украл горсть острой сои. Схватило живот, он прилег, долго лежал, поджав к подбородку колени, и только вечером боль отступила.

Ночь. Под мост пробивается зеленый свет, рядом кто-то шуршит, пробегает, стучит когтями, втягивая, взахлеб пьет воду. Стало холодно. Ито невольно вспомнил Сахалин, зимнее утро, крыши, покрытые снегом, школу. В углу класса чугунная печка, в ней красные и черные с синими прыгающими огоньками угли. Ученики, сидящие на циновках, в руках тетради и кисточки, в пузырьках черная жидкость. Перед глазами появились размазанные хвостатые значки, голос учителя начал рассказ о верном слуге, который подставил грудь, чтобы прервать полет стрелы, пущенной в его господина. Проснулся он снова от холода и уже до рассвета, не засыпая, дрожал, прижимаясь к сырой, влажной земле, пряча ладони между колен.

Утро… Воздух еще прохладен, ночная тишина задержалась во двориках, но уже защелкали деревянные подошвы первых рабочих, скрипя покатил тележку продавец зелени, гулко выстрелил, затарахтел, мелькнул за поворотом мотоцикл… Полицейский на углу… Ито быстро прошмыгнул мимо, проходя мимо открытой двери кафе, с испугом вспомнил вчерашнее.

Около маленькой фабрики, из ворот которой выехал грузовик, доверху нагруженный деревянными пальмовыми брусками и блестящими розовыми, гладко оструганными досками, остановился. Из будки высунулась голова, на вопрос Ито, не найдется ли для него места, голова повела глазами, выругалась: «Сказано, за ворота на территорию никого не пускать!» Глаза были мутные, злые. Ито побрел дальше. Около двухэтажного каменного здания прислонился к стене, увидел, как из тяжелых с медными ручками дверей вышел паренек его лет, неся прижатую к груди груду пакетов, каждый перевязан тонкой бечевкой. Проходя мимо Ито, парень крикнул: «Помоги, упадут!» Ито сложил пакеты, парень обхватил их руками накрест и, ничего больше не сказав, ушел. Ито подошел к дверям, нажал на медную ручку — дверь нехотя приоткрылась, юноша проскользнул внутрь. Человек в белой, с закатанными рукавами рубашке, сидевший за барьером, вышел навстречу.

— Я ищу работу, могу быть посыльным или сторожем, можно поговорить с кем-нибудь?

Человек скривил рот, положил руку Ито на плечо, повернул и, не говоря ни слова, подтолкнул к двери. Тяжелые створки, звякнув пружинами, захлопнулись.

Бродя по улицам, переходя перекрестки, где нетерпеливо позванивали велосипеды и вскрикивали рикши, заглядывая в перегороженные железными решетками приемные контор — там за низкими голыми столами сидели, кропотливо высчитывая что-то, потные, в очках чиновники, — Ито спрашивал. Прежде чем обратиться, низко кланялся, а если не отвечали сразу, терпеливо ждал. Около водосточной трубы, рядом с витриной, где за пыльным стеклом застыли, сложив на груди руки, два манекена, одетые в одинаковые желтые кимоно, он нашел на земле никелевую монетку и купил на нее чашку супа.

Кружилась голова, один раз, переходя улицу, едва успел выскочить из-под тупоносого военного грузовика, солдат и шофер, высунувшиеся из кабины, долго кричали вслед ему ругательства. Мучительно хотелось забрести в сквер и лечь на скамейку в тени, но там могли забрать, и, значит, лучше всего идти назад, снова под мост. Тени удлинились, из фабричных ворот и из дверей контор стали вытекать ручейки служащих. Ито увидел в распадке между домами синюю полоску моря, решил, что ручей и мост должны быть там, но в тесной маленькой улочке в глаза бросилась вывеска: «Ремонт велосипедов». Решился, когда подошел, услышал через неплотно закрытую дверь стук молотка о железо, остановился и стоял так, пока дверь не приоткрылась и из нее не выглянул лысый, с вислыми усами старик — фартук из синей грубой парусины, в руке клещи, — выглянул и недовольно уставился на Ито.

— Чего стоишь?

— Уважаемый хозяин, — сказал Ито и поклонился.

— Сам знаю — хозяин. Ты зачем пришел?

— Ищу какую-нибудь работу. Могу помогать вам, могу бегать с поручениями, могу ночью стеречь.

— Сразу видно, ты из деревни. Оттуда? — Он показал на горы.

— Я приехал ненадолго, заработать немного денег и вернуться.

Щелкая деревянными подошвами, прошла, вспугивая с земли зеленых разжиревших мух, женщина.

— А ты, случайно, не скрываешься от армии?

— Меня призовут через год.

Старик вытащил из кармана очки — два круглых стекла в металлической оправе, — нацепил их на нос и долго рассматривал Ито.

— Странно, только вчера я подумал о подмастерье, — сказал он. — Но мастерская дает немного денег, я могу взять тебя только в ученики. Тебе, конечно, негде и спать?

Ито мотнул головой.

— Вот видишь, тебе еще нужна и постель. Кормить тебя я тоже не могу. Ты не очень прожорливый?

— Что вы, я могу есть один раз. — Ито поклонился.

— Рано благодаришь, я еще не согласился. Ладно, заходи, поговорим.

Внутри мастерской — свет, падающий через маленькое, затянутое паутиной окошко, верстак, на нем губастые черные тиски, в беспорядке набросаны напильники и сверла, вдоль стен, цепляясь друг за друга рулями, несколько велосипедов, на стене кимоно старика и пучок засушенных камышовых стеблей.

— Если я возьму тебя, будешь мыть велосипеды, убирать грязь и сторожить, — сказал старик. — Не вздумай что-нибудь украсть, это все стоит копейки, а поймают тебя быстро.

— Не беспокойтесь. Я так вам благодарен. Можно мне взять ведро и убрать мусор?

Закончив работу, старик смахнул с верстака, спрятал в ящик под замок инструменты, сменил фартук на кимоно и, порывшись в кошельке, протянул Ито монетку.

— Держи, сегодня где-нибудь переспишь, а завтра я достану для тебя у соседей циновку и одеяло. Ну, иди, что ты встал?

Он повернул за собой ключ. Уходил безразлично, не оглядываясь, тяжело волоча гета, грязные полы кимоно слабо колебались при каждом шаге.

В этот вечер Ито купил в лавке чашечку сырой, нарезанной ломтиками рыбы и рисовую лепешку, в которую было завернуто вареное надрезанное яйцо, и стал думать, где провести еще одну ночь.

Город жил тревожной, беспокойной жизнью. Так было всегда. Сразу же после того как на берегу океанской бухты первые поселенцы поставили свои хижины, от неосторожно забытого огня сгорела половина домов. Пришел год четвертый Ансей, и огромная волна выкатила на берег. Она разрушила причалы, опрокинула дома, стоявшие на набережной, и унесла их далеко в глубь улиц, там они остались лежать вперемешку с рыбачьими лодками и обломками легких мостов. Погибли тысячи людей, а спустя тридцать лет случилось землетрясение: сдвинулась с места гора, возвышающаяся над городом, она осела и превратилась в цепь холмов, но оползень в своем движении уклонился в сторону, и поток коричневой земли, перемешанный с пахнущей серою водой, снес южный пригород. К этому времени в городе уже появилась железная дорога, связывающая с Осакой и Токио, и люди ходили смотреть, как изогнулся змеей рельсовый путь, смещенный оползнем. Беды повторялись. Люди привыкли к пожарам, превращавшим в пепел целые кварталы деревянных с бумажными стенами домов, к волнам, захлестывавшим набережную, и к тому, что земля, на которой стоят дома и в которую вбиты сваи, время от времени вздымается, подобно воде, и раскалывается, подобно пересохшему дереву.

И все равно город рос, северные окраины его зачернели фабричными цехами и трубами, место первых причалов и деревянной набережной занял порт, его бетонные волноломы и пирсы, как пальцы, устремились в океан. Маслянистая вода сонно колыхалась между бетонных стен, а вместе с ней покачивались ошвартованные у пирсов корабли.

Тысячи людей, стуча деревянными гета, заполняли улицы два раза в день — утром, когда они бегом спешили на работу, и вечером, когда медленно брели домой. Вывески с крикливыми названиями товаров, как полосы дождя, повисли над улицами, гул толпы и перезвон дверных колокольчиков стоял над тротуарами, по улицам маршировали солдаты, и все большее число мужчин в городе носили куртки военного покроя с наглухо закрытой грудью и стоячим воротничком. Школьники, отправляясь на экскурсии за город, делали из форменных шинелей скатки, а на уроках им рассказывали про завещание императора собрать восемь углов под одной крышей и показывали карты Сингапура, Новой Гвинеи и Камчатки. Маленьким детям перестали класть под подушки кораблики счастья, а взрослые не устраивали больше состязаний по угадыванию ароматов, когда каждый пытается определить, что положено мастером церемонии в курильницу. Город ждал.

Этим городом была Хиросима.

Со смертью Таня столкнулась рано.

Таня росла странной, молчаливой девочкой, иногда ей казалось, что и бывшее, и предстоящее, не отделяясь от сегодняшнего, следуют за ней, порой меняясь местами. Причиной, вероятно, служило ее воображение. Особенно оно развилось в годы, проведенные вместе с матерью и сестрой в крошечном (три барака) поселке в северо-западном углу Крыма. Здесь добывали соль, выпаривая ее на солнце. Место было ровное, плоское, как лезвие ножа, — ни бугорка до самого горизонта. Жили тем, что собирали с чахлых огородов. Раз в два-три месяца кто-нибудь ходил пешком в Симферополь на базар за сахарином, спичками, нитками. Было голодно, одиноко. Девочка уходила в мертвую, желтую, раскаленную степь, садилась на корточки и смотрела на сверкающие ледяные озера. Над солью поднимались, изгибаясь, струи воздуха, дрожали, и в них возникали далекие миражи — море и его берега. Таня научилась думать в одиночестве, подолгу, сосредоточенно, теряя разницу между выдумкой и жизнью.

В тот год они перебрались в Севастополь. Улица, на которой жили, вела от шоссе вверх в гору. Улица была немощеная, глинистая, пыльная, желтая в жару, темно-коричневая, раскисшая, в липких, вязких натеках в дождь. Заборы здесь шли уступом, они были сложены из камней, один выше другого, через них свешивались пыльные абрикосовые ветки. Над заборами, пропадая в серых, голубых абрикосовых и виноградных листьях, виднелись красные тяжелые черепичные крыши. В каждом заборе была калитка, около нее — скамеечка или большой, приваленный к стене камень. На скамеечках и камнях сидели старухи и говорили о смерти, о мужчинах и женщинах.

Со смертью Таня столкнулась рано. Было это так Над станцией стоял запах нефти и разогретого железа. По перрону слонялись курортники, из квадратных урн торчали газеты и цветы. На дальнем пути сцепляли состав, парни в черных промасленных куртках, постукивая цепями, сводили вагоны. Они сводили их, как лошадей; вагоны, ударяясь, вздрагивали.

Пощелкивая, прошла дрезина.

Мать крепко держала Таню за руку, а девочка вертелась, и поэтому их путь по перрону был прихотлив.

Издали донесся свисток паровоза. Он пришел со стороны Джанкоя. Началось движение, из буфета повалили мужчины, они несли в руках недопитые бутылки с лимонадом. Вышел дежурный. Впрочем, он появился раньше — свисток застал его уже на месте.

Показался поезд. Он вышел из-за поворота, из-за белых домов, из-за водокачки: высокий зеленый паровоз и громада вагонов. Они приближались, и паровоз снова дал свисток

Возникло волнение — какой-то железнодорожник с тетрадью в руке бежал по краю перрона. Тетрадь была клеенчатая, зеленая, блестящая. Он бежал, чтобы успеть спрыгнуть и перейти на дальний путь, где уже закончили сбивать состав.

Таня смотрела, окаменев, широко раскрыв глаза. Человек с зеленой тетрадью в руке бежал по краю платформы, а сзади его настигал огромный паровоз. Человек и паровоз двигались, все остальное стояло неподвижно. Стоял дежурный с поднятым жезлом и раскрытым ртом, стояли мужчины с бутылками в руках, стояли узлы и чемоданы, и собаки на поводках. В воздухе неподвижно висел быстро летевший до того по ветру газетный лист.

Человек, не переставая бежать, стал медленно падать, он падал с платформы, и зеленый паровоз так же медленно настигал его. Он наступил колесом ему на шею, и голова, теряя фуражку, покатилась между рельсов впереди паровоза.

Беззвучный свист вырвался из трубы и достиг Таниных ушей.

— Не надо! — закричала она. — Не хочу, не надо! — Мать повернула Таню к себе и спрятала ее лицо в коленях.

— Не надо! — снова закричала Таня, и тогда поезд дал задний ход. Он начал медленно отъезжать, освободились залитые кровью рельсы, обезглавленное тело возвратилось на перрон и, размахивая руками, стало отступать к тем дверям, откуда только что выбежал железнодорожник с тетрадью. Оно скрылось за ними, и только голова, отделенная от туловища, продолжала катиться между шпал. Она катилась, как яблоко…

И все, что касалось отношений мужчины и женщины, тоже пугало Таню.

Однажды она проснулась посреди ночи. Из комнаты, где спали сестра с мужем, доносились непонятные и осторожные звуки. Таня приподняла с подушки голову. Дверь в сад была приоткрыта, и звуки, доносившиеся из комнаты, мешались с равномерным поскрипыванием деревьев, шорохом листьев и задыхающимся бормотанием ночных птиц. Потом сестра застонала, но это был не тот стон, который издает больной человек, а какой-то другой, Тане неизвестный. Наступила тишина. Таня лежала, закусив угол подушки, напряженно вслушиваясь. И тогда в комнату вошел запах влажных морских камней. Муж сестры встал, тяжело шагая босыми ногами, вышел на кухню, чиркнула спичка. Мало-помалу дом наполнился табачным дымком, и он вытеснил этот тревожный сырой запах.

Когда Таня рассказала об этом в школе девчонкам, те рассмеялись:

— А что ты, дура, не знала?

О замужестве они говорили все время. Знали: выходить лучше всего за лейтенанта, хуже — за мичмана, в крайнем случае — за матроса, можно загреметь в деревню.

И еще они говорили:

— Жена морского офицера — это на всю жизнь. А хорошо или плохо — не угадаешь.

Сама она вышла замуж неожиданно. Училась уже в техникуме, без конца читала книги. Школьные подруги пригласили на вечеринку. Позже всех пришел незнакомый старший лейтенант. На погонах значки — скрещенные молнии, связист. Не танцевал, а сидел в стороне и внимательно всех рассматривал. Когда уже стали убирать стол и расходиться, подсел к Тане. Чтобы не молчать, она спросила:

— Вы ведь не здешний. Приехали издалека?

— С Дальнего Востока, Приморье — слыхали?

— Конечно.

Добавил:

— Приехал жениться. Через два дня уезжаю.

— Как так — жениться? Так не женятся, — удивилась она.

— А мне надо. Так можно я тебя провожу?

Она растерялась, потому что он сказал «тебя», словно уже обнял. Пока шли до дома, говорили о пустяках.

— Что с тобой? — спросила мать, когда Таня вошла в комнату и застыла в раздумии. Он сказал: «Я зайду завтра. Сходим в кино». Надо было сказать «Нет». Не сказала, подумала: «Это он так ухаживает». Стало больно.

На другой день не тянул, а сразу предложил уехать с ним.

— Поезжай, — сказала мать. — Все равно не знаешь, что потеряешь. Вон Потылиха, с двумя мужьями живет.

Потылиха была гадалкой. Она жила в доме напротив. Ходила в засаленной пестрой дорогой шали, в мужских башмаках, курила и кричала на Таню и на других детей.

Клоун был ее первым мужем. Они познакомились в Ялте до революции, гадалка ездила туда ворожить, а клоун работал в цирке-шапито. Познакомились во время представления. У клоуна был номер: спасаясь от коверного ? метлой, он прыгал в публику и, сидя на коленях у какой-нибудь дамы, визжал и дрыгал ногами. Гадалка испугалась, когда он прыгнул к ней, ударила его, столкнула на пол. Публика очень смеялась. Вечером на бульваре у кипарисов к ней подошел застенчивый пожилой человек

— Простите, мадам, это был я, — сказал он.

Они поженились. Клоун часто приезжал в Севастополь. У них родился и умер ребенок. После его смерти клоун больше не приезжал. Гадалка вышла снова замуж — за хромого сапожника. Началась Гражданская война. Однажды, когда по улицам ходили всю ночь, громыхая сапогами, патрули красных, в окно постучали. Не зажигая света, она отвела пальцем угол занавески. Под окном кто-то сидел на корточках. Долгая печальная жизнь сделала женщину бесстрашной, она открыла дверь. В комнату вполз на четвереньках человек Он упал. Она зажгла спичку и поднесла огонь к его лицу — это был клоун, постаревший, в форме врангелевского солдата, со срезанными петлицами и пуговицами. Его спрятали во дворе: между виноградной беседкой и уборной, вырыли яму, ее закрыли досками, перепачканными калом. Первые дни от запаха нечистот клоуна рвало. По ночам он вылезал, садился у закрытой калитки и часто дышал. Через щели в гнилых досках с улицы струился воздух, в нем были запахи моря, чужих дворов и дыма — в городе горели дома. Клоун сидел, сняв рубаху и штаны, подставляя воздуху незалеченные раны. Во двор часто приходили патрули, солдаты входили в уборную, наступали на лежащие на яме доски. Сапожник работал во дворе. Задыхаясь от вони, клоун лежал в яме и слушал, как он, не торопясь, мягко стучит молотком, как рвет зубами дратву и трет напильником по резине.

Так они жили годы. Значит, можно и так

Ветер с моря мчит по узким, с одноэтажными домами, изогнутым улицам, забирается под куртку, пронизывает теплой сыростью до костей. Он гонит по мелкому, с отвесными каменными берегами каналу черные морщины, змеятся, отражаются в воде посаженные вдоль канала многоногие фикусы, пахнет мертвой рыбой, влажными водорослями, скрипит под ногами, соскальзывая под деревянной подошвой с выпуклых булыжников, песок

Ито бредет берегом, ища знакомый мост. Вот и он, горбатый, сложенный из отесанного камня, под ним двумя языками две песчаные косы, на каждую навалило течением картонные ящики, люди натаскали тряпок, бумаги, хворосту. Воровски оглянувшись, спустился по стенке, полз, упираясь ногами в камни, нащупывая пальцами щели, спрыгнул, еще раз огляделся, юркнул в темноту под горбатую каменную крышу, раздвинул картон — где оно, вчерашнее место? — опустился на колени, проверил ладонью — сухо? — лег на бок, свернулся, прижался спиной к стенке чужого ящика и замер.

Шелестит вода, задувает под мостом теплый ветер, часто, с плеском, выбегают на песок волны. Кажется Ито, что шевельнулся кто-то рядом, по ту сторону ящика, осторожно подвинулся, снова замер. Затаив дыхание, приподнял голову — человек? Нет, тихо, никто не дышит, не заскрипит, не шелохнется… Еще крепче поджал под себя ноги, накрыл рукавом голову, закрыл глаза: сейчас кончится, придет тревожный пугливый сон… Деревянная решетка, за решеткой в глубине паучьи суставчатые желто-зеленые ноги. Светит сверху луна, пробивает лучами настил моста, шевелятся ноги, тянутся к Ито, вот-вот просунут когти сквозь прутья решетки, коснутся лица. Ито старается отодвинуться, тяжестью налилось тело, что-то навалилось на грудь — вот-вот задохнется, и снова слышится — кто-то шуршит рядом. Проснулся — исчезла клетка, исчезли ноги-щупальцы диковинного зверя, и только дыхание оторвалось от них, осталось. Часто, беспокойно дышит, всхлипывает, задыхается.

Ито отогнул фанерную стенку и тотчас кто-то за ней вскочил, стал на колени, смутным пятном забелело лицо, поднялись два белых пятна поменьше — ладони.

— Ты что? — испуганно спросил Ито.

— Ты кто? — не ответил человек Но теперь видно — такой же подросток… — Давай ложись. Спинами прижмемся, будет теплее. Фанеру на себя положи. Чего ждешь?

Легли, прижались, и сразу заснул. Проснулся, когда начало сереть, вымыло из тьмы черную крышу — мост, желтый от света зарождающегося дня полукруг, в нем — светлая, без морщин вода, по сторонам черные, зеленые камни — стенки канала. Розовело, поблескивало. Ито повернулся, чтобы согреть озябшие сырые руки, сунул их под тряпье, которым прикрыт сосед. Ладони уперлись во что-то мягкое, теплое, ощутил непривычную выпуклость, податливость тела и едва не вскрикнул. Рывком отдернув, медленно нашел край тряпки, приподнял. Рядом, закрыв глаза и тяжело дыша, лежит девчонка. Просыпалась мучительно долго, измученное, с морщинками в углах рта лицо подергивалось, наконец открыла глаза, недоумевая посмотрела на Ито, сжалась в комок и наконец, вскочив на колени и комкая у груди тряпку — мятое, грубое платье, — выкрикнула:

— Ты зачем? Убери руки! А ну…

— А ты? Я тебя здесь не видел.

— Я в первый раз…

Сказала тихо, покорно. Сели рядом, поджав колени и прикасаясь локтями.

— Жрать хочется, денег нет.

— У меня тоже.

— Ты откуда?

— Из Камакуро.

— Родители живы?

— Умерли.

— А я с севера… Ушла из дома?

— Выгнали…

Щель, через которую было видно море, наполнилась светом, в небе прочертило красную полосу облако, под ним что-то вспыхнуло, засветилось, выскочил дымно-красный утренний солнечный шар.

— Я пойду, — сказал Ито. — Я не спросил у старика, когда приходить.

— Что за старик? Ты работаешь?

— Тебе какое дело?

— Таких, как ты, берут. Ты молодой. А тех, кто постарше, забирают в армию. Сейчас всем нужны мальчишки. Сколько он тебе платит?

— Много будешь знать…

— Не уходи. Посиди со мной.

— Нужна ты…

Собрал свой узелок и, не оглянувшись, полез наверх по разрушенной стенке.

Старик принес циновку и потертое байковое одеяло, и Ито не пришлось больше возвращаться под мост. В первую же неделю он научился править погнутые велосипедные крылья и менять разбитые ручки и багажники. Старика сотрясал кашель, он усаживался на пол и долго, задыхаясь, хрипя, ожидал, когда пройдет приступ.

— А ты не жулик? — спрашивал он, отдуваясь и глядя куда-то в сторону. — Ты должен быть мне благодарен за то, что я взял тебя.

— Я благодарен вам, хозяин.

— Завтра сходишь в полицию, пусть возьмут на учет. Будут призывать твой год. Если вздумаешь скрыться, попадешь в тюрьму.

— Я пойду в армию, когда мне прикажут.

— То-то, и не вздумай отлучаться по ночам. Верстак, инструменты, машины — я собирал их всю жизнь.

— Не беспокойтесь, хозяин, все будет в порядке.

Старик долго натужно хрипел, подносил к губам узловатые желтые пальцы и снимал с них белую мокроту.

— Война… Она не кончится никогда. Говорят, у Китая миллион солдат, пока их всех убьешь… Во время русской войны все было иначе… Вы, молодые, не знаете теперь ничего, не хотите знать.

Что всегда отличало нас, делало народом, не похожим ни на один народ в мире? Три вещи. Они сопровождают нас с детства до глубокой старости: следование национальным традициям, страх перед законом и вера в повиновение. Этого можно не осознавать, но это внушает уверенность: будущее Японии лишено опасностей, Стране восходящего солнца самим Дзимму завещана божественная миссия.

Гета — патриотическая обувь. Стук деревянных подошв на улицах — примета новой жизни, жизни во имя победы.

Дух Ямато. Япония всегда одерживала верх: Россия, Германия, теперь Китай. Мы идем от победы к победе.

В 1912 году победитель русской армии на полях Маньчжурии генерал Ноги пожелал последовать в могилу за умершим императором: он кончил жизнь самоубийством, вместе с ним то же сделала его жена. Ноги возведен в ранг божества. В память о нем построен храм. Это воодушевляет каждого.

Адмирал Того, который разгромил эскадры Рожественского и Небогатова, при жизни получил неземные почести: на торжественных обедах у императора ему было разрешено сидеть всего на одну ступеньку ниже микадо.

Пишу тебе, Эльза дорогая, содрогаясь, не в силах прийти в себя после увиденного. Вообрази, вчера у нас в Нанкине японцы казнили пленных. Жителей пригнали на площадь силой. Осужденного ставили на колени, кисти рук связаны за спиной. Руки резко поднимали, отчего человек наклонялся и шея его обнажалась. Головы рубили саблями. Над площадью стоял женский вой. После каждого удара голову подбирали и лужу крови засыпали песком.

Ты меня знаешь, дорогая, в нашем посольстве один только я не сумел отказаться. И мне пришлось видеть это все до конца…

Особа императора священна и неприкосновенна, род его поставлен править на вечные времена. Умысел на жизнь императора карается смертью, а приближение к нему без разрешения — тюрьмой.

Всякий портрет императора священен. В случае пожара он должен быть первым вынесен из дома. Никто не может стоять или сидеть выше императора. Когда император едет по городу, все должны находиться на улице.

Двойное самоубийство — наша традиция, и не следует осуждать его. Если на пути влюбленных встают неодолимые препятствия, такие, как несогласие родителей или отсутствие жилья и денег, они договариваются одновременно покончить счеты с жизнью. Они бросаются в море или прыгают, взявшись за руки, в горах — со скалы или ложатся под колеса поезда, или принимают яд, или убивают друг друга из пистолета. На острове Хоккайдо есть кипящие серные озера, смерть в них предпочтительна.

Необходимо воспитывать Дух Великой Восточной Азии. Великая Восточная Азия — это сфера Совместного Процветания.

Запрещаются выступления, воспитывающие ненависть к войне, запрещаются пропаганда пацифизма, мирных настроений и распространение уныния. Каждый должен посмотреть кинофильмы: «Победная песня Востока», «Командующий, штаб и солдаты».

Во Владивосток, в Гомера они приехали в мае, и сразу же получили на Корабле комнату.

Казенную мебель — ободранный стол, кровать, два шатких стула — принесли матросы со склада, шкаф уступила соседка.

Таня протерла влажной тряпкой пол, расставила стулья, сходили с мужем в столовую, а когда вернулись, за окном уже темнело, сине-зеленые ели налились чернью, растаяли, стали неотличимы от глухого, без звезд, неба.

Бухта, полуостров, дома продувались насквозь. Набегали тучи.

Муж лежал на кровати, одежду повесил на стул и смотрел, как она оттирает мыльной тряпкой жирные брызги на стене.

— Супом они, что ли, плескали?

— Иди ложись.

Он подвинулся, заскрипели пружины, хрустнула, ломаясь в матрасе, солома.

— Сейчас.

— Что ты там увидела?

— Паучок

— Убей его.

— Он маленький.

— Мне встать?

Они ехали от Москвы до Приморья поездом десять суток

— Ну, иди ко мне. Что — не ясно?

— Сейчас.

Она протянула палец и легонько коснулась паутинки, на которой качался маленький светлый комочек…

— Ну, иди же.

— А вот еще один. Пусть у каждого из нас будет свой паук Они будут качаться на своих нитках и ждать, когда мы придем с работы. Я тоже пойду работать.

— Может, ты все-таки ляжешь? Ты можешь понять меня?

Она вздохнула, вышла из угла, стащила через голову тонкий свитер, стоптала, низко наклонясь, юбку, достала из чемодана рубашку, надела ее — затрещали искры, взяла в рот мятную конфету, протерла одеколоном пальцы.

— Расскажи мне о себе, — попросила она, — ты никогда не рассказывал об отце, о матери. Они любили друг друга?

— Да, да, да… Да перестань ты тянуть, ложись. Ты что, не хочешь?

Неделя не прошла, как Нефедову довелось узнать, что такое ВУ. Ему сказали: «Оденься. Ты что, чумичка, у нас так в море не ходят». Пришлось раздеваться до белья, надевать сперва еще одно, шерстяное, поверх него резиновый, похожий на водолазный, костюм, на голову — летный шлем. Когда оделся, его поставили позади маленькой, узкой, каплеобразной рубки, сказали: «Держись, а то смоет!» Он вцепился в поручни.

Оба катера были низкие, горбатые, похожие на перевернутую алюминиевую лодку. Перед Нефедовым из рубки торчали две головы — командир катера и Кулагин. Словно взорвавшись, завелись моторы, под ногами задрожала скользкая от воды и масла палуба. Отдали пеньковые концы, катер отпрыгнул от причала, отскочил, как выскакивает из станка ракета, и тотчас помчался, раздвигая корпусом воду (если смотреть сверху — утюг, скользящий по белой льняной, гладкой, как простыня, воде, а позади перемешанная винтами пенная дорожка — проутюженный след).

На середине бухты катер круто повернул — Нефедов охнул, чуть не отпустил поручни, — закивал носом идущей с моря волне, потом как-то дико взревел, затрясся, приподнял нос и помчался, низко опустив корму, она оказалась ниже пенного, бьющего из-под винтов буруна. Катера домчались до входного мыса, прошли его, ударились о первую идущую с моря волну, — веер брызг обрушился как водопад. Нефедов снова охнул, изо всех сил вцепился в ограждение рубки — поручни тоненькие, жиденькие, вот-вот оторвутся, — втянул голову в плечи, попробовал смотреть вперед — еще сноп соленой воды, — катер с размаху взлетел, рухнул, да так, что у Нефедова разъехались ноги. Оставшееся время, пока катера чертили по морю петли — один, управляемый по радио — впереди, второй, кулагинский, сзади — показалось бесконечным, простоял, скорчившись, спрятав лицо, вцепившись белыми разбухшими от воды пальцами в поручень, думая: «Господи, ну что же это за такие проклятые посудины?…» И только потом понял: именно за неимоверную трудность и необычность любит их молчаливый Кулагин.

А еще про них рассказывали легенды. Однажды случилось такое.

Решили вывести в море звено — атака двумя катерами корабля-цели. Сверху за атакой должна была наблюдать летающая лодка.

Катера вышли в море, команды проверили аппаратуру и перешли на тральщик, который обеспечивал выход. Дали команду: «Завести моторы!» Катера выбросили из-под бортов черные лепешки дыма, клюнули носами и, тяжело переваливаясь с волны на волну, пошли туда, где на горизонте уже дрожал черный тычок — мачта корабля-цели.

Как один катер исчез, не заметил никто. Накатил туман, а когда прояснело, увидели: одного нет. Послали на поиски лодку, летчик доложил: «Не вижу, мешает низкая облачность».

Через несколько часов катер обнаружили рыбаки. Он стоял, покачиваясь на волнах. С рыбачьего сейнера окликнули:

— Не нужна помощь?

В ответ тишина.

Один из рыбаков перепрыгнул на катер.

В командирской рубке, у пулеметов, в машинном отделении — ни души. Моторы горячие. Куда же девалась команда? Решили взять на буксир и тащить в гавань, как вдруг моторы сами по себе завелись, рулевое колесо сделало оборот, катер вздрогнул и пополз вперед. Рыбака, который оставался на катере и стоял около рубки, затрясло: ему почудилось, что у моторов, около штурвала стоят туманные человеческие фигуры. Как был, в штанах, в ватнике, он бросился за борт…

— Рыбаки будут молчать, с ними поговорили, — сказал потом командир бригады. — Предупреждаю: чтобы такого больше не повторилось, смотреть в оба. Под личную ответственность. Цыгун уже спрашивал…

Это была угроза.

Вечером, затемно, когда пришел Кулагин, Нефедов, сидя на кровати, спросил:

— Что так поздно… Тося?

— Она… А ты что читаешь? Все время одну и ту же книжку. Ну, покажи… На английском. Ну, ты даешь! Где выучил?

— В училище. Нас часто держали в строю. Так я выпишу десять слов на карточку и, строго в строю, учу. Потом проверил — у меня запас три тысячи слов, а практики нет.

— Гигант!… Ты куда?

— Схожу, принесу кипятка. Попьем чаю.

В коридоре не было света. Из кухни с чайником Нефедов брел на ощупь. Шел во тьме, полной радужных колец, задевая ящики, привычно отсчитывая шаги. Наконец нащупал косяк, толкнул дверь, она, к удивлению, оказалась закрытой. Прежде чем войти, еще раз пошарил и вдруг услышал, как в замочной скважине тихонько поворачивается ключ. Дверь скрипнула, раздалось легкое дыхание, протянул руку, коснулся чего-то мягкого, задел рассыпанные волосы, дотронулся до крупной, застегнутой на груди пуговицы. Из двери тянуло теплом, к нему примешивался слабый, тревожный запах духов. Тепло и духи могли принадлежать только женщине. Тяжело переступил, задел ящик — загремела, падая, крышка. И сразу же щелкнул замок, тепло и запах исчезли. Ошеломленный, постоял, потом на ощупь снова пошел по коридору. И следующая дверь оказалась запертой, и только за третьей, когда вошел, увидел, что попал к себе. Сразу подумал о женщине: «Отчего она стояла и молчала? Должно быть, ждала кого-то. Кто она?»

Кулагин объяснил охотно:

— Третья дверь от нас? Связист с женой. Только что заселились. Привез ее с Запада. А зачем это тебе?

— Так Давай пить, доставай сахар.

В воскресенье, когда на бухту упал моросящий туманный дождь, он с утра ушел в лес. Бродил у подножия сопки. Жимолость и ольха — все мокрое, на всем мелкие светлые капли. Брел по колено в траве, когда почувствовал — кто-то идет следом: ветки позади то прошумят, то замолкнут. Остановился, сам задел ветку, с нее упала горсть капель, ударила по нижней ветке, вызвала целый обвал, водопад. Так стоял, пока в ольшанике не появилось, не задвигалось темное пятно, не вышла, неумело отстраняя ветви, женщина, на плечах черный офицерский до пят плащ.

Женщина подошла к дереву и погладила пальцами морщинистую, набухшую от дождя кору.

— Это, наверное, пробковое дерево, — сказал Нефедов. — Кора какая! А вы, видно, новенькая, здешние женщины в такую погоду в лес не ходят. Это я не к вам ночью по ошибке постучал? Что же вы так просто, не боясь, открыли? Другая бы не решилась.

