Мария Семёнова, Екатерина Мурашова

УЙТИ ВМЕСТЕ С ВЕТРОМ

Пролог

(Кольский полуостров, июль)

Мир моргнул…

На окоёме щетинистых елей-ресниц повисла исполинская слеза. В ней, как в радужной линзе, увиделся сектор блёкло-голубого неба. Только не гладкого, каким вроде бы положено быть безоблачному июльскому небу. В горних высях просматривались колоссальные структуры, напоминавшие строгие узоры снежинок. С холма, щетинившегося мёртвым лесом, неестественно медленно, отказываясь разгоняться на спуске, скатилось несколько округлых валунов. Немного померк свет, как в театре перед началом действия, хотя солнце осталось на месте, там, где ему и полагалось быть, и светило по-прежнему…

В обеих машинах разом заглохли моторы. При полном безветрии откуда-то раздавался тяжёлый глухой шорох, словно где-то рядом по лесу полз Змей Горыныч или начинался оползень. Микроавтобус «УАЗ» по кличке «буханка» взялся тихо раскачиваться, словно на огромной ладони.

Воздух сгустился и задрожал, как прозрачный кисель. Дышать им стало не трудней, но как-то жутковато.

Дверь микроавтобуса приоткрылась, оттуда выскочила растрёпанная девочка в белых шерстяных носках и, петляя среди огромных, поросших мхом валунов, побежала наверх по склону.

Зелёный кукушкин лён пружинил у неё под ногами, рассыпая из крохотных горшочков рыжие споры. С треском ломались белые кукиши подсохших за лето лишайников…

С гребня было видно озеро, а за ним — голый каменный утёс, торчавший из мха и молодых сосенок, как серая морщинистая шея из мехового воротника. Остановившись наверху, девочка посмотрела в ту сторону, и глаза у неё округлились.

Вокруг утёса, напоминая чудовищное ожерелье, прямо в воздухе висело несколько гранитных валунов. А само озеро, начиная от подножия скалы, на глазах покрывалось ледяной коркой. Она стремительно расширялась…

На макушке утёса кто-то сидел, поджав под себя ноги. С гребня хорошо просматривался отчётливо человеческий силуэт. Перед ним стояло что-то вроде именинного торта, только не из бисквита и крема, а из разноцветных камешков, а вместо свечек ярко горели вертикально воткнутые лучинки.

Девочке показалось жизненно важным пересчитать эти лучинки, но она не успела. Сидевший на скале с силой дунул на них. И тотчас вспыхнули сухие ёлки на склоне, а огромная линза в небе над гребнем стала сдуваться, как обыкновенный мыльный пузырь…

Именинник поднял голову и встретился с девочкой взглядом. Глаза у него были точно светящаяся бирюза. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом она беззвучно прошептала: «С днём рожденья тебя» — и пошла вниз. Кругом горели деревья, но почему-то ей совсем не было страшно. Она шагнула между пылающими ёлками, как в дверь между мирами…

Глава 1

ПЛЕМЯ МЛАДОЕ

Дневник в толстой тетради с коричневой клеёнчатой обложкой.

Написан от руки.

Вопреки всем дневниковым традициям, в нём нет дат.

Больше всего в жизни я ненавижу и боюсь каруселей. Таких обычных, детских, с лошадками и оленями, которые всё ещё встречаются в парках аттракционов. Знаете? Здесь кто-то сразу скажет: вот отстойный чел, чего же страшного в карусели? Наверное, у него с башней не очень. И пускай говорят, мне всё равно. Я помню отчётливо: мне было, наверное, лет пять или шесть. Утром я не пошёл в детский сад, а родители на работу, и поэтому я думаю, что тогда было воскресенье. Или суббота. Ещё до завтрака мама с папой долго ругались, и, кроме всего прочего, она кричала, что он совсем не занимается ребёнком. А я не хотел, чтобы они мной занимались, мне было бы вполне достаточно, если бы они замолчали и оставили меня в покое с моим новым конструктором. Потому что, когда они кричали, у меня ничего не получалось построить, как будто их голоса рушили сцепление деталей. Но тогда мама, наверное, победила, потому что сразу после завтрака папа повёл меня в парк кататься на аттракционах. И вот там была эта карусель. Шёл мелкий дождь, и всё вокруг было мокрым и блестящим, но над ней висел выцветший шатёр и внутрь, на территорию карусели, не попадало ни капли, там было совершенно сухо, как будто заколдовано от дождя. «Вот! — бодро сказал мне папа. — Очень подходящий для тебя аттракцион. Славный и не страшный. Проверено веками». Я уже тогда знал, что век — это сто лет, и как-то понял так папу, что вот этой самой карусели может быть триста или пятьсот лет. Потом мы с ним долго стояли и ждали, когда карусель остановится, и я смотрел на неё. У оленей и лошадок были такие печальные потёртые морды, и они всё крутились и крутились друг за другом по кругу, не в силах выйти из него под живой дождь. И я вдруг понял, что если я только туда войду, то сразу произойдёт колдовское превращение, и я тоже буду вечно кружиться под грязным полосатым тентом, и триста, и пятьсот лет. И всё в моей жизни будет происходить по кругу…

Я кричал и упирался ногами в дощатый пол помоста, готовый на что угодно, даже умереть, лишь бы не пересекать тёмную щель, отделявшую пространство карусели от остального мира, а папа сначала меня ласково и удивлённо уговаривал, потом попробовал встряхнуть за шкирку, потом, по совету тётки-карусельщицы, выразил готовность покататься на карусели вместе со мной.

— Да что с тобой такое?! — раздражённо спрашивал он. — Смотри: никто же не боится!

— Не хочу! Не хочу! Не хочу каждый день! — вопил я, объятый тёмным ужасом неотвратимости превращения.

— Чего не хочешь каждый день? Кататься на карусели? — недоумевал папа. — Но мы же сюда в первый раз пришли!

Я ничего не мог объяснить, но вспомнил утренний крик родителей и подумал, что нашёл выход:

— Не хочу каждый день ругаться!

На карусели мы всё-таки покатались. Папа всегда был упорным человеком. Он сидел в маленьком автомобильчике, с трудом в нём помещаясь, и держал меня на коленях. Обтянутые чёрными брюками папины колени торчали высоко вверх (тогда папа ещё не успел растолстеть), и я чувствовал себя так, словно сижу на ручках двух зонтиков. Олени сочувствующе смотрели на меня полустёртыми глазами, но ничего не могли изменить…

Неделю спустя папа сказал маме, что дальше так продолжаться не может, поскольку ребёнок от скандалов становится совершенным неврастеником. Собрал свои вещи и ушёл…

----- OriginalMessage -----

From: Tina ‹mailto: krystyna@yandex.ru›

To: Bjaka ‹mailto: bjaka@mail.ru›

Date: Fri, 20 May 2007 22:28:48 +0400

Subject: Всё пропало!

Привет, подруга!

Сообщаю тебе, что все наши грандиозные планы на лето — накрылись!

Окончательно и медным тазом, как говорит твоя бабка Клава.

Само собой, по вине предков. На этот раз — моих. Можешь себе представить — вместо пристойного отдыха на нашей даче во Мшинской, копания грядок, пикирования огурцов и всего такого прочего, им вдруг вздумалось отправиться в поход. Вспомнить, видите ли, молодость. И пусть бы вспоминали, я, как ты понимаешь, совершенно не против. Ради флэта, свободного от пэрентсов, я бы даже их грядки ездила поливать. Но они зачем-то решили взять с собой и меня, и Подлизу! Прикинь, да?!

Тащиться куда-то на север в обществе Подлизы и ихних друзей молодости, месяц стучать зубами в палатке, сидеть у костра в дыму и слушать, как они козлиными голосами поют дебильные песни про багульник и «солнышко лесное», от которых у нормальных рэперов уши вянут и в трубочку сворачиваются…

Подлиза, естественно, изображает восторг и благоговение перед идеалами. Так бы и пристукнула мерзавца! Хоть ты пожалей меня, подруга!

Тина

----- OriginalMessage -----

From: Bjaka ‹mailto: bjaka@mail.ru›

To: Tina ‹mailto: krystyna@yandex.ru›

Date: Fri, 22 May 2007 01:32:13 +0400

Subject: Прорвёмся!

Да не расстраивайся ты так, Тинка! Может, они ещё обломаются. Мои вот мать с отчимом тоже каждый год мылятся летом в загранку, но всё время что-то не склеивается — то баксов нет, то отпуск в разное время дают…

А твои даже если и соберутся, так это ещё не прямо сейчас, успеем до июля потусоваться как следует. Хотя и непонятно, чего это их вдруг стукнуло — ехать куда-то. Сами додумались или подсказал кто?

Ты приходи в воскресенье часам к пяти к нашему кафе, а потом, если всё склеится, двинем на реальный фестиваль, мне Симон обещал. Да, чуть самое главное не забыла. Тинка, я тут по аське такого парня зафрендила… Подробности при встрече!

Приходи, не пожалеешь!

Твоя Бяка

Мальчик рисовал, сидя за столом. Рисовал, как самый обычный ребёнок, — высунув кончик языка и болтая ногой. Высоко на стене виднелось окно, в нём замещала солнце керосиновая лампа, на столе горела толстая свеча, но темнота всё равно пряталась по углам. У стены в печи «Булерьян» (здешние обитатели называли её «Бурильян», так было понятней) шумело пламя, в окно тянулась толстая труба, обмотанная стекловатой. По бетонным стенам каплями сочилась вода, возле двери белел иней.

— Скоро закончишь? — нетерпеливо спросила худая темноволосая девочка. Она сидела в самом тёмном углу, на ворохе бесформенного тряпья, обхватив колени руками.

— Не подгоняй, — буркнул Художник и откинулся назад, придирчиво рассматривая рисунок.

К столу вперевалочку подошёл очень толстый мальчик. Заглянув Художнику через плечо, он ловким, почти незаметным движением подхватил краюшку хлеба, лежавшую на столе.

— Мне ручеёк нужен, — сказал он тоном авторитетного заказчика. — Ты смотри не забудь нарисовать. Я его прямо по руслу поведу.

В тёмном углу шевельнулось тряпьё, раздался слабый, хрипловатый, плачущий писк. Девочка завозилась, что-то нащупала, склонилась над небольшой корзинкой…

Толстый мальчик жалостливо покачал головой:

— Бедненькая. Это она, наверное, маму и братьев зовёт…

— Заткнись, идиот! — выкрикнула девочка. — Художник, давай шевелись, а то я…

— Да я уже всё. — Сидевший за столом отложил листок и сунул в рот кончик карандаша.

— Феодор! — хищно подавшись вперёд, приказала девочка. — Давай!

Толстый мальчик, носивший такое непривычное имя, тщательно дожевал оставшийся хлеб. Собрал в ладонь крошки и высыпал в рот. Потом взял листок и поднёс поближе к глазам. Он не очень хорошо видел.

— Слушай, а медведей-то ты зачем нарисовал? — повернулся он к автору. — Да ещё бурого вместе с белым? У нас же их тут вообще нету. Он не поверит…

— Поверит, — не выговорила, а почти прорычала девочка. — Всё правильно Художник нарисовал! Ему всё равно, каких зверей убивать, чем больше, тем лучше, какая разница, откуда взялись…

— Ну, как хочешь.

Толстый мальчик отошёл от стола, подогнул короткие ножки, уселся прямо на пол — и замер, глядя в стену, на которой вроде не просматривалось ничего интересного.

Все молча ждали.

Даже девочка никого больше не торопила.

Шумел «Бурильян», с потолка мерно падали капли, где-то наверху негромко, на одной ноте выл ветер.

Сперва начало казаться, что время остановилось.

Потом оно стало плотным и осязаемым.

Воздух между лицом Феодора и стеной, на которую он смотрел, ни дать ни взять слегка задрожал. На светло-сером бетоне, как на экране плохого кинотеатра, стали проступать размытые тени. Возник оттепельный пейзаж с ручейком, увиденный как бы сквозь мутноватое стекло или, может быть, в объектив старой видеокамеры с цифровым увеличением…

Напряжение в помещении всё возрастало. Снова послышался хриплый плач из корзинки. Ни котята, ни щенки, ни человеческие младенцы таких звуков не издают…

В середине подрагивавшей картинки начал всё чётче возникать человеческий силуэт. Мужчина в замызганном камуфляже, озираясь по сторонам, шёл прямо на зрителей. Он тяжело выдирал из снега высокие шнурованные бахилы…

— Всё, — устало выговорил Феодор, и стена сразу погасла. Феодор поднялся на ноги и пошатнулся от изнеможения, хватаясь за стол, — видно, усилие в самом деле оказалось нешуточным. — Готово. Теперь кушать давай, ты обещала…

— Сейчас-сейчас, — пробормотала девочка, спускаясь с лежанки.

Ноги у неё, невзирая на холод, были босые, на лицо падала длинная, косо обрезанная чёлка. Подойдя к столу, девочка хотела взять рисунок, но промахнулась, лишь мазнула пальцами по уголку. Тут же поправилась, схватила листок и, секунду помедлив, одним движением разорвала его на две половинки.

— Теперь, — сквозь оскаленные зубы процедила она, — действительно всё!

— Вот и рисуй для вас… — не очень весело усмехнулся Художник. — Так я пошёл?

Девочка не ответила. Бросив на пол обрывки и явно потеряв к ним интерес, она вновь засела в углу.

— Может, останешься? — нерешительно предложил Феодор Художнику. — Поужинали бы вместе…

Видно было, что делиться едой ему до смерти не хотелось, но и через закон гостеприимства переступить он не мог.

— Не, я пойду, меня Жадина ждёт.

Художник помахал Феодору рукой, с трудом отодвинул тяжёлую скрипучую дверь и скрылся в бетонной щели, сквозь которую тут же ворвалась зябкая сырость.

Толстый мальчик вздохнул с облегчением.

Так и не сказав больше ни слова, девочка выставила на стол миску с картошкой в мундире, соль. Провела ладонью, ища хлеб, и не нашла. Потушила свечку. Ушла в темноту и вновь склонилась над корзинкой, из которой больше не доносилось ни звука.

----- OriginalMessage -----

From: Tina ‹mailto: krystyna@yandex.ru›

To: Bjaka ‹mailto: bjaka@mail.ru›

Date: Fri, 27 May 2007 12:45:48 +0400

Subject: Башка болит!

Славно потусовались, подруга!

Только теперь башка трещит. Вчера пришла и рухнула, забыла подстраховаться и вообще всё. Сегодня еле выползла из кровати — и получила, ещё не доходя до сортира. Подлиза вытащил из сумки банку джин-тоника и сигареты, которые мне вчера Верка отдала перед уходом, и матери с отцом всё растрепал. Хорошо, что таблетки у Мишки остались. Мне сейчас Тихон смс-ку прислал, что я, мол, ему обещала, так когда же? Слушай, Бяка, а ты не помнишь случайно, чего я ему вчера говорила и что вообще за тема? Я, честно, ни фига не въезжаю. И ещё диск у меня в сумке — Uriah Неер — он чей? Я с них никогда не тащилась, может, взяла, чтобы кому передать? Подскажи, если знаешь, и у Верки при случае спроси.

Предки как офонарели — каждый вечер занимают комп на полночи, смотрят карты Кольского полуострова, достали с антресолей складную байдарку, чинят её, штопают палатку, отец купил какие-то собачьи коврики — видимо, мы на них в походе спать будем. Я попробовала прилечь. Жёстко и коленки торчат. Вот счастье-то подвалило!..

И ещё, ты, подруга, права, это пэрентсы не сами придумали. Есть у нас знакомая — тётя Сандра, они ещё студентами все вместе тусовались, так теперь она с адронного коллайдера не вылазит. Ну и, ясен пень, одна как сосна на севере. И вот, не иначе плазмы нанюхавшись, выкатила великий план насчёт сурового отдыха в стиле ретро. Тут у моих шторка и упала. Прикинь: у них рассада в ящиках перерастает, а они суетятся и аж прямо светятся. Отец зелёным, как светофор, а мать таким лиловым, тревожным. Чтоб я хоть что-нибудь понимала!

Ну съездили бы, если шило вдруг выросло, как все люди, на Кавголовское озеро или ещё куда-нибудь к комарам, пожарили шашлычки, выпили водочки, попели под свою гитару старые песни о главном… Так нет же — надо и другим всё лето испортить…

Чёрт, как же голова-то болит! Ну ладно, подруга, кончаю, до связи…

Тина

Живой журнал на сайте narod.ru

Nic — Одинокая Крыса

Я живу половину жизни и сама жива всего лишь наполовину. Вторая моя половина мертва уже почти семь лет. Тому, кто этого не испытывал, никогда не понять, о чём идёт речь.

Зачем вообще я это пишу? Зачем зову в электронную темноту, если наверняка знаю, что оттуда никто не откликнется?

Всего лишь тень надежды. Ничем не оправданной и не подкреплённой. Кто знает наверняка, как устроен Интернет и кто в нём живёт? Что такое эти миллионы и миллиарды электронных сигналов, которые носятся по невидимым сетям, пересекаются где-то в стратосфере и как-то взаимодействуют между собой? Я, по крайней мере, не знаю.

Вдруг… Однажды…

Так часто начинаются старые детские книжки, которые мама когда-то приносила из библиотеки.

Я знаю, что в моей жизни «вдруг» уже ничего не произойдёт. Я имею в виду — ничего радостного и интересного. Но что-то ведь будет?

Наверное, я стану учительницей физики, как мама. Или, может, бухгалтером. Папа говорит, что бухгалтеры зарабатывают много денег. Зачем мне много денег?

Светка из моего класса, когда в очередной раз ссорится с Лидой и начинает дружить со мной, говорит, что, если меня как следует «прикинуть», накрасить, сделать пластику носа и лазерную коррекцию на глазах, я буду очень даже ничего. Мне приятно это слышать, но я думаю, что она мне льстит. Не может быть «очень даже ничего» человек, у которого не целая жизнь, как у всех, а всего половинка. Разве что в глаза ему никто не станет заглядывать. В этом смысле мои очки очень даже в тему и никакая лазерная коррекция не нужна…

Отклики в комментах:

Слушай, Крыса, чё ты паришься? Ты же вроде неглупая девчонка и должна понимать. Тебе сейчас лет 13–14, да? Да в твоём возрасте все считают себя некрасивыми и не достойными внимания. Потом это проходит. Поверь мне, я в твоём возрасте тоже переживала и считала себя хуже всех. А теперь у меня всё в шоколаде.

Алина, 19 лет

Вот как же я ненавижу таких тихонь, вроде тебя, Одинокая Крыса! Вас всю жизнь ставят в пример нам, нормальным девчонкам! И учитесь вы хорошо, и одеваетесь прилично, и родителей слушаетесь, и с дурной компанией не шляетесь… А на самом деле на вас смотреть тоскливо и блевать охота. Сами не живёте и другим мешаете. И ещё удивляются, что клёвые пацаны на них не западают! Да хоть бы вы все подевались куда-нибудь наконец. На Луну бы улетели, что ли!

Эрика

Что это за бред про «половину жизни», Крыса? Не циклись и не придумывай себе ничего, не то в дурку съедешь. А там очень хреново, я лично за базар отвечаю. Лучше влюбись в кого-нибудь или хоть по аське роман заведи. Там тебя всё равно никто не видит. И кончай сопли жевать. Хвост пистолетом, Крыса!

Samolet

Глава 2

СТАРИКИ

Все они снова были рядом с ним, живые — все девять. Он слышал, видел, чувствовал их. В блиндаже было не столько холодно, сколько промозгло. Людвиг лежал, заложив руки за голову и закрыв глаза. Ойген, который не умел молчать, то напевал что-то себе под нос, то непристойно ругался. Ганс у стола читал Библию. У Генриха, который вместе с ним сидел на лежанке, воняло изо рта. Испорченный зуб мучил его уже вторую неделю. Не помогал ни шнапс, ни таблетки. По совету Людвига Генрих натирал распухшую щёку одеколоном. Смешиваясь, запахи становились совсем уже тошнотворными.

Одновременно, словно поверх этой почти мирной картины, он видел их последний бой.

Они шли как волки, след в след. Морозный арктический ветер выл и сдувал снег, обнажая чёрные обледенелые камни. От темноты полярной ночи, которая казалась вечной, распухала голова и начинались зрительные галлюцинации. Потом темнота взорвалась в самом прямом смысле.

Они погибали по очереди, с какой-то кошмарной сновидческой предопределённостью: сначала Ганс, разорванный снарядом, потом Людвиг, скошенный пулемётной очередью, потом подорвался на мине-ловушке Ойген… Наступление, тщательно и тайно спланированное, не стало неожиданностью для русских и потерпело сокрушительную неудачу. Как иваны проведали? Теперь это уже не имело значения. Он один был всё ещё жив и упорно пытался спасти, вытащить из огненно-каменных жерновов хоть кого-нибудь из друзей. Ничего не получалось, он только слышал, как тоненько, на одной ноте визжал Ганс, от которого фактически остался лишь торс и руки, бившие ладонями по камням…

Потом вдруг наступило холодное жемчужное лето. Он стоял, по щиколотку утопая во мху. Зудели комары, вилась крупная мошка. Колючая проволока лежала у ног ржавыми кольцами, готовыми рассыпаться от прикосновения. Метрах в пятидесяти, прямо посреди тундры, стоял небольшой обелиск с красной звездой на вершине. Он оглянулся, не узнавая ничего вокруг, и понял, что прошло много лет. И он вернулся сюда для того, чтобы что-то сделать… Но кто позвал его сюда? Кто привёз? У кого спросить самое главное: «Что именно я должен сделать, прежде чем умереть?»

Он сел на кровати и попробовал отдышаться, перегнувшись вперёд и хватаясь руками за тощие, костистые колени. Сердце тяжело ухало в рёбра, словно кто-то бил мешком с песком по бревенчатой стене. Каждый удар отдавался болью в шее и левой руке.

Он понимал, что нужно немедленно разжать пальцы, дотянуться до столика и сунуть в рот лекарство. Иначе сердце может остановиться вообще.

Хотя погодите, с чего бы ему останавливаться? Он всегда выделялся силой и здоровьем. И дома, и здесь, в дивизии СС, среди горных егерей… Здесь?

Принять лекарство?

Это казалось совсем не важным по сравнению с теми событиями, которые вот сейчас с ним происходили… Сейчас? Но ведь вроде бы прошло время… целых шестьдесят лет… В самом деле? Он ведь прямо сейчас тащил на себе то, что осталось от Ганса, и даже теперь, сидя на кровати, сквозь душный запах крови и пороха обоняет блиндажную вонь сгнившего зуба пополам с дешёвым одеколоном…

Шестьдесят лет?..

Он прислушался, не шевелясь и стараясь волевым порядком унять сердце, наладить его ритм.

Вот по улице проехал на мокике почтальон. А это — машина молочницы Элизабет. Как обычно, добрая женщина притормозила у калитки, вышла, покачивая полноватыми бёдрами, сейчас поставит на специальную скамеечку бутылочку со свежими сливками…

В блиндаже, посреди горной тундры — и вдруг молочница? Нет, это всего лишь видение изголодавшегося по бабам солдата…

«Где же я?»

Он отмахнулся от этого вопроса, как от назойливой тундряной мошки. Не всё ли равно, где и когда. Главное — он должен ещё что-то сделать в этой жизни. Они все действительно погибли, и Ганс, и Ойген, и Людвиг, и Генрих… А он остался. И теперь что-то должен… Для них? За них? Кто и куда его зовёт? Не важно. Он разберётся.

Но в первую очередь это значит, что сердце должно потрудиться ещё немного. Он послал приказ своему телу, уже почти не желавшему слушаться разума. Как на войне. Давно ли она кончилась? Не важно… Раз-два!

Разжал костлявые пальцы, рывком скинул руки с коленей и потянулся за лекарством…

Сердце, стреноженное современной химией, успело притихнуть и восстановить размеренный ритм, когда от раскрывшейся в утро двери свежо пахнуло хорошим лосьоном.

— Дедуль, ты чего, опять не спал, что ли? Тебе нехорошо? Может, чего принести? Доктора вызвать? А тревожная кнопка на что вообще у тебя, дед?..

Явление внука чётко обозначило границу. Вопрос «где?» обрёл ответ. Но это ещё не всё.

— Я в порядке, Вальтер, не беспокойся. — Старик улыбнулся, досадуя про себя, что не удосужился сунуть в рот чудесный новый протез — если честно, куда лучший, чем были когда-то его настоящие зубы. — Что сделается бывалому солдату?..

Золотистые вьющиеся волосы юноши отливали на утреннем солнце медной рыжинкой, бросали лёгкие отблески на загорелые скулы и на чистую белую майку, обтянувшую широкую грудь. «Как же ты всё-таки красив, мальчик!» — с восхищением и лёгкой тревогой подумал старик. Проворчал вслух:

— Ишь, кинозвезда. С кем сегодня свидание?

— Да ладно… — смутился Вальтер. — Кстати, не отпирайся, дедуля, ты сам в молодости… А то я не видел ту твою старую военную фотографию, у тебя там такая выправка… и лицо, как с медали… А форма! Наш Гюнтер просто слюни пускал…

— Это форма второй бригады СС, — задумчиво проговорил дед. — Смотри не болтай где попало на вечеринке, а то можешь оказаться непопулярным. И вот что… Потом найдёшь в альбоме в библиотеке и принесёшь мне другую фотографию, там, где я со своими боевыми друзьями. Возле дзота, на фоне тундры… Только, повторяю, не размахивай этими карточками перед отцом. Ты знаешь, его это нервирует.

— Не буду. А что такое тундра, дедуля?

— Лучше тебе не знать… Как дела в мастерской?

— Я вчера наконец разобрался с тем джипом, — похвастался Вальтер. — Помнишь, я рассказывал — дизельный «янки»? Я даже сам его компьютеры настроил. Отец меня похвалил…

— Это дорогого стоит.

— Да. Мама опять говорила со мной о колледже… Предлагала поехать учиться в Штаты или в Австралию… Я думаю, отец нашёл мои книжки, которые дал Гюнтер, и они снова ругались. Мама, кажется, хочет меня подальше услать…

— А ты сам чего бы хотел?

— Ещё не знаю, дедуля. Мне в мастерской нравится. И с тобой расставаться я совсем не хочу… Нам ведь хорошо вместе жить, правда?..

Старик, поколебавшись, кивнул. Это была слабость.

— Ну, ты знаешь, я в школе был не очень, я бы лучше с машинами, — задумчиво продолжал юноша. — А сейчас Гюнтер меня читать вроде приучил… Оказывается, в мире столько всего интересного, а мы ничего толком не знаем… Даже про нашу собственную историю. Одну книжку почитаешь — всё ясно, другую возьмёшь — оказывается, всё было наоборот… Кажется, пока я что-то пойму, сто лет пройдёт!

— Не надейся, — проворчал старик. — На девятом десятке понимаешь ещё меньше. Вот что, Вальтер, принеси мне побриться!

Это подразумевало кувшин с горячей водой, тазик, полотенце, бритву и помазок для бритья. В общем, каменный век.

— Дедуль, — сказал внук, — если хочешь, я тебя побрею, у меня целый час до работы, ещё и на зарядку время останется…

— Обойдусь! — фыркнул старик. — Старые солдаты бреются сами! И кстати, дай-ка мне попробовать этот твой новый лосьон…

Близившийся рассвет бросил на поверхность моря пригоршню жемчужного порошка. Из окна дома, стоявшего на скале, было видно, как медленно, но неотвратимо растекалась и вытягивалась языком к берегу дорожка тусклого света. На антрацитово-чёрных, словно положенных на ребро прибрежных глыбах играли острые переменчивые отблески. Рассвет занимался чёрно-белый, как старая фотография.

Дом был старый, из толстых просолённых брёвен, чудом уцелевший ещё со времён финского дачного посёлка. Перед войной финны любили сюда приезжать — то рыбачить, то любоваться северным сиянием, в зависимости от времён года.

После Зимней войны тридцать девятого года дачные выезды финнов закономерно прекратились. А с сорок первого и по сорок четвёртый…

Чья же здесь земля? Великого Новгорода, распространившего сюда свою власть в летописные времена? Финнов, построивших дом, в котором он живёт уже больше десяти лет? Или опять наша — ведь мы отстояли её тогда в бешеной схватке и за три года обильно полили прибрежные скалы собственной кровью…

А может, саамов, которые задолго до финнов и новгородцев пасли и посейчас пасут тут своих оленей?

Эти вопросы стали приходить к нему совсем недавно. И тревожили едва ли не больше, чем утренняя ломота и скованность в суставах. Даже больше, чем пронзительная боль за грудиной, которая к старости выдвинулась вперёд и стала похожа на косточку-киль у морской птицы. Одинокая жизнь у моря на скалах ни дать ни взять превращала его в чайку или баклана. Что ж, участь не хуже прочих, и нетрудно поверить в неё. Скоро из лопаток вырастут крылья, и он будет свободно парить над тёмными волнами…

От боли в груди помогали капсулы, выписанные военфельдшером, от ломоты в суставах — разработанные им самим медлительные упражнения. Они были очень похожи на комплекс китайской гимнастики ушу, хотя он об этом даже не подозревал.

Отделаться от мыслей было гораздо труднее…

Он сам выбрал из своей длинной жизни этот кусок и назначил его главным. Что, если он ошибался?

Недалеко от выкрашенного белой краской обелиска с красной звездой возвышался большой деревянный крест, уже потемневший от дождей и ветров. Его поставили года три назад деловитые гражданские люди в разноцветных куртках. Среди них было много молодёжи, даже подростков. Они приходили к нему и расспрашивали о прошлом. Он не смог удовлетворить их любопытство. Не потому, что подвела память. Нет, память сохранила всё, просто он успел позабыть, как складываются слова в рассказ. Все огорчились: он — тяжело и влажно, ребята в разноцветных куртках — сухо и мимолётно. Их дело было не в том, чтобы знать. Эти шустрые рабочие муравьи просто ездили по российскому Северо-Западу и ставили такие кресты в местах, где шли бои. Здешний берег не был для них единственным и самым главным. Всего лишь ещё одна точка на карте. Можно переходить к следующей.

Сначала крест мешал ему, потому что ничем не отзывался в памяти или душе, но потом он к нему привык и стал здороваться с темноликим святым, изображённым на прибитой к кресту иконке, — так же, как здоровался с друзьями, лежавшими под обелиском. Имени святого он не запомнил, прочесть потемневшую вязь не мог даже в очках, поэтому окликал просто: «Привет, святой! Погодка сегодня не балует. Ветер норд-норд-ост, и никак не меньше трёх узлов, согласен?»

Потом присаживался на саморучно сколоченную когда-то лавочку и неспешно беседовал с теми, чьи останки покоились под обелиском. Старшина Криворучко, как всегда, брюзжал насчёт ветра, надолго ли, мол, зарядил и скоро ли наконец весна, хотя вроде бы: что ветер упокойнику — кости, что ли, продувает? Рядовой Мухаметзянов, как и раньше водилось, отмалчивался, а Григоришвили что-то мелодично напевал в такт ветру…

«С ума схожу, — равнодушно констатировал он и, поразмыслив, уточнял: — Давно уже сошёл. И чего?»

Он никогда не умел петь, но любил слушать, как пели другие. Особенно на непонятном языке, как Григоришвили. Стихов не понимал и не любил, хотя когда-то вслед за всеми знал наизусть и повторял «Жди меня…». Он был слишком молод тогда, дома его ждала только мать, у него и женщины-то до войны не случилось, но нравилось растравлять себя, думать про детскую кроватку, которая почему-то представлялась корзиной, подвешенной к потолку. Григоришвили рассказывал про наследную люльку, в которой в далёком горном селе последовательно качались три его дочери. Странно, но он хорошо помнил автора стихов — невысокого военного корреспондента с живыми глазами и резкими движениями, он приезжал на Рыбачий, а потом написал серию репортажей. Газеты с ними передавали из рук в руки. Криворучко тогда расстроился, что про него не написали ни слова. Он-то надеялся, что весть некоторым чудом дойдёт до родной хаты, которая к тому времени давно была под немцем. Уцелели ли в войну его красавица-жена и сын-подросток? Сам-то Криворучко уже шестьдесят лет лежит вот здесь, под обелиском…

Женщина из стихов, добрая и верная, старше его годами, появилась у него уже после войны. И детская кроватка…

Когда он овдовел и окончательно решил покинуть Москву, дочь плакала и уговаривала его показаться врачам, сын хмурился и красноречиво стучал себя пальцем по лбу, но не отговаривал. Сыну и его семье оставалась огромная генеральская квартира на Таганке. Теперь давно выросшие внуки вроде бы даже гордились чудаком-дедом. В прошлом году один из них (он с трудом вспомнил имя — Вениамин) привозил правнуков. Мальчик с девочкой жались к растерянному от увиденного отцу, слушали неумолчную песнь океанского ветра и явно желали побыстрее убраться из негостеприимного места. Туда, где остались кино, мороженое, компьютер. Он хотел бы говорить с ними, что-то расспросить про сына и дочь, но, как и с устроителями крестов, так и не сумел подобрать слов.

После распада великой страны про эту землю на много лет как будто бы позабыли вообще. И это ему почему-то нравилось, казалось правильным. Нравились даже заброшенные гарнизонные посёлки и ржавеющая в тундре техника. Смягчались и зарастали мхом сколы бытия. Утишались души погибших. Водил по беломошникам стадо саамский священный белый олень с раскидистыми рогами.

Ему оставалась память — разве этого мало?

Но людям мало всегда и всего. Последние годы покой снова был нарушен. Север опять кому-то понадобился. Что-то готовилось. Полковник из расположенной неподалёку военной части приободрился и даже ездил в Мурманск лечиться от хронического пьянства. Потом степенно рассказывал о перспективах старшему по званию — старик слушал его, не слыша.

Что-то иное прорастало неподалёку. Он чувствовал и это, но не придавал значения — знал, что его века на постижение нового уже не хватит.

Глава 3

ЧЕТВЕРО В ЛОДКЕ

— Тина, ты вообще собираешься помогать мне укладывать вещи?!

— Вообще-то нет…

— Не хами матери! Соболь, скажи ей!

— А что папа скажет? Ты что думаешь, он там байдарку перебирает, как ты ему велела? Чёрта с два! Он там по маленькому телику футбол смотрит…

— Не отговаривайся от меня и не переваливай на других. Что за дурацкая привычка! Почему Алик всегда делает то, что надо, и ему не приходится повторять! Что за идиотский, поперечный характер! Сергей! А что ты, собственно, делаешь?!

— Конечно, любуюсь тобой, дорогая… Ещё Джером Джером писал, что можно до бесконечности смотреть на воду, на огонь и как другие работают…

— Я сейчас этот чёртов телевизор в форточку выкину! И после этого ты ещё удивляешься, что Тина к своим пятнадцати — оторви да брось…

— Я не удивляюсь, дорогая, я скорблю…

— Мама, я вычистил котелок и сложил его вот в этот пакетик. Теперь можно туда же убрать миски… Если Тина уже зашила палатку, я мог бы…

— Заткнись, Подлиза, а не то сейчас так у меня получишь!..

— Тина, прекрати! Виталик, спасибо, давай сюда котелок. Соболь, да вмешайся уже наконец! Перестань делать вид, что ничего не видишь, не слышишь!

— Тина, слушайся мать.

— Конечно, папочка.

— Не обижай брата.

— Разумеется, папочка.

— Папочки с завязочками! А я тебе — отец Сергий!

— Слушаюсь, отец Сергий.

Кристина, не торопясь, сползает с дивана и, защепив двумя пальцами узкие джинсы с разрезами на коленях, делает неуклюжий книксен. Виталий исподтишка показывает ей язык, она молча грозит ему кулаком. Из ушей у неё торчат проводочки наушников. Оказавшись на полу, Тина изгибается и подрагивает поджарым задом в такт слышимой только ей мелодии. Глаза её полузакрыты и закачены наверх, так, что видны белки.

— Получается, всё это только одной мне и надо! — с отвращением глядя на извивающуюся дочь, произносит Марина. — Как будто я всё это придумала! И поход, и всё остальное!.. — И окончательно переходит на крик: — Тина, да прекрати ты выёживаться, смотреть противно!

— А некоторые говорят, что я клёво танцую, — независимо сообщает Тина, вернув на место глаза. Большие, зелёные, с коричневыми крапинками и золотистым ободком. Вполне себе красивые, только немного подпорченные траурной каймой из туши «Макс Фактор» и лягушачьего оттенка тенями на веках.

— «Некоторые» ничем не заслужили, чтобы я прислушивалась к их мнению, — решительно возражает Марина. — Эти твои бездельники с ещё не угасшим сосательным рефлексом, которые проводят всё своё время на тусовках с банкой пива и сигаретой…

— Мам, ну я же не обсуждаю твоих друзей, — примирительно говорит Тина.

— А что, интересно, ты могла бы сказать?! — заводится Марина. — Все мои подруги — состоявшиеся люди с высшим образованием, занятые делом…

— «А у тебя подруги, Зин, всё вяжут шапочки для зим, от ихних скучных образин дуреешь, Зин…»

Сергей даже не поёт, а просто насвистывает мотив известной песни Высоцкого. Слова, однако, подразумеваются безошибочно.

Тина улыбается. Рот у неё широкий и полон крупных белых зубов. Кассеты, а потом диски с записями Высоцкого она слушала с пелёнок и большинство знает наизусть.

— Всё, с меня хватит! — Марина отшвыривает свитер мужа, который укладывала в рюкзак, и идёт по направлению к кухне. — Пошли вы все…

— Куда, мамочка?! — Тина с радостной готовностью смотрит в сторону входной двери.

— Мама, подожди! — кричит Виталик. — Ну давай я палатку вместо Тинки зашью. Я умею! Помнишь, нас на уроках труда шить учили? Я тогда ещё тебе подушечку для иголок сшил…

— Марин, ну брось обижаться. — Сергей, тихо вздохнув, уходит вслед за женой. — Ну что ты на всякую глупость…

— Папоч… То есть отец Сергий! И мама! — громко обращается Кристина. — Ну давайте вы все поедете с тётей Сандрой в свой дурацкий поход и Витальку-Подлизу с собой возьмёте, а меня дома оставите? Вам же спокойнее будет. А я обещаю каждый день, пока вас не будет, есть горячее, приходить не позже одиннадцати и дома больших тусовок не устраивать. Только маленькие и без спиртного. Честное слово!

— «Патриции пригласили гетер и устроили оргию», — процитировал Сергей.

— Ну па-апочка-а…

— Сказано: поедем все вместе! — рявкнул отец. — И молчать! И так довела мать, Тинка-Буратинка деревянная…

— Я довела?!! — У Тины от удивления даже выпал один наушник. Мелодия, звучавшая из него, легко транскрибировалась окружающими как «бум-бум-бум».

Виталик корчил из-за шкафа гримасы и беззвучно хихикал.

Отец в кухне утешал мать, обняв её за плечи.

«Бу-бу-бу…» — доносилось оттуда.

Тина снова уселась на диван и обхватила руками колени. Виталик вышел из-за шкафа, поднял валявшийся на полу свитер, встряхнул его и попытался сложить так же аккуратно, как это делала мать.

— А знаешь, Подлиза, — задумчиво сказала Кристина брату, — я тут подумала, наверное, я вообще никогда замуж не выйду. Как тётя Сандра.

— Почему? — удивился Виталик, от любопытства даже забыв обидеться на «Подлизу».

— А оно мне надо? — Тина мотнула острым подбородком в сторону кухни. — Лучше уж одной. Сама себе хозяйка, чего хочу, то и делаю.

Виталик задумался, прилаживая рукава свитера то так, то эдак.

— Как тётя Сандра — у тебя не получится, — сказал он затем. — Она учёный-физик, а у тебя по физике два с плюсом. И по химии. И…

— От вранья языки отваливаются, Подлиза. — Тина независимо дёрнула плечом. — Вон, в секретере аттестат за девятый класс лежит. Там две четвёрки есть и даже одна пятёрка. По рисованию. И никаких двоек!

Виталик подумал ещё, потом положил криво сложенный свитер на гладильную доску и отошёл к двери в коридор.

— Будто я не знаю, что мама за тебя к русичке ходила, — сказал он оттуда. — Просила, чтоб она тебе хоть тройку с минусом поставила. И сочинения за тебя писала, а папа директору взятку дал, чтобы тебя в десятый класс перевели… — Тина слушала, насторожившись, не перебивая, и Виталик продолжал: — Потому что если в ПТУ отдать, так ты совсем «налево» уйдёшь — это они так каждый вечер говорили, а мама плакала. Что, у меня ушей, что ли, нет? И если бы деньги за тебя не платить, так мы бы на юг сейчас собирались, на море, а не в поход этот…

Тина метнулась с дивана, но Виталик оказался проворнее. Влетев на кухню, где можно было не опасаться возмездия, он сразу нырнул под мамину руку и принялся ластиться. Тина увидела из коридора эту картину и вернулась в комнату.

Включила телевизор, поправила наушники, уселась на диван и смотрела в окно, пока в голове не стало совсем пусто. А о чём думать? О школе? Об учёном-физике тёте Сандре, которая придумала этот идиотский поход?..

Глава 4

СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ

— А помнишь, Соболь, как на Сон-реке Барон чуть не ухнул байдарку в водопад? Чисто по рассеянности? И как потом его трое мужиков гуськом, как в сказке про репку, вытаскивали?

— Ещё бы! У меня спина чуть не отвалилась! Сейчас ты только сказала, опять заболела…

— А помнишь собачку, которую Марина на берегу подобрала-пожалела, и она с нами до Чупы плыла?

— Само собой! Её ещё на море укачивало, всю байдарку мне заблевала…

— Неправда, Соболь! В байдарку она блевала только один день, а потом научилась морду за борт выставлять…

— Выставляла она, как же! А ветром всё назад…

— Да ладно тебе, Соболь! Ты её палкой дразнил, а она тебя за штаны схватила, вот и наговариваешь теперь! А она, между прочим, всю дорогу лагерь охраняла и даже гадюку — помнишь? — вечером под палаткой учуяла и лаять стала… А помнишь, Сандра, как вы с Бароном на Шуе прямо в «бочке» кильнулись? Мы уж тогда думали…

— Да, Барон у нас всегда пофорсить любил… А помнишь?..

В маленькой гостиной семьи Соболь расположились трое взрослых и Виталик, затаившийся в углу, возле кадки с чахлой пальмой.

Эти трое взрослых когда-то вместе учились в университете на физфаке и ходили в походы. С тех пор прошло много лет. Теперь супруги Соболь сидели рядом на диване, точно персонажи из рекламы семейного стирального порошка. Александра — для Виталика тётя Сандра — расположилась в кресле возле окна. Она слегка щурила серые холодноватые глаза и казалась несколько напряжённой — как будто в ветреный день стояла на краю обрыва.

Вот в разговоре возникла неожиданная пауза, и Сергей, покачав головой, вдруг усмехнулся:

— «Бойцы вспоминают минувшие дни и битвы, где вместе рубились они…»

Александра ответила точно такой же усмешкой.

— Бедные классики, которых растаскивают на цитаты, — сказала она. — Я знаете какой вариант по радио слышала? «Где в жарких сраженьях сражались они…»

— Господи, как давно всё это было, — вздохнула Марина. — Оглядываюсь теперь — как будто и не с нами… Даже странно…

Александра пожала плечами:

— «Онегин, я тогда моложе, я лучше, кажется, была…»

— «Мои года — моё богатство…» — лирически поддакнул Сергей.

— Допрыгались, — сказала Александра. — Сейчас начнём вспоминать, как на первом курсе фразами из «Золотого телёнка» разговаривали.

Сергей промолчал. Должно быть, не подобрал цитаты. Или вспомнил, как упорно Сандра-первокурсница не поддавалась модному поветрию. Она всегда считала, что разговаривать надо своими словами, а не чужими. Пусть даже принадлежавшими классику.

— Да я в том смысле, Сандра, что жалко иногда, — пояснила Марина. — «Как молоды мы были…» Извини, само выскочило… Но время в самом деле так быстро летит…

— Оно летит так быстро, как мы ему позволяем, — заметила Александра. — Романтика, говорят, его несколько замедляет.

— «Об этом я подумаю завтра», — неожиданно жёстко усмехнулась Марина и не стала извиняться за очередную цитату. — Когда в доме двое детей-подростков, знаешь, как-то на первый план выступают другие приоритеты.

Александра, не обидевшись, подняла палец.

— Кстати, — сказала она. — У нас ведь неправильно переводят название «Gone With The Wind». У нас «Унесённые ветром» — но в английском языке в названии нет страдательного залога. Английский, точнее, американский вариант «Ушедшие с ветром» — это ведь совсем другое дело. Это всё же некоторый намёк на выбор, на собственную позицию. А в русском появился страдательный залог, их просто унесло — и это тоже по-своему очень точно, созвучно нашей культуре и нашей истории…

— Сандра, это всё как-то очень тонко, — подозрительно сказала Марина. — Ты намекаешь, что я свои проблемы с двумя детьми высасываю из пальца?

— Нет, просто кстати пришлось.

— Всё равно всё прошло, и молодость прошла, больше никогда не будет, — вздохнула Марина.

— Зачэм так гаварышь? Зачэм прашла? — ловко имитируя кавказский акцент, с напускным энтузиазмом возразил жене Сергей. — Как были молодой, так и остались… Девчонки савсэм, слюшай! — И уже серьёзно добавил: — Я смотрю, ты, Сандра, с годами как бы… сфокусировалась. В одну точку сошлась. В молодости в тебе было что-то избыточное, чрезмерное. А сейчас, на пике зрелости, — в самый раз… А что, не врут, будто ты какую-то международную премию по физике получила?

— Не врут, но не получила, только номинировалась.

— А что за премия, Сандра? — с вновь проснувшимся любопытством спросила Марина.

— Премия Л'Ореаль-Юнеско. Ежегодно вручается в Париже пяти женщинам-учёным, представляющим пять частей света, — объяснила Александра. — Такой, можно сказать, международный феминистский прикол.

— Во интересно, — удивилась Марина. — А мы тут серые стали, я и не знала, что такая существует. И каковы твои шансы?

— Ну-у-у, по данным разведки, неплохие…

— А за какие разработки? — чуть напряжённым голосом спросил Сергей.

— Ой, это очень узкая специальная тема, — отмахнулась Александра. — Три года уже её колупаю… в развитие докторской. Долго рассказывать…

— «И к тому же ты вряд ли поймёшь…» — тихо, себе под нос, договорил за неё Сергей и добавил громче: — Ну, разумеется, я ведь менеджер по продажам, а не учёный.

— Серёжа, если тебя грызут неудовлетворённые амбиции, принеси карандаш и листов десять бумаги формата А-четыре, — суховато сказала Александра. — Я не очень хороший популяризатор, но у тебя, Соболь, всё-таки имеется базовое образование. Думаю, часа за полтора-два я полностью введу тебя в курс дела.

Соболь исподлобья посмотрел на неё:

— Помнится, твой папа всегда говорил, что настоящий учёный способен объяснить свою работу даже уборщице, на примере водосточной трубы…

— Да, — откровенно мрачно сказала Александра. — Говорил.

— Слушайте, хватит лезть в бутылку, — примирительно сказала Марина. — Пошли чай пить.

За чаем с вкусными пирогами Марининого изготовления все остыли и успокоились, и тема «А помнишь?..» вновь обрела актуальность.

— А помнишь, как после второго курса мы приняли какую-то речку за Староладожский канал и поднялись к её истокам?

— Ну да, Барон ещё доказывал с пеной у рта, что со времён Петра Первого просто всё заросло, и, когда все уже остановились, вёл байдарку вверх на верёвочке…

— А помнишь, как делали волок по Мурманскому шоссе…

— Здорово всё-таки было! Все вместе, всё впереди…

— А что нам мешает теперь? — спросила Александра, ещё чуть сузив глаза.

— Что — теперь? — удивилась Марина.

— Собрались и поехали. Какие проблемы?

— Да ну тебя, Сандра! Скажешь тоже! — по-доброму улыбнулась Марина. — Ты что, забыла? У нас дача, дети…

— Детей с собой, дачу — фиг с ней, постоит, не соскучится. Вы же не с огорода кормитесь, а из магазина.

— Слушай, Сандра, да я же теперь, поди, и байдарку на багажную полку не подниму. А ещё шмотки, еда… — сказал Сергей каким-то подозрительно звонким голосом.

Марина пристально взглянула на мужа.

— А зачем что-то куда-то поднимать? — в свою очередь удивилась Александра. — Все на машинах, дорога есть. Сели и поехали…

— Наша развалюха до дачи-то с трудом доезжает, — вздохнула Марина. — Куда ей в лес, сразу гайки посыпятся.

— Ну и пусть в гараже отдыхает, — сказала Александра. — Моей на всех хватит.

— А у тебя какая?

— «УАЗик». «Буханочка». Помнишь? Раньше на них и милиция, и «Скорая помощь»… Да и сейчас ещё…

— Что-о?!! Автобус?! Полноприводной?.. — Сергей так и подскочил на стуле, толкнув локтем чашку Марины. — Во на чём у нас международные физики ездят…

Чай разлился лужицей по клеёнке. Откуда-то с тряпкой наготове сразу телепортировался Виталик. Александра с удивлением покосилась на мальчика.

— Вообще-то у меня «Ауди», — сообщила она Сергею. — А «УАЗ» я специально купила. Хорошая вещь для наших дорог. Потом продам…

— Специально? Вот для этого похода? — как бы не веря себе, тихо спросила Марина.

Несколько мгновений женщины смотрели одна другой в глаза. Марина первая отвела взгляд.

— Ага! — сказала Александра и тоже потупилась.

— Ты к нам… к первым? — поинтересовался Сергей.

— Нет. Сначала я пыталась связаться с Михасем и с Бароном.

— И как?

— Михась уже семь лет живёт в Калифорнии.

— Лена с ним?

— Лену он оставил здесь вместе с воспоминаниями молодости, а дочь взял с собой, чтобы обеспечить всеми возможностями свободного общества. Там снова женился, родил ещё двоих детей — американцев. Мне показалось, Лена моему звонку не очень обрадовалась…

— А Барон? — Марина забрала у Виталика тряпку и механически водила ею по столу. — Неужели Канары променяет на болота и комаров?..

— Канары у него уже во где сидят, — махнула рукой Александра. — И ещё есть моменты… Короче: Барон согласен!

— Да ты что?! — ахнул Сергей.

— Согласен. И к тому же берёт с собой сына Кирилла. Примерно ровесника вашей Кристине.

— Но Барон же, когда приподнялся, вроде бы женился опять… На молоденькой…

— Отчасти в этом и дело. Барон хочет в походных условиях наладить отношения с сыном-подростком. Сейчас, насколько я поняла, между ними нет никаких отношений, кроме финансовых…

— А молодая жена?

— Поедет на Канары, как привыкла. Ей там нравится.

Несколько минут все молчали. Виталик убрал тарелку с использованными чайными пакетиками и вытряхнул пепельницу, в которую Соболь успел накидать окурков, а Александра — натрясти пепла из трубки.

В это время в кожаном кармашке на ремне Александры зазвучала тема Призрака Оперы из одноимённого мюзикла. Женщина поднесла к уху мобильник.

— Да, дорогая… У тебя всё хорошо?.. Я у Соболюшек, молодость вспоминаем… Хорошо, передам… Да, буду не поздно… Знаю, что дождь. Ну, мам, я же сколько лет за рулём. Нет, не волнуйся, мы тут только чай пьём… Ладно, пока.

— Мама? — с улыбкой спросила Марина. — Неужели всё ещё бдит?

— Вам привет, — кивнула Александра, убирая мобильник.

— Значит, по-прежнему с родителями живёшь?

— Они тебя всегда строго держали… — тоже улыбнулся Соболь. — А папа как?

Александра ответила ровным голосом:

— Папа умер полтора года назад.

Сергей слегка покраснел:

— Прости, я не знал…

— Он сам просил никого особо не оповещать, — спокойно ответила Александра. — Кто спросит, а так…

Помолчали ещё. Закурили.

— Послушай, Мариша, а ведь нам тоже не помешало бы… — наконец задумчиво сказал Сергей, глядя на жену и выдувая из сигареты клуб дыма, похожий на дистрофичного Змея Горыныча.

— Что нам не помешало бы?

— Попробовать наладить отношения с Тиной. Может, она лучше поймёт нас, если своими глазами увидит и хоть чуть-чуть проживёт то, что нас так грело когда-то… — И тихо, но как-то очень подкупающе запел: — «Дым костра создаёт уют в этом тихом таёжном крае…»

— Ребята, это бред какой-то! — всплеснула руками Марина. — С этого начинались старые советские фильмы!

— А чем плохи старые советские фильмы? — удивился Сергей. — На тарелочном телевидении целый канал для них выделили…

— Ну, вы во всяком случае подумайте, — поднимаясь, сказала Александра. — Подумать — это никому не вредно. Завтра я вам позвоню.

— Мы… мы до завтра должны уже всё решить? — опешила Марина.

— Ты сама сказала: «Об этом я подумаю завтра», — подмигнула Марине Александра. И повернулась к Сергею: — «Важные решения надо принимать сразу». Угадай, знаток советского кино, откуда цитата.

Марина потупилась. Сергей смотрел непонимающе.

Александра вышла в прихожую. Виталик хотел подать ей куртку, но она отстранила мальчика и оделась сама.

— Слушай, Сандра, а куда мы, по-твоему, едем-то? — уже в гулкий лестничный проём крикнул Сергей. — Ты небось уже всё продумала, да?

Александра подняла лицо, в сумерках парадной показавшееся неожиданно светлым и молодым.

— Конечно продумала. Соболь. На Кольский, — вроде негромко ответила она, но её голос легко достиг ушей Сергея. — Там в июле пройдёт полоса полного солнечного затмения. Детям будет что вспомнить.

— Как ты думаешь, зачем ей это надо? — закрыв дверь, спросила Марина.

Изогнутый торшер освещал плетёный прикроватный коврик. На тумбочке стояла баночка с кремом, остывал чай в стакане и лежала книга — иронический детектив в мягкой обложке.

— Не знаю, — ответил Соболь. — Чужая душа вообще потёмки, а уж Александра и в молодости была посложней многих. Должно быть, ищет что-то…

— Что же?

— Себя, скорее всего.

— Себя? Тащиться ради этого на Кольский? И нас тащить?

— Я и говорю, сложная она, Александра.

— А я? Я, наверно, простая?

— Ты… — Сергею почему-то казалось, что любой его ответ должен был неминуемо обидеть жену, и он в итоге ответил: — Ты ровно такая, как надо.

— Разговаривать с тобой не хочу, дипломат несчастный.

— Мариша, если не хочешь, можешь не ехать. Если чуть-чуть поприжаться, у нас хватит денег — езжайте с Виталиком на Чёрное море, а я с Тиной… Только надо обсудить и решить, как всё лучше устроить…

— Я уже решила. Мы либо не поедем вообще, либо поедем все вместе.

— Но ведь ты не хочешь. Я же вижу…

— Может быть, я не так проста, как тебе кажется?

Глава 5

МАРШ ЭНТУЗИАСТОВ

— Дядя Барон, а это у вас что в компьютере, GPS, да?

— Да, это навигатор. Видишь, в нём карта, как в планшете у твоих родителей, а на ней стрелочка. Она показывает, где мы сейчас находимся и куда движемся. Вот эта оранжевая линия — Мурманское шоссе. Мы — вот здесь, на берегу речки. А вот тут, совсем близко, озеро, но к нему не подъехать, потому что кругом болото.

— Дядя Барон, а…

Барон, высокий человек с тяжёлой тевтонской челюстью и отчётливо намечающимся брюшком, распахнул дверь щегольски зализанного, но всё равно неуловимо неуклюжего «УАЗа-Патриота» и вылез наружу.

— Слушай, Виталик, кончай ты с этим «дядей»… — неуверенно проговорил он. — Давай просто…

— Барон, а чего ты, собственно, хочешь? — сердито откликнулась Марина, которая ходила вокруг пылавшего на небольшой полянке костра и веткой пыталась что-то мешать в ведре, но пламя было слишком высоким, у Марины ничего не получалось, и она злилась. — …Сандра, Соболь, ну хватит уже дров! И так жар — не подойти! Отвыкли костёр разводить? Займитесь чем-нибудь другим! Барон! Ты взрослый человек, а Виталик — ребёнок. Как ещё ему тебя называть? Или по имени-отчеству, или дядей Колей!

Барон поморщился:

— Ну зовут же Тина с Аллой просто Бароном… Не такой уж я ещё старый…

— С Кристининой стороны это ужасная фамильярность, свидетельствующая о распущенности! — отрезала Марина. — Что до Аллы, так она вообще избегает обращаться к тебе напрямую. Если ты заметил, конечно… Именно потому, кстати, что не знает, как тебя называть… Соболь! Я тебе сказала: пошёл вон от костра! Не надо в нём ничего перекладывать, сейчас ведро опрокинешь! Иди лучше место для палатки найди, а то опять на корнях или в яме спать будем!

Барон молча пожал плечами и полез в багажник, разыскивая палатку. Палатку, как и прочее снаряжение, он купил в фирменном магазине непосредственно перед поездкой и теперь не мог вспомнить, как она выглядела. Из общих соображений он решил, что тючок был приблизительно цилиндрическим, но вот цвет… Сначала из багажника был вытащен спальник, потом — плащ-палатка, далее — самонадувающийся английский коврик… Удачной оказалась лишь четвёртая попытка.

Отметив про себя, куда поволок Соболь огромную ярко-рыжую автомобильную палатку давно прошедших времён, Барон двинулся в противоположную сторону. Александра, одетая в туго перетянутый ремнём камуфляж, с ножнами на боку, имела военно-спортивный вид. Она уже расправила крышу палатки между двумя берёзами и теперь ставила на колышки растяжки. Видавшее виды брезентовое «Утро» тоже явно сохранилось со времён общей боевой молодости. Накатившие воспоминания заставили Барона вздохнуть. В этой потёртой, неоднократно штопанной палатке так много всего было когда-то передумано, перечувствовано, переговорено…

— Ч-чёрт, — ругнулась вдруг Александра.

— Что такое? — Барон подошёл к ней, держа под мышкой небольшой кокон собственной палатки.

— Да верёвки! — не разгибаясь, ответила Александра. — Перед отъездом посмотрела, всё ли на месте, а сообразить, что за столько лет и прогнить не грех, мозгов не хватило…

— У предусмотрительных Соболей с собой целая бухта верёвок. Заменим… Хотя вообще-то… Сандра! — Барон тронул женщину за плечо. Она выпрямилась, и оказалось, что они почти одного роста. — Вообще-то, — сказал Барон, — эта рухлядь уже годится только на то, чтобы созерцать её издали и ностальгировать. Смотри, вон тут брезент от натяжения уже пополз, и петлю вот-вот вырвет с мясом…

— И что ты предлагаешь? — прищурилась Александра.

— У меня, между прочим, палатка трёхместная… Я специально брал побольше…

— Барон, отвали от гроба! — отчеканила Александра, снова наклоняясь над недовязанным узлом.

— Ну хочешь, я к Соболю спать пойду? А ты с Мариной… Ведь когда-то вы…

— Ага, когда-то. А теперь с Соболями в палатке Виталик. И куда, кстати, ты собираешься деть своего собственного сына? Или ты про него опять забыл?.. Не обижайся, Барон! — Александра бросила быстрый взгляд на мужчину.

Барон смотрел в небо между ветвями, плотно сжав губы. Ох, не делай доброе дело, не будешь за него и наказан! Если повезёт…

— Я накосячила, мне и отдуваться, — примирительно сказала Александра. — Сегодня как-нибудь перетопчусь, а завтра всё починю.

— Я могу переночевать в машине, — сухо произнёс Барон.

— Не надо жертв! — Александра рассмеялась. — Всё под контролем!

Барон подумал, что по её характеру она должна была бы язвительно захихикать, но смех был на удивление хороший — молодой и открытый.

— Всё хорошо в этом лучшем из миров, Барончик! — сказала она. — А если у тебя по плану почувствовать себя обиженным и несчастным, топай к Марине в поварята. Тут же получишь по полной программе…

К часу ночи ситуация определилась.

Большая оранжевая палатка Соболей с натянутым над ней полиэтиленом гордо высилась на пригорке над берегом. Шатровая, суперсовременная палатка Барона расположилась у самой воды. В ней на фирменном самонадувающемся коврике Барона, но в своём, с клочьями вылезающего там и сям синтепона спальном мешке залегла Александра. В салоне «буханки» расположился сын Барона Кирилл и при свете лампочки возился с маленьким компьютером. Он решительно заявил, что в машине ему будет удобней всего. Рядом с ним, свернувшись в клубок на переднем сиденье, спал Монморанси — фокстерьер Барона. У костра на бревне сидела Марина и большой иглой пришивала отрывающиеся петли палатки Александры. Сам Барон нарезал новые верёвки и оплавлял на костре их концы.

Рисовая каша с мясом была давно съедена. Разноцветные миски, ложки и кружки грязными валялись вокруг костра. Это обыкновение — мыть посуду лишь перед следующей едой — тоже тянулось с давних времён, но минувшие годы не прошли даром — Марина гневно косилась. Виталик проследил её взгляд, собрал посуду в ведро и пошёл к реке — мыть.

— Слушай, парень, а почему ты должен мыть за всех? — крикнул ему вслед Барон. — Встанут утром и вымоют. И я тоже. Оставь…

— А почему я должна зашивать чью-то палатку?! — тут же вскинулась Марина.

— Да ничего ты не должна, — пожал плечами Барон. — Сама вроде вызвалась. Если надоело, дай я…

— Ты когда последний раз шил-то? — усмехнулась Марина.

— Не помню… — Барон зевнул. — Но ведь шил когда-то… В армии мы все шили… Так если ты прямо сейчас не будешь швырять мне всё это в физиономию, я, с твоего позволения, привяжу верёвочку?

— Привязывай, чёрт с тобой, — разрешила Марина. — Брунгильда, шла бы ты к хозяйке, а? Где Сандра, Брунгильда? Ищи Сандру! Брысь, кому говорят!

Огромная лохматая собака с чёрной клокастой шерстью и белым пятном на груди лежала возле костра и, красноречиво облизываясь, умильно поглядывала на недоеденную буханку хлеба. В тёмных глазах плясали язычки пламени.

— Марин, а Хильда-то тебе чем помешала? — удивился Барон, затягивая очередной узел на петлях многострадальной палатки. — Она же, в отличие от моего Монморанси, не лает и не прыгает как заведённая…

— Если честно, я её как-то побаиваюсь, — доверчиво сказала Марина, перекусывая нитку. — Уж очень большая. Кто знает, что в такую башку может прийти? Кстати, какой хоть она породы?

— Никакой, — уверенно сказал Соболь и поставил на костёр подогреваться старый закопчённый чайник. — Дворняга. Помесь то ли черныша, то ли ньюфа с не пойми кем. Сандра её на улице подобрала… Кто будет ещё чаю?

— Я буду кофе, — сказала Марина. — А почему у неё уши обрезаны?

— Ну, может, её щенком продали как кавказца… — предположил Барон. — А бояться её не надо, Мариша. По-моему, она, несмотря на размеры, сама перед кем угодно на брюхо готова упасть. Даже перед моим Монморанси…

— Ну, твой Монморанси — орёл! — засмеялся Соболь. — Я сунулся за кофе и сахаром, так он чуть меня не загрыз. Спасибо, Кирилл перехватил.

— Охраняет имущество, — с довольным видом согласился Барон. — Вздорный пёс, но совсем не дурак. Я ему уже съездил по ушам, так что должен усвоить — на членов группы кидаться запрещено!

— Тину и меня он, кстати, почему-то признал с самого начала, — заметила Марина. — А вот на Виталика и Аллу крысится по полной программе.

— Зато Хильда у нас добрая девочка… Ч-чёрт!

— Барон?! — Марина от неожиданности воткнула в палец иголку.

— Да чёртова собачатина под шумок сожрала-таки полбуханки! И — гляди, отползла в тень, думает, не видно её!

— Брунгильда, как тебе не стыдно! — погрозив пальцем, строго сказала Марина.

Псина виновато застучала по земле пушистым хвостом.

— «Ну о-очень хотелось…» — со смешком перевёл с собачьего Соболь.

— Что, Сандра её не кормит, что ли?

— Да нет, она перед сном ей полную миску сухого корма насыпала, сам видел.

— Ну вот, — огорчилась Марина. — Значит, придётся теперь всю еду прятать… Твой Монморанси небось тоже ворует?

— Не ворует. Это ниже его достоинства. Правда, у Хильды из миски он на моих глазах пару кусков утащил. Может, дурное влияние, а может, пытается её строить…

— Да он же ей, если дойдёт до дела, — на один зуб!

— Главное не размеры, а сила характера! — заметил не слишком высокий ростом Соболь. — Кстати, Марина! Виталик здесь, Кирилл в машине, а где девочки? Я даже не видел, где они поставили палатку…

— Довольно далеко отсюда, ниже по течению, — заметил Барон. — Там в реке заводь, не иначе, надумали купаться нагишом…

— А это не опасно? — тут же насторожилась Марина. И посмотрела на Барона, как в кино смотрят на врача, готового произнести диагноз.

— Да ладно тебе, река мелкая, утонуть в ней проблематично. Да и плавать обе умеют…

— Тина умеет, а про Аллу я ничего не знаю, — свела брови Марина. — Даже не поняла толком, откуда она взялась…

— Алла — дочка Сандриной старшей подруги, — объяснил Барон. — Когда-то они вместе работали, потом та ушла из науки. По семейным обстоятельствам. Алла поздний ребёнок, с детства много болела, а сейчас круглыми сутками в Интернете. В реальном мире почти ни с кем не общается. Вот её мать и воспользовалась Сандриным предложением…

— И как они с твоим Кириллом? — заинтересовалась Марина. — В одной машине как-никак едут?

— По моим наблюдениям, в среднем три предложения за день, — вздохнул Барон. — Надеюсь, это только пока…

— Тебя тоже предки сюда насильно впихнули? — спросила Тина, вытянувшись во весь рост на спальном мешке и закинув руки за голову.

Алла, довольно громко сопя и шурша полиэтиленовыми мешочками с вещами, укладывалась со своей стороны палатки.

— Н-не знаю…

— Чего не знаешь? — удивилась Тина и усмехнулась. — А может, ты сирота? И тётя Сандра тебя из приюта погулять взяла? В рамках благотворительной программы «Физики — детям»?

Алла испуганно взглянула из хрустальной палаточной темноты…

Она раздражала Кристину буквально всем.

Очками.

Дурацкой манерой говорить — запинаясь, испуганно приседая и оглядываясь по сторонам.

Широкой талией, на которой туго застёгивались бесформенные чёрные брюки фасона семидесятых годов.

Перхотью в гладко причёсанных тёмных волосах…

Тина честно старалась терпеть. Получалось не особенно хорошо. А чего вы хотели? Вместо того чтобы веселиться с подругами и друзьями, ходить в кино, в клубы, просто гулять по городу, наслаждаясь радостью, полнотой и единством жизни, она торчала на обочине Мурманского шоссе в полутысяче километров от Питера, среди комаров, мошки и густого леса, по которому шагу нельзя пройти, не рискуя подвернуть ногу. Горячего душа, чипсов и кока-колы нет и в помине, рисовая каша пригорела, чай пахнет опилками…

И она должна ещё изображать, будто ей всё это нравится?!

Впрочем, Тина была отнюдь не принцесса на горошине и легко вытерпела бы ещё не такое, если бы не общество! Рехнувшиеся пэрентсы, ненавистный Подлиза, сумрачный Кирилл и эта неотождествлённая Алла, с которой приходилось мотать срок в одной палатке… «Единственный клёвый чувак здесь — это Барон, — лениво подумала Тина. — Но он старый, и потом, если я попытаюсь его зафрендить, мама, чего доброго, ещё рехнётся от переживаний…»

Алла уронила какой-то мешочек и с хрустом села на него, задев Тину коленкой. Тина попыталась воззвать к своей терпимости. Получилось опять-таки не очень.

«Но уж шампунь от перхоти могла бы и купить!»

— Я не сирота, — сказала Алла, разобрав наконец свои пакетики, но почему-то не ложась. — У меня есть родители. Моя мама когда-то работала с Александрой Васильевной.

— Ну и от чего тебя лечат?

Пошевельнувшись, Тина принялась яростно чесаться. Комары и мокрец успели наесть лицо, руки, ступни — всё, что не прикрывала одежда.

— Н-не понимаю… Зачем меня лечить? Я здорова… В детстве, правда, много болела…

— И это на тебе отразилось, — с сердцем сказала Тина, энергично растирая ладонями горящее лицо. — Я спрашиваю: почему твои родители тебя Сандре подсунули? Только не грузи мне, что ты без ума от походной жизни и главная твоя радость — это посидеть вечерком в дыму и пожрать жжёной кашки…

— Н-не знаю… — Алла, сидящая подтянув колени к груди, пожала плечами. Тине её силуэт на фоне палатки напомнил огромную жабу. — Просто так вышло… Тина, а вот я хотела тебя спросить…

— Аюшки? — Тина навострила уши. В конце концов, в любом человеке должно быть что-то интересное, все так говорят — и ведь не врут же, наверное…

— Тина, а ты разве зубы чистить и умываться не пойдёшь?

— Не пойду! — отрезала Тина и отвернулась к стенке палатки. — Иди сама, если охота.

Алла ничего не ответила, но продолжала сидеть не двигаясь. Тина чувствовала её спиной.

— Чего же ты не идёшь? — не выдержала она спустя пять минут.

— Я б-боюсь, — тихо ответила Алла.

— Господи! Да чего?!

— Н-не знаю…

Тина тяжело вздохнула, нащупала и потянула замочек молнии.

— Пошли!

— А тебе разве… зубную щётку, пасту?..

— Пошли, я сказала! — сквозь зубы процедила Тина и, справившись с собой (ну уж в том, что боится, девчонка точно не виновата!), добавила мягче: — Заодно искупаемся.

— Да? А там, ты думаешь, можно купаться? — оживилась Алла. — Тогда я купальник возьму.

И опять зашуршала мешочками.

— Ты чего, больная, что ли! Зачем тебе ночью в лесу купальник?!

— Н-ну как-то…

— Ты идёшь вообще или я спать ложусь?!! — рявкнула Тина.

Алла молча зажужжала молнией со своей стороны.

Не то закат, не то уже рассвет маячил сквозь деревья розово-лиловой полосой, похожей на повисшую в небесах многозначительную улыбку. Из леса на тёмную заводь языками сползал туман.

— Смотри, прикольно! — воскликнула Тина. — Как живой! Шевелится, ползёт…

Она на ходу скинула тапки и через голову стянула длинную майку. Нетерпеливо переступила ногами, вылезая из крошечных трусиков.

— Давай же! — крикнула Алле. — А то зажрут! О-о-о!

Оступилась на первом же шаге и плюхнулась в воду плашмя, веером рассыпав брызги, заколотила ладонями по воде:

— Давай, Алка, вода — супер!

Алла между тем не торопилась раздеваться. Расширившимися глазами она смотрела в туман и постепенно отступала от берега в темноту, судорожно сжимая в руках пластиковую сумочку с мылом, пастой и зубной щёткой.

Тина плавала вдоль берега, переворачиваясь со спины на живот и громко ухая от удовольствия. Внизу, в глубине, вода была намного холоднее и смешно щекотала ноги. Назойливых комаров Тина с плеском топила ладошкой. Листья и закрывшиеся на ночь цветы кувшинок чуть светились в темноте. Склонившаяся над лесом и заводью Большая Медведица весело повиливала хвостом…

— Тина-а-а!!!

Истошный визг Аллы разорвал тишину и, оттолкнувшись от поверхности заводи, взвился к тихому небу. На миг оглохшая, Кристина с трудом нащупала дно, утопая в чём-то скользком и путаясь в водорослях, на четвереньках выползла на берег. Выпрямилась, вглядываясь в колдовскую хрустальную изморозь белой северной ночи.

— Алка! Ты где?! Что случилось?!

Алла возникла в тумане, как привидение из мультфильма. Тина, округлив глаза, протянула к ней руку, и тут девочка как будто выпала из тумана к её ногам. Присела, скрючившись, на мокрую кочку и беззвучно зарыдала, вздрагивая покатыми, мясистыми плечами.

Тина несколько раз моргнула. Мокрые ресницы слипались и разлеплялись. По обнажённому телу текла вода и ползали комары.

— Кончай реветь! — хрипло сказала она Алле. — Принеси лучше мою одежду. Ты в тапках, а я босиком. Она вон там, за кустами. Я с перепугу не там выскочила…

Алла встала и, продолжая всхлипывать, послушно побрела в указанном Кристиной направлении.

Уже в палатке, где обе девочки лежали рядом в натянутых до подбородка спальниках, Тина подчёркнуто пренебрежительно спросила:

— Ну и чего тебе там померещилось?

— Ты сказала: он как живой, — тихо ответила Алла. — А он и вправду… Я смотрела на тебя, а он как будто подобрался сзади и позвал меня… Я пошла, а потом оказалась в тумане, и он… Знаешь, как дети на пляже воду в ладошках носят… Вот и меня… Вроде мягко, но я испугалась, сначала вырваться не могла, потом побежала назад и…

— Ну ты, подруга, даёшь! — усмехнулась Тина. — Внушаемость у тебя — прямо находка для какой-нибудь секты. Я сказала, а ты сразу и увидела. Да мало ли чего я сболтнуть могу!

— Н-не знаю, — привычно откликнулась Алла и судорожно зевнула.

— Ладно, спи, — сказала Тина.

Алла завозилась, устраиваясь поудобнее, и вскоре ровно задышала. Кристина лежала на спине и бессонными глазами смотрела на потолок палатки.

Она не знала, что думать.

В тот момент, когда Алла выбежала из тумана, целую секунду Тина совершенно отчётливо видела две ладони, сотканные из тумана. Пальцы, похожие на лепестки полузакрывшегося цветка, поддерживали девочку, не давали упасть. В раннем детстве у Тины была такая игрушка, сохранённая кем-то из родителей, — крутишь маленькую ручку, бутон раскрывается, а внутри — крошечная Дюймовочка.

«Алка — Дюймовочка! Ха-ха-ха три раза…»

Но ведь неуклюжая Алка с её очками просто не способна была бегать ночью по лесу! Два шага и всё — привет Бобику. А она не свалилась ни разу, даже ногу не подвернула… Но тогда что же это такое? Один глюк на двоих? После рисовой каши с жиденьким чаем?

Дела…

Утром все проснулись от истошного визга. На этот раз визжала Марина.

Кирилл выпал из машины, споткнулся о путающегося в ногах Монморанси, растянулся на земле, расшиб локоть. Алла спросонья едва не снесла головой палатку, а потом всем весом упала на Тину, больно придавив ей ногу. Александра выскочила из палатки одетая и собранная, с ножом в руке. Как будто так и спала, не раздеваясь и не выпуская оружия.

Соболь, сидящий на бревне у костра, обидно захохотал, глядя на её заспанное, но сосредоточенное лицо.

— Что случилось? — спросил Барон.

— Да Марина собралась мыть котёл, чтобы кашу варить, а там мышь, — всё ещё смеясь, объяснил Соболь.

— А что, собственно, она там делала?

— Марина? Или мышь? Ела остатки риса, конечно, что ж ещё… А Мариша с детства мышей боится…

— Глупость какая! — фыркнула Александра, убрала нож в ножны и ушла к реке.

Соболь и Барон утешали дрожавшую как осиновый лист Марину и убеждали её, что мышь испугалась никак не меньше её и точно не вернётся.

Подростки отчего-то сбились в кучку, поодаль от костра. Тина под шумок достала из сумки с продуктами батон и масло, намазала бутерброд себе и предложила остальным. Первой под руку девочки сунулась огромная морда Брунгильды.

— И вовсе не глупость! — защищая мать, сказал Виталик. — Я сам пауков боюсь. Как увижу одного, так трясти начинает.

— Многие мышей боятся, — сообщила Алла и добавила доверчиво, почему-то обращаясь к Кириллу: — А я вчера так вообще тумана испугалась, мне показалось, что он живой. А ты?

— Я ничего не боюсь, — независимо сказала Тина. — Больно надо!

— Самое страшное — это молчание Вселенной, — подумав, произнёс Кирилл, отвечая на вопрос Аллы.

— Чего-о-о? — вытаращила припухшие спросонья глаза Тина.

— Уже доказано, что во Вселенной много звёзд, имеющих планетные системы, — объяснил Кирилл. — Все химические элементы и их сочетания общие, значит, там по статистике должна быть жизнь, в том числе и более развитая, чем у нас на Земле. И они, конечно, должны были бы подавать всякие сигналы, излучения и так далее. Но Вселенная молчит. Значит, среди всех этих миллиардов звёзд мы одиноки. Или другой вариант: достигая определённого техногенного развития, примерно такого, как у нас сейчас, цивилизация обязательно погибает…

Виталик смотрел на Кирилла, приоткрыв рот. Тина покрутила пальцем у виска, потом упруго встала, потянулась, закинув руки за голову.

— С дуба упал! — пробормотала она, направляясь к реке.

Александра, изогнувшись над водой и придерживаясь рукой за корягу, чистила зубы.

— Тётя Сандра, что вы думаете о молчании Вселенной? — вежливо спросила Тина, присаживаясь рядом и брызгая в лицо прохладной водой.

Александра прополоскала рот, намылила и вымыла руки. Потом внимательно взглянула на девочку.

— Я думаю, что Вселенная вовсе не молчит, — ответила она. — Просто мы не умеем услышать её голос.

— Как это?

— А вот так. Кто знает, кто или что зовёт оттуда? Как разобрать его зов? Ведь даже здесь, на земле… Человек, бывает, зовёт изо всех сил. Но те, кто рядом с ним, его просто не слышат… Ну ладно, надо идти кашу варить. А то эта чёртова мышь, кажется, совсем твою мать из колеи выбила…

— Все психи! — убеждённо сказала Тина, когда шаги Александры стихли на откосе. — Все до одного! Одна я нормальная! Занесли же меня черти…

Глава 6

ПОПУТЧИКИ

Бензоколонка «Роснефть» доброжелательно сияла огнями. После тягучего однообразия безлюдного Мурманского шоссе островок цивилизации так и манил.

— Заправиться не пора? — нерешительно взглянул Соболь на Александру, сидевшую за рулём.

— Пора-пора! — запрыгала на сиденье Тина. — Пап, можно, я бутылку колы куплю?.. И Подлизе тоже! — поспешно добавила она. — Он сникерс хочет, только попросить стесняется…

— У твоего брата есть имя, — устало проговорила Марина. Она почти отчаялась наладить отношения между детьми, но попыток не оставляла.

Александра включила поворотник и свернула с шоссе на подъездную дорожку. «Патриот» Барона повторил её манёвр.

На территории заправки уже имелось несколько машин. Барон встал в очередь за голубым микроавтобусом «Тойота». Александра подъехала к колонке, где с восьмидесятым бензином соседствовал девяносто второй. На него претендовали две белые «Нивы», одинаковые, как однояйцовые близнецы. У них даже номера были похожие.

Пассажиры сразу разбежались кто куда. Марина с независимым видом направилась в туалет. Вслед за ней, виновато оглядываясь и словно готовясь кому-то объяснять свой поступок, двинулась Алла.

Соболь с Тиной пошли в магазин покупать кока-колу и сникерсы.

Виталик бродил по окраине площадки, то и дело приседая, чтобы размять затёкшие от долгого сидения ноги.

Кирилл остался в машине, придерживая за загривок остервенело лаявшего Монморанси. Мохнатая Хильда вольготно раскинулась на опустевшем сиденье. Она даже не пыталась вылезти наружу, благо внутри машины её ждало множество интересных занятий. Любознательный нос аккуратно и последовательно обследовал карманы брошенной на сиденье куртки Виталика. Как и ожидала собака, в одном из карманов нашёлся обломок печенья. Хильда придержала куртку лапой, вытащила печенье, удовлетворённо хрумкнула и прикрыла глаза. Может, если она никого не могла видеть, то и её никто не замечал?..

В туалете поджарая женщина в спортивном костюме энергично мыла руки под краном. Марина, ожидая своей очереди, остановилась у неё за спиной.

— Отдыхать едете? — спросила женщина, улыбаясь Марине в зеркале. Той её улыбка показалась несколько нервной. — Дикарями?

— В некотором смысле, — сказала Марина. — Мы вообще-то старые туристы. Теперь вот едем на Кольский.

— С детьми? Опрометчиво, — твёрдо сказала женщина, обернулась, вытерла руку бумажным полотенцем и протянула её Марине. — Зинаида. Очень приятно.

— Марина. — Марина удивлённо ответила на пожатие. — А почему опрометчиво? Не с грудными же…

— Не в том дело. Ехали бы лучше в Сочи. Или в среднюю Россию…

— Слушайте, мы всю молодость плавали по Карелии на байдарках…

— Здесь опасно, — веско произнесла Зинаида. — Это дело для специалистов. Я — уфолог, я знаю.

Сперва Марина решила, что ослышалась. Потом сообразила, что нарвалась на чокнутую. Ну да, летающие тарелки, зелёные человечки, молчание Вселенной. Люди в чёрном, Малдер, Скалли и истина, которая где-то рядом. Господи, спаси и помилуй.

— В чём конкретно опасность? — всё-таки спросила она, поскольку речь шла о детях. — Вы можете сказать? Что-то экологическое?

— Пока ничего не ясно. Это-то и плохо, — нахмурилась Зинаида. — Может, внеземного происхождения, а может, и местного.

— А-а-а. — Ополоснув руки, Марина вытерла их бумажной салфеткой и осторожно, не желая показаться невежливой, направилась к двери. — Ну, спасибо за предупреждение, всего доброго…

— Будьте осторожны! — строго повторила Зинаида. — Я вижу, что вас не убедила. Увы, это закономерность. Всегда спохватываются, когда уже поздно.

Марина вышла из туалетной комнаты. Никем не замеченная Алла выбралась из-за двери, где всё это время стояла, и шагнула навстречу Зинаиде.

Виталик стоял на краю асфальтовой площадки и ел сникерс, запивая его кока-колой. Вообще-то он не очень любил сладкое, но взрослые не додумались даже набрать с собой «бомж-пакетов», варили овсянку на костре, как сто лет назад. Это при том, что единственным кулинарно озабоченным человеком среди них была мама Виталика. А её готовку он и так ел каждый день, только в гораздо лучших условиях. Поэтому приторная шоколадка, запиваемая такой же приторной колой, казалась мальчику почти деликатесом. По крайней мере — приметой давно оставленного городского комфорта, куда он рассчитывал рано или поздно вернуться.

— Пацан, оставь дожевать, — совершенно неожиданно прозвучал из кустов высокий гнусавый голос. — У тебя ещё есть.

Виталик подскочил на месте, едва не подавившись орехом. Прокашлялся.

— Ты где?!

— Да здесь мы… — со смешком ответили ему.

Виталик закрутил головой и скоро увидел двоих мальчишек, сидевших на корточках в тени кустов. Старший — худой и грязный, обутый в огромные рваные кроссовки — выглядел Виталику приблизительно ровесником. Второй смотрелся года на три-четыре помладше.

Мальчишки не выглядели опасными, и Виталик приободрился.

— С чего это я вам должен… — независимо начал он.

— Да не должен, не должен, — миролюбиво согласился старший. — Просто так дай. Вот ему охота…

И мальчишка указал пальцем на младшего.

Виталик, ещё мгновение поколебавшись, протянул оборвышу огрызок сникерса. Лакомства было не жаль. Во рту и так стояла химическая сладость, которую хотелось заесть даже ненавистной овсянкой. А в кармане рубашки действительно лежало ещё два батончика.

Малыш взял бумажку с шоколадкой и тут же, из своих рук, протянул старшему товарищу:

— На, Жук, куси! Только немножко!

Жук откусил вполне по совести и кивнул на бутылку, зажатую под мышкой у Виталика:

— Дай запить!

— Не дам! — тут же отказался Виталик. — Вдруг у тебя герпес!

— Чего-чего у меня?! — вылупил глаза Жук.

— Болячка на губах, вызывается вирусом простого герпеса, — на секунду сосредоточившись и словно к чему-то прислушавшись, неожиданно объяснил младший пацан и улыбнулся Виталику щербатой улыбкой. — Ентого у него нету. У него только на пальцах короста и сзади, под волосами.

— Всё равно не дам! — решительно сказал Виталик.

— Ну и шут с тобой, — отмахнулся старший, разом потеряв к Виталику интерес.

— А вы… вы чего, работаете тут, что ли? — обращаясь к младшему, спросил Виталик. — Машины заправляете?

— Не, — замотал головой малыш. — Так зашли, еды раздобыть. Жрать хочется. И переночевать, может. Вон там, под цистерной. Сухо совсем, и ветра нету…

— А-а… А вообще-то вы чего?

Жук взглянул предостерегающе, но младший товарищ, увлечённо дожёвывавший сникерс, не заметил его взгляда.

— Вообще-то мы туда. — Малыш махнул рукой в сторону шоссе. — На север идём.

— Как это — на север? — не понял Виталик. — Куда конкретно? В Мончегорск, что ли? Пешком?!

— Ша! Разболтался, Букашка! — Жук дёрнул малыша за рукав грязного балахона и добавил, обращаясь к Виталику: — Много будешь конкретно знать, как раз чего-нито и прищемит.

Виталик почему-то не обиделся.

— Да мне правда интересно, — сказал он. — Мы сами туда едем.

— Туда — куда? — удивился Жук. Засунул полпальца в широкую ноздрю и энергично провернул.

— Ну, на север, на Кольский полуостров.

— Это — чего такое?

— Как объяснить? — замялся Виталик. — Ну, хочешь, я тебе карту покажу?

Жук нервно засмеялся:

— Ты бы ещё сказал: в книжке прочти!

— А как же вы сами-то идёте? — не понял Виталик. — Карту не знаете, куда именно — тоже не знаете…

— Мы знаем! — неожиданно строго сказал Букашка.

Виталик уже открыл рот, чтобы спросить: «Откуда?» — но тут Жук вдруг насупился и шагнул назад, в кусты. Виталик оглянулся и увидел неслышно подошедшую Александру.

— Вот ты где, — сказала она. — Мать тебя обыскалась. С кем это ты тут беседуешь?

Букашка смотрел на женщину с любопытством, держа в руке пустой фантик из-под сникерса.

— Тётя Сандра, это типа наши попутчики, — усмехнулся Виталик. — Только они пешком идут.

Двое мальчишек выглядели отнюдь не хрестоматийными «мальчиками, собравшимися на Северный полюс», которых любой взрослый обязан брать за шиворот и возвращать маме и папе. Не-ет, эти двое явно были беспризорниками со стажем. Тем не менее Александра строго нахмурилась:

— Куда это вы, ребята, идёте?

И сама почувствовала, как фальшиво прозвучал её голос.

— А не твоё дело! — окрысился Жук и сгрёб младшего товарища за рукав. — Пошли отсюда, Букашка!

Виталик покосился на Александру. Всегда уверенная в себе тётя Сандра выглядела растерянной. Ни дать ни взять очки потеряла. За минуту до выступления на учёном конгрессе.

— Погоди, мальчик! Вы что, здесь одни? А где ваши родители?

— Где, где — …..! — грубо выругался Жук.

Виталику показалось, что он не столько разозлился по-настоящему, сколько получал удовольствие, дразня Александру.

Букашка вздохнул и облизал изнанку сладкой бумажки.

— Вы голодные? — внезапно поменяв тон, спросила Александра. Она обращалась к младшему.

— Вот он шоколадку дал доесть, — простодушно ответил малыш, кивнув на Виталика. — А колы не дал, потому что Жук заразный.

— Пошли в кафе, — решительно сказала Александра. И поманила Букашку за собой. — Я куплю тебе поесть. Горячего. Что захочешь.

— Нечего… — начал было Жук, но осёкся, увидев, как блеснули глаза голодного Букашки. Малыш облизнул потрескавшиеся губы и пошёл за чужой тёткой. Жук вздохнул и двинулся следом.

Марина, Соболь и Алла стояли снаружи с одинаковым выражением на лицах, глядя сквозь стекло, как Александра кормила оборванцев. Жук и Букашка, помогая себе пальцами, запихивали в рот еду и запивали то чаем, то кока-колой, то соком. В сторонке росла стопка одноразовых тарелок. Буфетчица с золотой фиксой во рту сочувственно поглядывала из-за прилавка.

— Спасибо вам, — сказал наконец Букашка, пряча в карман балахона последний беляш. — Накормили от пуза.

— Закурить дашь? — хмуро спросил Жук. — После жратвы жуть как хочется.

— Обойдёшься! — отрезала Александра и в свою очередь спросила: — Там, куда вы идёте, у вас кто-то есть?

— Есть, не волнуйся, — сказал Жук.

— Там светлая страна, — мечтательно закатив глаза, пропел осоловевший от обильной еды Букашка. — Жратвы всегда вдоволь… и не бьёт никто…

Александра со стуком опустила на пластиковый стол ладони с растопыренными длинными пальцами.

— Какая-какая «светлая страна»?!! — с нажимом прошипела она, теперь уже обращаясь к Жуку. — Что за чушь?! Ты-то уже большой парень, должен понимать. Там полярная ночь, собачий холод, в августе уже снег выпадает! Кто вам наплёл?! Куда вас несёт?!

— Я же тебе сказал: не твоё дело, — мирно ответил Жук. — Думаешь, купила за пирожок, будешь теперь жизни учить? Перетопчешься.

— Ребята…

— Сандра, мы вообще дальше едем или как? — высоким голосом сказала Марина, показываясь в дверях кафе.

— Иди, иди себе, до свидания. — Жук лениво помахал рукой. — Вон тебя твои зовут, кипешуют. А об нас не волнуйся, у нас всё схвачено… Букашка, попрощайся с тётей.

Малыш послушно помахал ладошкой. Александра поднялась из-за стола.

— Зачем тебе это понадобилось, Сандра? — спросила Марина, когда Барон уже выруливал с заправки, а пассажиры «буханки» стояли возле машины.

— Они были голодные, — лаконично ответила Александра.

— И что?

— Я их накормила.

— Сандра, ты пойми меня правильно… просто слышала в новостях… Одна богатая дамочка вот так расчувствовалась, вылезла из «Мерседеса» — то ли покормить деток хотела, то ли денег им дать… А детки её избили, изнасиловали и ограбили. Хорошо, совсем не убили…

Александра немного вымученно пожала плечами.

— Я не богатая дамочка из «Мерседеса», — сказала она.

И полезла в кабину.

Марина сказала мужу:

— Серёжа, сядь сзади, рядом. Я хочу подремать.

— А Алик или подушка тебе не подходят? — спросил Соболь.

— Не подходят.

Тина сориентировалась быстрее:

— Очень хорошо, папа, садись назад, а я — вперёд!

В салоне Марина положила голову на плечо мужу.

— Проще простого так-то, — тихо сказала она. — А вот взяла бы их к себе жить…

— Не говори ерунды! — шёпотом, но с нажимом ответил Соболь.

Хильда подобралась сбоку и лизнула его в щёку. Всё-таки правдива фраза, оправдывающая существование фильма «Ко мне, Мухтар!»: «Они решительно всё понимают…»

Однако ассоциации у Марины возникли совершенно иные.

— Почему ерунда? Куда проще собаку на улице подобрать, чем ребёнка. И ответственности меньше, — обычным голосом сказала она. И закрыла глаза.

Между тем пейзаж за окном довольно резко переменился. Вместо плоских унылых болот возникли горы, поросшие щетинистым ельником. А между ними — озёра, в которых отражались все краски заката.

— Безумие какое-то, — произнесла спустя какое-то время Александра, обращаясь не то к Тине, не то к самой себе. — Светлая страна. Ташкент — город хлебный. Град Китеж. Беловодье. Во все времена! Бегут, а куда — сами толком не знают. Счастье — за холмом…

— А на самом деле? — спросила Тина.

— Что на самом деле? — Александра на мгновение оторвала взгляд от дороги, чего обычно не делала.

— На самом деле счастье, по-вашему, где?

Некоторое время в машине царила тишина. Хильда тяжело вздыхала за плечом хозяйки и пыталась высунуть морду в окно.

— Если б знать, — сказала наконец Александра.

— Я знаю, — пожала плечами Тина.

Она приготовилась объяснять.

Но Александра ничего не спросила.

Человек в дорогих джинсах и старой олимпийке упруго шагал по лесной дороге. За спиной у него висел небольшой рюкзак вроде тех, с которыми ходят в школу горожане-старшеклассники.

Услышав рёв двигателя пробиравшейся по просёлку «буханки», человек шагнул с дороги в сторону водительской дверцы, остановился и поднял руку.

Александра затормозила так, чтобы лицо мужчины оказалось прямо напротив её окна. В окно немедленно высунулась Хильда и облизнулась. Мужчина отшатнулся.

— Не бойтесь, — засмеялась Александра. — Она будет делать то, что я ей скажу.

— Вы на Каменное озеро едете? — спросил мужчина так, будто имел право спрашивать.

Александра вгляделась внимательно. У незнакомца было загорелое, строгое лицо с резкими, как бы подчёркнуто мужскими чертами. У аборигенов, встречавшихся на пути, лица обычно были иные. Опухшие, ни дать ни взять оплывшие на дурном внутреннем огне. Всем путешественникам было известно происхождение этого огня. Его извергал «зелёный змий», неискоренимый бич России вне зависимости от географической широты.

«А сам-то ты откуда взялся тут, посреди леса? Туда-сюда как минимум сто километров — никакого жилья не наблюдается. Лесник? По виду непохоже — слишком лицо интеллигентное…»

Вслух Александра сказала:

— Да, собирались на Каменном заночевать. А что — есть проблемы?

— Заночевать — проблем нет, — ответил мужчина. — До свёртка на Глубокое не подкинете?

— Подкинем, — кивнула Александра. — Кристина, пересядь.

Тина насупилась, но молча слезла с переднего сиденья и перебралась в салон. Хильда вытянула морду и с интересом обнюхала рюкзак незнакомца, который тот положил на мотор.

— У вас там есть съестное? — не глядя, спросила Александра, снова сосредоточившись на плохой, с глубокими колеями дороге.

— Да. Но рюкзак закрыт…

— Тогда следите. Застёжки её не остановят. Очень опасная собака… для вашей провизии. Размусоливает любые узлы, раздвигает молнии…

— Смышлёная собака, — похвалил мужчина. В качестве «алаверды» Хильда доброжелательно фыркнула и раздула тёмные волосы на его затылке.

— А скажите, на Каменном озере подъезд хороший? — светски осведомилась Марина.

— Нормальный, — коротко ответил незнакомец и в свою очередь спросил: — Вы в Питер или оттуда?

— Оттуда, — в тон ему сказала Александра.

— Мы едем на Кольский полуостров, — уточнила с заднего сиденья Марина. — Смотреть затмение и вообще попутешествовать. На двух машинах. Хотим север детям показать, куда мы всю молодость ездили.

— Угу, — сказал мужчина и надолго замолчал. Потом снова заговорил, по-прежнему обращаясь к Александре: — А Имандра или Верхнетуломское водохранилище вас не устроят?

— Почему? — спросила Александра.

Оба озера, упомянутых незнакомцем, находились сугубо вне пределов Кольского полуострова.

— Мы свои места детям показать… и затмение…

— Почему? — повторила Александра.

— А вы, сударь, собственно, кто такой? — спросил Соболь.

— Ближе ехать, — ответил Александре мужчина. — Машины у вас всё-таки не из самых комфортных. Да и погода в этом году… На Имандре существенно теплее, а на Кольском, чего доброго, снег выпадет… — Незнакомец обернулся и кивнул Соболю: — Я, сударь, сотрудник Кандалакшского заповедника.

Александре показалось, что сейчас он добавит: «к вашим услугам». Нет, не добавил. Возможно, потому, что в машине негде было щёлкнуть каблуками.

— Остановите, пожалуйста, вон за той сломанной ёлкой. Там — свёрток. Я пойду напрямик.

«Куда?» — захотелось спросить Александре, но она сдержалась.

— Куда? — спросил Виталик. — По карте там жилья нет!

— Жилья нет, а дела есть, — улыбнулся мальчику незнакомец. Улыбка получилась не из приятных. Так в плохом кино улыбаются друг другу злодеи и супермены. Он снова повернулся к Александре: — Вы всё же подумайте… Отдых на Имандре или Топ-озере выйдет ничуть не хуже. Только хлопот меньше будет… Спасибо, что подвезли!

Он открыл дверь и спрыгнул на обочину. Густой изумрудно-зелёный мох спружинил у него под ногами.

— Постойте. — Александра перегнулась вправо и почти легла грудью на мотор. — Что в действительности творится на Кольском? Если знаете, вы должны сказать. Наводнение? Землетрясение? Самум? Авария на Кольской АЭС?

— Летающие тарелки? — неожиданно громко, так, что все оглянулись, добавила Марина.

— Ничего, решительно ничего из перечисленного, — усмехнулся сотрудник заповедника. — Но с туризмом следует погодить. Решайте.

Вскинул ладонь в прощальном приветствии и зашагал куда-то прочь от дороги.

— Мам, откуда ты взяла про летающие тарелки? — недоумённо подняв бровь, спросила Тина.

Марина молчала, без видимой цели перебирая мелочи в дорожной сумке.

— Да, Мариш, чего это ты вдруг? — подхватил Соболь.

Привидения и зелёные человечки интересовали Марину в самую последнюю очередь, и все это знали.

Марина наконец отложила сумку и подняла взгляд.

— На бензоколонке встретила какую-то тётку по имени Зинаида. И она, представьте, тоже предостерегала меня ехать на Кольский. Говорила про внеземные опасности. Теперь вот этот… сотрудник. Взялся непонятно откуда, пошёл непонятно куда… Соболь, Александра! А вдруг всё это действительно… что-то значит?

— А оборванцы с той же бензоколонки говорили, будто на Кольском — «светлая страна»… — Александра, не оборачиваясь, пожала плечами. — Сведения противоречивые.

— Ладно ещё уфологи, едут ловить летающие тарелки, да и Бог с ними, но этот… вроде бы вполне вменяемый человек… — пыталась рассуждать Марина.

— Летающие тарелки на Кольском ловили всегда, — откликнулась Александра. — Точно так же, как на Алтае и на Урале. У меня ещё в студенческие годы был приятель-журналист, так он и туда и туда ездил — проверять сигналы про зелёных человечков…

— А сотрудник заповедника по должности обязан турьё от своих земель отваживать, — сказал Соболь. — Чтобы не мусорили, костры не разводили, рыбу не ловили и всё такое…

— Сведения противоречивые, — повторила Александра. — Заедем в Апатиты, надо будет ещё с Бароном посоветоваться. Или вечером, на стоянке…

— Мам, пап, а что — тут вообще никто не живёт? — напряжённым голосом спросила Кристина, по-детски вжимая нос в боковое стекло.

— Почему никто? — удивился с переднего сиденья Соболь. — Вон люди по улицам ходят. И вообще Апатиты — довольно большой город. Здесь комбинат…

— А все пятиэтажки, что мы сейчас проезжали? Брошенные, окна выбиты, подъезды заколочены…

— Ну, наверное, все куда-то уехали… — нерешительно предположила Марина.

— И квартиры со всеми удобствами оказались никому не нужны? Почему? Этот комбинат — он что, больше не работает? Что он вообще делает? Апатиты — это что?

Марина и Соболь переглянулись и одинаково пожали плечами. Честно сказать, если они когда-то и знали, что такое апатиты, то теперь начисто забыли. Сдали в десятом классе экзамен по химии — и до свидания.

— Комбинат работает, — резким голосом ответила Александра. — Апатиты — это минерал класса фосфатов. Используется для получения фосфорных удобрений, фосфорной кислоты…

— Тётя Сандра, а почему дома пустые? Вы знаете? — Тина выпрямилась на сиденье, спустила вниз ноги в белых шерстяных носках.

— Когда ехали мимо Мончегорска, ты видела мёртвые леса с жёлтой хвоёй, озёра с бледно-зелёной водой? Такое всё, что хоть фильм снимай посткатастрофный? Без декораций?

Кристина молча кивнула. Александра вела машину по улицам незнакомого города и смотрела не на девочку, а на экран навигатора, но кивок некоторым образом ощутила.

— Ну так вот, — продолжала она, — это деятельность Мончегорского комбината. За тридцать лет он отравил всё вокруг к чёртовой матери. Он, кажется, теперь стоит. Тот, который в Апатитах, работает. Раньше, при Советском Союзе, здесь были очень хорошие зарплаты. Люди работали, чтобы потом купить машину, квартиру. Теперь всё изменилось. Люди просто бегут. У кого хватает сил и энергии — сами уезжают и увозят детей. Дома, понятное дело, остаются… И леса остаются, и озёра… А ведь они тоже живые, только убежать не могут… Кстати, слово «апатиты» происходит от древнегреческого «обманываю». И ещё: кое-кто из учёных считает, что мы стареем, знаешь почему? Потому что в тканях накапливается гидроксилапатит. Как продукт жизнедеятельности…

Виталик с завистью спросил:

— Откуда вы столько знаете, тётя Сандра?

Соболь отреагировал по-другому.

— Сандра, оставь! — с досадой в голосе попросил он. — Тебя слушать, как «Дискавери» по тарелке смотреть. Сплошной конец света. То астероид летит, то Солнце гаснет! Слушайте, мы же вроде отдохнуть выбрались! Заедем сейчас в магазин, купим капусты, хлеба и сметаны по Марининому списку и двинемся дальше. И никогда больше…

— Когда я была маленькой, — перебила Александра, — мои родители каждый год возили меня на юг. Мама не любила Крым, но считалось, что чахлым ленинградским детям полезно солнце и неумеренное поедание свежих фруктов. Вот она и жертвовала своими интересами ради моих. А я, пока ехали в поезде, в окошко смотрела. Разные там станции и полустанки… Дощатые бараки, чахлые кусты, палисадник с Лениным у станционного домика, кудлатая собака, развалившаяся в пыли, мальчишки на переезде, из-под ладони глядящие нам вслед… И знаешь, я никак не могла поверить, что всё это существует всегда. Мне всё казалось, что после прохода поезда эти полустанки исчезают, как разборные декорации в театре, куда, как ты понимаешь, меня тоже регулярно водили родители, и хранится в какой-то кладовке мироздания до следующего раза. И когда я наконец поверила, что вот это — такая же настоящая, для кого-то единственная жизнь, как моя собственная, это стало для меня почти шоком…

Марина не удержалась, заметила:

— С таким обострённым восприятием тебе бы не физиком быть, а экологом, социальным работником… и диссидентом по совместительству.

— У нас нет диссидентов, — процитировал древний анекдот Соболь. — У нас есть до-сиденты, сиденты и от-сиденты…

— Я всегда пряталась от мира, — обращаясь к Марине, ответила Александра. — И ты лучше других это знаешь. Так что можешь и не язвить.

Тина зевнула и снова отвернулась к окну. Разговор, интересный поначалу, скатился в формат мексиканского сериала. Виталик крутил головой — до жителей города Апатиты и железнодорожных полустанков ему не было никакого дела, но напряжённость между наличными взрослыми касалась его напрямую.

Зазвонил мобильник. Марина принялась рыться в сумке, нервничая и торопясь, словно упущенный звонок означал, как когда-то по городскому, — пиши пропало. Выхватив наконец «Нокию», нажала кнопку и оборвала нарастающий писк.

— Папа велел передать, — бесстрастным голосом произнёс Кирилл, — что он на повороте на Мурманское шоссе остановится и зайдёт в кафе — сигарет купить. Просит нас подождать.

— Ну конечно. — Марина бросила телефон в сумку и раздражённо осведомилась в пространство: — А в городе-то ему никак было?!

— Я тоже куплю, — примирительно сказала Александра. — У меня вроде ещё не на донышке, но пополнить не помешает…

Она считала сигареты табачным фастфудом для быстрого насыщения никотином и за неимением лучшего потрошила «Беломор», чтобы набивать трубку. И даже то, что так поступал ненавидимый ею Сталин, не останавливало её.

Помимо нескольких фур, остановившихся пообедать, на хорошо заасфальтированной площадке возле кафе стоял тёмно-синий микроавтобус «Мерседес». Двое контрастно оформленных мужчин — один крупный, с толстой загорелой шеей, второй — невысокий, юркий — рассматривали правое заднее колесо машины и в такт репликам (подаваемым на каком-то иностранном языке) по очереди пинали его.

— Вон, смотри, ещё компания, которой в кольской глуши мёдом намазано. Помимо Маришкиных уфологов и твоих оборванцев… — указал Барон Александре.

Они вместе стояли в небольшой очереди у прилавка и смотрели на площадку сквозь большое, занимавшее почти всю стену окно.

— Эти-то? Иностранцы? — слегка удивилась Александра. — С чего ты взял? Скорее всего, они просто в Мурманск…

— У них на боку машины написано: «Умба-трэвел». Карту помнишь?

— Да, это рядом. Но что им там?

— Не знаю. Ты говоришь по-заграничному?

— В основном по-английски…

— Свободно небось?

— Ну да.

— Молодец, с английским, по-моему, нигде в мире не пропадёшь. Я вот всё хочу подучить, но как-то некогда… Вот к этим хотел было подойти, любопытно же, и, прикинь, не решился. Пык-мык, твоя-моя… престиж России…

Барон смущённо хмыкнул.

— Спросить проще всего у гида, — сказала Александра. — Он наверняка говорит по-русски.

— Гид — это не так интересно, — заметил Барон. — Вот бы так запросто подойти к иностранцу… или иностранке… Леди, какой шарм…

— Там, по-моему, одни джентльмены.

— А вот и не угадала! — Барон придвинулся к прилавку, не глядя, выложил деньги и, не прерывая разговора с Александрой, пальцем указал продавщице на пачку сигарет.

— Сколько пачек? — спросила хорошенькая продавщица, явно обиженная таким откровенным невниманием.

— Два блока. Смотри, вон та, справа, точно женщина… А тебе сколько взять? «Беломор», как всегда?

— Не суетись. Сама возьму. — Александра достала кошелёк и жестом, до комичности точно повторяющим жест Барона, указала на белые пачки с картой знаменитого канала. — Один блок… Вот эта вот, в куртке и в ботинках до колена? Женщина?! Ты уверен, Барон?

— Безусловно! Я проходил мимо и имел возможность разглядеть.

— Тогда это скандинавы. Или, в крайнем случае, немцы.

— Сейчас узнаем.

Они сгребли с прилавка сигареты и папиросы, взяли сдачу, скинули всё в один мешок и вышли из магазинчика, провожаемые неодобрительным взглядом девушки-продавщицы.

— Не бери в голову, малышка! — сказал ей стоявший в очереди огромный дальнобойщик, способный, кажется, приподнять свою фуру за колесо. — Хамы — они везде встречаются. Даже на дороге.

— Да они как бы и не хамили… — покраснела девушка.

— Так — ещё обиднее! — утвердил разговорчивый дальнобойщик. — Как будто тебя и вовсе на свете нету. У нас в школе училка такая была. По математике. Кто в формулах рубит, с теми — «пусю, мусю, приходите в кружок…», а у кого башка на это дело дубовая, тех в упор не видела. И не кричит вроде, только лучше бы накричала. Маленький был, чуть не плакал на переменках… — Верзила улыбнулся, предлагая всей очереди представить его плачущим. — А как подрос, пакости всякие… Да и хрен с ними обоими, пусть провалятся! А дай-ка мне, малышка, вон ту баклажку побольше из холодильника и ещё пивка на вечер…

Предполагаемый гид вместе с водителем продолжал увлечённо пинать колесо «Мерседеса». К ним успел ненавязчиво присоединиться третий — потасканного вида мужичок, по-видимому житель Апатитов. Он явно давал советы, шофёр возражал, а гид поворачивал плосковатое лицо от одного к другому.

Барон с Александрой подошли поближе, остановились.

Двое рослых и крепких молодых людей медленно прогуливались по площадке. Они осторожно поддерживали под локти очень пожилого человека. В осанке старика тем не менее просматривалась былая военная выправка.

— Ух ты, какие юные зигфриды… — отчего-то перешла на шёпот Александра.

— Ага, — подхватил Барон. — А дед — ну прям вылитый нибелунг.

— Валькирий только недостаёт, — хмыкнула Александра. — Может, за углом прячутся? Давай спросим?

— Да я по-немецки ни бельмеса…

— Я попробую. В отелях вроде объяснялась. А молодёжь, может быть, шпрехает по-английски…

— Добрый день. Скажите, пожалуйста, вы направляетесь на Кольский полуостров, в посёлок Умба? — Александра пустила в ход школьный немецкий. И доброжелательно улыбнулась, указывая на надпись вдоль борта микроавтобуса.

Лица молодых людей осветились двумя комплектами белоснежных зубов. Старик, напротив, почему-то нахмурился. Морщины сложным образом пересекались у него на лбу и щеках, напомнив Александре план Петербурга.

Ответил парень, на лице которого читалось явное сходство со стариком. Первые два-три слова Александра кое-как поняла, но до глагола в конце длинной фразы не дотянула.

Барон уже по-мальчишески дёргал её за рукав:

— Что он сказал?

— Погоди, — отмахнулась она. И снова перешла на свой школьный: — К сожалению, я плохо говорю по-немецки. Вы могли бы сказать медленно и просто? Или, возможно, по-английски?..

Молодой человек помолчал несколько секунд и снова, к неудовольствию Барона, заговорил по-немецки. Теперь он говорил медленнее, тщательно артикулируя каждое слово. Александра про себя решила, что английским он, скорее всего, владел, но не переходил на него из уважения к старцу.

Что он говорит?

— Отлипни, Барон! Так… Молодых зовут Гюнтер и Вальтер, они вместе в школе учились. Старика зовут Фридрих Золлингер, он дед Вальтера… Очень приятно. Меня зовут Александра Веденеева. Я физик. А это Николай Штерн, бизнесмен.

— Барон? Фон Штерн? — внезапно переспросил старик. Глаза из-под нависших седых бровей сверлили Барона. — Это есть так? — вдруг добавил он на ломаном русском.

Александра кивнула и быстро заговорила по-английски. Как она и предполагала, один из юношей тут же начал переводить старику. Второй задавал Александре вежливые вопросы и давал краткие пояснения. На немецком.

— Слушай, чего ты им… — начал было заводиться Барон.

— Компромат мешками вываливаю, — сказала Александра. — Продаю с потрохами. Ну, что ты из обрусевших немцев, баронского рода… Произвела тебя из старинной германской знати. Чем плохо? Смотри, дедуля сперва хмурился, а теперь — улыбается…

— Ага, словно проглотить хочет, — пробормотал Барон себе под нос и доброжелательно оскалился в ответ.

— Чего там Александра валандается? — спросила Марина, выглядывая из машины. — Сколько можно сигареты покупать?

— Да они вон с теми иностранцами базарят, — пояснила вернувшаяся Тина. — Тётя Сандра как сорока стрекочет, и на английском, и ещё на каком-то, а дядя Барон, кажется, ни черта не понимает…

— Ну да, Сандра у нас то на конференцию, то на коллайдер… — неизвестно кому объяснил Соболь. — А помнишь, Марина, как ты в универе за неё домашнее чтение делала и даже разок зачёт сдала? Благо препод студентов в лицо не знал…

— Помню, — спокойно кивнула Марина. — Меня по английскому считали лучшей на курсе. А Сандра так… в троечниках ходила. Кто бы мог подумать? Она по Европам-Америкам, а мне в бухгалтерском учёте английский без надобности…

— Слушайте! Я вообще не поняла: зачем вы с ней поехали-то?! Сидели бы лучше на даче! — возмутилась Тина. — Всем было бы легче!

Соболь пожал плечами:

— Ну, мало ли чего ты ещё не понимаешь…

— Вон в том микроавтобусе — иностранцы. Тоже едут на Кольский. Ловить рыбу на речку Варсугу.

Александра распотрошила упаковку папирос и стала по очереди укладывать пачки за сиденье.

— Что за иностранцы-то? — спросила Марина. — Из какой страны?

— Сборная солянка. Я говорила с немцами — по мне, если они рыболовы-любители, то я балерина Плисецкая. Ещё есть пара шведов, норвежка, американцы и, кажется, эстонец. Насчёт прибалта немцы сами толком не знают. Ну да Бог с ним — я думаю, для нас представляет интерес само наличие этой группы…

— Это как? — удивился Соболь.

— Всё просто. Тина, если хочешь, садись на переднее сиденье, папа сядет сзади, с мамой… Если на эту Варсугу, которая почти в самом конце нашего маршрута, официально везут иностранных туристов, значит, там вполне приличные условия, нормальные дороги и точно нет ничего опасного и секретного. В ином случае дулю бы кто разрешил туда их везти!

— Смысл есть, — кивнул Соболь.

— Лучше бы не было, — пробурчала Тина, устраиваясь на переднем сиденье. — Тогда бы мы домой поехали.

Александра вырулила на шоссе вслед за «Патриотом» Барона. Проезжая мимо микроавтобуса, она помахала рукой немцам. Фридрих не обернулся, а молодые люди согласно вскинули длинные руки в странновато-тревожном приветствии. Вальтер отдельно подмигнул и помахал рукой Тине. Девочка не ответила, но с любопытством вгляделась в рослого «зигфрида».

— Тебе так охота домой, к друзьям? — спросила Александра спустя некоторое время.

— А вы как думаете? — вопросом на вопрос ответила Тина.

Александра задумалась:

— Нас, помнится, старались на лето из Питера увезти…

— Сейчас многие дома тусуются, — ответила Тина. — Да и в Инете лета не бывает… А у меня там друзей навалом.

— Про Инет — это ты точно подметила, — кивнула Александра. — В виртуале нет ни зимы, ни лета. Как в космическом корабле из фантастики времён моего детства. Там люди, которые годами летели к звёздам, брали с собой записи с шумом леса, плеском воды, пением птиц…

Тина невольно приосанилась на сиденье. Похвала тёти Сандры дорогого стоила.

— А ты, значит, в Инете не только играешь?

— Нет, я это не люблю, я больше общаюсь. В форумах, «в контакте»…

— О чём?

— О всяком. — Тина снисходительно усмехнулась. — Вы небось думаете, если я в школе плохо учусь, так мне и поговорить не о чем? Вон «в контакте» есть группы по интересам…

— И в какой же ты группе?

— В группе «открывающих пачку печенья».

— Это в смысле?..

— А просто так.

— Ну должен же быть в этом хоть какой-нибудь смысл…

— Почему обязательно должен?

Александра думала почти минуту, сосредоточенно глядя на дорогу.

— Да, действительно, — в конце концов согласилась она. — Не должен. Не обязательно. Наверно, я просто как-то привыкла, чтоб был.

Тина торжествующе улыбнулась.

Фридрих Золлингер смотрел вдаль, туда, откуда налетал ветер, и то приоткрывал слезившиеся глаза, то вновь закрывал.

Нержавейковые вилки и ножи на столике маленького кафе…

Рассказать бы кому, что за ассоциации они у него вызвали, так не поверили бы. Но старик рассказывать не собирался. Даже Вальтеру. Хотя нет, Вальтеру — в особенности…

Стоит опустить веки, и по сторонам возникают красноватые стены каменного коридора. Не бетонные, не кирпичные — вырубленные в монолитной скале.

Дыхание нескольких человек гулко отдаётся в этих стенах. Оно звучит даже громче разрывов, от которых ощутимо содрогается гранитная толща. Фридрих и остальные во всю прыть бегут вверх, к выходу. Они разматывают за собой — электрические провода. Да не с одной катушки, а с трёх. Чтобы никакая случайность не помешала срабатыванию.

Коридор кажется бесконечным. Далеко-далеко за спиной остался огромный подземный зал и в нём — несколько тяжеленных, как сейфы, контейнеров, привезённых в обстановке строгой секретности и охранявшихся так, что среди сапёров пошли слухи о новой и тайной — куда там «Вольфшанце» — ставке фюрера. Теперь этот зал наглухо замурован. Невозможно догадаться, что он там вообще есть. Любой, кто чудесным образом проникнет сюда, увидит перед собой глухой тупик. Такой же монолитно-гранитный, как эти вот стены.

И в нём — длинный, несокрушимо прочный щиток с целым рядом рубильников.

Их там шесть.

Все — включённые.

Неестественно блестящие в тусклом электрическом свете…

Один чёрт знает, из какого металла они на самом деле сработаны.

Фридрих не очень удивился бы, узнав, что из серебра. Да не обыкновенного, а из каких-нибудь древних святилищ или гробниц. Насквозь пропитанного чудовищными проклятьями, заклятьями и кровью драконов…

Нет уж, скорей вон отсюда. Наружу, под бомбы иванов, от которых всё явственней сотрясается твердь.

Они бегут, и слева открывается широкая арка во вспомогательный зал. Его тоже закрыли бы, но не успели. Из арки тянет ледяным сквозняком, которому здесь не полагалось бы течь. Сквозняк несёт страшные запахи крови и смерти. Там — целые завалы неподвижных тел в бесформенных робах, с которых каменная пыль почти стёрла контрастные полосы. Здесь лежат пленные, рубившие гору. За недостатком времени их — как ни сокрушался по этому поводу чин из Аненербе — не замуровали живьём, не затопили, а попросту расстреляли.

Фридриху очень не хочется заглядывать в арку, но, почти уже миновав её, он всё-таки косится в ту сторону…

И спотыкается.

«Эй, ты что?..» — испуганно окликает Ганс.

«Ничего!» — Фридрих вскакивает и быстро бежит дальше.

Потом он будет много лет спрашивать себя — померещилось ли ему там, в могильной темноте, какое-то движение?..

Глава 7

ТОВАРИЩИ ФИЗИКИ

«Здравствуй, дорогая подруга Бяка!

Вот пишу тебе и не знаю, дойдёт ли письмо, хотя тётя Сандра обещала, что дойдёт. Ответ пиши на мой ящик, получу или нет — тут уж как выйдет. Чую вопрос и сразу отвечаю: сама тётя Сандра наши письма читать не станет, и не потому, что она честная (хотя и это тоже), просто она уверена, что такие дуры, как мы, сроду ничего прикольного сказать, написать и даже подумать не могут. Вот если бы мы переписывались насчёт каких-нибудь кварков или мезонов (она Подлизе про них рассказывала)…

Про неё:

Тётя Сандра вообще-то физик и среди своих типа крутая. Пишет всякие статьи, и даже книги, которые читают разные академики, ездит по всяким симпозиумам и фигозиумам, где все сидят с умными длинными лицами и говорят тихо и непонятно. Короче, нашей завучихе Креветке она бы точно понравилась. В нормальной человеческой жизни Сандра понимает, ясно, немного. Похоже, даже меньше, чем наши с тобой предки. Семьи у неё нет, зато есть собака Брунгильда, которую она где-то подобрала. Собака большая, лохматая, добродушная и очень глупая, пока дело не о жратве. Когда можно что-то у кого-то схомякать, сразу резко умнеет.

Про предков:

Кажется, они оба Сандре в чём-то завидуют хотя я пока не въехала — с чего бы? Может, оттого, что когда-то они тоже учились на физиков и вместе мечтали про симпозиумы. Теперь она неслабо приподнялась, а они — совсем по другой части. Спрашивается, чего же бросили, чтобы теперь завидовать? Всяко-разно, Сандра не виновата. Отец печалится, мать больше злится. Ей не нравится спать в палатке (спина болит) и на костре готовить. При этом она всё равно варит, а меня, Алку и Сандру к готовке не подпускает. Только Подлиза ей помогает. А когда Сандра узнала про спину и хотела отдать тот прикольный самонадувающийся коврик Барона, она отказалась. Ну, вот зачем они вообще в этот поход сорвались? Загорали бы сейчас на своих грядках… Разобрать невозможно. Только Барон всё время смеётся и их поддразнивает…

Про Барона:

Нормальный чел. Тоже когда-то учился на физика. Теперь бизнесмен и явно ни о чём не жалеет. Весёлый, богатый, с молодой женой (она в Тунис отдыхать поехала, не то на Канары — они говорили, я забыла). Что-то мне иногда кажется, что он к Сандре неровно дышит. Но, может, это у него воспоминания молодости. Она-то с ним держится как боевой товарищ из фильма про звёздные войны. При Бароне — сын Кирилл от первого брака и ещё фокс Монморанси. Этот всё время прыгает и лает, а если что, может и цапнуть. Прикинь, пытается строить Брунгильду. Он у неё под пузом пройдёт, а туда же. Пользуется, что добрая. Иногда достаёт её так, что Хильда прячется в „буханке“ и лежит на сиденье, только морда торчит. В чужую машину Монморанси запрыгнуть не решается и только бегает вокруг и возмущённо лает. А вот Кирилл, тот больше молчит. То с ноутбуком, то с книгой, а то просто сидит и смотрит в пространство. Барон и Сандра пытаются его разговорить, но пока безуспешно. Кажется, они надеются на меня. Обойдутся — мне этот тёмный эльф сто раз не нужен. Лучше бы Алку на него напустили.

Про Алку:

Вот уж подарок! Даже когда без очков, всё равно на носу мерещатся. Всё делает неуклюже, миску с супом через раз переворачивает себе на колени (Хильда во время обеда к ней сразу пристраивается), по утрам прыщи ковыряет с такой мрачной настойчивостью, что хочется по рукам стукнуть. В школе учится хорошо, в Сети разбирается много знает — этого не отнять. Разговаривает, в отличие от Кирилла, охотно, по типу как вечером на канале „Культура“. Ночью в палатке свистит носом, если потрясти — хрюкнет и проснётся. Хочет со мной дружить и с Кириллом тоже. Каждый вечер говорит: „Спокойной ночи, Тина“, а как проснётся, „Доброе утро, Тина“. Всем, кто ест: „Приятного аппетита“. Хильда у неё все сладости выманивает, но это ничего, может, хоть похудеет, а Монморанси норовит за ногу тяпнуть. Лучше всего она ладит, естественно, с Подлизой.

Про Подлизу:

А тут и сказать нечего. Подлиза — Подлиза и есть! Барон на него внимания не обращает, я Сандра, когда замечает, смотрит с недоумением — дескать, что такое?

Теперь про природу. Она здесь очень, без дураков, красивая…»

Вечер был тёплый и прозрачный, комары вились над головой, как в хрустальной призме. Марина замочила на завтра пшено и, мелодично мурлыча под нос, зашивала очередную дырку в многострадальной палатке Александры. Барон пытался подпевать, у него был громкий голос, но на ухо наступил медведь. Марина поморщилась и замолчала.

— Я песней, как ветром, наполню страну, — процитировал Соболь.

— Ну, когда-то же пели все вместе… — обиженно протянул Барон. — Правда, играл всегда ты…

Александра молча встала и пошла к машине. Порылась где-то сзади и принесла гитару в чёрном чехле.

— Сандра, ты научилась играть?! — изумлённо, в два голоса воскликнули Соболя. Сказать по правде, в юности музыкальность Александры не намного превосходила баронскую, и когда-то она по этому поводу комплексовала.

— Нет. — Александра распаковала гитару. — Я взяла её для тебя, Сергей. Подумала, вдруг ты захочешь….

Он встал ей навстречу и взял инструмент, как берут меч или орден. Ничего не сказал. Кристину, наблюдавшую за взрослыми, замутило в предвкушении дальнейшего: «Ох, сейчас начнут… Солнышко лесное… Удавлюсь!!!»

Соболь снова сел. Он прикасался к струнам, как к больному месту.

— Так давайте споём, — оживилась Марина. — Соболь, аккорды хоть помнишь? Давай, я что-нибудь напою, а ты подыграешь… Барон, только не ори, я тебя умоляю. Слушай меня. А ты, Сандра, слушай Соболя.

В общем, сбылись худшие Тинины ожидания. Пели «Люди идут по свету», «А в тайге по утрам туман», «Милая моя, солнышко лесное»…

Виталик тоненько подпевал. Алла покачивалась в такт. Кирилл закрыл изнутри дверь в машину.

— …Но мы мужчины и не потому ли терпеливо идём к своей цели! — увлечённо орал Барон. — Только трое вчера утонули, а четвёртого — толстого — съели!!!

Монморанси поставил дыбом жёсткий загривок и злобно залаял. Если хозяин так кричит, может, на него собираются напасть?

Тина, унаследовавшая музыкальность обоих родителей, искала взглядом верёвку. Барон и Александра, не попадая в такт, кто в лес, кто по дрова выводили давно прокисшие сентиментальные тексты. На таком фоне даже вечно зарёванные эмо в розовых балахонах покажутся брутальными суперменами.

Увы, к одиноким прогулкам по ночному лесу Тина тоже не была расположена. Приходилось терпеть.

— Соболь, лучше спой ту свою песню. Про свечу, — попросила Александра. — Мы с Бароном будем молчать, честно. Барон, слышал? Вякнешь — лопатой убью!

Соболь пробежался по струнам, разминая пальцы, и, оставив аккорды, впервые начал играть по-настоящему.

Тает жёлтый воск свечи.

Стынет крепкий чай в стакане.

Саша! Слышишь? Там, в ночи,

Едут пьяные цыгане…

Кристина никогда не слышала этой песни. Сначала она даже решила, что «Саша» было обращением к Александре.

Друг мой, вот вам старый плед,

Друг мой, вот вам чаша с пуншем…

Пушкин, вам за тридцать лет,

Вы совсем мальчишка, Пушкин…

«Так вот оно про что!» — удивилась Кристина. Александра, сцепив пальцы, смотрела в огонь. А у папы обнаружился мягкий, бархатный голос, и он разворачивался в звенящую комарами ночь.

…Самый белый в мире снег

Выпал в день твоей дуэли…

Пепел из костра летел, как тот самый снег. Подошла Брунгильда, вздохнула, тихо унесла Виталикову миску с остатками вечерней каши.

Видишь, где-то там, вдали,

В светлом серпантинном зале

Молча встала Натали

С удивлёнными глазами…

Встала и, белым-бела,

Молча руки уронила.

Значит, всё-таки была,

Значит, всё-таки была.

Значит, всё-таки — любила…

— Спасибо тебе, Соболь, — в наступившей тишине сказала Александра. Вскочила и ушла в ночь. Барон приподнялся было, но вздохнул — почти как Хильда — и остался сидеть. Марина придвинулась к мужу и опустила голову ему на плечо.

Когда за Мончегорском искали стоянку в горах и медленно поднимались на хребет над озером, МИР МОРГНУЛ…

Огромная линза над гребнем походила на слепой студенистый глаз.

Хильда сползла на пол между сиденьями и притихла, спрятав широкую морду между передними лапами. Слышно было, как Монморанси в джипе захлёбывался яростным лаем.

— В машине может быть опасно! — крикнула Александра. Она несколько раз безуспешно попробовала завести двигатель, потом открыла водительскую дверцу и, придерживаясь за спинку сиденья, высунулась оглядеться. — Вот хрень!.. Соболь! Выводи семью и сразу на землю! Ложитесь плашмя! Только не на дорогу!.. Постарайтесь укрыться за камнями… Тина! Стой, дура, куда?!

До начала событий Кристина сидела на заднем сиденье рядом с Хильдой, поджав под себя ноги. Сброшенные кроссовки валялись на полу. Теперь до них было не добраться — Хильда весила килограммов шестьдесят и подниматься не собиралась. А времени не было ни секунды…

Тина нажала ручку, распахнула дверь салона и в одних шерстяных носках выскочила на дорогу. Побежала вверх по склону, перескакивая через сухие поваленные деревья.

— Кристина, вернись немедленно! — тревожно закричала Марина.

— Тинка! С ума сошла?! Сейчас же назад! — рявкнул Соболь, пытаясь ощупью найти на полу снятый сапог.

Побелевший Виталик не издавал ни звука, в глазах стоял ужас.

Из «Патриота», зажав под мышкой бешено извивающегося Монморанси, выскочил Барон:

— Соболь, что это было?! Куда бежит Тина?!

Огромная слеза скатилась за холм. На фоне синего неба занялась тёмно-оранжевым пламенем сухая ёлка. Небесная линза с радужными краями захлопнулась. Шуршание смолкло. Миру кто-то добавил яркости.

Впереди по дороге упрямо, одна за другой, взбирались на кряж две белые «Нивы». Было очевидно, что их пассажиры ничего странного не заметили.

— Тина, вернись к машине! — крикнула Алла. Пальцем поправила очки и решительно зашагала вверх по склону.

— Не уходите все от дороги, чёрт его знает, что оно…

— Она что-нибудь сказала? Куда она побежала?

Марина и Соболь, надевший наконец свой сапог, побежали следом за Аллой. Опережая всех, туда же с лаем кинулся Монморанси, вывернувшийся у Барона.

Кирилл вылез из «Патриота» с фотоаппаратом наготове. И без промедления защёлкал затвором, быстро поворачиваясь в разные стороны и приседая для лучшего ракурса.

— Кира… Ты же видел — Кристина… — с упрёком начал Барон.

Кирилл ответил совершенно спокойно:

— Ничего, папа, не волнуйся. Тина ни при каком раскладе не пострадает. А вот за тех, кого она бросилась ловить, я бы не поручился…

Тина уже шла им навстречу, слегка склонив набок растрёпанную голову и осторожно ступая в белых шерстяных носках по высохшему беломошнику, хрустевшему под ногами. Глаза у неё от удивления были раза в два больше обычного. Монморанси крутился вокруг её ног.

Соболь отчего-то подумал, что запомнит эту картинку на всю жизнь.

— Господи, Кристина… — со слезами в голосе проговорила Марина. Кажется, она колебалась — прижать дочку к сердцу или выпороть как следует.

— Танцовщица Суок, — фыркнула Александра.

Алла сняла очки и держала их в руке, ухватившись пальцами за дужку. Пальцы дрожали.

— Куда это тебя понесло? — облегчённо вздохнув, спросил отец. — Что там было?

Тина ответила не сразу. Наклонилась, успокаивающе погладила Монморанси. Потом взглянула на Аллу.

— Знаешь, что самое поразительное? — заторможенно спросила она. — Он ведь просто играл в камешки…

— Давайте подвёдем итог и примем решение, — предложила Александра. Она сидела на бревне и играла своим ножом, с размаху втыкая его в землю между ступнями.

— Что мы имеем с гуся? — непонятно кого спросил Барон, растянувшийся на надувном коврике у ног Александры, в опасной близости от пролетающего ножа.

Марина решила, что вопрос обращён к ней, и принялась отвечать, последовательно загибая пальцы:

— Во-первых, ловцы летающих тарелок, с которыми разговаривала я сама. Они предупреждали об опасности, но ничего конкретного не сказали. Во-вторых, сотрудник заповедника на безлюдной дороге. Он нам сказал то же самое, что уфологиня, то есть по сути ничего. Только туману напустил. Может, они вообще из одной компании?..

— «Не ходи, там крокодил», — процитировала Александра. Анекдот был бородатый и не очень пристойный, но в тему. Соболь поднял глаза. Если Александра начинала цитировать…

— В-третьих, — продолжала Марина, — иностранные рыболовы от вполне легальной турфирмы, которые явно не предвидят впереди никаких особых трудностей и неприятностей… Старичка везут и не боятся, что рассыплется… И наконец…

— В-четвёртых, Сандрины беспризорники, — напомнил Соболь. — Пробирающиеся тем же курсом в какую-то «светлую страну»…

— Ладно, хватит сопли жевать! — Барон развернулся, приподнимаясь на локтях. Нож Сандры пролетел в двадцати сантиметрах от его носа. — Пошли пункты с подпунктами! Что ЭТО было — вот главное! Соболи! Кристина хоть что-нибудь рассказала, объяснила?

— Молчит, как партизан на допросе, — раздражённо отозвалась Марина.

— Так какие будут гипотезы, товарищи физики? Излагайте. Посадку и взлёт летающей тарелки предлагаю пока не рассматривать…

— Неполадки на Кольской АЭС, — подняла руку Марина.

Об этом успел подумать каждый, но, когда предположение прозвучало вслух, поневоле сделалось страшно.

— Да, счётчика Гейгера у нас нет, проверить невозможно, — покачала головой Александра и по самую рукоятку вонзила в землю нож. — Но по совокупности не слишком похоже. Атомная станция — всё-таки большое государственное предприятие. Если там вдруг что, появились бы не странные люди и явления по дорогам, а войска, оцепление, эвакуация… Уж после Чернобыля-то… А знаете что? — Она потёрла рукой лоб. — Помните Кольскую сверхглубокую скважину? Самую глубокую в мире? Так вот, я где-то слышала… или читала в не очень открытой печати… что там бурили-бурили, а потом как-то очень резко остановились…

— Лунные коротышки наружу полезли? Как в «Незнайке на Луне»? — усмехнулся Барон.

— Это когда было? — спросил Соболь.

— Давно, кажется, в шестидесятые годы. Тогда тоже был наплыв нефтедолларов и любили всякие грандиозные проекты…

— И только через полвека догнало? Сомнительно… — Марина пожала плечами и неожиданно взвизгнула: — Сандра, да убери ты этот нож! Пока себе или Барону что-нибудь не проткнула!

— Ладно, ладно, не волнуйся, Мариша. — Александра примирительно улыбнулась и спрятала нож в ножны. — Не забудем, что это природа, а природные процессы для своего развития требуют времени… Почему бы и не через полвека? Это нам — ого, а по геологическим меркам…

— Хорошо, гипотезу со сверхглубокой, которая что-то там нарушила, пока не отбрасываем, — согласился Барон. — Кольская АЭС… Что-то ещё?

— Ещё — всякая разная политически-географическая активность России на полярном побережье, — вспомнил Соболь. — Что-то такое про принадлежащий нам шельф, очередные разборки с Америкой в связи с претензиями на восстановление нашего статуса как супердержавы…

— И что? По поводу возросшей активности России на Кольском пошли природные аномалии? — уточнила Александра. — В связи с теорией Вернадского о ноосфере или по какому-то иному механизму?

— Ну, не знаю… — Соболь смутился. — Просто так вспомнилось…

— Оставляем, оставляем в списке. — Теперь Александра теребила в руках крупную сосновую шишку. — Хотя в этом случае было бы понятнее, если бы вдоль побережья снова всё обмотали колючей проволокой и закрыли все города, как в советское время. Но кто знает? Всё-таки Вернадский был гений…

— Мончегорский и апатитский комбинаты, — предложил Барон. — И небось ещё куча производств, о которых в газетах не писали. Что эти производства сотворили с лесами, с озёрами, с реками — вы сами видели. Сорок лет непрерывного Чернобыля… Что угодно вылупиться могло…

— И, судя по тому, что мы видели собственными глазами, оно таки вылупилось! — Александра швырнула шишкой в Барона и пружинисто вскочила на ноги. — Уфологи почуяли, сотрудники заповедника знают, даже беспризорники и то догадываются! Интересно ведь, а?! Чёрт побери, ведь раз в жизни такое бывает, товарищи физики! А?!

Глаза обоих мужчин блеснули азартом.

— Сандра, твой исследовательский пыл вполне понятен, но не забывай, что, в отличие от тебя, у нас есть дети! И они здесь, с нами! — Марина тоже встала и взглянула Сандре прямо в глаза. Александра была выше её почти на полголовы, но от слов женщины моментально как будто бы сгорбилась, уменьшилась. И погасла. — Кстати, за Аллу перед её родителями отвечаешь именно ты! И, насколько я могу судить, роль индейцев на тропе войны, которую ты нам, кажется, предлагаешь, именно для Аллы подходит в наименьшей степени…

— Я ничего не предлагаю. — Александра отвернулась и даже сделала шаг в сторону от костра. — Ты права, Мариша. Вам решать. Я сделаю, как вы скажете. Можно повернуть назад хоть сегодня и встать лагерем на каком-нибудь озере на границе с Карелией. Половим с недельку рыбку, позагораем, пособираем грибы с черникой — и назад, в город… Потом поищем в Инете информацию о том, что же это было… То-то твоя Тина будет рада…

— Нет! — в круг взрослых решительно шагнула Кристина. Растрёпанные волосы, ростом с мать, но в два раза тоньше. Монморанси крутился у ног девочки, Хильда внимательно наблюдала издали. — Короче, тётя Сандра, Барон, отец, мама… Мы… это Алка, я, Кирилл, даже Подлиза… Мы все за то, чтобы ехать дальше!