— Другая бы с вами в лесу разговаривать не стала.

И пошла прочь.

В тот же день они снова встретились. Соседка пригласила Таню посмотреть кино. В клубе было жарко, офицеры с семьями сидели в первых рядах, матросы — стулья им заменили на скамейки — шумно теснились сзади.

Вспыхнул экран, замелькали серые, рваные тени, захрипел звук Картина была трофейной, титры сообщили: «Получена из Германии в качестве репараций». Главная артистка танцевала и пела, а потом сбросила с голого тела шубу из рыжей лисы и упала в бочку с водой. Раздались хохот и свист.

Когда фильм кончился, соседка исчезла, ее подхватил кто-то под руку и увел. Домой пришлось идти одной. Рядом случайно оказался Нефедов. Спросил:

— Что же вы без мужа?

— Он дежурит.

Когда подошли к Кораблю, Таня сказала:

— Оставьте меня. Идите, я подышу воздухом.

Он попросил:

— Дайте вашу руку, — и припал губами к пальцам, — моя мать, в ней была польская кровь, говорила: прощаться с женщиной надо так

Таня рассмеялась:

— Что она еще говорила? Идите, идите, не оставайтесь.

Когда к нему заглянул Цыгун, рабочий день уже подходил к концу. Кулагин удивился: оперуполномоченный еще не приходил ни разу. Тот, войдя, сразу же спросил, где хранятся чертежи.

— В железных шкафах. Вот здесь… Но только те, что без грифа. Всё, что с грифом, — в спецхране, в штабе.

Опер потрогал на окнах решетки, полистал бумаги на столе (некоторые чертежи рассматривал вверх ногами), спросил про охрану и только, когда уходил, неожиданно сказал вполголоса:

— Зайдете. Сегодня же.

— К вам, куда это?

— Ко мне. — И, видя, что Кулагин смотрит растерянно, объяснил: — За подсобным хозяйством — тропинка. На ней — домик Никуда не сворачивайте, и чтобы никто вас не видел. Если нужно, постойте, переждите. Подойдете к двери, стукните два раза. Вот так… — Постучал по косяку.

Цыгун уходил, мешала смотреть решетка, стекло было с браком, сперва исказились плечи, потом бедра, расползлись и искривились ноги, человек дернулся и исчез.

Подсобное хозяйство находилось на отшибе. Когда Кулагин подошел к нему, смеркалось. Включили фонари — всплыла дорога, застывшая сухая грязь, под последним фонарем увидел в кустах едва заметную исчезающую тропинку. Шел по ней, осторожно нащупывая ботинком твердую землю, соскальзывая, попадая в траву, мох, прошел шагов сорок — и вдруг из темноты засветилась бельмом — крошечным окошком — избушка. Окно плотно занавешено бумагой, блеснула металлической ручкой дверь. Поднялся на крыльцо, прислушался, дважды раздельно постучал, дверь отворилась. Едва Кулагин переступил порог, человек, стоявший за дверью, сразу же ее захлопнул.

— За вами никто не шел?

— Никто.

Маленький, застеленный пожелтевшей клеенкой стол, два табурета, над столом слабая, свечей двадцать пять, без абажура, на искривленном шнуре лампа. Цыгун уселся напротив, помолчал, посмотрел на Кулагина и наконец делано-безразлично произнес:

— Ну, раз пришли, расскажите о работе. Давно хотел вас послушать.

— Что рассказывать? Работа, как работа. Техника. Рассказывать — ночи не хватит… — Но тут же спохватился: торопиться не надо.

— Я вас не про технику, техника меня как раз мало интересует. Меня интересуют люди. Они ведь у вас все с допуском. — Слово «допуск» подчеркнул.

— Что люди? Стараются. Не в них дело.

— А вот загадками не говорите. Вы пооткровеннее… Все-таки вернемся к народу. Вы их хорошо знаете? Ну например, у кого где родственники?

— Какие родственники?

Уполномоченный сидел под лампочкой, черные тени стекали в глазные впадины. Еще одна тень кольцом окружила рот.

— Что-то вы плохо меня понимаете. Или не хотите понимать… Скажем, офицеры — отношения у них в семьях нормальные?

— В каких семьях? Офицеров всего два: я и техник Я холостой, у техника жена беременная. Беременная — это, по-вашему, как — нормально?

— Только не надо шутить. Я обслуживаю вас… Итак, вы считаете, что все у вас в порядке.

— Я этого не говорил.

В тишине стало слышно, как шумят сосны, ночной ветер набрал силу, с треском отломилась и упала на крышу ветка.

— Английский язык вы откуда знаете?

— Я его не знаю.

— А с лейтенантом Нефедовым разговариваете.

— Не разговариваю… А-а, было один раз. Он инструкцию к гирокомпасу перевел, американскую. И спрашивал — правильно или нет? Сам в электросхемах не тянет. Он мне читал, а я объяснял. Вот и всё.

— Значит, язык знает только Нефедов… А что он вам про свои встречи с иностранцами рассказывал?

— Не было иностранцев, языку сам учился. Вы что, его в чем-то подозреваете?

— Может быть. — Помолчал и быстро: — А как у вас насчет женщин?

Кулагин вздрогнул. Заторопилась, забилась жилка в виске.

— Это теперь вы лично меня обслуживаете?… Но тогда я не понимаю вопроса.

— А вы не волнуйтесь, сядьте, поспокойнее. Чего понимать? Я про ваших знакомых. Вот, например… — Цыгун достал из кармана записную книжку, сделал вид, что плохо видит, поднес к лампочке, — официантка…

«Ах, Тося, Тося, не хватало, чтобы и ее пригласил этот негодяй… Плохо, вот когда плохо».

— Да, знаете, я со всеми, кто в нашем доме живет, знаком. Как же иначе? Встречаемся в коридоре, здороваемся.

— Только здороваетесь?…

Цыгун поднялся с табуретки, вместе с ним поднялась его тень, она легла на потолок. Оттого что Кулагин смотрел снизу, тень показалась большой, а комнатка крохотной, потолок низкий. Стало видно, что стены не оклеены, в пазах между бревнами белыми болезненными пучками — мох.

— Ну что же, будем считать, — тень Цыгуна покачалась и остановилась, — будем считать, что разговор у нас не получился. Можете идти… Подождите, сперва я выгляну…

Он погасил лампочку, скрипнула дверь, в комнату вкатился густой запах сырой хвои, в темноте раздалось:

— Можно.

Когда Кулагин сошел с крыльца, Цыгун предупредил:

— О нашем разговоре никому. Поняли?

Тропинка, кусты, забор подсобного хозяйства, там раздались голоса, распахнулись ворота; качая фарами, выехал на дорогу грузовик И сразу же покатили запахи коровьего стойла, бензина, сена, над забором, над крышами сараев задвигали руками черные сосны.

«Зачем это меня он?» — подумал Кулагин.

Вечер перед выпуском из школы. Ямадо поздно вернулся из гимнастического зала. Суги сидел около фонтана. Над плоским цементным блюдцем плясали зеленые светляки. Сливовое дерево казалось черным. Камни, уложенные по сторонам фонтана, белели, как черепа. Он подвинулся, чтобы освободить место брату.

Оба молча смотрели на воду. В воде отражались петли, которые описывали в воздухе огоньки, и желтые квадраты подсвеченных изнутри стен дома.

— Ива за окном, весь год пустует сад, хозяина в нем нет, — прочитал Суги.

Ямадо сплюнул.

— Сегодня мне удался болевой прием, — сказал он. — Напарник — ты его знаешь, он из параллельного класса, я всегда с ним борюсь — так закричал, будто ему сломали ногу. Все очень смеялись.

— В этом стихотворении я хочу сказать, что отца долго нет дома.

— Для этого не обязательно писать стихи. Пойдем пить чай. Я бы и поел хорошенько, но учитель предупредил — не набирать ни грамма. Он выставляет меня на соревнования.

В траве кто-то пробежал, волоча хвост, шмыгнул к подпорной стенке и завозился там в палых листьях. Суги поднял лицо — небо было затянуто облаками, с океана накатывался влажный воздух, лицо было мокрым.

— Идем, — покорно согласился он.

После выпускных экзаменов отец отвез обоих в морское военное училище. Прошел первый год. Занятия торпедной стрельбой проходили в кабинете, стены которого были покрыты синей краской, а линия горизонта отбита черной полосой. На этой линии неподвижно стоял крошечный серый кораблик, у него была наклоненная назад труба, а на мачте красный русский флаг. «Атака!» — тихим голосом произносил Суги, и преподаватель, краснея лицом, тотчас выкрикивал: «Громче! Громче, курсант Кадзума, вас не услышит даже крыса на палубе!». Суги судорожно глотал слюну и дрожащим голосом, натужась, снова кричал: «Атака!» Кораблик, вздрогнув, начинал движение, он перемещался вдоль горизонта и одновременно едва заметно поворачивался, Суги мчался ему наперерез — так надо было вообразить себе: море, корабль, качающийся на волнах, торопливо пытающийся скрыться от тебя. Прямо перед лицом — прицел, тусклые металлические планки — треугольник, по двум сторонам которого сейчас начнут двигаться корабль и торпеда. Стрелка на приборе, показывающая дистанцию, неумолимо падает, расстояние сокращается, сейчас произойдет самое важное, не забыть передернуть линейки, не проскочить дистанцию, успеть крикнуть: «Залп!» Секунды летят чудовищно быстро, ползет стрелка, кораблик, неожиданно защелкав, начинает поворот, стрелка останавливается… «Проскочили, дистанция два кабельтова, ваш миноносец расстрелян артиллерией противника в упор», — жестко говорит преподаватель. Он вырастает рядом с Суги и багровым лицом нависает над ним. «О чем вы думаете, когда идете в атаку? Вы должны быть собраны, как кулак, в кулаке сжаты и напряжены все пальцы, думать ни о чем нельзя, перед вами прицел, корабль противника, курсовой угол. Вы забыли даже определить его скорость. Кадзума Ямадо, займите место вашего брата».

Ямадо, улыбаясь во весь рот, подходит к Суги, выталкивает его из рубки, кораблик, звеня и подпрыгивая, ползет на исходную позицию.

— Вот так надо атаковать! — говорит преподаватель, когда Ямадо заканчивает атаку.

Учебный взвод выходит из кабинета. На длинных крашеных досках пола дрожат белые прямоугольники света. За окнами зимний черно-белый город, над стеной, которая с четырех сторон огораживает училище, развевается флаг. Плац для строевых занятий сер и пуст, посреди него блестит лужа. Дежурный офицер в сопровождении двух курсантов пересекает плац. Они несут начальнику училища пробу. Над закрытыми кастрюлями, над белыми салфетками поднимается пар. Начальник училища требует, чтобы все было, как на корабле. Страна вступает в новый век, каждый должен отдать все силы для утверждения знамен.

— Подло, подло и еще раз подло, — шепчет Суги брату. Его душит обида. — Неужели ты не мог хотя бы раз промазать, пустить эту проклятую торпеду мимо?

Учебная шхуна, первое плавание, первая ночь. Трели боцманских дудок подбрасывают курсантов на пробковых матрасах, заставляют откинуть простыни. Вниз с качающихся подвесных коек сыплются голые потные тела. Курсанты на лету хватают рабочие рубахи и штаны, суют под мышку тельняшки, ботинки в руку, шнурки волочатся по полу. Мчатся, сбивая друг друга, по крутым металлическим лестницам, упираются головами в ноги, в зады карабкающихся, подталкивают, кричат, сбивают с ног…

«Учебная боевая тревога!»

Суги выбежал на палубу одним из последних, вдоль обоих бортов уже заканчивали строиться, ровняли ряды. Старший помощник что-то гортанно, нараспев выкрикнул, строй замер. С кормы, волоча пораженные ревматизмом ноги, шел капитан.

Учебная шхуна покачивается, стоя на якоре посреди неглубокого, врезанного в пустынный серый берег залива. У кромки воды белеет длинное трехэтажное здание училища. У причала подпрыгивают на мелкой волне несколько серых металлических катеров.

Старший офицер достал из кармана бумагу и стал громко, во весь голос, выкрикивать:

— «Паруса ставить»… Курсант Ямадо Кадзума — кливер фал… Курсант Суги Кадзума — формарса рей!

И вот первый раз в жизни Суги ставит ногу на ступеньку веревочной лестницы, ведущей к самому верху мачты, туда, где, теряясь в небесной утренней голубизне, чернеет крошечная четырехугольная площадка — формарс. Всю жизнь Суги боялся высоты. Впервые он узнал это, когда в школе его послали ставить на крыше антенну радиомачты. Он бежал по коридору, кто-то схватил его за рукав, выпалил: «Марш с нами!» Это был преподаватель физики, по его командам школьники вытащили через чердачное окно крестовидную антенну. Крыша оказалась горбатой, непомерно высоко вознесенной над городом. Внизу плоские, раздавленные дома, сжавшиеся до размеров спичечных коробок, аккуратные, словно нарезанные ножом, квадратики садов, улица, по которой течет поток разноцветных людей-точек. И вдруг ноги у него подогнулись, невидимая тяжесть навалилась на плечи. Суги сел, а когда преподаватель крикнул: «Сейчас же сюда!», нелепо перебирая ногами, пополз на заднице к трубе, около которой уже поднимали мачту. «Смотрите, как он боится!» — крикнул один из мальчишек Все захохотали, но от этого стало еще страшнее. Уцепившись руками за трубу, он поднялся, стоя на полусогнутых ногах, каждую минуту готовый сесть, выполнял какие-то указания, что-то держал, даже делал вид, что тянет, когда тянули все, и, услышав наконец: «Крепко стоит!», не оглянувшись на антенну, присел и по-коровьи, под хохот и насмешки товарищей, пополз на заднице к чердачному окну…

И вот теперь он, Суги Кадзума, поднимается на мачту. Впереди быстро мелькают ботинки другого курсанта, позади слышно натужное дыхание, справа и слева по таким же легким, шатким веревочным лестницам бегут все выше и выше парни в белых, пузырящихся на ветру рубахах. Если он, Суги, сейчас отпустит руки и рухнет вниз, то никто не заметит этого, его вычеркнут из жизни, выбросят в помойку, как выбрасывают ненужную, пролежавшую больше дня на базаре рыбу. Все предусмотрено: впереди и позади него карабкаются такие же, как он, смертники. Так, говорят, выбрасывают из самолета парашютистов: всех выстраивают в плотную шеренгу, каждый дышит в затылок впереди идущему, сзади подталкивают, наступают на ноги, тросик из парашютного ранца тянется вверх к металлической штанге, звенит и подпрыгивает кольцо, толчок в спину — не заметив люка, ахнув, оказываешься в воздухе, парашют уже вытащен из ранца, и, прежде чем ты успеешь крикнуть, с треском, с хлопком над головой разворачивается купол.

Суги поднимался все выше и выше, сжав зубы, полузакрыв глаза, ощущая всем телом ветер, один только ветер, и вдруг ударился рукой обо что-то твердое, раскрыл глаза — рука уже касалась деревянного настила… Формарс. Едва успел вступить на него, как раздался крик: «Что стоишь?» Внизу на площадку лез следующий. Те, кто добрался сюда раньше, уже разошлись по реям и теперь стояли справа и слева, покачиваясь на подвешенных под реями, под деревянными круглыми брусьями, веревках, руками держась за эти брусья. И Суги, обезумев от ужаса, сам вступил на веревку, ведущую прямо в бездну, сделал по ней несколько шагов, лег грудью, прижался к надежному поскрипывающему рею и замер — крошечная фигурка, никому не нужный человечек, чьи ноги упираются в неверную, повисшую над бездной, спасающую его нить.

Вздрагивает шхуна, валится с борта на борт.

Рядом на соседней койке — руки вдоль тела — ровно и глубоко дышит во сне Ямадо. Бродят над его головой по подволоку мелкие дробные тени — качается слабая ночная лампочка, позвякивает металлическая дверь, поскрипывая мачтами, третий месяц плавает парусник…

— Курсант Ямадо Кадзума! Разрешено увольнение.

Ударил в подошву, запрыгал под ногами трап.

Увольнение на нищем, голом, населенном одними бедствующими рыбаками острове. Рыжие, обожженные солнцем низкие холмы, вдоль берега вьется, исчезая за поворотом, поднимается на перевал тропа.

Он шел по ней, пока тропа не покатилась вниз, пока за поворотом не открылась бухта, на берегу ее — горстью грязных перевернутых раковин рыбацкие хижины, крыши из грязной, потертой, раздерганной ветром соломы, полуразвалившиеся сараи, около них на кольях растянуты коричневые с дырами сети.

Спустился к домам. Когда шел мимо первого, из него вышла женщина, мелко переступая босыми ногами по колючей, усыпанной острыми камнями и щепой земле, засеменила. Короткие мужские выцветшие штаны, рубашка, завязанная спереди узлом, рукава закатаны, черные блестящие волосы схвачены широкой матерчатой лентой, на лбу блестят резиновые с выпуклыми маленькими стеклами очки. Через плечо у женщины сетка с привязанным к ней деревянным белым поплавком, у бедра в широком футляре нож. Они шли молча, потом тропа повернула к воде, поднялся маленький, в три доски, укрепленный на козлах, причал, рядом с ним днищами кверху — перевернутые лодки. Черные, густо пахнущие дегтем, нагретые солнцем, в пазах пакля и ручейки смолы.

Около первой лодки женщина обернулась, хихикнула, и Ямадо почувствовал вызов.

Она была старше его, красная сеточка раздутых капилляров на глазных яблоках, бесцветные, обветренные, с белыми кусочками отставшей кожи губы, но тело молодое, загорелое, зрачки торопливо бегают. Они выжидательно разглядывали друг друга.

— Ты оттуда? — Она ткнула пальцем в сторону холмов, над которыми поднимались острые верхушки трех мачт.

— Оттуда. А ты рыбачка?

— Ага. Я ама[5].

Она, хихикая, начала перечислять, что ловит: трепанги, морские ежи… Выбирать не приходится, на острове ничего не растет. Все из моря.

— Мой муж в Китае, — закончила она. — Жив ли, не знаю. Подержи.

Он взял ее сеть. Когда возвращал, руки их соприкоснулись. Ямадо задержал ее пальцы.

Женщина снова коротко гортанно засмеялась.

— Ты что? Здесь все видно… У тебя деньги есть?

Ямадо торопливо достал две бумажки.

— Десять иен.

— Дашь мне пять. Видишь тропинку? Пойдешь по ней. Ступай. Я приплыву. — Она опустила очки на глаза, боком, не торопясь вошла в воду.

Он шел, то и дело оглядываясь. Она заплыла за скалу и пропала. Тропинка круто пошла вверх, крыши домов и сараи поселка скрылись, высветилась врезанная в берег бухта. Ямадо спустился к воде, присел на корточки. Вдруг передумает и не приплывет? Подул ветер, на берег выкатилась одинокая волна, наконец в воде показалась женщина. Она доплыла до берега, встала на ноги — вода с шумом скатилась с коричневого тела. Выволокла на берег сеть и бросила к ногам Ямадо. В сети копошилось, распадалось на части, пузырилось и истекало слизью что-то пятнистое, блестящее. Ямадо разглядел морских червей и горсть устриц. Женщина, отдуваясь, опустилась рядом.

Он начал стаскивать с себя рубашку, но она мирно сказала:

— Подожди, я мокрая.

Посидев, сама стянула с себя короткие штаны, отстегнула нож, развязала на животе узел и стащила рубашку через голову. Ямадо, стиснув зубы, смотрел на обнаженное, покрытое желтыми каплями тело, рот наполнился слюной. Ну что она там?

Оглянулась по сторонам, осторожно положила на рубашку очки, нашла кусочек земли, поросший травой, примяла ее ладонью, чтоб не было больно спине и легла.

— Иди…

Тяжело дыша, глядя ему в глаза, потом морщась, сказала:

— Не торопись.

Надела рубашку, села рядом, посмотрела, как он протягивает пять иен, пожаловалась:

— Дом совсем развалился. Муж приедет, как жить? Через месяц на Окинаву пойдет пароход, я закажу гвоздей и стекла. А себе платье и хороший новый нож Этот смотри, как зазубрен.

Ямадо лежал на спине, лениво запрокинув голову, тело стало неожиданно легким, хотелось насвистывать, волнение прошло.

— Слушай, — сказал он. — Хочешь заработать еще? У меня есть брат. Что, если завтра он придет к тебе?

— Брат? Ладно. Расскажи ему, как меня найти. И в это же время. Он верно твой брат?

— Зачем мне врать? Он у меня странный. А ему, я считаю, это нужно. Нужнее даже, чем мне. Поняла?

— Что значит «нужнее»? Все мужчины одинаковы. Пусть приходит.

Когда Ямадо вернулся на шхуну, Суги сидел около борта на палубе, скрестив ноги, спиной упираясь в скрученный и закрытый сверху брезентом трос. Губы его что-то шептали.

Ямадо присел рядом.

Суги сунул руку под брезент и вытащил оттуда рисовую лепешку с куском сырой рыбы.

— Это тебе. Далеко был? Ну, как остров? Что, интересно? Куда ты ходил?

— В поселок. Там за сопкою рыбаки. Степь, бухты.

— Ты видел людей? Расскажи про них.

Ямадо поморщился и достал пальцами изо рта рыбью косточку:

— Суси готовил не повар, а кто-то из нашего брата, из курсантов. Ты так и просидел здесь весь день?

— Боцман приказал починить кранец. Я все пальцы о него ободрал. Боцман сказал, что из меня ничего не выйдет. Он сразу же невзлюбил меня.

— Я встретил на берегу одного человека. Женщину, — осторожно сказал Ямадо.

— Если бы не война в Китае, мать отговорила бы отца и я поступил бы в университет. Когда все это кончится?

— Нужен отцу твой университет… Послушай, Суги. Помнишь, курсант Кунио рассказывал, что он был в квартале особых домов в Отомари? Он был тогда еще школьником в старшем классе. А уже сумел сходить. Тебе было не завидно, когда он рассказывал про это?

Суги пожал плечами. Они сидели бок о бок. Шхуну водило. Она приподнималась, наваливалась бортом на причал, и тогда жалобно вскрикивали расплющенные между железом и деревом плетеные кранцы. Постояв некоторое время, шхуна начинала садиться, отступать, уходящая вода тащила ее за собой до тех пор, пока не выбиралась слабина канатов и они резко, рывком не останавливали судно. От палубы пахло свежевымытым деревом и черным варом, которым были промазаны пазы между досками. Из люка — он вел в кубрик — доносились голоса: курсанты спорили, куда поплывет шхуна после острова.

— Кунио говорит, — Ямадо помедлил, — он и не думал, что это так важно. Он теперь без этого не может. Вот как его забрало! А еще помнишь: однажды ты вошел на кухню взять чашку, а там были наша служанка с почтальоном?

Суги покраснел. Он распахнул тогда дверь на кухню и, ошеломленный, застыл. За кухонным столом сидела, уронив лицо на скрещенные руки, девушка, которую мать недавно взяла из деревни. За ее спиной стоял парень в синей форме почтальона. Суги до этого видел его несколько раз на улице. Лицо у почтальона было красное, он наклонился над служанкой, привалился грудью к ее спине и, сунув руку за вырез ситцевого халатика, шарил в пазухе. Услыхав шаги, служанка медленно, словно просыпаясь, подняла голову. Суги поразило выражение ее лица. Оно тоже было красное, но не испуганное, на губах блуждала улыбка, глаза бессмысленные, радостные. Не понимая, кто вошел, хихикнула, постепенно зрение вернулось, она узнала сына хозяйки. Почтальон вырвал руку, служанка вскрикнула и запахнула халатик. Суги, отскочив, проворно задвинул за собой дверь. Из кухни послышались быстрые убегающие шаги.

— Помню, — не понимая, куда клонит брат, ответил Суги.

— Говорят, мужчина только тогда становится мужчиной, когда он побывал у женщины. Ты слышал такое выражение: «Войти, как меч в ножны?» — Суги покраснел. — Так вот, слушай. Когда я гулял сегодня по острову, я встретил в поселке женщину. И я был у нее. Понимаешь — был. И она сказала, что ты, если захочешь, тоже можешь прийти. Ну как?

Суги тяжело дышал, ладонь, до того спокойно лежавшая на палубной доске, дрожала.

— Что ты молчишь? Я спрашиваю тебя — ну как?

— Н-не знаю.

— Жалкий трус. Разве тебе не хочется стать мужчиной? Не бойся, это совсем не трудно. Она покажет тебе все. Ты будешь только слушать ее. Так пойдешь?

— Я отвечу потом.

— Когда потом? И думать нечего. В полдень она будет тебя ждать около сетей. Там небольшой причал. Я провожу тебя и покажу путь. Ну что? Да?

Суги испуганно кивнул.

На следующий день до перевала они шли молча. Когда подъем кончился и впереди открылся поселок, Ямадо показал:

— Вон видишь сети? Да не там, левее, где мой палец. Жди, она точно придет. Ну чего боишься, иди!

Дальше Суги побрел один. На краю поселка около покосившейся лачуги сидел, разбросав ноги и бессильно качая головой, старик, изо рта его текла слюна, за спиной копошились, играя со стеклянным поплавком, двое голых с большими животами ребятишек. Дальше пошли сбитые из досок бараки без стекол, перед каждым очажок, закопченные котлы, мятые, с остатками еды, оставленные на земле кастрюли. Торопливо миновал их и за последним сараем наткнулся на сеть. И когда над сетью поднялось пугающее плоское, залитое светом женское лицо, Суги испуганно опустил глаза. Женщина держала в руке раковину; увидев его, бросила ее на землю, обошла сеть.

— Ты брат Ямадо? — ласково спросила она. — Успокойся.

Свет погас, лицо перестало быть пугающим, стали различимы глаза — желтые, с добрыми морщинками.

— Ты вовремя пришел. Давай отойдем подальше. Или сделаем так ты постой, а потом иди следом. Хорошо?

Легко перебирая коричневыми в белых восковых ссадинах ногами, она пошла по тропинке в глубь острова. У зарослей кустарниковой акации остановилась, отвела ветку и вопросительно посмотрела на Суги.

— Посидим, — просительно выдавил тот.

Опустились на сухую мятую траву. Она положила в рот уколотый об акацию палец. Сидела, посасывая, исподтишка посматривая на Суги. Он продолжал молчать.

— Меня зовут Сатоко, — сказала женщина. — Я даже не назвала себя твоему брату. Он ушел так быстро. У него все в порядке?

— Увольнение? Да, все в порядке, успел вернуться. Нас отпускают на четыре часа. Я уже час как сошел на берег.

— Скоро уйдешь…

Слабый ветер постукивал листьями, сухие ветки, нагибаясь, звенели, из-под куста выглянул коричневый зверек, он понюхал воздух, доверчиво уставился на неподвижно сидящих людей. Сатоко шевельнула рукой, зверек исчез.

— У нас дома есть сад, а в саду живет ласка, хрипло произнес Суги, — иногда ночью она пробегает по крыше, тогда слышно, как стучат ее когти… Я не видел в поселке у вас собак

— Их съели. Несколько лет назад был шторм, все лодки и катера выбросило на берег. Пока об этом узнали на Окинаве, пока прислали шхуну с едой… Мы ели то, что могли поймать, ели крыс, дети лазали на скалы, собирали птичьи яйца. С тех пор здесь нет ни собак, ни свиней. Народ разъехался, остались одни старики да женщины. Где вы с братом живете?

— Хиросима. Наш дом на самом краю города, там, где начинаются холмы и лес. Все дома стоят лицом на восток. Наш адрес — Койтакио, 28.

— Зачем мне это? Я никогда не уеду с острова. Сделаюсь тут старухой и умру. Если вернется муж и у нас будет сын, он утонет в море или его призовут в солдаты. — Она пересела поближе к Суги. — Тебе надо торопиться. Опаздываешь.

— Не знаю… а что?

— Мне правда нужны деньги.

Суги сунул руку в карман, достал кошелек, открыл и высыпал ей в руку все бумажки.

— Вот, — сказал он, — возьми. И проводи меня. Проводи до самой шхуны. Я хочу, чтобы Ямадо увидел нас вместе.

— Какой ты странный! Ты на него не похож. Ямадо совсем другой.

Они пошли узкой тропинкой, затерянной в кустах, перебрались через два пересохших, заваленных камнями ручья и наконец вышли к причалу, где стояла шхуна.

— Видно, ты ей понравился. Я видел, она тебя на берегу обняла, — сказал Ямадо, когда Суги взбежал по трапу на борт шхуны. — Ну как? Правда, стоящее дело? Будем ходить к ней по очереди.

— Ты не ходи, завтра она будет ждать меня. Я никогда не просил тебя ни о чем, а теперь прошу. Ладно? Сделай это для меня, хоть раз.

Ямадо не успел ответить: на берегу показалась человеческая фигура — шел офицер. Шел быстро, сняв фуражку, на ходу вытирая платком лицо. Это был сам капитан. Подойдя, надел фуражку и застегнул ворот у кителя. Вахтенный у трапа подбросил руку к шапочке.

— Вызвать дежурного. Построить команду!

Когда на палубе стих топот ног и по обоим бортам в два ряда вытянулись серые рабочие робы курсантов и синие кители офицеров, капитан вышел из надстройки на корме и, став перед строем, негромко произнес:

— Сегодня на рассвете доблестная авианосная авиация императорского флота уничтожила в гавани на Гавайских островах Тихоокеанский флот Америки. Старший офицер, командуйте сниматься со швартовых. Это война!

Жемчужная гавань — Пирл Харбор на Гавайях. Наши авианосцы потопили девять американских линкоров…

Потоплены сотни судов от Суматры до Австралии и от Филиппин до Гуама. Даже враг признает наши победы.

Все углы мира будут собраны под одной крышей. Десять тысяч лет непобедимой японской армии!

В Бирме на нашу сторону перешли двадцать тысяч индийцев. Они будут воевать за свободу Индии, вместе с нами, со своими желтолицыми братьями они войдут как победители на улицы Калькутты и Дели.

Дело было так: американцы, чтобы спровоцировать нас, объявили боевую тревогу, а тревога, вы сами знаете, — это разрешение применять оружие, нашим кораблям ничего не оставалось делать, как первыми нанести удар[6].

…8 декабря на всех улицах передавали полные меди и барабанного боя марши, но почему-то ни слова еще не было сказано о нападении на Жемчужную гавань и об уничтожении американского флота. Наконец в правительственном сообщении было объявлено: «…разорвать блокаду Японии странами А, Б, К, Г». Старикам пришлось объяснять нам, что это Америка, Британия, Китай и Голландия, поверили, что наш флот проводил учения у Гавайских островов. «Его вынудили обороняться», — говорили нам.

Белые призывные листки, сотни коротко остриженных парней обходят десятидворки, прощаясь с каждым, кто остается дома. Каждый из них дал клятву верности императору. Железнодорожный вокзал, кучкой вокруг каждого сверстники, они поют военный гимн «коми га ё», старики призывают верно служить знаменам Ямато и не бояться смерти. Слова клятвы, и под крики «банзай» поезд медленно трогается — мимо мутного оконного стекла проплывают фонари и стены домов с висящими на них длинными бумажными лентами.

…Деревянные ящички, в каждом — черный или серый пепел. Солдаты запасных частей и военной полиции, держа эти ящички у груди, вручают их родственникам погибшего.

…Арестована группа писателей, искажавших в своих статьях истинные цели войны и клеветавших на справедливые действия империи…

…На оккупированных территориях Индокитая и Бирмы введены «военные боны». Военные власти имеют право расплачиваться ими с населением за продовольствие, одежду, а с промышленными компаниями — за любые товары и сырье. На железнодорожных путях в Сейсине сгорел вагон, в нем было несколько миллионов бон для будущей свободной Индии.

Катился, катился на Восток поток железнодорожных платформ, громоздились на них танки, стояли, задрав кверху зачехленные стволы, зенитные пушки. Медленно ползли, подолгу простаивая на станциях, поезда, битком набитые горластыми, шумными солдатами. Высыпали на полустанках, вокзалах, завивались кольцами вокруг гармонистов — эх, пляши, пол-Европы прошел! — гремели котелками, чайниками, матерно ругались, догоняя медленно ползущие вагоны, — руку, руку, деревня, подай!… Плывут мимо хмурых станционных зданий автомашины, кухни, на платформах горы мешков и ящиков. «Где здесь Третий Украинский?…» Ехали в отдельных зеленых вагонах бритоголовые генералы, мрачного вида лощеные штабисты, девицы с ними в хромовых сапожках, все с одинаковыми орденами — красными звездочками. И ехал в одном из вагонов генерал, высок, тучен — гора мяса, низкий, надвинутый на глаза лоб. Ехал, зная, что после проверки местных, закисших от безделья армейских частей надо будет проверить еще и флот — странное воинство, не роющее окопов и носящее вместо спасительной зеленой формы бросающееся в глаза черное, да еще с золотыми погонами и нашивками.

Ни разу в жизни не был он на боевых кораблях и вообще по палубе судна ходил всего один раз: мальчишкой взял его отец прокатиться по Днепру, воспоминание это оставило в душе смутный тревожный осадок Пароходик только отошел от причала и за первым же поворотом налетел на топляк, раздался тихий удар, пароход стал, поднялась паника, подрулили к берегу и долго ждали там, уткнувшись носом, пока не разыскали автомашины и не отвезли перепуганных пассажиров назад в Киев. Что-то необычное, тревожное, где опасность не видна, а спрятана под водой, — вот чувство, которое осталось с тех пор у генерала. Во Владивостоке, сойдя с поезда, решил сразу же начать с моряков — посмотреть стрельбы. Шутки с генералом были плохи. Кроме обычных катеров, на учение никаких других решили не выводить, но генерал, выслушав доклад, сказал, как придавил камнем:

— После артстрельбы и торпедной атаки покажете стрельбу с радиоуправляемых. Как вы их называете? ВУ?

— ВУ, — тоскливо согласились моряки.