Глава 8

ЗАГАДКИ БЕЗ ОТГАДОК

Монморанси считал себя крутым и отважным. К тому же он был кобель. Брунгильда была ленива, прожорлива и труслива. Поэтому Монморанси в мужской наивности полагал, что она должна была ему подчиняться и благоговеть. Немного смущал пёсика тот факт, что подступиться к Брунгильде он мог бы разве что со стремянки. Ему было всё равно. Будь он человеком, он пожал бы плечами: чему быть, того не миновать. Смелость города берёт…

Ссориться с Монморанси Хильда явно не хотела. Но и признавать его безусловное главенство в их маленькой стае тоже не собиралась. У неё явно имелись какие-то свои интересы. В основном её занимала еда. Сам Монморанси ел не очень много, временами привередничал и Хильдиной голодной всеядности не понимал совершенно. Гораздо больше его занимали вопросы иерархии. Однако природная сообразительность подсказала ему самое главное: если Брунгильде хоть отдалённо намекнуть на возможность пожрать, из неё можно было вить верёвки.

Кроме Хильды, под самопровозглашённым покровительством Монморанси состояли: хозяин, его сын Кирилл и, несколько в меньшей степени, девочка Алла. То есть в полном составе экипаж «Патриота».

Хозяин был существом высшего ранга и обсуждению не подлежал, а вот подшефных детей Монморанси охотно поменял бы. Молчаливого Кирилла — на ласкового Виталика, а нервную Аллу — на весёлую и уравновешенную Кристину. Но кто его спрашивал? В жизни далеко не всё идёт так, как тебе бы хотелось. Эту истину фокстерьер за три года своей собачьей жизни успел крепко усвоить.

Покамест всё складывалось не так чтобы очень хорошо, но могло бы и хуже. Ездить в «Патриоте» Монморанси не слишком нравилось, он же не Хильда, ростом не вышел высовываться в окно. Только тряска и шум, то об одно стукнешься, то об другое… А когда машина останавливалась, хозяин почти всё время проводил подле стремительной, опасно напряжённой женщины в пятнистых штанах и, кажется, тоже пытался решать иерархические вопросы. Получалось у него, кажется, ничуть не лучше, чем у фокстерьера…

Зато на стоянках Монморанси отрывался по полной. Сколько интересного вокруг! Гуляй сколько хочешь, нюхай, лови того, кто поймается. В лесу водилось множество тварей, не слишком знакомых городскому псу, но очень привлекательных на роль добычи. Одного жаль — Хильда в основном торчала возле костра. Ждала, когда дадут что-нибудь съедобное. Или просто без присмотра оставят. По утрам, когда самая пора приличной собаке побегать по лесу и лугам, она просто лежала на солнышке и громко щёлкала зубами, ловя пристававших к ней насекомых. Мух, слепней, даже ос. Когда-то, щенком, Монморанси однажды поймал осу, и та цапнула его за язык. В итоге полосатые жужжащие твари были едва ли не единственной силой, которой он по-настоящему боялся. А вот к жабам и особенно к лягушкам Монморанси в этой поездке своё отношение пересмотрел. Раньше он ими брезговал, а теперь специально искал, придавливал лапой и лаем звал Хильду. Та благосклонно принимала подарок, после чего иногда облизывала мордочку фокса большим тёплым языком. Монморанси неизменно изображал оскорблённое самолюбие: тоже, нашла щенка. Тем не менее ему было приятно.

В промежутках между этими счастливыми событиями Хильда на своего преданного поклонника особого внимания не обращала. Потому, когда он услышал, что Брунгильда зовёт его, удивлению кобелька не было предела.

— Гав? — басовито выговорила она. И вскорости повторила: — Гав?

В её голосе не было испуга, скорее недоумение. И некоторая тревога.

Монморанси мгновенно нырнул в мелкие колючие сосенки, перепрыгнул через расщелину в камне, пробежал по хрусткому беломошнику, прыжками поднялся на взгорок и остановился над речкой, журчавшей в скалистом каньончике.

Здесь вместо Хильды он перво-наперво увидел Кирилла. Юноша сидел на камне — почему-то в одних трусах. Брюки лежали у него на коленях, а неразлучный ноутбук — в выемке камня. Кирилл казался смущённым. Он торопливо рылся в карманах, видно что-то ища.

— Тихо, Хильда, — приговаривал он. — Хорош бухтеть, всё в порядке… Да помолчи уже наконец, за умную сойдёшь! Вот, смотри, — у меня конфета есть…

Хильда тут же проявилась из-за кустов, уселась перед Кириллом и, заранее облизываясь, замолотила по земле пушистым хвостом.

— Гав-гав-гав-гав! — залился возмущённым лаем Монморанси.

— Заткнись, идиот! — рявкнул Кирилл и замахнулся на Монморанси штанами. — Сейчас как врежу!

«Ну вот, как всегда. Некоторым конфетку, а мне…»

Монморанси отпрыгнул на метр и залаял ещё громче, буквально зашёлся, как это водится у фокстерьеров. И не только по причине оскорблённого самолюбия. Он учуял запах, очень странный в сложившихся обстоятельствах. Неужели Хильда с Кириллом на кого-то охотились?! Без него?!

Кирилл вскочил на ноги, подхватил брюки.

— Да пошли вы оба! — прошипел он и быстро зашагал по тропинке вдоль реки. Но не к лагерю, а куда-то прочь.

Дрожа от возбуждения, Монморанси подбежал к Хильде. Та даже не зарычала, а негромко зарокотала — низко, предупреждающе. Прижав лапой, она разворачивала конфетный фантик, ловко действуя носом. Монморанси обиженно взвизгнул, а сука хрустнула фруктовой карамелькой, встряхнулась и, поскольку делить было больше нечего, вполне доброжелательно заулыбалась фокстерьеру: «Ну, что тебе?»

В этот момент на взгорке появилась Кристина.

— Эй, собаки! Вы тут чего, подрались, что ли? Хильда, я тебе дам — маленького притеснять! А ты, Монморанси, мелкий поганец…

Обе собаки тут же изобразили вину, раскаяние и то, что называется «повинную голову меч не сечёт». Тотчас растаяв, Кристина погладила вставшего на задние лапы Монморанси, потрепала пушистый загривок Брунгильды.

— То-то у меня, смотрите…

Поняв, что прощена, Хильда подошла к основанию камня, шумно понюхала что-то во мху и стала скрести лапой. В семье Тины никогда не держали собак, но неверно истолковать подобное поведение было трудно. Девочка подошла, присела на корточки, оттолкнула подбежавшего Монморанси и порылась пальцами во мху. Что-то нащупала… и отдёрнула руку.

— Фу, гадость!

Она выпрямилась — и на глаза ей почти сразу попался ноутбук, забытый на камне Кириллом. Тина снова присела. Потом встала, шагнула вперёд и остановилась, глядя на свои руки. Собаки, вывалив языки, выжидательно глядели на девочку: «Ну, теперь разберёшься?»

Тина только качала головой. В одной руке она держала маленький плоский компьютер, в другой — одноразовый шприц. С маленьким зелёным поршнем, под которым болталось немного мутной жидкости, обильно смешанной с кровью.

— Ох, и ни фига ж себе! — не в силах больше молчать, вслух сказала Тина.

— Гав, — сочувственно подтвердила Хильда и облизнулась.

Монморанси дрожал весь целиком — от носа до кончика обрезанного хвоста.

«Здравствуй, дорогая подруга Бяка!

Если бы ты знала, как я по тебе соскучилась! Вот бы сейчас поговорить с тобой… А если честно, хоть с кем-нибудь. Опять же не знаю, дойдёт ли до тебя это письмо. Может, получится, у Александры в коммуникаторе всякие навороты… А нет, так и пускай. Главное — написать. Потому что жесть — надо же с кем-то поделиться, иначе тыква лопнет. Тётя Сандра читать не станет, у неё принципы, и к тому же мы для неё — дуры набитые, в адронных коллайдерах не рулим.

Слышала бы ты, как они по вечерам у костра между собой базарят. Александра через слово кричит „товарищи физики!“ и сыплет всякими Керкьегорами и Витгенштейнами (чёрт их знает, как они на самом деле пишутся и кто вообще такие). Барон под неё выпендривается папаша тоже пытается щёки дуть, даже мама — и та что-то такое „вумное“ говорит. Прикинь, заранее готовится: я тут видела, как она днём на листочке что-то набрасывала. Конспект для вечера, не хило? В общем, каждый сходит с ума по-своему. Тем более тут есть от чего приколоться по полной программе.

Моё положение — вообще жесть. С одной стороны — Алка, у которой крыша точно поехала. А чтобы не скучно было, она свои глюки мне как-то транслирует. И другим тоже, по-моему. Кирилла я не спрашивала, у него своих заморочек выше крыши, а Подлиза, который с Алкой больше всех общается, явно что-то темнит… Может, у неё способности какие особые? У психов, говорят, бывает, помнишь, мы передачу смотрели? Дурак дураком, а семизначные числа перемножает. Вот уж не думала, что с таким экземпляром в одной палатке жить буду… Понятно теперь, с какого перепуга пэрентсы её Сандре на реабилитацию выдали. Наверное, думали, что она от своей жизни в Инете свихнулась. Сейчас у взрослых это главная причина, „почему молодёжь такая пошла“. А природа, стало быть, лечит. Только пока улучшения что-то не видно…

Теперь следующий пункт: Кирилл у нас, оказывается, наркоша! Колется чем-то конкретно и в полный рост, я его фактически застукала. Вопрос: знает ли Барон? Может, и знает. Не случайно же он в поход сорвался и сына с собой потащил! Это только „товарищи физики“ то есть мои пэрентсы и блажная тётя Сандра, могли поверить, что у крутого бизнесмена с молодой женой и всеми примочками вдруг в жопе детство заиграло — и потянуло его со старыми друзьями на дикую природу. Двадцать лет не тянуло — и вдруг опаньки! Скорее всего, дело было так. Мать Кирилла пронюхала, нажаловалась Барону, тот его сперва поместил лечиться куда надо за большие деньги, а теперь просто увёз подальше от дружков-наркоманов, чтобы закрепить результат. А фигушки! Кирилл, похоже, всех обманул и продолжает ширяться. Ну и мне-то как быть, подскажи-ка, дорогая подруга?! Закладывать Кирилла папаше? Молчать и ждать, пока пацан откинет копыта? Наехать на дурака, сказать, что всё знаю, и пригрозить? Полный отстой!

Знать бы, где он своё хозяйство хранит. Потихоньку стырить и выбросить… Только Монморанси машину охраняет (укусит он меня вряд ли, но шум точно поднимет. И он не Хильда, не подкупишь. Всегда сытый, сволочь, и подачки не берёт). И потом, если всё выбросить, у Кирилла ломка начнётся… Да уж, задача не по математике…

Кроме того, у нас тут и без наркоманских заморочек — хоть „Очевидное — невероятное“ снимай. Все встречные только и делают, пугают: убирайтесь отсюда, здесь опасно. В чём конкретно дело, не говорят, но мы и сами кое-что видели… Сандра говорит: природная аномалия. А я скажу так: природная или нет, но аномалия точно. Прикинь, солнце среди бела дня гаснет и… Но об этом я тебе потом напишу, я сама ещё не разобралась в том, что вроде бы своими глазами видела… Может, опять Алка глючит на всех?

Вот такой поход получился: сплошные траблы и непонятки. То ли дело дома, в тёплой компании, на форуме и „в контакте“… Вот написала и… знаешь, Бяка, как-то меня всё здешнее… уже зацепило, что ли? Как в кино?.. Нет… Не по-детски?.. Не знаю, как сказать… Это вроде бы уже МОИ траблы, от которых не отделаться, а разобраться…

Александра говорит: „Такое раз в жизни бывает, товарищи физики!“ Фигня полная, правда? По уму надо бы срочно когти рвать, но это из всех только моя мать и понимает… А я чего хочу? Не решила пока…

Да, совсем забыла сказать о главном! Ещё я, кажется, влюбилась!!! Видела его всего один раз и даже слова с ним не сказала. Он, кажется, немец. Или, может, другой какой-нибудь швед. Но такой отпадный! Прямо парень моей мечты, честное слово. И я ему, кажется, тоже понравилась… Только не думай, пожалуйста, что я совсем сбрендила! Он со своим дедушкой и рыбаками-иностранцами едет примерно куда и мы (если доберёмся, доедем!), так что есть все шансы опять с ним встретиться. И тут уж я своего не упущу… Жаль, конечно, что с инглишем у меня полный швах, но это ничего — если дойдёт до дела, думаю, как-нибудь объяснимся…

В общему читай и облизывайся. Высокий (я ему по плечо), волосы светлые, глаза синие, красивый офигитительно, улыбка отпадная, фигура… Зовут — Вальтер! На меня явно запал… Я буду не я, если не приложу все усилия, чтобы с ним ещё раз повидаться и…

Ну, всего тебе доброго, дорогая подруга Бяка. Всем нашим привет. Не забывай. Скучай по мне, как я по тебе скучаю. Целую.

Кристина».

— Отлично. Оно у тебя в компьютере? Дай посмотреть!

— Ты с ума сошёл? Я его отправила и сразу, на её глазах, стёрла.

— Это ты с ума сошла! Зачем ты это сделала?

— Тебя в детстве не учили, Барон, что читать чужие письма нехорошо?

Барон и Александра сидели на берегу реки на расстоянии полутора метров друг от друга. Между ними, положив морду на упавшую сосну, служившую им сиденьем, расположилась Брунгильда. Александра отмахивалась от мошки веткой ольхи и рассеянно поглаживала собачий загривок.

— Слушай, Сандра! Какие сейчас принципы? — Барон попытался придвинуться чуть ближе к женщине. Хильда подняла морду и внимательно взглянула ему в лицо. — Нужна ин-фор-ма-ция! Любая! А Тина явно что-то видела, что-то знает! И это её решение непременно ехать дальше! Ты же помнишь, именно ей с самого начала вся наша затея как кость в горле была! Ей бы в город, на тусовку, к друзьям…

— Барон, не смеши меня, — ответила Александра. Впрочем, судя по лицу, смешно ей не было. — Ты ведь, помнится, историю изучал. Стало быть, знаешь: как только люди решают, что обычные принципы человеческого общежития, вроде тайны переписки, по тем или иным причинам сделались неактуальны — вот тут самое страшное и начинается…

— Я же не призываю тебя копаться в её личных тайнах! Ты могла хотя бы заглянуть в её письмо одним глазом и убедиться, что там нет ничего жизненно важного для всех! В конце концов, это вопрос безопасности!

— Успокойся, при переносе файла я мельком видела последние фразы… Тина знает не больше нас. Девочка просто влюбилась в одного из зигфридов… ну, тех рыболовов, и надеется ещё встретиться с ним. Юность, время любви… Ты же не будешь усматривать в этом угрозу для безопасности?

— А-а-а. — Барон вздохнул с облегчением и разочарованием одновременно. — Вот оно что… А в нашем возрасте, по-твоему, влюбляться уже не время?

— В случайно увиденного зигфрида? — Александра удивлённо подняла брови. — Полагаю, что да… А ты думаешь иначе?

— Сандра, послушай… — Барон протянул руку.

— Клац!

Хильда распахнула пасть и с лязгом, достойным капкана, проглотила жирного слепня. Барон вздрогнул и отшатнулся.

Александра взяла руку Барона в свои — сухие и сильные, перевернула ладонью вверх, внимательно, всмотрелась, как будто собиралась гадать.

— Баро-ончик, — протянула она. — Неужели ты всё ещё грызёшь заусенцы?! Бизнесмен новой формации, а туда же! Чего доброго, грязь попадёт, воспаление… Помнишь, как сам меня попросил тебя по рукам бить, когда в рот их потянешь… Особенно перед экзаменами…

— Чёрт… — Барон выдернул руку и совершенно по-детски спрятал её за спину. — Сто лет ведь не грыз! Представь, вторая жена уговорила — даже маникюр несколько раз делал… «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей…» А тут… Сам даже не заметил…

Александра рассмеялась и поднялась, отбросив измочаленную ветку.

— Пошли к костру, Барончик! Соболя нас небось уже потеряли…

Светодиодный фонарик, висевший под потолком, делал лица лежавших мертвенно-бледными и почему-то испуганными.

— Мариша, — начал Сергей, — Барон говорит, что Тина ничего не знает. Конец её письма подруге посвящён мимолётному увлечению немцем-рыболовом. Согласись, если бы она там увидела хоть что-то реальное…

— Каким ещё немцем?! — Марина приподнялась на локте.

— Ну помнишь, мы мельком видели на стоянке иностранцев от фирмы «Умба-трэвел»?

— А-а-а… Ну да… Но они даже не разговаривали!.. Так, так… Да, всё-таки Кристина у нас…

— Ага, ну глуповата, — усмехнулся Соболь. — И слава Аллаху. Женщине не обязательно быть умной, чтобы быть счастливой…

— Н-да… Кажется, мы говорим сейчас про одного и того же человека… Алик, а ты что думаешь?

— Я думаю про Тинку и «Семнадцать мгновений весны».

— ?!

— Там Штирлиц в конце важного разговора просит таблетки от головной боли. И голос за кадром говорит, что именно на это тот дядька обратит внимание и именно это запомнит…

С минуту в палатке царило молчание. Потом Марина протянула руку вверх и погасила фонарик.

— По-моему, ты переоцениваешь умственные способности сестры, — донёсся уже из темноты голос Соболя.

— Не знаю, не знаю…

У сына и жены голоса были похожи. Соболь так и не понял, кто отозвался на его реплику.

Глава 9

ЖУТЬ ПЕРЕЛЁТНАЯ

Дорога взбиралась на небольшие холмы и спускалась в распадки, среди соснового леса островками мелькали березняки. Машины подпрыгивали на ухабах, вслед летел хвост белёсой глинистой пыли. Изредка попадавшиеся деревни выглядели заброшенными. Соболь, Виталик и девочки обошли одну из них в надежде найти кого-нибудь и спросить дорогу. Почерневшие дома кренились в разные стороны, во дворах и внутри изб валялась покрытая плесенью утварь…

— Все уехали, и, кажется, в спешке. Почему? — спросила Тина так требовательно, словно её спутники должны были сейчас же в чём-то сознаться.

Ей никто не ответил… Вдоль пустынной улицы, медленно взмахивая крыльями, словно маня за собой, низко летела большая желтоклювая чайка.

— В прошлой деревне тоже такая была. Перед машиной летела, — сказала Алла и мокрыми пальцами сжала руку Тины. — Страшно. Будто чья-то душа…

— Откуда они тут взялись? Моря поблизости нет… — удивился Виталик.

— Они далеко летают, — сказал Соболь. — Пойдёмте в машину. Никого тут не осталось.

Потом деревни сошли на нет. Иногда попадались жутковатого вида карьеры — скальные стены, зеленоватые, мертвенно-неподвижные озерца у подножий… Сандра объяснила, что когда-то здесь добывали рубины, но разработки, как и деревни, были заброшены. Наверное, поэтому карты, имевшиеся в навигаторе у Барона и в планшетке у Александры, плохо соответствовали реальности. Вроде того, как на картах Азовского моря до сих пор рисуют воду там, где её давно уже нет, а навигаторы при езде по недавно проложенной питерской КАД ещё много недель упорно предлагали вылезти наконец из болота.

Кончилось тем, что вполне проезжая (согласно карте) «дорога с улучшенным покрытием» постепенно исчезла в зарослях мелкого кустарника, а под колёсами начало подозрительно хлюпать. Чертыхаясь и треща ветками, водители с трудом развернули машины и двинулись назад, к ближайшей развилке. Внезапный просвет справа заставил свернуть на едва заметную колею.

— Сандра, гляди, кажется, там асфальт! — сказала сидевшая на переднем сиденье Марина и склонилась над картой.

— Ерунда, никакого шоссе здесь и близко нет, — ответила Александра.

И с этими словами выехала на широченную, идеально ровную бетонку, проложенную посреди нетронутого леса.

— А это ещё что такое?

— Это же аэродром! Взлётная полоса! — Голоса Тины и Соболя слились в один.

Широкая, для больших и тяжёлых самолётов взлётно-посадочная полоса протянулась километра на два, если не больше. Покрытие сохранилось вполне прилично, только по самым краям из трещин пробивалась трава и мелкие кустики. И — никаких строений, никаких людей, никаких дорог. Кроме той, по которой они приехали.

— Что это сюда на самолётах возили? Когда? Зачем? Куда всё подевалось?

Взрослые и подростки задавали друг другу вопросы, на которые некому было отвечать.

«Патриот», словно соскучившись по «большому асфальту», лихо носился взад и вперёд, с визгом закладывал виражи. Александра ехала медленно, держалась поближе к краю.

— Кто его знает… — так она объяснила, недоверчиво поглядывая на небо, и никто из пассажиров ей не возразил.

Довольно скоро пришлось вернуться обратно на грейдер.

Аэродрома этого на картах, естественно, не было. Как и россыпи карьеров. Не фигурировали даже точки деревень со скорбными пометками «нежил». Вообще ничего приметного, помогающего хоть как-то определиться. Вот уже несколько часов никто из группы не понимал, куда они, собственно, едут. Моральный климат в экипажах понемногу становился тягостным, словно всем и каждому предстояло посещение зубного врача — неясно только, в каком порядке.

Когда впереди на дороге вдруг материализовались два человека с кузовами за спиной, все обрадовались и оживились. Барон, ехавший впереди, остановился рядом с людьми и заговорил с ними, отмахиваясь от Монморанси, — фоксик встал на задние лапы и порывался угрожающе лаять. Не внушавшие доверия незнакомцы должны были знать: экипаж «Патриота» находился под его надёжной защитой.

Аборигены выглядели совершенными бомжами. На худой конец — беглыми каторжниками из этнографического фильма.

— Боюсь, у этих алкашей мы не много узнаем… — поморщилась Александра.

— Варсуга. Село, река. Мы туристы. Из Петербурга. Нам нужна дорога на Варсугу. Понимаешь? — на пальцах, повысив голос, объяснял Барон. — Куда сейчас ехать? Где свернуть?

Один из аборигенов мерно покачивался с носков на пятки. Второй опустил кузов на землю и протянул к окну грязную руку, похожую на клешню.

— Позвольте взглянуть на карту, — негромко сказал он. — Я попробую вас сориентировать, хотя, должен признаться, вы существенно отклонились от нужного вам направления…

— У меня GPS… — с трудом поймав челюсть, отозвался Барон. — Бумажная карта в той машине, сзади…

Бродяга степенно кивнул и сделал несколько шагов по дороге. Александра с готовностью открыла дверцу и протянула карту.

— Следующий лист, пожалуйста, — попросил он. — На бумажных носителях мне всё-таки легче ориентироваться. Вот здесь… это приблизительная точка нашей с вами локализации… Этой дороги в природе — увы! — не существует… Зато вот здесь есть неотмеченная смычка вот с этой дорогой, откуда вы, в свою очередь, попадёте на неплохую грунтовку, ведущую к новой трассе на Варсугу. Ориентирами вам послужат резкое изменение рельефа и вот это озерцо справа… Вы следите за моей мыслью?

— Д-да… — выдавила из себя Александра. — Теперь всё понятно… Б-благодарю, вы очень любезны…

Потоки информации, поступавшие от зрения и слуха, резко не совпадали. Обоняние было, пожалуй, на стороне зрения. Оно докладывало, что от бродяги ощутимо воняло.

— Вас что-то смущает в моём облике? — усмехнулся тот. При этом обнажились все три сохранившихся зуба и чёрные пеньки остальных.

— П-простите, — от души извинилась Александра. Ей давно уже не бывало до такой степени неловко. — Ваша речь…

— Философский факультет Ленинградского университета. Одна тысяча девятьсот семьдесят пятый год окончания. К вашим услугам. — Бродяга отвесил шутливый поклон.

— Но… почему?..

— Жизнь — сложная штука, мадам. Желаю вам всяческой удачи.

Бродяга поднял кузов и кивнул своему спутнику. Тот так и не проронил ни единого слова. Казалось, он пребывал в глубокой медитации. Двое миновали машины и зашагали прочь по дороге. Туда, откуда машины приехали.

Барон с Александрой тоже вышли на дорогу. Барон вытащил сигареты, Александра принялась вдумчиво чистить трубку. Домовитый Виталик уже собирал вдоль обочины подосиновики. Кирилл слушал музыку в машине. Тина высунулась в окошко и провожала бродяг внимательным взглядом, как будто хотела запомнить. Монморанси в лесу ловил сороку, которая его явно дразнила.

— Ты не спросила про аэродром, — сказал Барон судорожно затягивающейся Александре.

Та кивнула.

— Я просто обалдела от его манеры выражаться. Из головы всё вылетело… Хоть дорогу запомнила, и то хлеб. Давай теперь я с картой вперёд…

— Давай, — согласился Барон. — Сейчас я своё чудовище отловлю и… Слушай, но ведь это… Чёрт возьми, а?!

— Тебе его жалко, Барон, да? — перевела вылезшая из машины Марина. — А мне почему-то не очень. Вполне может быть, что из всего выпуска философов семьдесят пятого года он устроился лучше всех…

— Да уж, блин, настоящий философ, — усмехнулся Барон. — Сохранил специальность. В античном, понимаешь ли, смысле…

ДНЕВНИК ОДИНОКОЙ КРЫСЫ

«Здесь везде жутко и величественно. Как в фильмах с хорошей компьютерной графикой. Я даже не знала, что так взаправду бывает. Но с фильмами не сравнить, потому что — ветер. Он дует как будто сразу отовсюду и кажется живым. Ему практически нет препятствий. Он может сдуть всё — людей, одежду, лица, время, воспоминания. Даже машины с дороги ощутимо сносит, когда едем. И ещё тут почти нет запахов. На Чёрном море всё пахнет — розы, море, кипарисы, галька с водорослями, шашлычные на набережных. А здесь — почти ничего. Только какие-то кусты с жёсткими и узкими, как зелёные ногти, листьями пахнут тонко и пронзительно, когда стихает ветер.

С перевалов видны маленькие и большие озёра с очень прозрачной зеленоватой водой. В них никто не водится и на дне ничего не растёт. Тихо колышется внизу какая-то серо-зелёная муть — вот и всё. На берегах стоят чёрные свечки-можжевельники. Между озёрами растут маленькие кривые берёзы на белом лишайнике и разбросаны камни. Когда идёт дождь, в воздухе слышится тихое жужжание. Тётя Марина говорит: здесь как будто побывали японцы и всё декоративно оформили. Тётя Сандра говорит: какие японцы, это просто горная тундра. Ещё часто встречаются маленькие обелиски с красными звёздами. А названия, какие: хребет Муста-Тунтури, Долина Смерти… Дядя Соболь говорит, тут была война. Какая? С кем? Когда? Они говорят просто „война“ и ничего не поясняют, а я не понимаю, но стесняюсь спросить. Потому что они говорят как о чём-то, что все обязаны знать. Но Тина, Алик и Кирилл тоже не знают…

И ещё здесь почти нет людей. Не только японцев, совсем никаких. Если бы их здесь и раньше не было, тогда было бы не страшно. Как та совсем дикая природа, которую по спутниковым каналам показывают. Но люди тут когда-то были, и ещё совсем недавно, а потом ушли — вот в чём ужас. Мы даже проезжали целые мёртвые города. Их здесь издалека видно — многоэтажные дома, балконы с развалившимися цветочными ящиками, какие-то фабрики или заводы, железнодорожные пути, а на них — ржавые вагоны. На огромных стенах каких-то складов кирпичами выложены старые лозунги про партию и СССР…

И никого нет. Трава растёт. Кусты с широкими листьями и багровой корой — краснотал. В провалившихся окнах как будто кто-то мелькнёт и спрячется. Один раз видели одичавшего кота. Он оскалился, выругал нас и спрыгнул в расщелину в стене.

Ещё много брошенных военных городков. Рядом с домами на боку лежат огромные пустые цистерны, как дохлые чудовища. Эти городки стоят среди пустой тундры у обмотанные колючей проволокой во много рядов. Кого они так боялись? Кто на них нападал? Почему всё кончилось? Это тоже война, про которую взрослые говорят?

Тётя Александра спросила: хотите посмотреть? Из всех пошли только Тина, Алик, дядя Соболь и дядя Барон. Я осталась. Кирилл фотографировал издалека — виды. Алик потом рассказал: там даже детский сад был для детей военных, в нём горка для малышей, снежинки, вырезанные на стенах, и огромный плюшевый медведь, весь в плесени. Сидит на маленьком стульчике и смотрит стеклянными глазами. Когда уезжали — не взяли, слишком большой. Тина хотела его спасти, но дядя Соболь не разрешил, потому что микробы. Хорошо, что я с ними не пошла.

„Какие странные, можно даже сказать, мистические места…“ — сказала тётя Марина.

Тина спросила: почему всё это так? Что здесь случилось?

Сначала никто из взрослых не отвечал. Потом тётя Сандра сказала: „Я была в Италии и Великобритании. Видела остатки римских дорог, храмов, бань и акведуков…“ Все посмотрели на неё с удивлением, а тётя Марина и дядя Соболь, пожалуй, даже сердито. Чего это она вдруг вздумала хвастаться? Я тоже удивилась, потому что это на неё непохоже. И тогда она добавила: „Остатки развалившихся империй всегда выглядят странно и мистически. Особенно на окраинах…“

Дядя Барон и дядя Соболь кивнули. Тётя Марина пожала плечами. Я ничего не поняла, но что-то почувствовала».

— Слушай, Сандра, я помню, как ты всегда готовилась к нашим походам. Что-то читала, выписывала. Пыталась оживить наши бессмысленные, на твой взгляд, отсидки у костра с бутылкой портвейна рассказами о местных достопримечательностях… Ну, работника умственного труда всегда видно — с ранних лет… — польстил Барон.

— Ага-ага, конечно-конечно, — закивала Александра. — Ты-то сам, бедняжка, всю жизнь — с кайлом, тачкой и бутылкой самогона… Чего надо, говори уж?

— Я к тому, что ты наверняка ведь пропылесосила, что конкретно здесь происходило в Отечественную. Кто, с кем и как здесь воевал. Честно сказать, все эти сооружения, которые мы видели, — дороги как в Европе, бункеры, целые подземные города, врытые в скальную породу, кубометры колючей проволоки — весьма впечатляют, но непонятны. Когда и кем всё это построено? Это же колоссальный труд, средства, доставка материалов к чёрту на рога, а главное — время, в течение которого такую прорву всего можно построить. Я, к стыду моему, ничего толком не знаю, Кирилл вчера спросил, а я…

— Стыдно, — согласилась Александра. — Я тоже не все подробности наизусть помню, но общую картину действительно уловила. Монументальная фортификация — свершения твоих, Барон, этнических предков. Годы — с сорок первого по сорок четвёртый. И это, чтобы ты знал, единственное место на всём фронте, где наши фрицев так и не пропустили. На довоенных картах здесь территория Финляндии. После «зимней войны» отошла к нам. В июне сорок первого фашисты из группы «Норвегия» лихо рванули от границы, захватили перешеек, от материка отрезали полуострова Средний и Рыбачий. Вопросов было три — железная дорога, порты Мурманска и Полярного и никелевые месторождения под Печенгой. С природными ресурсами у немцев было негусто, а без никеля стали для танковой брони не сварить. Наши ждали нападения с моря, но, как ни странно, почти не растерялись. Так что весь лихой рывок кончился всего вёрст через сорок. Некто Васильев в самые первые дни перегруппировал огневые точки, организовал всё и всех, чуть ли не лично перестрелял паникёров и открыл перешеек. Потом очнулись морские силы, перебросили подкрепления, и фронт стабилизировался.

— За что этого Васильева наверняка потом расстреляли как врага народа, — хмыкнул Барон.

— Не знаю, — пыхнула трубкой Александра. — По одним источникам, он Васильев, по другим — Васильевский. Я вот всё думаю, что поначалу, видимо, было совсем страшно… Это нам тут хорошо рассуждать, а тогда… Бегали морпехи с разбомблённых кораблей, зажав в зубах ленточки от бескозырок и вопя сквозь зубы «Ура!», вызывали огонь на себя полубезумные разведчики. «Сын артиллериста» в школе учил? Ну, Симонова поэму? «Был у майора Деева товарищ — майор Петров…» и что-то вроде припева «Держись, мой мальчик, на свете два раза не умирать… Ничто нас в жизни не может вышибить из седла — такая уж поговорка у майора была»?

— Что-то смутно припоминаю, — пробормотал Барон.

— Так вот, действие происходит именно тогда и именно в этих краях. Кстати, по воспоминаниям очевидцев, немцы тоже пытались ходить в «психические атаки». Но не преуспели, легли здесь, на Муста-Тунтури, и зарылись в землю. То есть в камень. Гитлеру соврали, что взять Мурманск помешали погодные условия. И продолжалось это до самого сорок четвёртого. Немцы обжились, обустроились. Пытались неоднократно захватить Мурманск и Рыбачий, чтобы долбить конвои союзников, но не вышло. В сорок четвёртом их вышибли обратно в Норвегию. А ведь здесь были части СС, дивизия горных егерей «Эдельвейс» и ещё норвежцы… Короче — специалисты по Северу и тяжёлым условиям. А противостояли им, как это ни смешно, наспех собранные части из наших советских среднеазиатов — киргизов, узбеков, казахов… Сплошные знатоки полярной тьмы, холода и войны в горах. Масса народу погибла… Да, кстати, норвежцы вели себя по-разному. Кто-то влился в арийские ряды и воевал у немцев, а кое-кто из рыбаков, напротив, спасал и укрывал наших моряков с потопленных кораблей, а также аккуратно и вдумчиво шпионил для Советов…

— Спасибо, Сандра. Не голова у тебя, а компьютер…

— Иди перескажи Кириллу, пока не забыл… Как у тебя с ним?

Улыбка Барона сразу погасла.

— Никак, если честно. Он совершенно закрыт. Я его не чувствую, как будто он не мой сын. С Кристиной и даже с Аллой мне проще. Но должен же быть какой-то… голос крови, что ли?..

— Не должен. Не надейся. Только твои собственные усилия.

— Легко тебе говорить…

Александра медленно кивнула:

— Да. Мне легко.

— Что ты хочешь сказать?..

— Ничего. Всё отлично, Барончик. Политинформация закончена. Бойцы свободны.

Трасса на посёлок Варсуга выглядела совершенно не так, как ожидалось. Широкое новое насыпное шоссе, проложенное по всем правилам дорожного строительства. «Патриот» Барона взревел от удовольствия, чуть присел на задние колёса и мощно ринулся вперёд. «Буханка» с осторожным удивлением следовала за ним в кильватере.

— Куда же это мы приедем? По такому-то автобану? — спросил Соболь. — Что там в конце? Атомная станция? Новый комбинат с ядовитыми химикатами?

— Да уж, после всех этих мёртвых деревень, заросших дорог, брошенных городов… Странно… — подхватила Марина.

— Я была в Варсуге лет семнадцать назад, с туристской группой, — сказала Александра. — Обычный северный посёлок в зоне вечной мерзлоты. Вроде тех, что мы с вами и в этот раз видели. Всё почерневшее, полуразвалившееся. Брошенная техника кучами, ржавая, полусгнившая… Ну и дорога — только на бронетранспортёре проехать. Население — бывшие интеллигентные человеки и спившиеся оленеводы. Еда — водка, рыба, грибы, ягоды…

— Приедем, посмотрим, что там теперь. Судя по дороге, что-то изменилось. В лучшую сторону, — оптимистично заметил Виталик.

— Я думаю, заграничные рыболовы ехали именно сюда и именно по этому шоссе, — сказала Тина.

— Несомненно! — энергично подтвердила Марина и подмигнула мужу.

Глава 10

ВАРСУГА

Посёлок располагался над устьем одноимённой реки — спокойной и довольно широкой. Был прилив. Длинные мостки сбегали в воду. Тёмные лодки лежали на берегу. Выше по течению у плавучей пристани стоял ярко раскрашенный кораблик с броской иностранной надписью на борту. На самом высоком месте берега, над обрывом, возвышалась очень красивая старинная церковь с явными признаками ещё не законченной реставрации. К реке спускалась улица, по обеим сторонам — аккуратные одинаковые коттеджи. Длинное здание на кирпичном фундаменте, с деревянной резьбой над окнами и крытым крыльцом украшали сразу две вывески: «Гостиница „Варсуга“» и «Ресторан „Лосось“». Людей не было видно, только несколько маленьких ребятишек играли в палисаднике у ближайшего коттеджа. Асфальтовая дорога упиралась в берег реки. Моста не было — на другой берег переправлялись в широкой лодке с мотором, которая ходила туда-сюда.

Машины остановились на небольшой площадке, которой оканчивалась дорога. Виды — на горы, реку и море — не оставляли желать лучшего.

— Вот и ни фига же себе — ехали, ехали и приехали в дикое место! — озвучила общие чувства Кристина. — Не палатки под ёлками, а курорт с картинки! Может, здесь и Интернет есть? Бесплатный «вай-фай»? А то мне очень надо — почту получить… Я сбегаю узнаю?..

— А мы будем в гостинице жить? — оживлённо предположил Виталик. — А в ресторане пообедаем?

— А что, товарищи физики… — начала было Александра.

— Не дождёсся! — отрезал Соболь. — Представь себе, сколько это здесь стоит!..

Виталик тут же стушевался и сделал вид, что рассматривает деревянные купола церкви.

— Надо идти на разведку, — решительно сказал Барон, удерживая на поводке рвущегося в бой Монморанси. — Сандра, ты бы свою псину тоже на поводок взяла. Она здоровая, как бы в драку не полезла…

Вокруг машин уже собралось несколько собак более-менее лаечного вида. В отличие от деревенских собак средней России, эти северяне не брехали на приезжих. Смотрели молча — жёлтыми волчьими глазами.

— Брунгильда? В драку?! — усмехнулась Александра. — Вот с этими? Да ты с ума сошёл. Смотри!

Чёрная Хильда осторожно, едва ли не на брюхе, выползла из «буханки». Присела в пыль рядом с открытой дверцей, прижала короткие уши, замолотила пушистым хвостом. Собаки насторожённо смотрели. По размерам Хильда заметно превосходила их всех. Кроме, пожалуй, одного. Он тоже несколько уступал ростом, но всё равно казался крупней, потому что был существенно шире в груди. Длинная морда, близко посаженные глаза, тёмная полоса вдоль хребта, воротник, как растрёпанная хризантема… Явная и недалёкая волчья кровь.

Большой пёс осторожно приближался, зорко поглядывая на людей: будут вмешиваться или нет? Остальные собаки застыли в партере. Монморанси хрипел и задыхался в ошейнике. Хильда, не выдержав напряжения, вскочила и вздыбила загривок. Полуволк остановился. Хвост-перо размеренно ходил из стороны в сторону. Истерика фокстерьера мешала оценивать ситуацию. Если бы не человек, который держал маленького пёсика на поводке (а значит, под своим покровительством), полуволк для начала слегка придушил бы этого шибздика. А с красавицей-сукой начал знакомиться уже потом…

Хильде между тем очень хотелось познакомиться. Она так долго не общалась с другими собаками, только знай терпела мелкого, навязчивого, шумного Монморанси. Пегий кобель был крупным и молчаливым. Кроме того, он выглядел опасным, а значит, по собачьим меркам, достойным.

Хильда, разумеется, понимала, что великолепный незнакомец ни за что не подойдёт вплотную к машине и тем более не полезет внутрь. Но если она выйдет на территорию, которую он считает принадлежащей ему и его стае…

— Не ходи-и-и! — хрипел Монморанси.

«Была не была!» Хильду неудержимо тянуло вперёд. Она убрала из своей позы все намёки на агрессию — и двинулась с места.

— Смотри, — шепнул Барон Александре. — Решилась! А ты говорила…

— Она ж сука, — ответила Александра. — Ты глянь, какой красавец-кобель! Он ей явно понравился…

— Да-а… — лицемерно вздохнул Барон. — Бедный Монморанси!.. Ну ладно, пусть собаки устанавливают отношения, а нам надо идти узнавать, что здесь к чему…

— Я пойду к церкви, — быстро сказала Марина. — Это явно памятник деревянного зодчества, там реставраторы. И вообще у церквей всегда можно что-то узнать…

— Деревянное зодчество, — хмыкнула Александра и, окончательно успокоившись за Хильду, сунула в рот трубку. — Один идиот придумал, а все повторяют. Зодчество — это только про каменное строительство, от слова «зод», строительная глина…

Её мало кто услышал.

— А я — в гостиницу и ресторан, — запрыгала Тина. — Пошарю там насчёт Интернета…

— Я с тобой, Тина, — сказала Алла.

— И я! — тут же влез Виталик.

— Отвали, Подлиза! — огрызнулась Тина.

— Кристина, не смей обзывать брата!

— Ладно, тогда я вниз, к переправе сбегаю, — тут же переиграл Виталик. — А потом к тебе, мамочка, подойду. То есть к церкви.

— А я машины покараулю, — глухо отозвался из «Патриота» Кирилл. — И Монморанси могу в машине подержать. А то он будет всю дорогу гавкать, никому поговорить не даст.

— Ладно, — подытожил Барон. — Сейчас четырнадцать часов. Собираем всю информацию, какая найдётся. Встречаемся через час плюс-минус пол-лаптя здесь же, у машин. Сандра, так ты Хильду с кавалером оставишь или с собой возьмёшь?.. Хорошо, Кира, смотри одним глазом, чтобы девочку не сожрали. Если что, в «буханке» запрёшь…

Как будто это было физически осуществимо.

— Разошлись, товарищи физики! — скомандовала Александра.

Через час к машинам вернулись все, кроме Тины.

— Они сейчас придут, — не очень понятно выразилась Алла и махнула рукой в сторону гостиницы. — Вы не волнуйтесь, тётя Марина.

— Главный источник местного дохода — лицензии на ловлю красной рыбы в Варсуге и других речках, — рассказывал Барон. — Лицензии продаются вон там. Приезжают и живут в гостинице и наши, и из-за границы — в основном шведы и норвежцы, норги, как их здесь называют. Местный народ обслуживает рыболовный туризм и, кажется, делает что-то ещё, может быть не очень законное. Вся шарашкина контора с рыбалкой завелась недавно, буквально пару-тройку лет назад. За это время выросла и гостиница, и коттеджи. До этого было как везде… Впрочем, на шикарную дорогу и уж тем более на тот безумный аэродром с лицензий не разбежишься…

— Церковь построена аж в допетровские времена, в тысяча шестьсот семьдесят четвёртом году. Памятник северного деревянного зодчества республиканского значения, — подхватила инициативу Марина.

— Тьфу. Деревянное зодчество… — вполголоса буркнула Александра.

— Стояла и разрушалась помаленьку, как и всё на Кольском, — стараясь говорить в тон Барону, продолжала Марина. — Теперь почти отреставрирована. На деньги РАО ЕС, можете себе вообразить. Шестьдесят миллионов рублей. Околоцерковные женщины это чудо объясняют, как ни странно, не Божией милостью, а пробивной силой местного депутата, или кто он там у них, — некоего Ивана Ивановича Порядина. Это к вопросу о роли личности в истории… Он здесь, как я поняла, царь и Бог…

— Я с ним говорила. — Александра отвернулась от ветра и, вздёрнув плечи, принялась раскочегаривать трубку.

— С кем? — удивился Барон. — С царём или с Богом?

— С Иваном Ивановичем Порядиным. Весьма импозантная личность. Косит под мужика, но, несомненно, образованный, с хорошей речью. Интересовался, кто мы такие, расспрашивал о наших планах, а потом почти открытым текстом дал понять: убирались бы вы отсюда побыстрее. Расхваливал предгорья Хибин, пейзажи Рыбачьего… Готов был даже похлопотать о пропуске в погранзону…

— Какая-то противозаконная деятельность в посёлке…

— Нет, не то. Что-то должно произойти именно здесь и именно сейчас. Он приглашал нас заехать на следующий год. Или даже в этом году — на обратном пути.

— Может быть, это из-за того… — начал Виталик.

— А как же иностранные рыболовы? — перебила Марина. — Они-то сюда доехали? Должны были бы уже — они ведь не блукали по лесам и тундрам, как мы… Или они тоже загадочным планам Ивана Ивановича мешают?

— Может, у нас как всегда — иностранцам пожалуйста, а свои — пошли вон? — предположил Соболь.

— Нибелунг и два зигфрида уж точно не рыбку ловить собирались, — пробормотал Барон.

— Те, которые летающие тарелки ловят, точно доехали, — неожиданно вмешалась в разговор Алла. — Они в ресторане сидят. Я женщину узнала, её Зинаида зовут…

— И что же они? — заинтересованно спросил Барон.

— Я немного послушала, пока Тина про Интернет узнавала, — потупилась Алла. — Они меня не заметили. Зинаида говорила, что контакт может состояться, но надо быть очень осторожными. Боялась, что местные всё испортят…

— Раскрашенный катер на реке видели? — спросил Соболь. — Это гринписовцы. Пришли из Норвегии. Двое французов, одна наша, остальных сам чёрт не разберёт…

— Ты с ними говорил? — живо откликнулся Барон. — Чего им здесь надо?

— Гринписовцам? — пожал плечами Соболь. — Обычный набор: волнуются за уникальную природу Кольского полуострова…

— Это всё?

— Ну, так они мне и сказали…

— Гринписовцы обычно весьма экзальтированны и экстравертны, — заметила Александра. — Помнится, в Перестройку они три месяца жили у нас в институте в Гатчине, я там на них досыта насмотрелась…

— А где гринписовцы жили у вас в институте? — спросила Алла. — В гостинице?

— Нет, в палатке возле ядерного реактора, — ответила Александра. — Любят, понимаешь, на амбразуру ложиться. Я думаю, твоя мама тоже их помнит. Довольно воспитанные ребята были. Кажется, две бельгийки и один швед…

— А против чего они протестовали?

— Вот ей-богу, не знаю. Старый ускоритель к тому времени уже лет пятнадцать как остановили, а новый так и не построили… Впрочем, у Гринписа своя система информаторов. Если они теперь здесь, значит, тоже что-то знают или по крайней мере предполагают, — добавила Александра.

— Но что? Хотя бы приблизительно?

— Я… — начал Виталик и опять не закончил, потому что к машине подошла Тина.

Но не одна. С ней были оба молодых зигфрида. Смотрела Тина торжествующе и с вызовом. Её маленькая ладошка уютно утопала в лапище Вальтера.

— Гутен таг, — поздоровался со всеми Гюнтер, после чего отдельно кивнул и даже щёлкнул каблуками знакомым. — Фрау Александра… Герр фон Штерн…

Вальтер улыбнулся открытой белозубой улыбкой. Тина дёрнула его за руку.

— Мы есть рады видеть вас два раз, — неожиданно по-русски произнёс он.

— Во как! — сказала Тина и с гордостью взглянула на рослого германца. Так молодая мать смотрит на сынишку, удачно рассказавшего стишок на утреннике в детском саду.

Александра быстро сказала что-то по-немецки. Гюнтер ответил. Вальтер, судя по интонации, возразил. Александра задала сразу несколько вопросов…

— О чём речь? — раздражённо спросил Барон. — Сандра! Они же могут по-английски…

— Я спросила, всё ли у них в порядке. Нет ли каких изменений в программе отдыха, рыбалки и всего такого… Не заметили ли по дороге чего-нибудь необычного… Гюнтер говорит: нет. Вальтер жалуется на организацию тура, говорит, что всё недостаточно согласованно.

— А где старичок?

— В гостинице спит, — ответила Тина. — Он их жёстко держит. Когда он бодрствует, они никуда сбежать не могут…

— Ваш дедушка прежде бывал в России? — быстро по-английски спросила Александра.

— Йа, — ответил Вальтер.

— Найн, — сказал Гюнтер.

— Таинственны, но простодушны, — резюмировал Барон. — Помните анекдот про три достоинства германской нации?

— Какой? — заинтересовалась Алла.

— У настоящего арийца есть три достоинства, — объяснил Барон. — Ум, честность и преданность нацистской партии. Но встречаются они только парами. То есть если человек умён и честен, то он не предан партии. Если он предан партии и умён, то не честен. Ну и если он честен и предан, то, скорее всего, с умом у него не очень… Интересно, к какому виду арийцев относятся наши молодые друзья?

Вальтер и Гюнтер ослепительно улыбались, переводя взгляд с одного лица на другое. Тина смотрела на Вальтера.

— Что же получается? — спросила у всех присутствующих Александра. — Мы узнали много всего и одновременно ничего не узнали. Нас продолжают пугать, но довольно неуверенно. Что здесь происходит? Что готовится? Может быть, они и сами не знают? Никто из них?

— Солдаты знают, — заметил Виталик из-за спины Соболя. — Или хотя бы их командир.

— Да, Алик, ведь тебе так и не дали оказать, — спохватилась Марина. — Ты что-то узнал? Какие солдаты?

— Там, внизу, стоит, кажется, бронетранспортёр, — сказал Виталик. — И на другом берегу — что-то вроде плавающих танков… Две или три штуки. А всех детей, которые играли на берегу, загнали домой…

— Господи, да что же всё это значит, в конце-то концов?! Соболь, Барон! — Марина отчётливо побледнела. — Давайте-ка убираться отсюда, пока не поздно… Поехали! Дети, по машинам!

— Без истерик! — повысила голос Александра и добавила уже мягче: — Марина, мне самой жутковато. Тут загадочные события, и мы в эпицентре. И — никакой конкретики. Поэтому правильнее не метаться, как курица с отрезанной головой, а оставаться там, где есть люди и хоть какая-то информация, пусть даже её сейчас от нас и скрывают. Это всё-таки лучше, чем если нас в лесу или в тундре опять накроет неизвестно чем или мы всем табором въедем в чьи-то разборки…

— Да кто с кем здесь может разбираться?! — срывающимся голосом выкрикнула Марина. — Земляне с летающей тарелкой?! Александра, очнись, это не фильм про Хищника и Чужого! С нами дети!

— Наверное, это нашествие из центра Галактики, — с энтузиазмом предположил Виталик и подмигнул Алле. — Я недавно по телевизору та-акое смотрел…

— Или кровожадные зомби из параллельного мира, — в тон ему откликнулась Алла. Её тускловатые глаза необычно горели на побледневшем лице. — У меня есть такая игра…

— Мариша! Послушай меня спокойно, мы должны…

Александру прервал внезапный бешеный лай Монморанси. Словно в ответ с нависшей над посёлком высокой скалы коротко провыл полуволк.

— Слушай, заткнись уже! Достал! — рявкнул Барон и поддёрнул фокстерьера за поводок.

Хильда заскулила, влезла в «буханку» и улеглась на сиденье.

— Мы должны…

— Всё это не важно, — как-то отрешённо выговорил Кирилл, стоявший поодаль от всех. В руках у него была книга. — Потому что… П-посмотрите на реку…

Все, включая Гюнтера и Вальтера, взглянули вниз. В реке прямо на глазах обнажалось дно. Сначала появилась песчаная проплешина посередине, потом круглые, поросшие бурыми водорослями камни у берегов…

— Может… уже отлив? — спросила Марина. Губы слушались плохо.

— Сейчас по времени — почти пик прилива, — ответила Александра.

— Тогда что же это такое?!

Ответа на этот вопрос не было ни у кого…

В отношении герра Золлингера они ошибались. Он вовсе не спал. Но и до всеобщего переполоха, происходившего снаружи, ему не было особого дела. Он смотрел в потолок и думал о гораздо более важном.

О том, померещилось ли ему движение в братской могиле вспомогательного подземного зала.

Когда они всё-таки одолели казавшийся бесконечным тоннель и, задыхаясь, выскочили наружу, там был конец света. Дым, грохот, от которого сжимало лёгкие, тьма, вспышки разрывов, смертоносные осколки, пополам каменные и железные…

Недостроенный дзот плоховато от них защищал.

Тем не менее провода были подсоединены к особой машине, отдалённо напоминавшей взрывную. Человек из Аненербе надел на голову что-то вроде старинного шлема и, не обращая внимания на обстрел, неожиданно звучно и вдохновенно пропел несколько строф на языке древних германцев.

Ойген клялся потом, что на миг его охватило сияние.

А потом аненербовец торжественно, одну за другой, повернул все три рукоятки.

И земля стала раскачиваться.

Как будто в самом деле стояла на трёх китах и у всех трёх начали разом останавливаться сердца…

Фридрих понял, что это приближался конец. Последний конец. Не победа в сражении за северный полуостров. Даже не отмщение. Не громкий хлопок дверью. Надвигалось нечто непоправимое, воистину последнее и для них самих, и для Иванов… для целого куска несчастной планеты…

А потом всё прекратилось.

Земля встала на место, с облегчением вздохнула и успокоилась. Киты ожили и подставили ей свои надёжные спины.

Человек из Аненербе сдвинул с лица шлем и досадливо стукнул кулаком в меховой перчатке по рукояткам машины.

— Похоже, Тесла всё же дурак, — вырвалось у него. — Чего ещё ждать от недочеловека! Или это мы просчитались, и жертва не… Так! Ты и ты!

Он указывал на Ганса и Фридриха, и Фридрих понял: сейчас их пошлют назад в подземелье проверять рубильники и провода, может быть, перебитые упавшим сверху обломком… подсоединять имевшийся там автономный источник питания…

При мысли о том, что всё сущее снова начнёт запрокидываться в бездну, Фридрих успел прийти в такой ужас, что даже для чего-то открыл рот, словно аненербовца возможно было ослушаться…

Судьба решила всё за него.

Старинный шлем исчез куда-то вместе с головой, начисто срезанной осколком. Целую секунду тело продолжало стоять, словно осознавая случившееся, потом протянуло руки вперёд и рухнуло на рукоятки, залив машину кровью из разорванных жил. Почти одновременно кто-то огромным черпаком подхватил сразу половину дзота и, выворачивая арматурные жилы, вознёс сквозь клубы чёрно-жёлтого дыма…

…Их потом даже не особо допрашивали. Наверно, у всех уцелевших — кто остался более-менее в здравом рассудке — вид был настолько чумной, что поверить в полное затмение памяти оказалось очень легко. Их вернули на фронт…

Тесла был безумный гений, он вполне мог ошибиться. И в Аненербе могли запросто просчитаться с человеческой жертвой.

Но вот померещилось ли юному сапёру движение во мраке могилы?

Или не померещилось?..

Иван Иванович Порядин смотрел Александре прямо в глаза. Он был выше её на полголовы и старше лет на пять. Глаза у него были зеленовато-карие. Хвойные, как определила про себя Александра. Рукава клетчатой рубашки засучены, на загорелых руках под толстой кожей бугрились вены. Казалось, от него пахло сосной. Храм неподалёку и пронзительно-светлые сосновые доски, заготовленные для ремонта, имели к Порядину самое непосредственное отношение. Всё вместе Александре отчётливо нравилось.

— Понимаете, я сам здесь вырос и хочу, чтобы в посёлке была нормальная жизнь, — слегка набычившись, говорил Иван Иванович. — Без излишеств и извращений. Работа, зарплата, развлечения, туризм и всё такое… Хватит уже экспериментов над этой землёй! Она ведь такая хрупкая… и прекрасная — для тех, кто понимает, конечно… У нас ведь тут всё есть, чтобы быть благополучными, успешными, зажиточными, в конце концов…

Он держал в руке плотницкий топор. И выглядел вовсе не чиновником, вздумавшим закосить под мужика. Не губернатором крупного города, который неумело тычет в землю лопатой, сажая деревце на памятной аллее и больше всего боясь выпачкать элегантный костюм. Этот своим топором и дом срубит, и суп из него сварит. Только не лезь под руку.

— Результаты впечатляющие. — Александра мотнула подбородком в сторону ресторана и поселковой улицы.

— Если бы ещё не мешали…

— Что же мешает? Или — кто?

Глаза Ивана Ивановича темно блеснули. Железо поверх дерева. Как будто в розоватую сливочную древесину вколотили гвоздь.

— Разберёмся. Со всеми разберёмся…

— «…И державу подымем!» — не удержавшись, со студенческим цинизмом процитировала Александра.

Иван Иваныч сжал крупные кулаки, совершенно видимым образом беря себя в руки.

— Извините. — Александра, повинуясь порыву, дотронулась двумя пальцами до его рукава. — Но я всё-таки не понимаю…

Однако Порядин, как тут же выяснилось, сердился не на неё.

— Знаете, это вот такая наша беда — все обязательно попытаться понять, потом обсосать до косточек, создать десять комиссий, обсудить на ста конференциях и, лучше всего, ничего после не делая, статейку или книжку о том тиснуть! — с неожиданной горячностью воскликнул Иван Иваныч. — А я вот думаю, что иногда и сделать что-нибудь не грех! Без всяких там заседаний и согласований! Особенно когда за твоей спиной люди стоят! Конкретные люди! С домами, огородами, семьями, детьми и судьбами своими. Как вот вы полагаете, а?

Александра кивнула. Действительно, с такой харизмой даже из РАО ЕС можно вышибить миллионы на храм. Или переключить разговор с нежелательных вопросов на темы столь пафосные, что только и останется кивнуть головой.

На лице Барона, обычно сероватом, как будто играли отсветы невидимой радуги.

— Ох, Соболюшки, до чего же странно! Вот уж не думали не гадали, во что вляпаемся! Даже поверить трудно!

— А никак нельзя не вляпываться и побыстрее отсюда убраться? — спросила Марина.

— Уже! — Барон пожал плечами. — Уже влипли по самое не балуйся, Маришенька. Так что теперь — только вброд. Чисто своими силами или вместе со всеми добрыми людьми — вот вопрос. Я лично предпочитаю второй вариант. Тем более что компания собралась опупенная. Чокнутые уфологи на пару с экзальтированными гринписовцами…

— Слушай, Барон, — морщась, точно зачерпнул из плова недоваренный перец, проговорил Соболь. — Я что-то так и не въехал, какая из одиннадцати гипотез тебе кажется самой вменяемой? Если отбросить…

— Я вас ненавижу, — тихо, с чувством сказала Марина. — Обоих! Стоите тут с таким видом, будто вас пригласили в ролевую игру по мотивам Дикого Запада, и вот вы наконец-то сможете себя проявить… В детстве не доиграли, идиоты! Неужели не понимаете, что всё это по-настоящему опасно?!

— Ну, Мариша, ты, конечно, где-то права, — примирительно сказал Барон. — Где-то мы не доиграли, конечно. Но ты же понимаешь: перестройка, перестрелка, перекличка… Я в бизнес, крутился как чёрт в рукомойнике, Соболь тоже семью кормил…

— Ненавижу! — бескомпромиссно повторила Марина. — Перестройка! Семью они кормили! Всегда виноватых найдёте! Да кому нужен твой грёбаный бизнес, если у тебя в итоге единственный сын без отца вырос и миру, похоже, вовсе доверять не обучен! Вроде спохватился, а подвернулась игрушка поинтереснее — и опять до Кирилла дела нет!

— Марина… — с упрёком сказал Соболь. — Ну что ты такое говоришь…

— Да ну вас совсем!..

Марина безнадёжно махнула рукой и, резко повернувшись на каблуках, пошла прочь.

Барон и Соболь смущённо переглянулись. Их молчаливый диалог легко прочитывался по выражению лиц.

«Ну, она сказала, ты это… не бери в голову…»

«Проехали. Пойдёшь за ней?»

«А что я скажу?»

«Это точно. Сказать нечего…»

«Пускай сама успокоится».

«Пускай. Верно. Тогда…»

Оставшись без помехи в лице женского элемента, мужчины придвинулись поближе друг к другу и заговорили. Тихо и заинтересованно…

— А я вот знаю, что это такое, — сказал Алле Виталик, который, как всегда, незаметно подслушивал разговоры взрослых. — Это страшные лесные орки, морские гоблины и горные тролли. И ещё у них есть предводитель, Волан де Морт, который хочет, чтобы во всём мире победило Зло. И вот все его ужасные силы надвигаются на посёлок Варсуга…

Алла сделала круглые глаза под очками. Получилось неожиданно похоже на Гарри Поттера из фильма. Виталик засмеялся.

— Тебе правда не страшно? — спросила Алла.

— Я только людей боюсь, — серьёзно ответил мальчик. — А троллей и гоблинов — ни капельки.

Алла удивилась, но ничего не спросила.

— А где Тинка? — помолчав, спросил Виталик. — Она вроде с тобой была…

— Мы с немцами разговаривали, — объяснила Алла. — Тина меня с собой потащила, потому что по-английски не очень… то есть совсем не… ну…

— У неё по английскому тройка, да и та с пересдачи, — подтвердил Виталик.

— Сначала я ей переводила, а потом они как-то приспособились и меня прогнали…

— Вот и меня тоже всегда… — ответил Виталик и пригорюнился.

Алла огляделась.

На крыльце ресторана, в тени резной крыши негромко, но очень прочувствованно ругались между собой уфологи.

Хильда с напускной ленью бродила кругом «буханки», припаркованной на обочине, что-то якобы вынюхивала и старательно не смотрела в сторону полуволка, который лежал, привалившись кудлатым боком к красному пожарному ящику с песком. Из раскрытой двери «Патриота» за обоими насторожённо наблюдал Монморанси.

Над морем собирались тяжёлые облака. Они ходили низко и деловито. Море дразнилось и высовывало им навстречу серые языки, обложенные белым налётом пены.

Глава 11

ВЛЕЧЕНИЕ

«Сама виновата, идиотка! — бранила себя Тина. — Надо было учить этот дурацкий английский!.. Но кто же знал?..»

Вальтер улыбался так, что хотелось взять его улыбку с собой, как сувенир, и поставить на полочку в серванте.

Алла переводила, не поднимая глаз и чуть заикаясь на первом слоге, но, впрочем, вполне уверенно.

Гюнтер старался говорить по-английски простыми словами, помогая себе и слушателям жестами, а Вальтер всё время сбивался на распространённые предложения. Тина с гордостью решила, что он вообще выглядит умнее, начитаннее и интеллигентнее своего товарища. Она именно так и подумала: «интеллигентнее» — и сама себе удивилась. С каких это пор её такое прикалывает?

— Вы любите ловить рыбу?

— Нет, мы не очень любим ловить рыбу.

— Должно быть, ваш дедушка любит…

— Нет, герр Золлингер тоже никогда не ловит… не ловил рыбу…

— Вот у нас в группе два шведа, — вмешался Вальтер. — Они настоящие рыболовы, без дураков — да! Они друзья с детства, много лет ездят в отпуск по разным странам и везде ловят рыбу, ведут тетрадки, всё записывают, взвешивают улов. Кто победит, тот и оплачивает следующую поездку. Говорят, шведы такие невозмутимые, но, когда доходит до рыбы, они очень азартные — да! А в остальном — нет! А ещё Тельма, женщина из Норвегии, она с ними…

В этом месте Алла сбилась, потеряв нить повествования, и Гюнтер дёрнул товарища за рукав. Вальтер, смешавшись, пробормотал «sorry», замолчал и улыбнулся Тине. Алла смотрела себе под ноги и улыбки не увидела.

— Но, если вы не ловите рыбу, почему же вы и дедушка приехали в это место? С этими людьми? Они все приехали сюда ловить рыбу.

— Да, мы не хотели ловить рыбу. Это есть наша загадка.

— Ваша загадка? Мы не понимаем.

— Если человек приезжает ловить рыбу, но не ловит рыбу, значит, он делает что-то другое. Это есть так?

— Значит, вы не собираетесь ловить рыбу?

Тина закатила глаза и заскрипела зубами от досады. Ей показалось, что от самого словосочетания «ловить рыбу», произнесённого на любом языке, у неё скоро начнёт расти чешуя.

— Алка, всё, хватит! — по-русски сказала она и обратилась к Вальтеру напрямую, тщательно подбирая английские слова. — Ты уже был осматривать христианскую церковь? Это есть памятник архитектуры. Я предлагаю тебе её осматривать вместе. Я не могу ещё говорить про «ловить рыбу». Это есть понятно для тебя?

— О! Конечно! — темпераментно воскликнул Вальтер и быстро сказал что-то по-немецки Гюнтеру. — «Ловить рыбу» — нет! Данная церковь — это замечательный памятник архитектуры, расположенный в очень красивом месте и удивительно точно вписанный в ландшафт. Я очень хотел осмотреть его в обществе очаровательной фройляйн Кристины… и Аллы.

— Алка не пойдёт! — отрезала Тина. — У неё дел много.

Уходя вместе с Вальтером, Тина услышала и даже поняла, как Гюнтер осведомляется у Аллы о цели их путешествия. Услышала и ответ:

— Цель нашего путешествия — туризм по пространствам нашей родной страны…

Уфолог Зинаида… нет, не икала оттого, что её на разные лады вспоминали питерские путешественники. Все тонкие воздействия, если даже и имели место, без остатка сгорали в огне владевшего Зинаидой бешенства. Она не была патологически вспыльчивой дамой, но человеческая тупость, неумение видеть дальше собственного носа и нежелание замечать очевидное с неизменным успехом выводили её из себя. Она ещё была согласна стерпеть, когда эту самую тупость проявляли домохозяйки, политики или менеджеры по продажам никому не нужных вещей. От этой публики чего ещё ждать? Но чтобы такие же пенки выдавали собственные сподвижники? Как-бы-единомышленники, от которых она вправе была ожидать понимания?! Способности выступить единым фронтом в критический момент? Переломный, быть может, для всей человеческой истории?!

— Слушайте, Аркадий, ну вы-то должны понимать, что ни о каких снежных людях больше не может быть речи! Возможно, где-то они действительно встречаются, но то, что происходит в здешних местах, явно имеет внеземное происхождение!

— С чего ты взяла? — пожал плечами её собеседник, крупный флегматичный мужчина, в миру — инженер-электронщик. — Никаких тарелок и прочего, насколько я понял, здесь последнее время не замечалось. Взрывов не было, зелёные человечки не десантировались…

— Но при чём тут ваши реликтовые обезьяны?!

— Может, и обезьяны, но с выраженными паранормальными способностями. Вот гринписовцы, кстати, молодцы, конкретно мыслят. Они сразу сказали: надо охранять…

— Аркадий! Как руководитель экспедиции, я категорически запрещаю с ними откровенничать. Только чисто формальные контакты! Здравствуйте — до свидания! Они все, кроме одного, иностранцы, и ещё неизвестно, на кого в действительности работают. Может, Гринпис вообще только прикрытие! Первый внеземной контакт должен состояться на российской территории и на русском языке…

— Зинаида, ты что?! — Аркадий постучал себя по лбу толстым согнутым пальцем. — Совсем, мать, рехнулась? Прикрытие? На кого они, по-твоему, могут работать? На ЦРУ? На доктора Зло? Или уж сразу на галактическую разведку? Пока больше похоже, что они к нам с открытой душой, а мы им: «У советских собственная гордость»! Они за «природу вообще», на всей земле! Ты небось сама и с немецкими, и с американскими уфологами по Инету переписываешься и на форумах базаришь…

— Лучше вспомните, Аркадий, сколько всего у них до сих пор засекречено!

— А у нас?

— Вот-вот. Есть границы, кто бы там что ни говорил. Сейчас очень ответственный момент! Надо сплотить ряды и поменьше хлопать ушами! Снежных людей отставить до лучших времён. В крайнем случае использовать как отговорку при контактах с гринписовцами…

Аркадий усмехнулся и почесал затылок:

— Ну, мать, ты прямо, блин, фюрер.

Пыл Зинаиды вязнул в его спокойном добродушии, как удары детских кулачков — в необъятной перине. Можно было ещё вспомнить мягкую комнату, бушуя в которой, душевнобольной не может повредить ни комнату, ни себя, но это сравнение Зинаиде не нравилось.

Уфологией Аркадий увлекался с детства. Точно так, как другие заболевают коллекционированием марок или открыток. Начало увлечению положила найденная на антресолях слепая репринтная копия отчёта экспедиции за снежными людьми, предпринятой каким-то профессором Дановым годах в семидесятых прошлого века. В отчёте говорилось, что до триумфальной поимки чудовища учёным оставался буквально один шаг. Аркадий подумал и решил этот шаг совершить. Когда-нибудь, в будущем. Это тщательно взвешенное намерение показалось ему, как теперь говорили, прикольным. По крайней мере, сразу выделило толстого, не особенно лихого подростка из толпы сверстников. В снежном человеке, в его подробно описываемых привычках и даже во внешнем облике Аркадию мерещилось нечто родственное. Каждому хочется быть особенным, и он временами задумывался: «А вдруг? Вот пошла, скажем, моя прапрабабушка за грибами и заблудилась. И уже решила, что так и погибнет, но тут…»

Спустя годы он познакомился с людьми, которые имели сходные интересы. Они показались ему забавными, с ними было не скучно. К тому же, в отличие от некоторых, уфологи почти не пили водку и мало говорили о деньгах и футболе. А в каких путешествиях он проводил отпуска!.. Вот только придуманная в детстве цель — поимка снежного человека — стала его всё больше смущать. «Ну, поймаем — и что? На опыты отдадим?.. Жалко ведь. Да ещё если вдруг в самом деле прапра…»

Утешало то, что поимка вполне могла и не состояться. В конце концов Аркадий сказал себе, что главное — не цель, а процесс, и с прежним энтузиазмом отдавался детскому увлечению.

Этим летом одни и те же вполне расплывчатые слухи привели на Кольский по сути две группы уфологов. Одни — и среди прочих Аркадий — привычно собирались ловить неизвестного науке гоминида. Другие, руководимые «фюрером» Зинаидой, не менее привычно имели в виду вступить в контакт с внеземной цивилизацией. Теперь вот она призывала сплотить ряды перед лицом неведомого. Да ещё обвиняла Аркадия в неумении обозревать перспективу. Он кивал, а про себя по обыкновению думал: «Ну сплотимся, а дальше-то что?»

Ответа не было. Ни у кого.

По возрасту он успел застать излёт социализма, «пятилетку пышных похорон» и то, как советских людей каждый раз призывали ещё теснее сплотить те самые ряды. Мальчишкой он поневоле задумывался: куда уже, ведь в тесноте двигаться не получится?..

Бодрые гринписовцы привлекали Аркадия тем, что подобных вопросов у них, кажется, не возникало…

Небольшая шустрая речка мелко растекалась по разноцветным камешкам, впадая в сонное море. Под камешками прятались крошечные камбалы, похожие на пятаки. На высоком берегу возле самого устья когда-то стоял дом. Теперь можжевельники, как свечи неведомого культа, окружали пустой фундамент. В почерневших развалинах траурно багровел иван-чай. Тина подошла посмотреть, споткнулась о камень в траве и ушибла большой палец ноги. Боль была вполне терпимой, но из глаз неожиданно потекло. Накатила детская обида: никому и дела нет, никто не пожалеет… Кто должен пожалеть? Как? С какой стати? Никто и не знает, никого и рядом нет…

«Что-то со мной происходит, — призналась себе Тина. — Раньше такого не было!»

Вспомнила свои же — весьма необычные — мысли про интеллигентность. А если этот камешек — что-то вроде радиоактивного паучка, который цапнул Питера Паркера, сделав из него Спайдермена? Тина представила, что вдруг начнёт зубрить в школе, делать уроки, говорить внятно и вежливо. Через сколько-то лет станет физиком, как Александра. Поджарой сухой тёткой, перетянутой в талии, с осколками стекла в мозгах и во взгляде…

Представив эту картину, девочка улыбнулась сквозь слёзы.

«А может, всё из-за Вальтера?»

Поразмыслила. И честно ответила сама себе:

«Нет. Вальтер здесь, кажется, ни при чём…»

— Послушай, я хотела…

Кирилл вздрогнул и оторвался от компьютера. Глаза в длинных ресницах показались Алле ощетинившимися зверюшками, наверное, потому, что смотрел Кирилл насторожённо. Вопросительно тявкнул вскочивший на заднем сиденье Монморанси. Пёсик, разумеется, Аллу узнал, но непорядок надо было отметить.

— Я хотела поговорить с тобой про немцев…

— Со мной? — удивился Кирилл.

При этом его пальцы продолжали вслепую порхать по клавишам ноутбука. На экране стремительно появлялись и гасли какие-то рамки, иконки. У Аллы зарябило в глазах. Ко всему прочему, его руки действовали каждая сама по себе. Ни дать ни взять отдельные существа. «Да он весь какой-то… отдельный, — неожиданно подумала девочка, в принципе не склонная к психологическим изыскам. — В смысле, разделённый на комнаты. На отсеки, словно подводная лодка. В каком отсеке живёт его душа? Интересно, а сам-то он знает?»

— Почему со мной? — повторил Кирилл. — Не с Кристиной? Не с Аликом?

Руки всё так же порхали. Работа с компьютером лишь чуть замедляла его речь. Алла, которую учили, что так себя вести очень невежливо, успела пожалеть, что вообще к нему подошла. Однако всё-таки пояснила:

— Тина влюблена в Вальтера. А Виталик ещё маленький.

Кирилл помолчал. Покосился на экран ноутбука. Потом убрал наконец руки с клавиатуры и сказал:

— Хорошо. Я тебя слушаю.

Алла прилипла к дверце, стараясь разглядеть лицо Кирилла хотя бы в зеркале. Отворачиваться, когда с тобой разговаривают, тоже очень невежливо. Будь она как следует уверена в себе, она тут и ушла бы. Но ей казалось слишком важным поговорить, а уверенности не хватало.

— Понимаешь, Кристина с Вальтером всё время за руки держатся, а мы с Гюнтером — просто так ходим, — волнуясь, начала она объяснять. — Разговариваем по-английски. Гюнтер сказал, я неплохо говорю, только не разговорным языком, а скорее книжным… А сегодня… Он начал рассказывать, что Гитлер был великий человек, просто его не так понимали… Или не все понимали…

Разволновавшись, Алла задохнулась и замолчала.

— А в истории все великие такие, — равнодушно проговорил Кирилл. — Александр Македонский, Чингисхан, Наполеон… Кто больше народу угробил, тот и великий. Просто они были давно. Пройдёт тысяча лет — и Гитлер будет великий.

— Но как же… война, фашисты…

— Ну, у нас тоже всякое было. Если по модулю — и у них, и у нас великое получается. А если по знаку оценивать — так это с какой стороны посмотреть… Ну, мы тогда победили, конечно…

— Кирилл, ты что?! Гитлер… это же концлагеря… евреи… холокост…

— Ну да. У нас некоторые кадры считают, что Сталина оговорили, у них — что Гитлера. Мне, если честно, вникать в лом. А тебе-то чего?

— Я — еврейка, — растерянно сказала Алла.

Её родители были из тех, которые про других евреев говорят не «мы», а «они». Когда у Аллы произошло национальное самоопределение, она попыталась выяснить у мамы с папой, что это значило и почему она, всю жизнь говорившая по-русски, вдруг оказалась еврейкой. Родители — Алла не могла понять почему — отреагировали так, словно она официально заявила им о намерении попробовать героин. Когда всё улеглось, девочка надумала разобраться, как привыкла, по книгам. Она уже представляла себе, как станет настоящей правоверной еврейкой, начнёт блюсти кашрут и субботу… Увы, дело оказалось неожиданно сложным, требующим немалой стойкости и духовной работы, и в какой-то момент Алла осознала, что не готова. С той поры у неё осталась лишь звёздочка-могиндовид, хранимая в кошельке. И тягостное чувство вины: «Вот, и это у меня не получилось, никуда я не гожусь».

— Я-то к тебе привык, да мне и дела особого нет, ты вот у Тинки спроси, — усмехнулся между тем Кирилл. — Сдаётся мне, ей время от времени тебя пристукнуть охота…

Алла так и ахнула:

— Неужели из-за того, что я?..

— Нет, — вздохнул Кирилл и впервые взглянул прямо на девочку. Глаза-зверюшки смеялись. — Я думаю, всё же из-за другого… А что, этот Гюнтер… он тебе угрожал?

Алла смутилась, опустила взгляд.

— Да нет, что ты… Я просто подумала: как он может? Про Гитлера… Он мне ещё что-то такое рассказывал, мистическое… Я не очень поняла… А почему ты сказал, что ты — привык?

— Так я в спецфизматшколе учусь, — усмехнулся юноша. — У нас там я как бы не единственный хотя бы по папе ариец…

— Я думаю, — сказала Алла, — Вальтер и Гюнтер ведь друзья. Значит, наверное, у них и мнения одинаковые. Ну, про историю. А как же Тина с ним…

— Господи, да это всё сто лет назад было, — поморщился Кирилл. — Давно и неправда. А Тина твоя, скорее всего, вообще не в курсе, кто с кем тогда воевал…

— Ты думаешь, я всё придумываю? — потупилась Алла. — Усложняю?

— Точно, — сказал Кирилл, и его автономные пальцы снова забегали по клавиатуре. — А что касается немцев… Если хочешь знать, по мне, вся штука вовсе не в Гюнтере с Вальтером.

— А в чём же? — удивилась Алла.

— В дедушке, — уверенно сказал Кирилл. — В господине Фридрихе Золлингере… Если бы Интернет фурычил, я бы про него поискал. И знаешь, сто пудов — что-то нашлось бы…

На корме ярко раскрашенного катера лежал синий мат с эмблемой Гринписа. На мате, выпрямив спину, в позе лотоса сидела изящная, как ящерка на солнце, француженка Эдит. Москвич Альберт стоял у борта, держась загорелой рукой за леер. Разговаривали по-английски. Чайки сидели на скользких камнях и требовательно кричали: Эдит уже третий день кормила их остатками ужина.

— Ты чувствуешь: что-то в воздухе? — Эдит помахала тонкими пальцами и улыбнулась. — Хорошо, что мы оказались тут.

Альберт смотрел на завиток волос у неё на шее и злился непонятно на кого. Вся картинка виделась ему как бы со стороны и до тошноты напоминала не то кадр из мыльного сериала, не то рекламный плакат туристической фирмы.

— Здесь, за полярным кругом, всё время ощущаешь словно бы чьё-то внимание. Хочется понять, — продолжала Эдит. — Я говорила со всеми, с кем удалось. С местными жителями, с уфологами, которые приехали незадолго до нас. Инженер из Петербурга сказал мне, это всегда чувствуется там, где Земля содержит руды с металлом, потому что металл пишет влияние космоса на нашу жизнь…

— Охота тебе, — буркнул Альберт. — Они все с приветом.

— Не надо так говорить, — с мягкой укоризной проговорила Эдит. — Мир имеет много граней. Кто похвалится, что изучил их все?.. Мне вот кажется, что дело не в металле. Я как будто бы чувствую присутствие мятущихся душ…

— Здесь лагеря были, — подумав, сказал Альберт.

— А! Я знаю! Солженицын! Архипелаг ГУЛАГ! — с энтузиазмом воскликнула Эдит.

Альберт поморщился. Когда доходило до российской истории, европейские коллеги бывали прямолинейны и бесцеремонны. Это всегда раздражало и обескураживало его. В основном потому, что возразить было как бы и нечего…

— Здешние жители чего-то боятся и уж во всяком случае никому не доверяют, — перевёл разговор Альберт.

— Разве только местному лидеру, месье Порядину, — уточнила Эдит. — Я не поняла, он из профсоюзов или из муниципалитета. Но ему верят. А мне, наивной иностранке, такие сказки рассказывали… — Женщина улыбнулась, отчего возле глаз собрались лучики-морщинки. Эти морщинки разом и выдавали истинный возраст Эдит, и украшали её, скрадывая некоторую кукольность облика. — Например, про карликов, которые живут под землёй и добывают тот самый металл. Народ лопарей называет их сайвок. В тихую погоду можно услышать из-под земли их голоса и стук инструментов. У нас во Франции в горных деревнях существуют такие же поверья… А ещё в гостинице живут очень симпатичные рыболовы. Наши, из Европы. Ветхий немецкий дедушка с внуками. Я удивлена: неужели он до сих пор рыбачит? А те двое шведов! — Эдит рассмеялась. — Они пытались ухаживать за мной, рассуждая о тонкостях ловли форели…

Настроение у Альберта испортилось окончательно. Он видел обоих «ухажёров» на реке, где те договаривались о найме лодки для морской рыбалки. Два центнера мышц и костей. Плюс снаряжения тысяч на десять-двенадцать долларов. Читают небось исключительно рыболовные журналы, смотрят по телевизору шведский аналог «Диалогов о рыбалке». Убивают на потеху редких рыб. Или калечат и отпускают — это у европейских рыбаков считается современным и экологичным. Рыбы от боли не кричат, значит, их можно снимать с крючка и с разорванной губой (если не глоткой) выкидывать назад в воду. Поднял на дыбу, отпустил, снова поднял… И при этом для Эдит шведы и немцы — «наши, европейцы». А мы — дикари. Варвары. Азиаты. Ну и пускай.

— Меня волнуют военные, — сообщил он Эдит. — Как бы не попросили нас убраться отсюда…

— Мы не подчинимся. Не в первый раз.

— Погрузят насильно и вывезут на военном вертолёте, — не без тайного удовольствия сказал Альберт. — Весь Кольский совсем недавно был закрытым районом. Мигом что-нибудь придумают про национальные интересы и… В общем, здесь не Европа, Эдит.

— Но ведь и не Ирак, Альберт? Не Афганистан? Не Сомали?

«И не ваша Франция, где цыган выдворяют…» — мог бы ответить Альберт, но вместо этого вспомнил прекрасно известные ему эпизоды биографии Эдит. Огонь, вода, медные трубы и чёртовы зубы. Ему самому такой богатой биографии не досталось. Тем не менее Альберт натурально боялся за неё. Здесь и сейчас.

«Потому что я — мужчина», объяснил он себе.

Эдит смотрела так, словно без труда читала его мысли.

«Но я же по-русски… откуда она… Господи, что я несу!»

Лукавое полярное солнце делало вид, будто собиралось закатиться за горизонт. Эдит расплела ноги и пружинисто поднялась. Привстала на цыпочки, вскинула руки, потянулась с синего мата к золотистому небу. Небо льнуло к её пальцам.

— Надо пойти покормить чаек, — сказала она. — Нехорошо обманывать ожидания…

Алла сама не знала, зачем и куда пошла по тропинке. Все в лагере и в деревне были заняты чем-то важным. О чём-то думали, что-то решали. Даже дети. Виталик, как всегда, что-то вынюхивал и выслушивал среди взрослых. Кирилл копался в компьютере, пытаясь наладить Интернет. Тина вообще не касалась земли, переживая свои отношения с Вальтером…

И только от Аллы, как всегда, ничего не зависело.

Никто у неё ничего не спрашивал.

То ли есть она, то ли совсем нету…

Хватятся ли, если она исчезнет совсем?

Речка уходила всё глубже в каньон, сосны и берёзы шумели и размахивали ветвями, казалось, ссорились. А может, и не казалось. Берёзы хлестали по ёлкам тонкими плакучими ветками. Те молча терпели, зная, что всё равно в итоге возьмут верх. Тёплый ветер почему-то нёс запах свежего хлеба…

Алла спустилась вниз, хватаясь за корни деревьев и кустики водяники, и не торопясь двинулась дальше, то перешагивая, то перепрыгивая с камня на камень. Река у берега была мелкой, так что провалиться она не боялась. Иногда воды касался лучик вечернего солнца, и тогда речка как будто хихикала. Алле казалось, что она видела и слышала её смех. Речка была девчонкой-первоклассницей, веснушчатой, с коленками, перемазанными зелёнкой, с задорно торчащими косичками. Образ, по обыкновению, получался книжный. Алла сама такой девочкой не была. И никогда даже не зналась с такими.

Вдоль речки росли высокие папоротники, изысканные и утончённые, как чопорные взрослые родственники, от которых сбегала веснушчатая девочка-речка. От папоротников веяло прохладой и туманом. Осознав, что в зелёном коридоре действительно собирался туман и к тому же начинало постепенно темнеть, Алла хотела повернуть обратно. Однако почему-то передумала. Кого здесь бояться?

Постепенно она приноровилась идти по камням, промокшие ноги уже не скользили по водорослям, наоборот, словно сами собой выбирали, куда ступить. Лишь слегка ныла косточка на щиколотке, ушибленная в начале пути.

«Уж не такая я неуклюжая, как все считают», — с лёгким удивлением сказала себе Алла.

Каньон сделал поворот, и вместе с ним — речка. За поворотом пряталась темнота. Впереди речку неторопливо перешла по камням какая-то тень. То ли крупный кот, то ли кто-то ещё… Зверь? Какой? Алла вспомнила давнее посещение зоопарка. Барсуки, выдры, росомахи… Они здесь водятся или нет? А на людей нападают?

На излучине среди мелких камней виднелся тёмный холмик. Сумерки скрадывали очертания, но что-то неуловимо подсказывало: это сидел кто-то живой. Алла опять подумала о звере, но существо шевельнулось как-то очень по-человечески, и Алла почти весело подумала: «А вот и девочка-речка! С зелёнкой и веснушками!»

Сразу за этой мыслью внезапно накатил страх.

Алла вдруг поняла, что всё время шла именно сюда. И что здесь её ждали. Кто? Зачем?! Что она должна или не должна была сделать?..

Алла как-то сразу устала и, остановившись, принялась ждать, что будет.

— Иди сюда… — то ли услышала, то ли иным путём уловила она голос, звавший её.

Алла пошла вперёд. Невысокая фигурка, в которой угадывалось что-то неуловимо знакомое, постепенно распрямлялась навстречу.

Алла боялась поверить и только ускоряла шаг. Сердце колотилось в горле, не пропуская воздух в лёгкие.

Сумерки, казалось, сгущались с каждой секундой, обволакивая происходящее, делая невозможное возможным. Фигурка среди камней выпрямилась окончательно, стало видно бледное лицо, тёмные прямые волосы до плеч…

— Это ты-ы-ы?! — хрипло, протяжно крикнула Алла.

И тут же поскользнулась.

Упала на четвереньки, вскинула мокрое лицо…

Существо сделало три коротких точных прыжка, оказавшись совсем рядом. Алла зажмурилась и застыла. Мгновение, другое — и она ощутила осторожные прикосновения к волосам, к спине, к плечу… наконец тонкие пальцы пробежали по лицу. Прикосновения были тёплыми и совсем не страшными…

Знакомыми или забытыми давным-давно?

— Откуда ты здесь? Тебя же нет… — без голоса прошептала девочка.

Открыла глаза и заглянула в склонившееся к ней лицо, обрамлённое тёмными волосами…

Страшно закричала и потеряла сознание.

Очнувшись, Алла некоторое время лежала крепко зажмурившись и баюкала себя мыслью о заболевании с высокой температурой и бредом. Несколько лет назад у неё случился жестокий грипп, температура зашкаливала за сорок. Она помнила, как окно съезжало на потолок, а в нём кружилась берёза. Так, может быть, и теперь…

Однако нельзя было без конца лежать и прятаться за закрытыми веками. Тем более Алла слышала уютное потрескивание и осязала явственное тепло. Она открыла глаза.

Картина оказалась на удивление мирной.

Между камнями горел небольшой костерок. В консервной банке закипала вода, в ней плавали листья — судя по запаху, брусничные и черничные. Три выпотрошенные рыбёшки жарились на палочках. Сидевший на корточках мальчик осторожно поворачивал их то одним, то другим боком к огню. Сама Алла лежала на мягкой подстилке из папоротника.

Удивительно, но мальчик, возившийся у костра, был ей знаком. Напрягшись, она даже вспомнила его имя, вернее, кличку: Букашка. Один из тех двух беспризорников, которых тётя Сандра кормила обедом на автозаправке.

Алла чуть-чуть пошевелилась, и мальчик тут же к ней обернулся.

— А, очнулась, — удовлетворённо сказал он и тут же спросил: — А хлеба у тебя там случайно нету? — Руки у него были заняты, и мальчик указал взглядом на Аллину сумку, лежавшую на камне. — Если мокрый, это ништяк, на огне высушим. А то у нас, сама видишь, — рыба с чаем…

— Нет, хлеба я не захватила, я же не знала… — приподнимаясь на локте и силясь что-то сообразить, ответила Алла. — Кажется, была шоколадка…

— Тоже дело, — одобрил Букашка. — Так я возьму?

— Конечно. — Алла кивнула. «А почему, собственно, ты сразу не выпотрошил сумку, пока я валялась без памяти? Странный беспризорник…» — А где ты меня нашёл? — в свою очередь спросила она.

— В речке, где ж ещё? — вроде бы удивился Букашка. — Я думал, ты поскользнулась и головой шандарахнулась. Ну и вырубилась. А что, разве не так было? Ты, наверно, не помнишь?

Алла покачала головой. В голове от уха к уху тяжело переливалась мутная жижа. Букашка деловито слизывал с обёртки размокшую шоколадку.

— Нет, — сказала она. — Я помню. Только я не шандарахнулась…

Алла редко говорила о себе с реальными, не виртуально-компьютерными людьми. Тем не менее откровенничать с Букашкой почему-то казалось самым естественным делом.

— Меня словно привели сюда из посёлка, — объяснила она. — А потом показали такое, чего не может быть. Вот я со страху и гикнулась.

Алла ожидала, что Букашка удивится, может быть, испугается, начнёт задавать вопросы. А то и посмеётся над ней. Но он только пожал узкими плечами:

— А-а! Тебя, значит, тоже позвали. Вот оно что… — Букашка оглядел рыбёшек со всех сторон, осторожно, за палочки снял с огня и выложил на камень. Потом подложил в костёр ещё два полусгнивших полешка. — Иди сюда поближе, погрейся, — предложил он. — Опять же поешь и кипяточку горячего похлебай. Ты вся мокрая, простудишься.

Алла подобралась к огню, села как-то боком, в нелепой, неуловимо собачьей позе. От одежды почти сразу повалил пар.

— Что значит: тоже позвали? — требовательно спросила она.

— Говорю же: Зов это. Обыкновенное здесь дело. — Букашка разделывал рыбёшку почерневшими от копоти пальцами. — А то как, ты думаешь, мы все сюда попали, а? Откуда узнали?

— Но что нас зовёт?!

— Я ж про твою жизнь не знаю, — рассудительно ответил Букашка. — Как мне угадать, что тебя позовёт?

— Но я видела… Я узнала…

— Точно видела? — без интереса переспросил мальчик. — Тогда, значит, у тебя сильный кто-то в здешних местах обитается… Раз прямо так показался…

— Да кто же это?! Кто мне показался?!!

— Всё тебе расскажи. — Букашка лукаво усмехнулся. — Много знать будешь, скоро состаришься…

Сверху послышались шаги, и почти сразу в каньон, к костру ссыпался второй мальчишка — Жук. Под мышкой у него был зажат свёрток.

— Букашка, что за фигня? — строго спросил он, словно не замечая присутствия Аллы.

— Да вот её тут по случаю позвали, а она со страху и вырубилась. Да башкой об камень. Чуть в речке не захлебнулась… — обыденно объяснил меньшой и перешёл к более важному: — А ты хлеба принёс? Рыбу будешь? Чай вот…

— Потом. Надо про крышу думать. Если дождь пойдёт…

Букашка на миг сосредоточился, как-то странно закатив голубые глаза под лоб.

— Дождь обещают только послезавтра, — проговорил он затем. — Вместе с ветром до пятнадцати метров. Северо-западным…

— Слушай всех, кто обещает, — зараз и по шее получишь, — огрызнулся Жук. — Ты! Вставай, пошли!

Он положил свёрток рядом с Аллиной сумкой, но к костру даже не присел.

— Куда? — заранее соглашаясь, спросила Алла. Её страх, как ни удивительно, почти исчез, точно растворился вместе с шоколадкой, которую слизал с обёртки Букашка. Остались только отупение и покорность.

— Доведу тебя до вашего лагеря. Чтоб ты ещё где не шибанулась, — сказал Жук. В его тёмных глазах не было дружелюбия. — И ничего не спрашивай, — предупредил он. — Всё равно не скажу!

Глава 12

СЕРЬЁЗНЫЕ ЛЮДИ

— Хотелось бы знать реальные факты. И так, знаете… без тенденции умалчивания и наоборот…

Иван Иванович Порядин глянул на армейского полковника с некоторым недоумением.

— Чтобы уточнить диспозицию и обозначить пространство манёвра, — пояснил Полковник. — А то я тут вот поговорил с товарищем учёным из заповедника, а он мне — глазки в сторону: «Складывается ощущение…» А из ощущений, знаете, каши не сваришь. Особенно с применением военной техники.

Техника имелась в наличии, причём непосредственно за окном конторы. Поселковые ребятишки и собаки независимо бродили вокруг. Солдаты подмигивали первым и свистели вторым. Ни те ни другие в ближний контакт не вступали.

Порядин вздохнул:

— Я буду с вами максимально откровенен, если вы это имели в виду. Учитывая сложившиеся обстоятельства, это в моих… в наших интересах.

— Конечно. — Полковник удовлетворённо засопел широким носом. — Приступайте. По ходу дела я буду задавать вопросы.

— Начну с середины… Вы, простите, на севере давно служите?

— В целом пятнадцать лет. В данном расположении — пять.

— Стало быть, с нашей полярной зимой знакомство имеете. Так вот, прошлой зимой в трёх километрах от посёлка нашли мёртвого человека. Наш, поселковый. Фамилия Николаев. Один из лучших в здешних местах охотников. Он был буквально разорван пополам…

— Взрыв? — деловито уточнил Полковник. — Граната? Снаряд? Почему нам не доложили? Может быть, там склад боеприпасов, следует обезвредить…

— Взрыва не было, — возразил Порядин. — Никакого.

— Тогда как?

— Пополам.

— Но как конкретно?

— Вдоль, если вы конкретно интересуетесь… Обе половины замёрзли стоймя. Вверх ногами.

Полковник едва заметно поёжился.

— И что же это?.. Зверь?

— Какой зверь? Из хищников у нас только волки, да и те к населёнке почти не подходят… Дальше. Почему фактически скрыли гибель Николаева? Потому что мы хотим жить лучше. Развиваем туризм, ладим рыболовецкий колхоз, церковь вот восстановили… Иностранцы — это валюта, развитие. А кто сюда поедет, если поползут слухи? Они же там любого чиха боятся, чтобы сибирской язвой или свиным гриппом не заразиться…

— Однако заграничных товарищей у вас нынче в расположении до хрена, — заметил Полковник. — При возникновении нештатных ситуаций будут путаться под ногами.

— Это точно, — понуро согласился Порядин. — Рыболовы-американцы и так уже требуют консула, а гринписовцы… Это ж вообще экстремисты от экологии: убил дровосека — спас дерево…

— Никого убивать пока не будем, — строго возразил Полковник. — Будем соблюдать нормы международного права. По возможности. Ещё факты есть?

— Сколько угодно. Полтергейст. Это ещё до Николаева.

— Что такое?

— Это когда на стройке брёвна сами по себе катятся и падают, в домах невесть что стучит, в машинах двигатели останавливаются… Лодки вот однажды сами собой в стаю собрались и в море уплыли — это уж и не знаю, как назвать. Еле поймали… На новой дороге весной покрытие исчезло. Метров сто кусок. Как корова слизнула.

— Гм… Коллективный, так сказать, сход с ума исключён? Мало ли чего? Полярная зима, давление на психику, излучения какие-нибудь… Ну, даже у нас в казарме местные рассказы про мереченье хождение имеют…

— А Николаев? — напомнил Порядин. — И происходит всё это у нас не только зимой… Да! В прошлом году у московского рыболова нервный срыв случился.

— По какому поводу?

— Он рыбу поймал, а она с ним заговорила.

— Дела-а… — Полковник замолчал.

Порядин тупо смотрел в стол, где бутылка вина соседствовала с бутылкой минералки и закусками — грибы, рыба — из ресторана.

— Закономерности какие-нибудь в происходящих безобразиях прослеживаются? — без надежды спросил очнувшийся Полковник.

— Отчётливо, — неожиданно кивнул Порядин. — Любая наша преобразующая активность в направлении моря, леса или даже гор — и тут же ответный ход!

— Данные о противнике? Численность? Места дислокации? Предполагаемая природа и техническое вооружение? Рассказывайте всё, что знаете, и о чём догадываетесь — тоже. Будем планировать операцию.

Порядин смотрел на Полковника с недоверием и восхищением. Вот что значит полное отсутствие фантазии! Неужели этот человек даже телевизор не смотрит? Или, наоборот, слишком много смотрит? Поэтому и готов ко всему?

Зинаида торжественно указывала пальцем на поляну. Остальные уфологи столпились кругом. Все молчали. Одно дело — почти виртуальная игра в сверхъестественное. Совсем другое — разгадывать загадки на местности.

Кто-то тем не менее навязчиво щёлкал и жужжал фотоаппаратом.

— Ну что, теперь всем всё понятно? Нужны ещё доказательства, что мы на верном пути? Или это тоже — следы вашего снежного человека?

Последний вопрос был обращён к Аркадию.

Мужчина пожал плечами.

Ситуация выглядела непонятной, но интригующей.

Посреди небольшой поляны, усеянной некрупными серыми валунами и заросшей дикими колокольчиками, иван-чаем и манжеткой, отчётливо просматривался белый круг метров десять диаметром. Трава вблизи круга выглядела мокрой и слегка пожухлой. Белый же цвет объяснялся слоем инея. Довольно толстым.

Аркадий подошёл поближе, присел, ковырнул иней пальцем и облизнул. Кто-то из уфологов взвизгнул. Не то от страха за товарища, не то просто от возбуждения. Зинаида нервными рывками вытаскивала из чёрного футлярчика счётчик Гейгера.

— На вкус — обыкновенная вода, — сказал Аркадий. — Без всяких примесей.

— Летательный аппарат пришельцев, — безапелляционно заявила Зинаида. — Только он.

— Цивилизация снеговиков, — ухмыльнулся Аркадий.

— Не паясничайте! Неужели вы не понимаете…

Все понимали.

— Помните, на Сейд-озере? — спросила Зинаида.

Аркадий помнил.

Несколько лет назад на одном из перевалов Кольского полуострова вблизи Сейд-озера погибли четверо туристов. Опытные, спортивные ребята лежали цепочкой, вытянувшейся от перевала до ближайшего жилья.

Последний пробежал семь километров и упал в двух сотнях метров от ближайшего дома, в котором надеялся найти спасение. Никаких ран или иных признаков насилия на телах обнаружено не было, но на всех лицах застыла гримаса ужаса. Люди ни дать ни взять умерли от невыносимого страха. Но там, насколько помнил Аркадий, не было снежных кругов. Наоборот, по словам перепуганных местных жителей, вокруг тел отпечатались следы, не похожие на звериные, но слишком большие для человека…

Остальные тоже помнили и ёжились, не то под порывами северо-западного ветра, налетавшего с океана, не то от чего-то другого. И то улыбались, то растерянно хмурились.

Все понимали: просто повернуться и уйти было уже нельзя…

Кристина шла спать, перегруженная личными переживаниями. Всё было очень сложно и романтично. Хотелось с кем-нибудь поделиться. Ужасно не хватало подруги Бяки. «Письмо, что ли, ей написать? — подумала Тина. — Но ведь не дойдёт. Сети почему-то уже третий день нету — отрезаны, блин, от большого мира…»

Алла сидела в углу палатки, крепко обняв толстые коленки, и стучала зубами. И не в переносном смысле, в самом буквальном. Ритмичный звук напоминал перестук колёс далёкой электрички. Глаза за стёклами очков влажно и ожидающе блестели.

— Ну, чего ещё? — недовольно спросила Тина. — Заболела, что ли? Таблетку дать?

Возиться с Аллой ей не хотелось совершенно. Хотелось, чтобы возились с нею самой. Ведь это с нею происходило самое важное…

— Наверное, я сошла с ума, — тихо сказала Алла.

— Только сейчас, что ли? — удивилась Тина. — А раньше чего?

— Наверное, и раньше, — покорно согласилась девочка.

— Ну. А теперь? — Тина была нетерпелива.

Если Алле так хочется что-то сказать, пусть говорит поскорее. Тогда можно будет лечь и спокойно думать о сложностях её, Кристининой, жизни. О Вальтере.

— Я встретила девочку с белыми глазами. Это была моя сестра. Но она умерла. Давно…

— Та-ак, — сказала Тина. Всё оказалось существенно хуже, чем ей думалось поначалу.

Бывает так, что в жизни сначала не происходит совсем ничего интересного или удивительного, а потом — сразу и много всего, как охапка снега с еловой ветки за шиворот. А потом — опять ничего. Нет чтобы понемножку, постепенно, чтобы успевать разбираться и получать удовольствие…

— Вот что, давай по порядку, — предложила Тина. — У тебя что, была сестра? Она слепая была?

— Мы были близнецы, её звали Ира, — сказала Алла и облизнула губы.

Губы были мокрые и красные, какие-то распущенные. Тина поморщилась. «Хорошо, что я не её близнец», — странно подумала она.

— Ира болела с самого рождения, — продолжала Алла. — Я тоже болела, но я была сильнее…

— А чего это вы такие хлипкие получились? — спросила Тина. В голосе прозвучало непрошеное сочувствие.

— Мы с Ирой — дети из пробирки. Одни из первых, — объяснила Алла.

— Чего-о? — Тина вытаращила глаза.

— Ну, у наших родителей долго не было детей. Мама лечилась, но ничего не выходило. Был ещё способ, но он тогда был редкий и очень дорогой, и то за границей. У нас — только учились. Ну, ты понимаешь, все учёные знакомы друг с другом, им хотели помочь… Маме предложили попробовать, она согласилась. И получились мы с Ирой…

— Вот счастье привалило, — пробормотала Кристина.

Алла виновато потупилась.

— Ты её очень любила? — Легко догадавшись о продолжении истории близнецов, Тина скорчила сочувственную гримасу.

Алла ответила не сразу.

— Любила — это неправильно, — наконец сказала она. — Любят кого-то другого. А мы были как один человек. Это невозможно объяснить…

— Когда она умерла?

— Нам было тогда по семь лет. Я после читала: однояйцовые близнецы обычно умирают приблизительно в одно и то же время. Я тоже должна была умереть, и это чувствовала тогда. Но мама с папой меня не отпустили… И вот — я живу…

— И чего, Ира была слепая? — Тина решила сменить тему.

— Нет, почему?! — Алла подняла голову, машинально сняла очки и положила их в карман палатки. — Ира нормально видела, даже лучше меня. С чего ты шила?

— Но ты же сама говорила про белые глаза, когда она тебе нынче привиделась…

— Это была не Ира…

— Ну ясно, блин, что не Ира, а твоя шиза! — раздражённо воскликнула Кристина. — Я просто хотела уточнить…

— Это была живая девочка, — медленно сказала Алча. — Она очень похожа на Иру. И на меня тоже. Она сидела в ручье. И трогала меня рукой, пальцами. Я чувствовала тепло. И у неё были белые глаза… понимаешь, где у всех радужка и зрачки, у неё — белые круги с тонкой тёмной каёмкой… Белое на белом… Очень страшно…

— Да уж, глюки у тебя, подруга, малосимпатичные… — пробормотала Кристина и решила утешить: — Ты это… не очень переживай. Может, не только у тебя шифер шуршит. Сама видишь, что здесь творится. Может, и на тебя тоже как-то так… ну, повлияло…

— Букашка сказал: Зов. Обычное дело…

— Вот-вот, — не вдумываясь, подхватила Тина. У неё своих проблем было выше крыши, только не хватало ещё в чужие вникать. Сестру Аллы было, конечно, жаль, но она умерла семь лет назад, и её не вернёшь. — Не бери в голову, — решительно продолжала она. — Раз ты так за Ирой страдаешь, ясный пень, она тебе при любом стрессе будет мерещиться. Ты сейчас лучше поспи, а утром посмотрим. Если захочешь, сходим вместе туда, где она тебе явилась…

— Тебе, я знаю, она не покажется, — задумчиво произнесла Алла. — И я теперь понимаю: это точно была не Ира. Ира умерла. Но тогда кто же…

— Глюки-глюки-глюки-глюк! — на мотив колыбельной пропела Тина и начала укладываться. Правда, перед глазами у неё парило в воздухе ожерелье из валунов, так что кого именно она убеждала в глючности происходившего, было не особенно ясно…

Алла, чуть поколебавшись, последовала её примеру. Тина, похоже, ничего не поняла и ни во что не поверила. Но, как ни странно, после их разговора мучительное напряжение отступило…

Глава 13

СИРЕНЕВЫЙ ТУМАН

Монморанси отчаянно лаял. Темпераментный фоксик лаял каждодневно и ежечасно, но в этот раз он явно куда-то звал. Барон потянулся и для начала мазнул ладонью по стенке палатки, прикончив разом мошку и комара. Полог на входе чуть колебался, казалось, солнце шевелило пальцами. Пахло сосновым теплом. Всё тело наполнял отзвук дальнего звона, похожий на голос только что погибшего комара.

Пёсик стоял поперёк тропинки, напряжённо задрав обрубок хвоста и с нетерпением глядя на хозяина.

— Ну чего там у тебя? — зевая, поинтересовался Барон. — Белку впервые в жизни увидел?

— По-шли! У-видишь! — отчётливо пролаял Монморанси.

Барон ухмыльнулся и шагнул на тропинку. Фокстерьер проворно развернулся и побежал вперёд.

Над головой громко шелестела листва. Большей частью казалось, что это был просто ветер, но временами там определённо ворочалось нечто большое. Барон посмотрел вверх и невольно поддёрнул горловину свитера.

«Если там что-нибудь… Монморанси наверняка предупредит, — решил он. — Ну… наверное…»

Кобелёк бодро рысил впереди, ведя хозяина по едва сметной тропинке. Барон внезапно разозлился.

«Что-нибудь, да? А конкретнее? Кого я боюсь? Кто там? Снайпер? В Питере достать не удосужились?.. Филин-мутант? Русалка на ветвях… хм, сексуально озабоченная… Блин, я, похоже, сбрендил, как все. Нельзя! Хоть кто-то должен холодную голову сохранять… Ч-чёрт!»

На небольшом каменистом плато над ущельем возле костра сидели трое. На вид — вполне обычные люди («А ты чего ждал?»). Да уж, явно не снайперы, не филины-мутанты и не обладательницы рыбьих хвостов. Если бы, как в букваре, требовалось подобрать надпись к картинке, Барон назвал бы её так: «Европейские альпинисты с проводником перед началом восхождения».

Предполагаемый проводник был одет в брезентовую куртку-энцефалитку. Он сидел на камне, щуря глаза и опираясь — нет, не на дальнобойный «Вампир», а на обычное охотничье ружьё. Этакий раздобревший Дерсу Узала. У его ног стоял открытый короб с лямками. Пустой.

Мужчина и женщина в ярких красно-жёлтых комбинезонах с нашивками сидели на надувном коврике. Рядом с женщиной притулился небольшой рюкзак, да не из обычного магазина, а с явными следами дизайнерского креатива.

В общем, ничего экстраординарного на полянке не происходило. Не лилась жертвенная кровь, никто не заклинал духов. Барон вопросительно взглянул на Монморанси.

«И на хрена ты меня сюда притащил?»

Фокстерьер гавкнул. Женщина улыбнулась и поманила его к себе.

Приглядевшись внимательнее к «проводнику», Барон опознал в нём одного из уфологов. Все трое выжидательно смотрели на новоприбывшего.

— Здравствуйте, — поняв, что надо хоть что-то сказать, откашлялся Барон. — Меня зовут Николай Штерн. Мы тут с туристской группой… Застряли…

— Бон суар, Николя! Эдит! — представилась женщина и, вскочив, протянула руку. Стремительностью движений она живо напоминала Александру. Правда, та была выше почти на голову.

— Присаживайтесь. Хотите кофе? — на чистом русском языке сказал загорелый мужчина в комбинезоне, и Барон, успевший мысленно определить его в иностранцы, понял свою ошибку. — Меня зовут Альберт.

Минут десять рассуждали о движении облаков, перемывали кости общим знакомым — Ивану Ивановичу Порядину, предводителю уфологов Зинаиде, странноватым немецким рыболовам… Монморанси, обычно весьма недоверчивый к посторонним, немало удивил Барона, устроившись у Эдит на коленях.

Постепенно тема «погоды и природы» себя исчерпала. Перешли к «видам на урожай».

— Вы кого-то здесь караулите? — напрямую спросил Барон.

— Инопланетян, — мрачно запахнулся в энцефалитку уфолог Аркадий. — Накануне тут были замечены странные следы… и явления…

Эдит что-то защебетала по-английски с воркующим французским акцентом и успокаивающе погладила Аркадия по рукаву.

— Она говорит, здесь вполне могло побывать неизвестное науке животное. В том числе гоминид, — перевёл Альберт.

— А что это меняет? — не понял Барон.

— Аркадий — специалист по снежным людям, — вежливо пояснил москвич. — А их начальница — наоборот, по зелёным человечкам.

— Лебедь, рак и щука, — хмыкнул Аркадий. — Мы тут вокруг всю наличную технику расставили. Мои ловушки, приборы Зинаиды и их тоже. — Он кивнул на гринписовцев. — Ничего не ясно, ну и будем мерить всё подряд. Вот. На всякий случай заночуем для личных наблюдений. Мало ли…

На мгновение Барону померещилось, будто ещё не кончилась мятежная юность, а собственный бизнес, два брака и почти взрослый сын просто приснились, привиделись из неблизкого будущего. Захотелось петь «Под крылом самолёта…» и натягивать стройотрядовскую куртку.

— Местный босс Порядин просил гражданских лиц никакой активности не проявлять, — напомнил он, возвращаясь к трезвой реальности. — Говорил, это может быть опасно. Пусть сначала военные…

Эдит выслушала перевод Альберта и снова зачирикала, размахивая руками. Монморанси скатился на мох и уселся, с укоризной поглядывая на обладательницу уютных коленей. И чем эти люди занимаются, вместо того чтобы выполнять своё жизненное предназначение — почёсывать ему за ушком?

— Она говорит, что способы, которыми военные решают все проблемы… — начал было Альберт, но Барон перебил:

— Это я и так понимаю… Аркадий, а зачем ружьё?

«Дерсу Узала» поморщился и передёрнул широкими плечами так, словно его пробрал внезапный озноб.

— Зинаида настояла. Говорит, всякая цивилизация только тогда чего-нибудь стоит, когда умеет защищаться.

Барон улыбнулся углом рта. Альберт принадлежал к поколению, которое зубрить Ленина уже не заставляли. А француженка Эдит и вовсе далека была от наших реалий.

— Ненавижу военных, — сбавила обороты Эдит. — И в то же время жалею. Высокоспециализированные хищники. В минувшие эпохи такие не выживали при катаклизмах. Вот и теперь они…

— Я не думаю, что нам сейчас следует с кем-нибудь ссориться, — примирительно сказал Альберт. — Как между собой, так и с военными. Мы тут как на таинственном острове. Любые силы в строку. Даже… высокоспециализированные. Тем более что именно их техника почему-то работает исправней всего…

— Ты всегда был сервилистом, Альберт, — заметила Эдит.

Разговор шёл на английском, так что Барон понимал почти всё.

— Но это действительно странно, — поддержал Альберта Аркадий. — Почему первым вышел из строя именно ваш корабль, потом моторы у безобидных туристов, потом наши «Нивы»… А военные машины — самые опасные для них, кем бы «они» ни были, — продолжают спокойно ездить? Где логика?

— Мы ничего не знаем про «них» — вот в чём дело, — сказал Альберт. — Может, у них такая логика, которая нам и в страшном сне не приснится…

На краю поляны, под защитой скальной стены, росло несколько довольно высоких берёз и осин. Внезапный шум в их кронах разом услышали все. Как будто кто-то провёл огромной ладонью по скомканным исполинским газетам…

— Что за чёрт?! — обернулся Барон.

Монморанси деловито забрался между сидевшей Эдит и её дизайнерским рюкзаком — и лёг наземь, выкинув передние лапы.

Откуда-то из расщелины выше поляны послышался негромкий вскрик. Потом — щелчок, треск ломающихся веток… и наконец запищал звуковой сигнал.

— Ловушка сработала! — Аркадий вскочил на ноги.

— Неужто действительно снежный человек? — Барон попытался улыбнуться. Одно дело — смотреть передачу про снежного человека по спутниковому каналу и совсем другое…

Камни под ногами людей внезапно словно бы шевельнулись. Бесстрашный Монморанси тоненько, коротко взвизгнул и куда-то пополз. Эдит поднялась на колени и погладила его по голове. Альберт озирался стоя, сжимая и разжимая кулаки. Непонятно откуда взявшийся ветер рвал с берёз листву.

— Я пойду погляжу. — «Дерсу Узала» взял ружьё поперёк ствола, так, как делали в старых фильмах индейцы.

— Погодите, это может быть опасно! — громко сказал Барон, стараясь перекричать ветер.

— Какого чёрта! Мы должны узнать! — вскрикнула Эдит и с неожиданным проворством бросилась наверх, опередив мужчину.

В детстве Барон с удовольствием смотрел культовые по тем временам фильмы «Индийские йоги — кто они?» и «Воспоминания о будущем». В перестройку полюбил читать журнал НЛО («Невероятное, легендарное, очевидное»). Может, отчасти потому, что в его собственной жизни никогда не происходило ничего сколько-нибудь загадочного. Такого, что заставило бы его хоть на минуту усомниться в картине мира, обрисованной для него школьными учителями. Ни одного мистического прозрения, ни одного послания из мира духов, полное отсутствие воспоминаний о предыдущих перевоплощениях, никаких экстрасенсорных возможностей и никаких таинственных феноменов не наблюдалось в окружавшем Барона пространстве. Иногда это даже обижало его, и он пенял на судьбу. Ведь практически у каждого из его друзей, подруг, партнёров по бизнесу и даже случайных знакомых было припасено для рассказа в тёплой компании по две-три мистические истории из собственной жизни…

«А чем я-то хуже?!»

Обычно Барон успокаивал себя тем, что люди не столько переживали в реальности какую-то мистику, сколько придумывали по всем известному образцу — «для оживляжу компании». После чего, десяток-другой раз изложив благодарным слушателям, сами потихоньку начинали верить в собственные побасёнки.

Другая категория граждан любит находить сверхъестественные причины своим жизненным неудачам или, что ещё чаще, несвершениям. Это вместо того, чтобы честно сознаться: да, не хватило ума, желания и упорства. На дворе стоял двадцать первый век, а люди надеялись вернуть любовь или расширить бизнес, не прилагая личных усилий — просто наведавшись к ясновидящей или «трансцендентальному психологу»… Этим гражданам Барон не завидовал. Мир в его житейском измерении был хоть и не особенно прост, но всё же вполне познаваем и склонен поддаваться честным и абсолютно материальным усилиям человека. К числу коих принадлежала и мысль. Благо ещё в девятнадцатом веке кто-то из русских физиологов опытным путём доказал её материальность…

Всё это пронеслось в Голове у Барона в долю мгновения. В качестве элементарной защиты от происходившего прямо здесь и сейчас. Надо действовать, а не жевать сопли.

Что теперь делалось в посёлке и в лагере?

Где Кирилл, Александра?..

Бросить всё и бежать назад? А что же здесь? Маленькая Эдит и даже грузный Аркадий уже там, где… Где — что?! Что происходит вокруг и кто наконец попался в ловушку?

Два одиночных выстрела.

Мотом — очередь.

Господи, «калашников»-то откуда взялся?!

Барон неожиданно почувствовал себя голым и уязвимым. Его никогда не тянуло к оружию, он не хвастался успехами на стрельбище и подавно не бывал под огнём, и поэтому в голове отчаянно заколотилась всего одна мысль: «Скорее мотать отсюда подальше…»

Туда, где жизнь портили такие травоядные материи, как установление контакта с сыном да беспокойство, не посыплются ли посреди дороги гайки из «Патриота»…

Говорят, у женщин есть особая женская логика. В таком случае у мужчин нет вообще никакой. Приняв вполне здравое решение удирать, Барон рванул с места и… побежал вверх по склону, туда, откуда звучали крики и выстрелы. Монморанси вылез из-под рюкзака Эдит и, тоскливо подвывая, потрусил вслед за хозяином…

— Стой! Стой! Да стойте же, вам говорят!

Неожиданно похолодало, стемнело (или так только казалось?) и хлынул проливной дождь. Барон стоял, почти уткнувшись в пятнисто-раскрашенный, блестящий от водяных потоков бок БТРа. Солдат, часто моргая, стоял рядом и кричал на него, вытягивая тонкую шею. Ресницы у солдата были мокрые, длинные и расходились красивым веером. И ещё у него был автомат. «Откуда здесь военные? Это он стрелял? В кого?..»

— Мне туда надо, — сказал Барон, указывая рукой. — У меня там… — И запнулся, пытаясь сообразить, что же, собственно, у него «там». Проскользнувший между камнями Монморанси, не колеблясь, напал на БТР и солдата. Солдат вскочил на гусеницу и повёл стволом:

— Уберите собаку! Это ваша собака?

Перекрывая лай Монморанси, откуда-то справа донёсся крик, полный боли и отчаяния. Кричал мужчина.

— Монморанси, вперёд! — не ответив солдату, рявкнул Барон, пересёк едва заметную в сгустившихся сумерках дорогу и, зачем-то бросаясь из стороны в сторону («Неужели я боюсь, что этот мальчик с ресницами мне в спину шмальнёт?!»), во все лопатки побежал через лес.

Аркадий стоял на коленях, закрыв руками лицо. Его ружьё валялось поодаль во мху и более всего напоминало убитую и уже закаменевшую в смертной истоме чёрную змею. Эдит застыла рядом, вытянувшись как в почётном карауле. Человек семь военных энергично бродили среди камней и деревьев, словно что-то искали. Среди них двое были в плащах. На плоском камне стояли три пластиковых ящика с клеммами и небольшими экранчиками и валялись обрывки чего-то, похожего на альпинистское снаряжение. Альберт участия в поисках не принимал. Он ходил за военными в плащах и, размахивая руками, что-то доказывал.

— Аркадий, что с вами? — Оглядевшись, Барон присел рядом с уфологом. — Вы ранены? Вам помочь?

Мужчина поднял голову и снизу вверх взглянул на Барона мутными глазами тяжелобольного.

— Вы видели его? — спросил он.

— Кого? — удивился Барон. — Солдата на бэтээре? Видел. А в чём дело? Что здесь произошло? Кто стрелял?

Эдит застрекотала по-английски с французским акцентом. Барон поморщился. Отдельные слова он кое-как выхватывал, но общий смысл ускользал.

— Эдит, сорри, вы не могли бы помедленнее…

— Да, конечно, простите. — Француженка сощурила лихорадочно блестевшие глаза. — Когда мы…

Минут через пятнадцать, досуха исчерпав свой английский и обогатив его французскими эквивалентами, Барон смог хотя бы в осях представить себе ситуацию. Абсолютно дикую. Даже при всех поправках на языковой барьер и эффект испорченного телефона.

Аркадий участия в разговоре не принимал. Сколько раз он повторял сорное выражение «я в шоке», но когда его этим самым шоком накрыло…

Из всех участников «пикника на обочине» хрупкая Эдит была, пожалуй, самой старшей, но бегала быстрее мужчин, да и мгновенной решимостью обладала завидной. Поэтому она самой первой, да ещё с хорошим опережением оказалась на пересечении троп, там, у таинственной полянки с кругами, где уфологи и гринписовцы установили ловушки и аппаратуру. Заметив вблизи ловушки невыясненную активность, стремительная охотница обратилась в голубя мира. Вскинула пустые ладони и принялась скандировать лозунги, достойные бывшего советского пионера: «Все народы Вселенной — братья и сёстры! Мы не причиним вам вреда! Мир, дружба, солидарность! Свобода, равенство, братство!»

На французском, английском, испанском и суахили.

После чего стала медленно приближаться к эпицентру происходившего.

И в этот судьбоносный момент кто-то напал на неё и потащил прочь. Работа в Гринписе научила Эдит, что добро должно быть с кулаками. Дико завопив, она вывернулась из захвата — и увидела себя в окружении русских военных, приехавших на двух бронированных машинах. У них, изволите видеть, там был лагерь. Они явно не собирались её отпускать, а один даже попытался что-то объяснить ей на ломаном английском. Эдит объяснений слушать не стала — продолжала кричать, оповещая сподвижников. Увы, от волнения она кричала по-французски, поэтому военные растерялись, а сподвижники ничего не поняли. Приблизительно в этот же момент послышалась стрельба. Двое солдат мигом уложили Эдит наземь, под прикрытие большого валуна, и наконец-то догадались заткнуть ей рот. В борьбе за свободу слова Эдит укусила кого-то за руку, но это не помогло…

Дальше она рассказывала со слов Аркадия.

Для «Дерсу Узала», который, оскальзываясь на мху и камнях, неуклюже продвигался вслед за Эдит и знать не знал ни о каких военных, существовали только две стороны — француженка и неизвестный, потревоживший уфологическую ловушку. Аркадий даже не пытался постичь происходившее. Он приседал на бегу и, втягивая круглую голову в толстые плечи, только ожидал новых сюрпризов от внезапно взбесившегося мироздания. Слишком мало данных для построения внятной гипотезы.

Зато как же ему было страшно….

Когда впереди отчаянно, явно призывая на помощь, закричала Эдит, Аркадий, не колеблясь, сдёрнул ружьё с плеча. Стрелять он умел. Даже получил в юности разряд но стендовой стрельбе — это был единственный вид спорта, в котором у него ладилось… Внезапно сгустившиеся сумерки и дождь не давали ничего как следует разглядеть, только то, что возле ловушки явно кто-то был.

Эдит больше не кричала, но между деревьями вроде мелькнул красно-жёлтый комбинезон… Аркадий выстрелил так, чтобы пуля прошла рядом, рассчитывая не столько задеть похитителя, сколько напугать, заставить им пустить жертву.

В ответ слева нервно ударил автомат Калашникова, отчего Аркадий автоматически упал на землю, уже понимая, что никаких йети или зелёных человечков с «калашами» быть не может.

А впереди, в районе пресловутых ловушек, начал надуваться и проворно подползать прямо к Аркадию пузырь туманно-сиреневого свечения.

Аркадий почувствовал себя в ловушке. Встанешь и побежишь — накроют из «калаша». Останешься на месте накроет туман.

И неизвестно ещё, что хуже.

Кто первый придумал расхожее выражение насчёт натянутых нервов?.. Аркадий чувствовал прямо противоположное: нервы обвисли, утратили свойство проводить нервный импульс и превратились в старые бельевые верёвки. Все ощущения скопились и бешено пульсировали где-то в глотке, в районе кадыка, отдаваясь в правый висок. И когда, размазанный в пространстве сумерками и дождём, снова зазвенел и оборвался крик Эдит, Аркадий выстрелил прямо в сиреневое свечение. Дважды. В упор. Просто потому, что не мог допустить, чтобы оно к нему прикоснулось.

Раздался болезненный всхлип, и туман разом исчез.

Аркадий отбросил ружьё (времени перезаряжать всё равно не было) и вскочил, необъяснимо перестав опасаться загадочных автоматчиков.

— Выйдите из зоны! — позвал голос, вроде бы усиленный мегафоном, но всё равно глухой, словно из-под земли. — Гражданин в энцефалитке, выйдите из зоны! Женщина из Гринписа у нас! Идите сюда! Идите на мой голос!

Аркадий услышал сказанное, но не понял ни единого слова. Бегом преодолев последние тридцать метров, он, глотая тягучую, горькую от ужаса слюну, склонился над безжизненным телом, протянул руку…

Когда мужчина очнулся, Эдит вытирала ему лицо своим носовым платком, а стоявший рядом армейский лейтенант что-то безнадёжно бормотал в неработающую рацию.

Аркадий внимательно рассмотрел шнуровку на высоких ботинках лейтенанта и безразлично подумал о том, что теперь всё пропало. Именно этими словами.

— Аркаша, прекратите истерику! Ещё ничего не известно! — Зинаида пыталась оттеснить Эдит от инженера.

Альберт пытался сделать то же самое, подтянув француженку к себе. Оба терпели неудачу. Крошечная Эдит по-турецки сидела у ног нехорошо расплывшегося на камне Аркадия и невозмутимо держала его за руку.

Барон стоял, привалившись к сосне, и держал на руках Монморанси. Время от времени пёсик коротко взлаивал и принимался трястись всем телом. Рядом с Бароном стояли двое шведов, пришедших вместе с Зинаидой. Оба были вооружены рыболовными баграми самого чудовищного вида. Барону кто-то рассказывал, что викинги на самом деле не носили рогатых шлемов. Но на этих — просились.

— Что в посёлке? — наконец-то спросил он у Зинаиды.

— В посёлке всё нормально, — бесстрастно ответила уфологиня. — Когда услышали стрельбу все мигом и как-то очень привычно перешли на осадное положение. С улицы исчезли не только дети, но и куры с собаками. Только к церкви пробежал поп в развевающейся рясе и несколько старушек за ним. Я бы не удивилась, услышав набат, но его, по счастью, пока не случилось, Зато сразу стало видно, сколько там на самом деле армейцев. А что они здесь?

— Их командир не поверил, когда и мы, и гринписовцы заверяли его, что не будем ничего предпринимать без разрешения, — объяснил Альберт. — И попросту отрядил кого-то из своих проследить за нашими действиями. Мы, конечно, люди привычные, но всё-таки с армейской разведкой нам не тягаться. Дальше они позволили нам развернуть все наши технические средства… надо думать, у них ничего подобного нет… и расположились поблизости — посмотреть, что у нас выйдет… Дальше — цепочка обстоятельств…

— Это не обстоятельства. Это я убил ребёнка, — уперев подбородок в грудь, пробубнил Аркадий.

Один из шведов вопросительно покачнулся. Барон тихо перевёл последнюю фразу Аркадия на английский. Рыболовы согласно сглотнули и поудобнее перехватили багры.

— Ну и где теперь этот… убитый? — Выговорить слово «ребёнок» у Зинаиды не повернулся язык. — Военные увезли?

— Ребёнка не видел никто, кроме Аркадия, — ответил Альберт. — Ни живого, ни мёртвого. Эдит успела что-то заметить, ей показалось, что существ было несколько, но толком не разглядела. Военные считают, что опять, как тогда, были вихри, колебания почвы и непонятный туман. А из людей, по их мнению, первой на сцене появилась Эдит. Подняла руки и начала читать стихи. Они решили, что она рехнулась, и попытались её оттащить, чтобы не мешала наблюдениям. За ней прибежал Аркадий и сразу начал стрелять…

— Я убил ребёнка, — точно зомби, повторил тот.

— Прекратите! — велела Зинаида. — Это мог быть инопланетный гуманоид или детёныш вашего снежного человека. Или даже взрослая особь. С чего вы взяли, будто убили его? И куда он в таком случае делся?

— Аркадий настаивает, что это был именно ребёнок, — мрачно сказал Альберт. — Обыкновенный, человеческий. И он точно был мёртв. Пуля попала ему в грудь, у него не было ни пульса, ни дыхания, и зрачки не реагировали. Аркадий вроде успел осмотреть его, прежде чем снова появился туман…

— А туман был такой же, как вначале? — спросил Барон.

— Нет, — подумав, ответил Альберт. — Военные сказали, что первый туман был подвижнее и… как-то пожирнее, что ли… Они нам не разрешали приблизиться. Когда видимость улучшилась, Аркадий лежал в самом центре той площадки, которую туман покрывал прежде. Рядом с ним никого не было, ни ребёнка, ни…

— И долго он в отключке был?

— Точно никто не засёк, но, думаю, минут пятнадцать, не больше… Признаков отравления вроде нет, но потрясение…

— Да, — сказал Аркадий. И добавил, обращаясь к Барону: — Представляете, я убил ребёнка!

— Спасибо, я знаю, — вежливо кивнул Барон.

— Вот! — Аркадий как будто бы даже обрадовался. — Вот видите — он знает! Надо срочно решить, что мне делать дальше, пока не началось! Наверняка что-нибудь можно… А то у меня голова плохо соображает… Переведите ей, пожалуйста. — Он кивнул на сидевшую рядом Эдит, и его лапа, достойная йети, обхватила ручку француженки, как пресловутую спасительную соломинку. — Она из Гринписа, они животных спасают, а те совсем говорить не могут, значит, у неё интуиция работать должна…

— Эдит, — по-английски обратился к женщине Альберт. — Аркадий хочет, чтобы вы ему посоветовали, как быть дальше. Он верит в правомерность вашей интуиции.

— Я так подсказала бы вернуться в посёлок, принять пару таблеток или, ещё лучше, по русскому обычаю — полстакана водки и лечь спать, — на вполне приличном английском предложила Зинаида.

— Что должно начаться, Аркадий? — спросил Барон.

— Я убил ребёнка. — Аркадий покачал головой. — Что-нибудь да начнётся…

Шведы, глядя на Монморанси, обменялись какими-то репликами на родном языке. Потом один из них протянул руку и осторожно коснулся пальцами бока пёсика. Монморанси предупреждающе оскалил зубы и зарычал.

— Что вы хотите? — спросил Барон. — Это мой фокстерьер. Он имеет плохой характер. Может кусать.

— Самая лучшая приманка для форели может быть сделана из собачьей шерсти, — на том же английском объяснил швед. Он говорил медленно и внятно, так что Барон понимал каждое слово. — Ваш фокстерьер обладает шерстью очень правильной жёсткости. Местные собаки и большая собака ваших друзей имеют мягкую и длинную шерсть. Это много хуже. Если вы позволите, мы возьмём маленький кусочек с помощью маникюрных ножниц. Это совсем не повредит собаке.

Не сдержавшись, Барон нервно хохотнул. Зинаида и Альберт взглянули на него с осуждением.

Глава 14

ВОПРОС ВЫБОРА

Прояснили ситуацию, называется!..

Барон исчез в неизвестном направлении вместе с Монморанси. Выбрал времечко. Когда всё начинает сгущаться, в общем-то, хочется, чтобы мужчины были здесь, рядом, а не шастали в поисках подвигов и приключений чёрт знает где!

Марина, как наседка, караулила норовивших разбежаться детей и устраивала истерику, стоило хоть кому-нибудь сунуться за территорию лагеря.

Самым удобным объектом попечительства оказался Кирилл — он просто не вылезал из машины. Алла у костра шепталась с Виталиком. Бледная Тина сидела на камне, обхватив руками колени, и кусала губы, оглядываясь по сторонам. Явно растерявшийся Соболь сидел в «буханке» и пытался настроить приёмник — то в режиме автоматического поиска станций, то вручную. На всех частотах ловились только шорохи и космические шумы.

Александра назначила себя шпионом и отправилась собирать сведения. Сначала ничего стоящего не попадалось, так как в посёлке просто не было видно никого, кроме неразговорчивых военных. Однако потом Александре неожиданно повезло.

На хозяйственном дворе ресторана «Лосось» разговаривали двое.

Даже если бы Александра взялась вспоминать удивительных персонажей, встреченных за время дороги, и специально придумывать сочетание подиковинней, это пришло бы ей в голову одним из последних.

Иван Иванович Порядин беседовал с бичом-философом.

Медитативно-отключённый спутник философа покачивался тут же, рядом, но в разговоре участия не принимал…

«Тонкий налёт цивилизованности слетел с Конана-варвара…» — вспомнился Александре любимый штамп из переводных книжек. Самоназначенная шпионка сделала короткую перебежку и, скрючившись в три погибели, спряталась за мусорным бачком.

— …когда-нибудь должна была захлопнуться. Не такой уж я дурак, как тебе кажется, чтобы не знать про бесплатный сыр, — сказал Порядин.

Лицо поселкового головы казалось осунувшимся, аккуратная борода обзавелась ореолом неопрятной щетины.

— Выбор, Иван, есть всегда, — заметил бомж-философ, живописный облик которого со времён лесной дороги не претерпел никаких изменений. — Сыр в мышеловке никогда не бывает единственным вариантом. Всегда можно поискать пропитания в другом месте. От тебя сейчас многое зависит…

— Вот именно, выбор! — Порядин воздел указательный палец и погрозил неизвестно кому. — Тебе хорошо говорить, ты один. Ни за кого не в ответе. Ни земли, ни семьи, даже козы с собакой — и то нет. Смотрите, люди добрые, я выбрал свободу и не пошёл на компромиссы! Да тысячу раз не нужна мне такая свобода! За мной люди стоят, можешь ты это понять или нет?! А они только-только голову подняли, начали по-человечески жить, мечтать, если хочешь, начали… Запамятовал я, ты когда сюда добрался? В каком году? Помнишь, что здесь пятнадцать лет назад было? По глазам вижу — помнишь. Так сравни с тем, что теперь… Или ты думаешь, может, я забыл, с чего начинал? Да, меня купили, использовали, если хочешь, но ведь и расплатились по-честному…

— По-честному? — задумчиво спросил бомж. — Лады. Тогда скажи мне, Иван, кто, собственно, тебя и всех твоих подопечных использовал? Ну, как их по батюшке зовут или как организация называется? Ты знаешь?

— О чём ты? — Порядин устало зажмурился, сгрёб лицо в жмень, поскрёб пальцами. — О чём? Что я могу знать? Ты же видишь — это военные…

— А военные кому служат? — терпеливо спросил философ.

— Военные служат государству, — не менее терпению ответил Порядин.

Александра сделала вывод, что этих двух людей связывало вовсе не случайное знакомство. Тут просматривалась долгая история отношений.

— А что такое государство, Иван? Кремль? Констанция? Двуглавый орёл? Двуглавый президент?

— Послушай, я не хочу сейчас…

— А я хочу! — требовательно оборвал собеседника бомж. — Что такое государство в твоём конкретном случае? Кто и по какому праву будет сейчас решать, чему быть и чему не быть на твоей земле, где живут, работают и растят детей твои люди? Те, за которых ты, как утверждаешь, в ответе?

— Ты вечно всё так обернёшь, что я и не знаю… Ты ведь пришёл, чтобы что-то рассказать мне? Сообщить?

— Нет, Иван. Я ничего не буду тебе рассказывать, пока ты не определишься сам. Ты сильный и искренний человек, и твоё решение в любом случае будет опираться на внутреннее, а не на внешнее. Могу только попросить тебя поторопиться, потому что времени после сегодняшнего осталось мало.

— Да прекрати уже говорить загадками! Либо объяснись, либо убирайся! — Глаза Порядина сверкнули наконец настоящей мужской злостью.

«Вечное противостояние между „делателями“ и „рассуждателями“…» — подумала Александра.

— Ладно, ухожу. Уже ушёл… — криво улыбнулся философ и действительно зашаркал прочь.

Его спутник на мгновение вышел из медитации, окинул главу администрации неожиданно внимательным взглядом, потом подмигнул спрятавшейся за помойкой Александре и двинулся следом за товарищем. Его движения наводили на мысль о колышущейся траве, в которой вьётся змея.

Порядин проводил обоих прочувствованными матюгами, которые почему-то принято называть отборными.

Александра обратными перебежками выбралась на улицу посёлка и с видом полной непричастности пошла прочь. Согласно ещё одному штампу из тех же книжек, сбросив тонкий налёт цивилизованности, Конан-варвар обычно поскальзывался в луже крови. В общем, попадаться Порядину под горячую руку шпионке не хотелось категорически.

Вечерние рассказы и отчёты у костра дважды прерывались плачем Марины.

— Серёжа, давай уедем! — просила она. — Увезём детей!

Соболь молча обнимал жену за плечи. Виталик пытался всунуть ей в руки кружку с чаем и кусочек печенья.

— Мариша, — Барон старался говорить как можно мягче, — Мариша, машины не заводятся. Нам их что, вручную катить?

— Но ведь эти, зелёные, у военных, на гусеницах, — они же ползают! — всхлипнула Марина.

— Действительно ползают, — вздохнул Барон. — Тайна сия велика есть…

— Тебе хаханьки!..

— Ощути себя джигитом, Соболь, и угони бэтээр, — посоветовала Александра. — Не знаю, как далеко вы на нём уползёте, но Марина твоего подвига не забудет…

— Сандра! — Барон укоризненно поднял брови. — Мариша ведь не о себе, а о детях…

— О детях?! — огрызнулась Александра. — Здесь в посёлке не меньше пятидесяти ребятишек, и большинство — младше наших. Чем бы ни оказалась нынешняя чертовщина, бревенчатые стены точно от неё не защита! А если верить уфологу Аркадию, и я почему-то склонна ему верить, чей-то ребёнок во всей этой заварушке вообще уже погиб…

— Это всё не твои дети! — сорвалась на крик Марина. — Поэтому тебе наплевать! Ты просто не можешь понять и почувствовать, что это такое — быть матерью!

Лицо Александры стало деревянным.