— В назначенный день (погода отличная, низкая волна, облачность с разрывами) корабли вышли в море. На мостике крейсера группа армейцев, все в зеленом, на плечах узенькие погоны младших офицеров (чтобы запутать японских шпионов, окажись они на корабле). Желтоватые, похожие на паруса, полотнища щитов медленно проплыли по горизонту, отгремели залпы, группа наблюдения аккуратно подсчитала пробоины. Настала пора торпедной атаки — и тут случилось непредвиденное: дымовую завесу, из-за которой должны были появиться катера, снесло почти на самый крейсер, поэтому выскочило из дыма в самый последний миг что-то плоское, ревущее, мечущее из-под себя белую пену, выплюнуло из желобов две торпеды, круто развернулось, назад в дым уйти не успело, пролетело под кормой, едва не задело бронированный борт крейсера, высоко подброшенное пеной от крейсерских винтов, плюхнулось в воду и помчалось прочь, оставляя за собой дымный след и замирающий бензиновый грохот.

Генерал покосился на моряков: у тех белые лица, белые, каменные, не поймешь — то ли все в порядке, так и надо, то ли чуть не разбили катер, не погубили команду? Промолчал, только спросил:

— Катера ВУ в районе? — и услышал от командира бригады:

— Давно.

Два катера волнового управления… С высоты крейсерской боевой рубки рассмотрел наконец их генерал на самом горизонте в бинокль, увидел, как покидают их черепашьи выпуклые палубы крошечные муравьишки-люди, как уходят на тут же качающееся на волнах судно, спросил, покривившись:

— А там, внутри, никого не оставили? А то скажете — радио, а внутри человек

Комбриг усмехнулся, и генерал решил: дерзок!

Аппаратуру для управления катерами еще в порту установили на крейсере, генерал прошел к ней на крыло мостика. Дали первые команды — около катеров выскочили два синих клуба, катера послушно поползли куда-то в сторону.

— Почему уходят?

— Будут атаковать из-за горизонта.

Катерам скомандовали увеличить ход, они снова послушались и исчезли под белыми шапками брызг и пены. Скомандовали поворот. Одно из пятнышек охотно покатилось влево, потом остановилось и стало увеличиваться. Генерал похвалил:

— Славно идет. Ни за что бы не подумал. А где же второй?

И тогда на мостике воцарилась тишина. Второго не было. Запросили дальномерщиков, те осмотрели горизонт в огромные пятиметровые трубы:

— Второй катер продолжает уходить!

Командир звена катеров и Кулагин нажимали кнопки. Катер не слушался.

— Заглушите ему моторы, — вполголоса сказал над ухом Кулагина комбриг. — Не торопитесь. Без паники.

Но кнопки были уже нажаты, всё перепробовано, с дальномерного поста неслось:

— Катер уходит!

— Куда уходит?

— Курс ост.

— Что еще за ост?

— Восток.

— В Японию…

И снова над мостиком повисла, теперь уже совсем жуткая, тюремная тишина.

— Уничтожить, — коротко и зло бросил генерал, круто повернулся и, скользя подкованными сапогами на железных ступеньках, прогрохотал вниз, скрылся в командирской, отведенной для него каюте. Забегали офицеры, выкрикивая приказания, замелькали связисты с бумажками, и так бегали до тех пор, пока с береговых аэродромов не поднялись истребители, не нашли в море беглый катер и, снизившись до бреющего полета, не расстреляли его, а летающая лодка-разведчик не доложила: «Утонул».

Через два дня, вскрыв хрустящий конверт с лиловыми печатями и пугающим коротким, как выстрел, грифом, прочитал командир бригады лаконичное: «Катера ВУ в случае фактических боевых действий для выполнения заданий не привлекать». Еще (в тревожные бессонные ночи догадается об этом он и сам) в другой адрес с грифом, и вовсе пугающим, проследовало письмо, в котором были имена всех, кто в тот день выводил торпедные катера в море и управлял ими с крейсера.

Крут был генерал, жесток Правду говорили те, кто воевал с ним на Западе.

Каждый месяц он должен был представлять наверх донесения, и каждый раз, когда садился за стол и клал перед собой лист чистой бумаги, его охватывало отвращение. Ну что можно написать, если офицеры целый день в море или на занятиях, а матросы только тем и заняты, что возятся с моторами или катают на тележках от пирса к торпедной мастерской и назад белые торпеды, или маршируют строем в столовую и обратно, а вечерами сидят на скамеечках около врытых в землю бочек с водой, смолят папиросы или свистят в клубе, в десятый раз смотря поцарапанные, с исчезающим звуком фильмы? Все ленты в бригаде знали наизусть, и киномеханик порой нарочно под радостный гогот пускал какую-нибудь часть задом наперед. Вот отчего Цыгун, как-то сидя в приемной у начальства в городе рядом с опером, обслуживавшим авиационную часть, сказал:

— Руку натер, — показал ладонь, — десять раз переписываю. А что писать? Хоть бы одна сволочь…

На что опер вытащил из нагрудного кармана сложенную вчетверо бумажку.

— Пять минут — и все дела.

— Ну? — удивился Цыгун. — А что, у тебя их много?

— Столько же, сколько у тебя. Бабы… — Он произнес это слово растягивая. — Муж в воздухе, а она… Мне скажи чемодан написать — напишу. От блядства до измены Родине — один шаг.

Он сказал это, играя бумажкой, и Цыгун задохнулся от радостного понимания.

С этого дня работать стало легче.

В органы он попал случайно: служил зоотехником в колхозе, стал погибать скот, вскрыли корову — афты на слизистой.

— Признаваться будем или как? — спросил следователь. — Заражение ящуром. Типичное вредительство. — Это он сказал в сторону, человеку в штатском, который молча сидел у края стола.

Цыгун упал на колени.

— А ну, выйди, — распорядился человек Следователь вышел, и человек, не размазывая, предложил написать заявление, что болезнь началась после того, как председатель колхоза по приказанию предрика привез и пустил в стадо несколько больных коров.

— Не было, вот ей-ей, не было. Каких коров? Откуда бы он их взял? — взмолился Цыгун.

— А если не было, то я его опять позову, — жестко сказал человек и кивнул на дверь, куда вышел следователь. — Значит, вредительство на себя берешь? Прикрываешь контру? Ты знаешь, кем до революции был ваш предрика? Молчишь…

— Дайте бумагу, — прошептал побелевшими губами. — Только научите, как писать.

Второе заявление написал через год: прошу зачислить меня в органы.

Его послали обслуживать флот. Форму выдали морскую, а в сорок втором добавили золотые погоны. Все ничего, да много техники, страшно: всегда можно что-то испортить, взорвать. Правда, часть не поднимут по тревоге, не угонят — квартира, жена, ребенок в тепле, своя кухня. На продсклад придешь вечером — кладовщик без разговора от бруса белого масла отвалит кирпич. Тушенка американская, доппаек (торпедникам за выход шоколад дают, сгущенку, а тут и в море идти не надо). И все равно, как на льду, потому что, пока не надоумил опер, фамилии наверх не шли. А без фамилий какой ты работник? В один день загремишь туда, куда уже покатили и председатель колхоза, и предрика…

Да, нехорошо чувствовал себя Цыгун, отправляясь в то утро в город, и даже не в том дело, что позвонили ночью, а в том, что вызвал новый начальник отдела, а говорили про него разное: прямо из Москвы, новая метла чисто метет, рвется назад в Москву, а чтобы снова в Москву попасть, надо… И вообще, кто любит встречи с начальством?…

В кабинет пригласили сразу, хотя в приемной уже было несколько человек, и это тоже — догадался — плохо.

Новый начальник сидел за черным старого дуба столом, глядя прямо на Цыгуна, молодой — чистый, волосы приглажены.

— Товарищ Цыгун? Давайте знакомиться. — Но из-за стола не встал, руки не подал, сесть тоже не предложил. Помолчал. — Так как в бригаде у нас, у моряков?

Отвечать надо быстро.

— Дела, товарищ полковник, сложные. Бригада — соединение большое. И катера, и береговая база, тут же семьи, свое подсобное хозяйство… — «Подсобное» ввернул на всякий случай, завхоз — известный вор. — Обо всем недавно представил донесение вашему заму. Есть несколько серьезных сигналов, по ним начал проверку:

— Сами как устроились?

Холодком подуло: «как устроились?» можно понимать по-разному — «не прихватил ли чего лишнего?» А начальник уже вышел из-за стола, прошелся («В каких это ты кабинетах подсмотрел, кто так говорит, расхаживая?»).

— Я хочу, чтобы все, с кем я работаю, понимали: мы призваны обслуживать части и работать с людьми. Но тут есть тонкая разница… — Начальник говорил легко, красиво, и от этого слова перестали пониматься, потекли, вытянулись в нитку… — Ни армии, ни дивизии не ошибаются и не предают, ошибаются и предают люди… Вы знаете, как распространяются радиоволны?

Ответа не ждал.

— …Так вот и люди. Какой путь они выберут? Неизвестно. Американские катера к вам давно пришли?

— Пять месяцев назад. Ленд-лиз.

— Вы их проверили? Американцы ведь не дураки, такой шанс упустить не могли. Надо было все-все обыскать: ящики, рундуки. Командирскую каюту лично обшарить, все перевернуть… Это ваша крупная недоработка.

Про американские катера ясно, для страху. Цыгун покорно опустил голову. Главное впереди.

Пол под ногами растрескался, паркету лет сорок, не меньше. Что тут было во время Русско-японской войны? Банк… Начальник перестал ходить, и от этого стало ясно: сейчас…

— Скажите, Цыгун, а что у вас произошло во время инспекторской проверки? Вы сами в море не выходили?

«Быстро, быстро вспомнить… Как всегда, прибегал ночью нужный матрос, все-все доложил. Только бы угадать, что ему надо».

— Кажется… вышел из-под управления катер.

— Такие вещи вы должны знать совершенно точно.

Начальник вновь зашел за стол, сел, подвинул к себе лежавшую на краю тонкую зеленую папку, взял руки в замок.

— И куда же катер пошел?

«Вот оно, началось… Повернуть голову, отжать воротник…»

— В море. Ушел, но был потоплен авиацией, успели поднять с аэродрома.

— И всего-то?… А если понимать так: режимный катер чуть было не ушел в Японию. Чуть не ушел, а вы имеете об этом самое смутное представление. Так, так, так!… А скажите, катер сам мог уйти?

И вот тогда-то с ужасающей простотой все стало ясно:

— Не мог. Никак не мог.

— Да-а, проморгали. Такое чепэ чуть было нам не подкинули. И вы проморгали, и… — Начальник спохватился, больше никого не назвал. — И в какое время вы это сделали? Сейчас, когда так нужна бдительность. Кричим «победа», а что война еще не закончена, забыли. Что фашистская резидентура осталась, не помним. Неужели процессы, которые мы вели перед войной, нас ничему не научили? Идиотская болезнь — беспечность. — Начальник снова начал говорить легко, скороговоркой, и от этого стало совсем страшно. — А как мы работаем? Как ведем себя? Вы сколько раз квартиру себе меняли? Два раза. У чекиста должны быть чистые руки. Никаких поблажек себе… Почему я должен объяснять вам азбучные вещи? Ну да хватит: то, что произошло в бригаде, это не случайно. Понимаете? И я жду от вас…

— Фамилии, — выдохнул Цыгун и тут же, торопясь, начал называть.

— Не суетитесь. Давайте по порядку, с самого верха. И садитесь, не стойте, в ногах правды нет… Так, от комбрига до командира звена мы с вами прошли. Проверить надо каждого. Но это все — командиры, а чтобы катер сам в море повернул да пошел, как по заказу, куда надо, следует предварительно в нем покопаться, залезть в мотор… Не знаю куда еще. Ни комбриг, ни командир звена этого делать не будут.

— Кулагин. Старший инженер-лейтенант Кулагин. — Все стало на свои места. И как он сам раньше не догадался! Ах ты!

— Давно бы так — Начальник раскрыл зеленую папку. — «Во время оккупации Украины… Вы слушаете?… Мать Кулагина эвакуировалась из Харькова на Урал. По показанию соседей, зимой 1942 года приходил немецкий офицер, молодой, лет тридцати, звание не установлено. Спрашивал Кулагину, назвался родственником, оставил рижский адрес, если она вернется. Соседи побоялись и адрес выбросили…» Вот такая, товарищ Цыгун, информация.

…Когда пришел в себя, снова вернулась способность слушать и понимать, начальник уже говорил, опять быстро, любуясь, как ловко у него укладываются мысли.

— …Я не хочу сказать, что ваш Кулагин изначально был врагом. Может, все произошло случайно, его завербовали, заставили сойти с дороги. Он, может быть, и не заслуживал такой судьбы, был, как все мы, простым человеком — и вдруг родственники… О, родственники — великая сила, их ведь нельзя менять. Не мы их выбираем, а они нас. Вот почему всегда начинайте с них. В старых личных делах можно найти немало интересного.

Понимаете, что вы наделали? Я читал ваши донесения: «Матрос Стешенко живет с женой флагманского артиллериста…» Вас давно взяли в кадры? — Он снова вышел на середину комнаты. — Слушайте внимательно: Кулагина не трогать. Нужна группа. Дальше: как он мог передавать японцам сведения? Связь в его руках, к радиопередатчикам постоянный доступ. Надо проверить все передачи на частоте катеров. Все, что шло в эфир. И действовать быстро. Насчет комбрига и командира звена — вариант тоже проработать. Людей в помощь я дам. Но чтобы никаких неожиданностей! На все вам только неделя.

— Волновые сейчас в море не выпускают, можете не беспокоиться, — взмолился Цыгун. Что неделя, в одной морской разведке читать радиоперехват дней десять…

Начальник сунул руку в карман, вытащил ключик, отпер в стене сейф, достал из него бумагу, высмотрел в ней что-то и, заперев, коротко бросил:

— Восемь. Больше не могу. Восемь дней, и чтобы к этому времени у меня на столе все лежало. Какое, кстати, у вас образование? — Нехорошо усмехнулся, ответа дожидаться не стал. — Конечно, в нашем деле образованны далеко не все. Знаете, что Клаузевиц говорил?

От Клаузевица замутило совсем. Не чуя, как барственно начальник кивнул, подтолкнул в плечо, вышел из кабинета, желтыми кругами по сторонам потекли стены, прислонился, отер со лба пот.

«Проглядел, проглядел Кулагина, а ведь мог и сам сообразить: где секретов больше, туда ОНИ и лезут… Какого проглядел! Это тебе не вор на подсобном хозяйстве. Кстати, завхоза тоже надо будет взять, чем больше, тем лучше… Кажется, на этот раз все обойдется. Обойдется ли?»

Успокоился, уже идя назад рейсовым катером: «Восемь дней? Управлюсь».

Он стоял около входа в клуб, ждал Нефедова. Цыгун подошел незаметно, стал боком, произнес еле слышно: «Зайдите ко мне после кино». От этого расхотелось смотреть фильм, ушел бродить. Дорога увела к перешейку, тот отделял южную, мелкую, часть бухты от моря. Низкий, песчаный, намывной, на нем стояло несколько почерневших от дождей рыбачьих бараков, сушились на кольях сети, к стенам были привалены вытащенные из воды лодки. Пахло смолой, рыбой и водорослями, по обе стороны перешейка серебрилась вода.

Постояв около сетей, жадно подышав солью, посмотрел на наручные часы (огненные стрелки на огненном же циферблате показывали: кино вот-вот кончится), торопливо пошел назад. Нырнул в кусты и тропинкой по лесу вышел к цыгуновской избе. Там уже полоской в окне горел свет. Уполномоченный быстро закрыл за Кулагиным дверь и сразу же спросил:

— Ну, как вам кино?

— Я не смотрел.

— Что так? Надо было посмотреть, поговорили бы… Мне понравилось… Я вот все присматриваюсь к вам, человек вы интересный — лишнего не болтаете… А у меня такой вопрос: из ваших матросов на оккупированной территории никто не был?

— Не интересовался. А что, надо было?… Постойте, как это — на оккупированной? Ведь если бы кто там и был, как бы он на такие катера попал? Вы бы его первый и убрали.

— Да?… А вот таких разговоров среди матросов при вас не было: мол, чуть войну не проиграли, немца до Москвы допустили? Не говорили?

— При мне язык никто не распускает.

Разговор не получался.

— А теперь в порядке учебы. Очень сложно завести по радио мотор?

Теперь Кулагин удивился.

— Ну, знаете, в двух словах этого не объяснишь. Вы устройство шагового искателя знаете?

«Шаговый искатель… Сволочь такая».

— Ладно, оставим. Вы мне все-таки про своих матросов что-нибудь расскажите. Раз уж мы начали встречаться.

— Просто матросов у меня нет. Все — специалисты. У одного — мотор, у второго — электроприборы, у третьего — радиоаппаратура. Об этом лучше говорить на катере, там все можно и показать.

Кулагин понял:

«Что это он про матросов? Хочет, чтобы я назвал фамилии. Спросит, фамилии, а потом тебе их и предъявит… Матросы тут ни при чем. У опера на уме что-то другое…»

Тускло, вполнакала, светит лампочка. Молча сидят друг против друга. Копошатся на погонах тени. Погоны морские, одинаковые. Фиг они одинаковые, оттого и злоба.

«Издевается инженер, издевается. За дурака считает. Это уж точно — за дурака. Все рассчитал. Оттого и не отвечает. Погоди, посмотрим, что ты запоешь через неделю. Надо посмотреть по личным делам, кто из матросов родом из Средней Азии. Казах, кореец, таджик… Японец вполне может сойти за таджика».

Оперуполномоченный сглотнул слюну. Война к концу, а тут такое дело свалилось…

— На сегодня все. Можете идти…

Ито стоял за верстаком и правил погнутые велосипедные спицы, когда в сарайчике стало темно, кто-то бесшумно заслонил собой свет.

— Ну надо же, выследила. — Он сплюнул.

— Ты один?

— А что? Лучше уйди, вдруг придет хозяин.

— Я ждала тебя тогда, после той ночи, а ты не пришел. И вот вчера иду по улице, вижу: ты разговариваешь со своим стариком. Как он?

— Бывают лучше… А ты?

— Подыхаю. У тебя нечего поесть?

— Откуда? Тебе здесь нельзя. Давай так вечером я закрою мастерскую и угощу тебя. Ну, иди, иди…

Вечером он стоял около запертых дверей, поигрывая ключом, и не сразу заметил, как она появилась в переулке.

— Мой ушел. Целый день охал, уже еле волочит ноги. Ну что — пойдем, поедим?

— В таком платье меня никуда не пустят.

— Ничего, я знаю одно место.

Он повел ее на окраину, к бетонному памятнику морякам с крейсера «Асама», на котором по вине капитана взорвались котлы, и весь экипаж погиб. Здесь, рядом с таким же бетонным серым зданием госпиталя, в тупике была дешевая лавка. Они купили два рисовых колобка, ушли на пустырь, там нашли два ящика, и она начала жадно есть, запихивая в рот пальцем.

— Как тебя зовут?

— Думала, подавлюсь… Юкки. А тебя?

Прошел военный патруль. Проходя мимо, один из солдат, щелкнув пальцами, показал, как делается стыд, а остальные загоготали.

— Знаешь, почему меня никуда не берут? Девушка должна быть чистой. «Поди, — говорят, — назад в ту канаву, из которой выбралась…» Ты видел на Второй улице дома? Так вот, там три разряда. Первый — для японцев, для настоящих, как они сами себя называют, не то что мы с тобой. Второй — для тех, кто приехал с Окинавы. И третий — для корейцев. Так вот, меня не возьмут даже в третий. Ты ни разу не ходил в такой дом?

— Дура.

Она жалко усмехнулась.

— Я давно не мылась по-настоящему. И платье на мне видишь какое. Ты ничего не понимаешь.

— Что понимать?

— Я хочу хорошенько помыться. У тебя мыло есть?

— Есть. И таз. А утюг я могу попросить у соседки.

— Ну, наконец-то. Ты ночуешь в мастерской?

— А где же? Там, на полу.

— Мне холодно под мостом. Я каждую ночь там.

— Я не виноват, что ты попала туда.

Она придвинулась и взяла за руку:

— Я ночью приду к тебе. Можно?

— Зачем?

— Тебе что — жалко?

— Нашла чем купить. Ладно, приходи. Чтобы соседи не заметили, я выкручу лампочку над дверью.

— Не бойся, я прокрадусь…

Она пришла, как обещала. Укладываясь, Ито набросал поверх циновки, расстеленной по земляному полу, кучу ветоши.

— Хорошо у тебя тут, бензином пахнет и мягко, — сказала Юкки. — Вот видишь, мне начало везти, значит, я обязательно найду работу. Давай сначала полежим просто так… Какие у тебя острые коленки! Повернись на бок Дай руку, я тебе покажу, у меня есть грудь.

Через месяц ее взяли посудомойкой в ресторан. Ресторан был расположен на одной из главных улиц в первом этаже пятиэтажного дома. Люди шли в него целый день гуськом один за другим: чиновники в темных костюмах и белых рубашках, странные молчаливые люди с военной выправкой, тихо проскальзывающие в стеклянные вращающиеся двери мимо швейцаров в форменных кителях с нашивками. На кухне огромные печи, заставленные противнями, на которых дышит рис и шипит залитая красной приправой соя, дымящиеся котлы с нагретой водой, незакрытые медные краны, из которых, изгибаясь винтом, вытекают зеленоватые струи, громыхание тарелок, чавканье опущенных в горячую воду тряпок, шлепанье жестких кистей, которыми смахивают с тарелок остатки пищи. Жарко, потно, к голому телу липнет синий рабочий халат, рукава закатаны, кисти рук влажные, кожа к концу дня на ладонях рыхлая, каждая царапина воспалена.

Но все-таки это была работа. Они сняли поблизости комнату в четыре циновки, и, когда Юкки в конце недели приходила домой, она протягивала Ито две зеленые бумажки — сам Ито изредка получал прибавку, — тогда они позволяли себе вечером пойти в маленький ресторанчик на углу, где всегда играла тихая музыка, столы были накрыты бумажными скатертями, а посетителям предлагали после рыбы и соевого пирога чай. Ито иногда брал себе еще чашечку саке, а Юкки, чтобы не отстать от него, — бутылочку слабого пива. На этикетке был нарисован буйвол, стоящий посреди рисового чека, и человек в соломенной шляпе конусом. Потом они возвращались в свою крошечную комнату, доставали из стенного шкафа матрас, простыню, два потертых валика под головы, раздевались и лежали, тесно прижавшись друг к другу, слушая чужое сердце, как оно раздувается и опадает, как испуганно сокращаются мышцы.

— Когда кончится война и у нас будет свой домик, — шептала Юкки, — мы будем спать на разных матрасах. А еще я хочу фонарь, синий с красными цветами, и цветы в нише, как у всех порядочных людей.

— А я хочу, чтобы у нас было двое детей и чтобы они родились один за другим. Чтобы в праздники ты выводила их хорошо одетыми. Будь осторожна, оттолкни меня, нам еще рано заводить ребенка.

Они шептались долго, пока не затихал дом, не переставали стучать двери, пока за стеной не прекращали ссориться и считать истраченные за день деньги.

Нашим адмиралам не терпелось отомстить за Пирл Харбор. Они сделали так: авианосец — на его палубе армейские бомбардировщики — подошел к островам. Но приблизиться ближе 800 километров адмирал, который командовал соединением, не рискнул. Когда самолеты были подняты в воздух, мы уже знали: долететь обратно не хватит горючего. «Сядете в Китае!» — было сказано нам. Но никто не предупредил нас, что Китай был похож тогда на лоскутное одеяло — китайские и японские войска занимали города в беспорядке, фронта не было. Среди целей в Токио кружком у всех на картах был обведен императорский дворец. Одна бомба-таки упала неподалеку от него. Мы приземлились кто где. Тех, кто сел на аэродромы, занятые японцами, отвезли в Токио и казнили. Они рубили головы всем, кто бомбил Японию. Мне повезло, я один сел в России.

…Пришло время вспомнить историю. Нашей опорой в прошлом были гонинкуми[7]: каждые пять дворов имели своего старшину и свою печать. Все члены пятидворья в трудную минуту были обязаны помогать друг другу. Если кто-нибудь совершал преступление, отвечали все. За поведением одного следили пять дворов. Некоторые говорят, что именно тогда в стране появилась привычка к шпионажу и доносительству. Это не так, просто в эпоху Токугава полицейский стал важной фигурой в деревне, делиться с ним сведениями стало почетным — страна наконец превратилась в образцовое государство.

…Следует запомнить: шпионы совсем не обязательно носят с собой в карманах реактивы и с их помощью читают зашифрованные письма. Они совсем не обязательно проникают, как черви, в дома, входят в высшее общество и там соблазняют офицеров Генерального штаба. Ерунда, они собирают информацию, читая наши газеты и слушая радио.

С сего дня вводятся «недели антишпионажа». Каждую неделю следует напоминать населению с помощью газет, кинофильмов, наклеек на спичечных коробках: «Помни о шпионах». Развесить во всех людных местах плакаты «Палец у рта». Бдительность нации должна быть натянута, как кожа на барабане.

Радиоперехват: японскими подводными лодками потоплены советские суда «Ангарстрой», «Кола» и «Ильмень».

К сведению публики: закрыты развлекательные предприятия первого разряда, в том числе театры «Кабуки» и «Нитигеки». Артисты отправлены на завод, где изготовляют авиационные бомбы.

Из всех видов физической культуры следует развивать только изучение приемов борьбы сумо, фехтования на мечах «будо» и в первую очередь плавание. Многие солдаты тонут после того, как пароходы, на которых их перевозят, торпедируют подводные лодки.

Женщинам с европейской прической по этой улице ходить запрещается.

В школах в каждом классе надлежит вывесить национальный флаг.

— Не так, не так! Руку прикладывать к козырьку, сжав пальцы. Ты приветствуешь воина! Забудь о том, что тебе десять лет. На занятиях ты уже солдат.

В помощь полиции в деревнях организовать охранные отряды из подростков.

С сего числа распоряжением Министерства внутренних дел созданы соседские группы. В каждую объединяются десять семей, проживающих по соседству. Цель групп — политическая, экономическая и духовная мобилизация населения. Группам контролировать распределение продуктов и одежды, подписку на обязательный заем, сбор металлолома, а также разверстку трудовой повинности. Организовать посещение храмов и проводы солдат на фронт. Приходить на собрания, где ее члены обсуждают поведение и ошибки соседей. Старший группы входит в городской или сельский комитет. Туда же ему надлежит передавать все анонимные доносы и сообщения.

Соседские группы получили указание усилить контроль за духовным единством общества. Строго указано следить за тем, чтобы женщины не делали прическу на европейский лад.

В Иоимури пятидесятипятилетний Мияути отказался сделать принудительный денежный вклад в банк. На собрании соседской группы он был объявлен отщепенцем, затем последовали арест, допрос и заключение в тюрьму. Та же участь постигла и сорокапятилетнюю Богами, которая выразила на улице, около наклеенной на стене газеты, сомнение в правдивости военной сводки… Желаем группам благополучия и успеха.

Что ни день гремят по ночам в казармах звонки, вскакивают одурелые от смрадного ночного воздуха матросы, в охапку схватив робы и бескозырки, громыхая сапогами, скатываются по деревянным лестницам вниз от казарм к бухте, там припадают к торпедным аппаратам, забираются в турели к пулеметам, обрушиваются в люки к моторам в машинные отделения. Все изготовлено к выходу, катер замер около кнехтов, к которым привязан кормой и носом, сейчас матросы сбросят с чугунных вздыбленных столбов канаты, взревут, ударят винты, медленно поползет, вытянется на середину ночной зловещей воды горбатый морской торпедоносец… Отбой! Не взорвались, не ударили моторы, не полетели в воду сброшенные с кнехтов канаты, медленно выбираются из катера мотористы, пулеметчик, торпедист, расстегнул, стащил с головы шлем командир, грохочет сапогами, стягивает с ладоней чистые перчатки, идет в штаб. А в Корабле бродят в окнах красноватые огоньки, припали к стеклам испуганные женские лица: неужто началось? Нет, пронесло. Странно, непонятно, тревожно: а ну как уйдут? Кто вернется сам, кого принесут завернутого в белую, из госпиталя прихваченную простыню? Наконец слышны шаги — возвращаются из штаба, идут с катеров. Открывай дверь, лезь под одеяло, что же ты, дура, такая холодная? У окна стояла, тебя ждала…

Не сговариваясь, они стали встречаться в лесу. Нефедов выходил на дорогу и стоял, пока около Корабля не показывалась маленькая женская фигурка. Уходил за поворот и ждал, Таня догоняла, и они сворачивали в зеленую тишину, в зеленый сырой разлив.

— Неужели это лианы? — удивлялась она.

Он старательно вспоминал все, что слышал про местные диковинки.

Таня рассказала ему о соляных приисках, о Потылихе, о школьных подругах.

— Так я и вылетела замуж, — горько сказала и усмехнулась. — Впрочем, вас это не касается.

— Говорят, он пьет? — осторожно спросил Нефедов.

— И это тоже не касается. А что это за профессия — штурман?

— Первая женщина, которая меня спросила. Вы часто выходите ночью на улицу?

— Часто.

— Смотрите на звезды?

— Всегда.

— Так вот, я пошел в штурмана, потому что хотел научиться определять место. Свое место в жизни и место корабля в море. По вещам, которые нас окружают, по береговым огням и по звездам. Такая удивительная работа. Раньше людям, которые умеют делать ее, все завидовали. А теперь на корабли ставят счетные машины. Место завтра будет определять прибор. Профессия умрет. Мне горько.

— И мне…

Во время следующей встречи неожиданно, расставаясь, спросила:

— Вы поздно ложитесь спать?

— Поздно. До полуночи, привык, лежу, читаю. Я сейчас один — Кулагина послали в Новосибирск за техникой.

Больше ничего она не сказала.

Это случилось в полночь, когда на пирсе, у воды четыре раза пробили склянки. Послышался легкий стук Нефедов уронил книгу, которую читал, вскочил с кровати, бросился к двери.

В проеме, едва различимая в коридорной полутьме, стояла Таня. Не говоря ни слова, шагнула в комнату, закрыла за собой дверь. Оба растерянно замерли.

— Погаси свет, — сказала она и присела на кровать. Потом добавила: — Не говори ни слова.

Свет от фонаря за окном задрожал. Кровать поддалась, заскрипели пружины, одеяло поползло на пол.

— Руки, руки, — попросила она, — не надо, не помогай, я все сделаю сама…

— Уже четыре часа, — сказала Таня. — Можешь не смотреть на часы, я ведь чувствую время, научилась этому еще в детстве.

Первым вышел он. Коридор пуст, она сказала:

— Я думала, это страшнее, — и ушла.

Что случилось между ними, он понял не сразу. В штабе, работая с раздвижной параллельной линейкой и циркулем, прокладывал на карте маршрут будущего выхода. Одна карандашная линия — пойдут катера ВУ, вторая — в стороне будет держаться управляющий катер. Проложив маршрут, щелкнул, закрыл линейку, вспомнил: как вошла, как неумело раздевалась, как сказала «все равно ты меня не поймешь». Циркуль больно уколол палец. «Никогда бы не подумал, что она способна на такое. Вот удивила…», но больше не стал ломать голову, надо убирать карту, готовиться к выходу.

Августовским прохладным утром Нефедова вызвали в штаб. Бригадный флаг-штурман сунул в руку доверенность на получение карт, низкий раздавленный зеленый «Виллис» ждал уже около дверей, вооруженный сопровождающий (карты секретные) сидел в нем. С места рванули, круто на поворотах взвизгивая тормозами, скатились на шоссе, хрустя мелким стреляющим щебнем, помчались в объезд города в Гидрографию.

Обратно ехали вдоль железнодорожных путей, через товарную станцию. На путях, набитые плотно, как патроны в обойму, стояли эшелоны. Их хвосты не помещались на боковых линиях и вылезли на главную. Чтоб пропустить проходящий состав, вагоны то и дело двигали, лязгала сцепка, вскрикивали маневровые паровозы. Между путями качалась серо-зеленая толпа — скатки, ремни, каски, плоские, как ножи, штыки. С грохотом прокатили полевую кухню. Медленно, скрежеща и качая над толпой дуло орудия, проползла самоходка. На ней кто-то торопливо мелом написал «срочный ремонт». С платформ скатывали автомашины. Пронесли минометную плиту. Тонкий молоденький голос крикнул было: «Рота, стройся!» Голос утонул в реве паровозного гудка… Над растекающейся толпой поднималась ржавая пыль, стояли запахи мазута, разлитых под колесами помоев, мочи.

— Поберегись! — Едва не задев Нефедова, рядом проехал низенький, как жук, тягач с противотанковой пушкой.

— Ящик с тушенкой раздавил, паразит!

Медленно, обдавая людей паром, лязгая, прошел еще один состав. На платформах стояли лоб в лоб, скрестив пушки, танки. Люки были открыты, танкисты, сбросив шлемы, сидели на машинах. Эшелон где-то попал под дождь, капли на танках блестели.

— Сила-то какая прет! — выдохнул кто-то рядом.

— Думаете, скоро начнется? — спросил Нефедов.

Человек переменился в лице, поспешил прочь.

Когда подъехали к штабу, в коридорах уже метались люди, флаг-штурман тащил ворох бумаг, увидев Нефедова, крикнул:

— Беги в секретную часть, получи дополнение к лоции. Карты привез? С девиацией у тебя все в порядке?

— В порядке.

— Планы всех портов не забудь: от Юкк до Гензана[8].

— А что такое?

— Ничего.

Остаток дня прошел спокойно.

В двенадцать часов двадцать пять минут, идя в надводном положении, подводная лодка «И-124» доставила в район атолла Маороа торпеду «кайтай». Командир лодки сыграл погружение, но, как только волны перекатились через палубу и над водой остался только перископ, лодка перестала погружаться, и затем медленно двинулась вперед.

Куамото сидел сгорбившись на переднем сиденье. В мутном зеленом полумраке вспыхивали и стремительно проносились светящиеся искры. Он поправил обхватившее шею переговорное устройство и, прижимая микрофон к губам, спросил сидевшего сзади моториста, что показывают приборы. В ответ послышался треск, и Куамото понял, что связь не работает. Прямо перед ним шевелился, светя зелеными буковками, компас — лодка шла на северо-запад. Стрелка глубомера сперва показывала десять метров, затем качнулась и отошла на двадцать, одновременно качнулась и переместилась влево на пятнадцать градусов катушка компаса. Именно в этот момент командир подводной лодки капитан 2-го ранга Сауки увидел в разрыве атоллового кольца серое, раздавленное, хищное, стальное тело корабля — на рейде стоял американский крейсер.