— Да, не могу, — кивнула она. — И поэтому не бегаю, точно курица с отрезанной головой. Я лучше буду думать о том, в чём у меня есть хоть какой-то шанс разобраться… Кстати, о детях: в посёлке дети не пропадали? Барон, кто-нибудь узнавал?

— Ну да, — ответил Барон. — Причём прикинь кто — Зинаида, шведы и норвежка-рыбачка. Все четверо, как я понял, бездетные и с демократическими ценностями во лбу. Так вот, все поселковые дети, к счастью, на месте. Может, хоть эта жуть Аркадию всё-таки примерещилась?

— Хочется верить, — сказала Александра.

Алла потянула Виталика за рукав.

— Я знаю, — шепнула она. — Это, наверное, он Букашку убил. А Жук его потом утащил, чтобы похоронить. Помнишь, как мы их встретили на бензоколонке? Ты ещё ему сникерс отдал? Я их потом уже здесь видела… Так жалко, он такой маленький был…

Она всхлипнула.

— А сиреневый туман? — спросил Виталик. — Тоже Жук наслал?

— Про сиреневый туман я не знаю, — призналась Алла.

В прошлом перевоплощении Брунгильда, несмотря на германское имя, возможно, была римлянкой. Она любила лежать на боку и всегда хотела хлеба и зрелищ. Наблюдать за происходившим вокруг Хильде нравилось не меньше, чем есть, но об этом обычно никто не догадывался. А ведь именно эта склонность позволила огромной и, соответственно, прожорливой Брунгильде когда-то выжить на улице…

Наблюдать Хильда любила со стороны, из безопасного местечка, по возможности не участвуя в событиях. Пусть разные там фокстерьеры беспокойно лезут в самую свалку, истошным лаем привлекая к себе ненужное, могущее быть опасным внимание. Нет уж! Разумной собаке следует держаться подальше. И от бурных событий, и от Монморанси…

С утра, пока Марина ошалело носилась по лагерю и постоянно пересчитывала детей, Хильде под шумок удалось стащить из холщового мешка почти половину батона. С одного боку он успел немного заплесневеть, но этот пряный привкус никогда, ещё с помоечных времён, не казался Хильде противным. Она долго полагала, что из людей его считали приемлемым лишь те, что обитали вместе с собаками на помойках. Но как-то Александра принимала у себя немецких физиков и один из них — любитель собак — угостил Хильду ломтиком сыра прямо со стола. Странно — плесень там явно присутствовала, но помойкой от хозяйского гостя почему-то не пахло…

Помимо украденного батона Хильда съела свой обычный завтрак (к великому сожалению питомицы, Александра хранила сухой корм в контейнере с металлической запиркой) и, укрепив таким образом плоть, перешла к духовным потребностям.

На скале, возвышавшейся над посёлком, был очень удобный уступ. Его наполовину затеняла крона росшей чуть ниже сосны. При этом ажурные ветки ничуть не мешали наблюдению. И запахов не задерживали.

Человек познаёт окружающий мир в основном при помощи зрения. Для собаки потерять зрение — примерно то же, что для человека — лишиться чутья. Хильда разлеглась на уступе и прикрыла глаза. Только поворачивались туда и сюда мохнатые обрезки ушей да трепетали чуткие ноздри.

Запахи кишели, накладывались один на другой, боролись за первенство. Хильда внимала им, как люди слушают симфонический оркестр, или разглядывают большую, многофигурную картину. Сильно пахло море: его влажно-солёное дыхание было как бы фоном, на котором разворачивалось всё остальное. Очень много запахов нагретого металла, машин, огнестрельного оружия. От людей разило тревогой и потом необязательных движений. А вот едой почти не пахло, как будто в посёлке разом перестали готовить обеды.

Прерывистыми линиями, крапчатой россыпью проминались запахи растений и мелких зверьков. Они казались приглушёнными, какими-то испуганными. Доносились ещё иные запахи, которые удивляли и, пожалуй, будоражили Хильду. Они были яркими, чувственными, сильно и чисто окрашенными… Человеку это трудно представить, особенно такому, кто читал, будто зрение у собак чёрно-белое. Штука в том, что Хильда, по существу, видела носом. И что за спектр красок переливался при этом у неё в голове!..

Она подняла веки. Что же так странно и так волнующе пахло?.. Глаза не подметили ничего, что сошло бы за источник удивительных ароматов. Хильда поводила головой из стороны в сторону, пытаясь связать запахи с каким-нибудь звуком. Как будто бы что-то было — тонкий звон, похожий на голос хрустальных бокалов в буфете хозяйки, на гудение невидимых проводов…

Внезапно фокус Хильдиного внимания переместился из дальних далей в непосредственную близь. Отвлеклась! Проворонила! Сука вскочила и испуганно зарычала. На единственной тропинке, что вела с уступа вниз, стоял полуволк. Стоял, перекрывая отход, и гортанно урчал.

Пышный хвост Хильды начал потихоньку раскачиваться. Угрозы в голосе и позе полуволка, по счастью, не было. Это был его уступ и его наблюдательный пункт, но он не гневался на Хильду, временно занявшую его место. Наоборот, кобель воспринял её появление как приятный сюрприз. И спрашивал по-собачьи, не хотелось ли ей, помимо хлеба и зрелищ, ещё и любви?..

Хильда любви пока не хотела. Однако была согласна принять дружбу и покровительство полуволка. Что и продемонстрировала немедленно и понятным для любой собаки образом.

Двум большим собакам места для отдыха на уступе было маловато. Хильда выразила готовность уйти, если её пропустят. Но полуволк не стремился к одиночеству. Он развернулся и потрусил назад, время от времени оборачиваясь и явно приглашая Хильду с собой.

Сука заколебалась… Страх мешался с любопытством. Загадочный источник чувственных и волнующих запахов не давал спокойно вернуться к хозяйке. Хильда решилась, поставила «конём» обрезки ушей и энергично заработала пышным хвостом: «Иду за тобой!»

Глава 15

НАЧАЛО

С утра Марина приготовила завтрак, потом отправилась на реку стирать. Мировые проблемы лучше решать в чистых майках и носках, а их практически не металось. Виталик пошёл с ней. Сначала Марина хотела его прогнать, чтобы не приставал с вопросами, на которые она была совсем не расположена отвечать. Но потом передумала. Виталик отнесёт в лагерь выполосканное бельё, а она тем временем спокойно, не торопись, помоется. После чего прямо по берегу, не закладывая крюк через лагерь, пройдётся в посёлок, купит продуктов…

Марина поставила рюкзак на землю и принялась выгружать из него пакеты. Виталик бросился помогать:

— Мам, а зачем ещё рис? У нас его пять кило. Ты же гречку хотела…

— Гречки не было, — объяснила Марина. — Вообще ничего, кроме риса. И муки не было. Местные всё раскупили, и я их понимаю. Неизвестно, на сколько мы тут застряли и что дальше будет. Так что пусть хоть рис, всё на душе спокойнее…

В это время Марина заметила Александру. Та стояла возле «буханки», казалась меньше ростом и ни дать ни взять пряталась от Марины, причудливым образом напоминая свою Хильду, когда та имела в виду спереть что-нибудь из жратвы и опасалась Марининой тряпки. Марина знала Александру почти двадцать лет. Она побледнела и уронила на землю пакет. Целлофан лопнул, рис высыпался желтоватой крупчатой горкой…

— Мариша… — тихо сказала Александра, часто моргая. — Ты только не волнуйся, ещё ничего не известно… Может быть, это…

— Что?!! — без звука выдохнула Марина и тут же завизжала: — Сандра, говори-и-и!

— Кристина куда-то подевалась…

— Так погулять пошла, воспользовалась, что меня нет, и… — Марина готова была хвататься за что угодно, прекрасно при этом понимая, что Александра не стала бы просто так, из излишнего паникёрства, прятаться от неё за дверцу машины.

— Она ушла ещё до рассвета, в сторону моря, туда, знаешь, где развалины дома, сказала Алле, что погулять, что вернётся через полчаса-час… Марина! Может быть, это даже и к лучшему… Подожди! Да послушай же! Я хотела сказать, что немцы-рыболовы тоже исчезли! Вместе со своим ветхим дедом. И моей собаки не видно. То есть Тина, куда бы она ни отправилась, скорее всего, не одна…

— Не поняла. — Марина замотала головой, пытаясь осмыслить сказанное Александрой и словно надеясь, что мысли сейчас утрясутся и улягутся в мозгах, как мука в банке. — Ты хочешь сказать, что немцы зачем-то утащили Тину с собой? И Брунгильду тоже?!

— Честно сказать, я подозреваю иное. Эти немцы с самого начала не удочки забрасывать ехали. Зачем — вроде бы и не наше дело, а оказалось… Короче, здесь, на Кольском, когда-то бои шли. Может, немцы сюда за реликвиями… ну, как наши чёрные следопыты… А их дедушка — что-то вроде руководителя экспедиции, а может, скорее даже ходячая карта. Барон с Кириллом, кстати, считают, что герр Золлингер точно здесь воевал и небось кое-что помнит… И вот мне кажется, что Тина пристала к их экспедиции по собственной воле, может, кстати, даже без особого приглашения. Сама лучше меня знаешь, ей что втемяшится… Тут вынужденное безделье, а там — ещё и этот… Вальтер. А Хильду она могла с собой взять для моральной поддержки… Только должна сразу предупредить, что Барон, Соболь и уфологи со мной не согласны. Они уже отправились в администрацию посёлка, к Порядину, к военным. Им почему-то кажется, что немцев и Тину кто-то… ну не знаю… украл, что ли…

— Инопланетяне? — почти спокойно спросила Марина.

— Ну что-то вроде… — Александра прятала глаза и по-прежнему часто моргала. — Только что через наш лагерь прошёл Аркадий… Ну, который вроде… ребёнка…

— А он что?

— Он, по-моему, немного «того». Он шёл в лес сдаваться.

— Кому?

— Не знаю. Он сказал, что к посёлку подтянулись военные, но это неправильно, и будет ещё хуже, потому что Тину и немцев украли в отместку за убийство того существа, ну, ребёнка, которого никто, кроме него, не видел. И вот теперь он надеется вернуть пленников, обменяв их на себя…

— Ты полагаешь, он действительно спятил? — спросила Марина. — Как-то слишком благородно для обычного психа…

Настал черёд Александры мотнуть головой.

— Значит, он необычный…

— Ну а мне что теперь делать, Сандра? — Марина взглянула на Александру с царапнувшей душу доверчивостью. — Куда бежать?

— Я думаю, что бежать никуда не надо, — со всей возможной твёрдостью ответила Александра. — Приготовь обед, накорми Виталика и Кирилла, если сможешь, успокой Аллу, она там за палаткой бьётся в тихой истерике, и я с ней не справилась. Не забудь что-нибудь дать Монморанси… Барон запер его в машине, чтобы не утёк следом за Хильдой… Барон и Соболь скоро вернутся и расскажут всё, что узнали и сделали. Кстати, они тоже наверняка будут голодные… А я пойду попытаюсь своими способами что-нибудь разузнать… Хотя, если тебе будет легче, останусь с тобой и помогу!..

Последнее отчаянное предложение даже вызвало у Марины что-то вроде улыбки. Она успела беззаветно поверить в гипотезу Александры. Итак, Тина отправилась путешествовать с немцами. Образы атлетичных улыбчивых зигфридов, запечатлевшиеся в памяти, особых опасений не вызывали. «Всё-таки немцы культурная нация, — утешала себя Марина. — Европейцы. И потом, там же дедушка… Дворянин…»

— Алла, ну не плачь! Ну не плачь, пожалуйста! Аллочка! Да Алка же! — Виталик тряс Аллу за плечо. Плечо тряслось и колыхалось, точно сделанное из баллистического геля. Глухие простуженные рыдания никак не смолкали. Лишь иногда, когда девочке не хватало воздуха, раздавались визгливые, через рот, всхлипы.

Призывы успокоиться не действовали, и Виталик перешёл к убеждениям:

— Да найдётся Тинка! И ничего ей никогда не сделается! Она же знаешь какая… Она дома где только не шляется и чего только не делает… И друзья у неё… Они… Я пароль у неё в компьютере через зеркало подглядел и письма читал… Как они после такого вообще живые-то… Мама, если б узнала, от страха бы умерла… А ей — ничего! А здесь что? Подумаешь! Да Тинка сама кого хочешь…

— Это я во всём винова-а-ата! — провыла Алла, оторвав от локтя лицо. Это только в кино у безутешно рыдающей героини красиво катятся из глаз глицериновые слёзы. У Аллы лицо было такое опухшее, красное и страшное, что мальчик даже отшатнулся. Но молчать было нельзя, и он наставительно проговорил:

— Не говори глупостей! При чём тут ты? Тинка всегда сама всё решает. На неё только Бяка повлиять может, потому что они с детского сада дружат, да и то немножко совсем. А ты кончай реветь и… пошла бы умылась, что ли…

Алла вытерла лицо рукавом свитера. Киношного обаяния это ей не прибавило. Под носом блестело. Ко лбу прилипла мокрая жирная прядь. Виталик старался не смотреть.

— Мы разговаривали с Гюнтером, — всё ещё всхлипывая, начала рассказывать Алла. — На площадке за церковью, где море видно. Я спрашивала его, что, по их мнению, здесь происходит. Он сказал, что они с Вальтером и другие рыболовы из их компании думают так: русские военные на Кольском что-то испытывали, может, излучение какое-нибудь… и что-то пошло не так. Поэтому и техника у них работает, а вся остальная — нет. Потому что незащищённая. Теперь они пытаются исправить сбой или хотя бы нейтрализовать последствия. А мы у них под ногами путаемся. Вот… И потом Вальтер привёз туда их дедушку на коляске. Дедушка сначала слушал, как мы говорим по-английски, и, по-моему, не въезжал, а потом вдруг заговорил со мной по-русски. Ну… всё понятно, но как-то жутковато, как компьютерная программа… «Мы все попадать в переделку. Это есть факт?» Я ему: факт, факт. Он мне: «Фройляйн бояться?» Я говорю, мол, конечно, боюсь. Все боятся неизвестного. Тут Вальтер улыбнулся и пробормотал: «Нихт аллее», и я поняла, что он имеет в виду Тину, — она, кажется, вообще ничего не боится. И я сразу попрощалась с ними и пошла. А Гюнтер пошёл меня проводить — он же джентльмен и всё такое. И сказал, что ему очень приятно было со мной познакомиться. И чтобы я не волновалась, всё, мол, обязательно кончится хорошо, и мы будем вспоминать это интересное приключение и интересные встречи. Я говорю: «Вы как будто со мной навсегда прощаетесь?» И он вдруг стал очень серьёзным и говорит: «Да, но это секрет. Я могу вам его доверить?» Я ему: йес, конечно! Тогда он говорит: «Завтра на рассвете мы уезжаем, у нас с герром Золлингером дальше другие планы. Вы ведь никому не скажете, правда? Впрочем, до нас сейчас всё равно никому нет дела…» Тут мы уже пришли к тропинке в наш лагерь, и он пожал мне руку и ушёл… И вот теперь… Тина…

Алла собралась снова расплакаться, и Виталик спросил:

— Ну и что? Он ведь ничего тебе не сказал, куда и зачем. А главное — как? У них что, дедушкина инвалидная коляска с фотонным двигателем?.. А что, здорово бы вышло, представь: старик садится, они оба встают на запятки и — фр-р-р! — улетают по небу, а сзади полоса, как от реактивного самолёта…

— Да не в том дело! — Алла выгнула рот подковой. — Мне нельзя доверять секреты — вот что! А я всегда думала, что можно…

— А-а! Так ты Тинке всё разболтала, — догадался мальчик. — Что Вальтер, по которому она сохнет, уезжает. А она их подкараулила, языком уболтала, да и утекла с ними! Наверное, когда они на коляске улетали, она у дедушки на коленях сидела. Больше-то вроде негде…

— Дурак набитый! — неуклюже выругалась Алла. — Как ты не понимаешь! Это же опасно!

— А то здесь сейчас не опасно, — не обидевшись, пожал плечами Виталик. — Откуда ты взяла, что с немцами страшнее будет, чем с нами?

«Почему я решила, что нравлюсь ему?

Что ему, если как следует подумать, могло во мне понравиться?

Не говорю ни по-английски, ни тем более по-немецки. А если бы и говорила… О чём ему со мной беседовать? Я же ни фига не знаю. Даже у Алки с Гюнтером какие-то темы находились. Что-то она мне там грузила про Гитлера и неонацизму кажется. Спрашивала, что я думаю. А я про это ничего не думаю. И не думала никогда, врать не буду. Все эти мульки — фашизм там, антифашизм, неонацизм… Полный отстой для мрачных дебилов, которые просто не умеют прикольно повеселиться. Вроде здешних тёток с дядьками, которые приехали ловить инопланетян и снежных человечков. Гринписовцы тоже зануды ещё те, но даже они и, то интересней. Они хоть природу охраняют, это в конце концов полезно, наверное.

Вальтер с Гюнтером казались совсем не такими…

Бяка, а вот скажи: может так быть, что они как раз правильные, а это мы с тобой и все наши — не такие?

И надо как-то видеть совсем по-другому, о чём-то другом думать, что-то другое делать…

Или не может?

Я что-то не очень понимаю.

Жалко, ты этого письма не получишь и ничего не сможешь ответить. Только мне всё равно надо с кем-то поговорить… Ни сумасшедшая Алка, ни наркоша Кирилл, как ты понимаешь, для этого не подходят.

Как назло, всё было очень красиво. Почти как в фильме „Голубая лагуна“, ну, если бы его снимали на севере. Цветы иван-чая, синее небо, море с белой каймой тихо шипело, можжевельники, как зелёные свечки… Он меня просто вежливо послал. Настолько-то я любой язык понимаю. Хоть папуасский.

У них есть какое-то дело. Причём опасное. Какое дело?! Что за опасность? Кирилл считает, дряхлый дедушка Золлингер когда-то здесь воевал. Ладно, пускай воевал. Хочет перед смертью навестить места боевой юности? Тоже нормально, в фильмах часто такое показывают, хотя я про войну и не люблю смотреть. А фишку с рыбалкой они придумали, потому что дальше там погранзона, даже на нас, русских, тётя Сандра пропуска оформляла. Вальтер с Гюнтером старика сопровождают, чтобы он мог… Чего мог-то? Ладно, допустим, не догоняю. Но мы-то с Вальтером тут при чём?

Нет, Бяка, всё не так, конечно, это я сама себе зубы заговариваю. Просто Вальтеру до меня никакого дела нету. И не было никогда. Я, дура, сама себе сказочку придумала. С самого начала. И теперь мне надо из всего этого как-то выбираться. Я вывернусь, я всегда выворачиваюсь, ты ведь в меня веришь, Бяка? Знаю, что веришь, и мне от этого уже прямо сейчас легче становится. Дружба всё-таки — великая сила. Даже если друга нет рядом, всё равно — если знать, что он или она где-то есть и наверняка о тебе думает… Кстати: вот моя мама всё время обо мне думает, да и отец тоже. Наверняка оба мне добра желают. Почему ж мне от этого не легче, а тяжелее, а? Философская ведь, блин, мысль. Говорят, испытания, несчастная любовь и всё такое — от этого люди старше становятся. Может, просто я так взрослею, как ты думаешь, Бяка?

Хорошо, что тут на месте и без Вальтера со скуки не сдохнешь. Хотя вот загвоздка: если не хватает даже образованных мозгов моих пэрентсов, Барона и тёти Сандры, чтобы сообща всё просчитать и понять, то куда уж мне? А может, как раз я-то и разберусь? „Буратинка неотёсанная“, как папа говорит… По принципу „дуракам счастье“…

Ну ладно, спасибо, подруга, что выслушала. Листочек сохраню, может, тебе потом прикольно прочитать будет. Да и мне тоже. А теперь надо бы уже двигаться назад. Ночь здесь, конечно, весьма относительная, да по времени, кажется, уже утро. А то спохватятся меня и поднимут бучу без толку. Алка-то наверняка расколется, на то и был мой расчёт, когда я с Вальтером собиралась… Да ладно, чего уж теперь сопли размазывать…»

Рассветный ветер сдул с неба звёзды.

Тине, которая никогда не любила читать, почему-то казалось, будто она взяла в руки увлекательную книгу и открыла её на самой первой странице. Конец у книги мог оказаться любым — счастливым или печальным. Он ещё не был написан.

Тина раздула ноздри и вдохнула воздух, который пахнул тонко и звонко.

«Наверное, так чувствуют мир собаки», — почему-то подумала она.

Что-то должно было начаться. Уже началось.

Глава 16

РЕФЛЕКСИЯ

— Сандра, ты прости меня…

— За что, Мариша?!!

Александра, которая сидела, обхватив колени и свернувшись в небольшой камуфляжный клубочек, удивлённо подняла голову, и её лицо окрасил оранжевый отблеск костра.

— Я наезжала на тебя. Всю дорогу. Теперь, когда Кристина пропала, легко понять: это пустое.

— Да про что ты? — Александра искренне не понимала, хотя и видела уже, что в дело был пущен старинный и хорошо известный ей ритуал. Сейчас Марина начнёт в чём-то каяться, подсознательно надеясь таким образом отвести от пропавшей дочки беду.

Она не ошиблась.

— Ты понимаешь, — начала Марина, — у меня из головы не идёт, как они оба в студенческие годы за тобой ухлёстывали. И Барон, и особенно мой Соболь.

— Мариша, это было почти двадцать лет назад…

— Ну и что! Барон и сейчас на тебя облизывается.

— У него сейчас жена моложе меня на семнадцать лет.

— Как будто это имеет какое-то значение! Вы говорите на одном языке, понимаете друг друга с полуслова, у вас общие воспоминания юности… А с ней ему о чём говорить?

— Да ну тебя, Мариша, окстись! Наша якобы общность давно рассыпалась вместе со страной, в которой мы родились, и нашей общей юностью. Я — небогатая и одинокая, грызу свою физику, он — преуспевающий бизнесмен, у него имиджевая жена-красавица и фирма по производству и продаже какой-то измерительной аппаратуры…

— Да что у меня, глаз нет? Даже если ты сама уже, кроме формул своих, и не видишь ничего…

— В любом случае — Барончик обойдётся, — улыбнулась Александра. — Но за Соболя-то ты можешь быть спокойна. Его увлечение мной давно минуло…

— Да, — согласилась Марина. — Где ему теперь — с двумя детьми, да супротив Барона… Ты помнишь, как я тогда пришла в общежитие и вызвала тебя из Ленкиной комнаты на разговор?

— Забыла, — быстро сказала Александра. — Всё было так давно и неправда…

— Зато я помню. Ты мне тогда его фактически подарила. Уложила в коробку и перевязала ленточкой. Сказала: ладно, Мариша, не буду на дороге стоять. Оборвала все контакты, перестала в походы ходить… Я не верила, что получится, но ты… ты всё верно просчитала… Нам на следующий год кончать институт, ему, чтобы в Ленинграде остаться, надо было прописку. А я питерская и в него по уши влюблена…

— Мариша… — Александра помолчала. — Соболь знает? Ты ему рассказывала… про тот разговор?

— Никогда. Хочешь — расскажу?

— С ума сошла?!

— Он ведь так и не понял тогда, что случилось. Почему ты его бросила… Переживал страшно. Много раз меня спрашивал. Последний раз, когда ты пришла нас в поход звать…

— Господи, да какая теперь разница! У вас дети, считай, выросли…

— Да, конечно! В этом всё дело! Я же ещё потому на тебя злилась, что ты свободна, а я все эти годы… даже оглянуться вокруг и посмотреть на красивое как следует не могу… Вся в заботах — не красное ли у Виталика горло? Сколько Кристина двоек утаила? Час назад должна была дома быть с дискотеки — и где? Хватит ли денег на еду, если купить новые куртки Виталику и Соболю, а то старые совсем износились? И сейчас, здесь… Видишь, я не зря психовала. Надо было слушать тех, кто нас предупреждал, или потом отсюда хоть пешком уходить… Тебе ведь тоже за Тину тревожно, но одновременно чертовски интересно, что тут творится, я умом понимаю… Пропавшая собака всё-таки с пропавшей дочерью не сравнится…

— Не сравнится, — согласилась Александра. — Знаешь, у моей матери два года назад был инсульт. К счастью, не очень тяжёлый. Лечение, чёрная икра бидонами… Она оправилась… ну, почти полностью. Только давление до сих пор скачет да в последнее время ещё и сахар поехал… То есть в любой момент что угодно может случиться. Мы договаривались, я буду звонить или сообщения присылать в крайнем случае через день, а теперь уже почти неделю не могу с ней связаться… Что она там думает? Может, от волнения и про лекарства забыла…

— О Господи, — заволновалась Марина. — Но, Сандра, она ж взрослый человек, понимает, что ты не в Цюрих на конгресс поехала, что здесь могут быть всякие неполадки со связью и вообще…

— От Мурманска до Питера два дня езды на нормальной машине, и она это тоже знает… А вообще… Ты знаешь, ей временами кажется, что я её ненавижу… Что жду не дождусь…

— Кто? Твоя мама? Сандра, ты что! Уж как ты всегда нянчилась с родителями, звонила им отовсюду, писала из стройотряда чуть не каждый день, мы же тебя, помню, даже дразнили… Это ещё поискать надо таких дочерей, как ты!

— Иногда я думаю, что это не она, а болезнь… А иногда — что она сама меня не хочет видеть и слышать… Что я её чем-то непоправимо разочаровала…

— Сандра, мне кажется, ты чего-то себе выдумываешь, — строго сказала Марина. — Извини, но у человека после инсульта слегка крыша поехала. Со многими это бывает. Честно тебе скажу: я уверена, что она правильно пьёт все таблетки. И что Кристина, дурочка, куда-то сорвалась за немцами и скоро найдётся… Знаешь, Соболь говорил со шведами-рыболовами. У них у всех билеты на самолёт из Москвы с фиксированной датой.

— Да, — сказала Александра. — Это важно.

— А я знаю, на чём Тинка с немцами уехали! — крикнул подбежавший к костру Виталик. — Я подслушал, как военный мужик в рацию разговаривал!

— Они нашлись?!! — Марина вскочила на ноги. — С Тиной всё в порядке?!

— Не, не, мам, не нашлась. — Виталик резко сбавил тон. — Пока ещё не нашлась. Просто немцы бэтээр угнали…

— Чудны дела Твои, Господи, — едва не перекрестилась Александра. — Неужели и Хильда с ними укатила?.. Хотя бы у неё-то соображения должно было хватить…

Барон долго не мог вспомнить, где видел этого человека. Занятый своими мыслями, тот очень не спеша шёл по улице посёлка и — раздражал. Чем? Барон с юности не любил рефлексии, от неё становилось щекотно в мозгах. А щекотки он боялся с ещё более ранних пор, с детства.

Но откуда ему знакомо это загорелое сухое лицо с резкими чертами? Эта скрытая сила очень точных, по-звериному плавных движений… Красивый человек и двигается как олимпийский спортсмен… Почему раздражает?

Почувствовав пристальный взгляд, мужчина обернулся и кивнул, явно здороваясь. Улыбка чуть тронула губы, и Барон сразу вспомнил его. Ну как же, дорога на Каменное озеро, поворот за сломанной ёлкой… Назвался сотрудником заповедника…

Барон вдруг решился и зашагал вперёд, не гася непонятного раздражения, даже наоборот — растравляя его где-то в районе мозговых пазух, в которых у недостаточно закалённых подростков вроде Кирилла обычно гнездится гайморит.

— Послушайте! Простите, я не знаю вашего имени, но мы вас тогда подвозили, и сейчас так дальше не может продолжаться!.. Вы, как местный житель и научный сотрудник, наверняка в курсе… Это невозможно больше, у нас пропал ребёнок, мать с ума сходит, и уже кто-то в кого-то стрелял, и, кажется, даже попал, у всех нервы на взводе, здесь иностранцы, военные, чёрт-те кто, может, хватит темнить?! Рано или поздно произойдёт что-то непоправимое, если уже не произошло… Карты на стол — кто что видел, знает, объединить усилия, неужели вы не понимаете?!

Речь получилась бессвязная, не дорога, а направление. Барон подошёл почти вплотную и с трудом удержался, чтобы не схватить собеседника за грудки. Отстранённо подумал: да что со мной? В истеричку превращаюсь?..

Сотрудник заповедника не улыбнулся и подавно не шарахнулся, спросил серьёзно:

— Вы предлагаете возглавить объединение именно мне? Или сами планируете?

— Да какая разница! — Ироническая деловитость мужчины как-то сразу погасила пыл Барона, правда, раздражение осталось. — Главное, — продолжал он, — это услышать и понять друг друга. И на основании этого решить, что делать! Самое страшное — это же неизвестность! Неужели этого не понимают? А если понимают, почему нам ничего не говорят? Ведь кто-нибудь наверняка знает, что за чертовщина здесь происходит! Военные там, учёные, местные жители наконец…

— Никто не знает, — спокойно сказал сотрудник заповедника, и Барон отчего-то сразу поверил ему. — Все строят свои догадки на основании имеющихся у них сведений. Вероятно, кто-то ближе к истине, кто-то — дальше, но чтобы знать наверняка…

— Так давайте обменяемся сведениями! Какой смысл играть в прятки? Мы же не враги… Или враги? Всякая чушь из американских фильмов в голову лезет. Слышали, наверно: сон разума рождает чудовищ! Чьи тут интересы? Кто из-под кого чего хочет?.. У нас девочка сбежала с какими-то вообще опереточными вагнеровскими немцами, уехавшими, как потом оказалось, на угнанном бэтээре… Они-то тут что?! Ищут кольцо нибелунгов, украденное зелёными человечками?! С помощью трусливой дворняги, которую они зачем-то прихватили с собой? А-а-а! — Раздражение Барона перешло в откровенную злость. — Что с вами говорить! Знаете вы что-нибудь или не знаете — какая разница! Говорить о деле надо с теми, у кого власть и сила. С военными или уж с Порядиным… И я у них потребую немедленного…

Барон решительно зашагал по улице.

— Постойте минутку, — как прежде, серьёзно проговорил служащий заповедника. — Скажите, пропавшая девочка — дочь Александры?

— Нет, Марины и Соболя. — От удивления Барон ответил прежде, чем осознал вопрос. — А откуда… Вы что-то про неё знаете?!

— Увы. Но я, наверное, должен вам сказать. Поделиться информацией, как вы выразились. Волею судьбы мне известно, что «опереточные» немцы движутся в сторону Долины Смерти, где с сорок первого по сорок четвёртый год стояли немецкие егеря. Военное прошлое старика Золлингера, надобно полагать… Но ни девочки, ни собаки с ними нет. И не было с самого начала. Это точно. И это всё, что я знаю. Простите…

Сотрудник заповедника давно ушёл в сторону берега и уже стоял на лодке-пароме, а Барон всё торчал посреди улицы, сжав голову руками. Он пытался представить себе, как сообщит эту новость Марине…

— Мы требуем, чтобы нас немедленно вывезли отсюда! — перво-наперво заявили двое рыболовов-американцев. — У нас есть договор с турфирмой, несоблюдение которого может повлечь…

— Ноу поссибилити, — набычившись, чтобы спрятать растерянность, пробормотал гид. — Нет возможности.

— Но герр Золлингер и его молодые друзья отбыли…

— Вы умеете воровать? — вежливо по-английски осведомилась у американцев Александра. — А гусеничные вездеходы водить?

Американцы сделали одинаковые движения крупными челюстями. Вот если бы квадроциклы…

— Мы будем жаловаться. Это нарушение прав человека…

— Безусловно, — кивнула Александра. — Дальше что?

На столах ресторана «Лосось» стояли пепельницы в виде раковин и осыпающиеся букеты из свечек иван-чая.

Двое военных сидели прямо и бесстрастно, как замороженные. Уфологи всё время о чём-то тихо переговаривались. Альберт переводил для Эдит. Шведы-рыболовы, не садясь, маячили у выхода из ресторана. Норвежка сидела за столиком у окна, тревожно озиралась и постоянно отхлёбывала из пластиковой бутылки.

Порядин вертел в пальцах бумажку, но не заглядывал в неё.

— По самым скромным подсчётам, континентальный шельф Северного полюса может содержать до четверти всех мировых шельфовых запасов углеводородов. Здесь расположены крупнейшие нефтегазовые провинции. Сейчас в этом регионе производится пятая часть валового продукта России и двадцать два процента общероссийского экспорта. В Арктике добывается девять десятых никеля и кобальта, шестьдесят процентов меди, девяносто шесть — платиноидов, все бариты и апатитовый концентрат…

— К чему вы всё это говорите? — спросил Соболь.

— Чтобы всем было понятно, какие величины поставлены на карту и в каком направлении будут развиваться события в регионе.

— Идите вы с вашим кобальтом! У нас дочка пропала! — крикнула Марина и заплакала. Барон обнял её за плечи.

— Прежде чем на что-то претендовать в будущем, нужно понять, что здесь происходило в прошлом и уже происходит прямо сейчас, — заметила Зинаида. — Это, кроме всего прочего, тоже в государственных интересах…

— Высадку летающей тарелки будем рассматривать? — обратился к собравшимся сотрудник заповедника, представившийся Игорем, но не назвавший ни своей фамилии, ни должности. Впрочем, было заметно, что по крайней мере Порядину Игорь давно и хорошо известен.

На лицах появились улыбки, Зинаида презрительно фыркнула.

— Нужно учесть всё! — подала голос Эдит.

Альберт перевёл.

— Вы имеете в виду охрану редких животных? — с надеждой осведомился Аркадий. С широкого лица уфолога не сходило какое-то пугающе-детское выражение. Он больше суток неподвижно, без еды и питья просидел возле бывшей ловушки на скалах, ожидая непонятно чего. Пока не был насильно уведён оттуда Зинаидой.

— Не только, — покачала пушистой головой француженка. — Надо понимать, что ландшафт, экосистема и народы, ведущие на этих землях традиционное хозяйство, составляют единое и неделимое целое. В Монако недавно состоялось совещание ЮНЕСКО по арктическим народам и путям устойчивого развития Арктики. Они пришли к выводу, что решение проблем этого региона должно начинаться с осознания: многие народы Арктики давно выработали свою систему самоуправления. Эти народы и их учреждения имеют огромный творческий потенциал, так что не нужно изобретать за них велосипед. Участники совещания составили шестьдесят шесть рекомендаций относительно руководящих принципов, которым нужно следовать для обеспечения стабильного развития Арктики…

— Сколько-сколько? — уточнил один из военных.

— Шестьдесят шесть, — доверчиво повторила Эдит. — Это важные рекомендации, они были выработаны на основе консенсуса, достигнутого участниками совещания. А среди них были и представители коренных народов, члены Российской ассоциации коренных народов Севера, Совета эскимосов Приполярья и Парламента саами. В совещании также приняли участие представители Союза Арктики…

— В Монако… Совет эскимосов Приполярья… Шестьдесят шесть рекомендаций… — зачарованно повторил второй военный.

Шведы с норвежкой согласно покивали, россияне смотрели на Эдит так, как будто высадка летающей тарелки уже произошла у них на глазах. Альберт поджал губы. Он был европейцем в душе. И страдал оттого, что приходилось жить в постимперской стране, которая двадцать с лишним лет слушает про демократию по телевизору, но никогда её в действии не видала и, судя по всему, в ближайшее время не увидит.

— Здесь и сейчас! — твёрдо сказал Барон, обращаясь к Порядину. Одной рукой он по-прежнему обнимал Марину, прятавшую опухшее от слёз лицо.

— Мы ищем девочку с помощью всего имеющегося у нас личного состава, — чётко ответил старший военный. — Пока никаких сведений нет.

— Сиреневый туман, аномальные природные явления, существо, в которое стрелял Аркадий… Кроме летающих тарелок и снежных людей, есть ещё какие-нибудь гипотезы?

— Мистика, эпос и легенды местных жителей, — сказала Эдит.

— В «Калевале» сказано, — проявил неожиданную эрудицию Альберт.

— Что сказано в «Калевале»?! — хором спросили Барон, Александра и воодушевившиеся шведы, которым переводила Зинаида.

— Всколыхалися озёра,

Горы медные дрожали,

Камни твёрдые трещали,

Со скалы скала валилась,

Раздроблялися утёсы… —

процитировал Альберт. — А когда сто сорок лет назад Александр Дюма в Россию приезжал и знакомился с Карелией, он оставил воспоминания: судно шло от острова Коневец на север… Вдруг всё заволоклось таким туманом, что друг друга было не разглядеть. Дословно я, конечно, не воспроизведу, но смысл примерно таков… «В гуще тумана гремел гром, и озеро забурлило, словно вода в котле. Казалось, гроза зародилась не в воздухе, а в глубине бездонного озера. Туман всё сгущался, раскаты гремели всё оглушительнее, угасая в плотных сгустках пара, молнии отсвечивали каким-то мертвенным блеском. Воды озера вздымались всё выше и не из-за буйства волн, а от какого-то подспудного клокотания. Всё это длилось часа два…» Вот так… Потом оказалось, что глубинный гул хорошо известен и нынешним обитателям ладожских берегов. Он называется бронтида…

— Потрясающе! — восхитилась Александра. — А мы живём и не знаем…

— Он просто от всего французского фанатеет, — шепнул Барон и добавил громко: — Ну да, эпос, мемуары, хорошо, но мы в реальном мире живём…

— Да оглянитесь вокруг! — с досадой сказала Зинаида. — Когда вы наконец раскроете глаза и поймёте, что взаимодействие Земли и Большого Космоса никогда не прекращалось?! А Кольский полуостров — один из самых оживлённых регионов контакта! Древние знаки на скалах для посадки летательных аппаратов. Сотни наблюдений НЛО и десятки НПО… это тоже неопознанные объекты, только подводные… Сколько лет мы думали, что это секретные субмарины уцелевших фашистов, а норвежцы до сих пор полагают, что это мы их селёдку с подводных лодок считаем! Как можно быть такими слепыми!

На реплику Зинаиды никто не отреагировал, кроме сподвижников, согласно качнувших головами.

— Кольская сверхглубокая скважина. Семидесятый год, почти тринадцать километров вниз, — задумчиво проговорил Игорь. — Сначала её законсервировали. Потом демонтировали оборудование. А в прошлом году даже и вышку снесли. На металл? Учитывая, что по берегам здесь валяются полторы сотни брошенных кораблей, часть из которых экологически опасна? И это не считая прочего железа… Всё ли мы знаем про то, что нашли в сверхглубокой? И на что она повлияла?

— У нас нет сведений, — быстро откликнулся старший военный.

— А ещё к нам пару лет назад приезжал исследователь геоглифов, армянин Авакян, — продолжал размышлять Игорь. — Так он считал, что известные парапсихологические феномены на Кольском — видения, моменты внезапной паники и всё такое — хорошо объясняются электростатическим индукционным взаимодействием рассолов, вроде солончаков или морских заливов, с природной электростатикой…

— Получается, мы собираемся сражаться с… природным явлением? С экологическим дисбалансом? С древней легендой? Так? — раздражённо спросила норвежка и так присосалась к своей бутылке, словно над головой шелестели калифорнийские пальмы. — А девочка что же? Провалилась в эту вашу сверхглубокую скважину? А Аркадий в кого стрелял? В эльфа? Ерунда какая-то получается…

— Мы не собираемся ни с кем сражаться! — громко сказал один из американцев. — Мы требуем выполнения контракта, то есть скорейшей отправки нас обратно в Москву. И оттуда — в Соединённые Штаты. В противном случае мы подадим в суд!

— Набросайте пока заявление, потом время сэкономите, — дружелюбно посоветовала Александра.

— Вы способны говорить конкретно и русским языком?! — наконец заорал вышедший из себя Соболь.

— Вы правы. — Иван Иванович Порядин кивнул Соболю и норвежке. — Говорю конкретно и по-русски. Зарубежным гостям, надеюсь, переведут строго по тексту. Здесь и сейчас у нас есть совершенно конкретный противник. Он материален, и это вовсе не природное явление типа землетрясения или излучения. Его численность и возможности сейчас нами изучаются совместно с военными. Его наличие препятствует освоению региона в государственных интересах, дальнейшему развитию и процветанию посёлка, администрацию которого я возглавляю, и доставляет конкретные неудобства и даже страдания гостям нашего в целом прекрасного края. Поэтому противник будет уничтожен.

Глава 17

НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА

— Почему ты плачешь?

— Ну… иногда хочется просто посидеть, полежать или даже походить — и поплакать. Разве ты так не делаешь?

— Нет, — ответила Тина. — Никогда.

— Странно. Это очень помогает вернуться.

— Наверное.

Сказать честно, Тина не знала, что ещё спросить.

«Ты кто такая?» — нормальные, воспитанные люди так не спрашивают. Марина наверняка удивилась бы, узнав, что Кристина считала себя воспитанным человеком. Почему-то не верилось, что эта девочка из деревни. Может, тоже заблудившаяся туристка? В это верилось ещё меньше…

— Знаешь, — Тина решила блеснуть эрудицией, — когда была перепись населения, по закону разрешили записываться той национальностью, какую выберешь. Сам министр сказал: нет способа проверить, так что пусть хоть марсианином называются, так и запишем.

— И что? — Девочка шмыгнула носом и взглянула на Кристину из-под завесы спутанных волос. — Много марсиан оказалось?

— Нет, марсиан совсем не было, — сказала Кристина. — Зато насчитали много эльфов, хоббитов и некоторое количество скифов.

— Прикольно.

— Ты часом не эльф? — Тина улыбнулась, довольная, что придумала ловкий способ задать вопрос.

— Нет, почему эльф? — удивилась девочка. — Я — Вещь.

— Ага, — сказала Тина. «Приплыли, подруга…»

Подумала и села рядом. Вещь подвинулась, освобождая Тине место на серебристом просолённом бревне.

Помолчали, глядя в море. Вещь больше не плакала, шевелила пальцами, словно с кем-то играла. Ветер перебирал её рыжие волосы.

— Тебя кто-то позвал? — спросила она.

— Нет, — почти не удивившись, ответила Тина. — Алку звала её умершая сестра Ира. А меня — нет, никто.

— У нас нет Иры, — сказала Вещь.

— Конечно нет, — согласилась Кристина. — Она умерла семь лет назад. Это Алкин глюк был. А ты — мой глюк, что ли?

— Я похожа на твой глюк? — усмехнулась Вещь и натянула подол платья на исцарапанные коленки.

— Вообще-то нет, — признала Тина. — А ты что, здесь живёшь? С кем?

— С кем живу? — переспросила Вещь и по-честному задумалась, как будто такой простой вопрос никогда не приходил ей в голову. — Знаешь, я как-то с тобой устала, — сказала она наконец и поднялась, явно собираясь уходить. — Будешь ждать?

— А что мне остаётся? — Тина пожала плечами.

— Хорошо, жди. — Вещь, как в зеркале, повторила Тинин жест и шагнула между двумя можжевельниками, на мгновение соединив их маленькой радугой.

Тина сидела на бревне и думала, что на самом деле надо бояться и паниковать. На худой конец, плакать без причины, как Вещь, которая говорит, что не эльф, только лучше бы назвалась эльфом — хоть понятно было бы, как с ней разговаривать. А так… Всё известное осталось где-то за скобками. Мир был похож на колышущийся океан тёплого золотого света. На краткое мгновение Тина поняла и почувствовала, что такое «светлая страна», в которую пробирались Жук и Букашка, оборванцы с бензоколонки. Но мгновение минуло, и понимание исчезло.

Но Тине сразу стало некогда об этом задумываться, потому что ветер вдруг погнал к её ногам крохотные смерчи, а в можжевельниках наметилось движение.

«Вещь?.. Вернулась?»

Но вместо рыжей девочки оттуда без всякой радуги вышел высокий худой паренёк. По виду куда больше похожий на обыкновенного человека.

— Меня тут называют Ловцом, — представился он. Волосы у него были очень светлые, лохматые и лёгкие — ветерок всё время их шевелил. — Что с тобой было?

— Я шла… Я — Тина, — с большим облегчением ответила питерская школьница. Этот не скажет, что он от неё «как-то устал», этот сам начал расспрашивать. И Тина, торопясь, вывалила: — Я шла обратно в наш лагерь около деревни, там у меня родители и их друзья, но никак не могла туда попасть — всё время приходила в одно и то же место, вот сюда, где бревно, только тут каждый раз было немного по-разному. Один раз даже моря не было. А потом, смотрю, сидит девочка… которая Вещь… и плачет…

— Это, наверное, Художник решил с тобой поиграть, — подумав, сказал Ловец. — Или просто у него настроение сегодня такое. Испугалась?

Тина прислушалась к себе и честно ответила:

— Сначала, наверное, да. А теперь вроде и нет. Но я вообще деревянная. От рождения.

— Как это? — удивился мальчик.

— Я редко боюсь. И вообще — чувствую что-нибудь. Папа меня Тинка-Буратинка зовёт. Кукла деревянная — знаешь? Глупая, зато бездна оптимизма…

«Во дела, и с какого перепуга я так о себе… Вот именно, с перепуга…»

На самом деле она готова была говорить и говорить без конца, лишь бы этот Ловец не уходил. Не бросал её.

Ловец неопределённо покачал головой. Он молча рассматривал Тину, море, камни — всё вместе, словно картину, явно запоминая детали, как будто всё могло в любой момент исчезнуть или измениться неведомо как.

Тина как-то быстро привыкла к тому, что здесь у них молчат, когда ещё или уже нечего сказать. «Где — здесь? У кого — у них?!» — добивался трезвый «взрослый» голос внутри. Ответа не было, но Кристине такое поведение даже нравилось. Там, где она бывала раньше, в сходных случаях, наоборот, принимались много говорить ни о чём. И не только ребята в городской тусовке, родители у костра тоже этим грешили. Молчал только Кирилл. Но он молчал практически всегда, что тоже, конечно, было неправильно.

— Чего ты хочешь, Тина? — спросил Ловец. — Вернуться к своим?

«Догнать Вальтера и чтобы они взяли меня с собой…» — чуть не брякнула Кристина, но вовремя спохватилась. Слишком уж откровенно получилось бы для первого знакомства. Да и Ловцу могло не понравиться.

— А ты можешь меня вывести? — дипломатично спросила она.

— Конечно. Теперь ты и сама выйдешь. Ступай вон туда, по берегу. Увидишь устье Варсуги, а там и посёлок, и лагерь твой — рукой подать…

Ветер гонял песок, выкладывая удивительно красивую «рябь». Тина прислушалась к себе. Вот так взять и уйти, упуская шанс хоть что-то понять?

— А у вас здесь — что? — Тина обвела рукой окрестности, неосознанно копируя всеохватывающую манеру Ловца.

— У нас здесь теперь, кажется, война, — серьёзно сказал Ловец и вздохнул. — К сожалению.

Тина разом подобралась. Она ждала совсем другого ответа.

— С кем война? — спросила она. — С посёлком? С военными?

— Да нет, с посёлком мы обычно не воюем… Просто… просто всё так запуталось… — с досадой проговорил Ловец.

— Вы не марсиане? — спросила Тина, вспомнив интерес Вещи и два рассказа Рея Брэдбери, которые отец когда-то давно прочитал им с Подлизой на ночь. Мама потом отругала отца и куда-то запрятала книжку, потому что рассказы до полусмерти напугали сына, а дочь, напротив, непонятным образом воодушевили…

— Не волнуйся, — усмехнулся Ловец. — Я вполне землянин, как и ты.

— Тогда объясни, — потребовала Тина.

— Я не могу, — сказал Ловец и, заметив её вытянувшееся лицо, поспешно добавил: — Я бы хотел, но не умею… не знаю…

— Врёшь, — неуверенно проговорила Тина. Ловец не казался ей ни вруном, ни любителем тонких намёков на толстые обстоятельства.

— Не, не вру. Ну… Вот ты сама можешь объяснить, как ты живёшь?

— Я? — удивилась Тина. Потом сообразила, что отступать стало некуда, и кивнула. — Легко! Как живу? Ничего живу, неплохо даже, если предки не очень наезжают. В каникулы особенно хорошо…

— Я не о том. Не про хорошо или плохо, — мотнул головой Ловец. — Я про другое: ты вот знаешь, как и почему вышло так, чтобы ты вообще на свете была? Именно ты? Именно такая? Жила в своём доме, в своей семье?

— Мне надо подумать, — честно ответила Тина.

Ловец понимающе кивнул.

Тина попробовала подумать. Когда-то она, как все маленькие дети, считала себя единственным «я», обозревающим гигантские декорации мира. Однажды, когда они с мамой ехали в метро, до неё вдруг дошло, что мир состоял из несчётного множества таких же «я», ничем не хуже и не лучше её самой. Когда человек как следует осознаёт, что он в этом мире — пылинка, от наличия или отсутствия которой по сути ничего не зависит, ему настаёт пора уходить. Кристине, по счастью, до этого было ещё очень далеко. Тем не менее в процессе размышления она обнаружила множество интересных вещей, обдумывание которых раньше откладывала «на потом», а теперь вдруг увидела с неожиданного ракурса. В итоге пришлось развести руками:

— Нет, я этого не знаю…

— Вот и я — тоже, — удовлетворённо сказал Ловец.

Тина решила, что общефилософских вопросов с неё уже хватит.

— А где вы живёте? — спросила она.

Если она ожидала географических координат или хоть расплывчатого «за третьей ёлкой направо», то фокус не удался.

— Везде, — ответил Ловец. — Кому где нравится. Художник, например, обычно в своих картинах живёт…

Тина вздохнула. Наверное, так и придётся уходить несолоно хлебавши. Обидно, конечно, но раз уж день с самого начала не задался…

— Он сейчас, наверно, где-то неподалёку, — неожиданно сказал Ловец. — Хочешь познакомиться?

— Да, конечно, — быстро сказала Тина.

«Значит, он не то чтобы хочет от меня поскорее отделаться…»

— Только не бойся и ни на что не ведись, — предупредил Ловец. — Он сам всех боится. А если спрячется, его уже никто не найдёт.

Они пошли по берегу, и песчаные смерчики полетели за ними, заметая следы.

Художник оказался художником в самом прямом смысле. Он рисовал.

Сидел на песке и, высунув кончик языка, водил остро заточенным карандашом по листку бумаги, уложенному на дощечку. На вид Художнику было лет двенадцать, но это ничего не значило. Его, как и Вещь, за человека можно было принять разве что издали.

— Ты умеешь входить в картины? — деловито обратился он к Тине.

— Не приставай, — с досадой перебил Ловец. — Ты же знаешь: этого никто не умеет, кроме тебя.

— Погоди, — сказала Тина. — У нас дома на верхней полке лежит бабушкин альбом. Там всякие известные картины. Старые — и вправду хорошие, всё как настоящее нарисовано, без этих современных понтов. Когда я была совсем маленькой, я очень любила этот альбом рассматривать. Так вот, там была одна картина… Вроде совсем простая… В смысле, пейзаж, без людей… Озеро вдаль уходит, тучи сизые громоздятся, на утёсе чёрные деревья гнутся под ветром… Кладбище из нескольких крестов и маленькая церковка. Холодно и сумерки кругом, и дождь с грозой то ли был, то ли ещё будет, и всё такое огромное, а в церковке окошечко, и в нём горит такой тёплый жёлтенький огонёчек…

— Это Левитан, «Над вечным покоем», — сказал Художник.

— Это была моя самая любимая картина, — кивнула Тина. — Я могла на неё, наверно, час подряд смотреть. И вот иногда я смотрела… и казалось, что меня туда начинает затягивать. Что если я перестану упираться, то влечу туда быстро-быстро, и окажусь на этом утёсе, и загляну в окошечко церкви, и смогу внутрь войти. А там — я знала откуда-то — свечки горят и такой старенький седенький попик ходит в калошах, совсем один… Иногда мне даже казалось, что со страницы с картиной уже ветер дует, и я его слышу и чувствую запах холодной воды, и осталось только шаг сделать…

Тина замолчала.

— Ну а потом? — спросил заворожено слушавший Художник.

— Потом родители альбом от меня на самую верхнюю полку убрали, боялись, что я его порву или измажу, а он дорогой. С тех пор так там и лежит, никому не понадобился. Подлиза его не смотрел, он с самого начала всё со взрослыми тёрся…

— Здорово! У тебя почти получилось! Это же самое сложное, в старые картины и я не могу… А ты говоришь! — Художник торжествующе обернулся к Ловцу.

— Я молчу, вообще-то, — заметил Ловец.

— А что ты рисуешь? И ты правда здесь всё нарочно менял, так что я выйти не могла?

Художник захихикал:

— Что ты, я не умею ничего менять, я же не Каменщик! Ты просто входила в мои рисунки, но я-то и подумать не мог, я же не знал тогда, что ты… в Левитана… Так что ты это… извини…

— Ага, — сказала Тина. — А Каменщик — это случайно не тот, который с камешками играет? И вокруг всё ползать начинает?

— Ого, ты с ним тоже знакома? — удивился Художник, впрочем, не сильно. — Он с девчонками обычно не дружится. Да и вообще ни с кем, если честно…

— Знакома — не скажу, так, приходилось встречаться… — сказала Тина. — На одной скале у озера. Он свечи зажигал. И камни летали.

— Ага, я, кажется, знаю, — сказал Художник. — Это недавно было? Значит, на Проклятом Утёсе… Он там каждый год свой день рождения отмечает. Чёрт его знает, почему Каменщик думает, что он именно тогда родился…

— А где это ты так прикольно рисовать научился? — спросила Тина, имея в виду узнать хоть что-нибудь из биографии Художника.

— Нигде. — Тут Художник удивился по-настоящему. — Это чтобы на картинах красками осталось — тогда надо долго учиться, я знаю. А если так, как я, — тогда зачем? Оно же везде есть — бери его и рисуй…

— Не покажешь?

Тина была почти уверена, что Художник или просто откажется, или заявит, что смотреть нельзя. Однако ошиблась.

— Смотри… — Художник заложил за ухо карандаш и для начала вычистил резинкой листок. Тина, чтобы лучше видеть, уселась рядом с ним на песок…

Через час она уже знала, как это бывает.

Он проводил на листе линию горизонта и этим довольствовался надолго. Всё остальное зримо проступало прямо на белом пространстве, рождалось медленно, но не натужно, силой разделённого воображения. Надо было только уметь ждать. Слово «чудо», прочно выдворенное нами за пределы реальности, к происходившему решительно не подходило. Рождение рисунка было естественным процессом. Как прилив и створки раковины, открытые ему навстречу. Как скорлупа, разломанная вылупившимся птенцом…

Глава 18

НАСЛЕДНИКИ И НАСЛЕДСТВО

На нижней, потемневшей от ночного дождя ступеньке крыльца сидел разжиревший, непуганый, зимнего помёта лемминг и неторопливо умывал злую раскосую морду. Полковник топнул, прогоняя наглого зверька. Потом зорким глазом окинул покосившуюся, слегка подгнившую с одного бока ступеньку.

«Стареет Степан Ильич, — с сожалением сказал он себе. — Раньше углядел бы и дня не потерпел такого безобразия, либо сам с топором вышел, поправил, либо нам распоряжение дал… Да, не стоит время на месте…»

Сморщился, потёр щёки ладонями, стирая мысли о бренном. Постановил себе: «Хоть всё в тартарары лети, а сегодня же прислать солдата, пусть поправит ступеньку. Не дай бог старик упадёт, старые кости ломкие…»

Громко постучал костяшками пальцев, толкнул незапертую дверь, крикнул в белёсые сумерки большой комнаты, открывавшейся из темноватых сеней, увешанных тяжёлой зимней одеждой:

— Товарищ генерал, разрешите войти?

— Да ладно тебе величаться, входи! — ответил после паузы гулкий голос, слегка надтреснутый, как эхо из антикварного кувшина.

…В безднах Интернета есть сайт, на который можно заслать фотографию, и компьютерная программа покажет, каким будет в глубокой старости изображённый на ней человек. Вот бы скормить ей фронтовой снимок молодого и бравого Степана Ильича и сравнить с оригиналом, который обернулся навстречу Полковнику. Каждый раз, заглядывая сюда после некоторого перерыва, тот в первые секунды поражался множеству складчатых морщин и огромным хрящеватым ушам с длинными обвисшими мочками. А ведь когда-то был молодец хоть куда, девки сохли… Каким ветром всё унесло? Казалось, раньше в этой продублённой временем шкуре жил кто-то другой, покрупнее. Смотреть на старческое угасание было неприятно до физического озноба, хотелось отвести глаза, уйти прочь… Тем не менее буквально через минуту-другую впечатление сглаживалось. Зря ли говорят, будто старость лишь проявляет в человеке всё то, что маскировала когда-то красота молодости. Вот и в случае Степана Ильича сквозь внешнее даже не проглядывала, а властно выпирала внутренняя генеральская сущность.

В комнате царил безликий порядок. Такой создают привыкшие к аккуратности мужчины, как правило имеющие армейское прошлое или настоящее. На столе в потемневшем подстаканнике стоял стакан крепкого чая, лежала газета «Известия» месячной давности и на ней — большая лупа с металлической ручкой.

— По делу пришёл. Просто так не сподобился бы, — проговорил старик.

Его окончательно выцветшие глаза давно не отражали никаких чувств. Последние лет десять за них говорили брови — диковинно и неопрятно разросшиеся, обретшие удивительную подвижность. Сейчас эти брови-зверьки топорщились с видом лёгкого любопытства, словно принюхиваясь к запаху давно забытого лакомства.

В присутствии старого генерала Полковник неизменно ощущал себя мальчишкой-подростком. Иногда это раздражало его, иногда — нравилось, помогало расслабиться, сбросить служебный напряг без применения традиционных напитков. Сейчас ему захотелось немного подразнить старика:

— Кстати, Степан Ильич, чтоб не забыть: к вам сюда фашисты едут…

— Чего городишь?! — На и так пересечённой местности лба возникли хребты, брови гневно сползлись к переносице. — Как это — едут?

— Обыкновенно. На бронетранспортёре…

— Почему не остановили?!! — Костистый кулак с грохотом опустился на дощатый стол. Ложечка в стакане возмущённо подзвякнула.

— Принято решение пока действий не предпринимать, вести наблюдение, уточнить намерения, — чётко доложил Полковник. — На основании собранных сведений будет, если понадобится, сформулирована боевая задача.

— Кто такие? — ворчливо поинтересовался старик.

— Фридрих Золлингер, его внук Вальтер Золлингер и друг внука Гюнтер Шмидт. Приехали в страну официально, через Финляндию, с группой иностранных рыболовов-любителей. Молодёжь, похоже, не без неонацистских завихрений, а дедушка… дедушка, похоже, с прошлым…

— Что, воевал здесь? — оживился старый генерал. — В каких частях? В каком звании? Можно это выяснить вашими новыми средствами? Компьютер, Интернет? Как, ты сказал, его зовут? И чего они хотят-то?

Сколько вопросов… Полковник неслышно вздохнул. Прошлое интересовало старика явно больше, чем настоящее. Это закономерно, но это значит, что толку добиться скорее всего не удастся. Всё равно — надо хоть попытаться.

— Мы пока ничего точно не знаем. Потому и принято решение вести наблюдение…

— Принято — там? Ты докладывал? — Старик указал пальцем на потолок. Если не знать о его полном и окончательном атеизме, жест в сочетании с вопросом выглядел бы почти комично.

— Нет, Степан Ильич. — Полковник взял со стола лупу, повертел её в пальцах, зачем-то направил на букашку, ползшую по столу. — Решение принял я сам. В данный момент связи с Центром у нас нет.

— Как это нет? Куда же она подевалась? — Генерал даже не встревожился, видно, решил, что не так понял собеседника.

— Это часть проблемы, о которой я хотел с вами поговорить. В условиях временной изоляции хотел бы посоветоваться как со старшим по званию… Дело в том, что на вверенной мне территории происходят странные и опасные вещи…

— Золлингер с внуками?

«Смотри-ка, с первого раза запомнил фамилию…»

Вслух Полковник сказал:

— Увы! Фашисты, предположительно путешествующие по местам боевых неудач дедушки, скорее всего не имеют ко всему происходящему никакого отношения.

— Доложи обстановку, — сухо велел генерал. Жёсткие брови замерли строго симметрично на изначально отведённых им природой местах.

Выслушал всё до конца, не задав ни единого вопроса.

«Понимает ли вообще, о чём я толкую? — гадал Полковник, уже коря себя за неуместный визит. — Ситуация нестандартная — и молодые-то вязнут. Даже учёные, у которых мозги по определению должны быть гибкие, как плётки, и те, кажется, в тупике. Где уж дряхлому вояке из прошлого века и прошлых войн… А мне самому?.. Ох…»

Правая бровь генерала сползла вниз, почти прикрыв круглый глаз. Левая осталась на месте, видно пребывая в раздумьях.

— Какое вооружение имеется у противника? Кроме возможности блокировать связь и работу двигателей внутреннего сгорания? Оружие поражающего действия?

— Ни черта не понятно, но похоже — самое разнообразное. Я бы даже сказал — научно-фантастическое.

— Массовое поражение возможно?

— Не исключено.

— Связных в Мурманск послал? Испросил подкрепление?

— Разумеется. Три раза, с промежутком в двадцать четыре часа. Похоже, они не дошли…

— Вот как. А Золлингеры, значит, свободно передвигаются?

— Точно так.

— Ты всегда был из тех, кто берёт ответственность на себя. Готовишь операцию?

— Так точно, — польщённо ухмыльнулся Полковник. — Уже почти всё готово. Если бы не путались под ногами гражданские, в том числе иностранного подданства…

— Я тебя не похвалил, — осадил его старик. — Не торопись. Если ты спровоцируешь их на атаку из всех орудий…

— Противник себя обнаружит по крайней мере, — бодро перебил Полковник. — Станет ясно, как…

— Ты отвечаешь за людей! — рявкнул генерал. — Не только за своих, но и за гражданских. Которые путаются! За последнего лопаря в тундре и даже за его оленя! Если тебе самому после пятнадцати лет беспробудного армейского пьянства хочется героически вызвать огонь за себя, погибнуть за Россию и лечь под обелиск, то у твоих солдатиков жизнь ещё только начинается! Ты понял? Ты понял меня, я тебя спрашиваю?!

Старик с трудом поднялся, навис над сидящим Полковником, опираясь кулаками о стол. Брови яростно метались по лицу, иногда натыкаясь на гигантские стариковские уши.

Полковник отвёл взгляд. Было неприятно, по-мальчишески совестно и даже страшно. Видение лопаря с оленем, за благополучие которых он почему-то оказался в ответе, разрушало решимость и путало приоритеты. «И на хрена я сюда пришёл…»

— Степан Ильич, а вы сами… — по-прежнему не поднимая глаз, спросил он. — Вы сами… здесь… с противником не встречались? Не замечали чего такого?

Старик снова уселся на стул и тяжело, длинно вздохнул.

— Я здесь много «чего такого» последние годы вижу… К примеру, товарищей своих погибших живыми… Но для разведки мои данные уже не годятся — старый я, быль от видений своих не всегда отличаю…

Полковник подумал, пожевал губу, потом переформулировал вопрос. Направление разговора отчего-то казалось ему перспективным.

— А в видениях… в видениях ваших современные какие-нибудь объекты встречались? То, чего вроде бы не должно быть? Вспомните, Степан Ильич, это важно!

— Да ну тебя! — Старый генерал махнул рукой. — Видно, и впрямь тебя припёрло, если стариковские байки собираешь. Ладно, вот тебе. Как-то в ураган у меня по воздуху над скалами мальчишка летал. На старшего моего правнука немного похожий. За воронами гонялся… Это тебе как, современный объект?

— Это… да… — Полковник закашлялся.

— Вот я и говорю, — усмехнулся старик. — Так что лучше бы тебе всё-таки самодеятельность отставить и попытаться ещё раз установить связь с Мурманском. И с Москвой, конечно. Дело-то нешуточное…

— Так точно, нешуточное, — уныло согласился Полковник.

— И меня в курсе держи. Самому недосуг, так курьера пришли. А то я смотрю — что-то у меня приёмник который день барахлит. Скучно без связи.

— Само собой, Степан Ильич, — кивнул Полковник. «Скучно ему!.. Вот приедут фашисты, будет тебе развлечение…»

— Тогда я пошла… — неуверенно сказала Тина.

Художник окончательно погрузился в создание своих миров и вряд ли заметил, как они с Ловцом поднялись и оставили его одного.

Время ходило вокруг полудня. Море дремало и в полусне медленно и лениво лизало берег прозрачным подрагивающим языком.

— Уходишь? — даже остановился Ловец. — А зачем тогда тебя Художник не отпускал?

— Просто так, ты же слышал, — в свою очередь удивилась Тина. — Так получилось…

— Ничего не бывает «просто так». Разве ты не знаешь?

— Не бывает? — Ловец говорил так уверенно, что Тина поневоле задумалась. — Я думала, наоборот, — большей частью всё просто так… У меня… у нас в компании всё так и получается… Но если ты прав, тогда выходит — всё, что в школе говорят, и родители — это тоже не просто так? Слушай, скучно как-то выходит… Точно по рельсам!

— Ну, не знаю. Это просто есть — и всё. Всё что-то значит. Так мир устроен. Ведь не только Художник и твой альбом с картиной, ты же почему-то ещё оказалась здесь, на берегу, задолго до рассвета…

— Я хотела уехать с немцами. По их делу. Только они меня не взяли, — неожиданно для самой себя призналась Тина.

— Значит, их дело — не твоё, — спокойно отозвался Ловец. — У тебя другое дело, и оно — здесь.

Тине вдруг отчего-то стало хорошо и легко. Так, что она даже рассмеялась. Если всё что-то значит, тогда… тогда получается…

— А куда же мы пойдём? — спросила она.

Ловец задумался.

— Можно пойти к Жадине в пещеру, — наконец сказал он. — Там теперь пусто, да и разобраться надо, наверное…

— Какое смешное имя, — улыбаясь во весь рот от прихлынувшей радости, сказала Тина. — Он и вправду такой жадный? А почему пусто? Где он сейчас?

— Жадину убили, — сказал Ловец. — Его застрелил один дядька из тех, что в посёлок приехали.

Тина захлопнула ладонями улыбающийся рот и с размаху села на тёплый плоский камень. А потом съёжилась, подтянув колени к груди. Ей захотелось стать маленькой крупинкой, закатиться куда-нибудь и ничего не видеть, не слышать.

Ловец остался стоять. Он очень серьёзно смотрел на неё сверху вниз. Удивительно, но глаза у него были точно такие же, как у самой Тины. Зелёные с коричнево-золотистыми крапинками…

— Но этого просто не может быть! — воскликнула Тина. — Вы не можете так жить!

— Живём, однако, — пожал плечами Ловец. — Странно даже, что ты не понимаешь. Каждый человек — остров. На нём деревья растут. Или скала с лишайниками. Грибы могут быть, если повезёт. А вокруг — вода. Или болото. Вот так. Художник — отдельный остров. И я — тоже остров. Жадина был… Он, видишь, всякую всячину собирал…

Лаз в пещеру открывался прямо в песчаной осыпи, за кривой сосной. Если сидеть на корнях, можно любоваться морем. Тина представила, как неведомый Жадина (а может, это была девочка?) мечтал здесь вечерами… или на рассвете…

Чтобы не думать об этом, она быстро полезла внутрь. Там было почти темно, но Ловец скоро нашёл керосиновую лампу и зажёг её. Пещера оказалась довольно большая, сухая и чистая, усыпанная песком. В дальнем углу тихонько журчал родник, обложенный ровными камешками. Тина напилась холодной воды и медленно прошла вдоль ряда больших и маленьких коробок. Трогать ничего не хотелось. В стенах, где позволял грунт, было устроено что-то вроде ниш. В каждой что-то лежало. Аккуратные бумажные свёртки, полиэтиленовые пакеты…

— Жадина раньше беспризорником был, — объяснил Ловец. — Ночевал в канализации, в таких туннелях под городом. Там и привык, что любая штуковина однажды на что-нибудь пригодится. Чтобы использовать или на что-то сменять… Ему хотелось, чтобы всего много было… Правда, еды здесь, скорее всего, уже нет. Консервы и муку Жук с Букашкой забрали…

— Ты их знаешь? — быстро спросила Тина.