В перископ командиру лодки было видно, как медленно раздвигается, увеличивается вход в атолл, как поднимаются из воды белая, разорванная на части пенная гряда над рифом, желтый песок, редкий частокол неподвижных согнутых ветром пальм с резными султанами. У входа покачивался на волнах сторожевой катер, вправо и влево от него подпрыгивали красные и черные буйки — сеть.

Сауки дал сигнал, по которому Куамото должен приготовиться, застопорил электромоторы. Когда стрелка указателя скорости замерла на нуле, приказал освободить «кайтай». Торпеда покачнулась и начала всплывать. Моторист без приказания все понял, запели винты, торпеда набирала скорость. Куамото шевельнул рукоятку руля — снаряд слушался. Бросив беглый взгляд на компас, лег на курс, ведущий прямо на середину пролива. Главное — поднырнув под сеть, очутиться внутри атолла. Показалось дно. Сначала это было неровное, коралловое поле, затем оно выровнялось, потекла однообразная грязно-серая равнина. Куамото решил всплыть, уменьшая ход, и взял руль на себя. Зыбкое водяное зеркало над головой заколебалось, раскололось, сквозь стекло водолазной маски хлынул свет, в лицо ударил ветер. Торпеда качалась на пологой длинной зыби. Прямо перед ней то поднимался, то пропадал низкий берег. Вход в атолл виднелся далеко вправо. Куамото понял, что сбился с курса. Торпеда двинулась вдоль берега. Неожиданно впереди возникла стена и распалась на квадраты. Сеть! От ее нижнего края до дна не более полутора метров. Заработало переговорное устройство.

— Вылазь! — скомандовал Куамото и, перекинув ногу через борт, вывалился из кабины. Обхватив торпеду руками, водолазы начали протаскивать ее под сетью. Наконец это удалось. Пройдя около мили, всплыли. Отсюда хорошо была видна лежащая посередине атолла светло-серая громада крейсера.

От долгого пребывания под водой болели уши, в голове шум. Куамото оглянулся: у моториста из носа текла струйка крови. Он показал ему на корабль. В лице моториста что-то дрогнуло. Погрузились, легли на курс. Аккумуляторы рассчитаны на час работы. Куамото посмотрел на часы: с момента, когда они отделились от лодки, прошло уже пятьдесят минут. Все последующее показалось ему вечностью. Дно то показывалось, приближалось к самой торпеде, то проваливалось, и тогда под торпедой открывалась черная бездна. «Дойдем ли?» Акула со стеклянными неподвижными глазами вынырнула сбоку, некоторое время плыла рядом, потом, безразличная ко всему, растаяла в зеленоватой дымке. Куамото представил себе, как впереди появится, выплывет из бездны борт стального гиганта, как он, зажмурив глаза, толкнет вперед ручку электромотора, тот пронзительно запоет, стена приблизится, торпеда упрется в него носом, спрятанные в глубине двухсоткилограммового заряда маятниковые взрыватели качнутся, пропуская ток… Толчок! Куамото испуганно открыл глаза: впереди курилось облачко поднятого от удара о дно ила. Винты не вращались. Из торпеды его выбросило. Он всплыл и увидел, что находится в ста метрах от борта крейсера. Там уже гремели колокола боевой тревоги, на воду торопливо спускали моторный катер. Когда он подошел, у Куамото не было сил. Его втащили в катер, надели наручники. «Кто вы?» — спросил по-японски переводчик У Куамото задергалась щека…

Идут, идут вереницей тучи, медленно накапливаются на вершинах сопок, срываются, катятся по горному склону, волоча за собой серые космы вниз, в долину, где блестят мокрые, не просыхающие черепичные и соломенные крыши. День за днем моросит, льет, ночью не включают на улицах фонари, закрывают в домах свет, рано исчезают из магазинов посетители. Мрачно и недобро в городе — который год тянется война, идут похоронные извещения, гнетет, гнетет ожидание: что дальше?

Одиноко и пусто в доме Кадзума: остались в нем две женщины. Редко-редко приходит весточка: две-три строчки от мужа не сразу поймешь, все еще он на острове или уже перешел со своими миноносцами в какой-нибудь китайский порт? Еще реже пишут мальчики, да и что писать из училища? Рано-рано поднимают их сигналами злых боцманских дудок, выгоняют обнаженными по пояс на плац, и там — ветер не ветер; дождь не дождь — две тысячи рук поднимаются вверх и падают, две тысячи матросских башмаков гулко топают по плацу… Всего один раз приезжали братья. Ямадо на вопросы буркнул: «Все, как надо», а Суги рассказывал много, но понизив голос и все время чего-то недоговаривая. Нет больше у госпожи Кадзума детей, нет мальчиков, будто и не было светлых, промелькнувших, как один день, лет, будто и не клала она им никогда под подушки кораблики счастья, не наряжала, как кукол, в дни чичигосан, не надевала ранцы с обезьянами в первый радостный день занятий в школе… Долго стояла тогда госпожа у садовой ограды, рука — на каменном столбике-фонаре, смотрела, как уходят, а местами, где уклон особенно велик, сбегают двое юношей, тонких, в синих форменных матросских костюмах. Подпрыгивают, дрожат белые чехлы фуражек.

Нет больше у тебя сыновей…

Вечером залезла в фуро. Сперва помыла тщательно, мылом, лицо, руки, узкие девичьи ступни, потом забралась по горло в бочку (служанка вовремя нагрела воду, перемешала красные угли в топке), едва выдерживая горячую воду, медленно опустилась на дно, задохнулась от чувства, что вот-вот не хватит сил, но через минуту по всему телу побежало блаженное тепло. Долго сидела, выставив плечи, покатые, светлые, пока они понемногу не начали краснеть, потом вылезла, снова намылилась, слила на себя теплую воду из таза и снова забралась в раскаленный дымящийся розовый рай. Сидела долго, теряя счет времени. Дважды служанка принесла и подала в фуро чай. Выпила не торопясь, растягивая блаженство, нехотя, лениво выбралась, начала растирать розовое с красными пятнами тело, набросила на плечи халат, запахнулась, прошла в спальню. Еще не укрывшись, сидя на циновках, колени уже под одеялом, протянула руку, включила радио. Черный бумажный кружок в деревянной коробке на полу начал с полуслова: «…в бою у берегов Новой Гвинеи в ночной атаке наши миноносцы потопили два крейсера противника. Четыре наших корабля пошли на дно…»

Потом без перерыва заиграла музыка и хорошо поставленный голос запел:

Десять тысяч лет счастливого правления тебе.

Правь, господин, пока стоят незыблемо скалы…

Плача, выключила радио, натянула одеяло на плечи, голова — на волосяном валике. Долго лежала неподвижно, молча, без сна…

Атолл Бикини. Когда к нему подошли наши корабли, они спустили на воду бронированные катера, вооруженные пулеметами, и те направились к берегу. Там оказалось всего пять японских солдат. Когда до катеров оставалось несколько сот метров, все пятеро покончили жизнь самоубийством.

На атоллах и вулканических островах, в тылу нашего наступавшего флота, остались маленькие японские гарнизоны. Скудные запасы еды они израсходовали в первые же месяцы. Потом в дело пошли крысы, крабы и мелкая рыба, подобранная в лужах во время отлива. Остров, продуваемый со всех сторон ветрами, севшие батареи радиоприемников, тишина в эфире, солнце, короткие частые дожди, белый безжизненный песок.

…Мы называли эти острова «полигонами» и посылали бомбить их молодых летчиков. Можно было спуститься до бреющего полета и попробовать попасть одиночной бомбой в землянку. Забавное занятие… Я думаю, японцы все подохли там с голоду.

На одной только Новой Гвинее, когда ушел флот, осталось сто двадцать пять тысяч человек. Японцы бродили по джунглям, полным москитов, малярийных комаров и змей. Пока были патроны, они охотились на диких свиней, а потом пытались ловить птиц силками, сплетенными из травы. Их находили лежащими на земле, уже мертвыми. У одного, когда мы обнаружили его, были вырезаны мышцы ног и рук. Их съели… Дольше всех по джунглям бродил один взвод. Их капрал спал, подложив под голову мешочек с солью, — в соли была вся его сила, он выдавал ее по щепотке. Винтовки у солдат — чтобы они его не убили — он отобрал. Когда через десять лет после окончания войны его поймали, он все время твердил, что ему нужен приказ сдаваться. Я думаю, он просто сошел с ума.

Это был великий день. Он запомнился. Слабый ветер шевелил верхушки пальм, листья, ударяясь друг о друга, стучали как жесть. На взлетной полосе стыли серые, горбатые истребители с неподвижными винтами. Около штабного барака вытянулась молчаливая шеренга — в строю девять летчиков, все в легких, расстегнутых на груди комбинезонах, без шлемов, на голове каждого белая повязка. В стороне — еще одна шеренга. Каждый стоял, чувствуя, как переминаются с ноги на ногу, наваливаясь на него, соседи. Солнце расплавленным шаром плыло над головой. Раскаленный бетон прожег ботинки. Тени у деревьев подобрались к стволам, сжались и исчезли. Через запыленные окна барака виден висящий на стене календарь. 9 октября. Белые повязки продуманы: самурай, идущий в последний бой, надевает ее на голову. Наконец из барака вышел генерал. Тень от длинного козырька упала ему на лицо. Генерал стал перед шеренгой и начал выкрикивать:

— Священный ветер… Спасенная родина… Путь воина… Американские авианосцы… — и наконец назвал имя — Юкио Секи.

Юкио Секи стоял первым в шеренге. У него было сухое, с провалившимися щеками лицо. Глаза напряжены и полузакрыты. Каждое слово генерала он жадно ловил, чтобы бережно унести с собой в небо. Все мы знали: приготовлено девять машин, под сиденьем у каждого летчика укреплен ящик с толом. Прежде чем бросить с высоты машину на американский корабль, каждый летчик выдернет из ящика предохранитель…

Четыре истребителя будут прикрывать самоубийцу. Юкио Секи, протянув ладони, принял из рук генерала маленькую чашечку саке. Идущие на смерть вкушают радость. Еще одна команда — шеренга дрогнула и распалась — летчики бросились к машинам.

Одна за другой они ушли в небо и там стали на круг. Сделав несколько оборотов, круг распался. Черные самолетные точки поползли на восток. Там, на подходе к островам, как мусор, брошенный на воду, рассыпаны щепки — корабли американцев.

Над крышей барака дрожали усы антенн. Никто не расходился. Время медленно ползло. Солнце сместилось, у подножия пальм появились зубчатые тени. Из барака вышел генерал. Он оскалил зубы и выкрикнул:

— Великий день… Священные традиции самураев… лейтенант Юкио Секи сдержал слово… Американский авианосец горит… Один самолет разбился о воду. Остальные вернутся…

Над островом в небе послышался гул. Стали видны четыре точки. Они превратились в крестики. Истребители прикрытия шли на посадку. «Он отдал жизнь за Японию. Его имя войдет в историю».

Офицер, перепоясанный ремнями, в плотно застегнутом у горла кительке, на стриженой голове зеленая матерчатая кепка, взобрался на бочку и осмотрел рыбаков. Лицо скуластое, сморщенное. Достал из полевой сумки бумагу. Люди стояли молча, со страхом ожидая.

Коротко вылаивая слова, объявил приказ — эвакуировать остров. На сборы дал два часа.

Рыбаки, ошеломленные, разошлись, и сразу же между хижинами засновали бесшумные, как летучие мыши, женщины, у раздвижных, покосившихся дверей появились узлы, тюки, над сараями, домами закурились дымки, офицер ходил и командовал, где поджигать.

— Куда они нас повезут? — спросила Сатоко у старосты. Тот пошел узнавать у офицера, офицер накричал на него. Но скоро прошел слух: везут на Хонсю, это большой остров, там много городов, но еще больше людей.

— Стариков заберут в армию, а женщин пошлют на фабрики.

Сатоко вспомнила Суги, вспомнила адрес, который назвал он ей на прощание: «Хиросима, Койтакио, 28». А вдруг… Стала одевать сына. Тот, ковыляя, сделал несколько шагов — не надеванные ни разу башмаки резали ноги, — заплакал, прикрикнула: «Тебя повезут на пароходе!» Пароходы он видел только проходящими мимо. Начала увязывать вещи. Подхватив узлы, подталкивая сына, побрела следом за теми, кто уже ушел. Открылась бухта, посреди нее на якоре однотрубный, с ржавыми бортами пароход, над ним молча кружат чернокрылые поморники. С бортов стекают струи воды — матросы моют палубу. Над берегом, над желтым раскаленным песком слезится воздух. Заметив приближающуюся толпу, на пароходе спустили две шлюпки.

Грузились на них, заходя по колено в воду. Одна женщина с ребенком на спине поскользнулась и упала. На пароход лезли по веревочной лестнице, верткие деревянные ступеньки выскальзывали из-под ног, пальцы Сатоко бились о железо. Мальчишка с неожиданной ловкостью, как обезьяна, полез впереди нее. Вещи подхватили краном и грудой вывалили на палубу. С трудом нашла свои узлы, перетащила к мачте, устроилась между двумя связками канатов, прикинула: не будет ли на ходу заливать, посадила мальчишку и села сама, подвернув ноги, прикрыв голову куском мешковины. В полдень застучал дизель, залязгала лебедка, с тоскливым стуком громыхая, поползла якорная цепь. Судно закачало, берег стал поворачиваться и отходить за корму.

Двое суток тащились по синей, голубой пустыне. Набегали короткие злые дожди, но люди были им рады — на время оставляли зной и жажда. Однажды на пароходе стали кричать и бегать: кто-то увидел ползущую по горизонту точку — самолет. Свой или американский?

В порт пришли ночью. Город показался черным, улицы, начинаясь прямо от причала, шли как ущелья. Стариков сразу же отделили, построили у трапа и увели. Кричали женщины — их задержали на палубе. Потом, когда причал опустел, на берег сошли и они. Растерянные, голодные, с плачущими детьми, застыли, сбившись в кучу. Когда небо над гаванью стало сереть, из темноты вымыло кирпичные стены складов и изогнутые крыши домов. Пришли служащие порта в сером и полицейские в синих форменных куртках, стали проверять приехавших. Какой-то чиновник сказал, что тех, кто пойдет за ним, он устроит на работы — рыть землю.

— Окопы. Скоро здесь будет война, — шепнула соседка, она держала за руки двух девочек — Я пойду с ним.

Сатоко осталась.

— Что ты шепчешь? — спросил ее сын. — Я хочу есть, ты слышишь, я хочу есть.

Она шептала: «Хиросима».

Ито призвали в январе. Пришел почтальон и принес красный листок Вторую такую же повестку принесли в мастерскую.

— Вот ты и попался, — сказал хозяин, — а я-то думал, ты протянешь еще годик, глядишь, война бы и кончилась. Наши войска уже вступают в Индию. И уже бомбят Австралию. Говорят, у нас есть оружие, которым можно разрушить любой город в Америке. С чего ты взял, что мы оставляем острова?

— Так говорят…

Юкки, увидев повестку, проплакала всю ночь. Ей очень хотелось иметь ребенка.

— Ну вот, а ты говорил, потерпи, потерпи, когда окончится война… А если теперь тебя убьют? Ито, постарайся, ну сделай это ради меня. Я так тебя люблю. Если бы не ты, я так бы и осталась под мостом. Меня покупали бы за деньги, а я бы говорила: ну вот еще один день прожила. Я не могу без тебя, без твоего ребенка, умоляю тебя, ну пожалей сегодня меня…

— У него нет технического образования, это деревенский мальчишка, — сказал один из офицеров в приемной комиссии. Комиссия сидела за столом. Ито, в расстегнутой, выпростанной из штанов рубашке, стоял перед ними.

— Ничего, здоров. Есть указание сейчас направлять в авиацию именно таких, — вполголоса объяснил старший. — Не обращать внимания на образование. — Он был председателем комиссии, два остальных важно закивали. У председателя поперек лба багровел шрам, он получил его в Китае в самом начале войны.

Остальные члены комиссии снова закивали, и в личном деле Ито появилась запись: «Воздушные силы. Оставить на Сайпане».

В тот день мы прикрывали высадку десанта в заливе Лейте. Наш «Сент Ло» бродил переменными курсами недалеко от берега. Эскортный авианосец — их переоборудовали из торговых судов, дешево и сердито, никто ими особенно не дорожил, нас совали в каждую дыру. Так вот, в 10.50 раздался сигнал тревоги. Появились японские самолеты. Их мы насчитали не больше десятка. Один направился к нашему «Сент Ло», сделал над ним горку и вдруг обрушился в пике. Он падал, а я видел кабину, шлем и неподвижное желтое лицо летчика. Потом — взрыв, и сразу загорелись отсеки с бензином. Огонь хлестал изо всех дыр, мы метались по палубе, это был какой-то ад… И вдруг палуба наклонилась и стала уходить у меня из-под ног. Остальные японские летчики тоже пошли в атаку, они врезались в борта авианосцев, как торпеды… Я буду помнить это всю жизнь… Меня вытащил из воды катер… Что у меня с кистью руки? Сгорела… Да, это был черный день: 9 октября 1944 года — начало атак камикадзе.

Его звали Ясунари Аоки. Он направил свой самолет на один из кораблей, но промахнулся. Он врезался в воду, не долетев несколько метров до борта. Аоки подняли из воды. В кармане его летной куртки нашли письмо: «После того как я умру, ты можешь делать все, что тебе вздумается». Я спросил его: «Кому адресовано письмо? Девушке?» Он ответил: «Моему брату».

Флотом, который, напав на Пирл Харбор, начал войну, командовал адмирал Ямамото. Так вот, наши адмиралы давно охотились за ним. И вдруг радиоразведка перехватывает сообщение: Ямамото вылетает на Новую Гвинею инспектировать расположенные там части. Ему устроили в воздухе засаду. Истребители охранения сразу были сбиты, и настал черед двух пузатых транспортных машин. Прежде чем расстрелять их, наши истребители несколько раз промчались мимо окон и видели, как Ямамото, припав к стеклу, смотрит на них… Обе машины развалились в воздухе… Японцы увидели это с берега, спустили катера и кинулись подбирать трупы. Тело адмирала тоже нашли. Его предали огню, а урну с прахом отвезли в Токио. Огромная кубическая, украшенная орденами и лентами, она стояла в мемориальном парке Хибая. Тут же стоял портрет адмирала… Я думаю, доживи адмирал до сентября сорок пятого — мы бы его повесили.

Пальмы и панданусы, рыжая трава вдоль обочин, крутые холмы сваливаются к воде, в ней беловатый с черными пятнами мертвый коралловый риф. Извиваясь как змея, колонна новобранцев проползла в глубь острова, перевалила через прибрежные холмы и замерла около низких одноэтажных, крытых проржавевшим железом бараков. За бараками курилась коричневой пылью, тянулась взлетно-посадочная полоса, около нее суетились люди. То вытягиваясь из капониров, то ныряя в них, перебегали, ревели моторами, тянули за собой хвосты кирпичной пыли учебные самолеты.

А потом однообразные дни занятий в классах, в ангарах, где стояли на деревянных козлах разрезанные со вскрытыми цилиндрами моторы и лежали на цементном полу уложенные в ряд бомбы и снятые с машин пулеметы, около них — набитые остроголовыми медными патронами ленты.

Камикадзе… это слово Ито услышал через неделю.

В полдень приехал генерал. Раскаленное до белизны солнце дрожало в зените, тени пальм собрались к подножию стволов. Подняв оранжевую тучу пыли, на посадочную полосу нелепо, боком, юля и прыгая, сел «Зеро». Когда он остановился, из кабины вытащили летчика — у него была прострелена шея. Летчика унесли.

— Где выделенные для героев машины? — спросил генерал. Он был мал и худ. Вислые, по-собачьи, щеки дергались.

Несколько истребителей стояли в стороне в линию. Над ними на шестах был натянут маскировочный брезент.

Генерал спросил про моторесурс, кисло поморщился (моторы требовали переборки), спросил, можно ли их заменить, услышал в ответ: «Только у двух — в авиамоторный склад на днях попала бомба», подергал щекой, подлез под крыло истребителя и, присев на корточки, долго рассматривал шасси.

— Эта мысль не моя, — сухо сказал он, вылезая оттуда и стряхивая с колена пыль, — я не хочу выдавать ее за свою, но она мне нравится. Еще никто не довел ее до металла. Это сделаем мы, мы опередим тех, кто отсиживается в тени токийских пагод и вечерами молится, чтобы ночь прошла без налета…

Он говорил непонятно и зло, но все собравшиеся слушали его, согласно кивая.

— Позовите механиков, — закончил генерал.

Переделанный самолет испытывали вечером.

Длинные тени уплотнились и перечеркнули аэродром. Солнце опускалось, делясь надвое у горизонта. На посадочную полосу выкатили истребитель. В кабине сидел молодой летчик Он был без шлема, лоб пересекала белая лента. В конце полосы стояли наготове два автокрана, а неподалеку от истребителя — автомашина. Дрогнул и сделал один оборот винт, мотор затрещал, самолет вздрогнул и, выдувая из-под крыльев длинные струи пыли, побежал по полосе.

Генерал и его сопровождающие проворно сели в автомашину и покатили следом. Когда самолет прекратил разбег и остановился, к нему подогнали краны. Генерал и вся свита присели на корточки. Они сидели и молча смотрели, как два крана медленно, с натугой поднимают самолет. Наконец тросы обтянулись, скрипнуло, затрещало — и зеленая короткокрылая птица, лишенная ног, приподнялась в воздух. Шасси осталось на земле.

— Так, — сказал генерал и хрипло, по-бульдожьи дергая щеками, засмеялся. — Значит, взлет пройдет нормально, все в порядке — самолет поднимется в воздух, а шасси останется на земле. Три дня вам на переоборудование всех машин. Что вы мнетесь, капитан?

— Вы совершенно правы, взлеты пройдут нормально. — Капитан, командовавший группой камикадзе, испуганно вытянулся. — Все будет так, как вы приказали.

— Камикадзе… Я не могу приказать им взлетать без колес. Они добровольцы, — сказал генерал. — Я могу только приказать переоборудовать самолеты. И обратите внимание, капитан, в казарме у вас грязь. Следите за чистотой. Прикажите подкрасить самолеты. У них отвратительный вид. Заведение с девками, а не воинская часть, не аэродром. — Он стремительно пошел прочь.

…Появились карточки «хайкю», по которым дают рис с добавками, а мясо, жир и сахар малыми порциями только больным в госпиталях.

Объявлено начало «Движения за увеличение естественных удобрений». Содержимое выгребных ям и сортиров контролируется полицией. Женщины выходят на улицы с совками и следуют за каждой лошадью, ожидая, когда та поднимет хвост, и тут же подбирая совком желтые дымящиеся шары. В городах превратили в огороды все клочки земли, перекопали скверы и узенькие полоски между домами, посадили там бобы и китайский остроконечный, похожий на морковку картофель, вдоль каждой стены натянуты веревки, по ним змеятся побеги гороха и висят плети огурцов и кабачков. Когда они начинают созревать, приходится по ночам охранять их, — в городе бродят нищие и дезертиры.

Около магазинов с утра выстраиваются очереди за пайками. Женщины терпеливо ждут, они стоят часами, до тех пор пока дверь не открывается, не выходит хозяин лавки и не говорит: «Извините, сегодня опять ничего нет».

…С улиц исчезли яркие кимоно, и не стало видно высоких причесок. Женщины носят широкие шаровары момпе и просторные темные блузы хантэн, еще они надевают капюшоны, которые при пожарах защищают голову. Пропало мыло, а за хворостом или за угольными брикетами приходится стоять целыми днями…

Когда состоялось собрание нашей десятидворки (я первый раз попал на него, так как уезжал помогать больной матери в деревню), нам было еще раз сказано, что главное — это учет жителей: чтобы не было дезертиров и людей, уклоняющихся от воинской повинности. А еще очень важны охрана квартала, борьба с пожарами, поимка бродяг, воров и дезертиров. Особо обратить внимание на разговоры, кто что говорит, и не нарушают ли эти разговоры запретов, наложенных правительством? Во время налетов американской авиации надо следить особо тщательно. «Задержан неизвестный. Собирался подавать сигналы вражеской авиации» — так доносили мы в полицию. Наши донесения читали в соседних кварталах вслух: пример патриотического поступка, все должны подражать ему.

С мая сего года основную часть пайков (рис) выдавать только по месту работы. Норму выдачи рыбы установить 30 граммов в день на человека.

Учитывая, что основным видом топлива в домах является уголь и брикеты из смеси каменного и древесного угля с опилками, ввести их нормированную выдачу.

Покупая по карточкам, можно жить и на шесть иен в месяц, но тогда ты еле поднимаешься по лестнице. На черном рынке горсть риса стоит уже в двадцать раз дороже.

Даже яйца стали роскошью, все проклинают черный рынок, но покупают на нем.

В поселке Ханедо до войны жило двести семей. Каждый крестьянин имел от пяти тан до одного те земли. Сейчас осталось всего сорок семей, в которых нет ни одного мужчины старше шестнадцати и младше шестидесяти лет. В поселке за месяц умерло от голода пятнадцать человек…

Дневной рацион китайца, привезенного с материка для работы в шахте, — три пирожка с бобовой начинкой, одеяла им не положены. На Хоккайдо плохо работающего воспитатели сначала бьют, а потом волочат за ноги по земле. Говорят, это называется «кнут любви и наказание слезами».

В руднике во время работы нашли двух корейцев, заснувших в штреке. Провинившихся вывели на поверхность и убили, вводя им между ног раскаленный железный прут…

30 июня в городе Ханаока восстали рабочие-китайцы. Они убили трех воспитателей. Вызванная военная полиция и войска окружили восставших на площади перед кинотеатром «Керакукаи». Из девятисот окруженных убито 416 человек, площадь завалена трупами…

Жизнь в городе становилась все тяжелее. Получив красные бумажки о призыве, из ресторана исчезли один за другим все мужчины, остался один старик-швейцар. Юкки видела несколько писем, пришедших от тех, кто был призван, — листочки, исчерченные черной тушью (вычеркнуто цензурой). Девушки боялись трудовой повинности и, когда хозяин за какой-нибудь пустяк грозил увольнением, становились на колени и умоляли простить.

— Говорят, Токио сгорел дотла, — сказала как-то Юкки ее напарница. Они стояли у плиты, в медном котле клокотала жидкая соя. Она показала пальцем вверх, там были потолок и крыша, над которыми по нескольку раз в день пролетали американские самолеты.

— Они бросают много-много маленьких бомб, каждая горит и поджигает все кругом. Отчего они ни разу не бомбили наш город?

— Может быть, они считают его не очень важным?

— Ну да, а аэродромы кругом? Раньше был один, а сейчас уже третий заканчивают, желтая пыль оттуда так и идет, так и идет… А еще вчера я видела несколько пленных, их вели по улице, и люди бросали в них камни. Говорят, лагерь где-то в городе, их держат под землей, как животных. Поэтому американцы не бомбят нас, они боятся попасть в своих.

Когда вечером Юкки уходила из ресторана, в дверях хозяин ухватил ее за рукав:

— Постой, надо поговорить.

Он осмотрел ее с ног до головы, задержался взглядом на плотно запахнутом на груди халатике и, не отпуская руки, добавил:

— Задержись. Я давно хотел познакомиться с тобой поближе. Разве я не должен знать о своих работницах все? А? Мы даже попьем чаю. Приготовишь в моем кабинете.

Мимо них, стараясь не смотреть, торопливо бормоча: «Спасибо, до завтра» — проскользнула последняя из работниц. Юкки почувствовала, как злобно тяжелеют плечи, обреченно опустила лицо.

— Да, да, конечно, я сделаю все, что вы прикажете. Только… Я не знаю, как вам сказать… Дело в том, что я… Вы ведь понимаете: пройдет несколько дней — и я смогу сделать для вас все это.

— Что ты мелешь? — Лицо хозяина покраснело, нижняя губа оттянулась, показались нижние неровные зубы. — Смогу сделать… Почему для того, чтобы поговорить с тобой, я должен ждать?

— Несколько дней, всего несколько дней, — забормотала Юкки, пряча глаза, — ведь у нас, женщин…

— Не могла найти другого времени. А ты не врешь? Можешь идти. Только теперь сама подойдешь ко мне. Смотри, а не то…

Кланяясь на ходу, Юкки проскользнула мимо него и на слабых, дергающихся от испуга ногах побрела по улице. Конечно, она не недотрога; если бы не это, ей бы тогда не выжить, но теперь у нее Ито, а этот сальный, с гниющими зубами и потными руками скот…

Около ее дома в тени от фонаря, раскачивающегося на проволоке, натянутой от стены до стены, кто-то стоял. Переулок был узок и извилист, в нем часто случались нападения, недавно трое дезертиров убили возвращавшегося домой железнодорожного рабочего. Над трупом жена, плача и раскачиваясь, показывала всем две смятые бумажки — деньги, которые он получил днем и которые спрятал за подкладку форменной куртки.

— Вот, вот они, — бессмысленно повторяла она, расправляя и снова складывая бумажки. — Может быть, он мог откупиться?

Не думая, что рискует, Юкки пересекла улочку, углубилась в зыбкую тень, и тотчас человеку двери шагнул к ней и, прежде чем она успела крикнуть, крепко обхватил за плечи.

— Ито… — прошептала она.

Они лежали на брошенном на циновки матрасе, потные, и бормотали каждый свое, не веря в то, что случилось, не веря в то, что они встретились, что жизнь вернула им вчерашний день, и эти минуты ничем не отличаются от тех, о которых так часто и так горько оба вспоминали.

— Только скажи мне правду, ты не бежал? Ты не дезертир? Тебя не разыскивают? — спрашивала она, наклоняясь, становясь на колени и заглядывая ему в лицо. — Я все равно узнаю. Я помогу тебе. Я знаю, где прячутся те, кого ловит полиция.

— Да нет же, о чем ты говоришь. Третий раз повторяю — мне дали увольнение. У меня с собой документы. Не показывать же их тебе.

— Нет, рассветет, покажи. Это глупо, но если не покажешь, я не смогу успокоиться. Уйду на работу, а там буду думать только о тебе и переверну на себя бак У нас недавно одна облила себе кипятком все — лицо, руки, грудь.

Она сказала про работу, и перед глазами всплыла красная рожа хозяина. Она застонала.

— Что ты?

Жарко дыша ему прямо в ухо, прижимаясь и вздрагивая, рассказала про сегодняшний разговор. Ито выслушал спокойно, повернулся и заснул.

Едва он — летчик в форме — подошел к дверям ресторана, как старик-швейцар угодливо распахнул перед ним дверь. В полутемном зале за низкими столиками сидели несколько человек. Наклонясь и торопливо двигая зажатыми между пальцев палочками, они сосредоточенно ели скользкое, срывающееся тесто.

— Извините, только бобы и лапша. Что прикажете подать, господин военный? — Перед Ито стояла некрасивая пожилая, с густо накрашенным лицом женщина. — Бобы не очень хорошие, прошлогодние запасы.

— Позовите мне хозяина.

— Он у себя наверху.

— Хорошо, я поднимусь… Или нет, пускай спустится. И еще, чтобы здесь была… У вас работает посудомойка Юкки?

Женщина удивленно подняла брови.

— Конечно. Вы хотите пожаловаться на нее хозяину? Лучше сделать это у него в кабинете.

— Я сказал: попросите его сюда. И пригласите посудомойку. Не нужно переодеваться, пускай она выходит в том, в чем есть.

Женщина низко поклонилась и быстро ушла. Ито одернул полу кителя, прошелся взад-вперед. Колыхнулся занавес, который отделял зал от коридора, ведущего и к кухне, и к лестнице наверх, на второй этаж, и в зал торопливо вошел полный мужчина в европейском костюме. Заметив Ито, он направился к нему, поклонился и, растягивая в улыбке губы, спросил, что желает господин военный.

— Сейчас придет еще один человек, — ответил Ито.

— Мне сказали. Она работает у нас посудомойкой. У господина вышла с ней какая-нибудь неприятность? Женщины этого сорта…

— Да.

Из коридора несло сырым запахом кухни. Занавес снова колыхнулся, и в дверях показалась Юкки.

— Иди, иди сюда, — сказал хозяин, — не бойся. Говори, что ты там, дрянь, натворила.

Юкки, дрожа, приблизилась.

— Это он? — спросил Ито.

В зал снова вошла накрашенная женщина. За ее спиной задергался, приоткрываясь и закрываясь, занавес, замелькали белые халаты и настороженные, сменяющие друг друга лица.

— Это он? — Юкки кивнула.

— Что это значит? — начал было хозяин, и тогда Ито, удивляясь сам себе, не торопясь достал из кармана платок, обернул им пальцы и, сжав их в кулак, нанес ему удар в лицо. Хозяин зажал разбитый рот ладонью. В коридоре заметались, кто-то из обедавших вскочил, раздался звон чашек и крик

— Если я приду сюда еще раз, я застрелю тебя, — сказал Ито. — Идем, Юкки.

— Мне надо переодеться.

— Я позову сейчас военную комендатуру, — прохрипел хозяин, размазывая по лицу кровь.

Никто в зале не шевельнулся. Ито сунул руку в карман, но все поняли его жест по-своему — люди за столиками пригнулись, а хозяин опрометью кинулся наверх.

— Теперь я потеряла из-за тебя работу, — сказала Юкки. Они неторопливо брели домой. — Может быть, тебе надо было просто попугать его?

— Нет, я все сделал правильно.

Когда они вошли в комнату, Ито вытащил из угла плетеную сумку, с которой Юкки ходила за покупками, и сказал:

— Собирайся.

— Что ты задумал?

— Мы поедем к матери. В этом ресторане я тебя не оставлю. Будешь жить в деревне.

Они шли, держа вдвоем сумку, мягкой пыльной дорогой. В черных, с продавленными крышами домах ни огонька. Подойдя к своей лачуге, Ито остановился и долго стоял, прислушиваясь.

— Стучи, — сказала Юкки. — Видишь: грядки прополоты — в доме живут.

Он подергал дверь. Загремело железо, кто-то, шаркая, подошел изнутри и осторожно отодвинул засов. Дверь приоткрылась, в щели смутно зажелтело человеческое лицо.

— Это я, Ито. Я вернулся, мать.

Дверь распахнулась. Из темноты на скудный зеленоватый свет словно бы выползла маленькая сгорбленная женщина.

— Ты не один, Ито? — сказала она.

— Это Юкки. Она будет жить у тебя, пока не кончится война.

— Ты же знаешь, у меня нет еды и не на чем спать. От твоей постели давно уже ничего не осталось.

— Как-нибудь разберетесь. Мне надо уходить. Я и так опаздываю.

— Пришел… Не иначе как из-за нее. — Проходя мимо Юкки, она наклонилась и посмотрела на ее живот.

— Нет, — сказала Юкки. — Мы не потому приехали.

— Раз привез ее, так хоть постарайся, чтобы тебя не убили. Я думала, что больше никогда тебя не увижу. Этой войне нет конца.

— Не знаю. Помогайте друг другу. Я буду стараться не умереть, мать. Никогда ничего тебе не обещал, а теперь обещаю.

Когда завыли сирены, Ито уже стоял в строю в проходе между бараками и слушал короткие, как лай, фразы, которые бросал командир учебной роты:

— Рота переформируется в роту противодесантной обороны… Слушай боевое расписание… Получить оружие… Полный боекомплект патронов… Гранаты…

Американцы? Откуда? Еще вчера остров был в тылу. В курилке болтали о боях около Филиппин. Правда, неделя, как начались налеты авиации, но они пока редкие. Два дня назад из подбитого самолета выбросился с парашютом американский летчик. Ито видел, как его вели избитого, а потом втолкнули в казарму. Около зарешеченного окна поставили часового…

— Р-разойдись!

У Ито в вещмешке лежал припрятанный бинокль. Он нашел его после одного из налетов около разбитого зенитного орудия — бинокль лежал возле убитого унтер-офицера, мертвые пальцы цепко держали ремешок. Ито бросился в казарму, нашел бинокль, спрятал под рубашку и побежал мимо бараков к сопке, откуда можно было увидеть море. Пробегая мимо последнего барака, он заметил около дверей толпу.

— Эй, Ито, назад! Ты куда? Стань в строй.

В бараке убраны столы, перевернуты и сложены скамейки, у стены стояли тесной шеренгой курсанты. Перед ними так же молча, навытяжку — командир роты и незнакомый полковник Пахло мужским потом и ботинками.

Полковник заговорил, слова его падали как камни:

— Путь воина означает смерть. Враг приблизился к последнему рубежу. За нами Япония. Пора думать, как достойно отдать ваши жизни. Того, кто уклонится, ожидает бесчестие. Божественный ветер семь столетий назад уничтожил захватчиков. Божественный ветер снова обрушится на врага. Тонут их корабли, пораженные нашими летчиками. Тонут, пораженные торпедами, в которых сидят ваши товарищи. Солдаты приковывают себя к пулеметам. Сотни уже осуществили свою мечту… Я не могу сказать, что ждет тех, кто уйдет отсюда со мной. Оружие секретно. Как только оно обрушится, неприятель в ужасе отвернется от Японии. Император верит в отмщение. Нельзя терять время. В «Хакагуре бусидо»[9] сказано: «В сражении старайся быть впереди всех». Те, кто сегодня даст согласие, умрут раньше остальных. Их смерть вызовет зависть оставшихся. Мне нужны люди, знакомые с летательными аппаратами, но не обязательно летчики. Разойдитесь в молчании, посоветуйтесь сами с собой, возвращайтесь и называйте свои фамилии. Честь будет оказана сорока пяти. Благодарю тех, кто вернется. Господин капитан, распустите курсантов.

— У того берега уже полно американских кораблей, — шепнул сосед. Они с Ито стояли, тесно прижатые друг к другу.

Когда толпа разошлась, Ито бегом бросился к сопке. Каменистой тропой, до крови раздирая о колючие кусты ладони, скользя, добрался до вершины. Впереди горбилась и обрывалась черная линия утесов, в бухтах дрожала вода. У горизонта угрюмо выстроились серые корабли. За кораблями в туманной дымке медленно перемещались два авианосца. Внизу, у самой воды, среди наспех вырытых окопов и траншей, перебегали японские солдаты — они казались потревоженной стайкой муравьев.

Назад он бежал, выбиваясь из сил.

«У нас три сотни курсантов, технари. Сколько придет американцев? Десять тысяч, двадцать? Они убьют нас всех…»

Между бараками уже метались, выносили какие-то ящики, кричали. Грохоча подкованными ботинками по камням, пробежал с винтовками и ручным пулеметом взвод.

И вдруг Ито остановился: около штабного барака неторопливо расстилал на земле циновку тощий, с вытянутым желтым лицом офицер. Молча кучкой стояли у дверей солдаты. Офицер поднял с земли что-то завернутое в тряпку — блеснула сталь. Из барака вывели американского летчика. Разорванная рубаха, руки связаны за спиной. Пленного поставили на колени…

Ито бросился бежать. Он бежал, не разбирая дороги, сперва к своему бараку, потом, не понимая, что делает, к аэродрому. Там, посреди бетонного поля, около двухмоторного самолета суетились фигурки курсантов. Но уже закричала, завыла сирена, часто застучал пулемет, зеленые трассы повисли в небе, оттуда навстречу им из-под черных, быстро несущихся, сверкающих стеклами машин (тупорылые, с белыми звездами) отделились и неслись к земле такие же черные, как машины, капли. Ито бросился под ближайший куст, не успел прижаться к земле — подскочил, снова упал, и тогда совсем рядом, за спиной, лопнуло, оглушило, над кустами повис синий лоскут дыма, а по земле уже катилось, брызгая красным, размахивая руками, чье-то тело.

Прежде чем перестал стучать пулемет и начали стонать и звать на помощь раненые, он добежал. Около двухмоторного самолета полковник строил набранных в лагере добровольцев.

— Что стоишь, ты у меня записан? Лезь!

Скорее, как обезьяна вверх по алюминиевой лесенке! И только стоя в машине — самолет уже дрожал, ревел моторами, раскачивался, за спиной лязгнула запором, закрылась дверь, — вспомнил: «Юкки!»

Полковник устало упал на откидную металлическую скамейку, а Ито подполз к круглому маленькому иллюминатору. Внизу рябило море, а по нему, рассыпавшись, стаями, волоча за собой белые пенные хвосты, шли катера с десантом…

Он успел.

Через несколько часов полета вышел летчик, приказал всем рассесться по местам и пристегнуть ремни.

В мутном желтоватом оконце приближался, увеличивался новый остров — гористый, коричневый, зеленый, похожий на зверя.

Рыжая от пыли прямая взлетная полоса, в капонирах по обе ее стороны прикрытые маскировочными сетями новые «Зеро» и старые «И» с изогнутыми по-чаячьи крыльями. Двухмоторные, тоже старые, бомбардировщики.

Из барака, рядом с которым торчала мачта, а на ней развевался полосатый ветровой конус, вышел офицер, остановился, как на пружине подбросил к фуражке руку, выкрикнул:

— Четвертая эскадрилья приветствует новых героев.

Горн на побудку подбрасывал ровно в шесть. Вскакивали с коек — окна затянуты сетками от москитов, рамы распахнуты настежь, — торопливо заправляли простыни, ровняли жиденькие, поношенные одеяла, навещали туалет — наскоро сколоченное из досок шаткое сооружение с длинной, пахнущей хлоркой выгребной ямой, — строились на плацу. Огромное с синей каемкой солнце, не успевшее набрать силу, медленно поднималось. Две сотни обнаженных по пояс молодых парней, гулко и дробно стуча сапогами, обегали круг и, рассыпавшись, начинали под гортанные выкрики офицеров приседать, широко расставив ноги, разводить руками, вращать туловища, старательно запрокидывать головы к небу. В небе белыми крестами плавали олуши. Они внимательно следили за движениями людей. Затем утренний завтрак оловянные миски с рисом и кусочками рыбы, чай из огромных медных, начищенных до блеска чайников, столы, накрытые бумажными скатертями, в углу барака ваза с мертвыми, узловатыми ветвями гибискуса. Затем переходили в класс. Здесь на металлическом длинном столе лежала бомба с короткими крыльями и козырьком, под которым дырой зияло место для летчика. Курсанты по очереди залезали в нее и, слушая выкрики офицера, то шевелили рычаги управления, то нажимали кнопки, от которых шли провода к спрятанным в хвосте двигателям — пороховым патронам.

— Не дотягиваешь до цели! — лениво кричал офицер, и курсант послушно нажимал первую кнопку.

— Патрон выгорел, смотри в прицел, снова не дотягиваешь!

— Сто метров высоты… Не дошел, триста метров! — выкрикивал обучающий, и это значило, что если бы все было в жизни и сброшенная с самолета бомба неслась к кораблю, то патроны включены поздно, крылатый снаряд врезался в волны, и теперь разорванный на куски труп летчика плавает вместе с обломками фанеры и лохмотьями одежды, а над местом взрыва уже поднимается дымный могильный клок.

— Следующий! — Очередной курсант занимал место в кабине.

— Курсант Начита попал в борт вражеского корабля, — торжествующе выкрикивал офицер. — Следующий!…

На Сайпан мы высаживались 15 июня 1944 года на западный берег, там были пологие пляжи.

Правда, перед пляжами большой коралловый риф, и, если бы катера и плавучие танки — словом, вся техника застряла на нем, нас раздавили бы, как вшей, соскребли, бросили в воду… Но перед высадкой на риф сплавали наши подводные пловцы, мы называли их «люди-лягушки» за длинные зеленые ласты на ногах. Так вот, ни мин, никаких заграждений на рифе не оказалось. Их японцы не успели поставить. А вообще, когда высаживаешься на остров, жди кучу навоза: в воде акулы и рифы, на берегу — змеи, тиф и дизентерия. Тропики… Я хлебнул их сполна. Нарывы на спине — это с тех пор.

Они послали для укрепления обороны острова 43-ю дивизию, но половина ее нарвалась на завесу наших подводных лодок. Пять транспортов из семи были торпедированы, плававших в воде солдат подобрали без оружия. Так, без оружия, они и прибыли на Сайпан.

Знаете, как десантные катера ждут команды, чтобы ринуться к берегу? Они выстраиваются — каждый под кормой своего транспорта — в круг. Кружат, как водяные жуки, десятки, сотни катеров и плавающих танков, а потом по сигналу разворачиваются в цепи и волнами прут к берегу. Когда мы уже были готовы идти к Сайпану, по радио объявили, что наши высадились в Нормандии. Но нам было не до того: на берегу уже бегали, как зеленые муравьи, японцы, они рыли в песке ямы и ставили пулеметы… Тут не до Нормандии.

Странные у японцев были тогда радиограммы, одну мне показали в штабе: «Судьба Японской империи зависит от результатов операции, поднимите дух офицеров и солдат, уничтожайте противника решительно, как никогда. Этим вы успокоите императора».

На острове была даже железная дорога, конечно, узкоколейка, ее построил какой-то сахарозаводчик. Сбили наш истребитель «Уайлдкет», и летчик, боясь утонуть или попасть к японцам, не прыгнул с парашютам. Он заметил, как блестят рельсы, и сел прямо на них, на брюхо, не выпуская шасси. Мы подбежали к нему чуть раньше японцев. У летчика схватило живот, и он сидел под кустом.

— Скажи спасибо своей машине, что она сумела так сесть, — сказал я ему. И знаете, что он ответил?

— Да, если бы она еще и умела готовить, я бы женился на ней.

Когда американцы заняли Гарапан, госпиталь перевели в глубину острова, в пещеру. Сначала раненых приносили каждый час, потом они перестали поступать, и Юкки поняла, что американцы уже совсем близко.

Сестры перебегали от одного раненого к другому, было всего три врача, они только резали раны и удаляли осколки, женщины перевязывали и давали пить. Пахло сырой кровью, йодом и карболкой. Юкки поила раненого, когда в пещеру вошел низенький, в разорванном запыленном кителе генерал.

— Уходим на север, — сказал он. — Все ходячие больные уйдут со мной. К моему глубокому сожалению, остальных я должен оставить. — Он повернулся к врачам: — Они должны умереть достойно. Понимаете?

Генерал вышел, и следом за ним потянулись, кто на костылях, кто с палками, а кто просто, опираясь на руки.

— Юкки, — сказал главный врач, — все сестры тоже должны уйти. Уходите быстрее!

Но она успела увидеть. Они приготовили три шприца, даже не кипятили их, а просто положили в карманы, взяли какие-то флаконы и стали обходить больных, койка за койкой, ряд за рядом. Они наклонялись, делали укол, больной вытягивался, словно от боли, и тут же замолкал.

Затем она вышла из пещеры и стала помогать раненым. Они уходили, как приказал генерал, на север к последнему мысу, мысу Марпи-пойнт. На Юкки был белый халат, и ее хотели забрать сестрой в «Последний штаб» — так называли еще одну пещеру, где генералы Саито и Игета и адмирал Нагумо готовились встретить приход американцев. Она незаметно сбросила халат.

— А где же сестра?

— Убежала, погань.

Последний штаб!… Генерал Игета сказал:

— Надо кончать, завтра утром мы бросим все оставшиеся части в последнюю атаку. Мы пойдем в атаку вместе с солдатами.

— Нет. Так решил Нагумо.

— А что делать с гражданскими? Здесь много людей. Они пришли вместе с солдатами. Но у них нет винтовок

— Пускай сделают бамбуковые пики. Это патриотично. Это лучше, чем сдаваться в плен. Напечатайте сейчас же такой приказ.

Приказ не успели разослать, пачки так и остались лежать в штабе.

Солнце еще не село, был вечер.

— Мы умрем ровно в десять, — сказал Нагумо. — Нам нужны трое добровольцев.

— Трое добровольцев значило, что он для харакири выбрал способ «сеппуку».

Нашли двух. Генералы вскрыли себе животы, и секунданты пристрелили их.

Всю ночь у штаба солдаты и гражданские рубили бамбук и делали пики. Когда часы показали четыре, раздалось: «Банзай!» Увидев людей с пиками, пораженные американцы выкатили пулеметы. Они потом назвали это ущелье «харакири каньон». Оно было завалено трупами безоружных людей.

Юкки заметил японский солдат и погнался за ней, размахивая бутылкой из-под саке. Когда они выбежали на Марпи-пойнт, она увидела там море людей — несколько тысяч. Солдаты строили их — женщин и детей, мужчин отдельно — и отводили к утесам. «Никто не должен остаться в живых, ни одна женщина не должна достаться американским зверям. Сперва гражданские, потом военные!» — выкрикивали солдаты. Гигантская очередь вела на самую оконечность мыса. Тех, кто отказывался прыгать сам, сталкивали. Перед Юкки стояла женщина, к ее спине был привязан ребенок Вдруг Юкки увидела, что перед ней больше никого нет. Внизу кипела белая пена. Она выкрикнула имя Ито, но ее уже схватил за руку солдат. Она впилась ему ногтями в лицо. Он выругался и ударил ее в живот и столкнул… На берегу солдаты пристреливали тех, кто выплыл.

Через месяц Ито вывезли в тренировочный полет. В капонире, полузакрытый земляными валами, стоял двухмоторный бомбардировщик, он стоял, задрав тупой нос, под одним крылом подвешен зеленый, похожий на кокон исполинской бабочки, бак с добавочным горючим, под другим — черно-желтая фанерная бомба. К ней подкатили лесенку, Ито выслушал последние советы офицера, козырнул ему и, чувствуя в ногах свинцовую тяжесть, полез. Перевалив через край бомбы, ощутил под собой жесткость деревянного сиденья, едва успел заметить, что все три кнопки, включающие пиропатроны, закрыты металлическими колпачками и что чеки на ящике с зарядом тола вынуты, успел подумать: «В ящике, наверное, песок». Где-то рядом у самого уха заревело, заработал мотор, винт образовал бледный, колеблющийся круг, самолет задрожал, линия горизонта опустилась — машина уже бежала по полю. Ито пригнулся — в кабину несло пылью и мелким песком. С ужасом понял, что уже висит в воздухе: справа и слева — бездна, в ней медленно течет плотный, холодный воздух. Еще ниже зелеными пятнами безразличные, бесчувственные острова с пенными кольцами и синий океан, испещренный белыми гребнями. Самолет поднялся выше, острова уменьшились, волны исчезли, океан стал похож на блестящую стеклянную плиту. Тряхнуло, Ито вздрогнул — жалкая фанерная коробка, в которой он сидел, каждую минуту могла оторваться. Он ковырнул пальцем колпачок над одной из кнопок, но тут же с испугом вспомнил, что в учебной бомбе пиропатроны пустые и, значит, шанса на спасение в случае аварии нет… Закрыл глаза, пот потек по лицу… Когда он, собрав силы, поднял веки, на поверхности океана снова проступили острова, белые пенные кольца стали больше — самолет шел на посадку.

Удар о землю. Машину замотало, бросило из стороны в сторону, бомба раскачивалась, гремело крыло, самолет свернул с посадочной полосы и, тяжело переваливаясь, подкатил к капониру.

Он с трудом выбрался, поймал ногой ступеньку лесенки и слез на землю.

— Почему не докладываете, как выполнен полет?

Не в силах до конца открыть залепленные слезами глаза, Ито вытянулся и, поднеся руку к шлему, прохрипел:

— Полет выполнен успешно.

На плечо его легла костлявая жесткая рука.

— Молодец. Скоро мы сможем гордиться тобой. Ты будешь одним из первых…

Но через неделю Ито вызвали в штаб отряда. За узким коричневым низким столом сидели начальник школы и несколько незнакомых офицеров.

— Я доволен вами, — сказал начальник, — ни одного замечания за время обучения. Сейчас таких мало, такие, как вы, достойны продвижения. Вам будет присвоено офицерское звание. Страна создает сеть новых школ. В одной из них вы будете обучать призывников. Это будут знакомые вам бомбы «бака». Школы создаются в тылу. — Сидевшие за столом согласно закивали. Кто-то произнес слово «Гензан».

Заседание Военного совета началось с опозданием: наверху, над бункером, над пятиметровым слоем бетона, еще взрывались бомбы замедленного действия, подпрыгивал стол, за которым сидели адмиралы и офицеры Генерального штаба, мигали тусклые, прижатые к потолку электрические лампы, опоздавшие входили через бронированную коробку с массивной дверью, низко нагибаясь. Писарь оперативного отдела закончил расстилать карту. Желтыми блеклыми пятнами над столом всплыли знакомые до каждой извилины берега Кюсю и Хонсю, бессильно цепочкой повисли, уходя на юг к Окинаве, скалистые, цепляющиеся один за другой острова Рюкю.

Окинава…

— Доблестные императорские войска, отступив в северную часть острова, продолжают удерживать позиции…

— Противник захватил аэродром и уже посадил на него истребители, возложив на них противовоздушную оборону десанта…

— Сосредоточение боевых кораблей противника у острова не имеет себе равных. Только авианосцев собрано здесь больше двадцати…

Каждое утро на Окинаве начиналось со штурма японских позиций. Крейсера и линкоры, подойдя к берегу, устанавливали связь с пехотой. Ярко вспыхивающие в лучах восходящего солнца, выпуклые, как рыбьи глаза, линзы дальномеров шарили по берегу, высматривая желтые линии спешно отрытых окопов и черные пулеметные гнезда. Позади них в крутых, как воловьи лбы, склонах холмов темнели устья пещер. Медленно начинали вращаться башни, стальные пальцы орудийных стволов останавливались, корабли упирались этими пальцами в жалкие укрытия, из которых уже ползли скрытыми ходами, прочь к спасительным норам в холмах, люди. Вспышки огня, грохот и синие клочья дыма. Над вершинами холмов взлетали ошеломленные канонадой олуши. Они с криком неслись прочь, а навстречу им с моря с визгом мчались многопудовые снаряды. Они врезались в землю, выбрасывали из нее искореженные пулеметы, обломки винтовок, клочья непохороненных тел. Черная завеса скрывала берег, холмы содрогались. Затем к берегу волна за волной подходили низкобортные десантные корабли. Плоская палуба утыкана сотнями направляющих, с каждой, воя и оставляя за собой огненный след, срывался реактивный снаряд. Они летели тучей, медленно опускались на землю, и там, где они падали, поднималась новая завеса пыли и дыма. Потом все стихало, и тогда на берегу, пригибаясь и прячась за каждый бугорок, вставали цепи атакующих. Люди бежали, торопясь достичь перепаханных взрывами, заваленных землей окопов. Навстречу им уже по ходам пробирались, покинув норы в холмах, японцы. Они бросались на землю около разбитых орудий, торопливо поднимали короткие с ножами-штыками винтовки, подтаскивали спрятанные в земле пулеметы и в упор начинали расстреливать бегущих… Там, где наступающим удавалось занять линию окопов и загнать японцев назад в пещеры, начинали работать саперы. Сбросив с плеча ранец, огнеметчик подтаскивал его к норе, в которой спрятались люди. Порой было даже слышно, как они дышат и шевелятся. Огнеметчик вставлял в нору наконечник от шланга, нажимал на рычаг, и желто-красный факел шипя исчезал под землей. И сразу же раздавался крик, а затем тоскливый вой… Наступала тишина. Только из-под земли еще долго сочился дымок и вызывающий тошноту запах сгоревших человеческих тел.

Окинава…

— Бросить против вражеских кораблей всю авиацию камикадзе. Атаковать не одиночными самолетами, а группами… Главное — уничтожить американские авианосцы…

— Линейный корабль «Ямато». — Адмирал Кадзума вздрогнул. — Если ему удастся незаметно подойти к острову, он один сможет уничтожить все корабли американцев…

— Линкор не имеет полного запаса топлива.

— Слить с других кораблей.

— Сколько ему нужно? Две с половиной тысячи тонн. Хватит на дорогу только в один конец.

— Какое решение принимает Военный совет?

«Самый большой корабль в мире…»

— Я за…

— Я за…

— За…

Кадзума снова вздрогнул — очередь отвечать дошла до него. Он поправил очки. Сухие губы растянулись в улыбке. Воин всегда должен улыбаться. Половина сидящих за столом знает, что на линкоре служат его сыновья. Он не позволит, чтобы все видели его слабость. Прежде чем губы сомкнулись и улыбка исчезла, он успел сказать:

— Я за…

Мерно гудели турбины, подрагивала койка, неподвижная желтая ночная лампочка тлела. Лейтенант военно-морского флота Ямадо Кадзума лежал на койке одетый, поверх одеяла.

Уходили в вечерних сумерках. Самый большой военный корабль в мире с чудовищными восемнадцатидюймовыми орудиями, полуметровой броней и машинами, способными разогнать корабль до скорости курьерского поезда, покинул рейд. Выбраны тросы, которыми линкор был прикреплен к четырем стальным плавающим бочкам. Не оставляя середины бухты, корабль тяжело развернулся — закружились, поменялись местами черные, уже плохо различимые в полумгле сопки. Небо на западе было желтым, с кровавой полосой, облака низкие, вытянутые. Искрили окнами облитые закатом дома. На улицах ни одного огонька. Оттого, что на корабле тоже не зажигался ни один фонарь, уход прошел незамеченным.

Четыре тысячи офицеров и матросов…

Собрали сразу же после выхода в море. Вышел командир башен главного калибра. Сто офицеров стояли в строю, синие с золотом кители.

— Окинава, — произнес командир, и строй чуть заметно качнулся. Все знали: у острова Окинава решается судьба империи, янки высадили десант. Аэродромы на острове разбиты, ни один самолет с красными знаками восходящего солнца уже не поднимается навстречу противнику. В нескольких милях от берега безнаказанно ходят взад-вперед угловатые, с косыми плоскими палубами его авианосцы.

— Мы расстреляем десант. У американцев нет корабля, способного противостоять нам.

Командир не сказал: идем в сопровождении миноносцев, с воздуха прикрытия нет…

И вот теперь — глухая ночь, готовность снижена, часть команды может забыться сном.

Ямадо тревожно повернулся — скрипнули пружины, желтый уголек лампочки переместился. Рядом шелестел, терся о бронированный бок корабля океан, в каюте подрагивали, вызвенивали стены. Ямадо рванул на груди рубашку, часто задышал.

Огромная стальная гора — броневые плиты и пушечные стволы, котлы с раскаленным паром и турбины, мерно вращающие валы, лабиринт коридоров, тихие кубрики, в них матросы в подвесных койках, такие же безмолвные каюты с офицерами… «Ямато» несся сквозь ночь, с каждой минутой приближаясь к одинокому, затерянному в океане острову. В штурманской рубке, над белыми ломкими картами склонились головы — штурман и его помощник На плотной бумаге все дальше тянулась тонкая карандашная линия: курс корабля — юг.

В рубке погас свет, кто-то открыл наружную дверь. Когда дверь захлопнулась, свет вспыхнул снова. Под лампочкой стоял командир. Штурман вытянулся, руки по швам, кончиком циркуля указал место корабля. Командир, обнажив испорченные табаком зубы, улыбнулся.

— Мы вышли незаметно. Они не обнаружат нас, пока мы не появимся у острова, — сказал он.

Он ошибся. Когда «Ямато» выходил из бухты, американская подводная лодка, которая уже неделю безрезультатно дежурила у берега, как раз подняла перископ. На фоне желтых, освещенных закатным светом домов двигался силуэт огромного корабля. Американец медленно повел перископом, считая башни.

— Дайте срочную радиограмму. Из порта, курсом в открытое море, линейный корабль! — крикнул он связисту.

В это время на «Ямато» за морем из башни главного калибра наблюдал через дальномер лейтенант Суги Кадзума. Когда лучи солнца окрасили волны в красный цвет, ему почудилось, что среди выпуклых красных водяных холмов блеснуло стекло, укололо глаз и скрылось.

— Это мне показалось, — сказал сам себе Суги Кадзума.

Рассвет застал «Ямато» посреди океана. Он вымыл из темноты серые пологие валы, которые, равномерно вздымаясь, приближались к кораблю, ударялись по одному о форштевень и, рассыпавшись, стремительно неслись вдоль борта… Три винта мерно взбивали пену, встречный ветер гнал остатки ночного тумана. Усталые от бессонной ночи, одуревшие, матросы тоскливо дрожали, сидя в жестких металлических сиденьях у зенитных орудий. Солнце, еще не обжигающее, висело над океаном.

— Так, — вздрогнув, произнес в боевой рубке командир линкора, когда вахтенный офицер доложил, что сигнальщики видят в воздухе какую-то машину.

Через узкую, прорезанную в полуметровой броне щель была видна часть горизонта. Над ней медленно, почти незаметно для глаза, перемещалась точка. Командир с усилием толкнул бронированную дверь, вышел на крыло ходового мостика, поднес к глазам тяжелый черный бинокль. Когда зрачки, сузившись, освоились с блеском воды, он увидел уходящий прочь от корабля, похожий на крылатую серебристую рыбу гидросамолет — летающую лодку, в которой угадал «Каталину». Он отбросил голову назад, коснулся затылком жесткого, стоячего воротника. Своих истребителей нет.

Летающая лодка побродила у горизонта, а затем пересекла курс линкора. «Смотрит, куда мы идем», — тоскливо подумал командир и занял свое место на вращающемся табурете у края мостика.

После десяти часов к первой лодке присоединилась вторая. Они держались на пределе видимости, попеременно исчезая и появляясь. Теперь надо было ждать боевых самолетов, и командир представил себе, как от Окинавы уже идут авианосцы, такие же громадные, как линкор, нелепые, с четырехугольными высоко поднятыми плоскими палубами.

«Ямато» несся им навстречу…

Их заметили после полудня. Солнце уже стояло в зените, и потому черная цепочка летящих машин была видна зловеще-отчетливо. Они летели углом, как стая гусей, почти касаясь крыльями друг друга, а когда приблизились, то солнечным огнем вспыхнули застекленные кабины и в бинокль стали видны подвешенные под крыльями белоголовые торпеды. Старший артиллерист-зенитчик, выждав, когда самолеты приблизятся, скомандовал: «Огонь!» Тотчас застучали автоматические пушки, красные и голубые трассы протянулись навстречу самолетам, белые ватные облачка разрывов повисли в воздухе. Небо стало рябым, среди облачков замелькали искры — рвались снаряды. Артиллерист скомандовал, разрывы подтянулись к самолетам, одна из машин накренилась, чиркнула крылом по воде, перевернулась и, выбросив клуб черного дыма, исчезла. Кто-то слабо закричал: «Банзай!» Самолеты беспорядочно бросали торпеды, взметывая белые фонтанчики, те падали в воду. Сбросив торпеды, машины разворачивались и, показав на мгновение беззащитное голое брюхо и такие же беззащитные светлые крылья, торопливо спешили уйти. Один самолет бросил торпеду поздно, она упала невдалеке от борта. Командир «Ямато» даже поднял руку, словно защищаясь; но торпеда ушла, поднырнула под корабль. Самолет с ревом и грохотом пронесся над самыми мачтами. Люди, сгрудившиеся около открытых, без щитов, автоматов, увидели сквозь блестящее стекло кабины головы двух летчиков, какие-то тряпочки, висящие под крыльями, и каждую заклепку в длинном рыбьем теле машины. Орудия не успели открыть огонь, самолет помчался прочь, мечась из стороны в сторону, как зверь, который спасается бегством.

Вскоре появились бомбардировщики. Они подкрались незаметно, на большой высоте, образовали круг и стали по одному вываливаться из него. Каждый несся к воде, отвратительно воя. От каждого отделялась горсть бомб и мчалась, продолжая острую линию падения самолета. Теперь били все орудия линкора, и снопы трасс, скрещиваясь, впивались в дрожащие, сверкающие машины.

Первая бомба попала в корму. Среди грохота боя звук от ее разрыва остался незамеченным, но в боевой рубке тотчас зазвонили телефоны и голоса наперебой стали докладывать: горит погреб, тридцать человек унесли в корабельный госпиталь, три ствола вышли из строя.

Вторая волна торпедоносцев оказалась удачливее. Линкор дважды вздрогнул, вспышки озарили стекла дальномеров, из-под борта поднялись и обрушились два пенных столба.

— Попадания в районе мидельшпангоута. Пожар у кормовой мачты, — пролаяли телефоны.

В башне пахнет порохом и стоит необычная тишина. Кресло наклонено, в окулярах визира непривычно косо застыла синяя полоса горизонта. Около орудий — полуголые, с искаженными лицами матросы. Суги Кадзума оторвал глаза от окуляров, хотел было встать — нестерпимо болели спина и грудь, — схватился рукой за металлический поручень — пальцы соскользнули, вспомнил про брата, неловко, скрючившись в жестком дрожащем полом кресле, вырвал из зажимов тяжелую металлическую телефонную трубку, торопливо набрал номер кормовой башни. Трубка молчала.

Кресло под ним продолжало медленно наклоняться. Суги снова заглянул в визир. Светлый, полный воды и воздуха стеклянный кружок… Горизонт теперь пересекал его наискосок Это значило, что у корабля уже сильный крен. С грохотом откинулась, ударила в броню, распахнулась дверь, в проеме выросла фигура незнакомого офицера. Лицо измазано черным, левая рука висит как плеть, вместо кисти — белая кукла.

— Какая башня? — хрипло выдавил офицер и, теряя силы, сел на пол.

— Первая носовая, — торопливо ответил Суги.

— В машинном отделении пожар. Горит корма. — Вошедший поднес куклу к глазам, лицо его исказила гримаса боли.

— Как вы прошли сюда? Все двери задраены.

— Какая разница, сейчас мы перевернемся! — Матросы с ужасом, оглядываясь на Суги, слушали вошедшего.

— Пытался найти командира, чтобы умереть рядом с ним, — сказал офицер, и в глазах его появился блеск — Зенитные орудия не могут больше стрелять, крен чересчур велик.

— Мы тоже не можем, — сказал Суги. — Мы стреляли по низко летящим торпедоносцам, вели заградительный огонь. Что горит?

— Пороховые погреба.

«Там Ямадо, Ямадо…» Суги прижался лбом к визиру и начал что-то просительно шептать. Кресло под ним вздрогнуло, в окулярах, в голубом наклонном небе, над медленно ползущим эсминцем, зарябили белые комочки разрывов. «Снова летят», — тоскливо подумал Суги и вцепился двумя руками в кресло. «…Милая, добрая мама…» Самолеты миновали корабли охранения и начали сближаться с линкором. Уже не стреляло ни одно орудие. Сейчас длинные белоголовые торпеды с неподвижными до времени винтами медленно отделятся от самолетов и начнут зловеще приближаться к воде. Семь богов в бумажном доме на склоне зеленой горы… Снег, благостно падающий на красные сосновые ветви… Одеяло, под которым так тепло было ногам… Суровое и спокойное лицо отца. «Вы будете служить на одном корабле, самый могучий корабль в мире…» Торпеды, вздымая фонтан брызг, прикасаются к воде, зарываются в нее; вот завертелись винты, подводные снаряды, обретя силу и скорость, направляются к нему, к Суги… От взрыва он вылетел из кресла. Башня с матросами, цепляющимися за стенки, с чужим раненым офицером, нелепо катящимся по полу, стала медленно наклоняться. Последнее, что видел Суги Кадзума, был огромный черный снаряд, вылезающий из лотка элеватора. Снаряд повис в воздухе, а потом стал надвигаться на него, увеличиваясь в размерах и закрывая собой весь мир…

Для команд японских миноносцев линкор погиб, изменив очертания: из громады мачт, башен и труб он превратился в лежащий без движения длинный, красный, цвета сурика, которым было выкрашено днище корабля, остров. По нему ползали крошечные человеческие фигурки — пытаясь спастись, люди выкарабкались на него. Неожиданно остров стал уменьшаться, один его бок приподнялся — корабль пытался в последний раз выпрямиться — и исчез под водой, выбросив облако брызг и пара.

Для американских летчиков, которые следили издалека, светло-серый корабль, опуская все ниже к воде мачты и трубы, превратился сперва в черную, а потом в красную полоску и наконец исчез, оставив на поверхности дрожащее белое пятно. Людей летчики не заметили.