— Пока нет. Узнаю, может быть, — непонятно ответил Ловец и в свою очередь спросил: — Ты голодная?

— Нет, совсем нет, — замотала головой Тина и тут же, к стыду своему, почувствовала, что ужасно хочет есть.

— У нас многое изменилось, когда Родион и Дезире с Федорой придумали Зов.

— Что такое Зов? И Дезире… с кем? С Фёдором?

— Ну, можно и так сказать…

— Не поняла. Всё-таки Фёдор или… Федора?

— И так и так можно. Он гермафродит, понимаешь? Иногда Федора, иногда… только не Фёдор, а Феодор. Он обычно сам говорит, кто он сегодня, по настроению. Вообще-то, Феодор уже раньше, ещё когда в детдоме жил, много чего умел. Мог позвать родителей, которые своих детей бросили, и всё такое… Но это получалось не всегда к добру, сама знаешь, какие родители у детей из детдома, которые их бросают, а он ещё маленький был, не понимал и расстраивался…

— А почему же он… она… своих родителей не позвала?!

— Некого звать было. Феодор действительно сирота. У него все умерли.

— А потом?

— Потом он стал с Дезире жить. Дезире старше, умнее и вообще…

Ловец не договорил, и Тина поняла, что с (этой? этим?) Дезире отношения у Ловца по крайней мере непростые. Она знала, что это имя по-французски означает «желанная». Или «желанный». В зависимости от одной буковки на конце. Тину так и подмывало спросить, мальчик Дезире или девочка, но она прикусила язык. Рано или поздно выяснится само.

— Жадина дружил с Феодором. Даже иногда давал ему что-нибудь посмотреть из своей коллекции. Феодор теперь всё время плачет. А Дезире хочет отомстить.

— Кому? — спросила Тина. — Тот человек, Аркадий, сам в шоке. Он не хотел убивать, он в лес сдаваться ходил! Только и повторяет: «Я ребёнка застрелил, я ребёнка застрелил!» Слушай, Дезире у вас главный? Он что-то решает?

— Нет, у нас нет главных. Я не знаю. Всё само собой как-то идёт…

— Можно мне увидеть Дезире? — решительно нахмурилась Тина. — Поговорить с ним? Ты же сам сказал: всё что-то значит! Если уж я попала к вам из посёлка, наверное, этим надо как-то воспользоваться…

— Думаю, ты права, — медленно проговорил Ловец. — Сегодня останемся здесь, мне нужно кое-что доделать… Пойдём завтра. Ты действительно хочешь?

— Да. А где живёт та девочка, Вещь? Она придёт сюда, к нам?

— Нет, вряд ли. Вещь быстро устаёт от общения.

Тина кивнула:

— Я заметила. А почему у неё такое странное имя?

«Тоже не просто так, к гадалке не ходи…»

— Когда она жила в семье, она была вещью, — сказал Ловец. — Во всяком случае, она так чувствовала. У них было много всяких других вещей: машины, квартиры, дома, акции… ну и ещё она. Она должна была быть красивой, правильной, дорогой… вроде куклы… короче, вещью, которую типа положено иметь во всякой приличной семье. Только породистые собаки во дворе дома отличали её от шкафов и нарядов. Поэтому она теперь почти не умеет с людьми, но зато хорошо ладит с птицами, морем, деревьями… Сейчас я пойду, а ты подождёшь меня, ладно? Можешь пока разобрать коллекции Жадины, чтобы не скучать… С ними всё равно надо что-то делать, он никого к ним не подпускал, но теперь, по-моему, он бы даже порадовался, что оказался прав и что-то из этого добра кому-нибудь да сгодилось бы…

— Может, будет правильно, если всё это достанется Феодору? — предположила Тина. — Ведь Жадина был его другом.

— Дезире Феодора сюда не пускает, — объяснил Ловец. — И правильно делает, кстати. Он ведь не может не звать… А здесь всё так напоминает про Жадину… Если Феодор не сумеет остановиться, он, чего доброго, и сам… Так я пошёл? Ты не беспокойся, никто сюда не войдёт.

— Да, конечно. Только… только сначала скажи мне: что умеет Дезире?

«Мстить на расстоянии… Вызывать огонь… Убивать взглядом…»

— Дезире? — Ловец пожал плечами. — Она угадывает желания. И направляет твою жизнь так, чтобы они сбылись.

Тина сидела на корточках и правильными рядами выкладывала на песчаном полу вещи из очередной коробки. Иногда она всхлипывала и шмыгала носом, не очень отдавая себе в этом отчёт.

Вся предыдущая коробка была набита красивыми и яркими упаковками. Баночками из-под йогурта, бумажными пакетиками с картинками. Аккуратно сложенными фантиками от конфет…

В только что открытой коробке хранилось что-то явно старинное. Тина долго рассматривала мутноватый толстостенный стеклянный флакон с узким горлышком, исполненный в форме скрипки, и пыталась понять, что же в нём раньше было. Она видела похожую бутылку в винном отделе, но флакону точно было сто лет. Тина даже принюхалась, вытащив пробку, но ничем знакомым оттуда не пахло.

Много тюбиков с полустёртыми иностранными надписями. Большой ржавый диск со спиралью внутри. Толстая кожаная сумка, тщательно отмытая от плесени… Заглянув внутрь, Тина обнаружила пожелтевшую книгу без обложки. Некоторое время разглядывала диковинный готический шрифт — она знала, что буквы были латинскими, но без привычки узнать их не могла, — потом поднесла страницу с текстом поближе к лампе, вгляделась внимательнее… и каким-то даже не знанием, а чутьём угадала, что найденная и сохранённая Жадиной книга была Библией. Которая давным-давно принадлежала небось одному из воевавших здесь немецких солдат.

«Во Вальтер обрадуется… — воодушевилась было Тина и тут же одёрнула себя, даже зло оскалила зубы. — Обойдётся!..»

Потом вспомнила своих приятелей-«готов». Вот уж кто за подобную книжку ничего бы не пожалел. Может, тайком припрятать Библию в рюкзачок?.. Тина даже поискала его глазами, но потом отказалась от этой мысли. Почему-то ей мерещилось, будто Жадина по-прежнему наблюдал за судьбой своих сокровищ…

…И тут кто-то громко фыркнул прямо у неё за спиной. От неожиданности Тина с воплем взвилась, книжка выпала у неё из рук и тяжело, подвернув усталые страницы, шлёпнулась на песок. Рядом с коробками стояла Хильда. И, наклонив огромную башку, с интересом поглядывала на Тину.

— Хильда, золотко-моё! — плача и смеясь от пережитого испуга, громко воскликнула Тина. — Девочка шёлковая! Что ты тут делаешь?

Вот сейчас, пригибаясь, в пещеру пролезет, как всегда собранная и сосредоточенная, тётя Сандра. И Тина перескажет ей всю ту дичь, которой насмотрелась сама и наслушалась от Ловца. И тётя Сандра поймёт. И немедленно найдёт всему этому разумное объяснение. И подскажет правильный выход, и поговорит с кем надо, и сделает что положено, и всё разом разрешится, и можно будет написать подруге Бяке просто офигительное письмо…

Но тётя Сандра не появлялась. И даже не окликала снаружи. Вместо неё внутрь пещеры недоверчиво заглядывал пёс-полуволк. Против света было хорошо видно, что роскошный воротник у него стоял дыбом. Протрезвев от мыслей о тёте Сандре, Тина различила тихое утробное рычание.

— Брунгильда, скажи ему, — раздражённо обратилась Тина к «шёлковой девочке». — Пускай перестанет психовать и заткнётся. А то я сама сейчас лопну и всех забрызгаю…

Хильда послушно подошла к полуволку и ткнула его мордой в шею. Тот проворчал что-то и скрылся.

Но ушёл недалеко — Тина откуда-то знала это наверняка.

Обхлопав на радостях тёплые бока и загривок Брунгильды, Кристина озарилась ценной, как ей показалось, идеей.

— Хильда, девочка, а давай ты здесь еду поищешь, а? Может, что-то осталось? Ну понюхай, маленькая, ты же так классно умеешь. А то очень жрать хочется… Я с тобой поделюсь, честно… Ищи, Хильда! Жрать, кушать, булка, мясо! Ищи!

Хильда, словно впрямь догадавшись, чего от неё хотят, пошла вдоль стены, заинтересованно помахивая хвостом.

В конце концов она остановилась у одной из коробок и застенчиво поскребла её лапой. Тина мгновенно подоспела к ней и вскрыла коробку.

— Ух ты! — вырвалось у неё. В коробке на самом верху действительно лежало сокровище. Несколько запечатанных упаковок чипсов и ванильных сухариков.

— Молодец, Хильда! Ах ты, моя девочка! У тебя прямо не нос, а… а жратвоискатель!

Добытую еду разделили по-честному. Тина оставила Ловцу пакетик сухариков и пол пакетика чипсов — и возгордилась собственной человечностью. Брунгильда даже не вспомнила про мохнатого приятеля, дожидавшегося где-то снаружи.

После еды неожиданно навалилась усталость. Тина практически не спала предыдущую ночь, а теперь схлынуло поддерживавшее её возбуждение. Немного поразмыслив, она решила приватизировать одеяла, лежавшие на охапке сухих веток. Это наверняка была лёжка Жадины. Сказал бы ей кто неделю назад, что она так обрадуется одеялам беспризорника, жившего когда-то в канализации…

Тина свернулась клубочком, положила рядом с собой немецкую Библию. Она уже решила, что официально выпросит её у Ловца. Только не для Вальтера, не для «готов», а… а просто так.

Хильда растянулась рядом, и Тина, уже засыпая, опустила руку ей на холку. Полуволк снова заглянул в пещеру. Он сперва заскулил, потом обиженно тявкнул, но Брунгильда даже не пошевелилась. У неё были свои планы. Она ведь заметила, куда Тина убрала еду, сбережённую для Ловца…

Глава 19

ФАКТЫ КАК ОНИ ЕСТЬ

Можжевельники выглядели солдатами на посту. В бухте покачивался обездвиженный кораблик гринписовцев, похожий на ёлочную игрушку, плавающую в послерождественской луже. И к делу не приставишь, и в помойку выкинуть жалко. Над поляной облачком мельтешили комары. Если задрать голову, небо казалось в крапинку.

— Моя бабушка говорила: мак толкут, — выплыл из глубин отчаяния Аркадий.

Альберт тут же принялся долго и путано переводить для Эдит, объясняя что-то про народные обычаи. У Барона сложилось впечатление, что «франкоман» не особенно представлял себе, кто, когда и зачем толок мак в русской традиции.

— Очень образно, — сказала Эдит и улыбнулась Аркадию. — Ваша бабушка — прелесть.

Эдит и Зинаида стояли, плечо к плечу, почти как сторожевые можжевельники, и смотрелись продуманными персонажами глупого юмористического шоу. Аркадий сидел на камне. Выражение его лица могло бы присутствовать на морде пограничной собаки — добродушие и отстранённость, смешанные с потенциальной опасностью при профессиональном применении объекта.

— Жалко мужика, — шепнула Александра, нагнувшись к Барону. — Его увезти бы отсюда, может быть, врачам показать…

— Ага, Аркадию — психиатра, американцам — консула, Эдит — комиссию по соблюдению Киотских протоколов… — Барон хотел было добавить про летающую тарелку для Зинаиды, но воздержался.

— Мы не можем предоставить решение проблемы военным, — убеждённо доказывала Эдит. — У них только один способ на все случаи жизни, и он категорически неприемлем. Ещё и потому, кстати, что последствия силового вмешательства непредсказуемы. Мы столкнулись с чем-то, что нужно в первую очередь изучать. То есть на первом плане — учёные, исследователи. Всё остальное — потом. Зинаида, скажите же им!

— Основная задача: пытаться вступить в контакт! — сформулировала Зинаида.

— С кем? — спросил Барон. — И каким конкретно образом? Аркадий вот который день то по лесам бродит, то на скалах сутками сидит, и что? На него никто не напал, никто с ним не заговорил, никто даже на горизонте не показался. Ну, допустим, он персона нон грата, его игнорируют. Но следом за ним, контролируя ситуацию, ходит ни в чём не замешанная Эдит. И тоже ни гугу! А военные? Они прочёсывают местность в поисках Кристины и ни разу не увидели ничего… оформленного, с чем можно начать договариваться…

— Так каково ваше мнение о происходящем? — тоном переводчика, знающего о предмете куда больше докладчиков, спросил Альберт.

Ответила Александра.

— Наше общее мнение таково, — сказала она. — Мы имеем дело с природным либо техногенным явлением, которое в качестве побочного эффекта избирательным образом воздействует на психику людей. Как инфразвук и некоторые газы. Примерно так…

Барон согласно кивнул.

— А утверждения главы местной администрации Порядина? — под перевод Альберта спросила норвежка. — Согласитесь, на пустослова он не похож…

— У него могут быть свои игры с военными, причём достаточно сложные, — подумав, предположил Альберт. — В конце концов, за посёлок начальство спросит с него. Так что ему только паники на единственной улице не хватало. А тут ещё мы глаза мозолим. Во всё лезем, пропадаем, стре… короче, ему конкретно мешаем. Вот бы под видом военной операции нас отсюда законным образом и убрать…

— А дедушка с внуками угнал вездеход и спутал ему все карты! — засмеялась норвежка.

— Это она точно подметила, — сказал Сандре Барон. — Сумрачный германский гений не стал ждать милостей от природы…

Внутри бронетранспортёра жутко гремело, стоял резкий запах масла и ещё чего-то противного, вроде не очень свежих носков. В последнем Вальтер не был уверен. Он был чистоплотен и носки надевал либо новые, либо хорошо выстиранные. Про запах подсказал дедушка. Ему виднее, у него богатый жизненный опыт…

Впрочем, Вальтер волновался не по поводу запаха, а за дедушку. В БТР его занесли на руках, в люк спустили на верёвке с дощечкой, устроили со всеми мыслимыми удобствами… Но какие удобства могут найтись в армейской машине?.. Вальтер одолевал ухабы так аккуратно, что на чемпионате по вождению БТРов его точно удостоили бы самого высшего балла, и всё равно прямо кожей чувствовал, как отдавался в старческих костях каждый толчок. При малейшей возможности он оглядывался на деда — вдруг тому плохо, вдруг голову уронил?..

Нет, Фридрих Золлингер переносил трудности лучше, чем можно было ожидать. Наоборот, в выцветших глазах даже начал проявляться блеск голубой стали. Прямо по выражению про старого коня, услышавшего звук боевой трубы.

Ещё Вальтер волновался за русскую девочку Кристину. Наверное, немцев не зря называют сентиментальными. От хорошей музыки, душевных стихов, от пронзительной красоты мира ему на глаза порой наворачивались слёзы. Гюнтер всегда подсмеивался над этим.

Он не изменил себе и сегодня.

— Ну что тебе эта девчонка? Отправил её назад, да и правильно сделал. Сам подумай, только её тут нам не хватало!

— Она ещё школьница, — вздохнул Вальтер. Обиду в глазах Кристины оказалось не так просто забыть. — Наверно, я вёл себя как-то не так… Подал ей надежду…

— Да брось ты! Что, первый раз на тебя девчонка запала? Ты давно в зеркало смотрел, арийский красавчик?

В это время из-под колёс неожиданно пропали колдобины. Машина заворчала ровнее и бодро покатила вперёд.

— О! Вот это наша дорога, — с видимой гордостью проговорил дед.

— В каком смысле — наша? — удивился Вальтер.

— Это мы её строили. Из камня. Шестьдесят лет назад. Я узнаю места… Смотрите-ка, до сих пор можно ездить! Русские никогда не умели строить дороги…

Вальтер и Гюнтер с сомнением переглянулись, но не стали спорить со стариком. Они плохо разбирались в российских реалиях и поэтому предположили, что БТР просто выехал на недавно отремонтированный участок. А ведь дедушка Золлингер был прав. Немецкие каменные дороги в районе бывших фашистских позиций на Кольском сохранились до сих пор. И до сих пор отличаются от всех окружающих коммуникаций. Не перепутаешь…

Огромный плакат на обочине пустой дороги.

«Остановись! Почти память павших воинов Полярной дивизии».

— Вот видишь, надо было взять Кристину, она перевела бы нам…

— Не надо, я и так всё понимаю. Я сам написал бы то же самое.

— Фройляйн Алла тоже хорошо перевела бы, — вдруг сказал Гюнтер. Прикусил язык и покраснел неизвестно с чего.

Чёрные гуси, куропатки, бегущие вдоль дороги.

Выкрашенные белой краской солдаты-памятники.

Пулемётные гнёзда, сложенные из камней, обращены к океану.

Огромные мотки проржавевшей колючей проволоки…

— Дед, ты что-нибудь узнаёшь?

— Я всё узнаю.

— Как это — всё?

— Я узнаю эту землю. Это земля Смерти.

— Все горы были утыканы телеграфными столбами, у нас была хорошая связь.

— Они, наверное, упали с тех пор?

— Не упали. Здесь нет деревьев — их распилили на дрова.

Каскады озёр, речек и ручьёв, спускающиеся к океану. Крапчатые форели в блюдцах между водопадами. В воде кажутся на треть больше.

— Сюда бы шведов из нашей группы!

— У нас специалистом по рыбалке был Ганс. Он был из горных егерей — любил и понимал природу. А войну ненавидел. Однажды спас раненого оленёнка. Тот потом ходил за ним, как собака. Даже в бункер спускался. В конце концов его всё равно съели. Ганс плакал над его костями…

Вальтер попытался представить, как всё это было. Ему захотелось спросить, убил ли оленёнка русский осколок или товарищи деда его сами зарезали. Но вокруг и так было столько бередящего душу, что Вальтер предпочёл обойтись без ответа.

— Что с ним стало… потом? С Гансом?

— Он лежит здесь. Как и все остальные.

Скалы, испятнанные лишайником.

Целые подземные города, устроенные во вспаханном взрывчаткой камне. Гора, пустая внутри. Сотни метров глубоких окопов. Кое-где перекрытия рухнули. Где-то — всё осталось в целости. У Вальтера с Гюнтером в руках большие фонари, на лицах — щенячий восторг.

— Ты вообще понимаешь, почему нас до сих пор не остановили? — спросил Гюнтер. — Здесь же запретная зона, где-то рядом наверняка воинские части…

— Я думаю, им просто не до нас. Все заняты теми феноменами, которые происходят на Варсуге. Я думаю, они имеют серьёзный научный интерес. Если бы не дедушка и наши планы…

— А что это за феномены, как ты думаешь? И не кажется ли тебе, что они напрямую связаны с нашими планами?

— Не говори ерунды. Приехали два германских парня и старик, и от этого здесь всё немедленно слетело с катушек?! Мы что, разом Копьё Судьбы и Святой Грааль сюда привезли? Нет уж, скорее всего, у русских какие-нибудь секретные разработки вышли из-под контроля…

— И вовсе не ерунда! — запальчиво возразил Гюнтер. — Ты же сам читал архивы «Туле». Арктическая страна, колыбель человечества!.. Ни на какие мысли не наводит? А «Вриль» и Аненербе? Лучшие умы нации, почти тридцать лет… А контакт с «Умами Внешними»…

— Читал, — кивнул Вальтер. — Ну да, в Аненербе не кроликов из шляпы вытаскивали… — Однако склад ума всё же привёл его в автомастерскую, а не в какую-нибудь «Лабораторию привидений», и он с некоторым смущением произносит: — Знаешь, я, может, дурак, но мне как-то трудно поверить во многое из того, что у нас сейчас передают как тайное знание. Все эти летающие тарелки, цивилизация в Антарктиде, машина времени, контакты с Чужими… По-моему, кто-то здорово выдаёт желаемое за действительное. Ты, помнится, говорил, что в Аненербе они вовсю баловались наркотой…

Гюнтер, балансируя на камне, встал в величественную позу и припечатал:

— Ты форменный арийский герой, но маловер!.. Погоди, история всё расставит по своим местам…

— Ага, — хмыкнул Вальтер. — Лет через сто. Поживём — увидим.

— Нет, — мотнул головой Гюнтер. — Я верю, что это произойдёт прямо здесь и сейчас!

В бронетранспортёре вдруг ожила рация: «Вышка, Вышка, я — Залив! Ответьте!»

— Вот видишь, если бы…

— Не надо, я понимаю…

— А я не понимаю, — вдруг сказал Вальтер. — Как здесь вообще воевали?! В этих тундрах? Кто шёл? Куда? И главное — зачем?

Гюнтер возмущённо всплеснул руками и отвернулся. Старик невозмутимо ответил:

— Почему-то нам казалось тогда, что мы это знали — зачем. Теперь я уже всё забыл.

По дороге, чётко обозначая каждый шаг, медленно шёл навстречу БТРу высокий человек в распахнутом плаще, в военной форме, с орденской колодкой на груди.

— Обалдеть! — прокричал Гюнтер. — Он что, на параде марширует, что ли?!

— Он просто с трудом ноги переставляет, — объяснил Вальтер. — Протри глаза, он дедулин ровесник.

— Глуши мотор! — громко приказал Фридрих Золлингер и попытался приподняться. Потом проговорил уже тише, но с той же властной уверенностью: — Это ко мне.

— Обалдеть, — повторил Гюнтер.

Идти и даже стоять после дорожной тряски Фридрих категорически не мог. Пришлось доставать коляску. Герр Золлингер досадовал на некстати одолевшую слабость, торопил ребят, грязно ругался по-немецки и, разошедшись, ввернул даже пару русских матюгов. Вальтер аж крякнул от удивления. Вообще-то дедушка славился сдержанностью и решительным неприятием сквернословия.

Старик в русской форме стоял поодаль и ждал.

Вальтер покатил коляску.

На пустой, если не считать бронетранспортёра, дороге, посреди горной тундры с её пёстрыми камнями и разбросанными повсюду озёрами, под рёв ветра, раздувавшего брезентовые полы старого военного плаща, — встреча двух стариков выглядела поистине эпически. Инвалидная коляска и молодые нацисты были определённо лишними. Это понимали все участники. Герр Золлингер смотрел на собеседника снизу вверх и болезненно морщился.

— Группа армий «Север», специальная бригада СС, пятый взвод, рядовой Золлингер, — наконец сказал он. — Хребет Муста-Тунтури, годы с сорок первого по сорок четвёртый.

— Морской пехотинец с миноносца «Звенящий», после гибели корабля рядовой, потом сержант третьего полка шестого взвода Звенигородский, — отозвался старик. — Полуостров Рыбачий, годы те же.

Оба, вне всякого сомнения, поняли друг друга.

Фридрих внимательно осмотрел форму бывшего противника и, тщательно подбирая слова, спросил по-русски:

— Вы после… теперь… есть служить генерал?

— Дослужился, генерал-майор, — кивнул Степан Ильич. — Давно в отставке. Год рождения — одна тысяча девятьсот двадцатый.

— Мы ровесники, — тихо по-немецки сказал Фридрих и сильно, до хруста в суставах пальцев стиснул подлокотники инвалидного кресла.

Вальтер был очень хорошим механиком. Он умел чинить автоматические коробки передач, кто понимает — оценит. Однако и он наконец был вынужден опустить руки. БТР, словно до конца выполнив свою задачу, заводиться и тем более куда-то ехать больше не собирался.

— Я так и знал! — с непонятной восторженностью заявил мистически настроенный Гюнтер.

Вальтер волновался за дедушку.

— Здесь недалеко, — успокоил его Степан Ильич. — Километра четыре. Дорога хорошая.

— Благодаря нам, — язвительно заметил Фридрих.

— Ага, — примирительно кивнул генерал. — Строили-то, конечно, в основном пленные. Но под вашим руководством и по вашему проекту — этого не отнять. Данке шён. До сих пор пользуемся. На Рыбачьем, которого вам так и не удалось понюхать, дороги — швах!

Удивительно, но старики стремительно адаптировались к контакту, полностью исключив из него обоих парней. Степан Ильич всё чаще вставлял в свою речь немецкие слова, а Фридрих даже строил полноценные предложения на русском, правда, без согласования слов. Молодыми людьми подобный разговор воспринимался как абракадабра, но старые вояки, похоже, неплохо понимали друг друга.

— Я есть удивлён. Много остаться как было.

— Военная зона, запрет гражданским, дальний север — кому надо? А лопари и их олени войной не интересуются…

— В Германии сейчас молодёжь имеет новый интерес к делам войны.

— У нас тоже — чёрные следопыты.

— Что есть это?

— Ищут реликвии былых времён, потом продают. Кто на барахолке, кто через Интернет.

— Это есть некрасиво.

— Да уж. Стервятники.

— Мы тоже нашли. Возле бункера. На память. Вальтер, покажи.

Серебристый тюбик. Мазь от комаров.

— О, ваши комары! Это есть просто звери!

— Мы спасались дымом от оленьего дерьма. Следом из рюкзака появился флакон из-под одеколона, сделанный в форме скрипки. Степан Ильич задумчиво повертел его в пальцах. Фридрих Золлингер усмехнулся. У него был очень качественный зубной протез. Не слишком ровный, не слишком юношески-белый — как раз имитирующий сохранившиеся «все свои».

— Мы думали о женщинах, — сказал он.

— Мы тоже думали, но у нас не было одеколона. А задницу подтирали мхом.

— Немцы — цивилизованная нация. Это есть факт. Степан Ильич не стал в стотысячный раз поминать уничтожение культурных ценностей, геноцид и прочие достижения фашистской цивилизации. Он просто пожал плечами:

— Ага… Но войну выиграли мы.

— Да. И это есть факт.

Глава 20

ДЕЗИРЕ

Ловец говорил — они шли к океану.

Два раза им встречались группы солдат, каждая — из трёх человек.

Первая группа шла по дороге, солдаты дико озирались и держали автоматы на изготовку. Другие трое спокойно сидели у костра, пили чай из алюминиевых кружек. Хильда вышла к ним из кустов, имея в виду поклянчить съестного. Она мирно помахивала хвостом, но кто-то из солдат заорал, и все сразу вскочили, хватая оружие. Опыт бродячей жизни подсказал суке верное решение — она мгновенно ретировалась.

Тина и Ловец оба раза обходили военных далеко стороной.

— Что они здесь делают? — спросила Тина. — Куда идут?

— В Мурманск.

— Но это же, кажется, в другой стороне…

— Точно. И они туда не дойдут.

— Почему?

— Их кто-то пасёт. Первых, кажется, Каменщик. Вторых — даже не знаю.

Полуволк умел охотиться на куропаток, сновавших между камнями. Хильда млела в гастрономическом довольстве и всячески показывала кобелю, какой он герой. Как-то поохотился и Ловец. Потом они почти два часа варили добычу в маленьком котелке. Мясо всё равно пришлось рвать зубами, но зато какой вышел бульон!.. Заедали суп печёными корневищами стрелолиста, а на десерт в тот день была брусника с диким мёдом. Тина так и не поняла, как добывал его Ловец и помогала ли ему какая-нибудь паранормальная сила.

Чем ближе к океану, тем мельче становилась растительность. Попадались карликовые берёзы, как будто распятые на камнях. Даже в четыре руки не вдруг нащиплешь тонких сухих веточек для костра. Но зато в расщелинах рос жирный сельдерей, которому явно здесь нравилось.

Полуволк учил Хильду ловить кумжу в ручьях. Хильда училась прилежно и только успевала встряхивать мокрую шерсть.

Краски! — думала Тина и невольно вспоминала Художника. В водопадах — белая пена с костяной желтизной, по бокам — чёрные скалы, как скомканная фотобумага. Дальше в тундре пятнистые камни. Они похожи на собак-далматинов. Есть и розовые, как поросята. В бирюзовых озёрах утки при виде людей уводят от берега пёстрые выводки. На болотах трава пушица — свёрнутые по ветру белые шапочки…

Кулики замирают на кочках. Надпись на кресте:

«В сентябре 1941 года Сотая дивизия установила здесь Красное Знамя. Вечная память погибшим».

— Так и поставили бы знамя, — удивилась Тина.

Ловец покачал головой:

— Ветер разорвёт за неделю.

Ветер гудит на одной ноте, в нём слышатся далёкие голоса. Большие речки попадают с ним в резонанс и звенят, как колокола.

Беспорядочные колеи от машин прямо в тундре по берегу океана…

— Что они тут делали?

— Это солдаты на бэтээрах, — объяснил Ловец. — Иногда просто так гоняют, а то оленей пытаются подстрелить. Или песцов. Потом следы зарастают двадцать пять лет… Здесь ведь темно почти по полгода. Снегом казарму завалит, приходится вылезать через крышу. Делать нечего. Пойти некуда. Вот и развлекаются, как умеют.

Тина попробовала представить и содрогнулась:

— А как же вы? Зимой?!

Он спокойно ответил:

— Мы здесь живём. Это наша земля. Мы умеем…

Ловец нюхал ветер, как зверь. Как будто чего-то ждал.

Тина вдруг сообразила, что не знает смысла его имени. Они тут называли себя не Колями, Петями и Наташами, а прозвищами по тем свойствам, что отделяли их от обычного человечества. Ну так чего или кого он «ловец»? Каких-нибудь зверей, птиц или рыб? Ничего такого она пока не заметила. Может, у него особый талант управляться с дикими пчёлами?.. Тина подумала и решила не спрашивать. Пусть или скажет — или она сама догадается.

— Слышишь в ветре музыку? — спросил он.

Тина прислушалась и кивнула.

— Как будто вальс. Раз, два-три, раз, два-три…

В седьмом классе она год ходила на бальные танцы, потом бросила, там были одни девчонки.

— Вальс… — повторил Ловец.

— Хочешь, покажу?

Тина выбрала ровную площадку с беломошником, потопталась, поморщилась, скинула тяжёлые туристские ботинки, поднялась на носочки, взяла ладонь Ловца и положила себе на талию.

И повела его, считая вслух.

Ловец быстро подстроился к ритму. Они кружились над океаном, ягель мягко пружинил под ногами, большой белый олень наблюдал за ними с хребта…

Полуволк следил за оленем. Сперва в его глазах блеснул интерес, потом возникло сомнение, и наконец охотничий огонёк угас окончательно. Хильда, ожидавшая решения вожака, сокрушённо вздохнула и пошла на скалы ловить леммингов.

Воображение Тины определённо шутило шутки: музыка становилась всё явственней, это был действительно вальс, как же она его никогда раньше не слышала?..

Луч солнца прорвался сквозь тяжёлые тучи и, как прожектор, медленно зашарил по поверхности моря, указывая на что-то светящимся пальцем. Гребни волн мимолётно вспыхивали и гасли.

Тина танцевала на сцене огромного театра, полного таинственных зрителей…

Из-под камня рос куст колокольчиков, крупных, зубчатых, голубовато-лиловых. С моря налетал лёгкий ветер, и колокольчики — нет, не звенели, но как-то очень музыкально шуршали.

— Смотри, какие красивые, — сказала Тина и тронула рукой цветок.

— Хочешь собрать букет? — спросил Ловец.

Тина даже испугалась:

— Нет, ты что, они сразу завянут… Мне и покупные-то жалко ужасно. Я живые люблю. Чтобы росли…

Вечерние посиделки в ресторане «Лосось» стали почти традицией. Никаких новых сведений не появлялось, но люди всё равно собирались. Просто потому, что вместе было легче и как-то спокойнее.

— Как здоровье вашей жены? — хором спросили у Соболя шведы-рыболовы.

— Или лежит, или еду готовит. — Соболь пожал плечами. — Почти не разговаривает. С ней сейчас сын.

— Вот. — Один из шведов стеснительно протянул Соболю продолговатый свёрток. — Возьмите ещё, пожалуйста.

Второй отвесил неуклюжий комплимент:

— Никто не коптит рыбу вкуснее вашей супруги.

Они завели привычку передавать для Марины пойманных ими форелей. Женщина молча разделывала их, солила, жарила, варила уху, строгала ольху для маленькой коптильни… Всё лучше, чем лежать, отвернувшись, в палатке.

— Ледники тают. — Игорь из заповедника сидел на деревянном столе, болтая ногами. — Причём в несколько раз быстрее, чем обещали по прогнозам ещё несколько лет назад. А ведь глубокая голубая вода поглощает больше теплоты, чем море, покрытое льдом. Вот вам и положительная обратная связь… — Легкомысленная поза странно контрастировала с его словами и общим положением вещей. — Сезон открытой воды в океане постепенно смещается, так что ледовые поля отступают от побережья всё дальше…

— А у нас лемминги топиться перестали, — сказала норвежка Тельма. — Уже несколько лет.

— Как это? — удивился Барон. — А должны?

Брякнул и вспомнил, что вроде когда-то в самом деле про это читал.

— Известный феномен, — поморщилась Зинаида.

— Анекдот есть, — сказал Альберт. — Встречает человек в тундре говорящего лемминга. И, конечно, первым делом к нему: «Ну так почему вы, лемминги, топитесь?» Тот этак мрачно в ответ: «С чего я тебе должен рассказывать? Вы, люди, — бессовестные, отвратительные, вероломные, природу портите…» — «Да я знаю…» — «Ну так объясни мне, почему, зная это, вы, люди, НЕ топитесь?»

Никто особо не засмеялся, обстановка не располагала. Один только Барон сдержанно хмыкнул.

— А почему перестали? — спросила Александра.

— Избыточное размножение происходит у них зимой, под снежным покровом, — объяснил Игорь. — Там им не угрожают хищники, так что в каждом помёте выживает много мышат. Поди прокорми такую ораву! Весной они всем скопом мигрируют в поисках пищи, а на пути — океан. Или хоть речка. Большая толпа, задние напирают — вот тебе и массовое самоубийство. Теперь, в связи с потеплением, снежный покров тоньше, избыточного зимнего размножения нет и топиться просто некому…

— Понятно, — сказал Альберт.

— Кстати, а где Эдит? — спросила Зинаида. — Сейчас как раз задвинула бы политкорректный, но пламенный монолог…

— Эдит нянькается с вашим коллегой, — не скрывая раздражения, ответил Альберт. — Пытается вывести его из депрессии.

— У француженок должны быть свои способы… — многозначительно усмехнулся Барон.

Альберт обжёг его взглядом.

— То, что ледники тают, автоматически означает изменение политики в Арктике, — обращаясь к Игорю, заметила Александра. — Чем меньше льда, тем проще доступ к ресурсам.

Зинаиде казалось, что сотрудник заповедника являлся на посиделки шпионить; оставалось выяснить, на кого он работал. Остальные были уверены, что он приходил ради Александры.

— Ну разумеется, — кивнул он. — Зря ли у нас словно от спячки очнулись — экспедиции к полюсу, установка флагов на дне…

— А другие заинтересованные страны? Жаль, нет Эдит, небось такого порассказала бы… И где, кстати, ваши американцы? Всё требуют консула у военных? Или гида линчуют за несоблюдение контракта?

— Гид сбежал, — флегматично сообщила Тельма.

— Как сбежал?!

— Обыкновенно. — Пожилой рыболов-эстонец наконец прекратил притворяться, будто не понимает по-русски. — Отдал доллары кому-то из местных, взял лодку и ушёл на вёслах. У него тут километрах в тридцати семья живёт. Когда начнётся, он хочет быть с женой и детьми… Какой тут контракт!

Соболь мгновенно обернулся к нему:

— Что начнётся?

Эстонец пожал плечами и снова забыл русский язык.

Александра задумчиво спросила в пространство:

— А почему, интересно, с ним не уплыли американцы? Или не с ним, а отдельно? Не хотят красть бэтээр, как немцы, купили бы лодку…

— Они выросли в стране, где соблюдаются законы. Нам этого не понять, — жёлчно отозвался Альберт. И, отозвав в сторонку Барона, спросил вполголоса: — Вот если вы так лихо разбираетесь во француженках, так просветите меня: что ей этот сиволапый инженер с его идиотскими йети? Что она в нём нашла?!

Барон скривился в усмешке искушённого циника.

— Утончённые француженки по природе жестоки, — сказал он Альберту. — Они рукоплескали не только Конвенту, но и гильотине. Ваша Эдит цивилизованно сублимируется в защите убиваемых кем-то животных, но на самом деле история Аркадия, особенно вкупе с покаянием, элементарно возбуждает её. Вы слишком европеец и слишком похожи на неё саму, чтобы она могла вами заинтересоваться. Аркадий в её глазах — неотёсанный скиф, полный безыскусных, искренних чувств…

— Весьма тонко и к тому же не лишено правдоподобия, — подумав, согласился Альберт. И оглядевшись, добавил с оттенком мстительного удовольствия: — Но, кажется, вы тоже не преуспели?

— …К тому же на дне Северного Ледовитого могут найтись альтернативные источники углеводородного сырья, — говорил Игорь, и его глаза так и сияли.

— «Метановый лёд»? — наклонила голову Александра.

— Именно. Нужно только разработать коммерческую технологию добычи.

— Пока он от потепления сам не растаял и не устроил нам тут такое…

— Да, будучи одним из сильнейших парниковых газов, ведь считается, что крупный рогатый скот…

Двое учёных были похожи внешне и практически одинаково одеты. Стремительные движения обоих, казалось, производили сквозняк.

— А что, у американцев действительно нет ледокольного флота?

— У нас — семь ледоколов. У них — три. Причём третий, кажется, ещё не спущен со стапелей в Сиэтле. Если наша заявка на континентальный шельф будет удовлетворена ООН, то… В общем-то, это за миллион квадратных километров территории и двадцать тысяч километров морских границ…

— Неслабо, — покачала головой Александра.

— Пустячок, а приятно, — сказал Игорь с такой гордостью, словно лично добавил России все эти километры.

Барон бессильно скрипнул зубами…

Ветер дул второй день в одном направлении. Дул исступлённо, словно мстя за что-то. У Ловца болела голова, он кусал губы, и скоро они покрылись жёсткой жёлто-коричневой коркой. Он скрывал боль, даже улыбался Тине, но корка трескалась, и из трещин выступали ярко-алые капельки. Когда Тина не видела, Ловец оседал на корточки и сжимал голову руками или мял в ладонях лицо, как хозяйка тесто. Это не помогало, он вскакивал, точно подброшенный, и снова садился. Сжимал и разжимал кулаки…

— Что с тобой? — спрашивала Тина.

Он в конце концов признался:

— Голова болит…

Она решительно усадила его на камень:

— Давай я.

Когда она была маленькая, у папы часто болела голова. Тина пыталась помочь, и он научил её подобию массажа — без всякого порядка и системы, просто по наитию, тем движениям, от которых делалось легче. Потом в продаже появились таблетки амигренина, и Тина больше не гладила папу по голове.

Встав за спиной Ловца, она запустила руки в его волосы, лёгкие и белые, как пряди кукушкиного льна, и стала водить от лба к затылку, прижимая пальцами кожу. Ловец вздохнул и поёрзал, устраиваясь удобней. Пальцы Тины пустились гулять по его бровям, носу, губам. Как будто рисовали портрет.

— Я урод? — спросил вдруг Ловец.

— Нет, ты совершенство, — ответила Кристина и опять удивилась. Откуда взялось это слово? Стоило ей приехать сюда, как в ней начали прорастать новые слова. Точно лук в баночках на подоконнике в детском саду. — Ты — совершенство, — повторила она и уверенно улыбнулась.

Ловец успокаивался под её руками, и это ощущалось, как закат солнца над морем. Только что бушевал — казалось, душа не выдержит буйства красок и сейчас разорвётся, но вот всё кончилось, и настаёт вечер, ночь, тишина…

Они уснули в заветрии под нагревшимся за день камнем, и тому, кто при слове «подростки» немедленно говорит «секс», следовало бы увидеть эту целомудренную ночёвку. Когда Кристина проснулась, Ловца рядом не было, зато прямо перед её лицом цвёл и трепетал нежный куст едва ощутимо пахнущих колокольчиков.

Вечером их здесь не было!

Тина села и огляделась. Ловец стоял поодаль и облизывал потрескавшиеся губы, наблюдая за ней. Неумолчный ветер гонял вокруг его ног маленькие песчаные вихри.

— Ты умеешь выращивать цветы за одну ночь?! — изумлённо воскликнула Тина.

«Так вот, значит, какое в нём чудо…»

— Да нет, что ты, — рассмеялся Ловец. — Я просто выкопал их и аккуратно пересадил. Всё просто.

— Мог бы разок и соврать, — буркнула Тина. Она была тронута чуть не до слёз, но не знала, как об этом сказать.

Нужные для этого слова ещё не проросли в ней.

Между тёплыми от солнца деревянными шпалами заброшенной железной дороги уютно росли поповник и настоящие ромашки. В тупике стояла цистерна, похожая на заблудившуюся корову. Оранжевые от ржавчины рельсы уходили под исполинские чёрные ворота. Из таких ворот впору выезжать целым космическим ракетам. Или гигантским деталям для атомных станций. Одна створка покосилась и опасно висела на покорёженной петле. Кирпичная, лишённая окон стена поднималась невозможно высоко вверх. Туда, где ещё виднелись полустёртые буквы, каждая — в два человеческих роста: «Продовольственная программа СССР — дело общенародное!»

Ловец, не сбиваясь с шага, нырнул в тёмную щель под воротами. Тина помедлила, но последовала за ним. Собаки принюхались и предпочли остаться снаружи. Полуволк растянулся на шпалах и замер, точно северный эквивалент сфинкса. Хильда бродила в ромашках, вспугивая кузнечиков…

Когда глаза привыкли к полумраку, Тина увидела огромный, почти пустой зал с остатками непонятных сооружений и механизмов. Свет падал сверху широкими косыми полосами, выстилая засыпанный осколками кирпича пол светящимся мозаичным ковром. В одном пятне света крутился и подскакивал Букашка. Он играл с крупным котом. В руке у него был классический бантик на верёвочке. Рыжеватый котище с чёрной полосой на хребте показался Тине очень смышлёным. Он не столько охотился за бумажкой, сколько подпрыгивал высоко вверх, норовя выдернуть у Букашки верёвку. Мальчик со смехом уворачивался.

— Вот это котяра, — шёпотом восхитилась Тина. Когда-то она пыталась «пробить» родителей на котёнка. — Ну и здоров…

— Это вообще-то рысь, — ответил Ловец. — Видишь, какие лапы высокие? И на ушах кисточки.

— Ой, — сказала Тина.

— Не бойся, она ручная. Она у Дезире почти с рождения живёт. Мать её охотник убил.

Букашка весело помахал вошедшим рукой.

— Офигеть, — вырвалось у Тины.

Рысь вспорхнула на плечи малышу, улеглась там и вытянула когтистую лапу, силясь достать-таки неуловимую верёвочку.

— Где все? — громко спросил Ловец.

Букашка указал куда-то в темноту:

— Там…

— Они что, здесь живут? — спросила Тина, когда они с Ловцом шли коридором, с потолка которого свисали дохлые анаконды толстых кабелей. — В этих развалинах?

— Иногда, — ответил Ловец.

В небольшой комнате тоже было полутемно. Узкое вертикальное окно, выходившее куда-то на цеховые задворки, почти не давало света. Однако зрение успело адаптироваться, и Тина отчётливо различала: за столом, не доставая ногами до пола, сидел очень толстый мальчик и ел что-то с металлической тарелки. Прямо руками. А возле стола стоял, улыбался, делал руками странные пассы и одновременно прихлёбывал из бутылки смутно знакомый алкаш. Ну да, конечно, — безмолвный спутник бича-философа с лесной дороги. Он и теперь молчал. Только все его движения, особенно если прямо не смотреть, казались удивительно говорящими: ещё чуть-чуть — и поймёшь…

— Это вы?.. Это вы — Дезире?!! — потрясённо вскрикнула Тина.

— Нет, это Родион. Познакомься, — представил Ловец.

— А я сегодня Федора, — тонким голосом сказал мальчик и спрыгнул с табуретки. Стало видно, что он был одет в коротенькую юбочку и детские шерстяные колготки с рисунком. Он подошёл вплотную, оказавшись почти на голову ниже девочки, и протянул Тине пухлую руку.

— Кристина. — Та скрыла брезгливость, слегка пожав его пальцы, мокрые и скользкие от недавней еды. — А где же Дезире?

— Здесь.

Тина обернулась и заметила в самом тёмном углу помещения ещё одну фигурку, сидевшую на высоком помосте — не то верстак, не то нары. Сердце стукнуло в рёбра! На мгновение Тине показалось, что перед ней была Алла. Но только на мгновение. Нет, конечно же нет — Дезире была худая и двигалась совсем по-другому. И причёска была не похожа — длинные волосы наискось падали на лицо…

— Зачем ты её сюда привёл? — Алкиным голосом требовательно спросила Дезире.

— Она так захотела.

Ловец не оправдывался, просто объяснял. Это Тине понравилось.

— Ты можешь подойти? — спокойно спросила Дезире.

Тина взглянула на Ловца. Он начал обозначать губами какие-то слова, но потом махнул рукой и кивнул. Тина сделала несколько неуверенных шагов… Дезире протянула руку, словно собираясь схватить её за нос, и одновременно мотнула головой, отбрасывая волосы с лица. Тина отшатнулась. Глаза Дезире были белыми, без радужек и зрачков, — на их месте виднелись лишь тёмные, словно нарисованные окружности!

— Ой! — вырвалось у неё. — Что это с тобой?!

— Ну да, к моей внешности надо привыкнуть, — вполне мирно заметила Дезире. — Обычно при желании получается.

Тина постояла несколько секунд, покачиваясь с пятки на носок. Потом решилась и снова шагнула вперёд, сообразив, что Дезире просто хотела познакомиться с ней, ощупав лицо.

— Это ты напугала Алку на речке. — Тина не спрашивала, а утверждала. — А что было на озере? Где туман?..

Родион принёс миску с мелкой лесной малиной, пластиковую бутылку молока, кружки, тарелку с розовыми кусками варёной рыбы, посыпанными какой-то пахучей травой. Федора потянула было к ним руку, мужчина ласково, но решительно шлёпнул её по пальцам. Федора обиженно засопела, однако подчинилась запрету. Тина подумала, что её, должно быть, ограничивали в еде — и так толстая. Ловец молча присел к столу и стал сосредоточенно есть, не глядя по сторонам.

— Ничего особенного там не было, — сказала Дезире. — Ей было одиноко, я услышала и…

— Ничего себе лекарство от одиночества, — вздрогнула Тина. — Алка же со страху чуть не рехнулась! Ты хоть знаешь, что она тебя приняла за свою сестру-близнеца? Которая умерла?

— А я действительно её сестра, — кивнула Дезире.

— Эй, погоди, она говорила, Ира умерла сколько-то лет назад… — У Тины в голове вихрем пронеслись жуткие истории из «Аргументов и фактов». — Так ты Ира? Ты выжила?! Как так? Почему Алке-то не сказали?! Она же до сих пор убивается…

— Нет, Ира действительно умерла. — Дезире оставалась невозмутимо спокойной. — Семь лет назад. От осложнённой пневмонии.

— Та-ак. А ты тогда кто? — Как и предсказывала Дезире, Тина уже начала привыкать к её внешности, но в глаза старалась всё-таки не смотреть.

Малина с молоком оказалась необыкновенно вкусной. Если бы ещё Федора не провожала каждую ложку взглядом, живо напоминавшим о Хильде. «Как бы там собаки с этой ручной рысью не сцепились! — некстати подумала Тина. — Кошка ведь…»

— Нас вообще-то сначала четверо было, — с прежним спокойствием начала рассказывать Дезире. — Понимаешь, клетка разделилась раз и ещё раз. Так бывает, когда из пробирки. И из каждой четверти получилась девочка. Одна родилась мёртвой. Потом я — урод уродом, им сказали — она не видит, не слышит, ничего понимать не будет и вообще долго не протянет. А вам и двух оставшихся хватит, тем более Ира тоже сразу больная была. Они подумали и согласились меня отдать. Ну вот… А я взяла и выжила.

Тина долго молчала.

— Ничего себе, — отозвалась она наконец. — Алка о тебе точно не догадывается! Она только Иру знала. А родители… родители ваши в курсе, что ты жива?

— Не знаю. Им меня даже показывать не стали, чтоб не пугать, да они и не настаивали особо. Подписали отказ — и всё. И больше не вспоминали. А что меня вспоминать? Им небось с Аллой и Ирой забот хватало.

Тина съела ещё две ложки малины, не ощущая никакого вкуса. Немного подумала и сказала:

— То есть выходит… мы все, включая моих предков, Подлизу и меня саму, притащились сюда только потому, что Федора позвала для тебя Алку? — Её голос звучал почти обвиняюще. — Типа сестричку повидать?

— На самом деле всё немного сложнее, но в принципе так, — согласилась Дезире.

Некоторое время Тина подавленно молчала. Во дела! В центре всего оказалась именно Алла. Кто бы мог предположить?.. Прикольно будет, если ещё и Кирилл в итоге окажется инопланетянином, которого ловит Зинаида с компанией… Не зря небось он говорил про молчание Вселенной. А ширяется — таким специальным составом, чтобы земным воздухом дышать…

Федора воспользовалась общей паузой, стащила кусочек рыбы и съела. Вместе с костями. Родион улыбнулся и укоризненно погрозил пальцем. Бутылка, покачивавшаяся в его гибкой руке, была уже почти пуста.

— Что такое Зов? — спросила Тина. — Кого вы вообще зовёте?

— Это непросто объяснить…

— Ты уж попытайся, пожалуйста. Вдруг пойму?

— Хорошо. Только ты, чтобы поверить, должна учесть: я никогда ничего не видела. И до десяти лет ничего не слышала…

Тина поёжилась, но ничего не сказала. Представить было действительно нелегко. Федора отложила очередной кусок рыбы, уже поднесённый ко рту. Вылезла из-за стола, с третьего раза запрыгнула на высокие нары и молча прижалась к боку Дезире. Дезире обняла её одной рукой и продолжала:

— Потом мне сделали экспериментальную операцию на мозгах. Я всё равно была никому не нужна — побочный результат неудачного эксперимента, а им же надо на ком-то пробовать, правда? Но операция оказалась успешной, и я начала слышать. А вот думать и чувствовать я могла всегда. И чувствовала множество вещей, которые наверняка показались бы тебе странными. И ещё я умела читать. Специальные книжки для слепых…

«Вот откуда ты всякие слова умные знаешь…» — подумалось Тине. Да уж, так, как Дезире, беспризорники обычно не говорят.

— Я знала, что всё изменяется, — продолжала слепая. — И что всё связано между собой. И ещё мне казалось, что те древние люди из разных веков, про которых я читала в книгах, ощущали эту всеобщую связь — людей, камней, леса, неба, судеб — почти так же, как я. Хотя они могли видеть и слышать. А люди, которые меня окружали, — ты бы сказала: нормальные люди, — почему-то чувствовали по-другому. Я долго не могла понять, где моё место во всём этом. Я считала, что я одна, хотя и вместе с миром. Потом, уже когда начала слышать, узнала, что это не так. А ещё позже — нашла своё место. Вот это.

Она сделала жест, как бы обнимая весь мир. Тина узнала движение — это был удививший её жест Ловца.

— Здесь всё срослось, понимаешь? — продолжала Дезире. — Эта земля… она, как и я, результат экспериментов. Ты можешь видеть, ты понимаешь, о чём я?

— Кажется, да, — пробормотала Тина, вспомнив высохшие леса, брошенные города и озёра с мёртвой зелёной водой. — Но что же вы такое, наконец?! Мутанты?

— Ты ещё не поняла. Хотя всё просто. Мы и есть эта земля. Это с ней ты сейчас разговариваешь.

Тина покосилась на Родиона. Тот шёл куда-то на месте знаменитой «лунной походкой» Майкла Джексона. Лицо у него было сосредоточенное и вдохновенное…

Глава 21

ГЛЮКИ И РЕАЛЬНОСТЬ

— Немец, убитый или даже просто сидящий в своём окопе на севере, уже не мог драться на юге. Мы всегда это понимали. Особенно когда шли бои за Кавказ и за Ленинград.

— В Норвегии тогда стояло почти четыреста тысяч солдат. Можно было перебросить ещё пять-шесть дивизий и раздавить вашу оборону. Это не было сделано, так как приоритетная важность — охрана никелевых рудников Петсамо.

— Правильно. Раздавить — это ещё бабушка надвое сказала, а без никеля Печенги вашей танковой и авиационной промышленности уж точно полный карачун бы настал… Для вас всё было кончено, когда Финляндия запросила мира и Маннергейм отдал своим войскам приказ прекратить огонь.

— Это было в начале сентября. Но мы тогда ещё получали приказы от командира дивизии генерала Дегена: «Все преимущества на нашей стороне… Мы именно здесь должны показать русским, что немецкая армия ещё существует и держит фронт, который для них недостижим». Это и сейчас правда. От Среднего до Титовки у нас были мощные укрепления. Они стоят до сих пор, разве это не доказательство?.. До войны я учился на счетовода. Мне всегда нравились цифры, их узор, похожий на кружево…

— А я до армии был рыбаком. Нас было три брата. Когда началась война, на нашем траулере установили сорокапятимиллиметровые пушки, и он превратился в военный транспорт. Что мы были против ваших боевых кораблей? Но всё-таки почти три месяца возили с Рыбачьего и Среднего раненых, а туда — продовольствие и боеприпасы. Я видел гибель «Пассата». Он прикрывал транспортные корабли и бился один с пятью эсминцами. Весь в пламени, он уже тонул, но продолжал вести огонь по противнику. До гробовой доски не забуду…

— Да. Нам рассказывали об этом.

— Потом я попал в десант, а в нашу «Селёдку» угодила авиабомба, и мои братья погибли.

— Я проектировал укрепления. Всё время считал.

— Моё почтение. — Степан Ильич не подозревал о существовании современного словечка «респект». — Ваши железобетонные огневые точки с бронеколпаками — мечта наших артиллеристов…

— Чем вы вообще воевали? Мы находили ящики от пулемётных лент пулемёта «Максим» образца тысяча девятьсот восьмого года!

— Чем было, тем и воевали. Кстати, вы-то наши захваченные «Дегтярёвы» ещё как использовали!

— О! Пулемёт Дегтярёва — неплохая вещь…

— Правда, что операция по захвату Мурманска называлась у вас «Голубой песец»?

— Да.

— По-русски, учитывая дальнейшее, это прозвучало бы иначе. Немного неприлично, зато точно… Седьмого октября сорок четвёртого мы наступали в составе Девяносто девятого стрелкового корпуса, впервые под прикрытием тяжёлых танков «Клим Ворошилов»…

— Мы в это время находились в составе Второй горнострелковой дивизии.

— Но ведь она была практически полностью окружена и уничтожена!

— Да… Из окружения вышли семь человек. Никого из них я не знал.

Озёра как глаза, налитые слезами. Тишина вокруг такая, словно никогда не кончается минута молчания.

Возле неглубокого входа в траншею, слева, метрах в пятнадцати, восемь высоких булыжных ступеней вниз. Там — вход в неширокое убежище. Два деревянных столба посередине подпирают перекрытие. Плоские сланцевые плиты вместо лежаков. Между ними вода, мёртво отсвечивающая. Ближе к выходу, справа, небольшой железный лист с костерком. Дым уходит наружу прямо через вход. Если стоять, глаза слезятся. Если присесть — ничего.

Здесь кучкуются «ботики» — бойцы-подносчики, которые под огнём противника носят грузы и оттаскивают раненых с опорных пунктов. Название — от шустрых корабликов прибрежного плавания. Туда-сюда, туда-сюда. Путь проходит через открытое немецким огневым точкам плоскогорье перешейка, каждый метр которого на все шесть километров ширины и километр глубины простреливается под разными углами миномётным, артиллерийским и пулемётным огнём. Особенно буйствуют пулемётчики и снайперы на последних шестистах метрах — в Долине Смерти.

Потом говорили, что за три ходки «ботиков» будто бы давали медаль «За боевые заслуги» или «За отвагу». Враньё.

В тёмное время службу «ботиков» правят автоматчики и разведчики частей Северного оборонительного района. В светлое время ходят штрафники.

Группа — восемь человек. Получили грузы, и вперёд. Оружия ни у кого нет, оно бы только мешало. Сначала по траншее мимо землянок, позиций миномётчиков и пулемётных гнёзду мимо дотов и окопов полевого караула, до землянки КПП. С разных сторон — разрывы мин, свистят осколки снарядов и гранита, едкий дым, низкий звук тяжёлых станковых пулемётов, повыше — ручников. Прерывистые линии трассирующих пуль. За КПП — на выбор: можно идти внутри крытой траншеи, можно бежать поверху. Мина или снаряд, попавшие в крытую траншею, травят газами, рвут осколками всех сразу. Если поверху — всё то же самое, но без газов, и воздух кажется вольным, и грохот поменьше, нет подземельной темноты. Пошли поверху? Пошли… Но прежде отмечаются интервалы стрельбы, чтобы по возможности — и по счастью — подгадать в разрез, в промежуток. Здесь прицельно, мягко говоря, постреливают. Как правило, «ботики» погибают на первых ходках, ещё не успев научиться правилам здешнего движения. И все благодарны методичному педантизму противника: «Вот гад, по порядку стреляет».

С позиций немцев всё плоскогорье, несколько наклонённое к Муста-Тунтури, — как на ладони. Появилось движение — хоть группы, хоть повозки, отдельного бойца, дымок над землянкой, огонёк или вспышка выстрела — следуют пулемётные очереди, миномётный или артиллерийский обстрел. Для немцев вся Долина Смерти условно разбита на квадратики, особенно наши пути. В зависимости от того, где ты сейчас идёшь, можешь ждать попадания в голову, живот, ноги. У них — фиксированные прицелы огневых точек. И тут уж как повезёт. Он, сидящий в блиндаже или за стальной призмой с прорезью, либо нажимает на гашетку, либо отвлёкся от прицела, потянувшись за сигаретой, глотком шнапса — большое дело в удобствах…

В «мёртвой зоне» — пакгауз. Отсюда начало всех путей: направо на первый и второй, налево — на третий, четвёртый и пятый ОП. Вершины, западные и южные склоны заняты противником. Кроме того, фашисты имеют выходы и в седловинах, и с господствующих высот, из глубины обороны, сопок «109,0», «Яйцо», «Безымянная», «122,0», «449,0». Груз наш ждут. В первую очередь патроны и гранаты. Известно, что немецкий ОП здесь рядом, через небольшую седловину, — кидают гранаты друг другу в окопы.

Путь на четвёртый ОП. Здесь идёт постоянная, зверски упорная борьба за погранзнак. Он стоит, падает, его опять устанавливают, немцы опять сбивают. Наша земля! Так и стоял-поднимался до тех пор, пока фрицев не погнали. Потом говорили — на всей границе единственный.

Обратно несём раненого. Длинный изматывающий подъём. Снег зернистый, с песком, гравием, осколками, гарью. Санки не скользят. Вдогонку — пулемётные очереди. По траншее в любом случае не пойдёшь с волокушей. Беспорядочный разброс минных разрывов, но хоть гори, хоть вся земля взрывайся, идти и тащить надо. И так до двенадцати ноль-ноль. Теперь обед и до тринадцати ноль-ноль будет тихо. Цепочки и с той, и с нашей стороны к озеру у высотки «Блин». Общий водопой! Как в сказке. Смешно. С часу опять «молотилка».

Каждая ходка выбивает одного-двух человек, иногда половину группы, если очередью накроет. В каждой следующей ходке остатки соединяются в новые группы. За месяц от роты в шестьсот человек остаётся едва отделение. Тогда на «боевую тропу» встаёт новая рота…

— Ты сейчас растеряна, это понятно. Ты хочешь отправить письмо, поговорить с подругой. Это просто. Попроси Букашку. Он где-то в цехе играет с Марусей.

— Маруся — это твоя рысь?

Сознание Тины отчаянно цеплялось за остатки нормального мира, в котором весёлые дети играют с домашними животными. С добрыми кошками и ласковыми собаками. Восьмилетний беспризорник по кличке Букашка и рысь по имени Маруся гоняют бантик в руинах завода на краю бывшей империи. Нормальнее некуда.

— Да, она у меня вроде поводыря. Знаешь, как бывают собаки у слепых? Только мне поводок не нужен, я её и так чувствую. Только она ещё совсем молодая, годик с небольшим, ей играть хочется. А я… ну, в общем, я не очень это люблю. Так что повезло Марусе с Букашкой.

— Понятно… Ну, до свидания, Дезире. До свидания, Федора и Родион.

— Ловец! — окликнула Дезире.

— Я тоже ухожу. Что, Дезире?

— Нет, ничего.

— До свидания, Кристина, — сказал Родион.

Тина даже вздрогнула от неожиданности. К этому моменту она успела решить, что Родион по каким-то причинам вообще не мог говорить. Ошиблась.

Федора помахала пухлой рукой. Дезире промолчала.

— Слушай, — сказала Тина Ловцу, останавливаясь на выходе из коридора в разрушенный цех. — Эта Дезире, которая воображает себя океаном Соляриса, она ведь всё врёт, так? От тяжёлой жизни себе придумала?

— Нет, — сказал Ловец.

— А про письмо к Бяке? Откуда она узнала? Она что — мысли читает?!

— Нет, не мысли. Только желания. Обычно неправильно.

— Но с моим желанием она в точку попала, — возразила Тина. — Я правда хотела бы отправить Бяке письмо, но у нас Интернет — давно медным тазом… А при чём тут Букашка?

— А ты у него спроси.

— М-да-а… — протянула Тина. — Какие все словоохотливые, прямо деваться некуда…

Она вспомнила своих друзей, которые говорили, говорили, говорили… При встречах. В Сети. По телефону. О чём? Расшибись — не вспомнить. А ведь говорили без умолку, и таким важным всё это казалось…

Ловец молчал. На его губах замерла улыбка. Тина взглянула туда, куда он смотрел.

Юная рысь Маруся стояла на толстой балке, высоко под потолком, выгнув спину, как самая обыкновенная кошка, и громко шипела. Внизу приглушённо, с довольно-таки напускной яростью рычал полуволк. Букашка пытался бантиком привлечь внимание Брунгильды, но суке в цеху явно не нравилось. И ни Маруся, ни бантик её не интересовали.

— Собаки! А ну, кыш отсюда оба! — скомандовала Тина, схватила Хильду за шиворот и попыталась тащить в направлении ворот. — Чего Марусю пугаете? Мы скоро придём… Подождите снаружи. Хильда, кыш, тебе говорю! Пожрать здесь не светит. Здесь своя Федора есть…

Хильда с облегчением дала себя вытолкать. Полуволк ушёл сам, сложив клыкастую пасть в отчётливую улыбку.

— Букашка, у тебя, говорят, персональный вай-фай есть? — чувствуя себя полной дурой, спросила Тина.

— Ага, вот тут, — рассмеялся малыш и постучал себя по голове.

«Это такая игра», — поняла Тина. Она помнила: когда в детстве надоедала отцу бесконечными вопросами и просьбами поиграть, он всегда говорил: «Тинка-Буратинка, где у тебя выключательная кнопка?» — «Вот тут!» — и маленькая Кристина показывала себе на живот. «Выключись на пять минут, дай футбол поглядеть!» — говорил папа и пальцем нажимал на воображаемую кнопку.

— А чего тебе надо? — деловито спросил между тем Букашка.

— Письмо отправить подруге.

Тина решила поддержать игру. Раз уж подотчётные ей собаки не дали Букашке побаловаться с Марусей…

— Адрес знаешь?

— Да.

— Тогда говори, что писать.

— «Дорогая подруга Бяка! — с выражением начала диктовать Тина. — Я очень по тебе соскучилась. Я сейчас путешествую по очень красивой волшебной стране вместе с моими друзьями — Ловцом и Букашкой. А ещё у нас здесь две собаки и ручная рысь Маруся… Пока всё… Да! Бяка, пожалуйста, позвони маме тёти Сандры, телефон такой-то… — В памяти чётко высветился номер, случайно подсмотренный на дисплее. — Скажи, у нас всё хорошо, пускай не волнуется… И подпись, Букашка: любящая тебя подруга Кристина».

Продиктовала адрес — и они с Ловцом снова вышли на солнечный свет. Сели на рельсы друг напротив друга. Тина сорвала лиловую кисточку чертополоха.

— Как пахнет! А я и не знала, — удивлённо проговорила она. — Сильно и нежно. А вокруг колючки…

— Запросто, — согласился Ловец.

Пришла Хильда и положила тяжёлую голову Тине на колени. Полуволк в руки не давался, смотрел искоса, но не зло, а с каким-то более сложным чувством.

— По-моему, ему тоже хочется, — заметила Тина.

— Всем хочется, — сказал Ловец.

— Объясни: ну вот как это всё может быть?! — Тина запустила обе руки в волосы и сильно дёрнула вверх. На мгновение её глаза стали раскосыми, как у рыси.

Ловец улыбнулся, потом снова стал серьёзным.

— На самом деле всё довольно просто. Это место… эта земля… она, чтобы выжить, завела себе нас. Ну вот как некоторые животные отрастили себе когти, клыки, рога…

— Значит, вы — клыки и когти?

— Да. Ещё какие.

Тина вдруг спросила почти с обидой:

— А мягкие лапки? Тёплые и пушистые?..

— Ты даже представить себе не можешь…

— Почему же? Могу, — сказала Тина, вспомнив игру Каменщика. Он ведь в самом деле играл, а не в машины валунами швырялся. Она тихо спросила: — Вы — люди?

— Как тебе кажется, я — человек?

— Ты и Федора — вроде бы да, а вот Каменщик… Вещь… Художник — не знаю… Дезире — вообще жуть…

— Её всегда либо жалели, либо боялись. Поэтому она такая.

— Какая?

— Она считает, что лучшая защита — нападение. Не видит другого выхода.

— А ты — не такой?

— Мы — часть… как объяснить… системы, матрицы, паутины, — сказал Ловец. — Она новая, но родилась-то от старой. Мы можем жить или умереть только вместе с ней. А умирать не хочет никто.

— Но откуда берётся всё это?.. Этот Зов… В нём всё дело?

— Нет. Сюда приходят те, кто УЖЕ не вписывается в ту паутину, в которой живёшь ты, твои родители. Зов только помогает им найти направление.

— Что отличает одну систему от другой? — подумав, спросила Тина. — Ваши способности?

— Нет. Опять же — направление движения.

— Да объясни толком наконец! — крикнула Тина, убедившись, что Ловец не собирается продолжать.

Из-под ворот вылез Букашка и вприпрыжку побежал к ним, крича на бегу:

— Тина, Тина, Бяка уже ответила тебе!

— Ну и что же она пишет?

Тина с трудом подавила досаду. Но не обижать же малыша, тем более что она уже ввязалась в его игру.

— «Тинка, как хорошо, что ты нашлась! — чуть задыхаясь от спешки и глядя куда-то внутрь себя, заговорил Букашка. — Только что за чешуя про волшебную страну, я что-то не догоняю? Ты что там, кайфуешь вместе с Кириллом? Смотри, осторожнее, прошу тебя. У нас всё в шоколаде. Все — и Макс, и Витёк, и Снежанка, и другие по тебе очень скучают и передают приветы и чмоки в щёки. Возвращайся скорее! Бабульке я позвонила, та челюсть еле поймала. Неужели и мы такие будем? Твоя Бяка». Вот! Я молодец?

Тина медленно обернулась к Ловцу.

— Он не мог знать, — пробормотала она. — Это что — настоящее письмо… от Бяки?

— Да, — сказал Ловец.

— Бу-каш-ка, ты мо-ло-дец… — по слогам выговорила Тина.

— Ого-го! Я — молодец! Собаки! Маруся! За мной! В атаку!

И малыш побежал вдоль полуразрушенного забора, сбивая подобранной палкой ромашки и созревшие головки чертополоха.

Ночевали в давно покинутом хозяевами, но явно обжитом кем-то ещё бревенчатом доме. В нём имелись широкие деревянные нары с полосатым матрацем, которые Ловец называл логутом. Зато не было двери.

Всю как бы ночь Тина плакала. То отчаянно, то тихо и безутешно. Ловец молчал рядом. Хильда приходила с улицы, тяжело и громко вздыхала, обмахивала обоих пушистым хвостом и снова уходила в прозрачный золотистый свет, где ждал её полуволк.

— Ну хоть бы попытался утешить, что ли! — в конце концов разозлилась Кристина. — Даже Брунгильда, и та…

— Что ж тут сделаешь… Тут уж либо — либо, — сказал Ловец. Притянул Кристину к себе, поцеловал и сразу же отпустил. Его губы пахли цветком чертополоха.