Для команды «Ямато», для тех, кто не стал искать спасения на днище перевернутого корабля, а отплыл сколько мог в сторону, линкор умирал медленно. Вначале они услышали грохот — это сорвались с места котлы, отделились от барбетов и начали падать и тонуть орудийные башни, потом огромное красное днище стало погружаться. Когда оно исчезло, на его месте неожиданно вырос водяной холм. Холм осел, а там, где он только что был, начала стремительно, с ревом расти воронка. По зеленым наклонным стенам ее покатились в черную глубину люди…

Последним утонул Ямадо Кадзума. Его не затянуло под воду. Он долго кружил среди шуршащих пузырей и кричал: «Суги!» Потом брюки, китель, ботинки стали, как гири. Захлебываясь, он продолжал кричать: он понял, что любит брата больше, чем отца, больше, чем мать, любит больше всех на свете!

«Окинава — спасение или гибель Японии». «Мы позволим им высадиться на остров, затем атаками самоубийц уничтожим их флот и разгромим на берегу их войска». «Камикадзе — ключ к победе». Вот что задумали они: сотни самолетов с самоубийцами. Чашечка саке и прощальное письмо домой. Еще белая головная повязка. Это, пожалуй, все, что они могли предложить своим парням.

В эсминец «Буш» врезались один за другим три камикадзе. Каждый самолет нес двухсотпятидесятикилограммовую бомбу. Корабль разорвало на части. Он утонул и унес на дно 87 жизней. Эсминцы гибли один за другим. Только близ аэродрома Кадена на Окинаве в те дни прибой выбросил тела ста пятидесяти моряков с наших эсминцев.

Февраль сорок пятого в Токио был особенно холодным и ветреным. Изголодавшиеся, оставленные детьми, старики погибали в своих домах. А совсем рядом в городах на берегу Внутреннего моря — в Такамацу и Хиросиме —уже наступила весна, неожиданно ранняя и, как никогда, теплая. Цвели персиковые деревья, а в каналах плавали, то и дело ныряя за рыбой, черные кормораны.

Имею честь сообщить министру, что произведенным обследованием установлено: средний вес учащихся в школах с 1940 по 1943 год снизился до 31 килограмма, а рост до 137 сантиметров. Когда детей отправляют на сельскохозяйственные работы, они неделями едят сырые, выкопанные из земли овощи.

Ошибкой является — с утра до вечера думать только о пище, говорить только о пище, надо забыть, что такое вкус сахара.

Из префектур Токио и Осаки эвакуировано четырнадцать тысяч детей. Их вывезли в деревенские районы и поселили в синтоистских и буддистских храмах. Дети бродят по деревням, выпрашивая еду, их ловят и отправляют вскапывать поля и полоть сорняки.

Для интенсификации труда на заводах ввести премии, которые выдавать водкой.

Для работы под землей, на шахтах и рудниках, ввезено еще несколько сот тысяч корейцев и китайцев. Для работы на авиационных заводах мобилизованы глухонемые и несколько сот слепых.

Сформированы женские «Отряды служения отечеству через производство». Объявлен перечень из семнадцати профессий, которыми запрещено заниматься мужчинам.

На острове Хоккайдо из-за нехватки шахтеров, призванных в армию, для работы в угольных шахтах мобилизованы женщины.

Сократить норму риса до трехсот граммов на день. Разрешить там, где это необходимо, заменять по карточкам рис смесью гаоляна, кукурузы и ячменя.

…Настоящим доношу, что писатель Мюсеи Токугава вчера в присутствии двух неустановленных лиц сказал: «Исход уже ясен».

Все мужчины и женщины от тринадцати до шестидесяти лет, кроме больных и беременных, считаются мобилизованными для работы на военных заводах. С мужчинами каждую неделю проводить занятия по штыковому бою. В связи с нехваткой винтовок всем выдать бамбуковые пики.

«Коли, бей! Если пика сломалась, навались всем телом, опрокинь врага!»

В городе Осака жандарм во время тревоги заметил старуху, бегущую из лавки с пригоршней бобов. Привязав ее к столбу, он скрылся в бомбоубежище. Поступок жандарма был неправильным. Хотя столб и старуха сгорели, воровку следовало взять с собой, а после отбоя наказать ударами палки.

«Власти боятся пожаров. Спешу сообщить тебе, отец, что делается у нас в Токио. Солдаты ходят по городу и пишут мелом на домах: «Покинуть. Срок пять дней». Те, у кого есть родственники в деревне, увозят мебель на повозках и тачках, им помогают мобилизованные студенты. Улицы завалены книгами, музыкальными инструментами и мебелью. Около каждой кучи стоит владелец и предлагает купить за бесценок. Но кто купит? Зачем? А к дому уже подходят солдаты, обносят его веревкой и, ухватившись, раскачивают. Когда дом рушится, его начинают разбирать. Завтра настанет очередь нашего дома».

Я, Хиаке Ушида, записал в те дни в дневнике: «Стою у вокзала; ласточки снова, впервые за много лет, стали лепить гнезда под карнизом станции. Они ничего не хотят знать о нашем горе».

В школе не должно быть никаких гребней, шпилек Гладкие волосы, собранные сзади в черное резиновое кольцо. Матросская блуза без тесьмы. Штаны крестьянские, цвет тесьмы на них показывает год обучения. Расположение и число карманов — согласно прилагаемому рисунку. В карманах разрешается держать только туалетную бумагу и носовой платок. При необходимости разрешается брать полотенце для рук и полотенце для ног. Ходить босиком, невзирая на холод.

«Мама, слушай большую просьбу Мицуко. Мама, как только получишь это письмо, приезжай. Приезжай, пожалуйста, мама.

Мама, каждый день Мицуко плачет. Все обижают меня. Когда в нашей группе украли ящик с завтраком, меня заставили сказать, что это сделала я. Теперь все презирают меня.

Мама, Мицуко умрет, если ты не приедешь. Пожалуйста, захвати с собой чашечку риса. Я так голодна. Я больше не могу терпеть. Каждый день нам дают только по кусочку тыквы.

Мама, пожалуйста, как только получишь письмо, выезжай. Обязательно выезжай.

Мицуко».

Токио запомнил этот день. С утра шел редкий для марта снег, люди с трудом пробирались по узеньким, протоптанным в снежной целине тропинкам, брели в затылок один другому по непривычно белым улицам мимо неподвижных, застрявших в снегу трамваев. С наступлением темноты они попрятались в домах, улицы опустели, лишенный угля и дров город забылся сном. И вот тогда раздался вой сирен. Они прилетели с Сайпана, как всегда, держа курс прямо на конус горы Фудзи и оставляя справа от себя тусклый вечерний океан. Первые самолеты повесили над городом на парашютах осветительные ракеты, и те стали лениво спускаться, роняя огненные капли и заливая зеленым светом притихший город.

Потом на высоте, где их не доставали ни истребители, ни зенитные снаряды, проплыли первые «летающие крепости». Они проплыли, чтобы разом, по команде, уронить на дома пакеты зажигательных бомб и баки с напалмом. Бомбы вспыхивали, как свечи, а баки, разбиваясь, выметывали фонтанами жидкость, которая сразу же воспламенялась. Волна за волной проплывали в высоте над городом машины, и каждый раз на землю обрушивался черный град, который, коснувшись земли, превращался в огонь.

Так продолжалось до рассвета, а когда поднялось дымное синее солнце, появились одиночные машины. Снизившись, они стали фотографировать. Эти снимки сохранились, на них видно, что снег растаял, город из белого стал черным, некоторые районы выгорели полностью, каналы завалены трупами — в воде люди пытались искать спасение. Целые семьи задохнулись в домах: их не тронул огонь, защитили каменные стены, но огненный смерч, поднимаясь, уносил вместе с собой воздух. Смерч со свистом высасывал воздух из каждого несгоревшего дома, а на его место с таким же свистом в вылетевшие окна и двери врывалось раскаленное дыхание пожарищ…

Следующий день — 10 марта — был Днем Вооруженных Сил. По сгоревшему Токио, рассекая толпу беженцев, тащивших на тележках свой жалкий скарб, по засыпанным пеплом и углями улицам прошел, играя марши, военный оркестр. Несколько сот трубачей и барабанщиков шли, надувая щеки, изо всех сил ударяя в барабаны, оглушая понуро бредущих стариков, заставляя плакать детей и сметая с пути замешкавшихся инвалидов.

…С сего числа закрываются опорные пункты пацифизма — журналы «Тюо корои» и «Кайдзо». За созерцательное отношение к войне уволены профессора киотской философской школы Такаяма Ивао и Такасака Масааки. Опорочивших себя профессоров заменили сторонники философии разгрома Англии и Америки…

…Приступить с текущего месяца к использованию труда заключенных и военнопленных. Военнопленных китайцев направлять на угольные шахты и рудники. При использовании заключенных обращать внимание, чтобы в их руки не попали предметы, которые можно было бы использовать как холодное оружие. Продолжительность рабочего дня — десять часов; для предприятий, где применяется труд заключенных и военнопленных, — четырнадцать. Разрешается привлекать женщин к ночным работам. Запретить производство предметов роскоши (золото, серебро), а также изготовление дорогих тканей (бархат); запретить производить галстуки мужские дороже 4 иен, часы дороже 50 иен, авторучки дороже 5 иен…

Вместо риса выдавать по карточкам смесь толченой пшеницы, вермишели и сухарей…

…С сего числа запрещается печатать в газетах фотографии людей с раскрытыми зонтиками, так как это может стать для врага источником информации о погоде. Запрещается также употреблять выражения типа «жаркий душный день».

Из продажи изъят номер газеты «Майнити», в нем обнаружена фраза: «С бамбуковыми пиками не выйдешь из положения, нужны самолеты». Автор статьи мобилизован в армию солдатом.

…Вооруженные палками жители квартала окружили дом, они ловили вора; когда его нашли в одной из комнат и вытащили на улицу, он оказался мальчишкой лет пятнадцати. У старухи, стоявшей в очереди, он украл две картофелины. Вора вытащили на середину улицы и забили до смерти. «Бороться с ворами — это наш долг, — сказал Хацуко, — и наше десятидворье никогда не позволит, чтобы кто-то нарушал закон, наша улица останется опорой государству!»

Учитывая, что тысячи гарнизонов оказались на заброшенных в просторах океана островах в тылу наступающего американского флота, Армия приняла решение начать строить подводные лодки и снабжать умирающих от голода солдат. Ни один из них не будет забыт.

Ликвидировано Министерство торговли и промышленности. Вместо него создано Министерство вооружения.

Авиационная кампания Накадзима объявлена Первым государственным арсеналом вооружений.

Впредь на всех военных предприятиях рабочие являются закрепленными, уход считается дезертирством и наказывается по законам военного времени. Похвально, что несколько заводов ввело в цехах работу под надзором жандармерии.

В Токио раскрыта шпионская группа. Во главе ее стоял русский агент Рихард Зорге… Его присудили к казни через повешение. Вешали тут же, в тюрьме. Никакой табуретки, которую выбивают из-под ног. Балка под потолком, на ней — петля. Человек стоит на полу. Пол раскрывается, и человек повисает над бездной. Потом петлю перерезают — и тело падает в яму. В этой тюрьме работал мой брат.

Небо казалось бездонным, а аэродромные постройки невесомыми, на крыше ангара семеро солдат в зеленых робах стучали молотками. Подбежал офицер и что-то зло крикнул. Солдаты исчезли. «Семь богов счастья тому, кто полетит вместо меня сегодня», — подумал Ито. По асфальтированной дорожке к полю уже катил странный крылатый снаряд с двигателем-трубой и застекленной кабинкой для летчика.

Его катили мимо бомбардировщика, стоявшего у взлетной полосы. От штабного здания мимо ангаров следом за генералом, испуганно расширив глаза и выпятив грудь, шагал летчик

— Вы должны стоять вон там! — Голос дежурного раздался у Ито над самым ухом. — Десять шагов к северу от штабного здания. Плохо выучили инструкцию. Сегодня ошибаться никому нельзя. — Генерал подал знак, и дежурный бросился к нему.

Ито смотрел на летчика: белой повязки на лбу нет, значит, не будет и ритуальной чашки саке. Ну конечно, сегодня лишь пробный полет, и летит не он, Ито, а этот парень с удивленными глазами.

Крылатый снаряд «Сюйсюй» распластался на тележке, взлетная полоса тянулась перед ним, как дорога в вечность, сейчас первый из японцев взлетит в небо верхом на ракете. «Сюйсюй» — это значит «осенние воды»; чтобы дождаться конца войны, надо пережить осень.

Группа стоявших около снаряда распалась, генерал ушел к башне, чтобы оттуда наблюдать за полетом. Приподняли стеклянную крышку кабины — она сверкнула, летчик застегнул шлем. За выпуклым стеклом его голова казалась головой уродливого насекомого. Последним от самолета отбежал техник. Заработал мотор, из трубы двигателя вылетел язык пламени, крылатый снаряд задрожал и тронулся с места. Сноп огня вспух и раздулся, оставленная самолетом тележка отпала и побежала вихляя, беспомощно прыгая по дымному асфальту.

— Летит!

Маленький самолет-ракета, в котором сидел человек-насекомое, приподнял одно крыло и, уклоняясь от черной надежной реки асфальта, беспомощно качаясь, устремился к ангару. Под крики испуганных солдат он врезался в него. Взрыв! Из черной пробоины в стене повалил дым…

Через месяц Ито было присвоено новое звание, и он получил предписание отправиться в Корею.

— Это будет сюйсюй? — стараясь не выдать страха, спросил он.

— Бака. Мы решили не рисковать. Крылатая бомба, простой и надежный бака, — скаля в улыбке зубы, ответил начальник школы. — Начальник базы там адмирал Кадзума. Явитесь к нему… Что у вас в руках? Самоучитель английского языка? Выбросьте немедленно!

Когда Ито ушел, начальник школы стал мучительно вспоминать. Что-то с этим Ито не так, существовала какая-то ошибка, о которой он знал, но припомнить которую теперь не мог. Он вспомнил о ней, когда война была кончена: канцелярия работала отвратительно, матери погибшего на «Сюйсюй» летчика было послано извещение о смерти сына, но его отправили матери Ито. Погибнуть должен был он.

Они вошли в Хиросиму рано утром, спустились с холмов, еще полных ночной сырости и бормотания малых сов. Дорога, по которой Сатоко тащила за руку сына, обогнула безлюдный, с выбитыми стеклами, неработающий завод и вывела их на берег моря. Здесь знакомо висели около домов сети и пахло гнилой рыбой. Сатоко вела мальчика за руку, тот с трудом поддавался, безразлично и тяжело переставляя ноги, глаза его были полузакрыты.

— Скоро, скоро придем, осталось только найти дом.

Но когда она спросила попавшегося навстречу старика — тот вышел из своей лачуги и стоял лицом на восток грея морщинистые лоб и щеки, — старик вяло прищелкнул языком и ответил, что улица, про которую она спрашивает, совсем в другой стороне и ей надо пройти еще весь город насквозь.

— Дома там стоят редко, тебе придется там все время спрашивать, дома богатые, хорошие, не чета этим. Но люди другие, не каждый ответит. Кого ты вздумала, оборванка, там искать?

Она пошла дальше, волоча за собой ребенка. Главное теперь — найти улицу. Надо торопиться, потому что везде, где они проходили, люди говорили: не сегодня-завтра сюда придет война.

В поселке под Окаяма месяц назад их задержала полиция.

— Эту бабу надо направить в женский рабочий отряд. Будешь работать на заводе, — сказал чиновник к которому привели Сатоко. — Мальчишку — в государственный детский дом.

Но сначала их отправили в фильтрационный лагерь, в бараки для эвакуированных. В одной половине барака жили женщины, а во второй — солдаты-инвалиды с Лусона и из Бирмы. Солдаты с утра рассаживались на солнце у стен и вели бесконечные разговоры о боли в культях и о гниющих ранах. Они рассказывали о черно-зеленых кораблях, подходящих носом к берегу, и о катерах, идущих впереди этих кораблей, о катерах, которые тучей бросаются на остров, где ты лежишь около пулемета в сыром, отрытом, в прибрежном песке окопе.

— Они способны переползать через рифы… — говорили они.

«Надо что-то делать, надо что-то придумать…» И Сатоко пошла помогать на кухню, около которой всегда вертелось с десяток пришедших с воли мальчишек За горсть бобов они помогали выносить помои и чистить кирпичной крошкой миски. И вот однажды, когда мальчишки под вечер уходили, она крепко взяла за руку сына и еще кого-то и, громко крича, что едва нашла их, прошла мимо хмурого, безразличного часового. Выйдя за ворота, протащила обоих до дороги, а когда перестали быть видны крытые серой соломой наклонные крыши бараков, бросила руку чужого мальчишки и пустилась бежать.

И теперь вот он, город той незнакомой женщины, и она идет по нему, волоча за собой сына, оглядываясь то и дело на море — не появились ли уже черно-зеленые корабли?… На улицах все больше народу, но люди не разговаривают между собой, а угрюмо спешат на работу, на службу, в продуктовые лавки, на рынок, запах которого тревожно стоит в воздухе. Где эта женщина, к которой она идет уже вторую неделю? Идет, волоча за собой мальчика. Женщина, которая, увидев его и поняв, кто он, закроет в ужасе рукой рот и, прежде чем заговорить, будет долго-долго собираться с силами.

Начиналась жара. Пыль, пролежавшая всю ночь на холодных камнях, нагрелась и стала легкой. Какой она окажется, эта женщина? Высокомерный мальчишка — такой неопытный, она сразу почувствовала это, — мальчишка, пытающийся скрыть свою неопытность под напускной грубостью. А его брат… Он так и не пришел, она ждала его, как условились, до тех пор, пока не увидела, как выходит из бухты белая шхуна. И вот теперь она бредет по улице незнакомого города, по шумной, переполненной народом, жалко, настороженно всматриваясь во встречные лица. Улица сузилась, стала тихой, зеленой, изогнулась и стала ползти вверх по склону. У домов появились низкие решетчатые ограды, садики, цветные черепичные крыши.

— Видите, сосновая роща и вершина храма? Вам надо идти туда. — Мусорщица, которая объяснила это, снова побрела с совком вниз по улице, шаркая растоптанными ногами.

Вот и дом № 28, сад, подстриженные шары кустов, дом, бумажные стены, но бумага в желтых потеках, ее давно уже не меняли. На веранде, наклонившись, что-то делает женщина: высокая прическа, в волосах отблеск зеленого, идущего из сада света. Сатоко ухватилась рукой за столбик садовой ограды и судорожно сжала детскую руку. Ребенок вскрикнул. Услыхав крик, женщина на веранде подняла голову. Сатоко оперлась о калитку, резко звякнула щеколда, калитка распахнулась. Обе женщины медленно пошли навстречу друг другу. Они шли по хрустящему желтому песку, которым была посыпана дорожка, и расстояние между ними неотвратимо сжималось.

«Странная посетительница, — подумала госпожа Кадзума. — Должно быть, беженка. Будет просить работу или что-нибудь поесть. Нищенка с сыном. Какое у нее грубое, обветренное лицо!»

— У меня нет для вас ни еды, ни работы, — сказала она. — Это частный дом, и входить сюда нельзя.

Нищенка, не отпуская руки мальчика, стояла неподвижно.

— Я пришла сказать вам, госпожа… — Она стояла, уронив руки, прижав их к худому жалкому телу, говорила устало, готовая тут же сесть на землю и больше не подниматься. — Я хочу сказать… Мы к вам…

Госпожа Кадзума вздрогнула, подняла руку и резко произнесла:

— Вы ошиблись. Я не знаю вас.

— Если вы мать Кадзума, то мы пришли правильно. — И, чувствуя, как кружится голова и как дрожат ноги, начала опускаться на землю. Госпожа Кадзума посмотрела на мальчика — и сразу все поняла.

— Как его зовут?

— Я назвала его Суги. Но отец — его брат.

Женщины с ужасом смотрели друг на друга.

Мальчик заметил что-то в небе. Там появился и медленно плыл серый прозрачный крестик. Самолет достиг центра города и от него отделилась точка. Вспыхнуло белое пятнышко — парашют. Стало видно — над ним качается что-то похожее на зерно.

Когда оно пролетело половину расстояния до земли, мелькнуло, вспыхнуло. Рядом с солнцем стало раздувать второе солнце. Земля задрожала, тугой воздух повалил ограду и отбросил в сторону женщин и мальчика. Нестерпимый уничтожающий плоть жар охватил их лежащие тела…

…За четыре года США смогли продвинуться только до Иводзимы, воздушные рейды на Японию слабы и несравнимы с рейдами против Германии, и, наконец, Советский Союз не вступит в войну, а если вступит, у нас на материке достаточно сил, чтобы сдержать Советскую Армию. Главный враг Японии — пораженческие настроения среди части народа. С ними надо беспощадно бороться.

Мы должны помнить, что Черчилль и Рузвельт заявили в Атлантической хартии: после войны им нужны пустые острова; чтобы очистить их, каждый японец и японка будут убиты[10].

Готовить к решительной битве весь стомиллионный народ, исполненный безграничной преданности монархии. Вооружить все живое на императорской земле. Погибая, тянуть за собой противника.

«Дух трех миллионов пик».

Помнить, что сказал до войны генерал Араки: «Если мы вооружим бамбуковыми пиками три миллиона человек, мы победим даже Советскую Армию». Изготовить и выдать бамбуковые пики всем отрядам женского добровольческого корпуса. Победа неизбежна, так как японский народ обладает мистической силой, которая превратит каждого, даже невооруженного, человека в человека-пулю, которая пробьет любую броню.

При невозможности изготовить пики выдать женщинам топоры. Когда враг высадится, каждая должна убить по одному американскому солдату.

Из донесения военной полиции: «В городах и деревнях народ Ямато готов сражаться до конца».

Одобрена инициатива администрации: на некоторых фабриках, в предвидении высадки американцев, приступили к выдаче работницам ампул с сильно действующим ядом.

Я, командующий военным округом Тюбу, утверждаю, что в настоящее время, когда в стране не хватает продовольствия и ее территория превращается в поле сражения, существует необходимость уничтожения всех стариков, больных и слабых. Они негодны для того, чтобы погибнуть вместе с Японией.

Брать пример с командующего обороной острова Иводзима, который, увидев, что бункер, в котором находился его штаб, окружен, приказал принести микрофон и обратился к защитникам острова. «Патронов и воды больше нет, — сказал он, — и все равно те, кто еще жив, должны сражаться до конца. У меня у самого нет другого выхода». И он кинжалом вспорол себе живот. Радио не работало, не важно, слышали или нет солдаты слова своего генерала, его слышали те, кто был в штабе.

Следует неотлагательно вывесить повсюду плакаты. Для крестьян, в деревнях: «Больше сеять, больше убирать, меньше есть!» В городе: «Больше трудиться, помнить о знаменах!» Там же, в городах, в преддверии зимы: «Горячие сердца, холодные руки!» Топлива не будет, грелки в домах разжигать будет нечем.

Идти к командиру бригады не хотелось. Как все люди, ощущающие себя обделенными, он с неприязнью думал о тех, кто составил себе положение, получил образование, в любом разговоре держался уверенно.

Но идти надо было, надо узнать, что записано в личном деле Кулагина.

Комбриг торопился, принял, стоя посреди кабинета, уже одетый в меховую кожаную куртку, в руках летный шлем, принял, как всегда, вежливо, извинился, спросил, чем может помочь. Разговор получался накоротке.

— Вот, зашел, — сказал Цыгун, стараясь не глядеть в глаза, — пустяк, проверочка, мне бы дела офицеров.

— Чьи дела?

Цыгун замялся, говорить одну фамилию Кулагина не следовало, назвал первые, которые пришли ему в голову: двух командиров дивизионов, начпрода береговой базы, потом запнулся и добавил единственную нужную:

— Может быть, сходите сегодня с нами в море? Три катера, на двух командиры молодые, сразу увидим, кто чего стоит.

Оперуполномоченный не переносил качку, и комбриг это знал, распорядился насчет дел, извинился и ушел. Кадровик внес дела.

— Вам будет удобнее работать с ними здесь. Никто не зайдет. Когда кончите, скажите секретарше, я заберу.

Сразу же раскрыл дело Кулагина. «Родственники со стороны отца и матери». Родственников, кроме умершей в детстве сестры, показано не было. Отец умер в тридцать восьмом… Концов нет.

Черна и глуха августовская ночь, темными парусами плывет над бухтою Золотой рог, над Уссурийским и Амурскими заливами, странно притушены огни в прибрежных поселках, отключены маяки, катится осторожно к берегу низкая волна. Медленно ползет над горбами сопок у горизонта светлый квадрат Пегаса, и кружат, словно высматривают что-то внизу, глаза обеих Медведиц. И уж совсем необычно сегодня движение на всех дорогах: между бухтами, между городом и спрятанными в сопках военными городками, радиостанциями и укрытыми зенитными батареями урчат грузовики, глухо топают солдатские сапоги, в порт уже втягиваются, растекаются по причалам безликие, покачивающие штыками и касками колонна за колонной, рота за ротой.

С вечера не ложилась бригада. То у одного, то у другого пирса с грохотом заведется мотор, покрутит на полных оборотах, замолкнет. Или — чуть приоткрылись двери мастерской, выкатили тележку с торпедой, молча повели ее к катеру, что стоит под краном, крышка у торпедного аппарата отброшена, сейчас проглотит черная дыра маслянистую стальную сигару, проглотит с мотором, с винтами, с головой, заряженной четвертью тонны тротила. Трясет молодых матросов: началось!

В штабе плотно завешены окна, быстро входят и выходят люди, на разные голоса звонят телефоны, секретчик сбился с ног: носит, кладет на стол перед комбригом узкие белые листки, на каждом — «секретно».

Разговоры. Каждый не говорит — выкрикивает:

— Карты портов Северной Кореи на все катера выданы…

— Первой высаживается в Расин разведрота капитана Яковенко…

— Головным катер Рассохи, штурман Нефедов, командиру дивизиона идти замыкающим…

— Верно, что вход в Расин заминирован?…

— Пакет из штаба флота, «вскрыть лично»…

— Флагманского штурмана ко мне!

На минуту замолчали и снова:

— Бензина б-100 хватило в обрез на одну заправку. Тыл обещает прислать танкер туда, — жест в сторону карты, в сторону бело-желтой Кореи.

— Порт Расин. Рыбацкий причал. Роту высаживать на него. Вход в порт пристрелян. Следующий порт — Сейсин… Высаживать в ковш около металлургического завода…

— Далеко от города.

— Тогда прямо в порт.

Флагштурман, командиры дивизионов — все вышли, бесшумно вошел кадровик, тихо затворил за собой дверь, замер около стола и произнес вполголоса:

— Оперуполномоченный Цыгун смотрел только одно дело — Кулагина. Папки с личными делами я завязываю своим узлом. На остальных узлы нетронуты.

Оглянулся на дверь. Что-то в этом кадровике всегда нравилось, хотя ни разу ни одним словом, не касающимся службы, никогда не перекинулись. Понимает, чем рискует. Комбриг кивнул. Когда кадровик вышел, отодвинул план Расина, сжал губы. Значит, Кулагин. Потянулся к телефонной трубке.

— Командира первого дивизиона… Да, это я. Вызовите сейчас же Кулагина. Возьмете его с собой. На один из катеров… Ну и что же, что радист? У меня свои соображения.

«Уйдет с десантом — ищи ветра в поле. Война кончится, может, забудется, а то и — награжден орденом, отличился в бою… Пусть будет так».

Без стука — начальник политотдела.

— Ну что, комбриг, не пускает тебя комфлота в десант? Боится: вдруг обойдешь его — катера ведь первыми пустят, можешь и Героя отхватить… Не любит он тебя.

— Сказал — пока сидеть. Но обещал.

Какой будет эта война? Короткой, легкой или долгой, кровавой? Темнит, темнит комфлота, все знает, а молчит. У адмиралов и у лейтенантов войны разные. Солдату на границе и часу на нее хватало; в три — подняли по тревоге, в четыре — тело накрыли плащ-палаткой, в пять — уже мимо прополз немецкий танк…

Больше телефонную трубку не снимал: люди грузят торпеды, и так торопятся — подгонять нельзя.

Когда вышел на крыльцо, на востоке уже серело, за перешейком море, как посыпанное пеплом, вдоль горизонта кучевое облако, выше него — небо с умирающими звездами, на западе, над ломаной черной линией сопок, у крайнего мыса, дырой — древняя звезда Сириус. За ним и лежат тревожные, знакомые только по картам берега.

Посмотрел на часы. Пять.

Ночью в коридоре раздался грохот сапог, забегали люди. В дверь не постучали, ударили.

— Тревога! На выход!

Муж подскочил в постели. Торопливо, ругаясь, оделся и убежал. Проводив его, Таня подумала: «Дело обычное. Еще одна тревога», — и снова легла.

Но на этот раз дом не умолкал: он перестукивался, разговаривал, проклинал. Когда рассвело, она почему-то не пошла на кухню, не стала готовить, а, выглянув в окно, поразилась неожиданной тишине: по дорожкам не бегали трусцой офицеры, не было слышно, как на плацу, по общей команде, делают зарядку матросы.

Покинув Корабль, Татьяна вышла на обрыв, под которым теснились казармы, пирсы, эллинги. Пирсы были пусты, катера ушли. Дивизиона торпедных катеров не было.

И только когда вернулась в дом и прошла на кухню, где уже необычно рано собрались, наперебой говорили, кричали женщины, услышала: «Война!»

Сразу же, вздрогнув, подумала: Нефедов!

Когда прошли залив Посьет, Нефедов отметил на карте: «Миновали границу». На востоке из белесого неподвижного моря уже поднималось приплющенное багровое солнце, справа от катеров горбатился сопками корейский берег.

Открылся широкий вход. Выметывая из-под бортов белую шипящую пену, катера промчались мимо низких коричневых островов, влетели в залив, и Рассоха сразу заметил в глубине его покосившийся, прижатый к берегу причал. Горел подожженный авиацией порт Расин, журавлиные шеи портовых кранов мертво качались в нагретом воздухе. Завидя подходящие катера, выскочили из лодок на причал и бросились бежать рыбаки-корейцы. За одним, судорожно размахивая руками, спешил мальчик. Мужчина остановился, подхватил ребенка и неуклюже, скачками, бросился дальше. Катер уменьшил ход, из люков на палубу уже лезли солдаты в пятнистых маскировочных плащах. «Подхожу левым бортом!» — крикнул Рассоха. Машинный телеграф, все ручки — на «стоп». Зло крикнул матрос — ему солдаты помешали выбросить за борт кранец. Ручка правого телеграфа — «назад». Со взрывом ахнул мотор, катер задрожал, из-под кормы вылетел пенный бурун, корму стало подносить к причалу. Зеленая масса на палубе дрогнула, подалась к борту. Катер наклонился. Первым выбросился на причал молоденький лейтенант: в каске, ворот расстегнут, в руке солдатский автомат. И тут же рвануло — тонко запели осколки, взметнулась желтая пыль, лейтенант споткнулся, поднес руку ко рту. Мимо него бежали, кричали. Разорвалось еще два снаряда. Лейтенант стоял на причале, держа руку на отлете, рукав гимнастерки разорван, около него, торопливо обматывая бинтом что-то желтое и красное, торчащее из рукава, суетился санитар. Следующий снаряд упал в воду.

— Отхожу! — крикнул Рассоха. Катера заторопились и задним ходом, как раки, поползли от причала.

— Солдата, солдата забыли! — высунувшись до пояса из носового кубрика, вдруг закричал боцман. Красное, с рыжеватыми бачками лицо его дергалось. И тогда из люка, дрожа и озираясь, вылез солдат. Он с трудом тащил на себе что-то круглое, зеленое, прихваченное ремнями к спине, на груди болтался автомат. Лицо у солдата было старое, в морщинах.

— Я в кубрик, подумал, проверить надо, а он там! — восторженно кричал боцман. — Все ушли, а он — в углу. Что делать с ним, командир?

Еще два снаряда упали между катером и причалом. Рассоха, скрипнув зубами, перебросил одну из ручек телеграфа — катер толчками пополз снова к берегу.

— Командир, накроют сейчас! — жалостливо выкрикнул боцман.

На берегу уходил, разворачивался в цепь десант, японцы пристрелялись — над причалом брызнули щепки.

— Боцман, с лотом на нос! Будет полтора метра, пусть прыгает.

Катер, содрогаясь, полз вперед, прямо на мель.

— Винты погнем, командир!

Солдат, пригнувшись под тяжестью минометной плиты, обреченно ждал.

Бросая и вытаскивая лот, боцман кричал:

— Два с половиной… Два… Полтора.

Рассоха махнул рукой. Боцман подтолкнул солдата, и тот, взмахнув руками, полетел в воду. Катер, оставляя позади себя желтый, поднятый со дна ил, стремительно покатился назад.

— Ну что? — не поворачиваясь, спросил Рассоха. Нефедов, напрягаясь, всматривался в то место, где упал солдат.

— Ты утопил его. Утопил, Рассоха!

Боцман подошел к рубке. Он отдувался, возбужденный, не в силах поверить: все кончилось хорошо — десант высадили, сами целы.

Катера строились в кильватерную колонну.

— Его бы все равно расстреляли. Трибунал, — глухо сказал Рассоха. — С этим у нас четко. Ему надо было не лицом вперед прыгать, а спиной.

Кулагин уже вылез из радиорубки отсека и стоял, нервно потирая руки.

— Он не дезертир, его что-то задержало. Он не успел. Первый раз под пули, думаешь, просто?

— Заткнись, Нефедов. Я покурю, возьми штурвал. — Рассоха сошел с мостика. — Боцман, дай папиросу! — Губы его дрожали.

«Плита, плита его убила, — тоскливо думал Нефедов. — Сзади ударила и убила».

На берегу начинался пожар. Цепочка штурмовиков с красными звездами пронеслась над катерами, одна из машин дымила и теряла высоту.

Следующий десант высаживали через сутки в Сейсин. Ночь. Горят склады. Они горят у самого берега, и оттого на причалы, на воду ложится красный неверный отблеск Снова портовые краны. На фоне пожарища они торчат, как задранные к небу руки. Порт покинут, никто не стреляет. Катера входят в гавань и осторожно, крадучись, подходят к берегу.

В тыл отступающей японской армии высаживают разведчиков. Частые всполохи на горизонте — там бой. Разведчики, молча, по одному, прыгают с катера и, как тени, исчезают под широко расставленными ногами портового крана. Пулеметные стволы, направленные на город, запоминают их путь. Пулеметы должны их прикрывать, но прикрывать не надо. Над низкой сопкой на мысе качается белый серп луны. Зарождается рассвет. Катера, скрипя канатами, покачиваются на ласковой воде. И вдруг в городе начинается стрельба.

— Прихватил кто-то их, — говорит Рассоха. В багровых отсветах пожара его лицо кажется медным. — Сейчас раненых понесут.

Из темноты показывается человек

— Кто там?! — кричит часовой. Человек в ответ ругается и, дойдя до катера, садится на землю. С болтающихся, повисших пальцев у него капает на землю что-то черное.

Матрос-сигнальщик срывается с места и выносит из кубрика аптечку. Руку бинтуют. Раненый скрипит зубами.

— Он из-за двери, оттуда меня, — говорит разведчик и показывает забинтованной рукой. Рука качается, пугая Нефедова. — Я только открыл дверь, а он из пистолета. Как жахнет. Я упал. Он подошел ко мне, и я его — снизу…

— Да? — с восхищением спрашивает сигнальщик Он первый раз говорит с человеком, который только что убил.

— Смотрю, а это не солдат, — продолжает раненый, — в кофте, гад. У него там лавка была. Пуля хорошо попала — в мясо.

— Кость не задета, — подтверждает матрос.

Небо сереет. На мысе Колокольцева, который нависает над гаванью, из темноты выступает белое здание маяка. Там, как обозначено на карте, у японцев тяжелая батарея. Она не может стрелять в порт, ее огромные длиннорылые пушки поставлены так, чтобы обстреливать проходящие с моря корабли. Из-за мыса раздается один глухой взрыв… Второй… Третий…

— Четыре, — считает Рассоха. — Орудия взорвали. Скоро сюда придут.

Разведчик поднимается, свободной рукой берет с земли автомат и идет от катера.

— Ты что? — кричит ему вслед матрос. — Ты же раненый, оставайся здесь, тебе можно.

Разведчик не отвечает и скрывается между горящими пакгаузами.

В той стороне, где он скрылся, слышится автоматная очередь.

— Ведь вот заядлый какой, — говорит матрос. — Ему бы остаться, а он снова…

Третий день в городе, полном зловонного дыма от горящего в складах зерна, от тлеющих на железнодорожных путях вагонов, от непогашенных брошенных печей металлургического завода, идет бой. Он то накатывается, то отступает. Японская армия пытается прорваться на юг.

Город защищает высаженная в первую ночь разведрота. В порту подрагивают у причальной стенки, трутся бортами два катера.

— Влипли мы с тобой, — говорит Рассоха. На концевом катере барахлит мотор, и мотористы второй день не вылазят на палубу. — Слышишь, уже на улицах стреляют. Вон как пленные зашевелились.

В конце причала лежат зеленой бесформенной грудой захваченные в плен, приведенные сюда японцы. Из груды тел то и дело поднимается одна, вторая фигура. Они прислушиваются к выстрелам, с надеждой всматриваются в голубые дымки разрывов на сопках.

На катере наконец заводится мотор. Он ревет, звук то усиливается, то ослабевает. Фыркнув, мотор замолкает. Из люка показывается моторист, сходит на берег, идет к Нефедову и Рассохе.

— Ну, все, — говорит он и трет о штанину замасленную грязную ладонь. — Моторы хорошие, да их знать по-настоящему нужно. Были бы свои… Это он к нам, что ли?

К катерам бежит солдат, не добежав несколько шагов, замирает и быстро рассказывает что-то Рассохе.

— Там, в городе, — говорит Рассоха, обращаясь к Кулагину, — наши заняли здание. А в нем какие-то приборы и, главное, кабели. Вдруг эти кабели идут к инженерным минам, а? Взлетим все на воздух. Надо сходить посмотреть… И еще — радиоперехват: из Японии идет десант. Представляете, что тут будет?

Кулагин кивает:

— Возьму матроса, схожу посмотрю.

Кулагин уходит.

— Десант? Он же раздавит нас, — говорит Нефедов. Рассоха пожимает плечами. Губы у него воспалены от солнца, от соленой воды, от ветра. Белые лоскутки кожи висят, как бумага.

— Ночью пойдем в дозор, — говорит он.

Катер мерно качается на пологой зыби, за бортом в черной воде купаются звезды. В турели, уткнувшись лицом в ручки спаренного пулемета, спит матрос. Нефедов, жадно глотнув воздуха, опускается — три ступеньки вниз — в рубку. Здесь на столе лежит карта. Желтоватый мыс Колокольцева, как коготь, свешивается с корейского берега в море. По экрану радиолокатора с писком бегает зеленоватый луч. Он вращается, как спица. Спица бежит, оставляя за собой размытые очертания берега и мелкие, тотчас гаснущие искры — отражения волн. Зыбь раскачивает катер, и во рту у Нефедова гадко собирается слюна. «Кислого бы», — с тоской думает он.

В ту ночь, над раскрытой на штурманском столе книгой «Лоция Японского моря», он в который раз подумал о Тане. Вспомнил неожиданно ярко: приоткрытая дверь, легкий запах ее духов — теперь почему-то так пахнет лоция — стук сердца. Сказал: «У тебя такие мягкие, как ни у кого, ладони». Она ответила: «Я ничего не хочу знать о твоих женщинах». Больше она к нему не приходила. Не получилось, не хватило времени. Не захотела?

Он перелистывает страницы, на которых должны быть описания опасностей, которые подстерегают корабль, впервые подходящий к корейскому берегу. Из строчек с незнакомыми названиями — Чеджудо, Гензан, Одецин — всплывает ее лицо. После той ночи для него что-то круто изменилось…

Отложив лоцию, Нефедов бросил взгляд на экран радара и вдруг, холодея, увидел, что желтая спица, вращаясь, теперь оставляет за собой зеленые дробные мазки. Идут какие-то корабли. Оповещения о своих не было — значит, это идут из Японии.

— Командир, проснись, командир! — Нефедов сбегает в каюту, трясет Рассоху за плечо. Тот мычит и отворачивается. — Проснись ты, корабли с моря!

Рассоха вскакивает, трет кулаками глаза. Спал он не раздеваясь, в куртке. Кряхтя, поднимается из каюты в рубку. Зеленые пятнышки ползут. Теперь их много, и никакого сомнения нет — со стороны Японии идет десант.

— Достукались, — говорит Рассоха, и лицо его каменеет. — Они сейчас нам дадут. Вот увидишь, дадут.

— Может, у них локаторов нет? — робко спрашивает Нефедов. — Ты не помнишь: на японских кораблях локаторы есть или нет? Ты разведсводки читал?

— Поди ты со своими сводками…

Если локаторы есть, то японцы должны вот-вот обнаружить катер. И как только поймут, кто это, по нему ударят изо всех орудий. Самое страшное — это когда по тебе бьют из автоматов — все трассы летят прямо в глаза.

— Торпедная атака! — хрипит в микрофон Рассоха. Он занял уже свое место у штурвала и дает самый малый одним мотором. Катер ползет до тех пор, пока на фоне горящего берега не возникает черный силуэт корабля.

— Что это? — шепчет Рассоха, и, когда Нефедов говорит: «Откуда мне знать?», так же шепотом ругается: — Набрали сопляков!

Берег горит красным огнем, языки пожаров вяло поднимаются над черными, причудливыми крышами.

— Это сторожевик, — бормочет Рассоха, дает толчок еще двумя моторами и командует на торпедные аппараты: «Товсь».

Но глаза Нефедова уже рассмотрели: из темноты на освещенное пространство вот-вот выйдет второй корабль.

Боцман и торпедист уже наклонились, правый и левый борт, каждый над своим аппаратом, каждый готов рвануть на себя рукоятки стреляющих, взорвать пороховые заряды, выбросить длинные тела торпед. Задыхаясь, Нефедов глотает слюну, и в этот момент замеченный им второй корабль тяжело и протяжно выплывает на фон пожарища.

— Рассоха, ты видишь, Рассоха! — испуганно кричит Нефедов, но тот уже понял сам. Он снимает руку с электрических кнопок и, волоча тяжелые ноги, идет сперва к торпедисту, потом к боцману, берет каждого за руку, отводит от торпедного аппарата и, приблизив воспаленные, кровоточащие губы, кричит каждому в ухо: «Отставить!»

Затем возвращается на мостик, рывком дает задний ход всеми тремя моторами, и катер, пятясь, торопливо уползает в темноту.

— Свой, фрегат, — говорит Рассоха. — Это наш десант. Чего же это они, дураки, идут, не предупредив?

— Свой, и я это увидел. Свой! Даже раньше тебя увидел, — взахлеб говорит Нефедов. — Оповещения не дали. Тоже — штабы! Чешут задницы… Вот тебе и связь. Принести попить?

Они сидят на пороге рубки, пулеметчики, ничего не поняв, застыли в турелях, ошеломленный торпедист — у торпедного аппарата. Они сидят на пороге рубки и не видят, что со стороны моря на экране локатора появляется еще одна точка. Зеленая муха ползет по мерцающему экрану, неторопливо приближаясь к остальным кораблям десанта. Она идет наперерез самому большому, и вдруг в рубку доносится дробный стук выстрелов. Рассоха и Нефедов вскакивают. На фоне тлеющего берега снопами висят разноцветные трассы — корабли десанта стреляют во что-то крошечное, черное, прижавшееся к самой воде. И вдруг над этим крошечным взвиваются сигнальные ракеты, вспыхивают яркие красные и зеленые. Стрельба разом прекращается.

— Мать твою… своего чуть не расстреляли, — говорит Рассоха и хватает Нефедова за плечо. — Отстал, с экранов исчез, а потом появился. Вот так бы они и нас…

Нефедова мутит. Он перегибается через борт.

Десант входит в горящий порт и там тонко, едва слышно вспыхивает «ура!». Между горящими крышами домов начинают метаться частые вспышки выстрелов. Над мысом Колокольцева поднимается огненный гриб — японцы, уходя, взорвали склад боеприпасов.

Раннее утро. Команды отдыхают. Нефедов замер у трапа. На причале стоит часовой и лежат полуприкрытые рисовыми циновками два тела. Одно из них — Кулагин. Его убили в городе, когда он смотрел кабели. Тревога оказалась ложной — кабели были телефонные. Из-под циновки торчат расставленные вздутые ноги. Зеленые мухи ползают по ним. Около трупов сидит на корточках пленный японец.

— Кулагин… — говорит Нефедов, и ему хочется плакать. Труп лежит уже второй день. Подходит какой-то офицер и объясняет всем, что один убитый — моряк — с катеров, а второй — из десантников, лейтенант — вел через город пленного японца. Их заметил снайпер, пуля пробила лейтенанту голову, но пленный не убежал и уже сутки не отходит от мертвого.

На соседнем причале по-прежнему толпятся другие пленные. Японец с ужасом смотрит туда. Город дымится.

— Зачем он вел тебя? — спрашивает Нефедов.

Пленный не понимает, пугается и молчит.

Лиловое небо разворачивается над причалом, над стоящим около него кораблем. У воды на розовом песке лежат черные длинные пятна мазута.

С корабля по трапу спускается женщина в солдатской форме. Лицо ее плохо видно Нефедову. Она торопливо подходит к темной груде, лежащей на причале, и опускается на колени. Она шарит руками по циновке, потом начинает тихонько плакать. Пленный спит, сидя на корточках. При звуке рыданий он просыпается и отползает на несколько шагов в сторону.

— За что же это они тебя, за что? — бормочет женщина и бессмысленно водит руками по циновке. — Что они сделали с тобой, Нефедов, а?

«Мой однофамилец. Вот это да!» Женщина-солдат начинает раскачиваться. Она раскачивается медленно, то закрывая, то открывая для пленного корабль, воду и отраженные в воде пожары. Спрашивает о чем-то мертвого и, только вдохнув полной грудью нестерпимый зловонный воздух, пораженная, умолкает.

Они так и остаются вчетвером — плачущая женщина, дрожащий от холода японец и двое мертвых.

Рассвет наливает гавань молоком. Желтая вода качается между причалами. Она качается, как ласковые груди женщины.

Перестрелка, затихшая было, начинается вновь. В сопках над городом размашисто бьет пулемет. Синие трассы тянутся от одной сопки к другой, они соединяют их вершины легкими прозрачными мостами.

С корабля на причал спускается майор.

— Слышь, Зина. — Он трогает женщину за плечо. — Шла бы ты на корабль. Уже чай. Шифровок несколько есть. Полковник два раза спрашивал…

— Жить не хочу! — с надрывом говорит она и начинает тихонечко выть. — За что они его, такого молодого, убили? Что он им сделал?

— Японцы опять в городе.

Он косится на соседний причал. Среди пленных заметно движение. Ободренные звуками приближающейся перестрелки, они подбегают к краю причала и что-то выкрикивают, обращаясь к пустым улицам.

— Надо и этого к ним отправить. — Майор кивает на маленькую фигуру, которая жмется к земле.

На соседнем причале часовые начинают прикладами отгонять пленных вглубь, подальше от берега. Японец догадывается о смысле сказанных слов и начинает мелко дрожать. Он дрожит, как замерзшее животное. Внезапно, осененный догадкой, вскакивает и, показывая на убитого, начинает быстро-быстро говорить. Он убеждает, ссылаясь на него, забыв, что его никто не понимает.

— Заткнись, — говорит майор, — он тебя сюда вел. Для чего? Никто с тобой разбираться не будет.

Он поднимает женщину и, поддерживая ее, ведет к кораблю.

Приходит еще один солдат и забирает пленного. На причале остается Кулагин и тот, кого женщина назвала Нефедовым. Они лежат, прикрытые одной циновкой. Добрые зеленые мухи ползают по ним.

Из фиолетового тумана от мыса Колокольцева показываются низкие серые корабли. Это идет из Владивостока еще один полк

Горными реками прокатились по дорогам Маньчжурии и Кореи армии и корпуса, обвалами скатились с перевалов в равнины танки, потоками прошли по разбитым грунтовым дорогам автомобильные колонны, желтыми, красными хвостами тянулась за ними пыль, оседала на каски, на лица солдат, на лоскутные поля гаоляна и сои. Высоко в небе проплывали вереницами голубые самолеты, вспыхивали следом за ними белыми гроздьями парашюты, на перепаханную танковыми гусеницами землю опускались с неба солдаты в пятнистых маскировочных плащах. А впереди катилась такая же неудержимая, тоже разбитая на ручьи и реки, пылью засыпанная, униженная, отступающая японская армия. Желтолицые, ничего не понимающие солдаты, молчаливые, ничего не спрашивающие у своих генералов офицеры. Что стало с оставленными в дотах Хингана, на берегах Амура и Уссури взводами смертников? Успеем ли добраться до портов, где уже, по слухам, стоят наготове пароходы, чтобы отвезти огромную, не знавшую поражений армию на острова? Развернется ли там, как еще вчера уверяли генералы, самое главное сражение?

Но не успевали. Пройдя по бездорожью, перейдя где вброд, а где и по дну реки, на пути у них оказывались огромные, с непривычно длинными стволами танки. У переправ и на железнодорожных вокзалах вырастали как из-под земли парламентеры, которые знали только одно слово и выкрикивали его требовательно, как приказ:

— К-а-п-и-т-у-л-я-ц-и-я!

…Летающая лодка пилота Камацу получила сообщение о взрыве через несколько минут после падения бомбы. Решив произвести разведку, Камацу направил лодку к городу. Первое, что он увидел, — огромное грибовидное облако. «Оно было похоже на гигантскую колонну, увенчанную головой чудовища, — рассказывал летчик. — Давайте пролетим сквозь него?» — предложил он экипажу и, получив согласие, направил лодку в середину облака. Оно клубилось и переливалось всеми цветами радуги. В кабине стало темно. «Я чувствую себя плохо», — пожаловался радист. Скоро весь экипаж потерял способность управлять приборами. Камацу посадил лодку вблизи берега, а сам отправился в сгоревший, дымящийся город на разведку. «Кто со мной?» — предложил он. Вызвались Умеда и Томимура. Они до вечера бродили по окраинам города, не рискуя углубиться в его улицы.

Умеда умер через два года от лейкемии, Томимура — спустя двадцать лет. Камацу страдал от белокровия всю жизнь. Для врачей этот случай представляет особую ценность, так как все действия экипажа записаны в журнале с точностью до минуты.

К японскому народу!

Америка просит всех немедленно ознакомиться с содержанием этой листовки. Мы располагаем самым разрушительным веществом, когда-либо изобретенным человечеством. Одна бомба, снаряженная им, способна разрушить столько, сколько разрушают две тысячи тяжелых бомбардировщиков.

Если вы не капитулируете, мы будем применять эти бомбы, а также другое подобное оружие до самого конца войны.

Мы предупреждаем жителей: бегите из городов!

Сообщения, которые поступают в редакции, противоречивы, однако уже ясно, что сметена с лица земли большая часть города. Убиты почти все жители. Враг начал радиопередачи, из которых ясно, что он собирается убивать так много невинных людей, как только сможет. Для того чтобы выиграть войну, он не остановится ни перед чем.

Из последних новостей следует, что пожар затихает. Очевидцы утверждают, что сразу после взрыва пошел черный дождь — это падала с неба вода, перемешанная с пеплом. Первые раненые доставлены в больницы близлежащих городов.

Колонна кораблей уже сутки как тянется вдоль корейского побережья. Штиль, белая неподвижная вода.

Утром поднялись из воды зеленые, поросшие низкорослыми деревьями острова. На катерах только рота первого броска, сам десант на фрегатах и тральщиках. Нефедов высовывается из рубки, поднимает к глазам бинокль и, пугаясь, видит между зелеными пятнами кустов на островах бетонные глыбы, под каждой черная дыра — дуло орудия.

— Скройся, пока тебя не убили, — шипит Рассоха. Медленно втягивается в залив десант, мучительно осторожно проходит мимо замаскированных сетями бетонных казематов, мимо раскрашенных в желтые, коричневые полосы орудийных щитов… С ума сойти… А впереди уже растут, поднимаются из воды причалы. От пакгаузов, от складов, от портовых зданий выбегают люди, подхватывают на лету брошенные с катеров канаты, набрасывают петли на чугунные тумбы.

— Что так? — думает Нефедов. — Что случилось? Ты понимаешь что-нибудь, Рассоха?

С неподвижно замерших кранов, с черепичных крыш домов никто не стреляет, но солдаты, спрыгнув с катеров, все равно бегут и залегают в скверах, прячутся за домами. В гавань, подрабатывая винтами, медленно разворачиваясь, один за другим входят корабли. Сбегают на набережную, грохочут сапогами солдаты, офицеры, покрикивая, уводят их в глубину улиц. Город поглощает десант.

— В чем дело, командир? — спрашивает Нефедов. — Отчего они не стреляли! Ты как думаешь?

— Хана японцам, — нехотя отвечает Рассоха и облизывает лопнувшие губы. — Хенде хох. Вон их сколько!

В дальнем конце порта прямо к воде выходит взлетная полоса. Там по летному полю суетливо мечутся кучки одетых в зеленое людей. Тонко поют моторы, поблескивая крыльями, разбегается и взмывает в воздух двухмоторный самолет. С одного из кораблей по нему дают длинную очередь. Красные и зеленые огоньки мчатся вслед машине.

— Домой рванул. Не иначе как капитуляцию Япония объявила, — говорит Рассоха. — Может, и верно все кончилось? Начальство знает, да молчит, а?

— Где штурман? Штурман! — Рыжие узкие бакенбарды боцмана возникают у ограждения рубки. — Нефедова ищут!

Рассоха, который стоит, облокотись на турель пулемета, поднимает брови. На причале корейцы в синих блузах таскают мешки с мукой, они носят их, весело скаля зубы, командует ими молодой парень с красной повязкой на рукаве. Швартуется самоходная баржа. Уронила на стенку носовую аппарель, по ней, своротив чугунный кнехт и измочалив настил, выкатился танк, грохнул мотором, повернул башню орудием вперед и пошел…

— Спишь? Правильно делаешь. Война кончится, спать не дадут, — весело говорит Рассоха. Он наклонился над Нефедовым, рядом с ним стоит как-то особо аккуратно и чисто одетый капитан-лейтенант. — Вот тебя и прихватили. Иди, сейчас к стенке поставят.

— Что, что? — Нефедов, который дежурил ночью, с трудом поднимается с койки. — Что случилось?

— Откуда я знаю. Натворил ты что-то. Сейчас поведут в трибунал. Натягивай штаны…

Нефедов послушно одевается, берет фуражку и шагает вслед за капитан-лейтенантом. Они идут к флагманскому фрегату, который белой горой возвышается над последним, прямоугольником врезанным в портовую воду, пирсом.

Капитан-лейтенант, как все штабисты, осторожен, когда Нефедов спрашивает — зачем ведут? — уклончиво отвечает:

— Узнаете.

По узкому пляшущему трапу поднимаются на фрегат, светлым, масляной американской краской пахнущим коридором идут в кают-компанию. Там жарко, шуршат вентиляторы, на столе запотевшие графины с водой, в креслах вокруг стола белые кители — моряки, зеленые — армия. Во главе в белой чесучовой тужурке командующий десантом свой, знакомый комбриг.

— Ну вот, привели. Наконец-то, — недовольно покосился на армейских и быстро Нефедову: — Вы ведь английский знаете?

«При чем тут английский?»

— Не очень.

— Надо очень. Зовите японцев!

Ввели грузного армейского полковника и мосластого, со втянутыми щеками адмирала. Оба вытянулись у двери, но комбриг жестом показал — можно сесть.

— Скажите им, что переговоры продолжаются. Первый вопрос: сколько на этот час в гарнизоне войск?

«Как по-английски «переговоры»? А черт его знает… Хорошо, если «гарнизон» так и есть «гарнизон». Нефедов едва понимал, что случилось, заговорил запинаясь, японцы, услыхав его, переглянулись. Адмирал сказал, что плохо знает язык, полковник не знает его вовсе, он, адмирал, боится, что переговоры будет вести очень сложно. Где переводчики, которые были вчера?

— Они вчера и японский плохо знали. И с переводчиками у них заедало. Так что пусть не придуриваются. Спросите еще раз: сколько у них в гарнизоне войск?

Японцы начали переговариваться. Наконец адмирал сказал, что установить точное число людей трудно: половина частей ушла на юг, с севера все время прибывают новые части. Ориентировочно можно принять — тысяч сорок.

Армейцы переглянулись, это значило: а у нас всего ничего.

— Вчера был отдан приказ прекратить огонь, всем собраться в казармы. До сих пор в городе стреляют. Есть убитые. Почему приказ не выполнен?

— Все части приказ знают.

— Почему они не хотят подписывать капитуляцию? Это саботаж

— У них нет прямой связи с Токио. Гарнизон подчиняется прямо Генеральному штабу.

— Пускай запросят.

— Говорят, уже запросили…

Августовское солнце раскалило сталь, вентиляторы месят влажный воздух. Японцы говорят долго, непонятно, все время просят повторить. Нефедов, путаясь, переводит.

— Мне трудно. Где переводчики? — шепчет он.

В полдень принесли обед. Адмирал пошарил рукой около тарелки и, не найдя салфетки, положил на колени носовой платок. Ели молча. Комбрига вскоре вызвали, разошлись и штабные офицеры. Нефедов остался в кают-компании с японцами. Полковник сидел неподвижно, глядя перед собой бесцветными глазами, щеточка усов беспокойно подергивалась. Адмирал снял с колен и долго складывал носовой платок Внезапно руки его задрожали.

— Сколько вам лет? — разделяя слова, спросил он.

— Двадцать пять.

— У меня были два сына. Они были такие же, как вы.

«Зачем он это?» — испуганно подумал Нефедов.

Полковник зло посмотрел на них, достал из кармана серебряный портсигар, щелкнув, выкатил папиросу и отошел к открытой двери.

Адмирал, с трудом подбирая слова:

— Вы артиллерист?

— Я штурман.

— Мои сыновья были артиллеристами. — Он взял из рук Нефедова стакан и жадно стал пить. — Они мечтали о пути воина… Сколько, вы сказали, вам лет?

— Двадцать пять.

Вернулся полковник, с ненавистью посмотрел на адмирала, молча, неподвижно сел в углу.

В сопровождении офицеров штаба вошел комбриг.

— Получены радиограммы, — сказал он. — Гарнизоны Дальнего и Порт-Артура капитулировали. Передайте им: ждать и тянуть больше нечего, к ночи мы все должны подписать.

По заливу плыли зеленые острова. Взлетная бетонная полоса обрывалась в море стенкой. Ударяясь о бетон, всплескивали волны. Нефедов сидел, свесив ноги, и смотрел, как дозорный катер преследует джонку под соломенным парусом.

— В Японию захотели, — весело сказал боцман. — Поздно наладились. Как думаете, отстреливаться будут?

— Отстрелялись. Все, боцман, скоро и мы домой.

— А что вас на фрегат каждый день таскают? Переводчиков нет?

— Отравились. Корейцы из разведотдела. Было четыре переводчика, пищевое отравление. Замучился я, боцман. Еле отпустили на час.

— Лейтенант, Нефедо-ов! — вдоль стенки бежал матрос, останавливался около каждого катера и кричал: — Нефедо-ов!

— Ну чего, чего орешь, салага? Вот он, Нефедов. Что случилось?

— Командир ваш, Рассоха, зовет. Вон в ту казарму. Быстро велел. Кого-то там задержали. Он сказал — срочно.

В казарме, посреди гимнастического зала, на полу, сидели, подвернув под себя ноги, десятка два молодых парней, все острижены наголо, все в расстегнутых летных комбинезонах, перед ними Рассоха мял в пальцах какую-то бумажку и разъяренно кричал. Он кричал то на армейского сержанта, то на стоящего тут же японца. Тот в летном комбинезоне с повязкой поверх волос:

— Сказано было — построить и вести. И пускай разбираются. Мне-то что с ними делать? А этот тоже хорош, — Нефедову, — рисунками, видите ли, объясняется. На хрена мне его рисунки. Должен я его рисунки разгадывать?… Понимаешь, приказано было: всех пленных отправить в лагерь. Приказано — выполняй. Нет, стали тянуть, опрашивать, дотянули — приехало начальство, а этот, — он ткнул пальцем в японца, — ему бумажку. А в ней «сикрет». Видал, гусь! Тот и прикажи: задержать, разобраться, доложить. Сикрет, сикрет. — Он плюнул. — Допроси-ка его.

Японец, коверкая английские слова, начал что-то говорить. Он бормотал, не отрывая глаз от записки.

— Та-ак… — удивился Нефедов. — На школу самоубийц напали. Тут помещалась школа камикадзе. Он по-английски тоже вроде меня.

— Наплевать мне на то, что они самоубийцы. Вот что, сержант, веди-ка их в лагерь, а этого, с повязкой, оставь. Он что, у них главный?

— Главный.

— Действуй. Значит, так я иду докладывать, а ты с ним поразговаривай. Только по делу, на посторонние темы — не очень.

— Как вас зовут? — спросил Нефедов.

— Ито.

За столом в кают-компании снова японцы. Несколько штабных офицеров томятся на диванах, те, кто успел побывать в городе, рассказывают: магазины, рестораны закрыты, интересного в городе ничего нет, вонь и жара.

— На аэродроме, — вполголоса говорит Нефедов, — есть казарма. Что там было, летное училище, да?

— Не знаю, — отвечает Кадзума. Ему сегодня лучше, слабость не так заметна, руки больше не дрожат. — Спросите полковника.

— Но их старший, Ито, хорошо знает вас.

— Он ошибается. Я никогда не был там и не знаю, чему их обучали.

— За казармой лежит фанерная бомба с крыльями. В нее может залезть человек Ито говорит, что при пробном полете бомбы присутствовали вы оба.

— Я мог забыть. Конечно, я забыл. Может, и было, не знаю.

— Там обучали самоубийц, — говорит Нефедов. — А полет кончился тем, что человек разбился. От курсантов этот факт скрыли.

— Если вы так хорошо все знаете, для чего спрашиваете? — вдруг на чистом английском языке говорит полковник — Там была школа камикадзе, капитан Ито будет наказан за разглашение тайны.

Они остаются с адмиралом в салоне вдвоем: штабники увезли комбрига и полковника на радиоузел говорить с Токио. Про полковника комбриг сказал: «Старая лиса. Боюсь, он знает не только английский, но еще и русский. Тянет. Впрочем, японцев можно понять: шутка ли, целую армию сдают в плен. Если что не так, им обоим конец. Впрочем, пускай потянут, пускай. Завтра с севера подойдут наши… А знаете, Нефедов, адмирал только что прилетел из Токио. Его фамилия Кадзума. Был в составе императорской комиссии. Что-то связанное с атомной бомбой… Пока время у вас есть, попробуйте порасспросить. Терять ему теперь нечего».

Он долго ничего не хотел говорить. Желтолицый, старый, озлобленный, больной человек

— Я прошел весь город насквозь, прежде чем нашел свой дом. Вернее, то, что от него осталось, — наконец начал он. — Дом сперва развалился, а потом сгорел. А сад накрыл оползень… Когда я пришел, там работали санитары… Они дышали через белые марлевые маски… «Мы откопали тут три тела, — сказали они. — Две женщины и мальчик Вы их ищете?» Я искал только одну женщину… Их старший отвел меня ко рву, куда они складывали тела… «Вы не узнаете ее, — сказал он. — Теперь это уголь». Мы осматривали город. А потом пришло распоряжение: взять пробы земли и возвращаться… Два ящика с пробами. Когда мы прилетели в Токио, они оказались никому не нужны… Уже была подписана капитуляция. Ученые, которым мы везли пробы, разбежались… На том же самолете я прилетел сюда… Лучше бы мне навсегда остаться там, в городе.

— Вы сказали, на том же самолете. Значит, и ящики здесь?

— Да. Но в них пепел. Просто пепел.

Корейцы стояли по сторонам улицы, недоверчиво, хмуро всматриваясь: вели пленных японцев, их вывели из казарм, собрали на островах, приказали спуститься с окружающих город сопок Пленные брели, шагая вразнобой, угрюмо глядя по сторонам. Город недобро молчал.

У ворот порта Нефедов встретил колонну с аэродрома: кители, летные комбинезоны, рабочие куртки. Каждый нес вещевой мешок, впереди шагали, зло покрикивая, японские капралы. И вдруг тревожно закричал конвойный, из строя к Нефедову вырвался человек

— Стой! Стой!

Ито вцепился в руку.

— Не торопись, говори медленнее, я тебя не понимаю… Ничего, ничего, я пойду вместе с ним. — Нефедов пристроился рядом.

Колонна, громыхая котелками и распространяя запах ремней и пота, продолжала брести.

— Нас не расстреляют, нет? Куда нас ведут? Я боюсь. Что с нами сделают?

Шагах в десяти впереди шел армейский офицер.

— В лагерь их отправляют. Где лагерь? Откуда я знаю. Ведем на станцию — подгонят эшелон. Тебе-то что? Ты откуда такой взялся? Давай, лейтенант, отсюда! Что такое конвой, знаешь? Убьют, и ни с кого не спросят

Нефедов вернулся к Ито.

— Не бойся, война для тебя кончилась, — сказал он. — Все будет в порядке. Скоро домой.

— Может, меня можно оставить? Может, я успею написать письмо Юкки? Это очень важно: пусть она ждет и пускай никуда не уезжает от матери. Главное, чтобы они не ссорились. Письмо — я успею?

Неожиданно, разом закричали конвойные, колонна изогнулась, повернула на привокзальную площадь. Нефедова отогнали.

Когда он выбрался из толпы, кто-то положил ему руку на плечо. Это был Рассоха.

— Ты бы поосторожнее, — сказал он. — Думаешь, я один видел? Тут глаз и ушей хватает.

— Это же тот летчик, из школы, помнишь. Я с ним сутки разговаривал. Он мне…

— Ладно, пошли. Бензин я уже принял. Скомандовать могут каждый час.

Они ушли в полдень. Позади остался белый, в мареве дрожащий город, толпы корейцев с красными флагами на причалах. Утонули острова, отступил гористый берег, когтистые, вытянутые по ветру облачка неслись в вышине. Идущие с юга волны становились все тяжелее. Катера заливало. Огромный воздуховорот, гигантская воронка, в которую со свистом и ревом втягивался воздух, тайфун, который пришел с юга, с каждым часом усиливался.

Нефедов стоял около штурманского стола и отмечал на заранее проложенной линии время. Провел рукой по карте. У Тани такая же гладкая кожа. Она лежала, закинув руки за голову, — одеяло, простыня, халат на полу, в комнате достаточно света, хорошо видны дурацкие часы над кулагинской койкой. Он рассказал про них, про Тосю, она поморщилась: «Уговори снять». Где-то далеко в конце коридора заиграла и испуганно смолкла — глухая ночь — музыка. Таня все время останавливала его:

— Думай что делаешь. И не спрашивай меня…

Катер вздрогнул и повалился набок Шторм набирал силу. Если ураган сформировался в тропиках, то он будет только усиливаться. Придется прятаться в каком-нибудь из корейских портов.

Зеленый вал залил окошко иллюминатора. Затрясло. Рассоха стоит там наверху у штурвала весь мокрый до пят. Надо подняться наружу и сказать: «Я постою, иди, переоденься, обсохни». Рассоху ждет жена. Ждет ли его Таня?

— С утра радио стало предупреждать нас о том, что ожидается выступление императора. Ровно в полдень, с опозданием на одну минуту, когда вся страна замерла, когда остановилось движение на улицах и только в небе раздавался рокот американских самолетов, в радиоприемниках послышался глуховатый тихий голос. Это был он! С чувством покорности слушали мы того, чей голос за все долгие годы не имели права слышать, слушали, потому что это был конец, потому что это была сама смерть.