Кристина повозилась, поудобнее устраиваясь в глубине логута, и уснула, свернувшись калачиком. Ловец накрыл её вытертым ватным одеялом, потом вытянулся рядом, заложив руки за голову.

Глава 22

РАСКОЛ

Монморанси взорвался истошным лаем. Потом замолчал. И наконец снова загавкал, но уже в иной тональности — размеренно и уважительно.

«Гля-ди! Гля-ди! При-шёл! При-шёл!»

Александра искренне скучала по вороватой Брунгильде и не слишком жаловала Монморанси. Однако иногда ей казалось, что фокс был очень близок к возможности говорить членораздельно и разумно. Она сняла с костра чайник, воспользовавшись вместо прихватки шерстяным носком, и разогнулась поглядеть, в чём дело.

Иван Иванович Порядин уже усаживался на бревно у костра. Опёрся на колени локтями, свесил кисти и замер в этой позиции. Как будто отдыхал после смены на заводе.

— Кофе хотите? — спросила Александра. — С коньяком? У нас ещё на донышке булькает…

— Очень хочу, — сказал Порядин.

Александра подала кофе в высокой термокружке Барона. Барон стоял рядом и смотрел на огонь.

Кроме них троих, у костра никого не было. Соболь сидел с Мариной, регулярно пытаясь говорить с ней. Кирилл прятался от всех в «Патриоте». Алла то ли дремала в их с Кристиной опустевшей палатке, то ли бродила где-то неподалёку. Только Виталик, как всегда, маячил на краю поля зрения, внимательно наблюдая за происходящим между взрослыми.

— Я прошу вас сегодня же собрать всех своих людей, свернуть лагерь и переселиться в гостиницу, — сказал Иван Иванович, обращаясь к Александре.

Барон сделал вывод, что Порядин считал руководителем группы именно её. Поискал внутри ущемлённое самолюбие, не нашёл. Только незаконченную и непонятную фразу: «Да пускай себе что угодно, лишь бы…»

— Вам это не будет ничего стоить. В денежном плане, — уточнил Порядин.

— Почему переселиться? — спросила Александра. — Что ещё произошло?

— К военным подтянулись подкрепления из Печенги и Полярного. Завтра начнут операцию по зачистке. Разумно, чтобы все гражданские лица находились в это время в одном месте. Тем более у вас дети… Таково распоряжение Полковника, но я к нему присоединяюсь. Гостиница — идеальный вариант.

— Да что и кого же, в конце-то концов, они будут здесь «зачищать»?! — не удержался Барон. Над левым глазом у него задёргалась жилка.

— Всё, что найдут, — вздохнул Порядин. — Всё чужеродное, опасное, не вписывающееся в здравый смысл. Зелёных человечков и снежных людей — обязательно. Говорящих рыб и прыгающие деревья. Самодвижущиеся лодки и самокатящиеся камни. Потом все останки отдадут учёным — пусть те на досуге разбираются… Безопасность и спокойная жизнь людей, экономика и развитие края, интересы страны и государства в целом — это приоритеты. Я ответил на ваш вопрос?

— Эдит и Зинаида не согласятся сидеть в гостинице, когда… — начала Александра.

— А вы разве не знаете? — удивился Иван Иванович. — Мужчина-уфолог исчез два дня назад. Француженка ранена…

— Как это произошло?!

— Уфолог просто растворился в воздухе. В самом прямом смысле. Беззвучно и без каких-либо спецэффектов. Эдит, которая в последнее время ходила за ним буквально по пятам, была тому свидетелем. Отваги нашей француженке, как вы знаете, не занимать, поэтому она с гневным воплем кинулась туда, надеясь как-то помочь и, может быть, вытащить уфолога из ловушки. Её отбросило, шибанулась об камень, результат — сотрясение мозга, в двух местах сломана правая рука, ключица и три ребра, вывих лодыжки…

— Какой ужас! — воскликнула Александра.

— Да уж. Состояние мадемуазель далеко не блестящее, но она держится молодцом и только и беспокоится о пропавшем уфологе… Как вы понимаете, от всех этих происшествий настроение уфологов, гринписовцев и зарубежных гостей существенно изменилось…

— То есть вы хотите сказать, что они повесили сушиться своё европейское миролюбие и поддерживают идею военной «зачистки»? — недоверчиво уточнила Александра.

— В общем, да. Но единодушия, конечно, нет. Мнения разделились. Француженка, естественно, рвёт и мечет, но она капитально выведена из строя…

— Аркадий каким-то образом всё же исполнил свой психопатический план, — заметил Барон. — Принёс личную искупительную жертву. И тоже в голосовании не участвует…

— Точно, — кивнул Порядин. — Шведы и москвич-переводчик кипят негодованием и жаждут мести за искалеченную нечистью Эдит. Уфологи деморализованы исчезновением коллеги…

— Американцы, наверное, тоже «за»? — предположила Александра. — Хотя… если вспомнить, как они в своей фантастике обычно показывают военных…

Порядин покачал головой:

— Американцам нет дела ни до кого, кроме самих себя. Они только и спрашивают: когда их отсюда вывезут? По их мнению, военная операция может и подождать. Главное дело всех — обеспечить безопасность граждан США. Эстонец и норвежка — против.

— Эти-то почему?!

— Не могу знать. Но — категорически. Тельма повторяет на четырёх языках одно и то же: «Не трогайте! Не трогайте!» За последние сутки выучила это даже по-русски. Я сам слышал…

— А вы-то что же, Иван Иванович?

— Я всегда на стороне законности и правопорядка… В общем — переселяйтесь скорее. Там, в гостинице, если пожелаете, сможете примкнуть к любому лагерю, написать плакат, организовать митинг у постели Эдит… Хотя есть шанс, что в результате масштабной операции удастся хоть что-нибудь узнать о судьбе пропавшей девочки… Ч-чёрт! Засиделся я с вами… Совершенно же нет ни времени, ни сил…

Александра вдруг проговорила вполголоса:

— Послушайте, Иван Иванович… давно хочу вас спросить: этот выпускник философского факультета кем вам приходится?

— Единоутробный брат. Старший. Отцы у нас разные…

— Это видно, — заметил Барон.

— Всюду раскол, — проводив глазами Порядина, усмехнулся Барон.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовалась Александра.

— Я был в деревне. Не успел рассказать тебе об ужасах, Порядин опередил… Эдит жаль, конечно, но в каком-то смысле, может, и хорошо, что её временно вывели из строя. Уж очень она… бескомпромиссная. А уфолог, мне почему-то кажется, ещё выплывет… Так вот, про деревню. С утра поп в церкви произнёс проповедь. Как я понял, что-то такое во славу нашего оружия. Типа, благословляю солдатиков на изведение нечисти. Часом позже на резном, высоком, как ты помнишь, крыльце храма появился местный Лютер…

— Какой ещё Лютер?!

— По-здешнему — баба Клава. Очень набожная тётка и харизматичная, её последователи здесь — что-то вроде секты, довольно сплочённой…

— Господи, — точно отгораживаясь от ещё одной напасти, зажмурилась Александра. — Только местного «Аум Синрикё» ещё не хватало…

— Нет-нет, никаких газовых атак и террористического уклона… Так вот, она поднялась на крыльцо и неоднократно прокричала что-то вроде: «Солдаты, уходите! Обидите малых сих, Бог вас покарает!»

— Малых сих? Кого она имела в виду?

— Бог весть, но в приходе естественным образом начались брожения… Секта бабы Клавы ведёт пропаганду в войсках…

— Бред какой-то! — пробормотала Александра.

— Не без того… Так мы будем эвакуироваться в гостиницу?

— Разумеется. Собирай свою машину, а я помогу Соболям упаковаться и снять лагерь.

— Я пойду с тобой.

— Не надо, это опасно. Я исчезла, меня наверняка искали, я девчонка и вообще. Тебя никто не знает, издалека ты выглядишь совсем взрослым и довольно опасным. Вдруг они выстрелят?

— Я пойду с тобой.

— Но мне ведь ничего не угрожает. Я им всё объясню, и мы потом встретимся. А ты должен поговорить с Дезире…

— Я пойду с тобой.

— В конце концов, там мои родители, брат. У меня нет никаких ваших заморочек. У меня только информация. Я возвращаюсь к своим.

— Я пойду с тобой.

— С тобой невозможно разговаривать!

— И не разговаривай. Пошли.

— Тогда я тебя немножко очеловечу. Не сопротивляйся, так надо.

Самый обыкновенный туман уползал вверх по ущельям. Небо над морем походило на розовую наволочку с далёким рядом белых пуговиц-облаков. Пара воронов играла над прибоем в воздушных потоках. Дорога ёжилась — она была не слишком приспособлена для передвижения тяжёлой военной техники…

Рации по-прежнему не работали, так что связь должна была осуществляться с помощью ракетниц — благо их имелось в избытке. Места тоже были расписаны заранее для каждого взвода — брошенная деревня, развалины хутора на взморье, старый завод, депо, окрестности аэродрома… Полковник прикидывал, что ещё не учтено, что следует исправить перед началом операции. Потом, естественно, выяснится ещё десять раз по десять неувязок, но это уже придётся решать рабочим порядком…

Они вышли на дорогу из скального каньона, в котором текла форелевая речка, обмелевшая по июльскому времени. И встали на мосту, в таком месте, где их никак нельзя было объехать. Над ними летали большие стрекозы. Они держались за руки.

Движение колонны замедлилось, потом остановилось.

Полковник узнал девочку, он видел её фотографии, которые распечатывались для поисковых групп. Юноша, который стоял рядом с ней, выглядел как мирный инопланетянин из старых фантастических фильмов. На голове у него был венок из тысячелистника и колокольчиков.

— Стойте! — крикнула девочка и протянула вперёд свободную руку.

Все и так стояли.

Полковник опомнился, высунулся наружу и заорал и мегафон:

— Девочка, подойди сюда! Тебя доставят в посёлок! Там тебя ждут твои родители! Они очень волнуются!

— Отмените всё! — крикнула Тина. Почему-то её голос слышался звучнее мегафона Полковника. Наверное, в каньоне была особая акустика. — Вернитесь в посёлок! Вы не можете воевать с ними!

— Почему это — не можем? — Кажется, вопрос задал командир первого взвода.

Тина ответила ясно и громко:

— Потому что они — ДЕТИ!

Полковник похолодел.

После околоцерковного скандала в посёлке он вообще-то догадывался, что во всём этом деле просто обязана обнаружиться какая-нибудь подобная закавыка. Но такое…

Кстати, старик-генерал предупреждал его. Девочка наверняка не врёт, противник притворился детьми. Ну и что теперь прикажете делать?

Вот такой никак не предсказуемый и ни на чём не основанный абсурд — самая смерть для военной операции!

— А это точно был не Вальтер? Ведь военные-то с ним не знакомы…

— Да нет, Вальтер тут ни при чём. По агентурным данным, полученным от Игоря, немцы сейчас где-то на крайнем севере полуострова. Это был какой-то совершенно отдельный юноша. Непонятно откуда взявшийся и непонятно куда девшийся после.

— Ты его видела?

— Да, буквально несколько минут. Удивительное зрелище. Они держались за руки. У них были одинаковые глаза. Суок и наследник Тутти нашли друг друга после долгой разлуки. Я аж прослезилась…

Александра и Барон сидели за столиком в ресторане «Лосось». Вокруг на нескольких языках возбуждённо гудели «гражданские лица».

— Жаль, меня там не было…

— Тебе тоже любопытно взглянуть на наследника Тутти?

— Нет. Я никогда, даже в юности, не видел твоих слёз. Все другие девчонки, чуть что, принимались реветь, а ты… Ты была у Соболей?

— Да, слава богу, Марина полностью оправилась. Бодра, агрессивна, хлопочет. Мгновенно вспомнила язык и как-то договорилась с американцами о совместных действиях.

— Ей что, американский консул понадобился?! — В уме Александры пронеслось несколько вполне фантастических предположений.

— Нет, консул ей без надобности. Они все вместе осаждают Порядина и военных — требуют немедленной переброски на «материк».

— Да военные, по-моему, сами в растерянности…

— Их можно понять. К тому же их главный, кажется, куда-то смылся.

— В Москву? В Мурманск?

— Похоже, нет.

— А что Кристина? Где она сейчас — ты знаешь?

— Тину затребовала к своему ложу Эдит. Уже второй час идёт совещание. Посторонние не допускаются. Зинаида в пух и прах рассорилась с Альбертом. Она почему-то винит француженку в исчезновении Аркадия.

— Раскол продолжается?

— Ещё как…

За прошедшие дни Альберт потемнел и заострился лицом, только глаза горели лихорадочно-ярко. Постоянное возбуждение и недосып давали себя знать.

Полковник старался казаться спокойным.

— Послушайте, но в Арктике, по новым прикидкам учёных, до тридцати процентов мировых запасов нефти и газа. Вопрос, кому и на каких юридических основах они будут принадлежать, в общем-то ещё открыт. Вы разумный человек и должны понимать, что государство не может этот вопрос игнорировать и должно заранее достойно подготовиться к сколь угодно острой его постановке. Ведь не секрет, что все последние десятилетия у нас не валовой продукт, а сплошная продажа нефти и газа… Можно как угодно относиться к этому факту, но другой экономики у нас с вами на сегодняшний день просто нет…

— Ну так сколько же нефти на душу населения нужно человеку для счастья?! — воскликнул Альберт. — Или там нефтедолларов? Да нисколько, потому что быть счастливыми люди научились задолго до нефти. А вот сколько человеку нужно любви? Даже не для счастья, а чтобы хоть вообще оставаться человеком?.. Нельзя без любви вырастить ребёнка! Без любви можно вырастить только чудовище — что мы с вами как раз и наблюдаем здесь и сейчас. Их лишили не нефти, а любви, и вот что вышло! Что ещё должно с нашим государством стрястись, чтобы оно наконец задумалось о приоритетах?!

Полковник брезгливо поморщился:

— Простите, но если мы будем всё переводить в эмоциональную плоскость, то весь пар спустим в гудок. Я — военный человек. Для меня есть такие понятия, как государство, интересам которого я присягал, и приказ. Может, потом, когда я выйду в отставку…

— А вы не боитесь недооценить «эмоциональную плоскость» бытия и «выйти в отставку» прямо сейчас? — усмехнулся Альберт. — Причём не по воле командования или государства, а просто по случаю, вместе со всем человечеством или, по крайней мере, севером Евразии?

— Что вы имеете в виду? — насторожился Полковник и вмиг стал похож на крупную охотничью собаку.

Но Альберт, мрачно ссутулившись, уже уходил прочь.

Небо плакало. По поверхности небольшого пруда во дворе завода как будто шаловливо шлёпали сотни крошечных детских ладошек.

— Дезире, ты сама понимаешь — мы должны уйти. Уйти на север.

Дезире сидела на старом рассохшемся стуле под бетонным козырьком и слушала дождь. Маруся, растянувшись во весь рост, лежала у её ног и лениво шевелила длинными лапами, втягивая и снова убирая острые когти. Ловец, как всегда, стоял.

— Почему? — спросила Дезире. — Мы можем драться. И даже победить, если повезёт. Зачем нам уходить?

— Если мы уйдём, они не станут нас преследовать. Там совершенно безлюдные места, где ещё долго никто не появится. Есть надежда…

— Ловец, ты не хуже меня знаешь, что человеку, который здесь родился, не стоит на что-то надеяться…

— Уходить — это плохо. Но всё остальное, что может быть, — значительно хуже и страшнее.

— Пускай все сдохнут! — сказал Жук. Он сидел на корточках и чертил по земле щепкой. — Никого не жалко. Все гады!

— Дезире, я умоляю тебя, — сказал Ловец и внезапным плавным движением опустился на колени. Маруся вскочила, подошла к Ловцу и обнюхала его уши.

— Зачем он? — прошептал Букашка, обращаясь к Феодору (тот сегодня щеголял в просторном бархатном пиджаке явно мужского кроя). — Она же не видит…

— Она слышит, откуда звук идёт, — объяснил Феодор.

— Ты, Ловец, умоляешь? Меня?.. — Ровный голос Дезире слегка дрогнул. — Ради чего? Что тебе эти люди? Они вышвырнули нас из своего общего дома, как мусор, который ни на что не пригоден…

Жук злорадно рассмеялся:

— Вот мы им теперь и напомним!

Ловец продолжал:

— Среди них, между прочим, твоя родная сестра…

— И что? Она росла в семье, которая отказалась от меня, даже не потрудившись взглянуть. Она едва не рехнулась от страха, мельком увидев моё лицо. И при таком раскладе я должна млеть от родственных чувств?.. Кстати, Ловец! На севере ведь всё время сильные ветра, а спрятаться негде! Как же ты…

— Я выдержу. Дезире!

— Ладно. Пусть будет компромисс. Мы уйдём. Но не все. Кто-то останется. Я думаю, Каменщик… и ещё кто-нибудь… И если эти люди всё же решат нас преследовать… ты же понимаешь, что мы об этом узнаем? Тогда подадим знак оставшимся и… Ты согласен, что это будет честный шанс для всех?

— Согласен, Дезире. — Ловец встал и склонил голову.

Маруся громко заурчала, дружелюбно ткнула его лбом, приглашая поиграть, и потёрлась мускулистым боком о его колени. Юноша пошатнулся и сделал шаг назад.

Глава 23

ЗАТИШЬЕ

Тишина — как музыка…

Папоротники, камень, роса на паутинке… Солнечный луч, прошедший сквозь дырочку в уже багряном осиновом листе и оттого окрасившийся в нежно-розовый цвет…

Всё, что кажется плотным и твёрдым, на самом деле такое же пустое, как этот солнечный луч. Это Ловец говорит. Ловец умный, он книжки читал. Там написано, что всё состоит из очень маленьких частичек, а между ними ничего нет, как в космосе, где от звезды до звезды свет годами летит через пустоту. Раз так, всё должно было бы проникать одно сквозь другое, но между частичками действуют силы, которые этого не допускают…

Ловцу, конечно, видней. Каменщик книжек не читает, даже тех, где про камни написано. Про другое ему не интересно, а про камни он всё знает и так.

С расстояния Каменщик похож на самого обыкновенного подростка, но вблизи иллюзия пропадает. Нет, у него не растут на коже роговые чешуи, и на каждой руке — вполне пять пальцев, а не четыре и не шесть. И глаза, как два кружка бирюзы. Пожалуй, даже красивые. Но вот выражение этих глаз, общая мимика, неуловимая аберрация черт… В общем, такого у людей не бывает. Это странно и необычно, а потому и пугающе. Только Ловец с Художником его не боятся. Потому что сами такие же.

Глаза Каменщика становятся особенно похожими на полированную бирюзу, когда он садится перед скалой и начинает в неё смотреть. Именно так: не на скалу, а в неё. Внутрь. Тогда у него расплываются зрачки, а скала делается полупрозрачной, точно волокнистый кисель. Постепенно взгляд Каменщика проникает всё глубже, он видит трещины, по которым сочится вода, а за ней от поверхности тянутся корешки. Корешки ползут медленно, но на фоне неспешной жизни камней поспевают чуть ли не бегом.

Наблюдать за их ростом Каменщику неинтересно. Он путешествует дальше, туда, где наслаиваются разные породы скал, а в них тянутся цветные рудные жилы и смутно мерцают кристаллы, заключённые в шершавые желваки. Здесь ему дышится легко и спокойно. Когда-то он лишь наслаждался узорами скальных глубин, потом выучился их изменять. В итоге люди то забрасывали внезапно иссякшие выработки и карьеры, то обнаруживали нечаянные богатства в оползнях, случившихся на заднем дворе. Каменщику было всё равно.

Одно время ему нравилось отслеживать подземные коридоры, тянувшиеся к вершине большой трещины. Кто их проложил и когда — Каменщик не имел никакого понятия, да его это и не волновало. В тех коридорах было много людей. Молчаливых и неподвижных. Когда-то все они двигались и говорили, но потом пропитались соками земли, перестали двигаться и обратились в камень. Вместе с одеждой, на которой ещё можно было различить тёмные и светлые полосы. Каменщик удивился этому, но мимолётно. Наверно, решил он, люди пробивали свои коридоры, стремясь к сплетению земных сил, некогда разорвавших неподалёку пласты. Трещина уходила прямо вниз, туда, где всё плавилось. В первый раз забравшись сюда, Каменщик почувствовал себя пловцом, который, оказывается, до сих пор барахтался на мелководье, а здесь под ногами была настоящая бездна. Из любопытства он дважды совался туда, но оба раза отступал. Напряжение сил, пронизывавших недра, оказалось чересчур велико даже для него. У земли — в смысле, у всей Земли — были свои вены с артериями, и здесь билось одно из сердец.

Полосатые люди, похоже, хотели пить силу непосредственно из этого сердца, но не справились, и она обратила их в камни. Что случилось бы с ним самим, вздумай он подойти слишком близко, Каменщик просто не знал. Не то чтобы он боялся, нет. Ему было, пожалуй, без разницы. Просто камни, сквозь которые ему так нравилось скользить, ещё не всему его научили. Поэтому в бездну он пока не стремился.

Худенькая француженка помещалась на сдвинутых кроватях, утопая в подушках и одеялах, которые Альберт натащил со всей гостиницы. Загипсованная рука важно возлежала поверх всего на какой-то распорке.

— Я похожа на чучело? — спросила Эдит и улыбнулась Кристине.

Тина ответила честно:

— Вы похожи на королеву на троне.

— Есть две стороны вопроса, — перешла к делу Эдит. — Чего они хотят? И что они могут?

Тина ответила быстрее, чем Альберт успел перевести.

— Хотят, чтобы их оставили в покое.

— Ты должна понимать, что в сложившихся обстоятельствах это уже невозможно, — вздохнула Эдит. — Как только я отсюда выберусь, я подниму все известные мне сообщества и организации, включая ЮНЕСКО. Но Россию, желающую осваивать свою собственную территорию, никто не сможет остановить…

— В лучшем случае сделают резервацию, как для индейцев в Америке, — предположил Альберт.

Эдит покачала головой.

— Не успеют, — сказала она. — Да и побоятся. Индейцы на тот момент — это было, как ни крути, прошлое континента. А здешние ребята… Что они такое? Куда направлен вектор и что будет завтра?

Маховик государственной машины раскручивается неспешно. Особенно в тех случаях, когда следовало бы поторопиться. Но если уж он взялся набирать обороты и тут выясняется, что под него что-то попало… Или кто-то…

«Не успеют», — колоколом отдалось в голове у Кристины.

— Чтобы попытаться хоть что-то предпринять, — говорила Эдит, — я должна знать как можно больше…

— Я должна знать…

Это было не эхо. От дверей шагнула Зинаида.

Альберт сделал такой жест, как будто хотел заслонить Эдит собственным телом. Француженка досадливо повела здоровой рукой.

— Сядьте куда-нибудь, Зинаида. И, ради всех святых, не пугайте девочку своим космическим экстремизмом.

— Чья бы корова мычала… — вполголоса буркнула Зинаида. Дескать, чего ещё ждать от гринписовцев. То они лезут под пули, спасая китов, то оказываются с переломанными костями на гостиничных подушках вообще неизвестно из-за чего. И хорошо ещё, что на подушках.

— Кристина, — через Альберта повторила Эдит, — расскажи мне, пожалуйста, как и откуда они сюда попадают.

— Из самых разных мест, — ответила Тина. — Зов действует только на тех, кто… Я не знаю, как сказать… В фильмах их обычно называют мутантами, но, по-моему, это как-то неправильно… Их приводят проводники. У них самих всё по виду нормально, но они тоже… не очень ладят с этим миром. Они… Да вы же ведь помните Жука и Букашку? Ну, тогда, на бензоколонке? Тётя Сандра их ещё… Жук — он беспризорник, жил на улице, как ваш Гаврош. Он — проводник. А Букашка вроде как чувствует радиоволны. Они для него типа как нити в пространстве. Он их слушает и спокойно разбирает, о чём гудит каждая нить. Я, может, плохо объясняю, но, в общем, для Интернета ему компьютер не нужен. И так может прислушаться и прочитать любое письмо, а может ниточку подёргать — и передать… Какой-то прямо человек будущего…

Кристина беспомощно улыбнулась, а взрослые невольно задумались, какого шороху в Сети — и не только в Сети — мог бы наделать этот малыш, если бы вдался такой целью. Если? Чего доброго, тут как с летящим на нас астероидом. Не «если», а «когда»…

— Ты сказала, Жук — беспризорник. А этот Букашка, он кто? Где они познакомились? Как возникает эта общность с проводником?

— Букашку Жук нашёл на вокзале. Тому было всего четыре года, он потерялся. Жук взял его к себе, перебрался в другой город, прятал от милиции, чтобы не забрали в приют…

— То есть всё это время Букашку ищут? Или теперь уже, скорее всего, оплакивают родные?! — ужаснулась Эдит. — Какой кошмар!! Надо обязательно попробовать их разыскать! Ему было четыре года, значит, он способен многое помнить — имена родителей, улицу, где жил, какие-то приметы…

Кристина покачала головой:

— Жук думает, что Букашку не потеряли, а бросили, как его самого. Его ведь когда-то мамка привела на вокзал… — (Выговорить «мать» или «мама» у Кристины не повернулся язык, точным словом показалось именно «мамка».) —…посадила на скамейку, купила ему булку, а сама села на поезд и уехала. С тех пор он вообще никому не верит…

— Ужасно, ужасно. — Эдит прикрыла ладонью глаза. Может быть, ей вспоминались аналогичные случаи, имевшие место в цивилизованной Франции. Там ведь тоже очень разные люди живут.

Зинаида воспользовалась паузой и спросила:

— От выстрела Аркадия действительно кто-то погиб?

— Да, — ответила Кристина. — Его звали Жадина. Ему было двенадцать лет. Он собирал всякие вещи. Пуговки, фантики, всё что угодно. Раньше он жил в канализации.

— А что он делал среди датчиков и ловушек?!

— Он следил за вами, чтобы подобрать или даже украсть красивые упаковки, которые могли бы остаться после вашего пикника. Жадина перед вылазкой говорил об этом другу. Когда всё случилось, тот унёс Жадину и похоронил на берегу моря. Теперь там бывает сиреневый туман…

Зинаида закрыла лицо руками. Эдит прямо на глазах постарела на несколько лет.

— Мы все вместе убили этого ребёнка, — после долгого молчания проговорила она. — Искупление принял Аркадий. Это очень по-русски. Хотя бы ради него надо сделать всё, чтобы остановить дальнейшее…

— Аркадий был прав, — сказала Кристина. — Среди них есть такие, кто хотел отомстить. И сейчас хочет. Как я понимаю, не только за смерть Жадины… Вообще…

— Зинаида, у вас есть дети? — внезапно спросил Альберт. Голос был шершавый, как наждак.

Женщина отрицательно помотала головой.

— И у меня нет, — продолжал он сквозь зубы. — И у Эдит тоже… О! Мы очень развитая цивилизация. Мы научились очень многим ловким вещам. Расщеплять атом, строить луноходы и нанороботы, которые ползают по кровеносным сосудам. Мы, взрослые, даже обучились быть одинокими и не умирать от этого! Но при этом, кажется, потеряли одно, зато основополагающее для выживания вида умение — выращивать своих детей!

— Там есть одна девочка, — сказала Кристина. — Её зовут Вещь. Её не теряли и не выбрасывали. Она жила с родителями. Потом ушла…

— Вот именно, — как будто даже обрадовался Альберт. — Если дети у нас всё-таки случаются, мы умеем неплохо обеспечить их. Не только самым необходимым, но и массой всякого лишнего. Барахлом, развлечениями, информацией, впечатлениями… и прочими суррогатами нашей любви. Но мы разучились воспитывать их в семье, причём так, чтобы им хотелось и они имели надежду, выросши, быть не такими одинокими, как мы сами…

В этот момент Зинаиде почудилось странное. Недотёпа Аркадий не просто исчез, он как бы отчасти вселился в Альберта, определённо переменив лощёного москвича. Уфологиня потрясла головой, гоня наваждение.

— Кристина, что они могут? Если разозлятся или если их загонят в угол? Если их всё-таки попытаются уничтожить?

…Не «если», а «когда». Астероид переворачивался в пространстве, меняя орбиту. У него на боку всё чётче проявлялось имя нашей планеты…

— Я не знаю наверняка, — подумав, медленно выговорила Тина. — Но мне кажется, если их уничтожить, здесь и далеко вокруг просто ничего не останется. Разве что камни. Да и то я не уверена…

— Интернет очухался, — сообщил Кирилл Тине, заглянувшей к нему в «Патриот». — Могу что-нибудь про твоих кошмариков посмотреть.

Свернувшийся клубочком на сиденье Монморанси вскочил и сунул мордочку ей в ладонь.

— Как ты думаешь, он скучает по Брунгильде? — спросила Тина.

— Уверен, она-то по нему не скучает, — усмехнулся Кирилл.

— Это точно, — согласилась Тина. — У неё там такой Белый Клык… Он за двоих храбрый и жратву здорово добывает. А насчёт Интернета… Пусти в почту, если не жалко, я Бяке письмо напишу. А этих… кошмариков… их «в контакте» вряд ли найдёшь. У них у всех клички, которые явно уже здесь… Хотя погоди! Вот Федора-Феодор, ну, который придумал Зов. У него способности были и раньше, и он это… то мальчик, то девочка…

— Гермафродит?

— Ну да. Попробуй пошарить…

— Нашёл, — сказал Кирилл. — Прикинь, какая-то психологиня рассказывает об интересных случаях из практики. Типа художественные очерки, но уж больно здорово совпадает! Вон, смотри — интернат для сирот, заведующая Клавдия Николаевна… и ребёнок-гермафродит в числе её подопечных.

— Точно! — воскликнула Тина. — Клавдия Николаевна — это ж баба Клава, у которой секта в посёлке! Она проводником Федоры была! Дай я прочту…

— Там про Федору почти ничего нет. Зато, кажется, есть про этот Зов.

— Ну хоть что-то…

— Клавдия Николаевна, — осторожно перебила я. — Я не сомневаюсь в том, что за последние девять лет жизнь воспитанников вашего интерната благодаря вашим усилиям стала более наполненной и интересной. Но вряд ли вы пришли сюда рассказывать о своих достижениях…

— Ой, да, простите, пожалуйста. — Она судорожно обмахнула под носом скомканным платочком, снова зажала его в кулаке, кулаки спрятала между колен, до предела натянув юбку неопределённо-бурого цвета. — Последнее время у нас такое творится, что я и говорить боюсь, за старое цепляюсь…

— Клавдия Николаевна, расскажите, пожалуйста, поподробнее, что именно творится в вашем интернате последнее время. С чего всё началось?

— Началось всё с того, что Зиночку Боковину забрали, — быстро сказала она.

— Куда забрали Зиночку? Кто?

— Родители забрали. Понимаете, она заболела. Тяжело очень. Пневмония, да неё с рождения с почками неладно. В общем, врач сказал, что пятьдесят на пятьдесят… Да вы ведь, наверно, не знаете, что интернатские дети, если что серьёзное, как мухи мрут. Где домашний выживет, интернатский точно умрёт. Мне один умный человек сказал — это оттого, что жить им незачем. И, знаете, верю. Потому что сама каждый день вижу…

Так вот, проводили мы Зиночку в больницу, я поплакала, попрощалась с ней мысленно. И вдруг на следующий день с утра приходит в интернат женщина. Где, говорит, Зиночка? Я — её мать…

— Клавдия Николаевна, но ведь вы говорили, что у вас интернат для детей-сирот…

— Ну, это так называется. Какие сейчас сироты? Редко-редко когда и вправду никого нет. Обычно либо отец, либо мать есть, а то и оба вместе — живёхоньки, здоровёхоньки, да только знать не желают собственного ребёнка. Кто ещё в роддоме отказался, кто потом сдал, когда ясно стало, что больной, а кто и сам такой жизнью живёт, что не приведи Господи! Куда там ребёнку!

Так вот, я, конечно, сперва ей не поверила. Потом стали проверять — всё сходится. Откуда вы, говорю, узнали? Для Зиночки-то это третий уже интернат. А она мне: да так, говорит, сердцем почувствовала.

Ну что будешь делать, хуже, думаю, уже не станет, стала объяснять ей, как до больницы доехать. Тут вдруг мужик появляется, забулдыжный такой, шапочка с помпоном, а из кармана бутылка торчит. Подайте, говорит, сей же час мне мою Зину, потому как я её единокровный отец. Точно так и сказал.

У меня, знаете, глаза на лоб полезли. Тут супруги друг друга признали, прослезились на радостях. Она у него на груди рыдает: в больнице, мол, наша Зиночка, не ровён час помрёт. Он, солидно так, по спине её хлопает: ничего, дескать, Марина, теперь у нас всё на лад пойдёт, и сами выправимся, и Зину на ноги поставим. Я хоть и обомлела, конечно, но всё же на бутылку киваю. Которая в кармане у него. Он вдруг аж затрясся, хвать её за горлышко, да и хрясь прямо об пол. Вот так, говорит, мы раздавим гидру империализма!..

Ушли обнявшись, с адресом, я осталась. Собрала осколки, пол подтёрла, кабинет проветрила… Уборщицу звать не стала, неудобно, — у заведующей детским учреждением на весь кабинет бормотухой воняет… Пока прибиралась, думала, думала — так ничего и не поняла. Решила — бывает же в жизни!

Только дальше всё было как в сказке, мне потом доктор рассказывал. Пришли они в больницу, Зиночка уже без сознания лежит, трубки там всякие, капельницы… Марина заревела белугой, на пол повалилась:

«Проснись, поднимись, доченька! За тобой мамка пришла!..»

Мужик за карман хватается, где бутылка была, побелел весь, над женой присел, чего делать — не знает. Врачи — они же все в курсе, что ребёнок детдомовский, ничего понять не могут.

Вдруг Зиночка глаза открывает, шепчет: «Мама?»

Медсестра за всех решила, Марину подняла, к кровати подтащила:

«Вот тебе, девонька, мамка твоя!»

Зина улыбнулась:

«Ты за мной пришла?»

Марина на колени встала, голову меж трубок просунула, целует её… все вокруг плачут. Мужик бормотал чего-то, бормотал, потом вдруг в пляс пошёл… Представляете? В реанимационной палате! Прибежал главврач, утихомирил всех, конечно. Зиночка на поправку пошла. Из больницы её Марина прямо домой забрала. И мужик тот с ними прижился. На работу, говорят, устроился, грузчиком в магазин…

— Так что же во всём этом плохого-то, Клавдия Николаевна? — Я тоже украдкой вытерла слёзы, как после доброго мультфильма на Рождество. — Счастье ведь. Посмотреть одним глазком, близко постоять — и то радость!

— Да, конечно, только… — Клавдия Николаевна снова смутилась, опустила покрасневшие глаза.

— Только — что?

— Только ведь это, знаете, было начало…

— Ну, если продолжение хоть вполовину такое же… — бодро подхватила я.

— Такое же! — отчаянно выкрикнула женщина и, словно испугавшись собственного крика, прижала к щекам ладони. Многострадальный платок подбитым воробьём шлёпнулся на пол. — Знаете, не вполовину, а точно такое же, — повторила она уже тише и, окончательно взяв себя в руки, вернулась к рассказу: — Только мы за Зиночку порадовались, как опять всё не слава Богу — Коля Маремьян в спортзале на скакалке повесился. Сняли его, конечно, откачали, а он одно твердит: «Всё равно жить не буду, вон, Зинке повезло, ей и жить, а мне — незачем». Да уж, думаю я, Коленька, так, как Зинке повезло, это один раз на миллион бывает. И что же вы думаете…

— Что?! — наплевав на профессионализм, выдохнула я.

— Явилась мать его, — севшим голосом сказала Клавдия Николаевна и отвернулась. — Через два дня. Из Гродно ехала. И опять всё сходится. Откуда узнала — ума не приложу, ведь прямо в роддоме Колю-то бросила. И сама женщина толком ничего объяснить не может. Такое мурло, прости Господи, глянуть страшно, только для Коли всё одно — мать… Уж я сопротивлялась, как могла, но где там… Увезла она Колю…

— Ну что, впечатляет? — покосился Кирилл.

— Вполне, — ответила Тина.

— В почту пойдёшь? Бяке письма писать?

— Даже и не знаю…

— Что же они — вот так прямо взяли и оставили её там?! — Алла сидела на кровати на пятках и раскачивалась взад-вперёд, точно мусульманин на молитве. — И больше никогда?..

— Именно, — кивнула Тина. Почему-то она совсем Алке не сочувствовала. Даже жутковатую Дезире и то было больше жалко. Не говоря уже о других. — Вот два кулька унесли домой — тебя и Иру. А третий оставили. Побочный результат неудачного эксперимента. Так сама Дезире говорит.

— Я хочу её увидеть!

— Прошлый раз она сама тебя позвала, так тебе ж вроде не понравилось? Хотя если теперь… Ну так флаг тебе в руки и барабан на шею. Я-то при чём?

Алла беспомощно взглянула на Тину:

— Но как же я её без тебя найду?

— А со мной как? Встречу мы с ней не назначали, в телепатии ихней я уж вовсе не рою… Всё, что знала, тебе рассказала.

— Но она больше не зовёт меня…

— Расхотела, наверное. Или другие дела нашлись.

— …Я сидел на высоте «40.1».

— А-а, сопка «Яйцо»! У нас говорили, сначала надо у немца яйцо выдрать, а уж потом… У вас там наблюдательный пункт был. По типу самолётной башни.

— Это есть факт. Оборудован устройствами ночного видения и специальными приборами для корректировки огня.

— Ого! Нам бы такие, мы бы вас быстрее выбили…

— Это не есть просто. Вы не уметь устраивать позиции. Каждый германский ОП есть семь — десять дзотов и дотов, десять — двенадцать штук открытые огневые точки, два-три склада, землянки, ходы сообщений, крытые траншеи, щели с козырьками, окопы, блиндажи, около четырёхсот солдат, два-три наблюдательных пункта с радио и телефонами, проволочные заграждения и минные поля. А у вас? Как есть правда?

Генерал ответил с иррациональной — за давностью лет — завистью:

— Наш ОП — три-четыре дзота, в лучшем случае один НП, две-три огневые позиции, землянка, КП, связь — только телефонная с частыми обрывами, один блокгауз. Крытая траншея — редкость. Двадцать пять — сорок бойцов…

Ответ был полон такой же иррациональной гордости:

— Вы есть видеть! Мы, германцы, уметь!

Из-под приоткрытой двери в освещённые тусклой лампочкой сени вился синий дымок. Полковник знал, что Степан Ильич бросил курить уже лет пять назад. «Неужели старый фашист наш „Беломор“ смолит?!» — подумал он и шагнул через порог.

Больше всего его почему-то удивил тот факт, что Фридрих Золлингер лежал на узкой, аккуратно заправленной койке Степана Ильича, опираясь спиной на две сложенные горкой подушки. В ногах у старого немца сидел молодой, безупречно красивый ариец, похожий на персонажей из фильмов Лени Рифеншталь. Полковник вспомнил приключения девочки Кристины и, удивляясь сам себе (он всю жизнь был категорическим гетеросексуалом), подумал: «За таким бы и я побежал!»

Сам хозяин избы сидел за столом. У его локтя стоял неизменный стакан с чаем и полная пепельница окурков.

Увидев военного в форме, молодой ариец вскочил. В углу встал ещё один, с менее выразительной внешностью, а старый попытался приподняться.

Степан Ильич молча смотрел на Полковника несколько секунд (за это время Полковник заметил, что у немца-старика такие же большие уши), потом спросил:

— Что случилось?

— Противник оказался кучей озлобленных детей с какими-то просто невероятными способностями.

— Откуда они взялись?

— Насколько я сумел понять, что-то вроде генетических уродов. Народились здесь в результате всяких экологических и иных катастроф. Плюс дополнительно сползлись сюда по особому опознавательному сигналу…

— Контакт возможен? Аккуратно переловить по одному?

— Они совершенно асоциальны и чертовски опасны. И, похоже, находятся в процессе активного расширения своего контингента. Приручать их нет ни времени, ни соответствующих ситуации ресурсов. В сущности, это уже не люди.

— А кто же тогда?

Молодой ариец, сидевший в углу, о чём-то спросил старика. Старик ответил. Молодой отчеканил, торжествующе глядя на Полковника, и Фридрих Золлингер перевёл:

— Если бы генетический программа Третий рейх быть исполнять до его конец, на сегодняшний день в мир есть отсутствовать генетический брак.

Полковник вытаращил глаза и не нашёлся, что сказать.

Степан Ильич и красивый юноша невесело рассмеялись.

— Барон, Барон! Иди скорее сюда! А где Александра?

— Ушла куда-то с этим… научным сотрудником… А что случилось, Мариша?

— Барон, я уже ходила к машине. Его там нет. Они пропали…

— Кто пропал?

— Алла и твой Кирилл. Я стала звать их, потом искала в гостинице, везде, он же всегда в машине сидит… И Монморанси нет! Только-только Тина нашлась, а теперь они… Барон!

— Подожди истерить, Марина. — Барон подобрался и сделал попытку рассуждать здраво. — Твои-то дети что говорят? Ты их спрашивала?

— Виталик не в курсе, а Тина… Спроси её сам, я уже ничего не понимаю!

Тина, скрестив ноги, сидела на кровати.

— Алка, скорее всего, ушла встречаться с сестрой, — сказала она Барону. — А Кирилл тут ни при чём. Он… он куда-то в другое место ушёл. Он с Алкой вообще не разговаривал.

— Какая сестра?! — выкрикнула Марина. — Ты сама мне рассказывала, что сестра Аллы умерла семь лет назад!

Пришлось объяснять:

— Это другая сестра. Из местных. Очень крутая.

— Кирилл вообще-то джентльмен, — проговорил Барон. — Если она его попросила, он мог её сопроводить… Тина, это долго?.. Опасно?

— Для Алки — вряд ли, всё-таки Дезире, мне кажется, её не тронет. Вот для Кирилла — не знаю, — подумав, ответила Тина. — А Монморанси Маруся точно сожрёт… Но я думаю, что Кирилл всё-таки куда-нибудь ещё пошёл… Прошвырнуться…

— Не говори ерунды! — раздувая ноздри, сказал Барон. — Куда ему здесь идти?!

— Ширяться втихаря! — огрызнулась Тина. Всё-таки у неё не очень хорошо получалось хранить тайны. — Вы что, будто не знаете, что он на игле сидит?

— Тина, что ты несёшь! — воскликнула Марина и беспомощно обернулась к мужчине. — Барон, да о чём она? Что ты молчишь?! Кирилл что, в самом деле?..

— У него диабет. И инсулина с собой максимум на три дня, — тихо ответил Барон. — Потом — гипогликемическая кома и смерть.

— Чёрт! Чёрт! Чёрт! — закричала Тина. Спрыгнула с кровати и бросилась в дверь.

— Когда они все найдутся, я лично запру эту шайку в своём собственном погребе, — пообещал Порядин. — До окончания событий.

— Позвольте спросить: а как вы видите это окончание? — спросила Александра.

— Проблема должна быть решена в ближайшее время, — жёстко ответил Порядин. — И в этом я рассчитываю только на военных. Иного выхода просто не вижу. Расклад с комиссиями ЮНЕСКО, полевыми лабораториями и прочим не вызывает симпатии просто потому, что я отлично помню предыдущий опыт, предпринятый вашими грёбаными учёными в обход прямого приказа Полковника. Вот его результаты: случайно погибший ребёнок, бесследно исчезнувший инженер, покалеченная иностранка. Может быть, хватит?

Порядин резко повернулся на каблуках и вышел, еле сдержавшись, чтобы не хлопнуть дверью.

— Случайно погибший ребёнок, ага, — произнесла Александра. — Так давайте под бульдозер всех остальных, уже не случайно. С помощью военных…

Барон мрачно вздохнул:

— Ну и что, по-твоему, нам следует предпринять? Прямо сейчас?

Барон искренне волновался за сына. Да и за Аллу, которой прежде практически не замечал. Но произносить «нам», имея в виду себя и Александру, ему всё равно было приятно. За это он себя почти презирал.

— Я попросила Игоря отыскать по своим каналам бомжа-философа, брата Порядина, — сказала Александра. — Я уверена, он здесь знает как бы не больше всех. Вот только захочет ли он с нами говорить?

— Учитывая пропавших детей и ограниченность сроков поисков, весьма вероятно, — сухо заметил Барон.

— Ну, вместе мы с тобой почти половина человека, — усмехнулась Дезире.

Федора в розовом кокетливом платьице с обтрепавшимися кружевами сидела рядом с Дезире. Ела хлеб и пальцами — творог из миски. На Аллу смотрела молча и строго. Алле хотелось, чтобы Федора ушла, но попросить она не решалась.

Вблизи Дезире была почти не похожа на Иру.

— Если ты всё равно знала, откуда ты… и про меня… то могла же дать знать о себе… Просто… Ну, написать письмо родителям… — наконец сказала Алла. — Почему ты?..

— А зачем? — спросила Дезире. — Мамочка с папочкой внезапно полюбили бы уродца, забытого в роддоме пятнадцать лет назад?

— Ну… зачем ты так…

— А как надо? Скажи, как правильно, я попробую.

— Но есть же не только прошлое…

— Да, именно о нём я и хочу с тобой поговорить. Раз ты пришла — ты теперь останешься здесь, со мной? Только не думай, я не Ира, я сильная. Я вообще ничем никогда не болела. А ещё — мы с тобой однояйцовые, и я тебя здорово чувствую. Я быстро научусь и смогу видеть твоими глазами… Только представь! Ты видела мою Марусю? У меня даже с ней кое-что получается, но это, конечно, не то, она ведь не человек. Мы будем вместе — ты увидишь мой мир, он покажется странным, но ты, конечно, поймёшь и привыкнешь. Здесь всё можно — жить, любить, драться…

— Я не умею драться, — сказала Алла.

— Это ничего, — засмеялась Дезире. — Я всю жизнь только это и делала… Буду сражаться за двоих! А тебе — всё остальное.

— А как же… мама с папой? — спросила Алла.

Дезире искренне удивилась:

— Что мне до них?

— Но мне-то… Они же мои… я их… Это… это их просто…

— Да, — согласилась Дезире. — Я как-то не подумала. Не привыкла… Только всё равно тебе придётся решать. Там или здесь. Решай прямо сейчас.

— Сейчас?! — вскрикнула Алла.

— Конечно. — Дезире невозмутимо пожала узкими плечами. — Это только кажется, что решения принимают, всё обдумав и взвесив. На самом деле человек знает своё решение сразу. И ты УЖЕ знаешь…

Алла попятилась, побледнев.

— Федора, дай-ка мне тоже творожку, — невозмутимо сказала Дезире, отвернувшись.

Рука её, протянувшаяся к миске, мелко дрожала и была похожа на скрюченную от напряжения птичью лапку.

— Понимаешь, это же невозможно! Как так — всё разом бросить?! Она… она страшная просто… Да я не про глаза! И родители… Мама просто умрёт… Да и как тут жить? Где, в этих развалинах? Я не умею так, я, может, изнеженная, но я… Я всю жизнь… чтобы город, чтобы компьютер, телевизор, метро, душ с горячей водой… А здесь ещё и зима по девять месяцев…

— Мне-то ты всё это зачем? — удивился Кирилл. — Я с тобой разве спорю?.. Дезире предложила, ты не согласилась, всё нормально… Ты сама найдёшь дорогу обратно?

— Н-не знаю. А что ты…

— Я бы хотел здесь задержаться. На некоторое время.

Монморанси готовился к своему последнему бою. Он не понимал, каким образом пятнистая кошка выросла до столь чудовищных размеров и отрастила соответствующие когти, но это не имело никакого значения. Он, Монморанси, обязан был защитить от монстра сына хозяина и девочку Аллу — малоприятную, но всё равно из его стаи. Кобелёк знал, что шансов на победу практически не было. Только это ничего не меняло.

Бледная Алла с красными глазами и распухшим носом стояла, прислонившись к стене, и бессильно шептала:

— Монморанси, не надо, Монморанси, пойдём…

Атака крошечного фокстерьера была столь яростна и бескомпромиссна, что Маруся, вместо того чтобы в клочья порвать наглую собачонку, зашипела и взвилась на каменный приступок. Монморанси, даже не пытаясь ретироваться, встал на задние лапки, заскрёб когтями по бетону и грозно — так ему казалось — зарычал.

Наверху Маруся почувствовала себя гораздо уверенней, ведь рыси нападают на добычу, прыгая сверху, и подобралась для прыжка, чтобы решить всё одним ударом. Только вот несгибаемый дух противника немного смущал…

До убийства оставались мгновения, но тут собачий и кошачий Боги сработали в трогательном и, увы, нечастом единстве.

— Р-р-р-аф, — негромко сказала Хильда, приветствуя Монморанси и предупреждая Марусю.

Сука решилась высказаться первой, безошибочно оценив напряжённость момента и зная категорическую молчаливость своего спутника-полуволка.

В окрестностях завода на исходе северного лета водилось множество нежных, жирных грызунов, живших колониями. Хильда уже выучилась их ловить, очень неплохо проводила время и не собиралась искать добра от добра.

Знакомый лай фокса, прозвучавший так неожиданно, Брунгильду удивил и встревожил. Она сразу поняла, что пёсик угодил в переделку. О существовании большой пятнистой кошки Хильда успела благополучно забыть. Раньше она, скорее всего, предпочла бы не вмешиваться, но теперь она была не одна. У неё имелась пусть маленькая, но стая и — главное! — храбрый вожак. И ведь Монморанси тоже когда-то был членом её стаи… В этом месте своих смутных рассуждений Хильда решила, что пора бы что-нибудь и предпринять.

Полуволк, как она и ожидала, пошёл следом за ней.

Маруся правильно оценила изменившееся соотношение сил, перепрыгнула на более высокий карниз и, презрительно вздёрнув короткий хвостик, удалилась сквозь выкрошившиеся кирпичи в соседнее помещение.

Хильда приветственно заулыбалась и замахала хвостом. Пальма-хвост полуволка оставался неподвижен. Монморанси на деревянных, всё ещё не сгибающихся лапах подошёл к Хильде сзади, привстал на задние лапки и обнюхал её, как положено нормальному кобелю. О, эти дивные, эти влекущие ароматы… Полуволк даже чихнул от возмущения. Хильда величественно развернулась и привычно лизнула фоксика в нос.

Полуволк отвернулся. Без подобных существ его стая явно могла обойтись. Хильда вздохнула. По своим убеждениям она всегда была за мир во всём мире. Но идеал оставался недостижимым, пока в этом самом мире наличествовала такая важная сущность, как кобели.

— Монморанси, пойдём домой, — где-то сзади всхлипнула Алла. — Нас здесь не надо, Монморанси. Пойдём…

Она явно нуждалась в покровительстве. Фокстерьер отвернулся от Хильды и полуволка и с достоинством удалился.

Ветер гнул росший в расщелинах иван-чай и бросал на скалы клочья желтоватой пены. У Ловца налились тёмные круги вокруг глаз, а рот обметало тусклой коростой.

Тина встала на цыпочки, но всё равно сумела дотянуться губами только до его уха.

— Опять голова, да? — с сочувствием прошептала она и погладила ладонью белые, холодные, слегка влажные волосы. — Бедный…

— Ничего. — Ловец осторожно, чтобы не треснула корка, улыбнулся краешком губ. — Как ты?

Тина пришла в его объятия, как в тёплую комнату с мороза.

— Всё ужасно, ужасно, ужасно, а я — дура, дура, дура, — скороговоркой пробормотала она. — Алка и Кирилл! Помнишь, я тебе говорила, что Кирилл колется? Так вот, оказывается, у него диабет, и надо инсулин, а он ушёл с Алкой искать Дезире, и прошло уже полтора дня, а у него инсулина всего на три, остальной у Барона остался. И Кирилл умрёт, если его не вернуть!

— Плохо, — сразу согласился Ловец. — Алла скоро вернётся в посёлок. С ней всё в порядке, Дезире отослала её, но совсем пропасть не позволит… А вот Кирилл правда делся куда-то. Может, ушёл со всеми нашими на север… Зачем только, не знаю. Я, конечно, смогу их найти, но уложусь ли в полтора дня? У тебя этот инсулин с собой?

— Дура, дура, идиотка кромешная! — закричала Тина, мучительно сморщилась и стукнула себя кулачком по голове. — Я даже не подумала!

— Возвращайся в посёлок, бери лекарство. Я буду ждать тебя на берегу, у могилы Жадины, помнишь? Беги, времени нет.

— Кристина, нет никакого способа добраться до северного побережья за один день. Там нет дорог, так что никакой транспорт не поможет. Разве что у твоего приятеля вертолёт, — усомнился Барон. — Или телепортатор…

— А то мы знаем, что у них есть в распоряжении, — возразила Кристина. — Может, и телепортатор. Так вы лекарство дадите?

— Дам, — после некоторого колебания согласился Барон. — Тем более что других вариантов не видно… Только ты уж сама не пропадай больше, договорились? Пожалей мать…

— Он не звал меня с собой, — сказала Тина. — Значит, вернусь.

— Что им известно о мире? Умеют ли они, к примеру, читать и писать? — спросила Александра.

— О, у них самые причудливые источники информации. Некоторых я пытался учить. Например, Художника. Приносил ему краски и бумагу. Альбомы по искусству показывал…

Философ стоял, прислонившись к розоватому стволу сосны. Его неизменный спутник сидел поодаль на корточках и, прикрыв глаза, длинными пальцами обрывал лепестки ромашки.

— Кстати, — вспомнила Александра, — Кристина говорила, что видела среди них вашего молчуна. И вроде бы, в отличие от меня, даже слышала его голос…

— Родион редко разговаривает словами. У него другой язык. Он — мим. Когда-то считался одним из самых талантливых в стране, пользовался известностью. Творческий человек — нервные окончания наружу и… водка. Вы же меня понимаете?

— На самом деле не очень. Мне как-то понятнее, когда спиваются рабочие на конвейере и офисные служащие. Но факты — упрямая вещь. Родион тоже… — «проводник», как Тина сказала?

— Да, он привёл Дезире и ещё нескольких. Он умеет с ними ладить лучше, чем я. Слова мешают пониманию, а я… по изначальному обеспечению судьбы я весь состою из слов. К тому же из таких, которые практически не пригодны в человеческой жизни…

— Да ладно, я всё-таки сама из научной среды, из того же Ленинградского университета…

— Вы, как я понимаю, естественник. Это другое дело. Вы знаете, как философская энциклопедия определяет любовь?

— Ну и?

— Слушайте: «Любовь — универсалия культуры субъектного ряда, фиксирующая в своём содержании глубокое индивидуально избирательное интимное чувство, векторно направленное на свой предмет и объективирующееся в самодостаточном стремлении к нему. Любовью называются также субъект-субъектное отношение, посредством которого реализуется данное чувство». Что бы вы стали с этим делать?

— Хм, — задумалась Александра. — Ваша правда: без пол-литры не постичь… Но здесь и сейчас мне почему-то крепко сдаётся, что именно со стороны науки и философии может оказаться видней: с чем же мы тут столкнулись?

— Трудно сказать. Мы не знаем и, скорее всего, никогда не узнаем, кто и зачем взрывал дома в Москве и небоскрёбы в Нью-Йорке. Саморегуляция системы, я так думаю. Как наводнения и лесные пожары. Есть ведь разные уровни… Саморегуляция литосферы — извержения вулканов, землетрясения. Есть социальные регуляционные процессы — войны, революции. Но как регулируется ноосфера Вернадского? Что мы знаем об этом?

— Но почему — дети? Знаете, меня именно это больше всего пугает…

— А кто же ещё? Мы живём в мире, который в материально-информационном смысле жутко избыточен. Значит, по закону сохранения вещества и энергии где-нибудь должен был развиться огромный недостаток. Из другой сферы, не информационной и не вещевой. Если поразмыслить, легко догадаться, где окажется эта дыра. Там, где вещи и информация пока не имеют собственной ценности. То есть в детстве.

— Тогда Эдит права. Мир должен узнать, и…

— Не смешите меня. Вы что думаете, наш бравый Полковник действует на свой страх и риск? Нет, конечно. У него уже давно есть соответствующие указания из Центра. Единственный здесь человек, который пока сгибается под тяжестью личной, из позапрошлого века пришедшей ответственностью, это мой отважный и несчастный брат — Ваня Порядин… Нет, Александра, мир не хочет о них знать. Так же, как не хочет знать о сотнях других, не менее страшных, прямо-таки душераздирающих вещей. Есть граница приемлемости. Так вот, они — за этой границей.

— Но ваша саморегуляция ноосферы… она ведь работает вне зависимости от таких границ?

— Безусловно. Отринули их со страхом и брезгливостью и в итоге вывели — что?.. Новый вид человека? Я плохо разбираюсь в биологии, но она здесь определённо присутствует. Несколько десятилетий экспериментов над этой землёй… В результате стали рождаться… Дело даже не в уродстве или болезнях… Ну как бы вы отнеслись, к примеру, к тому, что ваш новорождённый ребёнок скалит зубы, уже имеющиеся с рождения, и поджигает взглядом занавески? Или, не умея ходить, непонятным образом перемещается из кроватки в собачью будку во дворе? Этих детей пытались сдавать в интернаты, там они сразу гибли… надеюсь, не надо объяснять почему. Потом… какой-нибудь специалист по древнему язычеству сумел бы объяснить лучше… В общем, здесь, на берегу озера, есть такое место, где их стали попросту оставлять. Его называют Проклятым Утёсом, хотя по сути это скорее не утёс, а, наоборот, лощина… Оставляли, разумеется, тайком. Местный поп пытался бороться, проклинал, провозглашал анафему бесам или как там это у церковников называется… Некоторые дети выживали. Чем больше их становилось, тем больше шансов появлялось у следующих. Родион и я, потом Клавдия Николаевна из Петербурга, ещё двое-трое… мы принимали некоторое участие… Свидетельствую: у этих детей есть одно коренное отличие от обычных. Их нельзя воспитать людьми, как нельзя воспитать дерево, или волка, или закат, или морской прилив. Можно укротить, сломать, изуродовать, убить, но… Мне всё время страшно, когда я об этом думаю. Водка спасает. Ненадолго…

Глава 24

ПРОСТРАНСТВО ДОГОВОРЁННОСТИ ВООРУЖЁННЫХ МУЖЧИН

Эдит была замотана во что-то, что ассоциировалось у Полковника с давно забытым словом «салоп». Опиралась на самодельный костыль. Загипсованную руку держала перед грудью, как автомат Калашникова. Волосы торчали, как наэлектризованные. Глаза метали чёрные молнии. Держалась явно на самолюбии и служении идее.

Остальные — переводчик, норвежка Тельма, эстонец, шведы-рыболовы, пара незнакомых мужиков, какие-то бабки в платочках, даже Зинаида и Александра из Петербурга смотрели на неё как на вождя.

— Вы не смеете! — прошипела Эдит. — Это геноцид. Мировое сообщество…

— Я военный, и на мировое сообщество мне плевать, — миролюбиво ответил Полковник. — Оно мне не указ. Есть интересы мирных жителей и есть интересы государства. Я их защищаю.

— Вы не можете вести здесь военные действия…

— Могу, если есть приказ командования или если того требует обстановка. Надо будет — начну стрелять, или маневрировать, или построю заводик по производству святой воды…

Эдит явно не читала Стругацких.

— Вы что, не поняли, тупое животное, — это дети!!!

— Нет, не понял. — В глазах Полковника мелькнули злые огоньки. — Моего друга, с которым я дружил четверть века, убили в Чечне. Пулевое, прямо в сердце. Мальчишке, который в него стрелял, было тринадцать… Здесь, в посёлке, тоже есть дети. И в Умбе есть, и в Печенге, и в Полярном. И повсюду. Эти существа опасны и для них тоже. Кто будет выбирать? Вы — возьмётесь?

После многодневной борьбы с болью и слабостью, после перенесённых стрессов Эдит была неспособна противостоять закалённому и физически здоровому мужчине. У неё началась истерика.

— А-а-а! Дождались! Вот и знаменитая достоевщина полезла! — простуженным басом завопила хрупкая француженка. — Опять взвешивание слёз ребёнка! Сколько стоит одна слезинка, две слезинки, три слезинки… Что на них можно, что нельзя обменять? Загадочная русская душа! История каждого народа — от папуасов до британцев — знала проклятые времена, когда люди торговали людьми как скотом. Вы думаете, это было давно? Моя бездетная подруга хотела усыновить ребёнка из России. Можно было легко взять малыша из Бангладеш, из Сомали, но она расистка и блондинка — да! — ей хотелось, чтобы ребёнок был белый и похож на них с мужем. Она была готова взять больного и лечить его… Она сказала русским чиновникам: я знаю, бюрократия — это ужасно, и у вас, и у нас — да! — надо много справок, мы будем их собирать. Русская сторона сказала: можно много справок, но тогда ничего не известно, а можно — двадцать тысяч евро, и тогда — всё наверняка, блондин и как вы хотите. Они усыновили сиротку из Сомали и теперь счастливы любовью. Но это — пускай, потому что все народы когда-то продавали своих детей, а некоторые продают и сейчас. Но никогда и никто, кроме вас, не додумался торговать детскими слезами! Да пошли вы неё на… со своим Достоевским!

Выражение «пошли вы на!» Эдит, к удовольствию собравшихся, ничего не понимавших, но восхищённых, крикнула по-русски.

Дорога шла прямо по берегу, иногда прячась под линию прилива. Выше лежали пески небольшой полярной пустыни, за ними — скалы, поросшие скрученными ветром соснами. Каменщик, Кирилл и Художник сидели в огромной, с двухэтажный дом куче ржавого железа — остатках самой разнообразной техники. В пределах видимости куча была одной из многих.

— Дезире сказала, тебе надо сойти с карусели, — сказал Художник.

— Ерунда, — ответил Кирилл.

Художник невозмутимо продолжал:

— Дезире обычно угадывает. Но бывает — и нет. Если попробовать?

— А как?

Кирилл с интересом оглядывался. Странный пейзаж казался ему красивым и дерзким. Присматриваясь к новым знакомым, он понял, что никакими словами не смог бы описать Каменщика — слишком чужеродным тот был. С Художником дело обстояло попроще.

— Я буду рисовать, а ты смотри. И всё.

— Но на чём же ты будешь рисовать?

— Как на чём? Да вот же — мокрого песка сколько угодно!

Это была совсем маленькая и старая карусель. Всего четыре деревянные лошадки. С грустными глазами и потёртыми бархатными попонами на плоских спинах. И ещё — деревянная Брунгильда с хитро ухмыляющейся мордой и рысь Маруся на высоких прямых ногах и с длинными-предлинными кисточками на ушах. Они с Брунгильдой гонялись друг за дружкой по кругу.

Помигивали маленькие лампочки, выкрашенные в разные цвета и развешанные на крыше. На самой верхушке развевался флажок — старый и выцветший, не вдруг и поймёшь, что на нём было когда-то нарисовано.

Художник уже сидел на одной из лошадок, сунув в стремена короткие ножки. И увлечённо, в такт движению карусели, натягивал то один повод, то оба сразу.

— Иди сюда! — помахал он Кириллу.

Карусель стояла прямо на берегу. Над вечерним морем полосой шёл ливень и быстро заштриховывал небольшие волны неровными, прерывистыми линиями.

Волосы сразу промокли. Кирилл слизывал языком капли, текущие на нос с пряди, прилипшей ко лбу.

Под крышей карусели было светло и сухо.

Кирилл осторожно подошёл к чёрной щели в деревянном полу, долго смотрел и наконец решился — шагнул и сразу крепко вцепился в уши деревянной Маруси.

— Садись, поехали! — засмеялся Художник и пришпорил свою лошадку. — Смотри, как весело!

Он видел всю эту землю и в повторяющихся кругах мог оценить безупречное чувство ритма природы, проявлявшееся в построении любого здешнего пространства. Чередование озёр, облаков, скал, сопок, крошечных берёз и огромных подосиновиков…

Они катались, пока карусель не остановилась. Художник погладил свою лошадку по холке и даже чмокнул в облупленный нос. Кирилл, смущаясь, потрепал уши деревянной Маруси.

— У меня голова кружится, дай руку! — сказал Художник.

Вышли вместе, держась за руки. Дождь прекратился. Ночь тоже. Каменщик сидел, расставив согнутые в коленях ноги, и деловито гнул какую-то железку, пытаясь сделать из неё круг. Железка слушалась, как пластилиновая.

— Вот видишь, — сказал Кириллу Художник. — Можно войти и выйти, когда захочешь. И ничего страшного.

— У нас вообще-то ещё дела, — заметил Каменщик.

— Спасибо тебе, Художник. Я вас больше не задержу. Мне теперь нужно подумать, — сказал Кирилл. — Где бы это…

— В пещеру к Жадине, — предложил Каменщик. — Там хорошо. Все ушли, никого нет. Самое место, если подумать. Камни кругом… Ты привидений не боишься?

— Если с вами водиться, так никаких привидений не надо, — засмеялся Кирилл.

— Это точно, — согласился Каменщик. — Сейчас Художник тебе нарисует, как найти.

Игорь и Александра шли по улице посёлка. В пыли играли лаечного вида щенки с задорными хвостиками баранками. Александра нагнулась и погладила одного из них. Он тут же уцепился мелкими, но острыми зубками за рукав.

— Вы скучаете по своей собаке, той, которая умела открывать рюкзаки? — спросил Игорь.

— Да, конечно. Но Кристина сказала, что с ней всё в порядке, она счастлива. Хильда просто устроила свою личную жизнь…

— С тех пор как у нас ожил Интернет, в Сети плещутся огромные волны, поднятые Эдит. Правда, судя по комментам, никто не принимает всё это всерьёз. Слишком много подобных мулек каждый день появляется. Только французские коллеги и Гринпис, где знают Эдит, действительно забеспокоились, даже направили запрос куда-то в недра нашей государственности…

— Где он и погибнет, — невесело усмехнулась Александра. — Впрочем, Эдит, по-моему, и динамитом не остановишь. Кроме Полковника, она, как я понимаю, и на Порядина пыталась наехать?

— Ну да, это было при мне. Настоящий блицкриг. Они обменялись цитатами, на мой взгляд — очень эффектно…

— Какими цитатами?

— Эдит: «Да знаете ли вы, что такое Россия? Это ледяная пустыня, по которой ходит лихой человек». Это сказал обер-прокурор Синода Победоносцев поэту Мережковскому, запрещая религиозно-философские собрания. Ответ Порядина: «Демократия — это пространство договорённости вооружённых мужчин». Автор — президент США Бенджамен Франклин.

— Действительно эффектно, — согласилась Александра. — И очень в тему.

— Образованные люди, — лицемерно вздохнул Игорь.

Небо заполнил странный жёлтый свет с неживой белизной и тёмной прозеленью по краям, как будто где-то за горизонтом разбили огромное тухлое яйцо. Песок сделался багровым. Берёзы и сосны на сопках потеряли свою розово-серебряную прозрачность и стояли, напружинившись и вцепившись корнями.

Свет солнца медленно убывал, меняя тональность. Куда-то делись все звуки…

По дороге вдоль линии прилива медленно ехали чёрные танки.

— Во, гляди, Художник! — возбуждённо подпрыгивая, закричал Каменщик. — Художник! Всё совпало как надо. Вон танки. А это — знак от наших. Сейчас начнём…

— Ты уверен, что это именно знак? — спросил Художник.

— А что же ещё?! Смотри, солнца уже почти не осталось…

— Но как?..

— Да какая разница!

Ни Каменщик, ни Художник никогда не учились в школе. Они не читали книг по географии, а о существовании астрономии даже не подозревали. Оба были уверены, что земля плоская и кончается где-то далеко-далеко, за северным океаном. Египетских жрецов, чтобы истолковать увиденное, для них не нашлось, и они сочинили толкование удивительному явлению сами, исходя из обстоятельств.

Каменщик сидел лицом к отвесной скале, и в бирюзовых глазах постепенно расплывались зрачки. Он улыбался, как мог бы улыбаться валун, предвкушая, что вот сейчас сорвётся со склона и увлечёт за собой оползень. На парочку мегатонн.

— Слушай, Каменщик, а тот парень в пещере, Кирилл?

— Значит, не повезло ему, — равнодушно откликнулся Каменщик. — Им всем не повезло. А неча было!..

Каменщик никогда никого не любил. И его не любили. В возрасте трёх с половиной лет родная бабка привезла его на саночках на Проклятый Утёс. Бабку достало, что малыш едва ли не ежедневно бил на полках посуду и, пробуя силы, пытался раскатить по брёвнышку дом. Отец Каменщика к тому времени умер от пьянства, а мать, бабкина дочь, уехала на заработки в Мурманск и там затерялась. Бабка резонно рассудила, что поднять двух старших внуков будет проще в целом доме при сохранной посуде и прочей утвари. А сберечь всё это удастся, только если прямо сейчас избавиться от младшего выродка. Грех, конечно, но грех можно будет в церкви потом замолить. Не в прорубь всё-таки. Говорят, они там иногда как-то выживают. Не иначе, дьявол им помогает. Свят-свят-свят…

— Художник, если у тебя какие вещи есть, краски там, бумага, ты их собери пока. Чтобы не торопиться потом.

— Я не пойду.

— Как? — удивился Каменщик. — Не пойдёшь? Даже не попробуешь? Ну, дело твоё. Я попробую уйти. Никто ведь точно не знает, докуда оно достанет. Дезире говорила, там где-то в океане острова есть…

— Смотри, а вот и солнечное затмение, которое мы ехали смотреть, — грустно сказала Марина мужу. — Я его никогда в жизни раньше не видела. А сама даже закопчённое стёклышко не припасла…

— Глянь лучше, как Монморанси корёжит, — подтолкнул её Соболь. — Я раньше только читал, как животные во время затмения беспокоятся, а теперь и сам вижу…

Монморанси, весь напружинившись, стоял под брюхом «буханки» и глухо рычал. Короткая жёсткая шерсть на загривке и спине стояла дыбом, как на платяной щётке.

— Знаешь, про диких зверей мне ещё худо-бедно понятно, — задумчиво проговорила Марина. — Они живут в природных циклах и всё такое, для них, если солнце днём потухло, это конечно, стресс. Но Монморанси? Он же вырос в квартире, где свет зажигают-гасят по десять раз на дню. Мне почему-то кажется, что он что-то другое чует…

— Так, товарищи физики, разбираем быстренько для наблюдения солнечной короны. — Александра вручила Марине и Соболю по стёклышку, лично закопчённому ею на костре. — Смотрим внимательно, ничего не пропускаем. Так… Виталику вашему я уже дала, Алле дала… Кристину искать не буду, сама хочу поглядеть, вот, возьмите и для неё, если она в ближайшее время объявится…

— Я с неё балдею, — с искренним, слегка тоскливым восхищением шепнул жене Соболь. — А ты говоришь! Вот у кого познавательная активность не гаснет ни при каких обстоятельствах…

Марина сварливо осведомилась:

— Интересно, она и Барону стекляшку вручила? У которого сын неизвестно где и, может, прямо сейчас от диабета загибается?

— Ну, на тебя, подруга, не угодишь… — Соболь пожал плечами и поднёс к глазам стёклышко Александры.

Ловец спустился к посёлку прямо со скалы, на которой когда-то встретились Хильда и полуволк. Выглядел юноша в этот раз значительно лучше — от кругов вокруг глаз и коросты на губах не осталось и следа.

— Что Кирилл?! — бросилась к нему Тина. — Где он? Живой? Ты его нашёл?

— С ним всё в порядке, — сказал Ловец. Весть была добрая, но он не улыбался. — Лекарство я передал. Кирилл ни на какой север не уходил, сидит в пещере у Жадины, грызёт сухарики, читает какие-то книги…

— Во здорово! — Тина даже подпрыгнула на месте. — Пойду дядю Барона обрадую, ладно? А то он прямо с ума сходит. А почему Кирилл с тобой не вернулся?

— Дезире и Художник чего-то такое для него придумали и провернули. Теперь он от этого в себя приходит.

— А-а! Ну ладно, лишь бы на пользу пошло. А то он вечно был как рыба мороженая… Так я сейчас сбегаю?

— Тина, погоди.

Кристина внимательно всмотрелась в лицо Ловца.

— Что-то случилось?!

Ловец кивнул, облизнул губы. Сжал и разжал кулаки.

— Надо всем уходить отсюда. Уезжать. Уплывать. Эвакуировать посёлки. Военных… Быстро, прямо сейчас. Потом, когда уже начнётся, будет поздно. Только ведь тебе никто не поверит?

— Но почему? Что начнётся?

— Как объяснить… Я, как мы все здесь, чувствую — но не знаю. Можешь это понять?.. Каменщик и Художник никогда не слыхали о солнечных затмениях. Они увидели танки, гаснущее солнце и решили, что это знак от Дезире и других. Такая была договорённость. И дальше они… Ты помнишь, что говорила Дезире про то, что мы и есть эта земля?

Тина кивнула, не в силах говорить. Ей было страшно, как никогда в жизни.

— Каменщик… — медленно, как бы через силу выговорил Ловец. — Он… Знаешь, я задумывался, как его понять. Что он не человек, это точно. Людей он знать не хочет, они ему не интересны. И сам себе он не интересен, ему только бы с камнями возиться. Потому что он сам, по-моему, камень, в какой-то степени одушевлённый. Ты видела, как он свой день рождения отмечал… Для Каменщика вся эта земля и то, что у неё внутри, как для тебя — домашняя кладовка или холодильник. И он…

Ловец торопился, говорил сбивчиво, пытаясь объяснить Тине всё сразу.

— Он говорит, здесь есть ход под землёй. Очень старый. И в нём люди. Каменные. Окаменевшие, понимаешь? Они пробивали ход к сплетению каких-то энергий, к силовой точке. Каменщик называл это место одним из сердец Земли. Те люди подобрались вплотную, и в самом конце хода стоит такое устройство… Оно сейчас выключено, но если его подтолкнуть…

Воображение Тины тотчас нарисовало ей грозно тикающий механизм.

— Это бомба?

Ловец подумал.

— Вроде бы не совсем. Ну… не в том смысле, как мы привыкли. Но если оно сработает, оно потревожит бездну.

Тина молча смотрела на него, с её лица медленно отливала вся краска. Ей уже казалось, что камни под ногами начинают понемногу шевелиться… проваливаться… оплывать…

— Каменщик его нашёл уже давно, — сказал Ловец, — но не трогал, потому что из бездны не вернуться даже ему, а он ещё не наигрался с камнями. А вот теперь…

Тина спросила шёпотом:

— И что будет?

— Если там действительно одно из сердец, у планеты будет инфаркт. И наш полуостров умрёт. Весь. Как минимум.

— И Каменщик… он… он включил?

— Очень похоже, что да. По крайней мере, начал включать.

Тина молчала с минуту, глядя на носки своих кроссовок.

Ловец смотрел на неё своим особенным взглядом — словно вбирая целиком.

— Попробуй убедить своих — и уезжайте немедленно. Гоните во всю мочь. Машины теперь работают, — сказал он наконец.

— А ты?

— Я отправлюсь на север, к своим. По пути попробую отыскать Каменщика, убедить его, что это не был сигнал, вдруг ещё можно что-то…

— А люди в посёлках? В городках? Тут южнее ещё и базы отдыха есть, мы проезжали…

— Что ты предлагаешь?

— Ты пойдёшь со мной к людям? Мне одной на сто процентов не поверят.

— А нам вдвоём — на девяносто пять, — усмехнулся Ловец. — Но если ты этого хочешь, я пойду.

— Я знаю, кто поверит сразу, — загорелась Кристина. — Тётя Сандра, вот!

— Я думаю, надо сообщить военным. Их здесь сейчас собралось до чёрта, пусть организуют эвакуацию, — сказала Александра. — Их плюс — им никому ничего не надо объяснять.

— Их минус — им нужен приказ, — заметил Игорь. — Без приказа они с места не двинутся. Но пока они всё согласуют, пока кто-нибудь соберётся с духом отдать этот приказ…

— Ещё один Руст на Красной площади приземлится, — хмыкнула Александра. — Надо как следует насесть на Полковника. Он, по-моему, из тех, кто способен принимать решения сам. Особенно в кризисной ситуации.

— Иностранцы и уфологи?

— Опять выслушивать, как американцы консула требуют?.. Но вы, конечно, правы, Игорь. Надо дать им шанс удрать.

— Хорошо, я всё понял. Иду сначала к военным, потом — к гражданским. Юноша — со мной. Прощайте, Александра. Простите за высокопарный слог, но встреча с вами осветила сумерки моей жизни… Надеюсь, вы и ваши спутники уезжаете немедленно?

— Я остаюсь.

— Почему?!

— Потому что! Мне сообщают, что у планеты сейчас будет инфаркт, а я ноги в руки и дёру?.. Да мне после этого не то что ускоритель, метлу никто не доверит. А вот Соболей и всю ребятню я, естественно, сегодня же коленом под зад…

«Ребятня» в лице Тины тут же напомнила о себе.

— Кирилл, кстати, в пещере сидит, — глядя исподлобья, сказала им девочка. — А я остаюсь с Ловцом!

— Касательно оружия массового поражения я приблизительно понял, — сказал Полковник, жестом останавливая Игоря, — тот пытался рассказывать что-то о геологии Кольского полуострова. — Про литосферные сдвиги — не надо. Это лишнее. А вот касательно оружия индивидуального поражения у меня давно назрел вопрос… — Полковник повернулся к Ловцу. — Охотник Николаев, разорванный вдоль и пополам, — это что была за штуковина?

— Это Дезире, — вздохнул Ловец. — Она слепая, а Николаев убил её поводыря, рысиху. И маленьких котят. Всех, кроме одного, который под корягу заполз. Рысиха была ручная, людям доверяла… Она к нему ластилась, а он ей прямо в глаз выстрелил.

— Но каким же образом Дезире его?.. — настаивал Полковник. — Да ещё и слепая?

— Художник нарисовал. Федора позвала туда охотника, а Дезире листок пополам разорвала. И все дела.

— Вот как. И все дела, значит, — сдерживая себя, повторил Полковник.

Тина нетерпеливо спросила:

— Так вы будете людей вывозить?

Полковник проигнорировал вопрос.

— Будет ли организована эвакуация? — поддержала её Александра.

— Разумеется, будет, — дёрнул шеей Полковник. — Но сперва хотелось бы просчитать варианты развития событий. Для начала самое простое: сколько у нас времени? В конце самое сложное: можно ли ещё что-нибудь предпринять, чтобы остановить катастрофу, если, конечно, она действительно должна произойти?

— Вы что, не верите нам?! Да зачем Ловцу… — завелась было Тина, но Александра крепко стиснула её руку, и девочка притихла.

— Сколько точно времени, я не знаю, — словно прислушиваясь к себе, ответил Ловец. — Но, кажется, совсем немного. От нескольких часов до двух суток. Насчёт того, что можно сделать… Можно попытаться найти Каменщика или Художника…

— Где они?

— Художник наверняка спрятался в какой-нибудь картине. Его получится отыскать только случайно. Каменщик, возможно, торчит где-нибудь поблизости. Не удивлюсь, если он решил посмотреть, как всё пойдёт…

— Ему что, всё равно — жить или погибнуть? — спросила Тина.

— В общем-то, да, — кивнул Ловец. — Он мне говорил, что когда-нибудь уйдёт в камень и не вернётся.

— Что ещё? — спросила Александра.

— Ещё можно попробовать добраться до северного побережья. Там Федора-Феодор. Он может позвать и Каменщика, и Художника. Но тут опять вопрос времени…

Ловец тяжело задумался.

Тина высвободила ладонь из руки Александры, подошла к нему и встала рядом, и Александра в очередной раз удивилась их неожиданному сходству. Суок и наследник Тутти. Наследство Тутти погибло в результате революции, организованной оружейником Просперо и гимнастом Тибулом. Что станет с землёй, частью которой себя ощущает Ловец?

— Можно ли как-то остановить уже запущенный процесс? — спросил Полковник и принялся перечислять: — Направленный взрыв? Затопление? Другие сапёрные работы? К нам из Печенги как раз сапёрный батальон подошёл…

Было заметно, как некомфортно ему беседовать о таких важных вопросах с незнакомым и абсолютно штатским мальчишкой. К тому же, как ни крути, представителем «супостата». Можно ли ему вообще доверять? Полковник вспомнил Степана Ильича, который сейчас вынужденно развлекал самых настоящих фашистов, и усмехнулся. Иного выхода из ситуации не просматривалось. Надо получать информацию.

— Есть одно место… — медленно сказал Ловец, снова прислушиваясь к чему-то, неслышимому другими. — Под землёй. Вход в тоннель… Из старого дзота. Только там ловушки… Кто полезет, точно погибнет! Рванёт на выходе и вход засыплет. Так с самого начала предусмотрено.

— Эти ловушки — что такое? — быстро спросил Полковник. — Мины, да?

— Я не знаю, — сказал Ловец. — Наверное, мог бы нарисовать…

— Хорошо. Прямо сейчас и нарисуешь. И место покажешь, где вход. Ты понимаешь карты?

— Вполне. Покажу.

— Ещё лучше. Взрыв и вся та петрушка, о которой речь, это будет что — ядерный заряд? Радиоактивное поражение местности планируется? В каком радиусе? Норвегия, Финляндия — ну, с ними всё ясно. До средней Европы дотянет? До Петербурга?

Полковник был деловит. Ловцу даже показалось, что военный с Каменщиком могли бы понять друг друга, если бы им довелось встретиться. Александра и Игорь одинаково передёрнули плечами.

— Нет, вообще-то, — ответил Ловец. — Ядерных зарядов здесь нет. Разве что Кольская АЭС до кучи рванёт…

— Значит, так, — решил Полковник. — Эвакуацию гражданского населения начинаем через два часа. Раньше не мобилизоваться. Решение вопроса с обезвреживанием пока неустановленных боеприпасов я беру под свой контроль. Как я понял, тут нужен фактически смертник-доброволец…

— Два, — уточнил Ловец. — Пока один на входе-выходе стоит, другой сделает дело. Если пойдёт один, в двери автоматика сработает, он даже начать не успеет, сразу на кусочки…

— Понятно. Что касается розысков всех этих каменщиков, художников и прочих персонажей, как я понимаю, воинские силы и даже военная разведка тут непригодны?

— Да уж, — ухмыльнулся Ловец.

— Ясно. Отставить. Тогда — к нашему картографу. Машина справа от входа. Я выйду через две минуты.

Приоткрытая дверь вдруг громко захлопнулась. Лежащий на дороге пук сена сам собой взвился в воздух и улетел куда-то из поля зрения. Мимо окна, громко топоча, пронёсся деревенский пёс с прижатыми к голове ушами и завёрнутым под брюхо хвостом. Бока его тяжело вздымались.

Ловец побледнел и зажмурился.

— Началось? — прошептала Тина.

Ловец кивнул и потянул её к выходу.

— Эвакуация иностранных граждан возлагается на вас. — Полковник строго глянул на Александру.

Она промолчала, не возразив.

— Персонал заповедника, это, естественно, — ваше, — кивок в сторону Игоря.

— Разумеется.

— А что вы вообще-то скажете про всё это? — не удержалась Александра.

— Если бы вовремя провели зачистку, не было бы никаких проблем, — отчеканил Полковник. Вспомнил молодого нациста — и матерно выругался сквозь зубы. — Извините, мадам, — поклонился в сторону Александры.

— Идите на…, господин офицер, — светски ответила Александра. Взяла Игоря под руку и вышла вместе с ним.

Всё смешалось.

Наверное, только два существа приблизительно понимали, что происходило: Полковник и Каменщик.

В церкви священник с амвона призывал во всём слушаться военных и дисциплинированно эвакуироваться вместе с детьми.

Секта бабы Клавы эвакуироваться отказывалась и в полном составе молилась на берегу, у часовни неизвестного инока. Сама Клавдия Николаевна жалела о том, что ей, несмотря на многолетние хлопоты, так и не удалось организовать в посёлке интернат для детей-сирот. Она уже написала письмо Федоре, которое той должны были в качестве верительной грамоты передать гринписовцы.

В природе что-то менялось.

Воздух стал суше и разрежённее. Он был насыщен чем-то едким, как рассол, и щекотал ноздри. Бурое небо потемнело, стало лилово-чёрным, горизонт словно застлало дымом. Отдалённые предметы исчезли из виду, а близкие приобрели странную рельефность. Росло ощущение отрезанности от внешнего мира. Тучи над морем неслись высокой чёрной стеной. За этой стеной словно бы непрерывно рокотали далёкие барабаны…

Альберт препирался с Эдит, объясняя ей, что выходить в предштормовое море со сломанной рукой и на костылях было по меньшей мере опрометчиво.

— Ты будешь просто обузой для остальных! — убеждал он.

— Я не марафон бежать собираюсь! — вздёргивала подбородок несгибаемая француженка. — И не на Эверест лезть! Я всё время разрабатывала пальцы — штурвал уж как-нибудь удержу!

Как выяснилось, кроме Эдит, только один человек из гринписовцев мог бы справиться с судёнышком в бурю. Но этот человек выходить в океан на поиски каких-то неведомых монстров вовсе не рвался.

Потом в комнатку Эдит, наклонив голову, втиснулся долговязый парень, похожий на ковбоя и его лошадь одновременно.

— Калифорния, девяносто восьмой год, победитель международной регаты, — странно представился он. — Вырос на побережье. Могу управлять судном практически любого класса. Я был на улице. Надвигается чертовский шторм. Всё летит к дьяволу. Я поведу ваш корабль.

— А где напарник? — Эдит узнала одного из рыболовов-американцев.

— Продолжает требовать консула, — усмехнулся мужчина.

— Я с двенадцати лет ходила в море с отцом, — сказала, входя, норвежка Тельма, плотно упакованная в сине-красный штормовой комплект. — Ловила селёдку на Лофотенах. В армрестлинге побеждаю двух любых мужиков из трёх. Вы не имеете возможности пренебречь моим опытом.

Эдит утёрла невольные слёзы и начала отдавать короткие распоряжения.

Тёмная стена надвигалась всё ближе. На её вершине светлели полосы шафранно-жёлтого цвета, как пена на гребне высокой волны.

Александра ругалась с Мариной и Зинаидой одновременно. Зинаида требовала подробностей происходившего, а также участия в походе гринписовцев или операции военных. Марина требовала, чтобы Александра немедленно села за руль «буханки» и вывезла всех, кого привезла, куда-нибудь в безопасное место. Александра ссылалась на то, что у Соболя тоже имелись права, и с «буханкой» он вполне способен был совладать.

Потом Марина накинулась на мужа, требуя, чтобы он поймал Тину, связал её и погрузил в машину. Соболь молча покрутил пальцем у виска.

Когда собрали вещи, выяснилось, что исчез Виталик.

Посреди разборок, появилась деловитая и встревоженная Брунгильда, залезла в «буханку» и улеглась на сиденье, прижав короткие уши.

— Гляньте-ка! — нервно расхохоталась Александра. — Она хочет эвакуироваться!

Тонкий синий луч прорезал мёртвое небо. Раздался калечащий уши грохот. Будто разверзся небесный свод и на один дрожащий миг из трещины сверкнул ослепительный неземной свет…

Глава 25

ЗОНА ОТВЕТСТВЕННОСТИ

Гром грохотал теперь почти непрерывно.

— Лучше бы ты уехала! — закричал Ловец.

— Я — с тобой! — крикнула в ответ Тина.

— Хорошо. Идём… — Подумал и добавил: — Я действительно могу вырубиться в определённый момент, ты не испугаешься?

— Нет!

— Меня тогда надо тормошить, бить, щекотать — что угодно. Но потом, возможно, мне придётся оставить тебя и самому… Так будет быстрее… Понимаешь?

— Что угодно! — откликнулась Тина. Ей казалось — страшней будет навряд ли, и она действительно была готова уже ко всему. Ну нет, она не станет бестолково визжать и топтаться, когда Ловцу надо будет оказать помощь!.. Взволнованное, мокрое от дождя лицо девочки заливал синий свет молний. Ловец наклонился к ней и ласково поцеловал мокрые солёные губы.

Паники, как ни странно, не случилось. Ну не склонны к ней наши соотечественники, особенно вдали от столиц. Тем не менее слухи ходили самые разные.

Среди военных преобладала гипотеза о том, что всех собрали ради охраны летающей тарелки, приземлившейся на Кольском. А поскольку НЛО у нас проходят в тесной связке с привидениями и полтергейстом, к чудовищным капризам погоды отнеслись как к должному.

У сапёров имелась эксклюзивная версия: их батальону предстояло спешно (пока не прознали за рубежом) закапывать китов, выбросившихся на кольский берег в результате неудачного эксперимента с термоядом, произведённого на шельфе у Новой Земли.

Священнику местной церкви полагалось бы думать о конце света и втором пришествии, но он думал и молился только о двух своих внучках и старшеньком внуке. Те сейчас со всей мыслимой скоростью удалялись в направлении Кандалакши — оттуда была родом сидевшая за рулём попадья. Дедушка-поп и сам охотно уехал бы с ними, но что если тревога окажется ложной? Тогда его здешнему служению придёт самый что ни есть позорный конец. Он понимал это и предпочёл остаться. «Все под Богом ходим, все грешны… Спаси и сохрани…»

Уфологи, бросив оборудование, набились в одну из «Нив» и укатили. У второй, «Нивы» пошаливал карбюратор, а уверенности, что исправная машина на дороге станет ждать неисправную, ни у кого, видимо, не было. Зинаида осталась. Она никого не стала просить о физической помощи. Сама, в два приёма, затащила на ближайшую сопку огромные рюкзаки. Установила и включила всю наличную аппаратуру. И — в жёлтом резиновом плаще до пят, в блеске молний — последовательно и аккуратно снимала множество самых различных показаний.

— В спектре спасения лопаря и его оленя, что вы, как старший по званию, предлагаете мне ещё сделать? — Полковник почти не прятал сарказма. — Эвакуация разворачивается полным ходом, но уже сейчас ясно, что за отмеренный этими отморозками срок удастся вывезти едва ли треть гражданского контингента…

Брови Степана Ильича метались едва ли не по всей верхней части лица, иногда застревая в глубоких морщинах-бороздах. Специально захваченный Полковником переводчик что-то тихо объяснял по-английски молодым нацистам. Они по очереди переводили деду.

— Запрос в Центр относительно арсенала предположительно тектонического оружия посылал? С точными координатами?

— Посылал. Неоднократно. Во все места. Шифровальщик в обмороке от напряжения. Ответа пока нет. И времени тоже нет.

«Вот так у нас всегда. Сперва никто не чешется, и вдруг — хватай мешки, вокзал отходит…»

Не важно даже, кто это подумал.

— Значит, — сказал генерал, — надо попытаться обезвредить своими силами, по наводке того юноши.

— Кого мне послать? Солдатиков второго года службы, которых матери дома ждут? Зрелых мужчин, отцов семейств? А если вообще всё это ловушка? Как тот листок, который взяли и пополам…

— Что ты городишь? — резко оборвал Степан Ильич.

Одновременно с ним Фридрих Золлингер что-то не менее резко сказал Полковнику по-немецки. Переводчик замешкался.

— Переводи, — велел Полковник.

— Вы командуете операцией, так прекратите жевать сопли, — потупившись, сказал младший лейтенант. — Когда идёт война, всегда бывают потери. Это уже не игра в… наверное, по-нашему правильно будет в бирюльки… Если катастрофа затронет Мурманск, погибнут сотни тысяч людей. Надо использовать малейший шанс.

— А вы учли возможные цунами? — вставил красивый нацист Вальтер.

Вопрос повис в воздухе.

— Покажи карту, — велел Степан Ильич.

Брови-зверьки поползли вверх, а потом вдруг сложились аккуратным домиком.

— Фридрих, а Фридрих, — почти ласково окликнул старый генерал. — А ведь ты, как я понимаю, в сорок третьем сапёром был. И как раз на этом направлении. А?

Герр Золлингер улыбнулся ему, как мальчишка, которого подговаривают сбежать с уроков на любимый мультфильм.

— Вот именно, — сказал он.

Молнии били в океан. Скалы переливались мокрым слюдяным блеском. В болоте между сопками расположилось стадо оленей. Белый вожак с роскошными рогами сиял, как огромный кусок кварца.

Барон остановил машину и выпрыгнул на дорогу, по которой устал карабкаться его «Патриот».

Огляделся… Погрозил небу кулаком. Никакой пещеры. Никакого Кирилла. Вообще ничего. Только взбесившаяся от многолетних насилий земля…

Неспешно подошёл пожилой саам с лицом как потрескавшаяся глиняная миска.

— Надо всем уходить. Сейчас. Тут опасно, — сказал Барон. — У вас есть семья? Увозите её скорее…

— Куда мне уходить? Это моя земля.

Барон огляделся почти с ужасом. «И этот — из них? Нет… Навряд ли…»

— Уж очень она… неуютная, — наконец сформулировал он. — Неужели вам никогда не хотелось бы чего-нибудь…

— Кому какая досталась, — невозмутимо ответил саам. И вдруг спросил: — Ты в Бога веришь?

Барон дотронулся до креста, висевшего на шее.

— Ну, в общем, да…

— Тогда странно, что спрашиваешь… А что ты здесь потерял?

— Сына.

— Здесь? — удивился саам. — Сейчас? Этого не может быть.

Барон на секунду задумался и честно ответил:

— Да, ты прав. Я потерял его давным-давно…

Саам улыбнулся. Ну, может, не вполне улыбнулся, лишь чуть потеплели глаза.

— Здесь, в тундре, — сказал он, — ничего не теряется. Всё легко найти. Я тебе немножко помогу. А уж дальше ты сам.

Тина никогда не была особенно сильной физически. Но вот выносливости ей было не занимать. Она могла «от звонка до звонка» вытерпеть тошнотворный день в школе, потом провести несколько часов на тусовке, потом зависнуть на всю ночь в клубе или на дискотеке, а утром опять отправиться в школу…

У них почти не было поклажи, а уж налегке она готова была идти сколько надо. Когда проходили через моховые болота, даже иногда нагибалась и ела морошку. А вот Ловец явно быстро терял силы. Особенно когда выбирались на скалы, открытые всем ветрам. Здесь ему плохело так, что он с трудом переставлял ноги. Он не жаловался, но Тина видела судорожно закушенную губу и тонкую струйку крови, стекавшую на подбородок. Он порывался нести Тинину сумку, она в конце концов отобрала её, но это не помогло. И дело было не в усталости — Ловца опять донимала эта его жуткая головная боль, но Тина не знала, как ему помочь. Массировать голову не было времени, оставить Ловца где-нибудь в тихом месте и продолжить путь одной — и подавно не получилось бы. Без Ловца ей нечего было и надеяться отыскать Каменщика с Художником. Да и что бы она им сказала?

— Может, отдохнёшь немного? — всё-таки предложила она.

— Нет, надо опять выйти на побережье, — сквозь зубы пробормотал Ловец.

— Тебе там станет легче?

Он помотал головой — не то да, не то нет, понимай как угодно. Тина сделала вывод, что в любом случае надо было идти.

Волны бросались на скалы с каким-то утробным рычанием, словно свирепая стая призрачных волков. Клочья пены летели по воздуху кверху лапами, теряя волчьи очертания и превращаясь в мёртвых птиц. Ветер ревел и рвал барабанные перепонки.

Здесь Ловец поднёс ладони к вискам, зашатался и рухнул к ногам Тины.

Она сначала испугалась до внутренней дрожи, но потом вспомнила предупреждение и стала делать всё, что он ей велел. Яростно трясла безжизненные руки, разминала и дёргала пальцы. Ворочала из стороны в стороны ставшее вдруг отчаянно тяжёлым тело. Дёргала за волосы и тянула за уши…

Всё без толку.

Наконец Тина отчаялась, всё-таки заплакала, наклонилась, поцеловала закрытые глаза.

— Ты встань, пробудись, мой любезный друг!

В детстве этот эпизод из «Аленького цветочка» был едва ли не единственным, что доводило Тинку-Буратинку до всхлипываний.

Ловец открыл глаза и сел. Глаза были ясные, а лицо больше не кривилось от боли.

— Тебе лучше? — радостно спросила Тина.

Ловец молча притянул её к себе, крепко-крепко.

Потом отпустил и легко поднялся на ноги, как взлетел.

Широко разведя руки — точно обнимал уже не Тину, а весь мир, — он начал поворачиваться из стороны в сторону, как флюгер, ловящий направление ветра.

Тина спросила не без неожиданной робости:

— Что ты делаешь? Если не секрет?..

— Ты никогда не спрашивала, почему меня так зовут, — звонко ответил Ловец, сияя глазами. — Я — Ловец Ветра!

Имя прозвучало как титул.

— И что это значит? — замирая, спросила Тина.

Она уже поняла, что сейчас будет чудо. Ещё она понимала, что перед ней был какой-то другой Ловец, не вполне тот, что час назад или вчера. Тот ходил по земле и мучился от мигрени. Этот был крылатым и принадлежал ветру.

— Я оставлю тебя, ты не сердись, ладно? Так надо. Ты иди обратно вдоль берега, чтобы не заблудиться. И если сможешь, уезжай, я тебя очень прошу. Вдруг у нас не получится? Я хочу, чтобы ты жила долго-долго. Обещай!

— А ты? — спросила Тина.

— Я…

Ловец уже знакомым Тине жестом повёл рукой, охватывая горизонт. Сильный порыв ветра, пришедший словно бы по неслышимому зову, подхватил юношу и сорвал со скалы. Тина сначала вскрикнула от ужаса и даже дёрнулась следом, но потом заорала во всю силу лёгких от оглушающего восторга:

— Ловец Ветра! Ты правда крылатый!! Ты умеешь летать!!!

Саам молча, сухонькой ручкой указывал, куда свернуть. Заговорил только один раз:

— Вот там вход, за той сосной. Здесь жил тот мальчик, который теперь лежит в могиле на берегу. Если ты знаешь, что твой сын там, — иди.

— Спасибо. А ты?

— Это моя земля.

— Опасность, про которую я говорил… Она реальная. Я мог бы тебя подвезти…

— Это моя земля. Я родился и умру на ней. Раньше или позже — какая разница? Иди. Тебе надо найти своего сына.

— Ты прав, — уже в который раз повторил Барон. — Это надо сделать сейчас. И нельзя подумать об этом завтра. Потому что завтра мы все можем уйти вместе с ветром.

Кирилл спокойно сидел на одеялах, сложив ноги по-турецки, грыз сухарики и читал книгу.

Барон с мокрым лицом стоял у входа и сверху смотрел на чубчик над высоким лбом сына. Этот упрямый чубчик был у Кирилла всегда, чуть ли не с самого рождения, он его помнил…

— Кира, — тихо позвал он.

Кирилл вскочил на ноги, уронив книгу.

— Пап… ты… А там на улице, что, гроза? Я тут увлёкся… даже не слышал…

— Да, Кира, гроза. Очень сильная гроза… Но это всё ерунда… Я так боялся, что я потерял тебя… насовсем…

— Папа… я хочу рассказать тебе… про карусель…

— Я тоже хочу тебе рассказать. Много-много всего. Но это потом, потому что сейчас времени совсем нет. Ты поедешь со мной?

— Конечно поеду, папа. А по дороге ты мне расскажешь?

— Всё, что успею.

А прочее было чепухой. И бизнес, и юная красавица, попивавшая где-то коктейли, и глухая обида на Александру. И даже конкретная длина отрезка времени, отпущенная Барону, чтобы быть с сыном. Они шли сквозь грозовой дождь, и сын крепко держал его руку… Чего ещё?!

Тина никогда не страдала от неуверенности в себе. Если они с Ловцом прошли напрямик через лес, с какой стати она не сможет пройти одна тем же путём? Тем более что в лесу и ветер слабее, и дождь меньше сечёт. Ей-то ветер не нужен, она не умеет летать…

Тина удивлённо и счастливо улыбнулась, вспомнив полёт Ловца. Во Бяка рухнет — если вообще поверит, конечно. Скорее, поинтересуется, чего именно Тина наглоталась, чтобы такое увидеть.

Она решительно вошла в лес.

Ураган тем временем набирал силу. Непонятно отчего сгустилась тьма, наверное, подвалили уж очень толстые тучи. А может, в природе всё окончательно съехало набекрень и солнце затеяло ещё одно затмение?..

Ветер, который на открытом месте норовил свалить с ног, но хотя бы дул в одном направлении, путался между стволами сотней воронок и вихрей, никак не дававших удерживать направление. Руками приходилось то хвататься за ветки, то, наоборот, защищать от них голову и лицо. Тина поняла свою ошибку и хотела вернуться на побережье, но было поздно — она не знала, куда идти.

Делать нечего, стала двигаться наугад, а в голову полезли мысли о неизбежных кругах, которые выписывает в лесу заблудившийся человек. Упала раз, другой… Правая ладонь напоролась на обломанный сук ели, острый, как кинжал. Боли в замёрзшей руке Тина почти не почувствовала. Только чёрная кровь текла, как тёплая вода. Тина кружилась под сумасшедшую музыку урагана, а по сторонам с тяжёлым треском валились деревья.

Такая вот жуткая пародия на их танец с Ловцом…

Мрак вокруг кишел какими-то живыми существами, которые касались её цепкими пальцами или мчались мимо в паническом бегстве. Тина явственно ощущала рядом с собой холодное, влажное, прерывистое дыхание скользких тварей, пробивавшихся через лес. Они шептали ей в уши дурные вести о Ловце и о родных.

Вот мягкие щупальца оплели ей шею и плечи… Тина вскрикнула от ужаса, отчаянно вскинула руки и убедилась, что это было всего лишь сено из размётанного ветром стога. Подняла глаза к небу — и на мгновение увидела тонкий рог молодого месяца, лежавший плашмя, словно и его опрокинул ветер. Он светил ей несколько мгновений, а потом кипящие тучи снова поглотили его.

Чуть позже Тина заметила, что перестала натыкаться на стволы деревьев. Она очутилась на большой поляне: длинные мокрые травы стегали её по ногам.

Вдали, расплываясь кляксами, как сквозь мокрое стекло, светили фары медленно ехавшей машины. На подгибающихся ногах Тина побежала навстречу…

— Ты ищешь кого-то? Здесь? В такую погоду?

Виталик огляделся и увидел девочку с рыжими волосами. Девочка стояла в развилке сосны. Удивительное дело, волосы у неё были пушистые и сухие. И платье — тоже сухое. Его даже ветер словно бы не касался.

— Я ищу Кирилла, — растерянно ответил Виталик. — Говорят, он сидит в какой-то пещере. Всем надо уезжать. И ему тоже. И тебе. Скорее. Ты вообще кто?

— Я — Вещь. Зачем мне уезжать?

— А, так ты из этих… Кристина вроде сказала, что вы все на север ушли?

— Я не ушла. У меня здесь мои деревья, цветы, чайки, рыбы в реке… Как же я без них и они без меня?.. А хочешь, пойдём в пещеру? Почему-то я от тебя ещё не устала. И я тебя отведу.

— Конечно хочу, — обрадовался Виталик. — Спасибо большое.

В дверь коротко постучали. Слаженно вошли двое шведов. Заговорил один, медленно, по-английски, обращаясь к Степану Ильичу:

— Мы знаем вашу проблему. Физик из Петербурга рассказала нам. Чтобы остановить катастрофу, нужно нажать секретную кнопку. Тот, кто нажмёт, погибнет. Так всегда показывают в голливудских боевиках. Говорят, это фильмы для недоумков, но они отражают жизнь, иначе их бы никто не смотрел. Медлить нельзя. Мы пришли предложить свои услуги. Нас как раз двое.

Степан Ильич пошевелил бровями и важно кивнул: дескать, понято, принято.

— Как вы нас нашли? — потрясённо осведомился Полковник.

— Мы за вами следили, — невозмутимо объяснил швед. — Это нетрудно. В юности мы оба были скаутами. Однажды я так замаскировал палатку, что экзаменаторы её просто не нашли.

— Да что за бред сивой кобылы! — возмутился Полковник. — Почему не уехали?! Тем более если всё знаете? Вам что, жить надоело?..

— В Швеции самый высокий по Европе уровень самоубийств, — лучезарно улыбнулся один из молодых нацистов.

— То, что произойдёт здесь, угрожает и нашей стране, — ответил обстоятельный швед. — Учёные Игорь и Александра подтвердили нам это. Мой сын давно вырос и живёт в ЮАР. Мой напарник тоже разведён, его дочь побывала на Аннапурне. Мы работаем в одном офисе, а во время отпуска ловим рыбу. Мы можем ещё поймать один-два… десять центнеров форели по всему земному шару… — Швед улыбнулся неожиданно беспомощно и обаятельно. — Мы решили: лучше спасём нашу и вашу землю или по крайней мере попытаемся. Мои чернокожие внуки будут гордиться…

Швед замолчал и выжидательно посмотрел на старого генерала.

Гюнтер жутко побледнел и встал, глядя на Фридриха Золлингера:

— Вы же понимаете…

За окнами обречённо выл ветер. В доме дрожали брёвна. В дверь опять постучали.

— Кто-то ещё на заклание? — усмехнулся Полковник.

— Тут есть медики? — спросил с порога Барон. Он поддерживал Кристину, обнимая за плечи. — У нас кровотечение, кажется, порван крупный сосуд…

Кирилл шагнул следом. Он нёс Тинину сумку и одновременно нажимал кнопки своего мини-компьютера.

Вальтер издал горлом какой-то неопределённый звук и кинулся к девочке.

Фридрих Золлингер довольно уверенно поднялся на ноги и жестом указал на освободившуюся кровать.

— Вода, тряпки, бинты, узкий ремень, чтобы перетянуть руку, — распоряжался Полковник. — Ребята, уложите её, а руку поднимите вверх, — жестом велел он молодым немцам.

— Да чего вы… со мной всё в порядке, — сквозь маску запёкшейся крови и спутанных волос шептала Кристина. Лицо было липким оттого, что девочка пыталась остановить кровь, зализывая рану. — Я всё сама могу… Дайте только воды… Пусть дедушка ляжет…

Под руководством Полковника кровь быстро уняли, благо у старого генерала имелась в доме аптечка и в ней — всё необходимое. Вальтер горячей мокрой тряпкой протёр Тине лицо. Степан Ильич заварил крепкий чай, плеснул коньяка, добавил три ложки мёда и заставил Кристину всё это выпить.

С лица девочки начал медленно сходить зеленоватый оттенок.

— Ты хоть знаешь, где сейчас юноша, который… который хотел вернуть этого самого… ну в общем… Что с ним случилось? — спросил Полковник.

— Он улетел, — невольно улыбнулась Кристина. — На ветре. Обещал вернуться…

Барон собрался выразительно хмыкнуть, однако вовремя передумал. Чудеса как-то быстро сделались такой повседневностью, что… Почему бы пареньку действительно не взлететь?

Как только обстановка чуть-чуть разрядилась, посреди комнаты снова воздвигся Гюнтер и вдруг вскинул напряжённую руку в древнеримском приветствии, обращаясь к старшему Золлингеру. Все оцепенели, попросту офигев, как весьма точно выражается молодёжь.

— Герр Золлингер, — звенящим голосом произнёс молодой нацист. — Вам известно, что мы с Вальтером справимся с этим заданием лучше кого-либо. Мы молоды, сильны и готовы к гибели во славу Германии. Вальтер — даровитый механик, он справится с автоматикой, а я…

— Слушай, родной, спроси у него: при чём тут Германия? — попросил Полковник переводчика. — Может, я чего-то кардинально не понял?

— А вам не нужен славянский шкаф? — почти робко вставил Барон. — Может, и я на что-то сгожусь? Сын у меня — отличный парень и… тоже взрослый совсем…

— Прекратить балаган! — рявкнул Полковник. — Слушай приказ! Все гражданские, включая детей, бизнесменов, рыболовов, старых и малых фашистов, грузятся в машины и отправляются прямиком в Мурманск и дальше. Военная задача решается военными силами…

В наступившей тишине вдруг подала голос Тина:

— Дяденька переводчик, спросите, пожалуйста, у Вальтера, как звали отца его дедушки…

Прозвучало это не хуже, чем недавнее «Хайль!» Гюнтера.

— А?! — Переводчик с трудом осознал вопрос и зачем-то принялся соображать, в каком приблизительно веке должен был проживать батюшка дряхлого немца. — Да зачем тебе?!

— Он старенький очень, — пояснила Кристина. — Неудобно к нему без отчества обращаться.

— Людвиг, — обменявшись репликами с Вальтером, сказал переводчик.

— Фридрих Людвигович, — сказала Тина. Подтянула к себе на чистую кровать насквозь мокрую сумку и зашарила в ней левой рукой. — Я вот тут подумала… это вам, наверное, на память надо отдать. Она же из тех времён и вообще…

Спустив ноги на пол, она встала и протянула немцу старую книгу. Он осторожно принял подарок из её рук, перевернул несколько слипшихся страниц и некоторое время молча смотрел, открывая и закрывая рот. Руки у него начали зримо дрожать.

— Штефан, — наконец выговорил он, обращаясь к Степану Ильичу. — Штефан, можешь ли ты поверить? Это библия Ганса, моего друга. Я узнал её. Здесь есть пометки, сделанные его рукой. Он всё время читал Святое Писание. И в тот день, перед самой гибелью… Штефан, ты понимаешь? Это знак. Они все нас благословляют…

— Только мне благословения Ганса твоего не хватало, — проворчал Степан Ильич. — Плохо, что конкретики у нас маловато. Одни мемуары пополам с мистикой. Этот ваш парень только место на карте приблизительно указал?

Полковник кивнул.

— И из Центра никаких сведений?

— Никаких.

— Плохо.

— Вот тут всё написано, — сказал из угла Кирилл.

— Это где — тут?!! — всплеснул руками Полковник. — Молодой человек, речь идёт о секретных сведениях, которые в штабе-то который час откопать не могут!

— Ну, чёрные следопыты много чего давно откопали, — по обыкновению, невозмутимо ответил Кирилл. — Вот сайт, тут сведения из русских, немецких и американских источников. Сейчас… ага, вот карта. Шестьдесят третьего года. Может, там что-нибудь обвалилось по мелочи, но в целом вряд ли особо что изменилось… Сейчас ещё подвалит письмо от американских поисковиков, они обещали сканировать секретный рапорт своей разведки примерно того же времени, правда, не уверены насчёт места. Но место, как я понял, на карте… Ага, есть! Видите, вот описание… «Аненербе»… и вот тут жирным шрифтом — в том смысле, что соваться туда нельзя, иначе сразу кранты…

— Шифровальщиков и делопроизводителей в Центре — расстрелять за саботаж, — веско приговорил Степан Ильич, обращаясь Полковнику.

— Или сдать в лабораторию на опыты, — мстительно добавил Фридрих Золлингер. — Парней из ЦРУ, кстати, тоже.

Земля покачивалась и ёжилась, словно вправду стояла на трёх китах. И этим китам становилось всё хуже. Было ли покачивание явью или ему только казалось — Ловец не знал. У него и так дрожали руки, ноги, всё тело.

Каменщик смеялся и часто моргал круглыми мокрыми бирюзинами без зрачков.

— Классно, правда?! Так и пляшет, так и грохочет!

Потом наконец обратил внимание на Ловца и спросил:

— А ты-то как тут оказался? Опять, что ли, с ураганом летал? Дезире сердиться будет…

— Я искал тебя. Мне надо было быстро. Я же объяснил тебе…

— Ну да. Ты сказал. Я понял. Знака не подавали. Ну и что?

— Каменщик, надо это остановить. Сейчас.

— Зачем?! Классно как, посмотри! Пускай!..

— Слушай, люди погибнут…

— Да фиг с ними.

— Мы тоже погибнем. Вещь, Художник… И камни твои разнесёт! Хоть их-то ты любишь! Думай, что нужно сделать!

— Какой ты всё-таки приставучий, Ловец. Отлипни! — насупился Каменщик. Он рассердился, в глазах наметились зрачки, но почти сразу вновь расплылись: Каменщик смотрел в скалу. — Ты мне вот что скажи. Вообще-то оно должно было уже разлететься, но почему-то пока… — Он не только смотрел, но и вслушивался. — Ах они… Погоди, это ты людям посоветовал, да?

Ловец выпрямился и ответил:

— Да. Посоветовал.

— Из-за той девчонки?

На самом деле Каменщик употребил другое слово, которого Ловец никогда бы к Тине не применил.

Ловец скрипнул зубами.

— Я сейчас отсюда улечу, — сказал он. — Если сердце взорвётся, я буду рядом с Кристиной и другими, кто не умеет летать. А ты можешь сидеть в любом камне и любоваться, как оно классно бабахнет.

Каменщик умел изменить течение подземной реки и повернуть рудную жилу. Столкновение характеров давалось ему куда тяжелей.

— Вот вечно ты, Ловец, такой, — обиделся он. — Явишься и весь кайф обломаешь… И на что я сюда вылез? Ну ладно, я ведь уже согласился, да? Только ты мне вот что сделай. Чтобы ты знал, я всегда хотел, как ты — полетать. Это в камне я куда угодно, а по воздуху — не могу. Ты же можешь меня поднять, а? Я бы сверху на всё это посмотрел… — Каменщик мечтательно закатил глаза.

Ловец медленно кивнул. Он устал до предела, но другого выхода не было.

— Хорошо, — сказал он. — Я попробую.

Толстая Федора в длинном сарафане сидела под скальным козырьком и, деловито нацепив на нос очки, читала письмо.

В бухте, худо-бедно прикрытой от ветра, Альберт и американский яхтсмен безнадёжно пытались натянуть тент и развести костёр.

От берега к скалам упрямо, оскальзываясь на водорослевых наростах, ковыляла Эдит.

Норвежка Тельма, присев на корточки под сосной, потрясённо наблюдала, как, окружённые странными, почти призрачными существами, беседовали на освещённой синими и багровыми сполохами скале двое. Тоненькая слепая девочка и рослый худой юноша с залитой кровью щекой. Девочка то и дело касалась руками его лица.

— Что с тобой случилось?

— Ударился, когда падал. Каменщик такой тяжёлый… Знаешь, оказывается, он прекрасно плавает. Я испугался, что он сразу утонет, как камень. А он вылез и…

— Ты мне зубы не заговаривай.

— Я не заговариваю, Дезире. Каменщик вроде согласился дать задний ход, но я не уверен, что он снова не увлечётся. Вы можете объединить все силы и попробовать успокоить землю?

— Попробовать можем, но у меня есть условие, Ловец. Ты дашь обещание?

— Какое, Дезире?

— Мы уйдём, и нас оставят в покое. Насовсем. Понимаешь?

— Понимаю. Но я-то как могу это обещать?

— Ты можешь.

— Ты угадываешь мои желания, Дезире? И можешь их исполнить?

— Ты исполнишь их сам.

— Хорошо. Я обещаю.

— Я услышала тебя. Если обещание будет нарушено, всё повторится и тогда… обратного хода уже не будет. Это ты тоже должен понимать.

— Я услышал.

— Ты… ты не сможешь уйти… Юноша улыбнулся:

— Только на время. Потом я вернусь. Ты же знаешь, что крылья у меня только здесь…

— Я… Хорошо, что ты не умеешь угадывать желания, Ловец!

— Ты уверена в этом? — улыбнулся Ловец. Дезире быстрыми пальцами нащупала его улыбку и всхлипнула.

Эпилог

— Фройляйн Алла!

Она даже не сразу узнала Гюнтера, выскочившего навстречу. Усомнилась, что это он. Сняла залитые дождём очки и снова надела.

— Фройляйн Алла, — повторил юный немец, который, как ей казалось, должен был бы едва мазнуть по ней взглядом. — Как я рад, что вы здесь, с нами!

Рядом медлительно ворочалась тяжёлая военная техника, было такое ощущение, что все уезжали куда-то окончательно и насовсем. Зато не было ощущения неуверенности или бегства. В перемещениях неторопливых машин безошибочно угадывалась обретённая цель, которой они с чугунным упорством собирались достигнуть.

Гюнтер хотел сказать что-то ещё, но Алла перебила.

— Их бин юдэ, — выговорила она на немецком, которого вообще-то не знала. Выговорилось само, просто оттого, что эта фраза должна была прозвучать непременно по-немецки. Ну, по крайней мере так ей казалось.

— I know, — отмахнулся Гюнтер и вывалил на апокрифической смеси языков: — Это не важно. Важно то, что вы есть фройляйн Алла, вы самая умная, самая добрая и красивая. Вы будете приехать к нам в гости? Герр Золлингер видел, как мы беседовали, он сказал… они с old Russian general… — продолжал он прерывистым голосом, не особенно связно, но с упорством, достойным техники, уползавшей в темноту у него за спиной. — Мы живём близ Гамбурга. У нас очень зелено, красиво и тихо. Гамбург — большой город. Очень старинный. У меня есть сестра Анна. Я вас познакомлю. Мы покажем вам прекрасную Дойчланд… Мы будем вместе помнить…

Он всё не выпускал её руку, и в свете фар Алла вдруг рассмотрела, что лицо Гюнтера было мокрым не только от дождя. Она взяла его за плечо и почувствовала себя очень взрослой, очень мудрой, всё понимающей.

Совсем рядом с ними, над маленьким ручьём, дрожал в воздухе плотный клок тумана. Он имел смутно человекообразную форму, и ветер почему-то всё не мог развеять его.

— Штефан! Как ты там? Штефан?..

Высокий сутулый старик ведёт руками по стене, пробираясь каменным коридором. Тёплый камуфляжный комбинезон придаёт ширины костлявым плечам. Свет налобного фонарика скользит по неровному рубленому камню, и старик узнаёт прожилки гранита. Правда, когда он их видел последний раз, они проносились перед его лицом в обратном порядке. И куда быстрее теперешнего.

— Да что мне сделается, — доносится сверху. — Стою себе…

Степан Ильич и правда стоит, запустив обе руки в отверстия по сторонам узкой двери. Он крепко держит два стержня. Стержни порываются вращаться, он им не даёт. Вход уже перекрыло, да так, что без взрыва, пожалуй, будет и не пробиться. Это сработала первая из ловушек. У Степана Ильича на руках очень толковые перчатки, но рано или поздно стержни начнут проворачиваться. От этого зависит, сколько времени он сумеет дать Фридриху.

— Эй, Фридрих! — весело кричит он в темноту. — Вернёшься, расскажешь, что там за незадача!

У генерала тоже горит надо лбом синеватая светодиодная звёздочка. Не то чтобы он мог высмотреть что-то полезное, просто с ней веселее. Резинку хочется передвинуть, кожа под ней зудит, но Степан Ильич не рискует пошевелиться.

— Расскажу, — с порядочной задержкой долетает из коридорного мрака. — Когда есть вернусь!

Странно, коридор должен быть прямым как стрела, но фонарик Фридриха довольно быстро исчез. Надо будет потом расспросить его, когда…

Ну да. Когда.

Степан Ильич не любил читать о войне, потому что рано или поздно всегда напарывался на враньё. Одним из немногих исключений была книга, которую забыл у него внук Вениамин, наверное, брал с собой для детей, чтобы по дороге ввести их в курс дела.

Она очень здорово соответствовала своему названию, а название было — «Я догоню вас на небесах».

В девяносто лет на адреналине далеко не упрыгаешь. Одолевая тоннель, старый немец не меньше десяти раз приходил к выводу, что совершенно точно умрёт прямо здесь и сейчас и всё для него, таким образом, счастливо завершится. Но сердце всякий раз точно спохватывалось, оживало и решало постучать ещё. И он продвигался вперёд.

За десятилетия здесь, кажется, даже новой пыли не появилось, да и откуда бы. Если как следует присмотреться, наверное, можно даже различить на полу следы. Его собственные, Ойгена, Ганса…

Высматривать следы Фридриху недосуг. Если нагнуться, можно не выпрямиться. Он ревниво следит только за проводами — ему интересно, что же здесь, в самом деле, случилось и почему у аненербовцев не сработала установка. Он много лет думал об этом. Он теперь всё знал про безумного гения, чью фамилию тогда впервые услышал. И про Тунгусский метеорит, который на самом деле отвело от планеты излучение Теслы.

Потому что Тесла изобретал щит, а вовсе не тайное оружие, нацеленное в сердце Земли…

Когда в стене замаячила арка, что вела во вспомогательный зал, у Фридриха Золлингера плавали перед глазами радужные круги. Он так измучился и устал, что не испытал никаких чувств, даже не вслушался в поисках токов боли и умирания, что были так внятны здесь в тот прошлый раз. Пол под ногами качался, и старик не мог понять, мерещилось ему это от слабости или земля действительно колебалась.

А потом впереди открылся тупик, и в свете налобного фонарика неестественно ярко полыхнули рубильники.

Все — включённые.

Кроме одного, самого последнего.

На полу распростёрлась окаменевшая мумия в полосатом балахоне. Мёртвая рука крепко удерживала последний рубильник, переведённый в нерабочее положение.

— Так ты правда был жив, — вслух сказал Фридрих Золлингер. — Значит, мне не почудилось…

Больше всего ему было жаль, что Штефану он этого уже не расскажет. Ни Штефану, ни внуку Вальтеру, ни кому-либо вообще.

Ещё хотелось сесть рядом с русским и сказать ему что-то самое важное прежде, чем сердце отсчитает последние оставшиеся удары. Но пока было нельзя.

Задыхаясь, прижав локтем бок, бывший сапёр подошёл к рубильникам и выключил их.

Все, один за другим.

Ему показалось, будто само пространство кругом него вздохнуло с большим облегчением.

Силы тут же иссякли окончательно. Золлингер прислонился к стене, ему нужен был отдых. Он всё-таки сумел. Он дошёл. Он всё сделал. Сейчас успокоится сердце, и он пойдёт обратно наверх. К Штефану. Может, он сумеет проковылять всего десяток шагов, но, может быть, и побольше…

Колени между тем подгибались, старик плавно сполз по стене и остался сидеть рядом с мумией русского. Как и хотел, поначалу.

Однако зрение, затуманенное усталостью, слегка прояснилось, а налобный фонарик продолжал светить, и Золлингер увидел, как из стены вышел мальчик. Коренастый, непропорционально широкоплечий. Его глаза были двумя пятнами светящейся бирюзы.

Он не обратил на старика никакого внимания. Повернувшись к рубильникам, он недовольно мотнул головой, шагнул вперёд — и стал их включать.

Один за другим…

Вспышка за вспышкой проклятого серебра из древних гробниц…

Пространство опять напряглось, и гранитные жилы свела новая судорога.

Каменщик потянулся к последнему рубильнику, но здесь его ожидало препятствие. На чёрной рукоятке лежали сразу две ладони, мёртвая и живая. Мумия, застывшая в последнем движении, смотрела глазницами в пол. Живой накрывал её руку своей и молча смотрел Каменщику прямо в глаза.

Каменщик очень хотел посмотреть, что же всё-таки будет, если включить не пять блестящих рычажков, а все шесть. Он знал, что легко отбросит дряхлого живого и ещё легче раскрошит окаменевшую кость.

Вот только перешагнуть через взгляд старика почему-то оказалось ещё трудней, чем спорить с Ловцом…

Вскочив, Каменщик одним движением смахнул больше половины щитка, обрывая его связь с теми штуками в замурованном зале, и бросился в стену. С потолка сразу посыпались камни, которых Фридрих Золлингер, впрочем, уже не увидел. Земля что-то стряхивала с себя, гранитный коридор силился завязаться узлом, ход, много лет назад проделанный в недрах, схлопывался по всей длине. То ли где-то там зло топал ногами Каменщик, которому не дали поиграться, то ли одна за другой срабатывали ловушки… Два маленьких фонарика по концам тоннеля светились ещё какое-то время, потом их заволокло пылью.

Почётный эскорт со знаменем без чехла и траурной лентой.

Два закрытых гроба на лафетах. Полковник с траурной повязкой на левом рукаве морщится. Не он один знает, что останки в гробах, скажем так, символические.

Брать ответственность на себя… Что ж, он это умеет. Ему ещё скажут что-нибудь про то, что он хоронит боевого генерала вместе с солдатом из дивизии СС. С одинаковыми почестями… Да и наплевать.

На месте погребения выстраивается колонна.

Играет военный оркестр. Кулики и куропатки разлетаются в ужасе.

Портреты, венки из вереска и болиголова, ордена, парадная форма… Всё было чинно. Картину чуть портили только два молодых немца в кроссовках и штормовках у гроба Фридриха Золлингера. Правду сказать, Полковник побаивался, не вздумает ли Гюнтер отсалютовать соотечественнику… по-ихнему. Однако этого не произошло. Может, оттого, что правая рука у Гюнтера была занята. Она крепко сжимала ладошку полной темноволосой девочки. Алла всхлипывала и совала носовой платок под очки, рискуя их потерять.

Теперь надо сказать речь.

— …Когда-то были врагами, — гулко произнёс Полковник. — …Погибли вместе на боевом посту… Ради мира и жизни на всей земле…

Склонилось знамя, почётный эскорт отдал почести. Грянул салют. Полковник не выдержал и тоже три раза выстрелил в воздух из личного пистолета. Оркестр повёл гимн. Камень принял гробы и сомкнулся над ними. Внучок нациста, кажется, плакал.

Всё кончено?

Что ж. Будет ещё один обелиск. Этой земле не привыкать.

— Кристина, ты должна что-нибудь сделать! — Марину трясло не то от нервов, не то от злости. — Нет, я точно с ума сойду!..

— А касательно чего сделать-то? — осведомилась Тина.

— Видишь ли, Виталик отказывается отсюда уезжать. Он говорит, что пока останется здесь жить… «Пока», слышали вы!.. А увезут насильно — сбежит и вернётся пешком. Как те оборванцы, которых Сандра подкармливала на бензоколонке. Господи, за что?!

— Во дела, — отреагировала дочь.

— Ты должна поговорить с братом!

— Обязательно! — кивнула Кристина. — Сама хочу!

В бывшей пещере Жадины было тепло и сухо. Все вещи прибраны, в нише — букетик цветов.

— Здравствуй, Вещь, — сказала Кристина.

— Здравствуй.

— Я знаю, ты сейчас от меня устанешь, но мне бы брата увидеть…

— Конечно, — легко согласилась рыжеволосая девочка. — Только ты не уговаривай его. Ему сейчас здесь хорошо.

Тина пытливо спросила:

— Можешь объяснить? Мне с Подлизой всегда было трудно разговаривать…

Вещь кивнула:

— Попробую. Ты жила спокойно, как могла и хотела, а он всё время оправдывался, что есть. И пытался доказать, что полезный.

— Как это?

— Он много раз слышал, дескать, если бы не дети, ваши родители что-то такое важное в жизни сделали бы…

— Да фигня это! — возмутилась Кристина. — Никаких учёных-физиков из них бы и так и так не вышло! Что я, тётю Сандру не видела?

— Ты знаешь, и я знаю, ты слышала то же самое, но не забивала себе голову, а Виталик…

— Слушай, Вещь, а где Подлиза-то?

— Я здесь. — Виталик вышел из темноты на свет. — Ты маме как-нибудь внуши, ладно? Я ведь не насовсем, я потом вернусь, мне сейчас надо… ну… измениться… Вот как Кирилл изменился… Понимаешь?

— Я-то, может, и понимаю, — неуверенно проговорила Тина. — Но вот пэрентсы… ой, вряд ли…

— Но ты всё-таки попробуй, — улыбнулся Виталик. — Они ведь не одни, у них ты пока остаёшься. Они тебя всегда больше любили, как я ни старался… подлизаться… И я здесь тоже не один, я с Рыжиком…

— С Рыжиком?

— Я не могу называть человека Вещью. А Рыжик — ей даже нравится…

— А она от тебя не устаёт?

— Не-а. Смотри. — Виталик снова безмятежно улыбнулся и пустил с ладони на ладонь маленькую яркую радугу. — Это она меня научила. И ещё слушать, как рыбы разговаривают. И муравьи, и деревья…

— Патовая ситуация получается! — громко сказала Александра. — Как с арабо-израильским конфликтом или с вырубкой амазонских лесов. Все понимают: надо что-то делать. И одновременно, что сделать ничего нельзя…

— Каменщику этому хорошо бы влепить прямое попадание от Полковника, — мстительно сказал Порядин. — Крылатой ракетой, на меньшее не согласен. Вместе с девчонкой и ещё парой этих… художников…

— Вы что, так и не поняли, что толку от этого никакого не будет? — раздражённо осведомился Игорь. — В любой момент здесь может появиться с десяток новых каменщиков. Или ещё чего-нибудь покруче!

— Даже без «может», — добавила Александра. — Обязательно появится, дайте срок.

Стояла номинальная ночь. В окно заглядывало неусыпное северное солнце. За столиком в углу ресторанного зала бомж-философ и мим Родион ели борщ со сметаной.

— И что вы предлагаете? — завёлся Порядин. — Выселить отсюда людей и устроить из Кольского резервацию для генетических ублюдков? А через годик-другой им взбредёт нарушить соглашение и начать расселяться. Тем более, как я понял, у них нет никакой социальной организации и каждый отдельный ублюдок, по сути, в своих решениях совершенно свободен…

— Эдит через Интернет собирает деньги на постройку института по всестороннему изучению уб… мутантов, — заметил Барон. — Насколько я уловил, некий экзальтированный миллиардер уже пожертвовал деньги и самолёт. На разъезды. И ещё та… Мурлин Мурло… как её, ну, защитница животных… готовит амуницию и харчи для комфортной зимовки бедных детей…

— Билл Гейтс и Бриджит Бардо? — предположила Александра. — На меньшем ведь Эдит не остановится… Порядин, вы довольны? Представьте только, какая реклама для Варсуги!

— Вот чего мне тут не хватало, так это института под руководством сумасшедшей француженки…

— Кстати, руководить им с русской стороны вызвалась Зинаида.

— И назовут они его, — вдохновенно поддержал Барон, — в честь страдальца за человечество уфолога Аркадия…

Порядин стиснул голову руками и мучительно застонал.

Дальнейшая судьба — и личная, и посёлка — нарисовалась ему в самых жутких тонах.

— Если не делать резких движений, всё всегда образовывается, — сказал мим Родион и аккуратно вытер губы салфеткой.

— Главное, не уйти вместе с ветром, — сказала Александра.

— Для этого нам всем придётся очень постараться. И многое пересмотреть. Благодарю вас, — заметил из угла выпускник философского факультета семьдесят пятого года и отставил пустую тарелку.

— Вы ещё приедете сюда? — спросил Игорь Александру, придерживая дверцу машины. — Или выкинете из памяти, как страшный сон? Забудетесь в пучине теоретической физики?

— Которая к случившемуся, пожалуй, ближе, чем вам кажется, — задумчиво ответила Александра. — А позабыть… Вот уж чего не получится…

— В ближайшее время — точно, — улыбнулся Игорь. — Вон лежит напоминание.

Александра проследила его жест. Игорь, оказывается, имел в виду Хильду, блаженно растянувшуюся на заднем сиденье.

— Это вы о чём? — насторожилась она.

Игорь усмехнулся:

— Она беременна. В начале осени у вас родятся крепенькие, пушистые Белые Клыки. Не верю, что вы станете топить их в унитазе, поэтому советую заранее продумать судьбу малышей. Собаки с волчьей кровью вызывают массу романтических чувств, но на самом деле у них очень непростые характеры…

— Вот ведь не было печали, — нахмурилась было Александра, но потом лукаво улыбнулась: — А хотите, я одного вам привезу? На память? Согласны, а?

— Конечно согласен. Даже сразу на двух! Будут мне спутники и следопыты. Особенно зимой… Только обещайте, что лично мне их доставите!

— Договорились. — Александра протянула ему руку, и Игорь сильно сжал её кисть обеими своими руками.

— Я совсем ничего о тебе не знаю, — сказала Тина. — Расскажи мне. Откуда ты вообще такой взялся?

— Я здесь родился.

— А потом?

— Потом жил в основном по интернатам для детей с неврологическими заболеваниями. У меня голова очень болела. В Полярном — всё время. А в Москве — почти перестала. Врачи думали, что вылечили, радовались за меня… Только я опять сюда сбежал. Здесь моё место.

— Ты много знаешь, — сказала Кристина. — Больше, чем другие здесь. И говоришь правильно, не так, как они.

Ловец улыбнулся:

— С Дезире не сравнить… Хотя я в школе всегда хорошо учился. И читал много… когда голова не болела. Пытался понять.

— Что понять?

— Как всё устроено.

— Понял?

— Нет, конечно.

— Жалко, а то бы мне рассказал… А как ты попал в интернат? Кто у тебя родители?

— Ты уверена, что хочешь знать?

Вообще-то Тина хотела целоваться. Хотела гладить лёгкие белые волосы, в которых жил ветер. Она встала на цыпочки и, тихонько касаясь горячих и шершавых губ Ловца своими губами, сказала:

— Я. Хочу. Всё. О тебе. Знать…

— Я родился на метеорологической станции. Здесь, на Кольском, на побережье. Эта станция входит в международную систему мониторинга погоды. Мы жили там одни, до ближайшего посёлка — двадцать километров. Мой отец — учёный, но… тяжёлый, в общем, человек. Мать сбежала от него. Хотела и меня забрать, но он не позволил. Так я с ним и остался. Когда дул ветер, у меня болела голова. А ветер там дул почти всё время… Отец заставлял меня учиться. Тогда я начал чувствовать, понимать, любить этот край — за это отцу спасибо. Но… говорю же, тяжёлый он человек… может, мстил мне за мать… Когда делалось невмоготу, я убегал от него… бросался со скалы в море… Улетал. Он думал, это уродство, которое можно вылечить таблетками и уколами. В конце концов потащил меня в больницу. Мне было девять лет. Я молчал, но они что-то там сами разглядели, в общем, отцу меня больше не отдали. Отправили в интернат…

Тина крепче обняла его.

— Ты… Я…

— Не надо, я понимаю…

— Скажи, Ловец Ветра, ты ведь знаешь, что со всем этим надо делать?

— Ещё нет, Кристина, но я обязательно разберусь.

— Я буду с тобой. Правда, пользы от меня никакой, я так мало знаю и ничего не умею…

— Ты единственная. Ты единственная из всех приняла то, что здесь происходит, как оно есть. Как закономерность, вытекающую из цепочки причин и следствий. Взрослые, умные, образованные… Никто не смог. Кроме тебя… А учиться и узнавать надо нам всем.

— Я… Ты… Мы…

— Не говори ничего. Я понимаю.

…А в небесах над ними по кремнистому блестящему пути шли друг за другом Господь, солдат и ребёнок.[1]

Примечания

1

Эта фраза — чуть изменённая цитата из «Борьбы с формализмом» Радия Петровича Погодина. Он же является автором книги «Я догоню вас на небесах».

Content

Мария Семёнова, Екатерина Мурашова
УЙТИ ВМЕСТЕ С ВЕТРОМ

Пролог

Глава 1 ПЛЕМЯ МЛАДОЕ

Глава 2 СТАРИКИ

Глава 3 ЧЕТВЕРО В ЛОДКЕ

Глава 4 СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ

Глава 5 МАРШ ЭНТУЗИАСТОВ

Глава 6 ПОПУТЧИКИ

Глава 7 ТОВАРИЩИ ФИЗИКИ

Глава 8 ЗАГАДКИ БЕЗ ОТГАДОК

Глава 9 ЖУТЬ ПЕРЕЛЁТНАЯ

Глава 10 ВАРСУГА

Глава 11 ВЛЕЧЕНИЕ

Глава 12 СЕРЬЁЗНЫЕ ЛЮДИ

Глава 13 СИРЕНЕВЫЙ ТУМАН

Глава 14 ВОПРОС ВЫБОРА

Глава 15 НАЧАЛО

Глава 16 РЕФЛЕКСИЯ

Глава 17 НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА

Глава 18 НАСЛЕДНИКИ И НАСЛЕДСТВО

Глава 19 ФАКТЫ КАК ОНИ ЕСТЬ

Глава 20 ДЕЗИРЕ

Глава 21 ГЛЮКИ И РЕАЛЬНОСТЬ

Глава 22 РАСКОЛ

Глава 23 ЗАТИШЬЕ

Глава 24 ПРОСТРАНСТВО ДОГОВОРЁННОСТИ ВООРУЖЁННЫХ МУЖЧИН

Глава 25 ЗОНА ОТВЕТСТВЕННОСТИ

Эпилог

Примечания