Мы стояли, опустив головы, женщины плакали, рядом с ними жались испуганные дети. Император говорил на придворном диалекте, непривычном для нас, но мы понимали. Он говорил о бомбах, которые были сброшены. Он сказал, что их применение угрожает всему человечеству. Это было нам не очень понятно. Во время его речи мой брат был в Нагасаки, на самой окраине города, где сохранилось несколько зданий. Он тоже слушал императора, а над городом кружились американцы. Им нужно было знать, чем стал этот город спустя несколько дней после взрыва. «Я думаю, если бы они могли взять кровь у людей, то поднимали бы их за волосы в кабины самолетов. Им нужно было знать, что сделалось с нашей кровью», — написал мне брат.

Выслушав речь императора о капитуляции, адмирал Матоме Угаки приказал приготовить свой самолет. Начальник штаба спросил у летчиков: согласны ли они провожать адмирала и умереть вместе с ним?

Это было на аэродроме Оита. Одиннадцать машин, двадцать два летчика, поднялись в воздух и легли курсом на Окинаву. Через два часа, в 7 часов 24 минуты, радиостанция Оиты приняла голос Угаки: «Я проклинаю нашу неспособность защитить Родину и уничтожить врага. Высоко ценю усилия всех моих офицеров…» Потом раздался треск и удалось расслышать: «…самолет тонет».

Никто не видел их. Они не долетели до Окинавы. Они заблудились. Лететь два часа над океаном, имея перед собой только паршивый авиационный компас… Израсходовали бензин и по одному садились на воду. Самолет держится на плаву примерно четверть часа…

Адмирал Ониши прослушал речь императора у себя в штабе. Прежде чем покончить с собой, он отправил с офицером-порученцем два письма. В письме летчикам своей части адмирал написал: «Не забывайте, что вы — японцы. Вы — самое ценное, что есть у нации. С воодушевлением, обычным для отряда камикадзе, трудитесь на благо Японии и мира во всем мире».

Послание жене заканчивалось так:

Мне легче,

Я чувствую себя, как светлая луна

После окончания бури.

Для образованного японца сочинение стихов было ритуалом. Таким же, как самоубийство. Самоубийством в дни капитуляции кончили тысячи человек

22 августа 1945 года десять юношей из группы, которая называла себя «Группа спасения империи и уничтожения иноземных захватчиков», захватили холм Атаго. Шел дождь. Толпа под черными зонтиками молча наблюдала за ними. Юноши связались одной веревкой, пропели национальный гимн и, достав пять гранат, сорвали с них предохранители.

На теле старшего нашли записку:

Напрасно цикадовый дождь

Идет на побежденные холмы и ручьи…

После того как была сброшена бомба и ветер унес на север дым от ее взрыва, у берегов Японии был сбит американский самолет. Лейтенанта Маркуса Мак Дилда подняло из воды японское сторожевое судно. Его не отвезли в лагерь для пленных летчиков под Фукуока, а тут же, в порту, повели на допрос.

— Что за бомба сброшена на город?

— Атомная, — лейтенант уже слышал выступление президента.

— Как она устроена?

Его начали бить. Били до тех пор, пока окровавленный летчик не прошептал, что знает устройство нового оружия.

— Длина бомбы двенадцать метров… — начал он.

— Дальше!

— Внутри у нее свинцовая перегородка…

— Дальше!

Каждое его слово записывалось.

Лейтенант о строении атома имел самое смутное представление.

Те, кто допрашивал его, готовы были верить чему угодно. Специальным самолетом Маркуса Мак Дилда доставили в Токио. Десятого августа он был введен в комнату, где за столиком сидел печальный пожилой человек в кимоно чайного цвета. Их оставили вдвоем.

— Рассказывайте.

Мак Дилд повторил свою ложь слово в слово.

— Я физик. Я учился в Соединенных Штатах пять лет, — сказал его собеседник и вызвал охрану. — Уведите!

Но Мак Дилда не успели казнить. Его отправили в лагерь на другой стороне Токийской бухты. Тринадцатого августа туда к причалу подошел десантный корабль под звездно-полосатым флагом. Спрыгнувший на берег полковник сбил пистолетом замок и ногой распахнул ворота. Около ограды стоял, ухватившись руками за колючую проволоку, человек в форме летчика и плакал. Это был Мак Дилд. Он спасся от смерти трижды: когда был вытащен из воды, когда ему не отрубили голову после первого допроса и в Токио, когда раскрылась его ложь. Но он не знал, что спасся и четвертый раз — его ведь не отправили в Фукуока. А там, выслушав речь императора, охрана лагеря погрузила пленных на грузовики и вывезла их за город. В роще летчикам завязали глаза, а руки прихватили ремнями к туловищу. Весь мир обошла фотография: на коленях стоит темноволосый курчавый пожилой летчик, на глазах у него прямоугольная повязка, коротконогий офицер в очках и белой рубашке занес меч… Фукуока — это частокол труб, черные и желтые дымы, но вырвавшись отсюда и отъехав по дороге, снова видишь горы, водопад, кусты, зеленую траву, вспененные мелкие речки и зеркальные, отражающие ясное небо озера…

Необычно хмурым было в тот год августовское небо над страной. Туманной дымкой затянуло обычно открытую вершину Фудзи. Страна замерла. Кончилась война, но не кончились страдания людей.

Тянутся, тянутся по дорогам толпы беженцев. Встречаются, перемешиваются кучки людей, покинувших свои жилища — сгоревшие здания Токио, превращенные в черную пыль дома Хиросимы и Нагасаки. Расспрашивают друг друга в тщетной надежде узнать судьбу родных и близких.

Свой велосипед ками-шабан остановил около решетки городского сквера у моста и призывно крикнул. Первыми прибежали, как всегда, Норико и Канэ. Ками-шабан снял с багажника пестро раскрашенный ящик и прикрепил его поверх руля, затем взял подвешенную под рамой сумку, достал из нее пачку картинок, изображающих историю Момотаро, — мальчика из персика, победившего людоедов.

Он вставил картинки в ящик, и дети увидели за передней стеклянной стенкой берег реки, согбенную старуху и плавающий у самого берега розово-желтый плод…

— Смотрите, летит самолет! — крикнул Канэ.

Ками-шабан не торопясь вытащил картинки из ящика, взял велосипед за руль и повел его, как ведут за рога послушную корову. Самолет летел высоко. Белые облачка в небе висели неподвижно.

Норико и Канэ отошли к парапету на мост. Там они прислонились к каменной стенке и подняли лица.

Они стояли так, что их тени падали на камень.

Две тени на каменном парапете моста можно видеть и сейчас.

То, что ему лучше всего быть, когда он вырастет, борцом, Исигуро понял рано: в четырнадцать лет он весил восемьдесят килограммов и мог шутя вытолкнуть из круга взрослого. Боролись обнаженными, в легких поясах фундоси. Исигуро уже тогда начал отращивать волосы, чтобы перед выходом на помост собирать их узлом на макушке. Ему нравилось долгое, неторопливое вступление, которое предшествовало борьбе.

В восемнадцать лет он одержал победу над приезжим борцом из Киото, который не решался уже выступать в больших городах и вместе с группой таких же сошедших с большого ринга, как он, объезжал маленькие городишки, не гнушаясь даже выступлениями в деревнях.

И вот теперь Исигуро сам сидит на камне в переулке около дома, вспоминая. Прошел какой-то десяток лет, и ему самому пришлось осторожно выбирать противников и избегать больших городов, где так много появилось перед войной молодых, сильных, толстых парней с наглыми самоуверенными глазами и блестящими жирными волосами. Сразу же после начала войны его призвали было в армию, в продовольственный склад, но врачи нашли болезнь сердца и его отпустили.

А теперь он с утра должен думать, как заработать на обед. Выступления борцов не проводят, некому смотреть их. Когда конец этой войне?

Его мутило от голода, он встал с камня, сделал несколько шагов, шумно набрал воздуха…

Белый снизу и почерневший сверху от пламени камень отвезен в карьер — место захоронения камней Хиросимы.

Яно Гоити выписали из больницы без его согласия, больничная машина отвезла старика и высадила у порога дома. Шаркая растоптанными ногами и держась рукой за фанерную перегородку, он брел к себе. Дверь оказалась не закрыта, он вошел и, опустившись на циновку, долго приходил в себя.

— Мицуко-сан, — слабым голосом окликнул он.

Шаги прекратились, скрипнула и поехала в сторону дверь, в проеме показалось побитое оспой доброе лицо соседки.

— Вы вернулись, вы теперь лучше выглядите, — сказала женщина. — Могу я что-нибудь сделать для вас?

— Когда они выбрасывали меня, они что-то говорили про капельницу.

Женщина смутилась.

— Теперь у нас очень строго.

— Вот, — сказал он и протянул ладонь, на которой лежало несколько смятых бумажек. — Я заплачу.

— Ну, разве что так

Ночь он спал плохо: сон рвался на куски.

Рано утром пришла Мицуко, ловко повесила на стену капельницу, обмотала руку старика резиновым жгутом, попросила поработать пальцами, протерла кожу спиртом и ловко всадила чуть ниже сгиба руки в голубую вздутую вену острую иглу.

Спасательной командой, которая работала через полмесяца после взрыва, в пепле была найдена стальная игла для внутривенного вливания.

Полицейский Ясано Кидаи заглянул под мост и увидел спящего под кучей тряпок мужчину. Рука спящего была повернута ладонью вниз, выше запястья начиналась татуировка — дракон. Это тот самый дезертир, которого уже месяц как разыскивают за двойное убийство!

Кидаи повезло.

Из-за угла на набережную вышел патруль.

Окружили мост, и тогда Кидай, спустившись к воде, крикнул в полутьму, ящикам и зловонным кучам старого тряпья:

— Можешь выходить, нас пятеро. Не хочешь? Тогда стреляю.

Некоторое время под мостом было тихо. Потом раздались слабые голоса. Невидимые люди, плача, уговаривали кого-то. Наконец с грохотом перевернулась и упала картонная коробка и из-за нее на свет, затравленно вертя головой, вышел человек

— А ну, отверни рукав, — сказал старший патруля. — Он. Татуировка его. Тебе не повезло с нами.

Задержанный не ответил.

Старший достал из кармана наручники, защелкнул один браслет на руке дезертира, а второй, звякнув цепочкой, на руке Кидаи.

— Отведешь в участок. В случае чего можешь разбить его голову о мостовую.

Полицейские засмеялись, Кидаи потянул бродягу за собой.

Они отошли от моста всего шагов на десять…

Под слоем пепла и камней, которыми была завалена улица, были найдены наручники с костями двух соединенных ими рук.

Этого дня они ждали всю неделю. На остановке у афишной тумбы, где они обычно назначали свидания, Синоко сказала:

— В понедельник мои уезжают в деревню. Автобусом, в четыре часа.

— Наконец-то. Я думал, они никогда не уедут.

— Какой ты нетерпеливый! — Синоко покраснела. Они встречались целый год, но никогда еще не оставались наедине.

— Нетерпеливый… Меня могут забрать в армию. Уже взяли тех, кто старше.

— Война вдет к концу, но я согласна, — она сама испугалась того, что сказала.

В город Такеути приехал с севера, с Хоккайдо, поступил на жестяную фабрику, где делали металлические фляги для солдат, котелки и корпуса противопехотных мин. Там же работала Синоко.

Ночью он уже не спал, вертелся на жесткой циновке, то и дело протягивал руку, поворачивал к слабому звездному свету будильник. Когда стрелки сошлись на четырех, Такеути вскочил, сполоснул лицо.

К дому, где жила Синоко, подошел, когда улицы уже запрудила утренняя толпа. Увидел: дверь приоткрыта. Осторожно, вздрагивая, поднялся на второй этаж, раздвижная дверь тотчас поползла в сторону.

— Скорее, скорей!…

Они шумно выдохнули и, слабея, опустились на циновку.

— Погоди, — прошептала она, — я сниму пояс.

Их пепел перемешался.

Кавасаки, на котором плавал с напарником Дайсабуро, подошел к базарному причалу, когда все места у стенки были уже заняты. Пришлось швартоваться к шхуне. Она покачивалась, скрипела, швартовый конец принял какой-то старик

— Помоги! — крикнул Дайсабуро инвалиду-напарнику, и тот стал вытаскивать из трюма на палубу корзины с блестящей тяжелой рыбой.

Дайсабуро занял место в торговом ряду, вывалил тунцов на металлический лист, установил корзины под прилавком и начал торговать.

Подошла женщина и спросила цену. Дайсабуро приподнял бок самой большой рыбины.

— Ты когда-нибудь видела такую? — спросил он. — Отрезать?

Он поиграл ножом и провел им по рыбьей спине.

Женщина колебалась.

Раздались крики. Люди бросились бежать вон из рядов.

«Американские самолеты, будут бомбить», — понял Дайсабуро. Он знал, где здесь прятаться, забежал за пакгауз, нашел вход в подвал и нырнул в него.

Грохот взрыва донесся глухо. Стены подвала покачнулись, потолок рухнул…

Тело обнаружено под грудой кирпича и щебня. Рядом с телом лежал нож, к лезвию которого прилипла рыбья чешуя.

Учитель Икку в этот день встал рано, заварил зеленый чай, сидя на толстой подушке, стал прихлебывать. Сегодняшний день надо использовать для написания статьи в «Учительский журнал». «Портовый город налагает определенные обязанности» — такой фразой хотел закончить Икку статью.

Выпив чай и сполоснув пальцы в чашке с водой, он взял лист бумаги, кисточку и начертал на листе несколько слов: ему хотелось, чтобы к тому времени, когда он сядет писать статью, уже были готовы несколько предложений, таких же лаконичных, отточенных и убедительных, как фраза о портовом городе.

Посмотрев на часы, он увидел — пора выходить.

Выйдя, стал поджидать вагон. Трамвай появился, подрагивая на стыках. Стараясь не толкать друг друга, люди начали в него влезать. Стекол в вагоне нет.

Икку сжало со всех сторон. Он замер, ощущая телом портфель, бедра и локти соседей. «Смотрите-ка, самолет!» — крикнул кто-то. «Американский самолет». «Но тревоги-то не было — самолет наш, иначе бы открыли огонь».

В остове трамвайного вагона среди обугленных тел найден замок от сгоревшего портфеля и клочок бумаги со словами «определенные обязанности».

Отчего ему пришла мысль написать продавца, он и сам не мог сказать, но эта мысль, однажды запав в голову, уже не покидала его.

В то утро Идзумия поднялся, дождавшись, когда лавки в городе откроются, вышел из дому.

Комэя[11] старого продавца была разделена перегородкой на два помещения: в передней стояли весы, на конторке лежали счеты и пыльная книга для записи имен тех, кому комэя-сан когда-то давал рис в долг. В задней, более просторной, части лавки стоял золотистый мешок из толстой соломы.

— Я хотел бы купить немного риса, — сказал Идзумия, когда комэя-сан перестал ему кланяться. — Вот моя карточка, я куплю совсем мало.

— Вчера не привезли ни одного куля, — ответил лавочник. — Не знаю, что будет дальше. Этот последний.

Они прошли за перегородку, и комэя-сан, взяв с полки длинный остроконечный инструмент наподобие стамески с желобком, осторожно воткнул его в золотисто-желтый куль. Он вытащил стамеску, в желобке застряло несколько зерен, а рисовая солома, как только комэя-сан извлек свой инструмент, сама плотно закрыла отверстие.

— Прекрасный рис, сейчас такой — редкость, — сказал Идзумия. Старик стоял вполоборота к двери, из двери на него плотным потоком падал свет. Оттого, что в этом потоке густо плавали золотистые пылинки, свет казался твердым на ощупь. «Он — подобие наклонной стеклянной колонны», — подумал Идзумия.

Свет падал на лицо старика так, что на нем была видна каждая морщинка, совокупный рисунок их открывал то, что так тщательно скрывал старик он был не тем, кем старался казаться, у него было загадочное прошлое, и на это прошлое он, Идзумия, должен был намекнуть в рисунке. Надо было скорее донести до листа бумаги это выражение, эти морщины и этот безразличный поворот головы. Он взял пакетик с рисом и быстро вышел на улицу. Дойдя до дома, бросил на низенький стол бумажный хрустящий плотный лист, обмакнул кисточку в одну из чашечек с водой и занес руку для того, чтобы одним взмахом нанести профиль старика.

В пепле найдены десять фарфоровых чашечек, которыми пользуются художники, работающие акварелью.

Индзя Танимото первый раз был арестован за мелкую кражу и отсидел всего два года. Второй раз его судили за участие в ограблении. Отсидев еще шесть лет, он вышел, был призван в армию и отправлен вместе с саперной частью в Китай. Там уговорил приятеля пробить ему киркой плечо. Отлежался в госпитале, был демобилизован, женился на женщине вдвое старше себя и теперь жил у нее в деревне в десяти километрах от Хиросимы.

Взрыв он услышал, когда перебирал в сарае рисовую солому — хозяйка собралась сменить подстилку у кур. Выйдя из дверей, увидел, как в стороне моря над пологими зелеными холмами медленно поднимается огромное черное облако. Облако не успело начать движение в глубь острова, когда на нижней плоской части его показались багровые отблески. «Город горит», — понял Танимото, и ему сразу пришла в голову мысль, что здесь можно будет поживиться.

Он разыскал мешок, захлопнул дверь в сарай, подпер ее лопатой. Поднялся на холм и присвистнул. Перед ним, расцвеченный огнями пожара, умирал город. Языки пламени плясали над каждым из домов, дым поднимался густыми клубами. По всем дорогам из города текли, разливались, становились все полноводнее пестрые ручейки — толпами бежали люди.

«Надо подождать, пусть они уйдут подальше», — решил Индзя.

Толпа бегущих уже достигла холмов. Люди сворачивали с дороги, в изнеможении падали на траву, не кричали и не плакали, молча садились, поворачивались лицами к горящему городу и, судорожно глотая слюну, смотрели. Над черной от дыма и летающей сажи долиной стояло красное зарево. А когда огонь начал опадать, над людской толпой поднялся ропот. К крикам тех, кто искал близких, прибавился плач детей. Танимото поднялся и, оглядываясь по сторонам, торопясь, пошел вниз. Он был похож на человека, который ищет свою семью, и никто не обращал на него внимания.

Когда начало смеркаться, он забрался в куст ивняка, примял его, постелил мешок и лег. Лежал, не засыпая, до утра, то и дело приподнимая голову и удивляясь: отчего начала светиться черная, невидимая в темноте долина?

Это светился огонь под пеплом.

Утром он спустился с холма. Пуст и страшен лежал перед ним город, жаром *и гарью несло от него, черным полем протянулся от моря до рыжих, раздавленных холмов. Курились над ним дымки и стояли, как развалины мертвых храмов, красные и черные, измазанные сажей, остатки стен. Не было деревьев, не было трамвайных столбов, лишь торчали их черные, неотличимые, гладкие стволы. На пепелище, как ни торопился Танимото, уже появились люди. Они горестной вереницей переходили от одного пепелища к другому, брели ошеломленные, бессильно загребая ногами, вздымая дымки из пепла. От дымного воздуха ело глаза, першило в горле, мучила жажда, и тогда люди направлялись к каналам, но вместо воды в них медленно двигалась черная жижа. Те, кто не имел сил больше терпеть, становились на колени и, зачерпнув ладонью черную воду, вливали ее в рот…

Никто ничего не спрашивал, никто не плакал. От развалин уже начал подниматься сладкий запах, но страшнее этого запаха и вида разрушенных домов были крики: «Воды! Воды!…» Это кричали из-под развалин раненые. Их крики с каждым часом становились все слабее и к полудню затихли.

За день Танимото обошел центральную часть города, заглянул в несколько руин, берегом канала вышел на окраину и, дойдя до кварталов, где дома были только разрушены, но не тронуты огнем, стал обходить здания, пролезая под рухнувшие балки, разбирая упавшие шкафы и вскрывая ящики. В одной руке у него был мешок, а в другой — палка. Когда мешок был набит, он остановился и сел. Ладони его были испачканы в саже, белый пепел лежал под ногтями. Лизнул — пепел странно обжег язык Танимото откашлялся и сплюнул: легкие, забитые сажей сгоревшего города, выбросили сгусток черной мокротины. Блестящий грязный плевок остался лежать у мешка…

Он умер спустя два с половиной месяца. Вначале стал жаловаться на слабость, затем тело покрылось темными пятнами. При обследовании в больнице, куда он был забран насильно (соседи рассказали, что он посетил пострадавший город), был признан безнадежным.

Таня стояла у плиты, следила, чтобы из металлической кружки не убежала коричневая подрагивающая жидкость. Кофе был желудевый, простой, рассыпной, купленный в магазине, чай кончился, и она решила попробовать сварить старую пачку. В керогазе качалось розовое, синее пламя. Она потянулась, чтобы уменьшить огонь, и в этот момент услыхала:

— Бабы, ужас-то какой: в штабе, говорят, объявление висит — наших двоих убили! Подумать только.

Женщины у плит загалдели: кого, где?

— Дура, кто тебе скажет — где. Война!

Коричневая жидкость взрывом вылетела из кружки. Как выбежала из кухни, как пробежала коридор — не помнила. Накинув кофту, — ноги заплетаются, только бы не упасть, — помчалась к штабу.

У дверей уже стояли молчаливые матросы и женщины. С белого, с черной каемкой листа сорвалась, упала к ее ногам фамилия. Он!

— Твой ведь тоже ушел? — спросил кто-то. — Не бойся, тут не он, тут какой-то Нефедов.

Покачиваясь, побрела назад. Дома долго сидела на кровати молча. В глаза бросился висящий на стене, полуприкрытый газетой, мужнин китель. А Нефедова больше нет… Встала и безмолвно начала собирать вещи. Что оставила, не помнила.

Когда проходила пропускной пункт, дежурный матрос спросил:

— Почему с чемоданом?

— Тут белье.

— Проходи!

Подошел автобус, затолкала чемодан под сидение. Сидела, не замечая, как текут мимо — порыжелый склон сопки, карьер, в котором экскаватор сгребает мелкие желтые, серые камни. Наконец появилась городская окраина, первые дома, проплыл Гнилой угол. Автобус перестало трясти — выехали на асфальт. Началась улица.

От последней остановки до вокзальной площади шла пешком. Болели, чемодан оттянул, руки. В очереди у кассы стояла недолго — московский поезд завтра. Где ночевать? Какая разница — прямо здесь, в зале.

Осталась. Поняла — Нефедов…

Ветер развеял дым от сожженных полей гаоляна. Волны замыли на песчаных пляжах следы солдатских сапог и танковых гусениц. Кончилась война на Тихом океане. На половину земного шара раскинулись ее фронты. Через водную пустыню за тысячи миль везли на нее в судовых трюмах солдат из Америки, через бескрайнюю сибирскую равнину тащили в теплушках краснозвездных уроженцев Поволжья и Казахстана. А еще — японцы, китайцы, австралийцы, жители Вьетнама и Филиппин… Миллионы со всех концов океана.

Это была особая война. Не было никогда таких боев на море. Тысячи судов, десятки тысяч самолетов. Невиданные корабли с плоской палубой, с которой, как с аэродрома, взлетают машины. Большие и маленькие корабли, способные подходить носом к берегу и высаживать роты солдат и взводы танков.

Но столкнулись не только корабли и солдаты. Сошлись народы, по-разному понимающие, что такое добро и зло, полагающие за счастье разное, по-иному считавшие свое место в мире. Разными, не похожими были у них боги, по-разному думали и воспринимали вселенную их ученые, художники и поэты.

Японец оказался существом загадочным. Судьба его осталась так и не понятой. А ведь это был народ, веками приученный к беспрекословному повиновению, который в повиновении ощущал свою силу. Он следовал известным только ему обычаям и предписаниям, их истинности веками учили красочные предания и легенды. Он выигрывал одно сражение за другим, и это укрепило его веру. И вот теперь на него обрушилась война небывалая — война машин. Все рухнуло, погибло то, чему столетиями поклонялся он, а если не погибло, то оказалось не нужным. Что могла значить в такой войне покорность? Зачем собрались на мысе Марпи-Пойнт тысячи? Какой прок был от жертвенности юношей с белыми повязками на головах? Для чего садились они в кабины обреченных на крушение самолетов? Что толку от готовности четырех тысяч моряков, посланных на гигантском корабле к дымящемуся острову Окинава? Убежденность столкнулась с рассудочной необходимостью. Никогда жертвенность не оказывалась столь бесполезной.

Война кончилась одним грандиозным взрывом. Кончилась огнем, взметнувшимся до самого неба. История схлопнулась, часы во всем мире остановились. Они остановились, чтобы начать отсчитывать новое, совсем другое время.

Берег у мыса Херсонес — это голая продуваемая морскими ветрами степь. По выжженной земле стелется желтая колючая трава. Невдалеке на окраине Казачьей бухты стоит небольшое белое здание — детский сад. День за днем из него сюда на прогулку приходят дети. Их приводит, на вид еще молодая, одетая в темное, женщина. Дети разбегаются по степи, из-под их ног прыскают в стороны пятнистые юркие ящерицы. Дети ловят их, а над степью парят прилетевшие от маяка хищные чайки. Маяк стоит на самой оконечности мыса. Здесь много раз грузились на пароходы последние из покидавших город отрядов. Красные, белые, русские, немцы, румыны. Лодками, катерами, а то и вплавь добирались до судов брошенные генералами солдаты.

Таня наклоняется и поднимает из травы тусклую медную пряжку с иноземным орлом. В траве остается лежать почерневший обрывок ремня. Рядом — осколок красной пластмассовой крышки. Крышка от банки, в таких немецкие солдаты хранили сахар, соль. На осколке окончание имени солдата «hell». Его звали Михель. Таня кладет осколок на место и оглядывает степь: что делают дети?

Детей не интересуют рассеянные под ногами приметы прошлого, они продолжают играть, трава им кажется мягкой, а чайки добрыми.

В Крыму, в Севастополе, живет еще один человек, который хорошо помнит Гомеру.

На набережную к штабу флота, напротив которого в воде на каменном постаменте стоит белая колонна — Памятник погибшим кораблям, — каждый вечер приходит адмирал. На старой поношенной тужурке — редкие орденские планки. По ним каждый опытный человек определит — моряк воевал только в короткой войне на Тихом океане. Адмирал доходит до парапета, останавливается и долго смотрит на памятник. Он вспоминает день, когда армейский штаб ему сообщил: среди погибших в Сейсине есть и ваши люди. И назвали — Кулагин и Нефедов. Он разрешил тогда начальнику политотдела повесить объявление.

— У нас должны быть свои герои, — сказал начпо.

А ведь хотел задержать, проверить…

Иногда с ним на улице здороваются незнакомые люди. Наверное, они жили в Корабле. И еще — каждый раз, читая в газетах про управляемые по радио самолеты и роботы, он вспоминает катер, едва не ушедший в Японию.

За памятником, на дне, перегораживая вход в бухту, лежат остовы кораблей. Они лежат цепочкой.

Раздается едва слышный звонок. Это закрывается Аквариум, здание, в подвале которого за прозрачными стеклами плавают безразличные ко всему рыбы.

Он поднялся, как всегда, рано, вышел на крыльцо, потрогал только что поставленные новые перила. Качаются, надо прихватить гвоздем. Не сходя со ступенек, шуганул кур. Белые трусливые птицы брызнули в картофельную ботву. С картошкой он просчитался — купил не тот сорт, подвели венгры. На будущий год рассаду надо брать только у своих.

Будущий год… Сразу за огородом он выкопает пруд и заселит раками. Насчет раков никто еще в районе не чешется, а ведь город возьмет — там на каждой улице ресторан или кафе. Он вспомнил, как матросы приносили ему в Гомера крабов. Он расплачивался за них не махоркой, а папиросами. Крабов было много сразу за кулагинским эллингом. Кулагин… Это из-за него и поперли, выбросили его, как тряпку.

— Слышь, подай молоток! — это жене.

Он начинает осторожно постукивать по гвоздю. Палец бы не прибить. Все надо делать осторожно. А как боялся: выгонят без пенсии! Обошлось — война кончилась, все забылось, все списали на Победу.

Адмирал Кадзума умирал в американском госпитале. Что врачи — здесь недавние враги, он не понимал: его привезли уже с помутненным рассудком. Привезли, потому что свои, японские, определили: «У него эта, новая, болезнь». Сначала выпали волосы, потом ослабели ноги, стало трудно ходить, наконец измерили число красных кровяных шариков, и все закачали головами.

Военные следователи много раз спрашивали его: «Где ящики с пеплом, которые вы вывозили с собой?» Он отмалчивался — привезти ящики был приказ императора, и он не выполнил его.

Настоящую причину болезни знает только он сам. Когда-то он сказал русскому лейтенанту: «Они были такие, как вы». Это он сказал про Ямадо и Суги. Теперь он может видеть их каждый день. Вот они мальчиками бегают по саду. Вот взрослеют, переодеваются в синие морские кители. Вот поднимаются на борт огромного железного корабля. Вот огромный черный корабль затемно выходит из порта…

Адмирал умер в полдень.

— Интересный случай, надо еще раз проверить у него кровь, — сказал американский врач…

Пенсию Куамото на этот раз принесли в начале недели.

— Скажите спасибо, что вам ее не уменьшили, — сказал, протягивая конверт, почтовый чиновник — Сейчас тем, кто был в плену, ее сокращают. Впрочем, смотря у кого какой был плен.

Он ушел, а Куамото, пересчитав деньги, покатил, толкая одной рукой колесо инвалидной коляски, из прихожей в комнату. За окном глухо шумел огромный, безразличный к судьбе старика, город. Улица, на которую выходило окно, была узкая, окна на противоположной стороне смотрели прямо на Куамото, но были еще закрыты шторами.

Он не стал завтракать, а подкатил к токаномо и снял с полки книгу. Сосед покупает ему только книги о войне. Больше всех написали и наиздавали книг про войну американцы, и каждый раз читающий их старший лейтенант мрачнеет.

На этот раз ему попалось описание перехода через океан крейсера «Индианополис». Крейсер вез первую в мире атомную бомбу. «Во время стоянки в атолле корабль был атакован миниатюрной японской подводной лодкой, — прочитал Куамото. — Лодка по неизвестной причине затонула у самого борта, офицер, управляющий ею, был взят в плен, второй член команды утонул. Спустя несколько дней его труп был найден на берегу. Если бы им удалось потопить крейсер, бомба не была бы сброшена на Хиросиму».

Куамото, прочитав, снял очки, вытер слезящиеся глаза и долго сидел в своей коляске раскачиваясь.

В окнах напротив раздвинули шторы. Люди ловили слабые, падающие на город солнечные блики. Они припадали к стеклам, пытаясь разглядеть его — Куамото, человека, который чуть было не изменил ход войны.

Отдежурив день на теплостанции, он автобусом по знакомой дороге добирается до своего балка, старенького и тонкостенного. Хозяева сдали его по дешевке, а сами уехали в Хабаровск на заработки. Наскоро перекусив, садится за компьютер. Перебирая клавиши, ждет: рано или поздно блеклые, густо посаженные в мерцающие строчки, буквы должны сложиться в слова и сообщить ему, что Таня жива, и где она.

Затем ночь. С утра он снова сядет за проклятый спасительный ящик Он нарочно вернулся, чтобы снова видеть знакомый до каждой тропинки, до каждого камня полуостров. В нем теперь все изменилось: снесены казармы, и построены новые здания. Корабль не узнать — дом подрос на два этажа и обзавелся парадным входом. У подножия сопки — цепочка коттеджей. Лес поредел, изменил цвет и остался только на склоне. У пирсов прогулочные яркие катера и небольшие, неизвестно с каким грузом, плашкоуты. Нет эллинга, нет синей россыпи матросских рубах и белых роб.

Сутки он теперь в котельной, два дня дома. Нефедов открывает «word» и мучительно медленно печатает: «Ранним утром двадцать пятого декабря одиннадцатого года сёва…» Голубые строчки — это жизнь трех японских парней. Двое — сыновья моряка, третий — сын нищей вдовы, крестьянки с далекого тихоокеанского острова.

«Через месяц Ито вывезли в тренировочный полет. В капонире стоял полузакрытый земляными валами двухмоторный бомбардировщик…» — печатает он. Он — штурман, случайный переводчик Таня и встреченный в Гензане летчик-самоубийца… У него теперь остались только они.

Целый год Ито копит деньги. Накопив, покупает путевку и с туристами плывет на Сайпан. Остров уцелел, Гарапан отстроен, его дома снова образуют узкие, увешанные пестрыми рекламными плакатами и растяжками улицы. Вдоль побережья вновь возникла россыпь рыбацких поселков. Каждый год он посещает их один за другим, идет мимо жалких, связанных из бамбука, стен, тревожно всматривается — не выглянет ли из очередной приоткрытой двери Юкки? Потом уходит от побережья и обходит безлюдные, поросшие кустарником и отдаленные друг от друга оврагами холмы. Забирается в пещеры, натыкается там на обломки столов и железных кроватей — здесь, как в норах, сидели в последние дни обороны острова штабные офицеры, и были развернуты лазареты. Находит спрятанные ржавые винтовочные стволы, погнутые штыки и щепки от жалких бамбуковых пик. Доходит до Марпи-пойнт и долго стоит на краю обрыва. Отвесные, падающие в океан скалы и молчаливые камни, около которых пенится черная вода…

После Марпи он посещает деревню, в которую когда-то привел Юкки. «Она будет жить у тебя, пока не кончится война», — сказал он тогда матери.

Постояв у чужого, выстроенного на месте, где была их хижина, дома, уходит. Над холмами поднимаются дымки. Это такие же, как он, добровольцы совершают поминальный обряд — на Сайпане жгут черепа.

Примечания

1

Одиннадцатый год Сева — 1937 год.

2

Но — японский национальный театр.

3

Токонома (яп.) — ниша в стене, обычно с одной-двумя полками.

4

Торий (яп.) — храмовые ворота.

5

Ама (яп. ) — ныряльщица.

6

Японская версия событий.

7

Гонинкуми (яп.) — уличный комитет, пятидворье.

8

Современные названия портов: Юкки-Унги, Расин-Наджин, Сейсин-Чхонджин, Гензан-Вонсан.

9

«Хакагуре бусидо» (яп.) — «Путь воина», кодекс самурая.

10

Такого заявления Черчилля и Рузвельта не было.

11

Комэя (яп.) — магазинчик со складом.

Content

Святослав Сахарнов.
Камикадзе. Идущие на смерть

Примечания